Paul Trynka

IGGY POP: OPEN UP AND BLEED

Не то чтоб великолепная, но явно война. Скотт Эштон пригнулся, пряча голову под тарелку, которая отчасти выручала. Отсюда, из глубины сцены, ему было видно, как выныривают на свет снаряды: бутылки из-под виски, тяжелые черные из-под шампанского, фляжки из-под рома “Stroh”, стаканы, монеты, зажженные сигареты, а то и пакеты с травой, – выгодная позиция и хорошее зрение позволяли ему засекать их и указывать своему охраннику Джону Коулу, чтоб тот подбирал их и кидал в бас-бочку для сохранности. Он следил за Игги, своим вокалистом и некогда собратом по кайфу, и все больше злился, потому что каждый раз, взвинтив толпу на новый яростный виток, он отходил назад к барабанам, и весь град снарядов летел в сторону Скотта. Но Игги не виноват, просто чуть больше угашен, чем он сам.

Продираясь сквозь тот отчаянный сет морозной ночью 9 февраля 1974 года в “Michigan Palace”, облупленном, мрачном кинотеатре двадцатых годов в центре Детройта, каждый из музыкантов находился в своем собственном мире. Клавишник Скотт Тёрстон был новенький, но уже уважал команду за упертый героизм и простецкую провинциальную надежду, которую хотелось разделить: прорвемся, победим во что бы то ни стало. Но как-то это все… вырождается, думал он. И когда Игги бросился в толпу, чтобы спровоцировать ее еще раз, он почувствовал восхищение, смешанное с жалостью. Парень был готов. Готов ко всему, кроме успеха.

Джеймс Уильямсон, крутой гитарист, для которого The Stooges были прежде всего пропуском в личную славу, известный среди ближайшего окружения под кличкой Череп, сосредоточившись на том, чтобы гитара строила, и на своих опасных риффах, поглядывал на Игги почти презрительно. С задних рядов его научно-фантастический костюмчик, работа голливудского дизайнера Билла Уиттена, смотрелся довольно впечатляюще, но вблизи было видно: вещь изрядно ношеная. Еще с месяц назад он тащил группу вперед, хотел нового материала, репетиций, пусть даже без надежды на релиз. Но и он уже начал отчаиваться. Вокалист не тянет, да и сам он не тянет. Повеселиться, конечно, удалось изрядно, но пламенная тяга к успеху иссякла. Раньше хоть интересно было наблюдать весь этот спектакль, а теперь надоело. Игги его предал, а теперь он и сам уже ничего не может. И все же Джеймс чувствовал остатки симпатии к бывшему дружку, зная, каково ему сейчас.

Рон Эштон был опустошен. Его унизили, пересадили с гитары на бас, никакой уже дружбы ни с братом, ни с Игги, только остатки надежды, что группа, которую они вместе создавали, сможет выполнить свою миссию и стать американскими «Роллингами». Но свободный, в отличие от остального состава, от наркотиков, он сознавал с неизбежной ясностью, что этот тур есть битье дохлой лошади, лошади, превращающейся в прах. До сих пор он держался на мрачном юморе, развлекая всех убийственными замечаниями насчет состояния команды и ее солиста. Были девчонки, были времена, были, да сплыли.

И наконец, Игги. Неуязвимый Игги, который всасывает, как пылесос, любые наркотики, что окажутся перед носом, которого тур-менеджер несколько раз за последний месяц вытаскивал на сцену в бесчувственном состоянии, который пару дней назад пострадал в разборке с байкерами, но тут же пригласил их в “Michigan Palace” для продолжения. Который уже настолько физически и морально измучен и самим собой, и окружающими, что порой кажется: его жизненные силы и лучезарная внешность на исходе. Похоже, у него такой тяжелый срыв, что вся нервная система необратимо повреждена. Лицо одутловатое, и морщины собираются вокруг глаз – гипнотических синих глаз, обвороживших столько американских девиц. Сегодня он решил подразнить байкерскую публику, уверенную, что он голубой: вырядился в черное трико и какой-то шарфик, повязанный на манер прозрачной юбочки. Несмотря на идиотский прикид (а может, благодаря?), сообщил он байкерам, их девчонки продолжают его хотеть. И на всякий случай, если кто не понял, объявил следующую песню: “Cock In My Pocket” («Болт в кармане»). Даже сейчас, по-балетному гибко скача по сцене, он какой-то шаманской силой наэлектризовал толпу, наполовину опьяненную, наполовину презрительную, а то и просто отупевшую от кваалюда, дежурной дури “Michigan Palace”. Бандитская, психотическая гитара Джеймса Уильямсона опять и опять бросала Игги вперед, отправляя его в песни вроде “Gimme Danger” («Мне нужна опасность») и “I Got Nothing” («У меня ничего нет»), песни об обреченности, песни, которые он не мог не писать, несмотря на то что ни один рекорд-лейбл им не интересовался. Теперь, похоже, весь зал – и друзья, и враги – знал, что он обречен. И когда он выплевывал: «Можешь бросать в меня весь лед мира, мне все равно, я зарабатываю десять тысяч, и пошла ты…» – все понимали, что это пустая бравада. И даже если Игги Поп не знал этого, то Джим Остерберг, человек, создавший это необузданное альтер эго, – знал.

Переговорив с Джимом перед началом, Майкл Типтон, который собрался записывать концерт на магнитофон, понял, что это будет последний концерт The Stooges, – для Игги повод повалять дурака, поиздеваться над публикой и над собственным отчаянным положением. Многие, и фанаты, и недруги, ходили на Stooges поглазеть, во что Игги нарядится на сей раз, поприкалываться над пикировкой между группой и публикой, но сегодня вечером их ждал цирк еще более абсурдный, чем когда-либо. «Я круче всех!» – кричал Игги в самые смертельные моменты, когда на сцену летели яйца, и одно угодило ему в лицо. Тем временем Рон следил, чтоб летящая из зала зажженная сигарета не попала ему в волосы. Сверкнув в лучах прожекторов, щелкнула по черепу тяжелая монета. Рон пощупал лоб: на пальцах была кровь.

Всему окружению Stooges было ясно, что цирк пора прекращать. Натали Шлоссман, некогда организатор их фан-клуба, опекала их почти четыре года, нянчилась с Игги, когда он терял контроль, зачастую укладывала его в постель и забирала одежду, тщетно надеясь, что он не станет шляться нагишом по гостиничным коридорам в поисках кайфа. Видывала она их и в любых сексуальных комбинациях: Джеймс в заляпанной кровью ванной с двумя, Игги в спальне с тремя, Скотти Тёрстон и Рон в гостиничном номере с одной, двадцать человек в режиме оргии у Игги в номере, – но смотрела на все это сквозь пальцы, с материнской заботой готовила еду, стирала замызганные костюмы. И прекрасно знала, что в любом состоянии, даже самом жалком, на сцене Игги все равно найдет в себе что-то чистое и честное, к чему сможет подключиться. Но сейчас ее раздражала гнетущая атмосфера в группе; всему виной, думала она, прежде всего Джеймс Уильямсон. Чем скорее это кончится, тем лучше для всех.

Подойдя к Типтону, Игги спросил, сыграть ли “Louie Louie”. Уильямсона не прельщала перспектива гонять заезженную гаражную классику, но все же он завел три примитивно-грубых аккорда, и группа рванулась следом. Игги орал: “I never thought it would come to this”, и кочегарилось тупорылое пекло, и “fuck you” летело в толпу, таща за собой непристойный вариант текста, с которым восходила звезда Джима Остерберга, поющего барабанщика, лет десять назад. Песня, открывшая его карьеру, отлично подходила для ее завершения. Тогда, идиллическим летним вечером 1965-го, он тусовался среди мичиганской элиты, и пятнадцатилетние девочки невинно забрасывали сцену его любимыми конфетами. Теперь культурные амбиции аудитории, кажется, доросли до кровавых автокатастроф. Ее интеллектуальному уровню как нельзя лучше соответствовала эта переделка песни Ричарда Берри, тупой детройтский гимн с непристойно-школярскими виршами. “She got a rag on, I move above”, пел он хрипло, но четко; наклонялся к публике и пристально смотрел, желая удостовериться, что они поняли, о чем речь, – о месячных: “it won’t be long before I take it off… I feel a rose down in her hair, her ass is black and her tits are bare”.

На сей раз, пока Джеймс Уильямсон выдавал свое злодейское соло, Игги удержался от прыжка в зал. Через несколько минут стероидное соло сдулось в сравнительно сдержанный основной рифф, и Игги мягко промурлыкал последний куплет. Внезапно все кончилось, Скотти выдал дробь на малом барабане, и Игги объявил: «Ну вот, вы опять промахнулись, желаю удачи в следующий раз», и исчез за кулисами. Но следующего раза не будет.

Этот смешной и жалкий концерт не был самой нижней точкой в их недавней истории. Бывали и худшие унижения, уходили со сцены побитые и опозоренные. Тут хоть сет доиграть удалось. Но боевой дух солиста наконец иссяк. Он хранил верность музыке, с помощью которой надеялся изменить мир, но все превратилось в дерьмо. На следующее утро он обзвонил своих музыкантов и сказал, что больше не может.

Если бы он знал, что ждет впереди, может, и остался бы в компании The Stooges: дно еще далеко, падать еще очень глубоко, до самых низов голливудской тусовки, где на него будут набрасываться, как стервятники на падаль, или развлекаться его хулиганством, чтобы потом публично насмехаться. И он, похоже, наконец отказался от своих амбициозных притязаний и объявил тем немногим, кто еще хотел слушать, что на нем и на Stooges лежит заклятье. И выхода нет.

Потом будет растерянное, полусонное существование, психиатрическая лечебница, заброшенный гараж на пару с голливудским мальчиком по вызову. Потом тюрьма. Забвение, по мнению многих, – заслуженное. Кто-то из друзей умер от героинового передоза или просто от алкоголя, а из Игги сделают посмешище, пример бесславного поражения.

И все же, когда Игги лег на дно, пошел слух о героической кончине группы The Stooges. Для кого-то это было современное воплощение пыльных мифов дикого Запада: несгибаемая пятерка отстреливается в обреченной на поражение схватке. Для других параллель чуть ли не библейская: скоро британский журналист, личный Иоанн Креститель Игги Попа, полетит с этой мичиганской записью из Лос-Анджелеса в Париж, и ее будут передавать из рук в руки, как святыню. И всякий юный фанат, взяв в руки серебряно-черный конверт пластинки Metallic KO с фотографией Игги, распростертого подобно некоему гомоэротическому Иисусу Христу, понимал: тут содержится жизненно важное сообщение. Это было долгожданное противоядие надутой помпезности прогрессив-рока, самодовольной уютности кантри-рока, всей этой искусственной продукции безликих продюсеров и сессионных музыкантов. Игги и The Stooges были настоящие: героически-обреченные и слишком тупые, чтобы это осознать. Их солист стал символом: символом животной силы, тоски, энергии и летаргии – и преданности своей музыке, которая едва не стоила ему жизни, и все еще впереди.

А потом эти юные фанаты пустились в собственные изыскания. Брайан Джеймс, гитарист команды под названием Bastard, отправился на «поиски собственного Игги», в результате чего возникло две ключевых группы: London SS (на развалинах которой позднее возникли The Clash и Generation X) и The Damned, заложившие основы нового движения, окрещенного «панком». Приобрел пластинку и Ян Кертис, подающий надежды парнишка из Манчестера, и поставил ее своим собратьям по группе Warsaw, позже переименованной в Joy Division. Басист Joy Division, Питер Хук, был одним из многих, кто восхитился Metallic KO: «настоящий концерт, настоящая живая запись», единственный живой концерт, в полной мере отражающий, каково это – быть на сцене, где все «балансирует на лезвии ножа», как на их собственных быстро приобретающих популярность хаотичных выступлениях. Послушали пластинку и другие английские ребята, Джон Лайдон и Глен Мэтлок, и приспособили песни The Stooges для своей группы, Sex Pistols. Без конца крутил ее среди ночи со своей новой любовью, в один из приездов в Нью-Йорк, и Джо Страммер, с головой погружаясь в ее напряженный грохот. Десятилетиями позже слушали The Stooges Энтони Кидис и Джек Уайт. Конечно, не все, кто слушал Metallic KO и предыдущие альбомы Stooges, собрали собственные группы. Но их было достаточно для того, чтобы через несколько лет непобедимый Игги восстал из пепла, поддержанный новой публикой. Еще один удивительный поворот судьбы, которая всегда опрокидывает ожидания, как лучшие, так и худшие.

К 1976 году Игги Поп вернул себе ауру неубиваемости и воскрес из летаргии навстречу новому поколению. Но пока оно дивилось, что этот «забытый миром парень», как он сам себя назвал, вообще выжил, для него готовился новый сюрприз. Дон Уос, знаменитый продюсер The Rolling Stones, Боба Дилана и так далее, который видел The Stooges в молодости и участвовал в возрождении карьеры Игги в 1990-е, говорит об этом так:

«Когда я с ним встретился, я не мог поверить глазам. Не то чтобы это противоречило всему, что я знал о нем. Но я был поражен, что человек, который готов кромсать себя битым стеклом, настолько вменяем. Это не значит, что он был слишком умен для того, чтобы все это творить, и что все это вранье. Но шок был полнейший».

Удивление Дона Уоса понятно: ведь он встретился не только с Игги Попом, но и с Джимом Остербергом – амбициозным, обаятельным, харизматичным парнем из Анн-Арбора, породившим этого легендарного рок-н-ролльного зверюгу. Многие попадавшие в прожектор личного общения с этим человеком говорят о том же. Голос у Джима теплый, интеллигентный, напоминает Джимми Стюарта, и весь он настоящая американская икона: живой, обаятельный, остроумный. Изумительно гибкий, он обитает в своем теле изящно, как кот. Разговор переходит от Бертольта Брехта к греческой мифологии, от авангарда к тай-чи, обсуждается разница между аполлоническим и дионисийским началами. В синих глазах почти обескураживающе пристальное внимание, но иногда он отводит их с какой-то мальчишеской застенчивостью или расплывается в широкой ухмылке, венчая очередной душераздирающий анекдот. Голос его богат и выразителен; он внимательно слушает вопросы, веселясь над смехотворными моментами собственной жизни, метко описывая нелепые обстоятельства, в которые сам себя загонял, карикатурно подражая саморазрушительным голосам, звучавшим в его голове. Для человека, признанного, наверное, наиболее самозабвенным и мощным исполнителем из когда-либо появлявшихся на сцене, он поразительно самокритичен. Но никогда, ни на минуту не позволяет усомниться в том, что его преданность музыке непреклонна и абсолютна.

Когда выходишь от Джима Остерберга, кружится голова – от любви и восхищения, от глубокого уважения и симпатии. Друзья-музыканты, случайные люди из публики, сильные мира сего и медиамагнаты, бесчисленные тысячи людей рассказывают о своих встречах с этим энергичным, талантливым, неукротимым человеком, который побывал на самом дне и вынырнул с неоспоримым достоинством. Все они поражаются, насколько противоречива и полна иронии эта его невероятная судьба. И все же никто не в состоянии полностью прочувствовать все взлеты и падения этого опыта, экстремальные точки которого попросту выше человеческого понимания.

Без сомнения, многие рок-музыканты так же страдали от насмешек и насилия, бесчисленные другие проявляли неплохие способности к саморазрушению, некоторые спустя десятки лет заслужили славу героев среди легионов последователей. И все же никому не удавалось обращаться к поколению за поколением на таком интимном, глубоко личном уровне и поднимать волну за волной новой музыки. Так же как Брайан Джеймс из The Damned свой Fun House в начале 1970-х, раз за разом почти через двадцать лет крутил Raw Power Курт Кобейн из Nirvana, записывая в дневник, что это его любимый альбом всех времен; он даже песню посвятил своему герою. А еще позже, уже в новом столетии, Игги наконец стал появляться на фестивалях наряду со своими именитыми фанатами, вроде The White Stripes или Red Hot Chili Peppers, прыгая, вертясь и визжа перед десятками тысяч юнцов. (А в это время музыканты, которые некогда обгоняли его в чартах, кидались в него лампочками и публично опускали как неудачника, продолжали играть для тающей кучки стареющих поклонников).

Все качества Игги Попа, которые когда-то вызывали возмущение или непонимание, – внешний вид, стремление разрушить преграду между артистом и публикой, красноречивая простота его музыки, вызывающая аномия его текстов – стали неотъемлемыми элементами современной рок-альтернативы. Переворот, практически не имеющий параллелей, и все же нельзя сказать, что это просто такой сказочный конец. Через все физические и ментальные разрушения, катастрофы и отказы, десятилетие за десятилетием, Игги Попа пронес и благополучно вытащил его создатель, Джим Остерберг.

Сегодня легенда и музыка Игги Попа прославлены. И все же за ними стоит бесчисленное множество запутанных историй и тайн. Каким образом один и тот же музыкант мог быть столь почитаем и столь гоним? Как мог один и тот же человек быть так умен и так глуп?

Шоссе 31, прекрасная дорога на Силвер-лейк, курорт к востоку от озера Мичиган, где зависали летом старшеклассники, которым повезло стать обладателями собственных автомобилей. На дворе 1965 год, и Джим Остерберг только что примкнул к клану автовладельцев, хотя по обыкновению избежал всех формальностей: и получения прав, и даже уроков вождения. На Линн Клавиттер, его постоянную подружку в двенадцатом классе, произвел большое впечатление тот факт, что Джим смог скопить на фургон «шевроле» 1957 года, правда, сам уровень вождения – а до курорта было 200 миль – впечатлил ее гораздо меньше. И чем больше она (мягко, без нажима) просила его ехать помедленнее, тем сильнее ее добродушный, забавный, но ужасно упрямый приятель жал на газ, уверяя, что все под контролем.

До Серебряного озера было уже недалеко, когда Линн начала терять терпение: Джим загонял сопротивляющийся старый красно-белый «шевроле», пытаясь выжать из него 90 миль в час. И вот они уже кричат друг на друга, и внезапно задняя часть фургона завиляла и вышла из-под контроля. Машина вылетела с дороги, перевернулась раз, другой, третий, завалила пару деревьев и застряла в кустах колесами вверх. Щепки и пыль наполнили салон.

Под затихающее урчание мотора ребята выбрались наружу через окна и уставились друг на друга. Машина была совершенно разбита, но, помимо царапин от веток и синяков (у Джима) от руля, оба были чудесным образом невредимы. Вокруг тишина. Джим невозмутимо подобрал оторвавшуюся табличку с номером, и они, взявшись за руки, потопали в сторону курорта, а там легли на пляж загорать.

Через пару дней Остерберг рассказал своему ближайшему другу Джиму Маклафлину, как чудом остался в живых. «Ага, опять Остерберг заливает», – подумал Маклафлин и тут же забыл об этом. Через несколько лет Игги Студж упомянул в одном интервью, что он особенный: выжил в аварии, которая должна была быть смертельной, и, значит, должен оставить след в истории. Намек на собственную рок-звездную неуязвимость, как и прочие в этом роде, был немножко смешным, но в прессе выглядел отлично.

Времена были оптимистичные, бурные, в послевоенной Америке, казалось, все возможно. То время и то место, когда сообразительный отпрыск умных, работящих, амбициозных родителей, выросший в интеллектуальной среде, мог добиться чего угодно. Можно было подружиться с могучими фигурами индустриального мира, можно было сблизиться с людьми искусства, будущими суперзвездами. В таком окружении правильный парень – с драйвом, с обаянием, с яростным интеллектом – мог стать кем угодно, хоть президентом Соединенных Штатов. Такое будущее и пророчили одноклассники и учителя Джиму Остербергу, толковому, опрятному, остроумному парнишке с завидным умением заводить дружбу с сильными мира сего.

Трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс утопает в зелени на Карпентер-роуд, на окраине городка Анн-Арбор, формальный адрес – Ипсиланти, штат Мичиган. Несмотря на неизбежную толкучку загородных супермаркетов, место до сих пор симпатичное, спокойное, ничего особенного не происходит. Много отдельно стоящих деревянных домиков, где можно жить без помех, летом наблюдать журавлей и белок, зимой подолгу задумчиво гулять с собакой по хрустящему девственному снегу. Красивая местность, правда, как во всех маленьких городках, отдает клаустрофобией, и здесь встречаются странноватые люди, которые ночь напролет смотрят кабельное телевидение, сидят в интернет-чатах или накачиваются наркотиками класса «А», чтоб развеять тоску.

Сегодня Ипсиланти гордо позиционирует себя как город, хотя на самом деле находится в тени более крупного соседа, Анн-Арбора, с 1837 года известного своим университетом. Мичиганский университет блещет разнообразием учебного плана и либеральным укладом; наряду с компанией «Дженерал моторс» и заводами Форда в близлежащем Детройте, он много лет обеспечивает постоянный приток населения и стимулирует развитие местной инженерии, фармацевтики и электроники.

Благодаря университету Анн-Арбор считался классным городом. Там пили эспрессо, собирались в творческие объединения и брали уроки танцев. Люди из Ипсиланти, наоборот, считались неотесанной среднезападной деревенщиной. Между двумя городками не было вражды: многие из профессоров возвращались с работы в деревенские домики в Ипси, но для каждого, кто выезжал за пределы города, был очевиден водораздел между теми, кто зарабатывает мозгами, и теми, чей недельный доход зависит от тяжелого ручного труда на ферме или фабрике. В этом водоразделе они и выросли – Джим Остерберг и Игги Поп.

Будучи уже рок-звездой, Игги Поп часто рассказывал о детстве в трейлерном поселке, в семье типичных «синих воротничков». Но в школьные годы Джим Остерберг считался мальчиком из среднего класса, которого наверняка ждал успех. Другие ребята восхищались (а кто-то и завидовал) его элегантной одеждой, родительским домом в Анн-Арбор-Хиллс, где жили в основном ученые, архитекторы, хозяева жизни, – и уверенности, которая казалась неколебимой.

В конце 1940-х Анн-Арбор, как и весь Мичиган, переживал экономический бум. Деньги все еще приходили благодаря военным контрактам, в то время как индустриальные гиганты, такие как «Форд» и «Дженерал Моторс», готовились к серьезной экспансии собственного бизнеса, потому что бывшие военнослужащие получали от государства кредит на покупку дома и собирались тратить его по назначению. На востоке штата, в некогда мирных зеленых местностях со звучными индейскими именами, вырастали новые заводские корпуса. Многоэтажными зданиями выстрелил кампус Мичиганского университета, много жилья строилось в городе, и все равно не хватало. В 1948 году несколько бизнесменов во главе с Перри Брауном и братьями Гинграс устроили на Карпентер-роуд трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс для привлечения рабочих с заводов Форда и местной телефонной компании. Одним из первых вселился туда осенью 1949 года Джеймс Ньюэлл Остерберг с женой Луэллой и сыном Джеймсом Ньюэллом-младшим, родившимся (преждевременно) в Остеопатической больнице Маскегона 21 апреля 1947 года. Вскоре эту необычно малочисленную семью уже хорошо знали в округе. «Это был маленький трейлер с очень толстой мамой и очень долговязым папой, – говорит живший неподалеку Брэд Джонс, – как в каком-нибудь культовом кино. Трейлер крохотный, и папа такой Икабод Крейн, длинный, худющий, а мама просто квадратная. Но, представьте себе, они отлично уживались. Как-то у них получалось».

Самое раннее воспоминание Джима Остерберга: он сидит у мамы на коленях, и она с ним играет, напевая что-то по-датски, «а на последнем слове чуть не роняет на пол и снова ловит, и хочется, чтоб это было опять и опять». Джим-младший вырос в тепле материнской любви и папиного бейсбольного снаряжения («Он полупрофессионально играл в бейсбол, у него была огромная бита, перчатка и все такое прочее»).

Джеймс Ньюэлл Остерберг-старший, главный, кто влиял на сына, носившего его имя, родился 28 марта 1921 года; он был ирландско-английского происхождения, но детство провел в Мичиганском приюте, одинокий и никому не нужный, пока туда не пришли две старых девы, сестры-еврейки Эстер и Ида Остерберг, и не решили, что четырнадцатилетнему Джеймсу очень нужен дом. Они любили его, заботились, платили за обучение, пока не скончались: одна от горя, что бульдозер снес их чудесный домик, чтоб расчистить место для шоссе, другая от тоски по любимой сестре. Джеймс всю жизнь был благодарен им и старался учиться как можно лучше. Он прекрасно играл в бейсбол, позже выступал, правда, не в высшей лиге, за команду «Бруклин Доджерс», однако контракта как профессиональный спортсмен так и не получил. Образование его, как и всего поколения, было прервано войной, но, будучи способным учеником, он получил профессию радиста в ВВС США (об участии в миссиях над Германией он неоднократно вспоминал впоследствии, предостерегая сына от связей с этой страной). После войны Джеймс-старший пытался обучаться медицине – на дантиста и остеопата, но потом выучился на преподавателя английского, переехал в Ипсиланти и устроился на работу в школу на Паккард-роуд, в четырех минутах езды от Коучвилла.

Большинство знавших Джеймса Остерберга-старшего говорят о нем как о сдержанном, даже строгом учителе. Кроме английского он вел спортивные занятия. Начинающий учитель сосредоточился в основном на ораторском искусстве. Многие бывшие ученики вспоминают его строгость, хотя, повзрослев, оценили настойчивость и преданность делу; одна из учениц, Мэри Бут, вспоминает его как учителя, которого она «больше всех боялась – и любила». Около 1958 года Остерберг перешел на более высокооплачиваемую работу в Фордсонскую хай-скул на окраине Детройта, в Дирборне, над которым нависал гигантский завод Форда. Благодаря повышению зарплаты семья смогла сменить трейлер “Spirit” на гораздо более просторный, футуристично-современный “New Moon”. В Фордсоне Остерберга уважали как учителя увлеченного, ответственного, не без суховатого юмора. «Мистер О» был идеалист; иногда это усложняло ему жизнь, особенно когда он безрезультатно пытался основать учительский профсоюз. По словам Джима-младшего, его поддержал только один друг, и проект не состоялся.

Не все бывшие ученики помнят уроки мистера Остерберга, но кто помнит, отзывается о них с большим уважением. Патриция Карсон Селюста под его влиянием сама стала учительницей языка и речи; по ее словам, благодаря ему она победила застенчивость и научилась выступать перед аудиторией. «Он учил думать, – вспоминает она. – Помогал осознать какие-то истины, важные для всех». Сейчас она уже на пенсии, но до сих пор вспоминает его как «настоящего учителя» и бережет потрепанный учебник английского, по которому у него училась. «Мистер О» учил убедительности и силе слова, расширял культурный и литературный кругозор школьников. Талантливый, справедливый, преданный делу преподаватель – об этом вспоминают многие ученики. В том числе и Остерберг-младший. Но то были пятидесятые, Джим-старший был не чужд военной дисциплины, так что дома порой шли в ход ремень и розга.

Безусловно, впоследствии Джим-младший не раз огорчал строгого отца, вплоть до открытого и довольно жесткого противостояния, но можно сказать, что ремень и розга возымели действие. Целеустремленностью Джим пошел в папу, хотя в его случае вектор был смягчен обаянием и гибкостью, унаследованными от мягкой и любвеобильной мамы.

Среди соседей мистер Остерберг слыл человеком суровым, хотя кое-кто считал, что все дело в профессии. Жесткий, бескомпромиссный подход Джеймса-старшего («трейлер – это имеет смысл», – так он объяснил нестандартное решение жилищного вопроса) отразился на его внешности: строгий костюм, армейская стрижка. При этом он часто брал сына на долгие идиллические загородные прогулки. Когда по радио крутили Фрэнка Синатру, папа подпевал. Через полвека сын вспоминает эти поездки: папа за рулем «кадиллака» мурлычет “Young At Heart”, а он слушает и мечтает стать певцом.

Луэлла Остерберг, урожденная Кристенсен, полная женщина датских, шведских и норвежских кровей, умудрялась заботиться о своих мужиках, работая при этом на полной ставке в инженерной фирме “Bendix”, которая была одним из главных работодателей в Анн-Арборе. В западном Ипсиланти ее любили. Позже ей придется выступать арбитром в непримиримых спорах отца с сыном. И все же, несмотря на все разногласия и мужскую агрессию, ареной которой станет впоследствии крохотный трейлер, надо признать, что это была счастливая, любящая, пусть и не вполне обычная семья.

Многим жителям Коучвилл-Гарденс трейлерный поселок казался эдаким американским раем, где ребятишки в джинсовых комбинезонах весело играют в полях, мечтая о спутниках и суперменах. Детей можно было спокойно оставлять одних – за ними всегда присмотрят соседи. Наверное, именно эта семейная обстановка, плюс послевоенная нехватка жилплощади, и привлекли Остербергов в парк; прожили они в поселке до самой осени 1982 года, став главными долгожителями Коучвилла. Кругом зеленые поля, напротив через дорогу – однокомнатный каменный домик начальной школы. Среди детей было принято ходить на ферму Левереттов, где можно было заработать карманные деньги на овощных лотках или сборе кукурузы. Больше всего Остербергу-старшему, конечно, нравилось соседство поля для гольфа “Pat’s Par Three”. На задах поселка была тропинка, ведущая к железнодорожным путям. По ночам юный Джеймс слушал тревожные гудки поездов, а днем мог ускользнуть на железку и посмотреть, как несутся вагоны из Нью-Йорка в Чикаго.

Ребята часто играли в бейсбол или футбол на извилистой улице. Лет с двух Джим исправно посещал дни рождения других детей из приличных семей, хотя дома сидел больше, чем они. Джеймс-старший не был снобом, но к окружению сына относился весьма придирчиво. Особенно настораживала его дружба с семейством Бишопов. Позже Джим-младший говорил о них: “bona fide hillbillies” («деревенщина как она есть»), но Бишопы были славные, у них было весело, и Джим, конечно, любил туда ходить. Но когда ему начала нравиться их не по годам бойкая дочка Диана, папа живо почуял опасность и сделал все, чтоб ее предотвратить. При этом другие соседские девочки были вне подозрений. Одна из бывших девочек, Шарон Ральф, вспоминает: «Джим выходил гулять реже, чем другие ребята, хотя на праздники приходил всегда. Его маму все любили, я охотно бывала у них, она была очень добрая, спокойная и милая». Мистера Остерберга, наоборот, побаивались: «Не знаю почему, – говорит Дуэйн Браун. – Это был длинный тощий человек с военно-морской стрижкой, с ним было неуютно. Он никогда не делал нам ничего плохого, просто выглядел мрачным».

В домашней атмосфере Коучвилла, где мамы-домохозяйки заботились о больших семьях, Остерберги – единственный ребенок, оба родителя работают – были исключением. Ранние воспоминания Джима – об одиночестве: как он спал или просто валялся на полке в кухоньке восемнадцатиметрового трейлера, как смотрел Howdy Doody на крошечном экране черно-белого телевизора, как папа сидел на заднем дворике с приехавшим в гости сослуживцем – настоящим ковбоем при полном параде, вплоть до сапог и шляпы «стетсон»: «Я никогда таких не видел, и он мне очень понравился». У Джима была астма, и родители очень за него волновались. Они вынули из «кадиллака» заднее сиденье и оборудовали там специальный домик, где четырехлетний Джим мог лазить или лежать в колыбельке во время воскресных семейных выездов на природу. Позднее он начал совершать вылазки с ребятами в поля или на железную дорогу или подолгу бродил один, но чаще сидел дома или у няни, Миссис Лайт, мечтая о научной фантастике и воображая себя Суперменом или «Атомным Мозгом». Часто пропускал школу из-за приступов астмы и в это время жил в воображаемом мире, который, казалось ему, отделяет его от одноклассников. Прием лекарства от астмы обострял волшебство: «Это был эфедрин. Сейчас вот запрещают псевдоэфедрин, основной ингредиент для спидов. У меня был настоящий эфедрин, это гораздо лучше. Такое от него ощущение… отличное. Что-то в нем есть поэтическое. И, боюсь, это стимулировало во мне творческое начало».

Возможно, благодаря вниманию, которое уделяли ему родители, или словесным спаррингам и интеллектуальным играм, которые постоянно затевал отец, а может, просто в результате сравнения собственного интеллекта с окружающими, но с первых же школьных лет Джим Остерберг считал себя не таким, как все. Кое-кто из ребят и учителей разделял это мнение. Несмотря на хрупкое сложение, Джим-младший был полон энергии. Нахальная и при этом слегка застенчивая улыбка, подпрыгивающая походка, худенькое тело, круглая голова, огромные синие глаза с длинными ресницами – он чем-то напоминал куклу-переростка. Несомненное обаяние спасало от многих проблем; благодаря ему парнишку из интеллигентной семьи, с богатым словарем и врожденной самоуверенностью, в классе не дразнили выскочкой. Наоборот, он стал главарем и заводилой. Для большинства детей первые дни в школе – травматический опыт, но только не для Джима Остерберга.

Почти сто лет Карпентерская начальная школа занимала простую однокомнатную викторианскую постройку прямо напротив того места, где образовался трейлерный поселок Коучвилл-Гарденс. Джим и его соседи первыми вошли в новое здание, гораздо просторнее, из стекла и кирпича, которое выросло рядом с Центральным бульваром и открылось для учеников в 1952 году. Компания Джима: Шарон Ральф, Дуэйн Браун, Кей Деллар, Сандра Селл, Джоан Хоган, Сильвия Шиппи, Стив Бриггс и Джим Разерфорд; в 1956 году добавился переехавший из Сан-Диего Брэд Джонс. Веселый, остроумный, энергичный Джим был несомненным лидером. «Он отлично умел и сам попасться, и всех подставить, – рассказывает Браун. – Однажды в четвертом классе узнал новое слово, а именно “fuck”, и подбил меня сказать его учительнице, Мисс Коннорс. Уж не помню, как он мне его истолковал, но влетело всем».

В четвертом классе юный Остерберг частенько вызывал гнев учительницы Рэйчел Шрайбер и даже получал линейкой по пальцам, но в принципе преподавательский состав ему многое прощал – за явный интеллект, хорошо подвешенный язык и богатый словарь. К четвертому классу он уже хорошо знал, как обратить на себя внимание. Учителя считали синеглазого мальчишку «славным», при этом его стремление к первенству во всем (собственно, амбициозность, если такое слово уместно в столь юном возрасте) не вредило естественному обаянию. «Он хотел очаровывать, – говорит Браун, – он хотел контакта. Понимал, что надо делать, чтобы люди за ним потянулись».

«С самого начала это был занятный тип, – говорит Брэд Джонс. – Всегда забавный, всегда очень разный. При этом его можно было помучить. Мы его буквально ловили, заваливали и щекотали, пока не описается. Знаете, как в пятом-шестом классе детки развлекаются». На уроках Джима особенно увлекали рассказы из истории покорения Дикого Запада. Он воображал себя «Дэниэлом Буном и Джимом Боуи, высоким, как дуб. Я все могу, я там, в первых рядах».

В Карпентерской начальной школе дружить и очаровывать было легко: классы меньше чем по двадцать человек, и все близкие соседи. Карпентерская школа была центром общения западного Ипсиланти. Помимо уроков, ребята проводили время или в школе, или на Левереттовской ферме; да и родители любили приходить в школу пообщаться с соседями, на танцы или другие уютные деревенские праздники, где Луэлла Остерберг часто помогала устраивать угощения и распродажи – естественно, не ради заработка, ведь она единственная из всех мамаш состояла на службе, на полной ставке.

Уже ставший центром своей крошечной вселенной, с шести лет Джим Остерберг нашел новую, более обширную социальную сферу, когда его отец нанялся тренером в спортивный лагерь для детей среднего класса, учрежденный Ирвином «Визом» Висневски на озере Кордли близ Пинкни, штат Мичиган. Но ребята из лагеря вспоминают Джима-младшего с его Икабодом Крейном совсем иначе. «Тренеры забирали нас из дома, – вспоминает Майк Ройстон, который ездил в лагерь с 1954 года, – и вместе с отцом приезжал Джимми. Он был страшно стеснительный, я хорошо помню, как он сидел, съежившись, на переднем сиденье рядом с папой. Это был очень странный мальчик с огромными синими глазами. Поглядывал изучающе, но искоса, стеснялся, отводил глаза. Долго смотреть в глаза не мог. Отец его был чрезвычайно угрюм, необщителен. Смотрели кино «Хладнокровный Люк»? Помните, там парень, глаз нет, одни темные очки? Вот у Джима папа был такой. Особо не разговаривал, просто руководил, без лишних слов. Я никогда не видел, чтоб он улыбался».

Впоследствии Джим-младший часто жаловался новым, более привилегированным одноклассникам на своего папу – да так, что многие думали, что он преувеличивает. Но в счастливом карпентерском детстве он проходил как умный, харизматичный, общительный ребенок. Летними вечерами Виз Висневски часто заходил поиграть в гольф на соседнем поле и, бывало, больше болтал с сыном, чем с отцом: «Мистер Остерберг был человеком сдержанным, но в гольф поиграть любил, и у нас были отличные отношения и с отцом, и с сыном. Юный Джим еще только учился, активный мальчик, играл с левой, с ними было интересно. Хорошо помню эти вечера».

Почтенный гуру чикагской блюзово-джазовой сцены и представить себе не мог, в какую пытку превратится этот холодный зимний вечер. Энтузиаст черной музыки, патрон подающего надежды молодняка вроде Мэджик Сэма или Джуниор Уэллса, владелец самого классного в Чикаго пластиночного магазина, Боб Кёстер привык, что даже самые задиристые музыканты относятся к нему с симпатией, по крайней мере с уважением. Но сегодня один из самых интересных, культурных музыкантов, которых он когда-либо встречал, взялся испытывать его терпение, и вот-вот оно лопнет.

С момента знакомства Кёстер был в восторге от интеллекта и увлеченности молодого блюзового барабанщика. Юноша произвел такое впечатление, что Кёстер поставил его играть с блюзменом Биг Уолтером Хортоном в Унитарной церкви, роскошном здании в Оук-парке по проекту Фрэнка Ллойда Райта: демонстрационный сет должен был сопровождать лекцию Кёстера о блюзе перед восторженной публикой мелкобуржуазного пошиба. Игги показал себя неплохим музыкантом, а умом и обходительностью подкупил самых крутых чикагских блюзменов. Но тем зимним вечером 1966 года в квартире Кёстера на первом этаже дома номер 530, Норт-Уобаш, все очарование исчезло. Вместо него была враждебность.

Все началось, когда Игги спросил Кёстера, у которого он жил уже около недели, можно ли зайти в гости его друзьям. Эти друзья были, по выражению Кёстера, «психоделические чуваки», но с миром и любовью у них было туго. Из пяти человек более или менее ничего была Вивьен Шевитц, но сейчас она отправилась на поиски своего приятеля Сэма Лэя, который попал в больницу, случайно прострелив себе мошонку. Была несносная парочка – братья Эштоны, Рон и Скотт; Рон играл в гестаповца на допросе, направлял Кёстеру в лицо лампу и шипел с немецким акцентом: «Мы застаффим тебя говорить!» Скотт был физически сильнее и опаснее; этот смазливый мрачный юноша, похожий на молодого Элвиса Пресли, все норовил поиграть во фрисби драгоценными блюзовыми пластинками на 78 оборотов. Четвертый психоделический чувак, Скотт Ричардсон, похожий на Джеггера вокалист, говорил, что любит Хаулин Вулфа, но к статусу Кёстера, блюзового гуру, был равнодушен и издевался над ним наравне с другими. Они слонялись по квартире, боролись друг с другом, передразнивали его и хохотали над Игги – Кёстер переименовал его в Иго[1],– который плясал голый, зажав член между бедер, и кричал: «Я девочка, я девочка!»

Голова уже болела так, будто ее зажали в тиски, а юные мучители не унимались. Обхватив голову руками, он попросил у Игги стакан воды. Игги поспешил в ванную со стаканом. Вернувшись, он подал Кёстеру стакан, тот не глядя поднес его к губам, но жидкость оказалась подозрительно теплой и вонючей. Мелкий пакостник пытался напоить Кёстера мочой! В ярости он швырнул стаканом в Остерберга, тот заслонился рукой, стакан разбился, поранил ему палец и забрызгал своим содержимым комнату. Вне себя от гнева, Кёстер заорал, чтобы вся эта сволочь убиралась прочь, распахнул дверь и вытолкал их на мороз.

По дороге, в поисках круглосуточного кинотеатра, Игги вел себя так, будто ему все равно. Он сказал Рону Эштону, что раздумал быть блюзовым барабанщиком. Он хотел собрать рок-группу. И предлагал Рону и Скотту присоединиться. Он решил сделать что-то новенькое.

Суббота, 5 июля 1969 года, ясный летний день на Поттауатами-бич. The Stooges завершают свой первый номер, великолепно-тупоголовый “1969”, Игги Студж безучастно смотрит в публику фестиваля “Saugatuck” и произносит: «Я хотел бы посвятить сегодняшнее выступление Брайану Джонсу, мертвому “Роллингу”. Лучше быть мертвым, чем тут играть».

Они с боем берут свой сет, и где-то около четверти аудитории – отчисленные студенты, кучка интеллектуалов и разные аутсайдеры – в трансе, прочие же индифферентны или активно враждебны. Один фанат, Каб Кода из Brownswille Station, стоит сбоку на сцене, в восторге от свободного, полного фидбэков джема, венчающего двадцатиминутное выступление. Динамики истекают неконтролируемым визгом, Дэйв Александер хватает свой бас «Мосрайт» за гриф, вгоняет в щель между двумя «маршалловскими» кабинетами и начинает их трахать. Рон Эштон, в темных очках-«авиаторах» и кожаной куртке, швыряет свой «Фендер стратокастер» на пол, топчет рычаг тремоло, гитара стонет и воет. Барабанщик Рок Экшн, внезапно потеряв ритм, в припадке детского гнева пинает ударную установку.

В это время Игги Студж катается по полу в шаманском трансе, а может, просто в приступе астмы, на верхней губе кровь – разбил об микрофон.

Игги наклоняется и блюет прямо на сцену, Кода смотрит – и вдруг чувствует: сзади кто-то подошел. Оборачивается и видит Мадди Уотерса, великого патриарха чикагского блюза, которому через пару часов выступать хедлайнером фестиваля.

Мадди несколько секунд глядит на все это, потрясенный и, возможно, шокированный. Потом, указывая на сцену, кричит сквозь фидбэк: «Мне не нравится. Парням надо учиться делать шоу!»

«Мадди! – смеется Каб. – Это у них такое шоу!»

«Впервые я услышал The Stooges 22 сентября, в воскресенье. Точно помню, потому что это день свадьбы моих родителей. Я застыл на пороге в гипнотическом состоянии. Что это? В жизни не очень много таких моментов. Какие-то фильмы, какие-то места из книг, “Над пропастью во ржи” например. Ради таких моментов, собственно, и живешь. Во всяком случае, я живу. Вот это был один из таких моментов».

Дэнни Филдса, увлеченного, обаятельно-энергичного персонажа с убийственным чувством юмора, порой называют «братом» Джима Остерберга, но чаще – первооткрывателем Игги Попа. Человек, который представил The Stooges Нью-Йорку и в конечном счете всему миру, кустарь-одиночка, продвигавший революционную музыку, которую никто не понимал, за все свои заслуги он получил только неблагодарность, бесконечные звонки с утра пораньше и огромные долги на кредитке. Невзирая на то, что в целом его главные протеже принесли ему одни хлопоты, воспоминания мечтателя, благодаря которому они записали самые радикальные свои пластинки, – сплошь великодушие и юмор. А также секс, наркотики и революционные мантры.

В середине 1960-х каждая уважающая себя рекорд-компания обзавелась собственным «штатным фриком» – хиппаном, который был бы в курсе, что там у ребят в моде, и мог помочь лейблу сделать из этого деньги. Основатель компании Elektra Records Джек Хольцман был большим энтузиастом звукозаписи. Он записывал фолкеров вроде Фила Оукса, переиздавал европейскую музыку, но на золотую жилу напал в лице Дэнни Филдса, который в 1967 году сделал сильный ход – настоял на выпуске сингла “Light My Fire”, ставшего прорывом для The Doors. К несчастью для карьеры Филдса на «Электре», все его заслуги были перечеркнуты возней с The Stooges и связанным с ней конфликтом с руководством компании.

MC5 и The Stooges связались с «Электрой» благодаря все тому же мессианскому рвению Джона Синклера. Прострадав пару лет от полиции и прочих реднеков, Синклер и MC5 перебрались из Детройта в Анн-Арбор, где была более благоприятная богемная атмосфера, и с мая 1968 года обосновались в домах номер 1510 и 1520 по Хилл-стрит. Совместно с Джимми Сильвером и братом Джона Дэвидом, менеджером The Up, они учредили свободный менеджерский кооператив “Trans Love Energies”. Бесконечные пресс-релизы и манифесты викторианского синклеровского штаба привлекли внимание радиоведущих и журналистов Денниса Фроули и Боба Рудника, которые вели передачу Kocaine Karma на передовой независимой радиостанции WFMU в Нью-Джерси. Летом 1968 года, получив от Синклера сингл MC5 “Looking At You” / “Borderline”, они взяли его в тяжелую ротацию. Одним из первых заметил его Дэнни Филдс из «Электры», который тоже вещал на WFMU. В восторге от сингла и от радикальных высказываний Синклера, он вылетел в Детройт на концерт MC5 в «Гранде» в субботу, 21 сентября 1968 года. Счел их «прекрасно подходящими для шоу-бизнеса» и согласился подписать для них контракт с «Электрой», предполагая огромную прибыль.

Только в Детройте Филдс узнал от Синклера и Уэйна Крамера о «младших братцах» – The Psychedelic Stooges. «The Stooges – особое дело, тут промо-пакет не вышлешь, – говорит Синклер. – Высылать демо-запись смысла не было, с тем же успехом можно выслать пылесос. Пока живьем не увидишь, ничего не поймешь». На следующий вечер Stooges участвовали в сборном концерте “Trans Love”, вместе с The Up и MC5, в университетском зале. «Двадцать минут великолепной херни, – говорит Синклер. – И как только Дэнни увидел нашего Ига, он все понял. И пропал».

«Я не знал их песен, никаких там вступлений, гармоний и так далее, – говорит Филдс. – Полностью свободная форма. Мне дико понравился саунд. Как будто до нас наконец добрался Бетховен или Вагнер. Такой увесистый звук, современный и совершенно не блюзовый. Сколько нужно было времени, чтобы врубиться, что это нечто особенное? Пять секунд».

Прямо после выступления Филдс ворвался в крохотную гримерку, загроможденную стопками стульев, и выпалил Джиму Остербергу: «Ты звезда!» Вокалист решил, что его «попросту хотят снять» (Филдс явно и очень откровенно гомосексуален). Реакция Рона Эштона: «Что это за мудак?»

Только когда Филдс поговорил с Джимми Сильвером, ребята сообразили, что это человек из «Электры» и его вторжение сулит им великое будущее. Но первая встреча оказалась роковой: она посеяла идею, что Филдс в восторге не столько от их музыки, сколько от фронтмена. А это, настаивает Филдс, заблуждение: «Меня прежде всего привлекла музыка, а не эта его харизма». Тем не менее последующие отношения между «Электрой» и командой зависели от отношений между Дэнни Филдсом, Джимом Остербергом и Игги Попом. При этом Игги Поп был втянут в экстравагантную тусовку Дэнни, а Эштоны остались за бортом.

Филдс специально приехал в Анн-Арбор подписать контракт с MC5, и сумма аванса обсуждалась с Синклером в субботу вечером. В понедельник Филдс позвонил Хольцману и сказал, что MC5 полностью оправдали его ожидания, но он нашел еще один состав, с которым хотелось бы заключить контракт. По словам Филдса, Хольцман ответил: «Попробуй подписать большую группу за двадцать тысяч, а маленькую за пять».

Ни Сильвер, ни музыканты совершенно не удивились, что в самом начале карьеры им уже предлагают контракт. «Мои надежды были столь несбыточны, что ничего особенного я в этом не увидел. Правда, из-за размеров аванса они чувствовали себя гражданами второго сорта – но при этом общее настроение было: “Мы вам всем еще покажем!”»

В следующий четверг Синклер объявил в журнале 5th Estate, что обе команды заключили контракт с «Электрой», но никаких бумаг подписано не было, пока Джек Хольцман и вице-президент компании Билл Харви не увидели их вживую в «Пятом измерении» (“The Fifth Dimension”) – модном хип-клубе в помещении бывшего боулинга. По словам Джима, за неделю перед прослушиванием он донервничался до обострения астмы, так что «специально к концерту» The Stooges сочинили две песни: “I’m Sick” («Я болен») и “Asthma Attack” («Астматический приступ»). «Мы сыграли эти две песни, я поизвивался на сцене, и договор был подписан. Они подумали: ну психи, народу нравятся психи, вроде у этого парня есть харизма или что-то такое, берем».

Филдс говорит, что Хольцман и Харви «совершенно остолбенели. MC5 они еще могли понять, это было что-то более предсказуемое и вписывалось в какие-то рамки».

Сам Хольцман с готовностью признает, что подписал контракт с целью подбодрить Филдса. «Дэнни страшно торчал от The Stooges, и я просто согласился. Мне всегда нравились какие-то странные, но интересные вещи, и они как раз были из этой серии. Но для “Электры”, конечно, имели второстепенное значение». Хольцман был культурный, сравнительно скромный человек, на удивление молод и в теме для босса рекорд-компании, носил слаксы и свитер, но никогда не пытался сойти за своего – это он оставлял штатным фрикам типа Дэнни. Контракт был подписан 4 октября 1968 года. В нем группа именовалась просто The Stooges, хотя на афишах и в других бумагах слово “Psychedelic” держалось еще около месяца. «По-моему, Джек Хольцман сказал нам, что это слово уже не в моде», – смеется Джимми Сильвер.

Договор с «Электрой» вызвал бурную деятельность в стане MC5; 30 и 31 октября в «Гранде» был записан живьем их первый альбом, а в начале ноября Синклер объявил о создании «Партии Белых пантер» – по аналогии с «Черными пантерами», радикальной формацией Хьюи Ньютона. В это время, по словам Джимми Сильвера, его собственные питомцы вели себя куда расслабленнее. «Они вообще не напрягались. В основном что-то обдумывали и вели разговоры. Вместо того чтобы приложить какие-то усилия к совершенствованию своей способности показать то, что хотелось показать… по-моему, они не то что ленились, но как-то разменивались по мелочам».

Сильвер на них не давил, следил, чтоб не уставали. Репетировали каждый вечер по двадцать минут, неизменно на смертоубийственной громкости. Основное внимание уделялось разработке групповой ментальности, внутреннего словаря и так называемого “O-Mind” – коллективной вибрации (или наркотического ступора). Скоро у них появился собственный жаргон, порой раздражавший Джимми и Сьюзен, при всей их толерантности и уравновешенности. «Кто работает в больнице, может рассказать вам про полнолуние, когда происходит всякая фигня. Я присоединяюсь. Скоро я заметил, что каждое полнолуние они начинают повышенно хотеть того, что они называли “три в одном: торки, тутки и коголь” – наркотики, девки и алкоголь. С регулярностью прилива они начинали хотеть денег, чтоб вырубить кайф и все остальное. Меня это, в общем, доставало. На самом деле страшно доставало… Четыре таких бодрых чувака».

Временами Джим Остерберг бывал весьма вменяем и объяснял, что медленное продвижение оптимально, по крайней мере оно выносимо для его товарищей: если торопить и подталкивать, все распадется. Но в принципе он был не менее иррациональным ленивцем, чем они, и курил очень много травы, что провоцировало астму, которая становилась главной заботой Джимми и Сьюзен. Тогда они сажали его на макробиотическую диету, лечили чаем из корня лотоса и писали Дэнни Филдсу, прося отложить запись до выздоровления Игги.

После первого же аванса жизнь в «Фан-хаусе» стала сравнительно роскошной. Поделили территорию: Джим угнездился на чердаке, Джимми, Сьюзен и малютка Рэйчел, она же Банчи, в отдельной квартире на верхнем этаже, Скотт в соседней комнате, Рон и Дэйв на нижнем этаже, а рядом – общая гостиная с телевизором, украшенная портретами: Малкольм Икс, Элдридж Кливер, Брайан Джонс, Элвис Пресли и Адольф Гитлер, плюс постер прежней группы Рона The Chosen Few.

Осенью в подвале появился новый жилец: Джон Адамс, приятель Джимми Сильвера по Иллинойскому университету. Адамс происходил из богатой чикагской семьи, поднявшейся на железных дорогах; он был фанатом Дэймона Раньона, считал себя завзятым бильярдистом и восхищался всяческим «дном». «Как у [Джозефа] Конрада в “Сердце тьмы” – “чарующая сила в отвратительном”, – Джон был весь в этом», – говорит Джимми Сильвер. Он обнаружил, что со студенческих времен его друг успел подсесть на героин и слезть с него. Адамс был «весьма неглуп, чрезвычайно лоялен и очень хотел работать», так что ему было предоставлено пристанище и должность роуди – дорожного менеджера. Связавшись с группой, он отрастил рыжую проволочную гриву, за что получил кличку Кучерявый. «Я вообще никогда не видел, чтоб у человека было столько кличек, – замечает Билл Читэм, который тоже вскоре стал их роуди. – Мы называли его еще Хиппи-Гангстер, Гривенник, Арахис, Сфинкс, Голди и Приятель». К тому времени заработал дополнительную кличку и Джим – Скотт, Рон и Дэйв окрестили его Попом (никто из музыкантов, кстати, никогда не называл его Игги, разве что говоря о сценических выступлениях), когда он сбрил брови и стал якобы похож на одного анн-арборского персонажа по имени Джим Попп, у которого выпали волосы. Но как артист Джим чаще всего именовался Игги Студж.

В противоположность своим протеже, Филдс развил бешеную деятельность по технической подготовке записи MC5 и поискам продюсера для первого альбома The Stooges. Скоро ему на ум пришел Джон Кейл, только что создавший сногсшибательные аранжировки для The Marble Index, пластинки Нико: они оба когда-то подвизались в The Velvet Underground и оба покинули эту группу. Не понаслышке знакомый как с авангардом, так и с высокоэлектризованным рок-н-роллом, он казался самой подходящей кандидатурой, так что Филдс позвонил и пригласил его на запись MC5 в «Гранде». Через несколько дней Кейл был уже в Детройте и воочию увидел обе команды.

«Я возненавидел MC5! – восклицает он сегодня своим глубоким валлийским тоном. – От всей души! Не потому что это обычный рок-н-ролл, а потому что насилие. Нюрнбергская демонстрация какая-то! Вот они, блядь, ебаные нацисты, живы-здоровы». Другое дело разогрев: «Там в центре был этот вертлявый чувачок, грандиозное чувство юмора, на самом деле очень тонко, но агрессивно, – плюс самопародия, очень веселая!»

Как и надеялся Филдс, Кейл «врубился». Высокий нью-йоркский гость «врубился» в музыку The Stooges, хотя и был несколько шокирован их стилем жизни. Явившись в Анн-Арбор обсудить проект, он осмотрел «Фан-хаус», открыл холодильник и увидел «десятки бутылок пива “Bud”. Еды ноль. Я говорю: вы что вообще, блядь, едите? Да так, говорит Игги, что попало». Кейл был впечатлен их протопанковским обиходом; анн-арборскую команду, в свою очередь, поразили его интеллектуальные замашки и то, что он носил черные плавки и пил вино; обе детали подчеркивали, какая он столичная штучка. «С одной стороны, авторитет и умник, а с другой – эксцентрик и раздолбай, – говорит Сильвер. – У него была жена, [дизайнер] Бетси Джонсон, но он ухлестывал за девками, он пил и торчал, но точно так же мог не пить и не торчать, ему было все равно». Кейл распознал в молодом вокалисте родственную душу, особенно когда взял в руки гавайскую гитару, которая участвовала в дебютном концерте на Хеллоуин, и обнаружил, что все шесть струн настроены одинаково – техника, с которой «Вельветы» экспериментировали в ранней песне “The Ostrich”. Узнав, что Игги играл на ней обдолбанный, подключив к мощным «Маршаллам», темный князь нью-йоркского авангарда подумал: «Должно быть, звучало ужасающе!» И в то же время решил: «Да, вот это настоящая вещь. Поехали!»

Благодаря энтузиазму Джона Кейла и Дэнни Филдса The Stooges стали любимцами нью-йоркской богемы, и через пару недель после визита Кейла в Анн-Арбор команда полетела в Нью-Йорк, где Дэнни Филдс опрокинул на них рог изобилия радостей земных. Перед ними распахнулись все злачные места: «Фабрика» Энди Уорхола, ночной клуб Стива Пола “The Scene” и “Max’s Kansas City”, приют приспешников Энди Уорхола, художественных натур и сторонников экзотических сексуальных предпочтений всех мастей. Однако, по словам Дэнни, Игги не нуждался в особом представлении. «Хорошие мозги и уверенность в себе у него от природы. Он был звездой раньше, чем стал звездой. Он был Игги. В кулуарах “У Макса” его уже знали». Игги с легкостью дрейфовал по всем группировкам «Макса», главной из которых были «Дреллы» – тусовка Уорхола. Были еще «Бедняжки» (“The Miseries”) – «все эти худые беременные женщины в черном, с вечно несчастным видом», – говорит Филдс, а также «Бананы» – голубые кубинские беженцы, и «Фебы», – «“помощники официантов”; я причислял себя к “Фебам”». Кроме того, были загадочные персонажи неопределенного пола и ориентации из труппы «Театра странностей» (“Play House of the Ridiculous”) Джона Ваккаро и Чарлза Ладлема. Братья Эштоны, по признанию Рона, были не в восторге: «Мы простые парни со Среднего Запада и никогда не одобряли эту херню, когда всякое дерьмо и извращенцы считаются крутыми, так что мы с Игги и Скотти сразу такие: не, нахуй надо».

Другим модным местом была «Сцена», клуб Стива Пола – пугающе хитроумного дружка Дэнни Филдса, который всегда одевался в голубое. Именно там Игги встретил Нико, германскую снежную королеву, чей недавний альбом снискал аплодисменты критики, хотя продавался слабо. Очень скоро, говорит Джон Кейл, «Нико влюбилась в Игги. По тем же причинам, что и в Моррисона. Как всегда». Несмотря на разницу в происхождении и личной истории, они были в восторге друг от друга, хотя дружки-«студжи» фыркали при виде этой парочки: «Джим рядом с ней был похож на черного карлика!» – смеется Джимми Сильвер. Через несколько коротких ночей они стали звездной парой «Макса», где Игги был в центре всеобщего внимания, и у мальчиков, и у девочек. Лии Блэк Чайлдерс из команды Уорхола болтал с актером Джейми Эндрюсом, который впоследствии работал на MainMan, и они заметили, что Нико, стоя рядом с Игги, запустила руку ему в штаны. «Интересно, а мне можно?» – сказал Эндрюс Чайлдерсу и подошел к ним. Нико вынула руку, Эндрюс засунул свою. Игги стоял, довольный всеобщим вниманием.

Нико настолько увлеклась молодым вокалистом, что сказала ему: «Хочу уехать из города, хочу в Детройт». Через несколько недель она прилетела, и влюбленные провели две недели на чердаке «Фан-хауса». «Это было ужасно странно, – говорит Джимми Сильвер. – Это потрясающее царственное существо, совершенно нереальное, живет у нас на чердаке». В принципе, музыкантам не нравилось, что в их мужской клуб вторглась какая-то иностранка, но Нико подкупила их: она любовно готовила овощное карри и оставляла открытыми бутылки вина по 25 долларов, чтоб они попробовали. Несмотря на подозрительное отношение к манерным европейским штучкам, сердца их были завоеваны. Сам Джим весело признает: «Она развратила меня без особого труда» – в те невинные времена развращение состояло в питье европейского вина и обучении тонкостям орального секса. На последние несколько дней к Нико присоединился Франсуа де Мениль – наследник техасской династии нефтяных королей и коллекционеров искусства – с небольшой съемочной группой, чтобы снять в полях за домом промо-ленту для песни Нико “Evening Of Light”. Собственно, по словам де Мениля, трехминутный ролик был снят не столько по заказу лейбла, сколько для собственного удовольствия. Получилось нечто среднее между европейским арт-хаусом и малобюджетным ужастиком: хмурая снежная королева в стылом мичиганском пейзаже, среди расчлененных манекенов, Игги в своем прежнем образе с выбеленным под мима лицом, а усатый роуди Джон Адамс постапокалиптически таскает пылающий крест. Нико уехала, оставив Джимми и Сьюзен в благодарность за гостеприимство красивую индийскую шаль, и вскоре отбыла в Европу. Джим вернулся к беспечному холостяцкому житью. Примерно в то же время выяснилось, что он должен стать отцом, – рожать от него собралась Полетт Бенсон, подруга Сигрид Добат, девушки гитариста MC5 Фреда Смита. Сын Джима Эрик Бенсон родился 26 февраля 1969 года. По понятным причинам Полетт решила растить его без отца; она переехала в Калифорнию, и в течение следующих десяти лет Джим мало что знал о ребенке.

Ничего прекраснее Игги большинство женщин, да и мужчин, в жизни своей не видело. Казалось, он занимается любовью со всеми и каждым из них. За спиной у него, как автоматными очередями, поливали гитарными риффами Рон Эштон и Билл Читэм, а он был опьянен электризующей музыкой и собственной сексапильностью. Опять и опять он бросался в толпу, чтобы она сомкнулась над ним, и отдавался ей. Никто не знает, что там происходило, но многие были уверены, что это было нечто сексуальное.

Потом, поддержанный десятками рук, он поднялся над толпой в полный рост и двинулся вперед, принимая позы греческих статуй, ни на миг не оборачиваясь. Телекамеры запечатлевали момент, а за кулисами концертного зала Цинциннати застыли в восторге роуди и фанаты. «Это зенит», – сказал Лео Битти Дэйву Данлапу: оба знали, что альбом, который только что при них был записан, обеспечит им бессмертие. Поэтому они и перешли в эту команду. Поэтому могли выбирать себе самых красивых «групи» – рок-фанаток – штата Мичиган. Этому попытается подражать Дэвид Боуи, британская рок-звезда, но только грохнется наземь. Для этого был рожден Джим Остерберг: «Я понимаю, что только начал, – с почти религиозным напором говорил он людям, – но знаю, что всегда буду это делать, и это прекрасно».

Это прекрасное чувство продержалось два благословенных месяца. Через восемь недель Игги посмотрит вниз. И прыгнет. И будет падать – шесть долгих лет, а то и дольше.

В начале 1970 года The Stooges были теми людьми, с которыми хотели тусоваться абсолютно все. Многие местные музыканты посмеивались над группой, которая до сих пор казалась им безнадежно любительской, но девушки Анн-Арбора знали, кого выбирать. Как замечает Кэти Эштон: «Группе завидовали: некоторые музыканты считали, что они не умеют играть, но зато они умели повергать в восхищение. Все внимание на них, все девчонки с ними, они были крутые, люди тянулись к ним». Вскоре в их лагерь переметнулись двое роуди SRC, Зик Зеттнер и Эрик Хэддикс, а Лео Битти изменил с ними группе MC5, и это означало, что The Stooges вот-вот переплюнут «старших братцев». Они были непредсказуемее, интереснее и просто-напросто веселее. У них был специфический юмор с элементами самопародии и великолепная невозмутимая манера издеваться над теми, кто их не понимает. Добавочное развлечение – наблюдать, какой из девяти нацистских мундиров выберет на этот вечер Рон Эштон. «Девицы у “студжей” всегда были намного красивее и экзотичнее, чем у “пятерки”, – с удовольствием вспоминает Лео Битти. – Были модели, были культурные, интересные бабы. Игги как секс-символ привлекал их, и у Рона тоже были красотки. Здоровская была атмосфера. Мы все чувствовали, что обгоняем MC5. Все было как положено: Рон со своими риффами, Игги со своим сексапилом. Мы были уверены в большом успехе».

Оптимистическую, почти невинную атмосферу каким-то образом олицетворяла четырнадцатилетняя подружка Игги, Бетси Миккельсен. Это была блондинка, неглупая, начитанная и опытная. Рядом с Бетси Джим всегда казался по-детски искренним – настолько, что ему удалось завоевать расположение ее семьи. Доктор Миккельсен, проживавший в пяти минутах от них, в большом доме на Адэр-роуд, полностью одобрял этот союз, и не только ради семейного уюта; ведь если Джим вывез бы Бетси из штата Мичиган, он рисковал бы подпасть под «закон Манна» за перевозку несовершеннолетней девочки. Как отмечает один человек из окружения The Stooges, это означало, что «если [не хочешь], чтоб тебя арестовали, изволь сидеть с семейством и играть с папашей в карты, – и тогда они решат, что все о’кей». Для большинства сторонних наблюдателей доктор Миккельсен был очарован молодым артистом, хотя на самом деле у него, скорее всего, не было выбора: лучше пусть отношения между четырнадцатилетней дочерью и человеком, который на восемь лет старше, развиваются на виду, чем за спиной.

Несмотря на разницу в возрасте, Бетси во многом казалась взрослее Джима. «Она рулила отношениями, и ему это нравилось», – считает Рон Эштон. В группе Джим был за главного; с Бетси он мог расслабиться и вести себя как наивное дитя, они ходили за ручку и щебетали на почти младенческом языке. Вызвав ее гнев (в этих случаях она называла его не Джимом, а Игги), он искренне огорчался, а когда Бетси уходила к родителям после особенно серьезной ссоры, горе его было очевидно всему населению дома.

По большей части отношения Джима и Бетси казались идиллическими, и счастье от них распространялось по всему «Веселому дому». Жильцы дома не делились на фракции – что редко для рок-группы, – хотя роуди по неписаным правилам составляли более низкую касту. Джон Адамс по прозвищу Приятель возглавлял «подвальный» контингент – в английском доме он, без сомнения, был бы дворецким, – и полномочия его расширились, когда Джимми Сильвер, Сьюзен и Рэйчел в конце 1969 года переехали из своей квартирки на втором этаже в отдельный дом на Бруквуде, чтобы освободить место (и сбежать от оглушительных репетиций). Что касается основного населения, то Джим – или Поп, как прозвали его музыканты, – считался номинальным главой, а Рон, получивший кличку Каммингс, – независимым помощником, который мог устраивать репетиции независимо от Джима. Скотти, он же Рок Экшн, и Дэйв Александер, он же Дюд Арнет, были менее заметны, а с течением времени Александер, который всегда был застенчив, становился все более нелюдимым. Даже его подруга, Эстер Корински, признавала, что Дэйв «очень, очень замкнутый», – ему нравилось разводить вокруг себя таинственность, и он запрещал ей заглядывать в свои книги по оккультизму. Но музыкальный вклад его был ценен, особенно рифф к песне, которая превратилась в “Dirt”, а также кольцевая, повторяющаяся басовая линия, которая легла в основу песни “Fun House”.

Вообще, если над материалом для дебютного альбома The Stooges пришлось попотеть, то теперь песни полились широким потоком. И было зачем: «Мы поняли, что надо делать следующий альбом, – говорит Джим, – и я написал их подряд, одну за другой». “Down On The Beach”, изначально любовная песня для Венди, после ее ухода была переделана в “Down On The Street”, а бешеный гитарный рифф для “1970”, как и для “Loose”, принадлежит Рону. В наполеоновские моменты Игги, конечно, утверждал, что все до последней ноты написал сам, но позже признавал, что материал построен главным образом на «вариациях роновских тем». Хотя в тот период все композиции, как и стиль жизни в целом, были у них общие. Даже роуди Билл Читэм был вовлечен в музыкальную деятельность в качестве подмастерья Рона. Они вдвоем занимались на гитарах в помещении, перешедшем к Рону от Сильверов, где теперь красовались нацистские униформы, шлемы и штыки. Среди этих артефактов Третьего рейха они на пару разрабатывали замысловатые гитарные партии для будущего второго альбома.

С выпуском первой пластинки «Электра» не торопилась; теперь же, с потерей MC5, Джек Хольцман и Билл Харви стали уделять немного больше внимания их «младшим братцам» и запланировали запись на январь 1970 года. Продюсера найти было не так-то просто – Кейла вся группа во главе с Игги, что характерно для них, уже поносила за первый альбом, и первые две кандидатуры, предложенные «Электрой», после беглого рассмотрения тоже были отвергнуты: Джексон Браун и клавишник Стива Миллера Джим Питермэн. Третьим претендентом был недавно нанятый Хольцманом в отделение лейбла на Западном побережье Дон Галлуччи, который только что спродюсировал первый хит с группой Crabby Appleton. Дон, обаятельный маленький итальянец, носил дорогие костюмы и впечатлял словарным запасом, особенно если учесть, что начинал он в качестве клавишника на той самой классической протопанковской записи The Kingsmen “Louie Louie”.

В феврале 1970 года группа подписалась на два концерта в клубе “Ungano’s” на 70-й Западной улице, названном в честь его основателей, Арни и Ника Унгано. Это был первый концерт в Нью-Йорке с августа 69-го, но тогда в “State Pavilion” они выступали на вторых ролях, в тени MC5. Накануне, буквально за несколько дней, Джек Хольцман выслал Галлуччи билет на самолет, сообщив, что он должен посмотреть на один ансамбль. Никаких уточнений пока не поступило.

Ни Галлуччи, ни большая часть публики не представляли себе, что им предстоит. Были многие из “Max’s Kansas City” – пришли посмотреть на парня, которого встречали в задних комнатах. Всем им, и мальчикам, и девочкам, хотелось знать, каково было бы трахнуть это экзотическое существо. «Разве не здорово, что многим из них это удалось!» – смеется Лии Блэк Чайлдерс.

Вышли The Stooges, и Галлуччи был поражен стеной звука. До сих пор все группы, которые он слышал, украшали свою музыку разнообразием аккордов и виртуозными соло. Но это, думал он, звучит как «механическая музыка» – неделимый, минималистичный звуковой монолит. За последние четыре месяца команда сильно отточила свои навыки благодаря интенсивному концертному расписанию, которым занималось их новое детройтское агентство DMA, и инструментальный натиск Рона, Дэйва и Скотта был неумолим.

Игги в своем недавно устоявшемся сценическом костюме (потертые «левиса», черные сапоги и серебристые перчатки по локоть) с первых же минут вступил в конфликт с аудиторией. Когда группа завела “Loose”, пригласив толпу насладиться «чудесной музыкой», многих шокировала рискованность текста – “I’ll stick it deep inside”. Пока Игги танцевал спиной к публике, сексуальное напряжение росло; как писала потом журналистка East Village Other Карин Берг: можно наслаждаться представлением, наблюдая лишь игру мускулов на спине вокалиста. Не все критики, однако, были так благосклонны. Журналист Billboard с пивным брюхом, в костюме и очках, безучастно сидел напротив сцены; Игги подошел к нему, пощекотал под подбородком и уселся на колени, интимно положив голову на плечо. Через минуту он уже медленно тащил за ногу из публики какую-то девушку, потом схватил ее за голову, снова пустился в танец на столах, повисел на трубах под низким потолком, задним сальто соскочил со стола и запрыгнул обратно на сцену. Музыка то замолкала, то превращалась в сопровождение импровизированной мантры Игги: “I am you”. Атмосфера становилась то пугающей, то интенсивно-эротичной, и тут же скатывалась в фарс, когда Игги случайно разбил губу об микрофон и со смехом спел: “My pretty face is going to hell”.

Мнения публики разделились. Кому-то шумиха вокруг группы казалась отвратительной. Другие, как Берг, радовались, что она взрывает «тоску и скуку» белой Америки; Рита Редд и Джеки Кертис опубликовали в Gay Power восхищенную беседу по поводу концерта и заключили: «Рока больше нет… Доказательство тому – выступление Игги». Галлуччи был под большим впечатлением от живого концерта, но когда на следующий день Хольцман позвонил спросить, будет ли он их продюсировать, отказался с типичным для рекорд-компаний клише: «Здорово играют, но записать на пленку невозможно».

Ответ Хольцмана был прост: «Давайте сделаем». Поскольку Галлуччи состоял в штате «Электры», это означало, что хочет он или нет, а делать будет. К счастью, «студжи», будучи фанатами телевидения, отнеслись к этому с энтузиазмом, так как видели Галлуччи с его группой Don and the Good Times в шоу Дика Кларка Where The Action Is. К марту, постепенно добавляя новые песни, они уже располагали материалом на целую пластинку. «И наконец, – говорит Джим, – в “The Armoury” в Джексоне [Мичиган] мы сыграли все эти песни. Пару вещей, правда, залажали, но в принципе все выстроилось».

Джим подошел к предстоящей записи с почти мессианским рвением, тем более что они как раз сыграли несколько мощнейших концертов. 26 марта в Цинциннати группа вписалась в мощный лайн-ап (Джо Кокер, Mountain и другие) и должна была выходить сразу после MC5. Детройтский музыкант и друг Каб Кода болтал с ними перед выходом и видел, как они нервничают, а потом – как вышли и «всех порвали». Тогда Игги впервые прыгнул в публику, был поднят и в буквальном смысле пошел по рукам.

Несколько дней провел с группой Дэйв Марш, который писал о них статью для журнала Creem; драйв вокалиста показался ему поразительным. Иногда это была настоящая ментальная манипуляция: Игги оборачивал интервью против Марша и сам начинал задавать вопросы. Словесная стычка превратилась в целое представление, в котором Джим продемонстрировал гибкость ума и виртуозное умение общаться с людьми. Джим то становился отзывчивым и ранимым и в деталях рассказывал, как бессмысленна была его жизнь до встречи со «студжами», когда все «расцвело», то негодовал, клеймя тех, кто не понимает его дерзких амбиций. Марш был то растроган, то впечатлен, то полностью дезориентирован – по мере совместного потребления гашиша ощущения обострялись. Нет сомнений, что Игги отчасти мифологизировал свою историю, – «Но дело в том, что за все наши интервью я никогда не чувствовал, что он искажает факты, во всяком случае, это не имело значения, – отмечает Марш. – На каком-то уровне это всегда правда».

В марте 1970 года, когда Марш гостил в «Фан-хаусе», в орбиту Остерберга был втянут еще один анн-арборский музыкант. Это был Стив Маккей – самый востребованный саксофонист в городе. Он выступал с Биллом Кирхеном и Commander Cody, с Charging Rhinoceros of Soul Вивьен Шевитц, а еще у него был собственный авангардный дуэт Carnal Kitchen, где периодически играл бывший участник The Prime Movers и будущий «студж» Боб Шефф. Однажды, выступая на «Балу изящных искусств», он заметил в публике вокалиста The Stooges. Через несколько недель Джим пришел в “Discount Records”, где работал Маккей, и пригласил его на чашку кофе. «У него в голове уже был написан Fun House, он знал, где там нужен саксофон, и знал, что берет меня на запись в Лос-Анджелес, но я узнал об этом последним».

Маккей сыграл с ними один концерт и получил в обязательном порядке положенное прозвище: Стэн Сакс. В середине апреля Джим позвонил сказать, что через два дня они едут в Лос-Анджелес. Стив отложил экзамены в колледже, уверенный, что через пару недель вернется.

Для The Stooges, их окружения и пресс-агента запись Fun House была самым благословенным временем за все существование группы. В Лос-Анджелес полетели на двадцать третий день рождения Джима Остерберга, 21 апреля, и тут же заселились в «Тропикану» – вселенную секса, драгза и рок-н-ролла в виде дешевого мотеля.

Отель «Тропикана», или сокращенно «Троп», на бульваре Санта-Моника в самом сердце Сансет-Стрипа, принадлежал легендарному питчеру бейсбольной команды «Лос-Анджелес Доджерс» Сэнди Куфэксу. Это была главная из недорогих рок-н-ролльных гостиниц города. Там регулярно останавливался Энди Уорхол (в июле 1971 года он будет снимать там фильм Heat), только что, прожив два года, съехал Джим Моррисон, а в момент появления «студжей» Эд Сэндерс писал там книгу The Family – страшную, шокирующе подробную историю мэнсоновской «Семьи», прошлым летом взбудоражившей убийствами весь Лос-Анджелес. Четыре главных «студжа» заказали себе по номеру вокруг бассейна, где Джим работал по утрам над впечатляющим загаром. Остальные, то есть новичок Маккей, роуд-менеджер Джон Адамс и другие роуди, Билл Читэм, Лео Битти и Зик Зеттнер, ютились в дешевых шестидолларовых комнатах в конце мотеля. В первую ночь Скотти обнаружил у себя в комнате слэппер[12]; Джимми Сильвер нашел в арендованной машине пистолет. По вечерам, покончив с очередной утомительной сессией, бродили по неоновому Сансет-Стрипу или спускались на Лонг-Бич (где Скотти набил себе татуировку), сидели в забегаловках и снимали актрис, которые мечтали о голливудской славе, а пока платили за квартиру, снимаясь в порно. Однажды зашел поздороваться Энди Уорхол – Джим поддержал знакомство, хотя большая часть команды считала Энди стремным и старалась избегать. Кишмя кишели «групи», а также люди с хорошими (и «плохими») наркотиками. Кого ни встретишь, мальчика или девочку, – возможности неограниченные. «Выходишь на бульвар Санта-Моника кого-нибудь снять, говоришь: “У меня полно любого кайфа, пошли к тебе”, – с удовольствием вспоминает Дэнни Филдс, который продолжал помогать The Stooges как журналист, хотя и перешел в “Атлантик”. – Весь город был таким. Никакого напряга».

Каждый день группа брала под мышку гитары, палочки и саксофон и шагала за несколько кварталов в Западное отделение «Электры» на бульваре Ла-Сьенега. Дон Галлуччи, который сперва отказался писать The Stooges, работал с ними на совесть, начиная с подготовительных репетиций в студии SIR на Санта-Монике. А потом, вместе со звукоинженером Брайаном Росс-Майрингом, проявил героическую самоотверженность, выполняя миссию: записать незаписываемое.

Студия звукозаписи «Электры» внутри Западного отделения компании, уютное, отделанное выбеленным деревом помещение, отлично подходила задумчивым «электровским» фолк-трубадурам. Но для жесткого, грязного рок-н-ролла она не подходила совсем. На полу изящные коврики, на стенах специальные панели, чтобы звук не летал и можно было записать акустические инструменты с максимальной четкостью. Интерес Хольцмана к аудиофильским технологиям выразился также в том, что микшерский пульт представлял собой суперсовременное транзисторное устройство “Neve”, позволяющее добиться клинически чистого звука. Как только группа выставила свои «маршаллы» и грянула, Галлуччи содрогнулся и понял: «Какой кошмар!»

Галлуччи, разговорчивый, подвижный человек, сегодня говорит о своей «наивности»: «Я начал молодым и многое упустил в эмоциональном плане». Кроме того, он имел дело с крайне упертой, неподатливой компанией. Если обычно проводником между группой и окружающим миром выступал Джим Остерберг, то во время этих сессий Галлуччи общался главным образом с Роном Эштоном, а вокалист казался нервным и дерганым. Объяснение простое: Игги решил отмечать начало каждого дня записи таблеткой кислоты.

Интересно, что при таком недостатке взаимопонимания Галлуччи принял решение выкинуть в окно своды правил, а из студии – коврики и звукопоглощающие панели. После пары дней проб и ошибок он позволил команде составить все оборудование в одну комнату, чтобы они могли подпитываться друг от друга. И наконец, Галлуччи и Росс-Майринг пошли на беспрецедентный шаг: решили записывать всю банду разом, живьем, чтобы Игги пел, держа в руке микрофон, выведенный в колонки. В другом случае для Галлуччи и Росс-Майринга, уважаемого британского звукоинженера, только что закончившего запись Барбры Стрейзанд, это было бы недопустимо, но если бы они попытались записать эту группу обычным путем, «звучало бы просто глупо. Иначе не объяснишь». К этому моменту, по словам Джимми Сильвера, связь уже стала налаживаться благодаря жене Дона Галлуччи – «белой колдунье готического вида, раза в два выше Донни», – которая повела группу смотреть бывший дом Белы Лугоши. К 11 мая наблюдался прогресс – записали ряд многообещающих демо: грязный саунд способствовал возрастающей интенсивности звуковой атаки, при этом голос Игги стал просто электрическим, искаженным и пламенным, как чикагская блюзовая гармошка. После этого Галлуччи велел им записывать всем вместе по песне в день, как в джазе, в том же порядке, что на концерте.

Через пару дней после начала записи The Stooges поехали на выходные в Сан-Франциско сыграть два концерта в знаменитом зале “The New Old Fillmore” при поддержке Элиса Купера и The Flamin’ Groovies. Слух об Игги уже пошел по голубой тусовке, и в пятницу, 15 мая, зал заполнили участники скандальной театральной труппы «Кокетки». Они уселись на пол и как зачарованные смотрели на Игги в тесных джинсах и серебристых перчатках. Он, в свою очередь, был поражен их видом; как говорит основатель труппы Руми Миссабу, «играл только для нас, не сводил с нас глаз». После захватывающего выступления вокалист подошел познакомиться, правда, скоро выяснилось, что интерес его отчасти вызван спутницей Руми, Тиной Фантузи. Тина, царственная четырнадцатилетняя красавица смешанных скандинавско-латиноамериканских кровей, поселилась в доме «Кокеток» год назад. Восхищение Игги встретило взаимность: «Я впервые видела мужика, к которому меня бы так тянуло физически, – абсолютно прекрасное тело». Игги попытался увести Тину к себе в гостиницу, но старшие товарищи возразили: «Никак нельзя. Можешь быть с ней, но только у нас».

Таким образом, в тот вечер Игги Студж отправился с Тиной, Руми и другими в коммуну «Кокеток» на углу улиц Буш и Бейкер – такой экзотики на Среднем Западе не найдешь. К тому моменту «Кокетки» дали всего пару представлений, но уже летом вызывающе-непристойные костюмированные шоу снискали им скандальную известность. Вскоре Джим и Тина уединились в ее спальне для романтического свидания – «прямо школьный роман, очень романтично, он был ласковый, нежный, такой ранимый». Тина увидела в Джиме детскую непосредственность, и разница в возрасте не имела значения: «Возможно, он даже не знал, что мне четырнадцать, я могла показаться гораздо старше. Тогда все было иначе, отношение другое, люди заботились друг о друге, ничего в этом не было плохого».

Несмотря на «мир и любовь», все еще царившие в Сан-Франциско, после декабрьского убийства в Альтамонте настроение стало более хмурым, и к коктейлю веществ, доступных в городе, добавился героин. Коснулось это и коммуны «Кокеток», здесь с ним уже экспериментировали. «Это был “наркотик для субботнего вечера”, многие из нас заигрывали с ним, – говорит Тина, – и я думаю, что, к сожалению, на героин Джима посадили именно мы».

В доме на углу Буш и Бейкер, валяясь в чем мать родила в объятьях Тины и – впервые – в теплых объятиях героина, Джим стал объектом внимания «Кокеток», которые забредали, многие при параде, поглазеть на гостя. Глазеть было на что; Руми до сих пор помнит театральный шепот «Кокетки» Тахары (в сторону): «Вы только посмотрите на его размеры!» Восхитительный и возмутительный опыт, в полном соответствии с нараставшей интенсивностью музыки The Stooges.

В последнюю, самую жаркую неделю записи Тина приехала к Джиму в Лос-Анджелес, в «Тропикану». Несмотря на то, что музыканты порой сопротивлялись, когда Галлуччи настаивал на многочисленных дублях, в принципе они одобряли его рвение, и было много светлых моментов: на ленте остались шутки Росс-Майринга и скетчи в духе борца Реда Руди в исполнении Билла Читэма (вечерние сеансы борьбы, конечно же, входили в регулярное телеменю «студжей»). Но над всем этим, по словам Читэма, собирались черные тучи. Джимми и Сьюзен обзавелись теперь собственным бэби и несколько охладели к роли бэбиситтеров при двадцатилетних оболтусах, и в Лос-Анджелесе в основном проводили время за углом, в принадлежащей их друзьям макробиотической лавке “Erewhon” на Беверли. Вместов них на центральную роль выдвинулся «Приятель» – роуд-менеджер Джон Адамс. В Лос-Анджелесе его «очарованность отвратительным» получила новую пищу. Читэм, который делил с ним комнату, заметил, что его восхищают соседи по «Тропикане», немолодая голубая парочка, оба кокаинисты. «У одного из них была полностью сожжена носовая перегородка, – говорит Читэм, и его передергивает. – Джона это почему-то приводило в восторг. Он смотрел на этого старого чувака, который торчал многие годы, и, я думаю, хотел быть таким же». Адамс заявил, что и сам не отказался бы от дорожки кокаина; но тому ли, кто когда-то торчал на героине, ограничиваться одной дорожкой?

Тогда же Игги начал пробовать новые вещества. Когда в начале записи Дэнни Филдс впервые угостил его кокаином, он заявил: «Я вообще ничего не почувствовал!», но через несколько дней уже залез к Филдсу в окно мотеля за добавкой, а потом вынюхал все его запасы. Ближе к концу фотограф-фрилансер Эд Караефф пришел снимать группу для обложки и запечатлел их валяющимися на полу: «Типа: ага, хотите, чтоб мы были бодрыми в кадре, – говорит Стив Маккей, – так что мы снюхали целую гору кокса». Джим Остерберг до сих пор с симпатией вспоминает «славного хиппи-фотографа», а также его розовый перуанский кокаин и псилоцибин в таблетках (правда, сегодня Караефф ничего о кокаине на записи не помнит). Вскоре Игги и особенно Джон Адамс подсели на кокаин.

В понедельник 25 мая записали двенадцать дублей “Dirt”, решили остановиться на последнем и перешли к финальной вещи, свирепому расколбасу, который назывался у них между собой «хипповый финал» или “Freak”, а впоследствии получил название “LA Blues”. Хипповый финал обычно вытекал непосредственно из песни “Fun House”, но вместо того, чтобы пытаться записать двадцать минут материала в один присест, Галлуччи решил писать импровизацию отдельно. Чтобы прийти в соответствующее состояние и заодно отпраздновать окончание записи, все «студжи», за исключением Рона, закинулись кислотой. Росс-Майринг закатал рукава и встал за пульт. «У него, конечно, уже мигала красная лампочка, – говорит Галлуччи, – но все же он решил: раз уж вышли за флажки, надо идти до конца». Стив Маккей до сих пор помнит: он лежит на полу, дует в сакс и чувствует, что висит на волоске, смотрит на «Попа» и обламывается: «А вдруг он ненавидит меня, как страшно… всякое такое, знаете».

Наконец-то The Stooges записали то, что нельзя было записать.

Впереди маячил быстрый, но не безболезненный финал. Тому было несколько предзнаменований. Во-первых, в июне 1970-го пришло официальное письмо, что через год «Студж-Холл», он же «Фан-хаус», будет снесен, так как Эйзенхауэровское шоссе собираются расширять. В том же месяце Джимми Сильверу предложили работу в компании по поставке натуральных продуктов “Erewhon”, и он принял предложение, надеясь, что The Stooges на верном пути и под присмотром его старого друга Джона Адамса не пропадут.

Третьим предупреждением был «Гус-Лейк» («Гусиное Озеро»), адский фестиваль 7–9 августа 1970 года, недвусмысленно сигнализировавший, что шестидесятые кончились. Многие из тех, кто там был, описывают постапокалиптическую атмосферу, как в фильме «Безумный Макс». Билл Читэм, наконец дослужившийся до ритм-гитары, вспоминает: «Все как в тумане, дикое количество кокаина». Билл Уильямс, рок-фанат, работавший в секьюрити, видел открытую продажу героина с лотков, как продают мороженое в кино; за сценой «Ангелы Ада» торговали кайфом прямо с мотоциклов. Роуди Дэйв Данлап видел парня, который удолбался настолько, что ел землю; Лео Битти видел, как кто-то свалился с порталов, ударился оземь, подскочил и пустился в пляс.

The Stooges тоже были на грани: организаторы запретили вокалисту прыгать в толпу. Уильямсу вместе с другим девятнадцатилетним охранником было поручено не пускать его, и, когда Игги устремился к заграждению, отделявшему его от публики, они схватили его под руки и оттащили назад. Музыка стала совсем бешеной, Игги отступил на сцену и завизжал в микрофон: «Ломай! Ломай его!» Уильямс был в ужасе. «Двести тысяч человек, и все сошли с ума! Они ломают ограду, мы пытаемся ее держать, безумие!»

В какой-то момент – когда и как, никто точно не помнит – басист Дэйв Александер просто не выдержал и потерялся. Одни считают, что он вылетел из ритма, другие, в том числе Игги, – что просто забыл все песни. Вокалист чувствовал, что его предали, подставили, и после концерта решил уволить Дэйва. По словам Рона, они были против, но в конце концов сдались. Первый из “dum dum boys” был изгнан. Может, просто так совпало, но в то же время Джим Остерберг объявил, что его псевдоним отныне не Игги Студж, а Игги Поп.

Некоторые жильцы «Фан-хауса» считали провал Дэйва на фестивале «Гус-Лейк» всего лишь поводом: Джима раздражала замкнутость Александера и даже его физическая слабость. Через много лет, сидя в своем уютном садике в Майами, Игги размышляет об этом решении: «Мне неоднократно напоминали, что когда я сказал: “Всё, с Дэйвом я больше не работаю”, – все стало разваливаться. Но когда стоишь на сцене, а баса нету… у него просто крыша поехала, слишком обдолбался, вообще ничего не соображал. Тоже, между прочим, травма для человека, который… эээ, вообще-то я очень серьезно относился ко всей этой фигне. Ну и… – невесело заключает он, – после того случая группа как-то так и не смогла собраться».

11 августа, как раз когда Дэйв Александер был изгнан бывшими однокашниками, Игги выступал в передаче Дэна Карлайла на радио WKNR. На записи слышно, что обычно разговорчивый Джим Остерберг необщителен и расстроен, и тщетно Дэн Карлайл пытается расшевелить его. В ответ ничего, кроме апатии, голос тусклый, как в депрессии. Похоже, Джим уже во власти жестоких эмоциональных качелей, знакомых многим артистам: после невероятного, почти маниакального взлета – неизбежный упадок. Эти перепады, конечно, обострялись употреблением кислоты, гашиша и кокаина – последний, как замечает близко наблюдавший Игги журналист Ник Кент, был для него «безусловно, худшим из наркотиков, от которого он впадал в полное безумие».

Через несколько дней, в Нью-Йорке, обнаружилось еще кое-что, усугубившее зловещую атмосферу в коллективе. В середине августа группа должна была презентовать Fun House серией из четырех концертов в “Ungano’s” с роуди Зиком Зеттнером на басу – тихим, славным блондином, который часто играл спиной к публике. Когда они добрались до Нью-Йорка, оказалось, что главная и единственная цель действующего менеджера, Приятеля, – достать героин. Он больше ни о чем говорить не мог; младшие товарищи в основном отнеслись к этому без энтузиазма, но Приятель настаивал: «Да вы не понимаете. Это самый лучший кайф». Адамс расписывал достоинства героина, говорит Билли Читэм, «как будто это Кольридж. Ему ужасно туда хотелось».

В отеле «Челси» Приятель делил комнату со Стивом Маккеем. После заселения в отель насущных потребностей оказалось две: Игги хотел кокаина, Джон хотел героина. «Со мной произошла странная вещь, – сообщил саксофонисту Адамс. – Стою на углу, думаю, где бы вырубить кайфа. И вдруг срослось».

Тем вечером Джон Адамс вернулся в любящие объятия героина, поделившись «понюшкой» со Стивом Маккеем; в это время Игги явился в «Электру» к Биллу Харви и доложил, что если The Stooges предстоит играть, ему нужно 400 долларов на кокаин. Вообще Харви, как правило, относился к «мягким» веществам благосклонно – говорят, у него было даже официальное разрешение на приобретение травы. Но такая наглость не могла его не разгневать, тем более что он не являлся поклонником The Stooges. Харви неохотно выдал требуемую сумму; теперь деньги были, но дилер опаздывал. Время выхода пришло и прошло; наконец тянуть уже было нельзя и решили выходить так, но по дороге на сцену через кухню “Ungano’s” как раз столкнулись с дилером. «Вжжжик – обратно в гримерку», – говорит Маккей; там распаковали огромный завернутый в фольгу пакет, снюхали «гору» кокаина и только тогда вышли на сцену, с безнадежным опозданием. Концерт был, по многим отзывам, удачный («Все сверкало и переливалось», – говорит Маккей), с длинными импровизациями, сыграли и новую песню “Going To Egypt”.

Недавно обнаруженная запись одного из тех концертов в “Ungano’s” великолепна; следующие три, очевидно, тоже были весьма вдохновенными и запомнились не только видом той части тела, которой Игги помахал публике на прощанье. Примерно в тот же период The Stooges выступили хедлайнерами после MC5 в Эсбери-парке и размазали бывших «старших братьев» по стенке. Но, как рассказывает Скотти Эштон, тот вечер в Нью-Йорке наконец «разбудил [в Джоне] червяка. Отбойный молоток в голове, забыть невозможно, все покатилось под горку. Внезапно оказалось, что героин – это клево».

Осенью 1970 года в Детройт хлынул поток героина. По словам лидера MC5 Уэйна Крамера, «еще вчера героин был каким-то экзотическим веществом для джазовых музыкантов, а сегодня он уже был во всеобщем доступе – дешево. Его было полно, и он был мощный».

MC5 подружились с героином незадолго до The Stooges; Уэйну Крамеру это облегчило болезненное осознание того, что карьере его группы, всем мечтам и надеждам конец. Для Джима Остерберга героин был средством расслабиться. «Я всегда чувствовал, что группа может работать упорней… Я всегда чувствовал, что должен делать что-то для всех, и меня это возмущало. Это стало бременем. И предлогом, конечно. На самом деле были напряги, я много ел кислоты и все такое… как-то бременем лежало на душе, честно. А тут героин: гора с плеч. И героин был».

Когда группа только начиналась, именно Джим Остерберг приезжал на репетиции и вытаскивал из постели дружков-«студжей». Теперь роль наседки, собирающей цыплят, перешла к Рону. Первыми, еще в Нью-Йорке, отозвались на хмурый призыв героина Адамс и Маккей. Потом Приятель заказал пакет в «Фан-хаус», и за ними последовал Джим, продолжив начатое в Сан-Франциско знакомство. Следом отправились Скотти и Билл – «сначала нюхали, потом подкожно», – и в какой-то момент к ним присоединился Зик. Произошел неизбежный раскол, причем братья Эштоны оказались по разные стороны баррикад. Рон, казалось, необратимо отдалился от своего вокалиста и, что хуже всего, от родного брата. «Мы не общались, – говорит Рон. – Скотти был втянут в орбиту Игги. Я остался в полной изоляции, совершенно один».

Когда Джимми Сильвер передал финансовые бразды и текущий контроль перешел к Джону Адамсу, а Джонни Филдс присматривал за бюджетом из Нью-Йорка, на банковском счету The Stooges был серьезный плюс. За несколько недель деньги кончились, команде стали платить наркотиками: вместо 50 долларов наличными (в неделю) Маккей и Зеттнер стали получать по 15, плюс пакет травы и упаковка героина «китайский белый». Маккей, впрочем, не настолько торчал, чтобы не понимать, что его, вслед за Дэйвом, скоро выгонят. Но когда Поп позвонил, он испытал облегчение. «Ни с одной работы я так не мечтал быть уволенным, как с этой. Я нюхал героин каждый день, наверное, недели две, но с отставкой потерял источник. Два месяца потом спать не мог, руки ныли, но все равно, считай, легко переломался. Продержись я еще пару месяцев – подсел бы уже как следует». Как бы то ни было, Маккею удалось уговорить хозяина “Discount Records” Дэйва Уотермолдера принять его обратно на прежнюю работу.

После ухода Маккея некогда веселый «Фан-хаус» превратился в дом скорби. Рон приходил на репетицию и сидел там в мрачном одиночестве. Иногда за концерты, как правило, на выходных, им платили героином; бывало, вокалист играл с огнем, в открытую нюхая в самолете. Но Игги был неплохим актером. По телефону он всегда мог убедить Дэнни Филдса (который, хоть и работал на «Атлантик», все еще пытался тащить The Stooges), что он «чистый», и переключить разговор на новые песни. А песни были: «Даже распадаясь, мы продолжали выдавать отличные риффы», – подтверждает Игги. Одна из них – “I Got A Right”, гимн несгибаемому упрямству: “I got a right to sing any time I want” («Я имею право петь, когда хочу»). Это была одна из первых полностью сольных вещей Джима – если не считать соавтором Дока, нахального длиннохвостого попугая, сидевшего на плече, пока он работал над песней. По многим причинам, а главным образом потому, что один торчал, другой нет, вместе Рон с Джимом песни писать перестали. А в ноябре появился человек, заменивший Рона.

В разговорах с десятками людей, знавшими «студжей» в конце 1970 года, то и дело всплывает слово «темный». Иногда оно описывает общую атмосферу. Иногда конкретного человека – Джеймса Уильямсона, одаренного гитариста, который присоединился к группе как раз тогда, когда они на всех парах неслись к саморазрушению. Разные люди высказываются о нем с поразительным единодушием.

В задних комнатах «У Макса» Игги чувствовал себя лучше всех. И когда он вошел, чтобы сесть за столик к Дэвиду Боуи, Тони Дефризу и Тони Занетте, под взглядами Ричарда и Лизы Робинсон, – не было сомнений в том, кто здесь главный аккумулятор высокого напряжения. Игги Поп жил, как кот, на чужих диванах по всему городу, пытаясь соскочить с героина; только что, после обвинения в краже драгоценностей, уехала его подружка. И при всем том он был на крыше мира. Он вошел в комнату, готовый произвести впечатление, по словам Тони Занетты: «Он знал, что его ждут. И он был К Этому Готов. Готов сразу же, с ходу быть интересным. Буквально чечетку отбивал». Впервые, но отнюдь не в последний раз Игги Поп показал, что не покорится пращам и стрелам яростной судьбы. На самом деле он умел извлечь пользу из своих злоключений, превратить их в историю, неустанным героем которой являлся.

В последний свой приезд в США Дэвид Боуи был еще одиноко путешествующим хрупким существом. На этот раз с ним была целая организация в лице Тони Дефриза, бывшего служащего адвокатской конторы, разработавшего блестящий стиль импровизационного менеджмента, которого в «Большом Яблоке» еще не видывали. У Дефриза был острый ум и бесстрашная техника ведения переговоров: не смущаясь никакими репутациями, он шел прямо к шефу любой компании и заключал серьезный договор – причем партнер тоже был доволен сделкой. Ранее тем же вечером Дефриз молнией блеснул на социальном небе Нью-Йорка, угощая в ресторане “Ginger Man” боссов RCA под руководством заправил всей нью-йоркской модной жизни Лизы Робинсон и ее мужа Ричарда, продюсера, который вел в RCA дела Боуи. Там же, в “Ginger Man”, Дефриз и Боуи встречались с другим американским любимчиком Дэвида, Лу Ридом, и обсуждали возможное сотрудничество.

Тем вечером «У Макса» рядом с Игги и Дефризом Дэвид Боуи держался скромно. Он был доброжелателен, любопытен, хорошо умел слушать: «очень осмотрительный; хладнокровный, при этом вряд ли недобрый» – вот первое впечатление Игги Попа. Дэвид задавал умные, проницательные вопросы, почти невинно вызывая на разговор своего менее удачливого коллегу. По сравнению с ним Игги казался более расчетливым, но это уравновешивалось его обаятельной искренностью. Ему просто нравилось очаровывать. Тони Занетте (который познакомился с Боуи и Дефризом несколько недель назад, исполняя роль Энди Уорхола в лондонской постановке пьесы Pork, и тут же был втянут в тот круг, что вскоре станет называться MainMan) казалось, что Дэвид хочет поразить Дефриза этой экзотической, интересной личностью, как будто Игги – произведение искусства, которое они могли бы добавить в коллекцию.

Задним числом эта встреча многим казалась заранее просчитанной: сотрудничество через взаимное использование. Ей суждено было глубоко повлиять на жизнь обоих: и Дэвида Джонса, и Джима Остерберга. На деле два двадцатичетырехлетних человека встретились совершенно без задней мысли – одного, казалось, постиг крах, другой шел в гору. У Боуи был почти наивный энтузиазм, восхищение рок-н-роллом и театром – а Игги успешно объединял в себе то и другое. Самого его привлекала прежде всего возможность «убежать с цирком» и посмотреть, что из этого выйдет. Так что когда Дефриз и Боуи пригласили его на завтрашний завтрак в номер на десятом этаже отеля «Уорвик», он с готовностью согласился. (Знаменитый такими постояльцами, как Элизабет Тейлор и Кэри Грант, «Уорвик» был выбран Дефризом еще и символически: там останавливались «Битлз» во время своего первого американского тура.)

Наутро, во время обычного своего растянутого английского завтрака – он сидел полуодетый, курил сигары, разговаривал одновременно по нескольким телефонам – Дефриз сделал ход. Игги выступал классически, не хуже, чем в “Ungano’s” или в “The Electric Circus”. Дефриз был башней силы, он свое дело знал туго и никому не позволил бы в этом усомниться; Игги был интересным человеком, он инстинктивно понимал, как сыграть на интересе Боуи и Дефриза к «американе», рассказывал про детство в трейлерном парке, в деталях описывал, как лечился метадоном. Боуи, в свою очередь, говорил о музыке и о том, что может найти в Лондоне новый сопровождающий состав для Игги. Не успев даже полностью одеться, Дефриз гарантировал, что займется новой пластинкой, и Игги согласился на контракт с Gem, менеджмент-компанией, с которой тот сотрудничал. Дефриз велел Джиму возвращаться в Анн-Арбор и продолжать метадоновое лечение, а когда придет пора, его «вызовут».

Связываться с Боуи и Дефризом было рискованно: в Англии у Боуи был всего один и довольно причудливый хитовый сингл – “Space Oddity”, и в Америке звездный статус такому нестандартному артисту был далеко не гарантирован. Но в Дефризе была такая неотразимая энергичность, он так любил шоуменство, так верил, что может опрокинуть систему… А шоумен шоумена видит издалека.

По иронии судьбы, в конце сентября Джим Остерберг через Дэнни Филдса получил письмо от Билла Харви, где говорилось, что «Электра» намеревается продолжать работать с ним как с соло-артистом. Возможно, это была реакция на интерес Дефриза, но к тому моменту, как Дэнни получил письмо, оно было уже не актуально. Джим уже был в Анн-Арборе и делился планами с Джеймсом Уильямсоном. Рон Эштон узнал новости уже через несколько дней, когда поехал в город на фильм Феллини, однако вместо этого оказался на вечеринке SRC. Были там и его друзья Джеймс и Джим, но говорить с ним избегали. Позже тем вечером он услышал, что у Игги новый контракт с людьми Дэвида Боуи, и сказал на это: «Возьмите кто-нибудь ружье и отстрелите мне голову». И всю дорогу домой плакал.

Для Рона и многих его анн-арборских приятелей это было хладнокровное предательство, обида на десятки лет вперед. С этого момента Игги из участника группы превратился в соло-артиста. Отчасти это было спровоцировано Тони Дефризом, который занимался только соло-артистами; он планировал создать студию звезд вроде MGM, где музыканты были бы заменяемыми и выполняли бы чисто техническую роль. Для Игги уход от Эштонов был чисто прагматическим решением; ему нужно было продвигать собственный музыкальный манифест. Есть тут, конечно, и отголосок школьных лет, когда амбициозный паренек отказывался от приятелей с истекшим сроком годности. При этом Джим объединился с Джеймсом; на том сентябрьском завтраке Игги Уильямсона не упоминал, но они вдвоем решили, что Игги должен уговорить Дефриза кооптировать его как соавтора.

К концу осени Дефриз подыскал Игги издателя: лучшей кандидатурой оказался Клайв Дэвис из «Коламбии». Дэвис постепенно становился легендой американской музыкальной индустрии. Он удвоил рыночную долю «Коламбии» с помощью ряда новых контрактов, в том числе с Сантаной и Дженис Джоплин, а в дальнейшем ему предстояло основать лейбл Arista Records. Продать Игги было легко: он был хорошо известен в Нью-Йорке, а идея (возможно, закинутая Дефризом) насчет того, что у Клайва Дэвиса может получиться то, что не получилось у Джека Хольцмана, апеллировала к амбициям босса «Коламбии». Дефриз прислал Джиму билет на самолет в Нью-Йорк, чтобы Дэвис мог встретиться с ним лично. Игги потом часто рассказывал, как он покорил Дэвиса. А именно:

Много невзгод претерпели «студжи» на протяжении своей короткой бестолковой карьеры. Были и насмешки, и враждебность, но наплевательства в свой адрес они перенести не могли. Так что они озверели, как тоскующие домохозяйки в пригороде, где-нибудь на Голливудских холмах.

Оставшиеся «студжи» первыми испытали судьбу бывших работников «Мэйнмэна», выпавших из его поля зрения. Перед тем как Джим улетел на поиски Боуи, им велели «продолжать репетиции» – и попросту кинули. Пару дней они еще ездили в Блэкхит на репетиционную базу в подвале, а потом решили остаться дома и заторчать. Изящное жилище Фредерика Рафаэля было предано запустению, ковры прожжены бычками и загажены неидентифицированными субстанциями – Хью Эттвулу пришлось успокаивать разъяренного писателя; наконец Энджи Боуи сжалилась над ребятами и за денежки RCA отправила их обратно в Анн-Арбор. У нее с Джеймсом случился кратковременный роман: «Мне нравился Джеймс. Рон был миляга, а Джеймс – умница. Он всегда знал, когда пора заткнуться. Если заходила речь о каких-то песнях с дэвидовского нового альбома, всегда находил что-то положительное, а об отрицательном помалкивал. То же самое – в разговорах про Игги. Благодаря этому и уцелел».

В Анн-Арборе Энджи Боуи влюбилась в Скотта Ричардсона из SRC и взяла его с собой в Англию (где, по словам Энджи, Скотт с Дэвидом спелись на почве кокаина). Через несколько дней «студжи» настигли своего вокалиста в отеле «Беверли-хиллс»: Джеймс как раз застал Джима и Дэвида на сведении Raw Power в голливудской студии Western Sound.

Впоследствии Боуи и Игги устроили публичную разборку насчет этого сведения. Игги, который через пару лет покатился по наклонной и вообще чуть не выбыл из игры, заявлял, что «проклятый рыжий, морковная башка» (that fuckin’ carrot-top) нарочно испортил его альбом. Боуи, со своей стороны, подсмеивался над продюсерской «техникой» Игги – на мастер-ленте из 24 каналов было использовано всего три: на одном вокал, на другом лидер-гитара, на третьем мешанина из всего остального. Без сомнений, версия Боуи ближе к истине; и на миксе, сделанном до Боуи, и на ремиксе, который выпустил Игги в 1997 году, приблизительно одна и та же мутная путаница, ритм-секция Рона и Скотта погребена под слоями сражающихся гитар и вокалов. По всем установленным стандартам получилась каша; как говорит Каб Кода, «было совершенно непонятно, каким образом можно, даже при таком количестве наркотиков, так плохо записать пластинку, – да еще и издать».

Дебют The Stooges был шедевром минимализма и прекрасной ясности, подобно почеркушке Пикассо на аккуратно обрамленном белом листе. По сравнению с ним Raw Power – безудержно распанаханное полотно в духе абстрактного экспрессионизма, где каждый квадратный сантиметр заляпан звуком. Raw Power больше, чем какой бы то ни было альбом, повлиял на возникновение панк-рока, чей нечленораздельный наезд, грубое возбуждение и азарт берутся от несоответствия между избытком идейного размаха и недостатком выразительных средств. С помощью экзотического прибора под названием “The Time Tube” Боуи надел на голос задержку, вывел бэк-вокал на первый план и тем самым придал всей этой мешанине некую вызывающую странность. И, как понятно теперь, правильно сделал – больше там ничего не сделаешь, говорит Джеймс Уильямсон: «Самого этого парня [Боуи] я на дух не переносил… но тут он как раз правильно выступил. Мне тогда микс тоже не понравился, но, оглядываясь назад, я скажу: он сделал все, что мог».

Теперь в цейтнот попал и Боуи, которому пришлось втискивать трехдневную работу над пересведением в крайне густое расписание: выступления были в произвольном порядке раскиданы по всем Штатам, вплоть до 10 декабря, когда он отчалил в Англию на океанском лайнере «Эллинис». Поездка оказалась плодотворной: с одной стороны, вызвала огромный интерес прессы, заложивший основы его будущей суперзвездности, с другой – вдохновила на новый альбом Aladdin Sane с такими песнями, как “Panic In Detroit” (на основе рассказов Джима о детройтском бунте 1967 года) и “The Jean Genie”, прототипом которой отчасти являлся его все более хлопотный протеже.

Когда Боуи и Дефриз уехали, в RCA наконец осознали, какие непомерные гостиничные счета числятся за «студжами», и дали им от ворот поворот. Выведенный на чистую воду Дефриз распорядился, чтобы Лии Блэк Чайлдерс «нашел для Игги с группой какое-то жилье – квартиру. Потому что мы собираемся открывать отделение “Мэйнмэна” на Западном побережье».

Чайлдерс стал искать подходящее помещение, причем Игги говорил: «Если я буду репетировать, мне нужен бассейн. Я не могу писать песни без бассейна». Подумав: ну ладно, Калифорния же, в конце концов, – Чайлдерс ездил смотреть какие-то жилые комплексы, но Игги резонно заметил, что могут возникнуть проблемы из-за шума, и сам нашел большой пятиспаленный дом на Торрисон-драйв за 900 долларов в месяц. К рождеству Джим, Джеймс, Рон, Скотт и Лии ко всеобщей радости устроились в невысоком, но просторном здании на Голливудских холмах, с видом на мерцающие внизу огни Лос-Анджелеса. У каждого была отдельная комната, а Чайлдерс мог следить за приездами и отъездами из своей спальни над гаражом. Позади дома находился бассейн, вокруг которого в основном и кипела жизнь. Рядом находился бывший дом знаменитого актера Эррола Флинна, номер 3100 по Торрисон, специально построенный для него в сороковые годы, со спальней, снабженной прозрачными зеркалами, чтобы Флинн мог наблюдать сексуальные приключения гостей. Сам он описывал свой дом в терминах, вполне подходящих для его будущих соседей: «Странные люди карабкались на этот холм; были среди них сутенеры, бродяги, спившиеся актеры, голубые, спортсмены, зеваки, судебные курьеры, придурки, коммивояжеры – кого только не было».

Вот уже пять лет Игги был в постоянном движении; нередко отвлекаясь, откликаясь на призыв гашиша, кислоты или героина, он все же никогда не изменял вектору, влекущему его вперед с тех самых пор, когда ранний автобус вез его из трейлерного парка будить Рона и Скотта. Теперь же, имея на руках готовый к выпуску альбом и новый материал, он вынужден был сидеть без дела. Много вечеров до глубокой ночи проговорил он с Чайлдерсом, анализируя свое положение. Непонятно было, балуют его или наказывают. В самом начале Дефриз взывал к природному высокомерию Игги и Джеймса: «Учитесь быть недоступными. Учитесь быть таинственными», но чем дальше, тем менее убедительной становилась эта история.

Тем временем The Stooges приступили к репетициям в Studio Instrument Rentals, огромном комплексе на бульваре Санта-Моника, где Лии выбил у хозяев солидную скидку для знаменитостей. Каждый день они залезали в мэйнмэновский «кадиллак» и за пятнадцать минут добирались по Малхолланд-драйв до студии, где часами репетировали на сцене в шесть футов вышиной, перед огромным зеркалом. Трогательно, что эти люди с постепенно утверждающейся репутацией прирожденных неудачников не сложили оружие: только что записанный альбом лежит и ждет, а они уже работают над новым. К вечеру они выныривали оттуда и отправлялись в клуб “Rodney’s English Disco” – пара минут по Сансет-бульвару – порокенролить немножко.

Наверное, из всех бывших и будущих клубов именно “English Disco” Родни Бингенхеймера лучше всего воплощал в себе типично голливудское переплетение невинности с пороком. Благодаря своему бесхитростному восторгу перед миром гламурных знаменитостей Родни, едва явившись в Голливуд, попал в лапки девочек с Сансет-Стрипа, а потом на побегушки к Сонни и Шер. Работая пиарщиком на Mercury Records, он одним из первых стал продвигать Дэвида Боуи в Лос-Анджелесе и так зафанател от английского глэм-рока, что открыл на Сансет-бульваре, 7561, клуб и окрестил его “English Disco”. Клуб гордился зеркальным танцполом и разливным английским пивом «Уотнис», а также был единственным местом в Калифорнии, где подавали небывалый английский деликатес – сосиски в тесте (по словам работавшей там Энни Эппл, «совершенно ужасные»); короче, все было сделано для того, чтобы гастролирующие британские артисты могли чувствовать себя как в доброй старушке Англии. Вскоре там уже зависали все девочки из Долины, у которых были туфли на платформе, и Родни стал, по выражению его завсегдатая Майкла де Барра, «пасти стадо мохнаток» (the gatekeeper ‘of a posse of pussy’).

У Родни тусовались или хулиганки из богатеньких, или уличные оторвы, и «особой разницы между ними не было», по словам Кэти Хеллер, принадлежавшей к первому из этих разрядов. Кто-то прихлебывал кока-колу, кто-то вмазывался героином в крошечных туалетных кабинках. Кому-то нравилось просто зависать с английскими рок-звездами, кого-то интересовало, что у них в штанах. В конце 1972 года, когда появились Игги и The Stooges, там царила Сейбл Шилдс, она же Сейбл Старр, пятнадцатилетняя «групи», наследница богатого семейства, проживавшего в Палос-Вердес, на юго-востоке Лос-Анджелеса. Она часто появлялась вдвоем с сестрой Корел, поскромнее, но тоже красоткой; Сейбл с копной белокурых кудряшек и Корел с длинными темными волосами сравнивали с Беляночкой и Розочкой из сказки Братьев Гримм. С Джимом и Джеймсом они познакомились, вероятно, через свою подружку Эвиту Ардуру – Джеймс заметил ее как-то раз, проезжая на мэйнмэновском лимузине мимо Холливуд-хай, школы, которую вынуждена была посещать бедняжка, и завоевал ее сердце тем, что отвез ее саму, Корел и Сейбл в Диснейленд; несмотря на ненависть к подобного рода развлечениям, он очаровал девиц своей могучей и таинственной личностью. Вместе с еще одной подружкой, Лори Мэддокс, этих усердных посетительниц крохотной, с почтовую марку, вип-зоны “English Disco” неудержимо тянуло к западному отделению «Мэйнмэна», самой модной английской менеджерской рок-конторы. Лии Чайлдерс обнаружил, что его обязанности «няньки» расширились и усложнились. Одной из важнейших задач вице-президента «Мэйнмэна» было следить, чтоб никаких наркотиков; в частности, на него была возложена унизительная обязанность обыскивать комнаты своих подопечных, пока они на репетиции. И чем дальше, тем больше он находил грязных ложек и прочих улик.

Даже пытаясь скрасить наркотиками зеленую тоску заброшенности на этих холмах, Джим, Джеймс, Рон и Скотти трудились упорнее, чем когда-либо. Наконец было объявлено, что в конце марта «Мэйнмэн» устраивает в Детройте презентацию. Весной 1973 года они продолжали работать над такими вещами, как “Head On The Curb” (она построена на замысловатом риффе, напоминающем дорзовскую “LA Woman”) и “Cock In My Pocket” (быстрый номер в духе Эдди Кокрэна с непристойным текстом и традиционной блюзовой структурой, может быть, единственная у них композиция, явно заимствованная у Боуи и The Spiders). Позже появилась “Johanna”, песня об основной подружке Игги, с которой он был втянут в странный героиновый тройственный союз, а также мрачное эпическое произведение “Open Up And Bleed”. Можно сравнить его с роллинговской песней “Sympathy For The Devil”, только если Мик ассоциировал себя с дьяволом, то Джим, наоборот, с Иисусом Христом. В ранних интервью Джим как-то уже сравнивал свою публику с первыми христианами, отверженными мира сего. Теперь он выступал совсем по-мессиански, предлагая себя в качестве очистительной жертвы во имя своей музыки. Но предназначение это не вызывало у Джима Остерберга жалости к себе. «Раскисал только когда выпьет, – говорит Чайлдерс, – и то не в смысле “за что?”, а в смысле несовершенства мира».

С течением дней у «студжей» наладился какой-никакой быт. Из своей комнаты над гаражом Лии наблюдал подобие голливудской съемочной площадки: повсюду носятся девчонки, гостей кидают в бассейн, приезжают и уезжают наркодилеры и беглые подростки. Из всех девчонок громче и возмутительнее всех вела себя Сейбл, слава о которой уже шла по всему Голливуду. Между прочим, она мечтала когда-нибудь стать нормальной домохозяйкой, так что порой можно было видеть, как самая знаменитая «групи» Голливуда перемывает гору скопившейся на кухне грязной посуды.

«Тогда все были влюблены в Джима, – говорит Лори Мэддокс, часто заходившая к ним вместе с Сейбл и Корел, – вообще было довольно безумное время, подружки шли потоком, приходили, уходили». Джим было зацепился с Сейбл, потом переключился на Корел, которая была очень ответственным ребенком и зачастую присматривала за сестрой. Сейбл была «забавная, всегда наготове, за словом в карман не лезла, поэтому мужики ее любили, – говорит Лори, – но ей могло взбрести в голову все что угодно, ну например, среди ночи одеться в голливудское белье и пояс с чулками и носиться по городу на машине. Такое вытворяла – никто бы не решился, Корел ни за что бы не стала так делать. Совершенно бешеная, тогда она и прославилась». В то же время у Джима были сложные отношения с Джоанной. «Наркоманские дела, – вспоминает Рон Эштон. – Ее приятель торговал кайфом, Игги у него покупал. Я вообще держался в стороне. Ему нравится такая херня. Он прется от хаоса».

Разжалованные в рядовые участники группы, Эштоны, казалось, сложили с себя ответственность за своего вокалиста и много раз бесстрастно наблюдали, как плавает в бассейне бесчувственное тело Игги. Понимая, что спасение главной звезды «Мэйнмэна» лежит на нем, Лии Чайлдерс вытаскивал его из бассейна и удостоверялся, что он дышит. За двенадцать недель это происходило так часто, что в процессе Лии научился плавать.

К началу марта слухи о безобразном поведении группы дошли до нью-йоркского офиса «Мэйнмэна»; финансовые запросы на новое оборудование и прочие расходы росли, и Черри Ванилла заподозрила неладное. Даже Уэйн Каунти, привычный к эксцессам с закулисных времен «У Макса», заехав к ним, счел картину совершенно сюрреалистической. Причем Лии его предупредил: «Делай что хочешь, только не вези наркотики. Не давай Игги денег. Не давай ему алкоголя. Не давай ему ничего».

Заглянув в неприветливую темноту дома, Уэйн обнаружил «студжей», сидящих рядком на диване; они были неподвижны и ни на что не реагировали. Одна только Сейбл проявляла живость, вертелась и игриво хохотала; постепенно Уэйну стало ясно, что она хочет только «трахаться, трахаться, трахаться – с кем угодно, даже со мной!» «Это вы, милочка, не по адресу», – известил он ее в изящном тоне а-ля Бланш Дюбуа и спокойно смотрел, как знаменитая «групи» режет вены и мелодраматично бросается в пруд. В хорошем настроении от пары колес кваалюда, Уэйн наблюдал, как она барахтается, пока ее не выудил, выполняя привычные обязанности спасателя, Лии Чайлдерс. Порезы оказались не страшные, поверхностные, и Лии постарался усмирить задетое самолюбие Сейбл, объяснив: «Уэйн не то что, как Боуи или Игги, они, конечно, фрики, но с ними можно, а это настоящий трансвестит (queen), не переживай!» В дальнейшем Уэйн и Сейбл подружились, делились косметикой и секретничали.

Уэйн Каунти недолго пробыл на Торрисон-драйв, но уже встревожился за своего друга Лии – останется ли тот цел и невредим. Что касается Игги, которого он некогда любил и уважал как культурного интеллигентного человека, – теперь он был просто «псих. Обаятельный, симпатичный, но определенно псих».

Группе было ясно, что поведение Игги, все менее адекватное, связано просто с недостатком внимания и желанием его привлечь, – на репетициях в студии он все еще был вполне нормален. Но Ник Кент из Лондона, с которым Джим всегда был откровенен, в середине марта добравшись до Лос-Анджелеса с целью взять интервью у своего героя, был шокирован представшим перед ним зрелищем. Физически Игги был в отличной форме: загорелый, с обесцвеченными волосами на прямой пробор, нечто вроде калифорнийского Брайана Джонса. Но, по наблюдениям Кента, Игги был «в страшном состоянии. Дело даже не в количестве веществ. Иногда хватало таблетки кваалюда, чтобы полностью свернуть ему мозги, а в другой раз двадцать колес – и никакого эффекта. Нервная система расшатана, а поправить ее он не успевал».

Видевшие Игги на Сансете вспоминают, как он зависал на собственном отражении в зеркалах “English Disco”, виясь, как змея, погруженный в нарциссическую дрему или отлетевший на планету Героин. Вещество не делало его лучше. На людях он часто впадал в паранойю, бывал недружелюбен и высокомерен. «Але, я Игги Поп. Запомните. Я главный», – как говорит Кент. Эвита вспоминает, что он вел себя «как испорченный ребенок. Не то чтобы нарочно… он любил Корел, а трахался с ее сестрой, просто потому что давали. Ради наркотиков пошел бы с кем угодно». Многие из девочек Родни вспоминают, что Джим был обаятелен, «скромен» или даже «джентльмен». Но если копнуть, обнаруживаются темные истории, например, Лонни, подружка Корел, рассказывает, как Игги с неизменной детской наивностью маленького лорда Фаунтлероя попытался врубить ее в героин: «Они с моей подругой часто этим занимались. И вот в каком-то клубе отвели меня в туалет, перетянули руку этой резиновой штукой и вкололи мне тоже. Потом всю ночь тошнило, и на автостоянке, и в туалете».

Психическое состояние Джима постепенно выходило из-под контроля, и все окружение так или иначе попадало под воздействие тревожащих перепадов его настроения. Единственное, чем он еще дорожил, – это музыка. В феврале он позвонил Бобу Шеффу, бывшему клавишнику The Prime Movers, а ныне преподавателю музыкального колледжа в Беркли, и предложил ему пополнить состав The Stooges, добавить корневого звучания. Теперь Шефф должен был готовиться к возвращению в Детройт 31 марта, первому из трех или четырех запланированных концертов. Из долгой беседы с видом на дом Эррола Флинна было ясно, что у Джима серьезные музыкальные амбиции, хотя заходила речь и о героиновых соблазнах.

Весь март команда напряженно работала в репетиционной студии. В некоторых песнях они явно пытались двинуть музыку в направлении, противоположном изначальному, а именно к тяжелому блюз-року, – свидетельство готовности к эксперименту, а может, и отчаяния. Джим был очень возбужден предстоящим выходом Raw Power и даже носил свой первый микс на детройтское радио, чтобы там его впервые поставили в эфир. 18 марта Джим с группой были уже в Анн-Арборе и репетировали в студии на Морган-роуд (которую группа SRC благоразумно приобрела на первый аванс от фирмы Capitol), готовясь въехать в детройтский “Ford Auditorium” на белом коне.

А белый конь бил копытом, несмотря на тягостное ожидание, пока наконец заскрипит, неохотно приходя в движение, машина «Мэйнмэна». Черри Ванилла рассылала ацетатные копии нового альбома, а за пару дней до концерта Игги появился в радиопередаче Марка Паренто на радио WABX, чтобы предварительно представить альбом.

Игги предстал перед Марком крайне бодрым и веселым, и после пары песен начал подпевать записи, которую он так давно уже мечтал обнародовать. В промежутках между песнями они болтали и дурачились в крохотной, переделанной из зубоврачебного кабинета студии на 33-м этаже небоскреба «Дэвид Стотт». Через две-три песни Игги расстегнул свои ярко-красные штаны (белья на нем, как выяснилось, не было), выскочил из них и принялся танцевать. Паренто невольно захихикал – мужское достоинство Игги болталось туда-сюда и хлопало по животу, что было отлично слышно в эфире. Намекая слушателям, что происходит, он видел, как начальство и другие служащие WABX пялятся в студию сквозь узкую полоску дверного стекла. По окончании передачи Паренто пришлось безропотно принять нагоняй от генерального менеджера Джона Детца: чтоб ноги этого артиста здесь больше не было.

Представителям «Мэйнмэна» в Детройте, хорошо знавшим, чем занимались «студжи» в Голливуде, передача лишний раз доказала, что Игги доверять нельзя. Черри Ванилла, уже сообщавшая Дефризу о торрисонских фортелях, заметила, что владыка «Мэйнмэна» порастерял энтузиазм насчет «нашего Ига», как он его некогда любовно прозвал. Джим и Джеймс решили сами ускорить процесс. По словам Джима, Джеймс заставил его прямо перед концертом в “Ford Auditorium” подойти к Дефризу и сказать: «Джеймс сидит на героине, и мы хотели бы переехать во Флориду [где проживала мать Джеймса], потому что мы все подсели и хотим соскочить». Сегодня Джеймс считает это заявление крайне странным. «Я не сидел, и тем более моя мама жила со Злым Полковником, он в жизни не стал бы нам помогать». Лии Чайлдерс, ненавидевший гитариста, уверен, что Уильямсон нарочно испортил отношения группы с «Мэйнмэном», вообще был человек тяжелый и вел себя непрофессионально. Мало кто из очевидцев разделяет этот взгляд, в последнее время Уильямсон как раз производил впечатление наиболее вменяемого из всей компании, но вскоре Чайлдерсу предстояло взять верх.

Кто видел, в один голос утверждает, что тот концерт был триумфальным возвращением к толпе страстных поклонников (были там и мистер и миссис Остерберг), заполнивших роскошный сидячий зал с деревянной обшивкой и канделябрами, где обычно выступал Детройтский Симфонический оркестр. Обогащенная клавишами Боба Шеффа, с Джеймсом Уильямсоном в полном мик-ронсоновском обмундировании, включая башнеподобные, до самых бедер серебристые сапоги на платформе, команда играла в основном песни с Raw Power, плюс добавленную ради праздничка “Cock In My Pocket” – причем Игги объявил, что написал ее «в соавторстве с мамой». Игги выглядел гибким и подтянутым, и присутствие Тони Дефриза его несколько приструнило, хотя он все равно непристойно обжимался с девицей из первого ряда, плевался в фанатов и, говорят, много «выражался». В результате все были в экстазе, правда, когда The Stooges (по настоянию Дефриза) не вышли на бис, некоторые обиделись и даже свистели.

Игги и сам был раздражен, что его не выпустили на бис, и, возможно, это несколько отравило атмосферу пышной вечеринки после концерта. Дефриз вел себя как крупный политик или местный профсоюзный босс; Ник смотрел, как Игги общается с поклонниками. Потом одна девица, слегка выпившая, подошла к нему, воркуя: «Игги, какой ты красивый!» – и попыталась обнять своего героя, и тут он оттолкнул ее (а рядом была лестница). «Да так, что она пролетела чуть ли не целый пролет, – говорит Кент. – Возник некоторый переполох, потому что это оказалась подруга одного из тех, кто закатил вечеринку. И вообще, я считаю, это отвратительно, так не делают».

Дефриз был в ужасе от поведения Игги, которое чуть было не испортило впечатление от триумфального шоу. Но козлом отпущения стал Джеймс Уильямсон. Лии Чайлдерс и так терпеть не мог гитариста, а когда от него еще залетела Сиринда Фокс, с которой Лии был в хороших отношениях, и последовала некрасивая разборка, Чайлдерс и вовсе решил снять с него скальп. По возвращении группы в Лос-Анджелес Чайлдерс убедил Дефриза, что Уильямсон – заводила всех безобразий, и глава «Мэйнмэна» поставил Джиму ультиматум: или он увольняет гитариста, или теряет контракт. Оставшиеся «студжи» и Лии Чайлдерс должны были голосовать: первым поднял руку Лии, за ним безропотно проголосовали против своего заклятого врага Эштоны. В конце концов Игги согласился уволить своего друга и соавтора. Джеймса выгнали из дома, не позволив даже забрать гитары и сапоги на платформе. Вне себя от горя, преданный другом, который его «толкнул под автобус ради собственной карьеры», Джеймс отправился в Голливуд, где получил в центре занятости работу киномеханика порнокиношки.

Игги, казалось, отнесся к потере соавтора равнодушно. Рикки Фрайстэк играл в блюзовом ансамбле Moonfleet и был однокашником Дэнни Шугермена в школе Вестчестер-хай. Шугермен, восемнадцатилетний парень с быстрой речью, сначала тусовался в офисе The Doors, потом стал помогать с прессой; по словам Рикки, он «очень рвался» сотрудничать с «Мэйнмэном» и притащил приятеля на прослушивание к Игги. После краткой беседы Игги предложил Фрайстэку прийти с гитарой. В назначенный день, явившись к Игги, Рикки нашел его возлежащим у бассейна со стаканчиком «курвуазье» под рев огромных динамиков: на немыслимой громкости играл альбом Сан Ра Atlantis. «Я аж прозрел, – говорит Фрайстэк. – Мы поджемовали часа два и потом зависали еще несколько часов». Игги был в своем репертуаре, «совершенно счастлив», настоящая рок-звездная житуха у бассейна.

На самом деле Игги многих тогда прощупывал в поисках нового партнера. Еще в марте Тони Дефриз говорил с Кимом Фаули. Похожий на Ларча из «Семейки Аддамс», Ким был музыкальным продюсером и завсегдатаем “Rodney’s English Disco”, и шли туманные разговоры о его возможном участии в новом альбоме Игги. Некоторое время они общались и работали над рядом песен, из которых мог бы получиться второй альбом Игги для «Мэйнмэна», в том числе над новой композицией “She Creatures Of The Hollywood Hills” («Женский пол Голливудских холмов»). Фаули было поручено поискать замену Уильямсону. Выбор пал на Уоррена Клейна, скромно засветившегося на рок-сцене Лос-Анджелеса с группой Fraternity of Man, психоделически-блюзовым составом в духе Moby Grape; главным их достижением считалась песня, попавшая в знаменитый фильм Easy Rider. Клейн, по отзыву Фаули, был человеком «с внешностью Тони Кертиса и личностью продавца обуви»; он помалкивал, но, когда лидер-вокалист говорил, смеялся во всех правильных местах. Это качество, наряду с квалификацией корневого блюзового гитариста, должно было обеспечить Клейну работу в The Stooges. Чтобы придать Уоррену блеска, его наскоро переименовали в Торнадо Тернера и спешно записали в группу. Но если Тони Дефриз был уверен, что с удалением Джеймса Уильямсона «студжи» начнут хорошо себя вести, он глубоко ошибался. В начале апреля Дефриз вместе с Тони Занеттой поехал в Японию – сопровождать Боуи в туре, и плохие новости с Торрисон-драйв хлынули бурным потоком. Сообщали, например, что их ограбили (грабеж был подстроен с целью вымутить денег на кайф) или что требуются средства на аборт для одной из иггиных малюток (почти наверняка выдумка, хотя в точности установить невозможно). «Что ни звонок, то катастрофа».

В конце концов Игги Поп, американский паренек, который когда-то очаровал Тони Дефриза, окончательно достал его. По словам Чайлдерса, «Тони всегда немного влюблялся в людей, с которыми работал. Постепенно, как во всяком романе, любовь проходит, и помидоры вянут со страшной скоростью. Дальше мы наблюдаем месть отвергнутого менеджера». В Детройте Дефриз мало что мог поделать: он подписал Игги по наущению Боуи и без согласия Боуи отписать не мог. Теперь, в первые же дни своего первого, весьма беспокойного японского тура, Дэвид был вынужден сидеть и слушать, почему менеджер хочет разорвать контракт с его товарищем. «Дефриз все говорил и говорил об этом, – вспоминает Занетта. – И Дэвид переживал, ему очень не хотелось принимать такое решение. Но там, в Японии, он был все время на грани, думал совсем о другом – и ничего не мог возразить. Так что пришлось ему, с большой неохотой, согласиться».

Вернувшись в Лос-Анджелес, Лии Чайлдерс сообщил «студжам», что контракт разорван. Он был готов к скандалу. Но, подобно нашалившим детям, которые знают, за что наказаны, они приняли это как должное – никто даже не пикнул. Лии прыгнул в бассейн и одиноко плавал там, наблюдая, как они собирают манатки и уходят.

Рон Эштон: «Все это была нескончаемая пытка. Топтаться на месте в надежде, что что-то улучшится… вот действительно – лупить дохлую лошадь, пока не превратится в прах».

Джим Остерберг: «В том, как мы показывали себя тогда, была некоторая извращенная гордость, но нет. Это не были хорошие концерты. Нам нужен был в качестве менеджера большой человек, а Дефриза мы потеряли… ну и всё».

Скотт Эштон: «Они все подряд бросали. Фотоаппараты, пакеты с травой, таблетки, деньги, любую фигню… не только бутылки».

Скотт Тёрстон: «Все знали, что это обречено. Но группа была очень сильная, и стоять там с ними рядом и проходить через все это – очень сильный опыт. Все по-серьезному».

Джеймс Уильямсон: «Говорят, сумасшествие – это когда повторяешь одно и то же действие и думаешь, что получишь другой результат».

Никаких решений. Никаких планов. Джим дрейфовал, как обломок кораблекрушения, болтался туда-сюда по воле волн, подчиняясь желаниям окружающих; даже презирая кого-то, он сознавал, что без них не было бы ни человеческого тепла, ни наркотиков, ни крыши над головой. Хуже всего, что, до сих пор влюбленный в грубую силу (raw power) The Stooges, он был уверен: над ними тяготеет проклятие. Затянувшийся крах прощальных гастролей и сознание того, что он сам виноват в провале группы, оставили глубокие шрамы на небоскребе его самолюбия. Пришло то время, когда остается только хвататься за любой подвернувшийся шанс.

Весь 1974 и 1975 год Джим прожил милостью ближних. Скитания его были бесцельны, он просто находил убежище у кого получится – будь то знакомый музыкант, начинающий менеджер, добросердечная групи или богатенькая наследница. Какую-то структуру его жизнь обрела только в психлечебнице, куда он попал с подачи лос-анджелесской полиции. Но сначала требовалось покончить с остатками собственного достоинства.

В феврале 1974 года, когда Джим вернулся в Лос-Анджелес и угнездился в «Коронете» у Джеймса Уильямсона, он еще не полностью расстался с идеей The Stooges; причем, по традиционной иронии судьбы, через несколько недель они попали на обложку журнала Creem, где их давний сторонник Лестер Бэнгс объявлял, что вот наконец пришло их время, – как раз тогда, когда стало известно, что они наконец распались. Но отношения Джима с обоими бывшими соавторами были испорчены взаимными подозрениями. Рон Эштон, все еще уязвленный унижением, которому подверг его старый товарищ, оставил брата Скотти в Анн-Арборе и вернулся в «Коронет» собирать собственную группу New Order. Джеймс Уильямсон тоже задумывал что-то новое, а что касается Джима, он был рад, что есть куда бросить кости, хотя сам подозревал Уильямсона в стремлении под конец сделать Stooges своей вотчиной.

Однако надежда на возрождение группы еще оставалась – пока Джеймс не влетел с наркотой, по-серьезному. Полиция установила слежку за домом драгдилера в Лорел-Кэньоне; Джеймс поехал туда пополнить запасы, а на обратном пути его взяли с пачкой сигарет “Old Gold”, в которой был спрятан сдутый воздушный шарик, набитый героином. Из тюрьмы, без денег на залог или юриста, Джеймс позвонил Эвите. «До того я никогда не видала его испуганным. Его ломало, он сказал: я умираю, ты должна мне помочь».

Мама Эвиты, либеральный юрист, в 1973 году согласилась, чтобы ее шестнадцатилетняя дочь жила с Джеймсом, только пусть каждый день возит ее в Голливуд-хай-скул. Он продержался две недели, после чего Эвита школу бросила. Миссис Ардура согласилась защищать Джеймса при условии, что они расстанутся и ее дочь вернется в школу. Пришлось согласиться, и Ардура даже заложила дом, чтобы внести за него деньги. Ей удалось изменить формулировку обвинения на «хранение», и скоро Джеймс вернулся в «Коронет», уже один. По крайней мере, этот скорбный опыт избавил его от зависимости, но теперь, до окончания испытательного срока, надо было соблюдать повышенную осторожность с Игги.

Голливуд обожает победителей, но проигравшие в этом городе обречены на исчезновение в сумерках второго плана. И все же Джим бросился играть в лузера с тем же увлечением, с каким представлял из себя гламурную звезду «Мэйнмэна». На краю мрачной бездны, безусловно, есть определенное упоение, и Джим, как некогда его героиновый приятель Джон Адамс, с восторгом тонул в страницах романа в стиле «нуар». Весь следующий год его основное амплуа – «содержанец». Майкл Де Барр, спускавшийся на дно примерно в то же время, что и его любимый артист, отчасти наблюдал его падение и отмечает, что даже тогда в нем было нечто величественное. «Рок-звезда на содержании – это очень по-семидесятному: люди платили за тебя, чтобы как-то оправдать свое существование. При этом он оставался все тем же гибким красавчиком». Порой можно было застать Игги в элитных местах типа отеля «Сансет Маркиз» за чтением Wall Street Journal или плаванием в бассейне, на берегу коего его ожидала прекрасная блондинка с пакетом кокаина, сцена почти мифологически совершенная (блондинка была довольно известным на Сансет-Стрипе персонажем: она сбежала от мужа из Нью-Джерси в Лос-Анджелес якшаться с рок-н-ролльщиками; через несколько месяцев деньги кончились, и муженек явился ее забрать). И наоборот – пародийный вариант сценария: одной малолетке из “English Disco” удалось за пару колес кваалюда заманить Джима на свидание. Очевидно, из чистого расчета он для начала скормил ей ее собственные запасы, по неопытности она вскоре завалилась и ушибла голову об дверь машины, после чего Игги оттащил ее к Энни Эппл, предупредив папашу Энни: «Видите ли, сэр, тут девушка таблеток наелась», – и отбыл, предварительно обчистив ее сумочку на предмет остатков кваалюда. «Она была в полном отчаянии, – говорит Энни Эппл. – Так давно мечтала о нем и теперь сама все испортила, упустила свой великий шанс, а предмет кинул ее на всю наркоту и смотался!»

Другие действующие лица этой все более мрачной драмы надеялись, что есть какие-то простые способы исправить ситуацию. Скотти Тёрстон нашел Джиму квартиру на Венис-бич в двух шагах от своей и пытался работать с ним над новым материалом. Клавишник думал: немного стабильности и сосредоточенности, и Джим поймет, что происходит. «Я старался. Но я был наивен. Проблемы были гораздо глубже».

Роль нового апологета Игги взял на себя другой лос-анджелесский персонаж, у которого были свои серьезные проблемы. Дэнни Шугермен с четырнадцати лет крутился в штаб-квартире The Doors, иногда писал что-то для Creem, издавал на мимеографе собственный фэнзин Heavy Metal Digest и уже замахнулся на большую карьеру в шоу-бизнесе, став менеджером бывшего клавишника The Doors Рэя Манзарека. Игги нужны музыканты: что может быть лучше, чем взять его под крыло и объединить с Манзареком? Замечательный план, правда, сам Шугермен уже подсел на наркотики и далеко не обладал той эмоциональной зрелостью, которая позволила бы справиться с двадцатисемилетним артистом.

К весне 1974 года Джим уже время от времени репетировал с группой Манзарека на Уандерленд-авеню, в двухэтажном испанском домишке из кирпича-сырца: это был офис и репетиционная база Манзарека, а также жилище Шугермена и все чаще – Джима, которого Манзарек одно время содержал. Они неплохо ладили; в Джиме Остерберге Манзарек нашел хорошо воспитанного интеллектуального собеседника, а в Игги Попе высоко ценил «дионисийское начало». Вокруг них собрался небольшой ансамбль модных голливудских музыкантов: братья Сэйлсы – барабанщик Хант и басист Тони, неистовые сыновья комика Супи Сэйлса (они профессионально выступали дуэтом с хантовых четырнадцати лет), а также Найджел Харрисон, оставшийся не у дел с тех пор, как развалился и погорел проект Майкла Де Барра Silverhead. Работали над сложным приджазованным материалом в духе дорзовских “Riders On The Storm”. Манзарека особенно восхищала способность Джима импровизировать слова, материал выстраивался в рекордные сроки. В числе песен были “Ah-Moon’s Café”, про странных персонажей в кафе “Venice”, любимом заведении Джима Моррисона, и “Line 91” (автобусный маршрут Венис-бич – Голливуд). Манзарек считал Джима приятным, интеллигентным человеком – пока он не начинал «игговать» (Iggy out). По мнению Манзарека, это был шанс освободить Джима Остерберга, с его вокальными возможностями и высоким интеллектом, от его взбесившегося альтер эго. Но Игги, как оказалось, так просто не возьмешь.

«Иггование» проявлялось в разных формах, но неизменно требовалось одно: чтобы кто-то пришел и спас. Типичный пример – поездки на север, в Сан-Франциско, где он тусовался с собственным фан-клубом «Поп-патруль», состоявшим из завсегдатаев “Bimbo’s”и «Кокеток». Возвращался он оттуда, как правило, «феминизированным», по выражению Дэнни Шугермена: в макияже и платьице, с перекрашенными в черный волосами. Ладно бы платье, главное, что сан-францисские почитатели накачивали его героином и кваалюдом. Как-то раз Манзареку позвонил Шугермен, умоляя поехать с ним вместе в голливудскую тюрьму, чтобы выкупить нового вокалиста. Прибыв туда, они обнаружили среди обычного контингента, торчков и шлюх, Джима Остерберга – в длинном платье, босиком, с размазанной вокруг глаз тушью, бормочущего какую-то чепуху. Необходимая сумма была только у Манзарека, и он его выкупил.

«Иггование» проявилось и в общении с Биби Бьюэлл, которая прилетела к нему в апреле и повезла в арендованной открытой машине в “Hamburger Hamlet”. Пока машина заправлялась, Игги успел насыпать на туалетный бачок полосочку чего-то, что она сочла кокаином и мигом занюхала, – и только тогда он сообщил ей, что на самом деле это героин. Они поехали к Бену Эдмондсу, где Биби тошнило в ванной, Джим заботливо мыл ее, а Бен кричал из гостиной: «Вы мне сейчас водопровод забьете, черти!» Джим пытался извиняться, но Биби послала его подальше (“Go fuck yourself”), села в машину и уехала.

Еще один характерный трюк: заявиться на репетицию с опозданием на два часа, причем совершенно голым. Иногда это случалось, когда Рэй прослушивал нового музыканта, например Дика Вагнера, бывшего гитариста Элиса Купера. В другой раз Дэнни Шугермен уговорил Клайва Дэвиса приехать послушать, какой у Рэя замечательный новый состав. Дэвис приехал, как договаривались, в два часа дня и стал беседовать с Рэем. Игги нет. Беседуют час, другой – Игги нет. «Наконец становится пять часов, у Рэя уже кончились все дорзовские байки, – говорит Найджел Харрисон. – Вдруг подъезжает желтое такси, что в Лос-Анджелесе редкость, и вот он Игги – в одних трусах и совершенно обшарабаненный».

Клайв Дэвис глянул на Манзарека и улыбнулся: «Да, Рэй, некоторые вещи никогда не меняются».

Рэй Манзарек усматривает за поведением Джима и Игги простую психологическую мотивацию. «Вопрос стоит так: кто ты такой? То есть: я Игги Поп, безумный дикарь и любимец «Кокеток», или я Джим Остерберг, хороший поэт, хороший певец? Он должен был выложить обе личности перед Клайвом Дэвисом и сделать выбор. А я думаю, чем такой выбор, легче вообще не появляться».

Иногда Джим ночевал на Уандерленд-авеню, а иногда где попало. Несмотря на дикие перепады настроения и эксцентричные выходки, он, как правило, хорошо знал, что сойдет с рук, а что нет. Некоторые считают, что, несмотря на мутное состояние, он попросту использовал Манзарека и Шугермена, пока не подвернется что-нибудь получше. «Он часто лыка не вязал, – говорит журналист и продюсер Харви Куберник, который несколько недель вписывался в одном доме с Джимом, – но иногда было впечатление, что наблюдаешь за Роммелем, расставляющим танки». Куберник жил в Лорел-Кэньоне у своего приятеля Боба Шермана, и Джим интуитивно понял, что Куберник с Шерманом мечтают попасть в музыкальный бизнес. Не то чтобы он их использовал, но явно хмурил, и когда он весело встречал Шермана словами: «Эй, Боб, пошли по мясу и пиву!», – Шермана совершенно не расстраивал тот факт, что платить за угощение в “Harry’s Open Pit BBQ” на Сансет-бульваре опять придется ему.

К лету 1974 года Манзарек не скрывал, что собирается продюсировать альбом Игги, он говорил об этом журналу Rolling Stone, а Шугермен старался представить своего нового подопечного ответственным, исправившимся человеком – несмотря на массу доказательств обратного. В июне и июле Игги пару раз выступал на концертах Манзарека в “Whisky”, пел старые вещи The Doors – “LA Woman”, “Back Door Man” – и выглядел на сцене вполне прилично, а вне сцены – потерянно и печально. Однажды ночью рок-фанат Джим Пэрретт и его жена Диди увидели, как со ступенек “Whisky” скатился клубок из рук, ног и розового меха. Ударившись оземь, он развернулся, подскочил и обратился к ним с широкой улыбкой: «Привет, я Игги!» Через пару дней он подкатил к Диди за кулисами: «Хочешь, сальто сделаю?» – и сделал, а потом по-детски хвастался: «На самом деле ничего особенного, двойная фигня». В другой раз Ким Фаули пригласил Игги представить на сцене “Whisky” свое последнее детище, The Hollywood Stars. Игги, в своих розовых перышках, велел барабанщику играть ритм и разразился импровизированным монологом: «Я не любил The Hollywood Stars, я любил The New York Dolls, но я услышал, как они играют “Satisfaction”, и теперь я хочу с ними спать». Толпе понравилось, но скоро стало ясно, что уходить со сцены он не собирается; тщетно техники The Hollywood Stars пытались отодрать его от микрофонной стойки – группе пришлось сдаться и позволить ему спеть пару номеров. После концерта, с одутловатым, помятым лицом, он опять подъехал к Джиму и Диди: «Хотите, покажу, что у меня в штанах? Фотографируйте сколько хотите и посылайте в Лондон. Меня там любят, денег заработаете».

Пэрретты взяли у Джима интервью для своего фанзина Denim Delinquent; говорил он вполне адекватно, но настроение у него было подавленное и пораженческое, одна надежда, что возьмут в возрожденный состав The Doors. «Он казался таким ранимым, хотелось обнять его, защитить, несмотря на все попытки храбриться», – говорит Джим Пэрретт; он почувствовал, что Игги рассердился на то, как представлен в этом интервью, но ничего не мог поделать.

Насколько глубоко Джим затонул, лучше всего показал его первый после распада отдельный концерт. Джим и Рэй работали над многочастной композицией в свободной форме, в духе дорзовского Soft Parade. «Там могло быть сценическое действие, разговоры, девушки на сцене, – говорит Манзарек. – Можно было добавлять новые идеи, ничем себя не ограничивая». Впервые об этой необычной постановке стало известно, когда Игги заявился к Найджелу Харрисону, который жил в двух шагах от “Whisky”, ранним утром («что означало, конечно, что он всю ночь на чем-то торчал и не ложился», – говорит Харрисон) 11 августа. Он сел на край матраса, где пытались спать Найджел и его подруга, похожая на Боуи блондинка, заставил Найджела взять бас и долбить фа-диез, а сам начал напевать несложный рифф. Оказалось, они с Рэем начали делать эту песню – которая напоминала вельветовскую “Some Kinda Love” и вертелась вокруг строчки “put jelly on your shoulder”, – но Рэй отказался участвовать в этой «преждевременной творческой эякуляции». Игги велел Найджелу появиться в “Rodney’s English Disco” в девять вечера, сказал, что он еще должен найти гитариста, ударника и загадочную «девственницу», и умчался на Стрип.

Гитариста он нашел в «Коронете»: постучался в небесную дверь под номером 404, разбудил Рона Эштона и сказал: «У тебя еще сохранилась немецкая форма? Отлично, бери с собой, и хлыст тоже бери, будешь меня истязать».

Неизвестно, где Игги раздобыл ударника, но девственницы, что не удивительно, найти не получилось, пришлось удовольствоваться голубым парнишкой, который обедал в “Denny’s”, прямо рядом с “Rodney’s”. При этом он распорядился, чтобы Дэнни Шугермен обзванивал всех знакомых журналистов и приглашал их сегодня вечером на «эпохальное представление» в “Rodney’s” под названием «Убийство девственницы»[17]. Шугермен несколько часов висел на телефоне, сообщая всем: «Вы в списке, приходите обязательно, другого раза не будет», – и тем самым вновь инспирируя восхитительное предвкушение самоубийства Игги на сцене.

Родни Бингенхеймер был в восторге от того, что Игги собирается выступить у него в клубе, – артист сказал ему, что «покажет всей этой глиттер-публике, что такое настоящий рок-н-ролл», и возжелал, как когда-то, заняться радиорекламой. Родни честно посадил его в свой открытый черный «кадиллак» и отвез на радио KNAC, где они тщетно нажимали на кнопку звонка, – ответ был один: Игги Попа в здание не пустят.

Перед заведением стояла очередь, и внутри была давка, но само действие было видно только тем, кто стоял на самом краю зеркального танцпола, где Игги в одолженных у Дэнни Шугермена кожаных штанах Моррисона стоял перед огромной ударной установкой и что-то декламировал. Найджел Харрисон играл ритмичный пульс, а Рон Эштон в мундире Африканского корпуса, со свастикой на рукаве, размахивал «хлыстом», который старательно сделал из электрического провода. «Девственник», облаченный в нечто вроде белой жертвенной рубахи, явно нервничал, но вскоре обнаружилось, что жертвой будет собственно Игги. Для этого он обзавелся петлей висельника и кухонным ножом, тоже взятым напрокат у Шугермена.

– Вы хотите крови? – крикнул он голливудской толпе.

– ДАААА! – отвечали они.

– Вы действительно хотите крови?! – повторил он.

– ДААА, МЫ ХОТИМ КРОВИ! – закричали все.

«Бей меня кнутом! – скомандовал он Рону, который вместо этого подтянул петлю и слегка придушил его. – Нет, ты бей, хлещи меня!» – настаивал он, и Рону пришлось подчиниться. «Потом подходит к какому-то черному, – говорит Рон, – просит, чтоб тот его ударил этим ржавым ножиком. Но он отказался, так что Игги сделал это сам».

«Полоснул себя по груди крест-накрест, – рассказывает Найджел Харрисон. – Я всерьез испугался, ведь он говорил, что собирается грохнуть Игги Попа. Кроме того, я боялся, что он заляпает кровью мою новую майку в горошек с Кенсингтон-Маркет».

«Нас тогда не так-то просто было шокировать, – говорит Памела Де Барр, – но это был реальный шок. Мы все страшно взволновались. Хотя для Игги это был естественный ход – поделиться с нами всей своей злостью и раздражением».

Через пятнадцать минут все было кончено. «Сложили его в брезентовый мешок, вынесли из клуба и выкинули в сточную канаву, – говорит Рон. – Жуткое дело. Он спекся».

«Я вообще-то не планировал кровь, – говорит Джим сегодня. – А потом уже, ближе к делу, решил пустить в ход нож. Не нужно этого было делать. На самом деле и не сработало… это была плохая кровь, “У Макса” кровь была лучше, не такая циничная. Я был в отчаянии».

Когда Джим Остерберг создал Игги Попа, альтер эго было посредником, помогавшим ему передавать людям музыку. Теперь Игги стал собственно сообщением, и музыка отошла на второй план по сравнению с ритуальным членовредительством; на том уровне, до которого он докатился, он больше ничего не мог предложить.

«Он принес себя перед нами в жертву на алтаре рок-н-ролла, – говорит Ким Фаули. – Так в римском Колизее львы каждое воскресенье пожирали христиан. А Игги Поп – лев и христианин в одном лице».

Дэнни Шугермен, который пиарил это событие, отвез Джима на пляж. «Чтоб он нырнул в Тихий океан и омыл свои раны. Я подождал около часа, но он не возвращался. Что мне было делать? Не плавать же туда за ним. Так что я вернулся домой, принял пару колес кваалюда и лег спать».

На следующее утро, по словам Шугермена, его разбудил телефонный звонок: какая-то девушка в истерике визжала, что Игги с тесаком напал на «Мазерати» ее папы. Попутно Шугермену пришлось разбираться с собственными проблемами. Но когда Манзарек позвонил спросить, как прошло представление, Дэнни сказал: «Отлично!»

После того злосчастного спектакля жизнь Игги потекла своим чередом: неустроенность, случайные женщины, предоставлявшие ему кров, порой ночевки у знакомых музыкантов, уже привыкших к тому, что на пороге регулярно возникает накачанный кваалюдом Игги. «Он появлялся в желтом мини-платье, из-под которого болталось его хозяйство, заводил свою песенку: “холодно, жрать хочу”, и опустошал холодильник. А через минуту, глядишь, уже заползает к нам с подругой в постель. Причем норовит залезть между нами. Вот примерно так», – смеется Найджел Харрисон. Даже когда Игги везло и он попадал в более роскошные обстоятельства, например к богатой даме по имени Алекс, у который был хороший дом в Стоун-кэньоне, он проявлял творческий подход к мошенничеству: отчаливая, вспоминает Харрисон, клеил на лицо пластырь, чтобы сидеть на Рэйнбоу-бульваре и ныть: «Меня избили два пуэрториканца, у меня нет денег!» – в надежде выклянчить монету или наркотики.

К сожалению, вскоре реальная жизнь догнала игру – когда в начале сентября Джим приехал в лос-анджелесский “Universal Amphitheater” повидать Дэвида Боуи. Однажды ему уже пришлось пережить унижение – он упросил приятеля Рона, Дуга Карри, отвезти его в отель «Беверли-хиллс» на поиски своего бывшего апологета, но нигде не смог его найти. Теперь, по дороге через парковку, они наткнулись на двух серферов, которые заманили Джима в тихий уголок, якобы предложить наркотиков, и избили обоих. Следующим утром Рон Эштон видел Джима на Уандерленд-авеню: он лишился переднего зуба и жаловался, что Шугермен бросил его на произвол судьбы. Этим унижения не ограничились. Осенью Игги необдуманно сунулся на радиопрограмму Фло и Эдди. Эти ведущие KROQ славились тем, что остроумно вышучивали своих гостей, и когда Игги зашел поболтать и попеть под пластинки, стало ясно, что дни, когда он мог мгновенно парировать любые шутки, миновали. Фло и Эдди, крутой дуэт, выступавший с The Turtles и Фрэнком Заппой, посмеялись не с ним, а над ним. То же самое происходило и в других местах: “Rodney’s”, “The Whisky”, “The Rainbow” – «где бы мы ни встречали Джима, – говорит Джим Пэрретт, – все, даже те, кто в каком-то смысле уважал его, над ним смеялись».

В октябре прилетел повидать своего героя Ник Кент и был в полном шоке, поняв, что у Игги теперь «как будто на лбу татуировка: “неудачник”. Я им всем повторял: “Этот парень не неудачник. Это король мира. Вы еще этого не поняли, но он создал такую музыку, которая изменит лицо мира!”» Когда они сели поговорить, Джим был вполне вменяем, но поведал Кенту, что напуган всеми несчастьями, свалившимися на группу, и уверен: на ней лежит проклятие. Кент был в ужасе от того, в каком Джим состоянии, от того, что он спит где попало, отрубается где-нибудь на парковке, в женском платье, наглотавшись кваалюда в неведомых количествах. Бывало, Джим и сам плакал над тем, во что он превратился. Но слезы эти могли быть вызваны как экзистенциальным отчаянием, так и невозможностью найти наркоту. Страшно расстроенный обстоятельствами, в которых нашел своего героя, Кент решил помочь ему и забрал магнитофонную запись катастрофического концерта в “Michigan Palace”, в надежде, что в Европе на ней можно будет что-то заработать.

Каков бы ни был предмет разногласий Джима с Уильямсоном, но к тому моменту они, кажется, опять помирились. Вообще понять мотивы его отношений с людьми в тот период было невозможно, говорит Тони Сэйлс, который тогда дружил с Джеймсом и Эвитой. «Я уверен, что Джим тогда доверял Джеймсу. И при этом посылал его на хуй. И со мной то же самое: то нормально, то посылает. Зачастую в нем говорила наркота. Эта дрянь все меняет: ценности, интеллект, способность общаться с людьми; трудно определить, как все обстоит [на самом деле]». Джим заселился к Джеймсу в «Коронет», номер 306, и это привнесло в его жизнь какую-то стабильность, хотя многие из тамошних обитателей, проститутки и мечтавшие о Голливуде неудачники, промышлявшие торговлей героином и кваалюдом, с ним не разговаривали, так как он не возвращал долги. В начале 1974 года он опустился до того, что подумывал о работе в сборных командах на голливудских частных вечеринках. Договорился даже о прослушивании в качестве вокалиста Kiss, но продинамил встречу. Однако был смертельно оскорблен, когда Ник Кент спросил, не думал ли он поставить свой внушительный прибор на службу знаменитой голливудской порноиндустрии. К осени он уже склонялся к тому, чтобы возродить дух Stooges и вновь объединиться с Джеймсом – тем самым расстаться с Манзареком, потому что вместе Манзареку с Уильямсоном было никак, ни музыкально, ни по-человечески. Правда, на один концерт «супергруппы» Манзарека/Игги, которую пытался продвигать Дэнни Шугермен, Уильямсон по настоянию Игги все же был кооптирован, несмотря на опасения Манзарека. По случаю этого концерта Игги даже вставил себе новехонький зуб, очевидно, на средства Шугермена или Манзарека.

Устроенное Шугерменом престижное действо взбудоражило рок-н-ролльное сообщество Голливуда. “The Hollywood Street Revival and Trash Dance” 9 октября на сцене “Hollywood Palladium” было заявлено как «Смерть глиттер-рока»: ведущий Ким Фаули и прочие решили, что это должен быть современный ответ символической церемонии «Смерти хиппи» на Хейт-Эшбери в октябре 1967 года. В центре события находились New York Dolls – собирались выступить и «Кокетки», но их отменил, сочтя непристойными, комик Лоуренс Уэлк, – и Игги был полон решимости показать этим выскочкам, что такое настоящий рок. Увы, торопливая репетиция на Уандерленд-Авеню за день до концерта позволила лишь худо-бедно накидать несколько кавер-версий. Сыграли умело и напористо, но многие фанаты были разочарованы. Когда Манзарек, Уильямсон, Скотт Морган (бывший вокалист The Rationals, он тоже оказался в Лос-Анджелесе, и его пригласили на гармошку), Найджел Харрисон и барабанщик Гэри Мэллабер жгли рок-хиты – “Route 66”, “Subterranean Homesick Blues”, “Everybody Needs Somebody To Love”, – были высокие моменты (Игги пинком под зад отправил выскочившую на сцену девицу обратно в публику), и Манзарек был в восторге: они «дали оторваться»[18]. Но это выступление знаменовало скорее конец, чем начало. Манзарек заявил, что не может работать с Уильямсоном: «Он не оставлял звукового пространства, уровень громкости вывернут на 11, как у Spinal Tap», – а Джим сказал, что без Уильямсона он потеряет свою аудиторию. На что Манзарек, естественно, спросил: «Какую аудиторию?»

Перед концертом Игги был очень возбужден и энергичен. За несколько часов до выхода на сцену он обнаружил, что Скотт Морган не может добраться до своих гармошек, они заперты в его комнате в «Коронете». Пока все обсуждали, как взломать дверь, Игги забрался в соседний номер на третьем этаже, перебрался через вентиляционную шахту и вызволил инструменты. После концерта он в компании Энни Эппл, Фреда Смита и Джонни Сандерса отправился на прогулку по голливудским холмам, а на рассвете они вдвоем с Сандерсом соскочили, поймали такси и помчались к Сандерсу в отель “Hollywood Inn”, очевидно, торчать.

Для Дэнни Шугермена, который устроил сотрудничество Джима с Рэем Манзареком, прекращение этого сотрудничества было очередным примером того, как Игги умеет вырвать поражение из челюстей победы. Но на этом его идеи иссякли, тем более что попутно приходилось бороться с тем, как распадается его собственная жизнь под возрастающим натиском кваалюда и героина. Вскоре после концерта в “Palladium” на Уандерленд-авеню зазвонил телефон.

– Здравствуйте. Это доктор Цукер.

– Мне кажется, я не знаком с доктором Цукером.

– Знаю. Прошу прощения. Я работаю в Нейропсихиатрической клинике Лос-Анджелесского университета, я сегодня дежурю. Ко мне поступили два Иисуса Христа, один Наполеон Бонапарт и один альбинос, который считает себя Санта-Клаусом, а вот сейчас полиция привезла человека, который заявляет, что он Игги Поп, а вы его менеджер.

Далее в разговоре выяснилось, что Джим опять попал в полицию – по вызову кассира бургерной, где объевшийся кваалюда артист буянил и приставал к посетителям. В полиции его уже хорошо знали и забирали за переодевание в женское платье. На сей раз ему был предложен выбор: тюремная камера или психиатрическая палата. Игги был достаточно нормален, чтобы выбрать последнее, и когда Шугермен приехал в Нейропсихиатрический институт (NPI) на Вествуд-плаза завезти одежду и другие необходимые вещи, он почувствовал облегчение. Наконец-то можно было сгрузить ответственность за друга на кого-то, кто знал, что делает. Что касается Джима, который так долго бунтовал против властей и установленного порядка, сдаться и наконец повернуться лицом к проблемам собственной психики было освобождением. Не исключено, что он мог отказаться от помещения в психбольницу. Однако он ухватился за эту возможность.

Джиму Остербергу повезло: он оказался в одной из ведущих психиатрических клиник мира. Несколько следующих недель он провел в условиях строгого, но бодрящего режима. Простая комната четыре на восемь футов, деревянная койка, одна подушка, одна простыня и одно одеяло. Обстановка спартанская, больничная, удобства общие, в коридоре. По утрам Джим, как правило, рано вставал и отправлялся в общую комнату, где ему разрешалось слушать пластинки; его гимном в те дни был альбом Джеймса Брауна Sex Machine, и он крутил его постоянно. На завтрак овсяные хлопья, а потом – групповая терапия, психоанализ, прогулки в саду, баскетбол.

Большинства врачей NPI Джим старался избегать, но с Мюрреем Цукером, тем самым, который принял его в качестве дежурного, общался. Цукер был молод, неглуп, открыт и любознателен; ему нравился Джим, его интеллект и творческое начало, и впоследствии он внимательно следил за его карьерой. Мюррей нашел пациента «чрезвычайно симпатичным» – причем не из-за бравады, как могли бы предполагать те, кто знают его музыку, а как «очень славного, обаятельного, восприимчивого человека с отличным чувством юмора. Всегда весь внимание. И какая-то в нем была детскость, о нем хотелось заботиться».

Никто из психиатров NPI не мог диагностировать Джима, пока он не пришел в норму и остатки наркотиков не выветрились из организма; когда же это произошло, был поставлен диагноз: гипомания, биполярное расстройство, характеризующееся чередованием эйфорического состояния (или перевозбужденного, иррационального поведения) с депрессивным. Для таких людей характерна эйфоричность, харизматичность, энергичность, склонность к мании величия, гиперсексуальность и нереальные амбиции – список, практически совпадающий с перечнем черт характера Игги. Биполярные расстройства передаются генетически, и многие считают, что это состояние отражает эволюцию человечества. Среди ведущих американских специалистов по биполярным расстройствам – доктор Кэй Джемисон, профессор психиатрии в Университете им. Джона Хопкинса, которая сама прошла через это состояние, была практиканткой Калифорнийского университета в то время, когда Джим содержался в клинике, и позже написала потрясающие мемуары о своем опыте в NPI. Доктор Джемисон подробно говорит о связях между творческим началом и аффективным расстройством, приводя в пример поэтов от Уильяма Блейка до Эзры Паунда, писателей от Толстого до Теннесси Уильямса и художников от Микеланджело до Ван Гога: считается, что все они страдали биполярным и другими аффективными расстройствами. Маниакальное или гипоманиакальное поведение, повергая человека в экзальтацию, имеет грандиозные положительные стороны, – но есть множество историй болезни, иллюстрирующих отрицательные стороны: депрессию, заключение в психиатрическую лечебницу и самоубийство.

Несмотря на все испытания, зависимость от различных веществ, дикие перепады настроения и отчаяние, вызванное крахом его музыкальной карьеры, – ни по собственным, ни по чьим-либо воспоминаниям, никакой жалости к себе Джим в NPI не испытывал. Наоборот, он до сих пор с сочувствием вспоминает товарищей по несчастью, среди которых, говорит он, была пара бредящих подростков, двое с настоящим маниакально-депрессивным психозом, бейсболист, который вышел из окна под ЛСД, и «самое печальное – множество американских домохозяек, которые просто не выдержали. Это главная психиатрическая беда США: они просто не выдерживают одиночества и того, что их полностью игнорируют, подсаживаются на таблетки или алкоголь и в один прекрасный день просто теряют ориентацию».

Доктор Цукер по сей день прекрасно помнит своего бывшего пациента; но, что интересно, тот диагноз – гипоманию, которая с возрастом должна усугубляться, – он сейчас подвергает сомнению и считает, что проблемы Джима были скорее связаны с потреблением наркотиков, творческим стилем жизни и сложностями с обузданием живущих в нем личностей. «Порой казалось, что он полностью контролирует включение той или иной личности, которые у него в мозгу на выбор, – говорит Мюррей. – А в другой раз возникало ощущение, что он их не контролирует, а его просто швыряет туда-сюда. И дело было не в отсутствии дисциплины, и не обязательно в биполярке – Бог его знает, что это было!»

Джим представлял собой такой редкостный психологический случай, что его пригласили на так называемый «Большой круг», когда приезжий профессор беседовал с самыми интересными пациентами NPI. «Это было невероятное зрелище, – вспоминает Мюррей, – сидит этот профессор с мировым именем, маленький такой человечек, очень внимательный, нос к носу с Джимом и задает ему психоаналитические вопросы».

Большой мастер манипулировать интервьюерами, Джим был весь обаяние и готовность, а Мюррей с восторгом наблюдал, как профессор ставит перед ним «сложнейшие психоаналитические вопросы. Невероятно интересно было смотреть, как этот шоумен, такой яркий, обаятельный и восприимчивый, парирующий любую ситуацию и меняющий личности, как перчатки, разговаривает со всемирно известным аналитиком, который на все это не ведется».

Само собой, психоанализ затронул и вопрос о нарциссизме, в связи с чем доктор Цукер отмечает: то, что для обычного человека слишком, для артиста – нормальное явление. Как бы то ни было, предложенное Мюрреем объяснение нарциссизма – «эта бесконечная, неутолимая эмоциональная жажда внимания» – впоследствии вдохновило Игги на песню “I Need More”: «блестящее исследование предмета», – говорит Цукер.

Помощь доктора Цукера и вынужденный отказ от наркотиков запустили процесс выздоровления, который занял многие годы. Без сомнения, Цукер помог Джиму преодолеть преследовавшее его ощущение провала, справиться с собственной избыточностью, превратиться из того, кто поет о путешествии в смерть, death trip, в того, кто прославляет любовь к жизни – lust for life. Но жизнь в NPI была, конечно, не очень веселая, и посетителей, изредка разнообразивших ее, было немного. Пытались навестить своего ушибленного героя Дон Уоллер, Фаст Фредди и какие-то друзья из журнала Back Door Man, но на входе доброжелателей Джима сочли драгдилерами и не пустили – не удалось даже букет цветов передать: а вдруг там кроются запретные вещества? Одним из немногих допущенных был Дэвид Боуи – доктора склонились перед его звездным статусом, но, по словам Джима, на нем лица не было; он был в космическом наряде и в компании актера Дина Стокуэлла.

Но это был уже не тот прилежный работяга Боуи, которого Джим знал по Лондону. Первым делом он спросил: «Нюхать будешь?» Следующий визит был менее безумным; на сей раз с Дэвидом была часто сопровождавшая его Ола Хадсон – дизайнер по костюмам фильма «Человек, который упал на Землю» – с девятилетним сыном Солом (впоследствии гитарист Слэш, основатель группы Guns N’ Roses). Ясно было, что сам Боуи не без проблем, но его сочувствие и уважение стали для Джима важными факторами восстановления пошатнувшегося чувства собственного достоинства.

В целом можно сказать, что благодаря вмешательству полиции и пребыванию в клинике Джим был спасен от полного психического коллапса, а возможно, и от смерти. Была и другая, не менее важная терапия, свидетелем которой явился Дуг Карри осенью 1974 года у Джеймса Уильямсона в «Коронете»: Игги спел штук восемь песен под аккомпанемент Уильямсона на “Gibson Les Paul Custom”, включенном в крошечный комбик “Pignose”. Даже в сыром, необработанном виде песни были прекрасные. Некоторые из них, в том числе “I Got Nothing” и “Johanna”, были известны по концертам Stooges, но теперь в них появилась новая простота и сосредоточенность. Новые песни без прикрас изображали жизнь на краю в Лос-Анджелесе, как она есть. “Beyond The Law”, по словам Джима, имеет отношение к его союзу с Манзареком («всем нормальным ненавистны наши звуки»), а “Kill City” – беспристрастное описание собственных обстоятельств: «где развалины встречаются с морем. Игровая площадка для богатых, заряженное ружье для меня». Эти мощные, бескомпромиссные вещи много лет оставались неизданными, но явились иллюстрацией того, как, даже в отсутствие всякого интереса со стороны окружающего мира, Джим Остерберг был просто обязан делать музыку – и превращать собственную жизнь, со всем ее вдохновением, идиотизмом и страданием, в великое искусство.

Примерно тогда же они вдвоем сыграли эти песни Джону Кейлу, который записал их акустику на маленький кассетный магнитофон и обещал, что попробует найти для них контракт. Это дело сильно затянулось, а тем временем Бен Эдмондс, давнишний поклонник The Stooges, недавно перебравшийся в Лос-Анджелес бывший редактор журнала Creem, предложил профинансировать запись. Эдмондс был уверен, что Уильямсон и Поп могут записать отличную пластинку, которая унаследовала бы лучшие качества The Stooges и при этом «показала бы публике, что Stooges способны сделать нечто похожее на музыку»; он был отчасти пресс-агентом Джимми Уэбба, автора, в частности, таких песен, как “McArthur Park” и “Wichita Lineman”, и ему удалось снять домашную студию Уэбба практически даром; единственное, кому надо было платить, – это Гэри, брат Джимми, который был звукоинженером.

По сравнению с прошлым Джим присмирел, но честно старался доказать, что на него можно положиться; в обед они с Беном встречались в кафе возле магазина “Record World”, где находился офис Эдмондса, и работали над текстами или обсуждали аранжировки. Были, правда, и черные полосы, когда Джима одолевали сомнения; как-то раз он отправился в «Макдональдс» рядом с квартирой на Пико-бульваре, которую сняла ему его тогдашняя подруга, и взял анкету для поступления на работу. Он ее, конечно, не заполнил, а решил, видимо, что полежать еще раз в дурдоме полезнее, чем переворачивать котлеты, и добровольно сдался в NPI, дабы прийти в себя. Так что записью демо рулил Джеймс, а Игги, на день отлучаясь из клиники, записывал вокальные партии. К счастью, Луэлла Остерберг, которая вместе с Джимом-старшим продолжала беспокоиться о здоровье сына и регулярно высылала ему деньги, сохранила страховку «Синего Креста», которая покрыла его пребывание в NPI.

Записались быстро; Джеймс и Скотт Тёрстон обзвонили всех знакомых музыкантов и сколотили небольшой ансамбль. Скотти играл на клавишах и басу в половине вещей, кроме того, участвовали басист Стив Трэнио и английский барабанщик Брайан Гласкок, друг Скотти, позже игравший в группе The Motels. В паре треков играли также друзья Джеймса Хант и Тони Сэйлс. Все они работали бесплатно. В те два или три дня, что Игги записывал голос, Джеймс забирал его из клиники и вечером отвозил обратно на свежеприобретенном ветхом синем “MG Midget” – недавно он получил страховку и теперь мог спокойно заниматься только музыкой. Иногда у Игги кружилась голова, поскольку доктора экспериментировали с дозировкой лекарства (очевидно, это был литий), но теперь слышно, что все спето замечательно, а некоторое утомление и нотки отчаяния как нельзя больше подходят к материалу; по словам Бена Эдмондса, первые миксы, сырые и грубые, получились потрясающе. Однажды вечером во время сведения, по пути к своему приятелю Джимми Уэббу, в студию зашел Арт Гарфанкел и прослушал пару вещей. Эдмондс долго еще вспоминал, как уважительно покачивалась его одуванчиковая голова в такт безумным звукам заблудших мичиганских душ, чья карьера казалась полной противоположностью его собственной.

Несмотря на отсутствие немедленной реакции от лейбла Rocket, на который они прежде всего рассчитывали, Эдмондс возлагал на эти пленки большие надежды, особенно после того, как в январе 1975 года прокрутил их Сеймуру Стайну. Стайн и тогда уже был известным человеком в бизнесе, а впоследствии еще больше прославился: подписал контракт с Ramones, а потом «открыл» Мадонну. Стайну запись очень понравилась. «Это не демо – это альбом!» – сказал он Эдмондсу. Но, вернувшись в Лос-Анджелес, Эдмондс обнаружил, что Уильямсон с Попом типично по-студжевски решили сами себе все испортить и свистнули из студии мастер-ленту.

Сегодня Уильямсон утверждает, что на похищение ленты их подбил некто Беннет Глоцер, юрист, который занимался шоу-бизнесом и собирался стать менеджером Игги. «Беннет говорит: поезжайте и заберите пленки, а я постараюсь их продать. Ну, мы и поехали к Джимми Уэббу и говорим: привет, можно мы заберем свою запись? Они говорят: да пожалуйста». Вскоре, однако, Глоцер отчаялся иметь дело с Игги: «слишком бешеный». А Эдмондс, между прочим, вложил в эту историю все, что откладывал со своей скудной журналистской зарплаты, и ничего не получил взамен – хотя, с завидным самообладанием, негодует не на это, а прежде всего на вялость ремикса, обнародованного Уильямсоном через пару лет.

Но неудача с Глоцером померкла перед еще более мрачной новостью. 11 февраля 1975 года Джиму позвонили: вчера в анн-арборской благотворительной больнице св. Иосифа скончался Дэйв Александер. Джим помчался к Рону: «Зандер помер, а мне плевать!» Рон рассвирепел и полез было в драку; его утихомирил Джеймс, сам в шоке от новости. Реакция Джима, конечно, была отрицанием, смерть Александера глубоко взволновала его. «Он любил делать вид, что никаких эмоций, кроме самых поверхностных, не испытывает, – замечает Майкл Типтон, который много говорил с Джимом об умершем «студже», – но ясно было, что ему далеко не все равно, и он очень переживает». Смерть наступила от отека легких, вызванного панкреатитом – воспалением поджелудочной железы, зачастую возникающим от злоупотребления алкоголем. Да и печень, как показало вскрытие, была серьезно повреждена алкоголем.

К лету 1975 года Уильямсон снова отдалился от Джима, возможно, после спора по поводу контракта на ту запись в студии Уэбба. Джеймс вообще решил, что с игры на гитаре ему не прожить; во время жестокой ссоры на записи у Элиса Купера он сильно порезал руку, «пришлось долго лечить, очередное звено в долгой цепи всякого дерьма». Не теряя времени даром, он стал учиться на звукорежиссера в студии Paramount, а музыкальные амбиции Джима, похоже, опять переключились на Дэвида Боуи.

Дэвид на тот момент, по словам Энджи, «полностью съехал. Да и любой нормальный человек съехал бы при такой нагрузке, таких напрягах и обломах». За последние четыре года Боуи чуть себя в могилу не свел работой, но никакого особенного дохода от огромных сумм, циркулирующих в громоздкой машине «Мэйнмэна», видно не было. Как говорит Тони Занетта, «Дэвид всегда держал себя в руках. А потом решил отпустить», – и с упоением обрушился в наркозависимость. В конце 1974 года, на Рождество, он переехал в Нью-Йорк и тут же, с помощью Черри Ваниллы, связался с одним из главных в городе кокаиновых дилеров. Между прочим, среди основных различий в характере Джима Остерберга и Дэвида Джонса – то, что Игги Поп под кокаином впадал в манию величия, а Дэвид Боуи, наоборот, в паранойю и предчувствие конца света. В марте 1975 года Боуи перебрался в Лос-Анджелес, вначале к вокалисту Deep Purple Гленну Хьюзу, а затем к Майклу Липпману, юристу, который помогал ему выбраться из контракта с «Мэйнмэном».

Под безжалостным лос-анджелесским солнцем ехал он, откинувшись на заднем сиденье длиннющего лимузина, как вдруг заметил, как по Сансет-бульвару топает несколько потерянная знакомая фигурка. Он велел водителю притормозить, открыл окно и крикнул: «Эй, Джим, иди сюда!» Джим нашел его худым и бледным, «но прежде всего счастливым, по крайней мере, что касается работы». Счастлив он, конечно, был и встрече со старым другом – и немедленно пригласил его в гости. Дэвид был полон энергии, по всему полу валялись книги, в том числе книжечка про фальшивые высадки на Марс, по которой Дэвид хотел снять кино; приходили и уходили разные личности вроде Денниса Хоппера, и Дэвид делал последние приготовления к роли в фильме Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю». Боуи предложил снять четырехканальную студию и поработать над каким-нибудь материалом.

Очевидцем одной из сессий в голливудской студии Oz в мае 1975 года стал журналист из Rolling Stone Кэмерон Кроу, когда брал ряд интервью, запечатлевших портрет маниакального, увлеченного, распадающегося на части Боуи лос-анджелесского периода. Игги и Боуи уже записали несколько треков, в том числе песню, из которой позже получится “Turn Blue”. Поверх интенсивного инструментального трека, над которым Дэвид девять часов работал в студии, Игги начитал импровизированный текст в режиме потока сознания. Дэвид с гордостью обозвал его «Ленни fucking Брюс и Джеймс Дин», но тут подруга утащила Игги из студии, да так и не вернула. Через несколько недель Кэмерон опять встречался с Боуи и узнал, что на следующий день Игги проспал, а через несколько дней позвонил ночью пьяный, и Дэвид велел ему «сгинуть», – он и сгинул. «Надеюсь, что он не умер, – сказал Боуи. – Было бы жалко, хороший артист».

Джим опять пустился в странствия, спал где попало и с кем попало – какая же “LA Woman” откажется понянчиться с падшей рок-звездой. Полезным местом оказалась Парк-Сансет-плаза прямо напротив «Коронета», где богатые голливудские бизнемены селили своих любовниц. У дам, понятное дело, было много свободного времени. Более того, теперь у Джима появилось постоянное пристанище в виде огромного дома на берегу океана в Ла-Джолле близ Сан-Диего. Однажды сан-диегский музыкант Майк Пейдж привез свою подругу Лизу Леггет в Лос-Анджелес на Мелроз-авеню за покупками, и общий друг познакомил их с Игги, который ночевал у него на кушетке. За несколько минут, пока Майк отлучился в ванную, Лиза успела пригласить Джима пожить в доме своих родителей в Сан-Диего. Джим смекнул, что это не обычная квартира, и вскоре стал регулярно бывать у Леггеттов. Дом, выстроенный основателем сети гостиниц «Ройял-Иннз» Эрлом Гагосяном, выглядел весьма безвкусно, как «Рамада-Инн»-переросток. Майк Пейдж вел с обнищавшим, но очаровательным Остербергом длинные серьезные дискуссии о блюзовой музыке и только позже понял, что, приезжая в Лос-Анджелес, Лиза приглашала Игги в их номер в отеле Шато-Мармонт, где он заказывал шампанское «Дом Периньон» и свысока покрикивал на нее. «Когда друзья рассказали мне, что он путается с Лизой, да еще и помыкает ею, мое сердце было разбито, – говорит Пейдж, правда, добавляет: – Возможно, Джим не знал, что мы с ней давно уже пара».

Однако по возвращении в Голливуд Джима опять начинало «засасывать». К концу 1975 года он уже ночевал в гараже на пляжном матрасе, который стырил в соседнем магазине. Приютил его там некто Брюс, промышлявший продажей своего тела на Селма-авеню; заработав денег, он тут же тратил их на кваалюд, которым делился с Джимом. Однажды, закинувшись парой колес, Джим попытался украсть в магазине «Мэйфер» на Фрэнклин-авеню немного сыра и яблок, опять угодил в полицию и на этот раз уже в тюрьму. К тому моменту единственным, кто согласился его выкупить, оказался Фредди Сесслер, любимец рок-н-ролльной тусовки, выживший в Холокосте, друг Кита Ричардса, знаменитый, по словам Джима, как «чувак, который всегда может устроить праздник».

Сесслер был в ужасе от того, в каком положении находится Джим, и предложил ему работу. Увлекательный рассказчик, похожий на Чико Маркса, Сесслер много чем занимался; последнее его предприятие, несколько теневое, имело отношение к телекоммуникациям. Он раздобыл список бизнес-клиентов телефонной компании «Вестингауз», снял офис в Лос-Анджелесе и посадил разношерстную компанию обзванивать мотели и семейные магазинчики Восточного побережья и сообщать им, что «Вестингауз» в их регионе закрывается, но есть новая компания, которая обеспечит им эксклюзивное обслуживание. Несколько недолгих дней Джим подвизался в качестве служащего телефонной компании. Несмотря на неотразимый тембр и убедительную манеру, Джим потерпел «страшное фиаско», поскольку на работу требовалось выходить в пять часов утра. Сесслер был великодушен: «Забудь об этом, Джим. Я тебе скажу, что я сделаю. Я позвоню Дэвиду. Ты знаешь, что он тебя любит. И он хочет с тобой работать».

Джим был слишком гордый, чтобы обращаться к Боуи за помощью, и вместо этого сбежал в Сан-Диего, где Лиза Леггет, дабы помочь ему встать на ноги, оплатила ему трехдневный мотивационный курс «Успех и перевоплощение» (600 баксов), пока Сесслер пытался связаться с Боуи. (Неплохой, должно быть, был курс.) По счастливой случайности (особенно для того, кто вступает на путь Успеха и Перевоплощения), Дэвид Боуи как раз оказался в городе в процессе своего тура Station To Station.

13 февраля Джим навестил Дэвида в отеле. Дэвид поставил ему демо новой песни, над которой работал со своим гитаристом Карлосом Аломаром, под названием “Sister Midnight”.

– Хочешь, давай запишем? – предложил Дэвид. – Может, сразу после тура выстроим вокруг нее альбом?

– Да, черт возьми (“Hell, yeah”), – был ответ.

Джиму было сказано, чтоб собрал рюкзак и назавтра к девяти утра, как некий «рок-н-ролльный призывник», был готов присоединиться к туру. Так начался один из самых трудных, познавательных, счастливых и продуктивных периодов его жизни. То же самое можно сказать и о Дэвиде Боуи. Нервный, постоянно под кокаином, он жил в непрерывном стрессе и, по словам многих из тех, с кем пришлось поссориться, в отношениях с людьми был эгоистичен и безжалостен. В то же время к Джиму, который когда-то обзывал его «проклятой морковной башкой», Дэвид Боуи проявлял, как говорит Карлос Аломар, «понимание, сочувствие и деликатность». Эта дружба продержалась гораздо дольше, чем можно себе представить, и легла в основу самой великой из всей музыки, которую удалось создать и Игги, и Боуи.

Стояло лето 1977 года, и Дэвид Боуи с Игги Попом уже порядком друг другу поднадоели. Уже около года они жили, как говорится, друг у друга в кармане: вместе ходили по музеям, вместе ездили на поезде, читали одни и те же книги, жили в одном и то же доме, одинаково стриглись. Теперь шла война.

Военные действия происходили следующим образом. Дэвид вылавливает в телевизоре какую-то мелодию, превращает в запоминающийся рифф и показывает кучке друзей на укулеле. Игги моментально приделывает к ней непристойный или просто дурацкий текст и излагает с серьезным видом как крутой поток сознания – попробуй не засмейся. А Сэйлсы, два вдохновенных братца-маньяка, то и дело впадающие в паранойю, как бы из них тут в Берлине не сделали абажуры, вцепляются в песню, придают ей ритм и новое направление, причем звук такой, будто барабанная установка высотой 50 футов.

Сидя с прямой спиной за пультом в выложенной камнем студии, в грандиозном, но покалеченном войной берлинском масонском замке, Дэвид Боуи вступал в открытое соревновение с человеком, чью карьеру своими руками реанимировал. Его напрягало рок-н-ролльное актерство Игги, при этом перло как никогда. Да и сам Игги тащился, с маниакальным хохотом заваливая, как в арм-рестлинге, руку товарища в борьбе за контроль над собственной музыкой. У него было отдельное жилище, он существовал на кокаине, гашише, красном вине и немецких сосисках, он каждое утро принимал холодный душ – или по крайней мере собирался принять. И икогда в жизни не был так счастлив.

Но по ночам мечтал о реванше.

Понемногу последователи The Stooges, рассеиваясь по лицу земли, несли свое слово. В Нью-Йорке Ленни Кей, гитарист и журналист, автор одной из первых положительных рецензий на дебютный альбом The Stooges 1969 года, собрал группу с Патти Смит – они с Патти еще в 1974 году приезжали знакомиться к Игги и Джеймсу в «Коронет», а на следующий год выпустили собственный потрясающий дебют, пластинку Horses. Ramones, почти все, тоже когда-то приобрели первый Stooges и в мае 71-го были на концерте в “Electric Circus”, а теперь под началом Дэнни Филдса записали первый альбом в феврале 76-го. Были верные поклонники в Германии и Париже: Гаральд Инхюльзен, издатель фэнзина Honey That Ain’t No Romance (где часто появлялись снимки его подруги Мехтильд Хоппе, голой, но прикрытой в стратегических местах фотографиями «студжей»), Марк Зермати, хозяин парижского пластиночного магазина “Open Market”, а также фотограф и журналист Филипп Моган, основатель французского фан-клуба Stooges. В Лондоне влияние The Stooges проникло еще глубже. Брайан Джеймс, впервые услышав Fun House в 1971 году, отправился на поиски. В начале 1976 года, встретив вокалиста Дэйва Ваньяна, он писал другу: «Я наконец нашёл своего Игги!» Вместе они собрали The Damned, играли на концертах песню “1970” и в октябре 76-го выпустили первый британский панк-сингл “New Rose”. Летом того же года Мик Джонс, который был на концерте в “King’s Cross” и некоторое время играл с Брайаном Джеймсом в группе London SS, вместе с Джо Страммером, бывшим вокалистом паб-рок-команды The 101ers, основал The Clash. Был в “King’s Cross” и Джон Лайдон. С лета 75-го он стал зависать в модном магазине “Sex” на Кингс-роуд; там заправлял Малкольм Макларен и постоянно звучала пластинка Raw Power. Лайдон присоединился к группе The Swankers, которую раскручивал Макларен; группу преименовали в Sex Pistols, а сам Лайдон стал Джонни Роттеном. “No Fun” станет у них гвоздем концертной программы и второй стороной третьего сингла “Pretty Vacant”.

Впервые Джим узнал о том, что позже назовут панк-движением, в апреле 1976 года в клубе “CBGB” (сам он считает, что термин запустил Ленни Кей, назвавший дебют Stooges «музыкой панков, идущих за бургерами»). Там он впервые почуял: «что-то будет», и ощущение укрепилось от записей Sex Pistols и The Damned.

Но пока на рынок пробивались первые панк-синглы, у Игги вышел альбом, на котором адептам было показано, как это делается. Metallic KO, мучительный последний концерт The Stooges в “Michigan Palace”, увидел свет благодаря Нику Кенту и Марку Зермати. В конце 1974 года Ник забрал запись, сделанную Майклом Типтоном, у Джеймса Уильямсона. Зермати в мае 1973 года открыл свой собственный лейбл Skydog, выпустив мини-альбом Grease группы Flamin’ Groovies; некоторое время спустя он заполучил запись более раннего концерта в “Michigan Palace” и смонтировал из двух пленок один альбом на 39 минут, который и был выпущен в сентябре 1976 года. Для многих он остается панк-альбомом номер один: кривой, как и у многих тогда, жалкий в своей горделивой нечленораздельности (“One, two, fuck you pricks”), но невыразимо величественный, когда группа играет в полную силу – “Raw Power” или “Louie Louie”. Для Питера Хука, басиста манчестерской группы, что позже назовется Joy Division, Metallic KO – и источник влияния, и веха на пути, по которому он стремился. «Они звучат так, как мы сами в начале, – на лезвии ножа. И этим он крут, охрененный альбом, лучшая живая запись в истории, не то что все эти концертники с аплодисментами». Негативный, разрушительный заряд Metallic KO, несомненно, повлиял на зарождающийся британский панк, научил его кидаться бутылками и плеваться; а для самого Джима, по словам Ника Кента, «это мрачный альбом. Я знаю, что Игги от него было не по себе».

Как бы то ни было, именно мрачный Metallic KO стал первым альбомом The Stooges, к которому мир наконец-то оказался готов. Оба ведущих музыкальных еженедельника Великобритании, NME и Sounds, пережили обновление на поднимающейся волне панка, и оба, в лице Ника Кента из NME и Джованни Дадомо из Sounds, неизменно поддерживали и пластинку, и ее вокалиста. Правда, Тони Дефриз писал Зермати страшные письма, угрожая судебным иском, ведь The Stooges были все еще связаны контрактом с MainMan, и все же этот трехлетней давности альбом стал ключевым для панка (особенно в Великобритании) и разошелся тиражом более 100 000 экземпляров. Вскоре вышел сингл Stooges “I Got A Right” – демо-запись времен «Мэйнмэна», которую тоже предоставил Джеймс Уильямсон. Забойнейший трек, некогда отвергнутый и забытый, был выпущен в марте лейблом Филиппа Могана Siamese Dog и с небывалым восторгом принят в Европе.

Пока Англия воздавала должное прошлому Джима, он прилетел продемонстрировать свое настоящее: 1 марта 1977 года открыл тур в поддержку The Idiot выступлением в небольшом клубе “Aylesbury Friars” в часе езды от Лондона – Дэвид Боуи любил обкатывать там программу перед большими лондонскими концертами. Тур был организован агентством Боуи MAM под руководством Джона Гиддингса и Иэна Райта; промоутеру “Aylesbury Friars” Дэвиду Стоппсу сообщили, что на клавишах будет Боуи, но это секрет. Все музыканты были напряжены, Игги явно нервничал, зато Дэвид Боуи, в коричневых вельветовых штанах, клетчатой рубахе и кепке, был само дружелюбие и невозмутимость. Он приветствовал Стоппса как старого знакомого («Что такой умный молодой человек до сих пор делает в этой дыре?»), сохранял спокойствие, когда аппарат группы задержали на таможне, и велел промоутеру открыть двери и впустить публику, хотя времени на саундчек толком не хватило. «Дэвид определенно играл вторую скрипку, – вспоминает Стоппс, – и наслаждался, что ответственность не давит».

В зал набилась лондонская панк-аристократия: Брайан Джеймс из The Damned, Джонни Сандерс и Билли Рат из The Heartbreakers, Глен Мэтлок из Sex Pistols и верный Ник Кент, а также музыканты из Generation X и The Adverts, – все увидели это ладноскроенное шоу, построенное на материале трех альбомов The Stooges, плюс The Idiot. Когда все поняли, кто на клавишах, с той стороны сцены, где был Боуи, толпа сгустилась. Что касается легендарного вокалиста, иконы агрессии и эксцесса, все были страшно рады, что он жив-здоров, но отчасти разочарованы: ведь он отказался от некоторых сценических приемов, которые чуть было не свели его в могилу. «[Игги] нас загипнотизировал», – говорит Брайан Джеймс, причем Дэвид Боуи на клавишах его слегка напряг; а Крис Нидс в рецензии для журнала Roxette назвал Игги «захватывающим – но не тем Детройтским Демоном, которого мы надеялись увидеть». После концерта Брайан Джеймс спорил с Джонни Сандерсом, который посетовал, что Игги в компании Боуи «превращается в кабаре».

Ту же сдержанно-положительную реакцию вызвали следующие концерты и сам альбом The Idiot – он появился в продаже чуть позже и рекламировался в тандеме с январским альбомом Боуи Low. Многие ждали, что новая пластинка Игги будет как предыдущая, и горевали по высокооктановой гитаре Джеймса Уильямсона, но верных сторонников у Игги хватило, чтобы обеспечить альбому попадание в верхние десятки чартов: в Великобритании The Idiot занял достойное 30-е место (а позже в США – 72-е). Большинство слушателей лишь задним числом осознают темную мощь таких песен, как “Nightclubbing” и “Dum Dum Boys”, предвосхитивших саунд восьмидесятых. Эти сочные синтезаторы, мрачный вокал и готические гитары определят звуковую палитру Siouxsie and the Banshees, Magazine, The Birthday Party, Bauhaus. С The Idiot связана и трагическая история: он стал любимой пластинкой Иэна Кёртиса из Joy Division и еще крутился на проигрывателе, когда в мае 1980 года Иэн повесился. «Хотя, – говорит друг и басист Кёртиса Питер Хук с состраданием, но не без черного юмора, – я не думаю, что Игги тут виной».

По ходу тура Игги совершал все более отчаянные подвиги, и концерт в лондонском “Rainbow”, не без помощи неугомонных братьев Сэйлс, бил не в бровь, а в глаз (за кулисы потом заходил Джонни Роттен – выразить почтение). Забавно, что новоявленные панк-консерваторы все равно ворчали: основатель фэнзина Sniffin Glue Марк Пи на страницах Melody Maker жаловался, что Игги «в публику не прыгал и стульев не ломал». Особенно часто от критиков доставалось Рикки Гардинеру – за недостаток агрессии, – хотя так и было задумано: звонкий «стратокастер» Гардинера и электропиано Боуи должны были внести новую прозрачность, чтобы просторнее было голосу Игги. Но если на первых концертах группа вела себя не по-панковски, то на всех двадцати шести шоу – все шесть недель – закулисных безобразий хватало, чтобы уравновесить сценический профессионализм. Тони Сэйлс регулярно «ходил по коридорам голый и обдолбанный, причем не ради праздника. Просто переутомление, а чтобы победить его, добавляешь кокаина, и он уже перестает действовать». Хант и Тони Сэйлс подсчитали, что за шесть недель потеряли по двадцать пять фунтов веса. Тони вспоминает, как Игги залез на мониторы и грохнулся спиной вперед прямо на сцену. «Он был в таком состоянии, что вообще ничего не почувствовал». Боуи замечает: «Наркотиков употреблялось невероятное количество, и я знал, что меня это убивает, вот в чем была сложность». Хант Сэйлс говорит, что к Америке они уже «выгорели», а вокалист стал «непредсказуемым, одержимым, никогда не знаешь, кто перед тобой в данный момент». Впрочем, Хант подчеркивает, что, несмотря на все мании, которые кого-то бесили, кого-то смущали, Игги «честно воевал. Прекрасно работал каждый концерт».

Были и у Джима Остерберга удачные выступления, прежде всего в дневном ток-шоу у Дайны Шор 15 апреля – на пару, как ни странно, с Боуи. Программу снимали на студии CBS рядом с Беверли-бульваром, Игги представили как «прародителя панк-рока», а затем он с блеском исполнил две песни, “Sister Midnight” и “Funtime”, – сгусток атлетической энергии, которую он искусно сдерживал до крышесносной кульминации каждой песни. Но именно Джим Остерберг, застенчивый мальчишка с оленьими глазами, завоевал сердце Дайны Шор: она ахает в ужасе от того, что Игги может (физически) сделать с собой, а Джим лукаво перебивает: «и с другими»; он хлопает накрашенными ресницами, и голос у него как у Джимми Стюарта, а нахальная улыбка как у Дональда Сазерленда. То же лукавое обаяние – на множестве встреч с прессой во время первого его настоящего, профессионально организованного мирового тура. Все эти интервью объединяют две вещи: во-первых, открытое признание своих многочисленных недостатков и готовность над собой посмеяться; во-вторых, несгибаемая вера в свою музыку, ощущение, что ему суждено добиться успеха, и глубокая убежденность в том, что его музыка изменит мир.

«Нам просто нужен Дэвид Боуи». Эти слова часто произносил Чарльз Левисон, босс лейбла Arista Records, когда обсуждал карьеру Джима со специалистами по маркетингу и сотрудниками A&R – Отдела артистов и репертуара. Чарльзу нравился Джим – он даже не возражал, когда в три часа ночи тот от скуки или беспокойства звонил ему обсудить какую-нибудь мелочь. Но даже стойкого Левисона изматывало постоянное давление собственного начальства – Клайва Дэвиса, который фонтанировал идеями, обожал диско и был суров: коллеги прозвали его «крестным отцом». Чарльз виду не подавал, но его офис постепенно охватила паника. Дэвис был убежден, что этот артист – неудачник, пролабавший уже несколько шансов добиться успеха. Чарльз с командой были намерены во что бы то ни стало доказать, что Дэвис ошибается. Пока что не получалось. Слухи, доходившие до штаб-квартиры «Аристы» у Гровенор-сквер, были почти всегда неутешительные: рассказывали о вечных технических проблемах, об огнестрельном оружии в студии, а хуже всего – Игги, похоже, растерял самоуверенность. Он боялся петь. Чарльз был убежден, что если и есть человек, способный вытащить Игги из болота, то это Дэвид.

Роковой звонок раздался не в три часа ночи. В совершенно разумное время, около обеда, Чарльзу позвонили сообщить, что Дэвид Боуи откликнулся на призыв и прибыл на ферму в Уэльсе, где шла запись. Но когда Джули Хукер, посланная туда контролировать процесс, закончила свой рассказ, к Левисону пришло холодное осознание: судя по всему, произошла катастрофа. Причем Чарльз толком не мог понять, что случилось, хотя Джули повторила свою повесть несколько раз. Злоупотребление кокаином и всяческая паранойя – этим музыкальную индустрию не удивишь. Истории о том, что все музыканты перегрызлись, тоже в порядке вещей. Даже страшилки о музыкантах под дулом пистолета – и такое бывало. Но каким образом столь важная для карьеры Джима запись пошла к чертям из-за наряженного Алым Пимпернелем Дэвида Боуи, принцессы Маргарет и ист-эндского гангстера с огромным прибором?

Первым тяжким испытанием для Игги Попа был закат The Stooges: девять месяцев сплошной катастрофы с редкими проблесками хороших концертов, а потом опять унижение, забвение и целый год неустроенной жизни. Но даже в те темные времена музыка оставалась чем-то, за что можно было уцепиться.

Второе испытание Игги Попа длилось целых четыре года. Была и тогда, конечно, какая-то любовь и поддержка, и какие-то деньги, пусть в обрез, и даже на уважение и популярность можно было рассчитывать – где-нибудь в Париже, Хельсинки или Сиднее. Но все эти маленькие радости не могли затмить ощущения, что теперь его музыка, прямо скажем, не очень хороша. Единственное, что помогало об этом забыть, – алкоголь, но от него музыка становилась только хуже. Это простое уравнение тащило его по спирали вниз, причем появилась новая эмоция – всепроникающий страх. И впереди снова маячило сумасшествие.

В апреле 1982 года, закончив запись Zombie Birdhouse, Джим полетел на Гаити, где собирался вместе с Энн Верер закончить свою автобиографию, а затем отдохнуть с Эстер и сфотографироваться на обложку новой пластинки.

На взгляд Верер, Джим был в ужасном состоянии – «под кайфом, причем все время», – но она сделала что смогла и вернулась в Нью-Йорк. Зато ей повезло увидеть президента Гаити «Бэби Дока» Дювалье: его яхта встала на якорь у местного бара, а хозяин бара за свой счет налил каждому по стакану и строго-настрого запретил им (особенно Джиму) пытаться даже мельком взглянуть на знаменитого диктатора. Эстер осталась с Джимом, и ей повезло меньше. Они провели на Гаити три месяца и, по словам Эстер, с каждым днем все глубже проваливались в кошмар вуду-магии, зомби и кровожадных тонтон-макутов[27]. «Мы хлебнули горя – а все потому, что Джим повздорил с жрецом вуду. Он нас проклял. Если б не видела своими глазами – ни за что бы не поверила».

Как вспоминает Эстер, первые несколько недель каникул прошли прекрасно: они наслаждались уютом и роскошью отеля «Абитасьон-Леклерк», а аптеки Порт-о-Пренса, за которыми никто не следил, были настоящим рогом изобилия. Приходишь в аптеку с пустыми полуторалитровыми бутылками из-под кока-колы, за два доллара наполняешь их парегориком (камфорной настойкой опия) и потом дни и ночи напролет глушишь с ним пина-коладу. К тому же, приехав на Гаити, Джим с Эстер в первые же дни привычно нашли себе поставщиков альтернативных веществ. Жили прямо посреди огромного ботанического сада, в красивом, пусть и повидавшем виды отеле, которым некогда владела сестра Наполеона Полина Бонапарт, а с 1930-х годов – ученый-антрополог и танцовщица Кэтрин Данэм, ставшая потом жрицей вуду. Обстановка сюрреалистическая, тем более что рядом постоянно ошивалась группа христианских миссионеров – они проповедовали Евангелие и раздавали презервативы. Первые пару недель Джим и Эстер всюду наталкивались на этих неизменно опрятно одетых и пугающе благочестивых миссионеров.

Неприятности начались с простого желания потанцевать. Когда Энн Верер уехала, Джим и Эстер перебрались из «Абитасьон-Леклерк» в Жакмель – городишко на южном побережье Гаити с застройкой во французском колониальном стиле 19 века. Порядки там были строгие – у всех приезжающих полиция проверяла паспорта. Через несколько дней нашелся местный житель, который предложил сводить их на церемонию вуду. Церемония проводилась подпольно: при режиме Бэби Дока религия вуду была запрещена. Сидя в темноте, Джим и Эстер потягивали какое-то неведомое забористое зелье – они просто собирались провести субботний вечер, любуясь экзотическими танцами. Музыканты грянули в барабаны и заиграли какой-то гипнотический ритм. Заслышав барабаны, Джим вскочил и, несмотря на уговоры Эстер сидеть спокойно, сорвал с себя майку, выскочил на середину круга и пустился в пляс. Вскоре к нему присоединилась компания молодых гаитянок, а Эстер оглянулась и увидела, что жрец смотрит на Джима и что-то бормочет себе под нос, явно взбешенный таким нахальным вторжением в его церемонию. Эстер подбежала к Джиму, крикнула: «Сматываемся, быстро!» – и уволокла его прочь. «Было очень страшно, – вспоминает она, – а потом… три месяца все шло наперекосяк».

Вообще-то Эстер не склонна к мистике, но скоро ей стало жутко на острове, и чем дальше, тем хуже. По ночам вокруг дома шныряли какие-то личности, в темноте можно было разглядеть только глаза, и она не сомневалась, что это зомби. Однажды днем она сидела и пила что-то прохладительное, и вдруг прямо перед ней шмыгнула крыса – и тут же откуда-то появился местный человек и раздавил крысу ногой, глядя Эстер прямо в глаза. Затем она заметила, что Джим направо и налево раздает свои вещи. Первой исчезла гитара. Потом он отдал кому-то кучу одежды и денег. Вскоре у них осталось всего двести долларов.

Однажды ночью Эстер проснулась, а Джима нет. Пропал и нанятый из местных охранник. Она немедленно оделась, выбежала из комнаты, нашла их гида, они прыгнули в машину и отправились на поиски; в конце концов Джим обнаружился в занюханном баре, где танцевал с местными шлюхами. Эстер ворвалась с криком: «Где наши деньги?» Как она и опасалась, он все раздал, и, несмотря на мольбы Эстер («Я знаю, для вас мы богатые тупые американцы, но эти двести долларов – все, что у нас есть. Верните, пожалуйста, хотя бы половину»), они остались без гроша.

Наконец с помощью гида удалось запихнуть Джима в арендованный «фольксваген-жук», гид сел за руль, и они отправились домой. По дороге задремали, а когда Эстер проснулась, то поняла, что машина едет по узкой проселочной дороге, и в окна на них пялятся местные жители. «Я заорала! Я кричала: “Они нас убьют!”» Отчего водитель с перепугу неловко крутанул руль и въехал в каменную стену. Машину занесло, Джим выскочил и впечатался в эту стену, сломав, как выяснилось позже, три ребра. Водитель держался за ушибленную голову, а Эстер орала на него, требуя вылезти из машины; бросив его там, она сама села за руль, усадила Джима рядом, развернула сильно помятый, но еще живой «фольксваген» и по той же дорожке доехала до отеля.

Наутро Эстер решила обратиться в полицию за протоколом, который могла бы предъявить в автомобильном прокате. Гид уже вернулся в отель; она схватила его за шиворот и повела в участок, оставив Джима в номере. За столом сидел дородный устрашающий комиссар, напоминавший угандийского диктатора Иди Амина, а в углу стояла «клетка с подвешенным в ней человеком. Богом клянусь – как в плохом кино». Гид был в таком ужасе, что обмочился; заметив это, Эстер поспешила заявить, что сама была за рулем во время аварии. В конце концов они получили протокол и ушли; гид был так благодарен, что его не оставили в когтях у полиции и тонтон-макутов, что привел родственника, и тот починил машину.

Чтобы добыть немного денег, Эстер устроилась ассистентом к дантисту, бельгийцу Пьеру, который рвал зубы по сходной цене. «За доллар на сухую, за два с прокаином, за три с нормальной анестезией». Пока Эстер ходила на работу, Джим проводил время со знакомой гаитянкой, которая жила в тесной лачуге с кучей детей и одноногим отцом. Они просто дружили – «Не думаю, что между ними что-то было», – но он просиживал там дни напролет, а она заплетала ему косички. Конец этой странной идиллии положила гибель Пьера («Его убили тонтон-макуты: помешал конкуренту из местных»), и они снова уехали – получив предупреждение, что их собираются подстеречь на единственной ведущей из города дороге, сбежали из Жакмеля прямо ночью.

Тогда Эстер окончательно уверилась, что жрец наложил на них проклятие. Пыталась уговорить Джима уехать, но всякий раз что-то мешало отправиться в аэропорт, а Джим тем временем становился все более неуправляемым: «Он был болен, – вспоминает Эстер. – Серьезно болен». Однажды им удалось доехать до аэропорта, чтобы лететь в Лос-Анджелес, и багаж даже успели погрузить в самолет, но тут Джим куда-то делся. Эстер в панике носилась по аэропорту. «Вдруг подходит мужик и говорит: если вы ищете своего друга, то он сел в машину и уехал по какому-то делу. Пришлось забирать багаж обратно. И такое повторялось еще раза три, не меньше». Уехав из Жакмеля, они сняли бунгало на берегу океана у одной американки, которая не требовала немедленной оплаты. По-видимому, жили у нее в основном агенты ЦРУ и другая публика, которой было что скрывать. Через месяц сняли другой дом. Джим приводил местных ребятишек показать им, каково это – спать на настоящей кровати; Эстер гуляла и болтала с хозяином, пока тот пас свою корову, а еще висела на телефоне: обзванивала друзей, где бы те ни находились, звонила отцу, бывшему бойфренду Норберту и в агентство Джима FBI – собирала деньги, чтобы расплатиться с долгами и купить новый билет на самолет. Джим тем временем либо пускался в очередную идиотскую авантюру, либо валялся в ступоре, как безнадежный пропойца, не в состоянии выполнять простейшие действия. Как когда-то Рон во времена Stooges, она начала прятать от него одежду, чтоб он не ушел, пока она спит, – что, впрочем, не всегда его останавливало. Однажды ночью он ускользнул из дома в одной ее юбке; не умея толком водить, тут же разбил арендованную машину и поймал попутку до отеля «Олоффсон»; вскоре кто-то из отеля позвонил Эстер, умоляя забрать Джима обратно.

Следующие несколько дней Эстер не слезала с телефона, смогла одолжить еще денег и наконец доставить Джима домой в Бруклин. Он все еще казался совершенно сумасшедшим. Дольше терпеть было невозможно, и Эстер последовала совету одного приятеля с Гаити, который уверял ее, что они пали жертвой проклятия вуду. Действовала по инструкции: взяла ножницы, подкралась к Джиму, пока он спал, и, сделав несколько аккуратных надрезов, стащила с него желтую майку, которую он постоянно носил на Гаити. А потом сожгла ее вместе со всей остальной одеждой, в которой он ходил на острове, и так заклятие было снято.

Еще ей надо было устроить для Джима настоящее лечение. Дэнни Шугермен сумел разыскать доктора Цукера, который теперь работал в Нортриджском госпитале в Лос-Анджелесе; мать Эрика, Полетт Бенсон, согласилась встретить Джима в аэропорту и отвезти в больницу. Больше всего Эстер боялась, что Джима, который в прямом смысле слова бредил, снимут с рейса; безопаснее всего было лететь первым классом. В конце концов она купила билет по чужой кредитке, усадила Джима в самолет и велела во время полета спать и, во всяком случае, держать язык за зубами. Проводив самолет, вернулась в Бруклин – ждать.

Все упиралось в деньги. Чтобы начать пожинать плоды трудов, пришлось ждать пять лет, но где-то в середине 1983 года деньги наконец пошли. Сначала отчисления от кавера Sex Pistols на “No Fun”, затем от Грейс Джонс – в 1981 году она выпустила танцевальный альбом Nightclubbing, попавший в первую десятку чартов во многих странах, с одноименной песней Игги и Дэвида; Дэн Бургойс из фирмы Bug Music наводил порядок в авторских правах Джима, и кавер Грейс Джонс стал первой записью, от которой деньги поступили без опоздания. Вскоре появился доход от Дэвида Боуи: кавер на “China Girl” стал хитом, и его часто крутили по радио и телевизору.

В самолете по дороге в Лос-Анджелес Джим вышел из салона первого класса поболтать с Майком Пейджем. На ногах он стоял не очень твердо, но все же сумел сообщить, что решил сделать перерыв в гастролях, и прибавил: «Она думает, что я слишком много пью. А ты как думаешь – я слишком много пью?» Музыкантов новость ошарашила: тур еще не кончился, предстояло лететь в Новую Зеландию, – но они уже несколько недель чувствовали, что Джим отдаляется, и, в общем, смирились. Эстер Фридман тоже постепенно осознала, что Джим не вернется, хотя Луэлла и Джеймс-старший уверяли ее, что он обязательно одумается. «Глядя на нее, он забывал о кокаине, а глядя на меня, наверное, помнил, – философски замечает Эстер. – Вот что бывает, когда вместе торчишь. В общем, я поняла: пора приводить свою жизнь в порядок». Джим разрешил ей оставить себе любые вещи, в том числе его портрет, написанный Дэвидом, – правда, через несколько месяцев Дэвид появился у Эстер в Кройцберге и попросил картину обратно.

Вернувшись в Лос-Анджелес, Джим связался со своими наперсниками периода Kill City – Мюрреем Цукером и Дэнни Шугерменом. Он решил на некоторое время задержаться в Калифорнии, а уж потом, собравшись с силами, отправиться в Нью-Йорк. Цукер помогал ему лечиться от зависимости, а Шугермен подкинул интересную работу – написать песню для фильма Алекса Кокса «Конфискатор» (Шугермен каким-то образом устроился в этот фильм консультантом по музыке). Но главным лекарством, наверное, была Сути: впервые в жизни Джиму Остербергу пришлось взять на себя ответственность за другого человека.

Сути Асано обожала музыку, работала стилистом и иногда моделью, отец у нее был полицейским в Токио. Английский учила еще в школе, а приехав в Лос-Анджелес, сразу записалась на курсы Берлитца. Но главным ее учителем стал Джим Остерберг. Сын школьного словесника, он уже лет тридцать ждал случая научить кого-нибудь правильной речи. «Я поставил ей произношение, – гордо заявлял он через год занятий. – Она не глотает согласные, в отличие от большинства японцев». Первые шесть месяцев говорили только о простейших вещах. Джим просто не мог объяснить ей, какие проклятые вопросы мучат его каждый день, – и в результате осознал: «Ну и ладно, совершенно не обязательно устраивать переполох из-за каждой мелочи». Он победил свою тягу к хаосу и драме, что явно пошло ему на пользу.

В Лос-Анджелесе, на вечеринке в шикарном ресторане “China Club” в Голливуде, Джим познакомил Сути с приятелями-музыкантами. Они были радостной, оптимистично настроенной парой, и Джим нимало не напоминал ту изможденную фигуру, которую являл собой еще недавно: глаза сияют, волосы по-мальчишески коротко пострижены и расчесаны на косой пробор, в одежде классический стиль – красный кардиган и белая соломенная шляпа для гольфа с лентой (кто-то даже прозвал его за глаза Бингом – небрежной элегантностью он напоминал Бинга Кросби). Гидом по лос-анджелесскому обществу ему служил верный Дэнни Шугермен: он простодушно радовался, что снова общается с Игги, которого можно было принять за его старшего брата. По-видимому, Шугермен тоже был в завязке: в Лос-Анджелесе наконец осознали опасность кокаина, стало модно быть чистым. Впрочем, по замечанию фотографа Роберта Мэтью, «чистота» сводилась к тому, что угощать друзей перестало считаться хорошим тоном, и нюхали теперь втихаря.

Шугермен придумал записать песню для «Конфискатора» с музыкантами Chequered Past, недолго просуществовавшей лос-анджелесской супергруппы – в нее входили барабанщик Blondie Клем Бёрк, Майкл Де Барр из Silverhead, басист Silverhead и Blondie Найджел Харрисон, экс-гитарист Sex Pistols Стив Джонс, который недавно слез с героина с помощью Шугермена и Харрисона. Идея была хорошая, и вокалист Chequered Past Майкл Де Барр любезно согласился уступить Игги микрофон; правда, пятый участник группы, Тони Сэйлс, рассердился, что не участвует в проекте, и это было вполне понятно, учитывая их с Джимом общее прошлое. Особенно неприятно было то, что Джим его, похоже, избегал.

Остепенившийся, дисциплинированный Игги пел и руководил процессом, музыканты были трезвы и эффективны, и так они вчетвером провели несколько дней в репетиционной студии на Сансет-Стрип, принадлежащей EMI America. Джим был настроен серьезно, работал на совесть, и талант ему не изменил: Найджел Харрисон вспоминает, что к их непростой музыке он написал семь или восемь вариантов текста.

Однако оказалось, что при всей внешней нормальности и успокоенности Игги по-прежнему любит хаос, драму и конфликты, благодаря которым музыка – да и вообще жизнь – становится интереснее. Напоследок он велел Роберту Мэтью и Стиву Джонсу сходить к Дэвиду Боуи одолжить гитару «Лес Пол». Мэтью и Джонс с удовольствием отправились выполнять поручение: приятно было оказаться в доме Дэвида за Сансет-Стрипом, с большим вкусом обставленном в ост-индском стиле. Дэвид тогда был в Лос-Анджелесе – ему предстоял концерт в «Форуме», – и Джонсу удалось минут десять-пятнадцать поболтать с ним. Но вернувшись на студию, Мэтью понял, что поручение, по крайней мере отчасти, было хитрой уловкой, чтобы увести Джонса (которому следовало во что бы то ни стало оставаться чистым) подальше от Дэнни и Игги, а они «явно что-то замутили».

Когда началась запись, Игги, по словам Найджела Харрисона, «аж гудел, как под напряжением». «Под носом следы кокаина, холодный пот – все, что отрепетировали, полетело к чертям». Работа в студии Cherokee началась в четыре часа пополудни, и к четырем утра следующего дня они сделали штук тридцать дублей. В результате Игги велел Харрисону сыграть две басовые партии, сочинил новый текст и выдал безумную партию вокала. Запись получилась особенно наэлектризованной потому, что в ней слышно, как музыканты ловят Игги, стараются в него «попасть», словно самонаводящиеся ракеты, пущенные по истребителю. Песня, как и вообще музыка Игги, имеет мало отношения к блюзу, но свободой структуры напоминает Джона Ли Хукера: его музыкантам тоже приходилось чертовски внимательно следить за тем, что он играет, потому что он мог сыграть как угодно. «У Игги есть что-то общее с музыкой, скажем, Хукера, – говорит Клем Бёрк, – в том смысле, что нет жестко заданной формы: он управляет группой движениями, мимикой, простейшими знаками. Это джазовый метод. И работать с энергией, которую он излучает, было потрясающе». Тесные, построенные на полутонах риффы, смутно напоминающие музыкальную тему из «Бэтмена», рычащая гитара Джонса, подвижные, мускулистые бас и барабаны Харрисона и Бёрка – “Repo Man”, несомненно, была лучшей рок-песней Игги со времен New Values. Она замечательно подходила этому необычному фильму: уроженец Ливерпуля Алекс Кокс написал сценарий, вдохновляясь воспоминаниями о студенческих годах в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где он жил по соседству с конфискатором машин. Песня Игги стала украшением саундтрека, в основном состоявшего из лихих, непричесанных песен местных панк-групп, таких как Black Flag и Circle Jerks. К тому же стало очевидно, что музыка Игги может звучать актуально не только рядом с панком 70-х, но и рядом с хардкором 80-х.

“Repo Man” – достойный заключительный аккорд лос-анджелесского опыта в жизни Джима, где был и нервный оптимизм Fun House, и безродная вольница Kill City. Но если те два альбома создавались во время или в преддверии кризиса, то “Repo Man” – память о кризисе уже миновавшем. Впредь Игги Поп, как он сам говорит, напивался, как правило, только «по выходным или по праздникам». Жизнь круто изменилась, на то было много причин: он обрел, что важно, финансовую стабильность, его поддерживали Мюррей Цукер и другие профессионалы, на него влияла Сути, но, кроме того, собственный ум и даже нарциссизм подсказывали ему, что сорокалетним неудачником быть не годится.

Конечно, он питал некоторые иллюзии относительно своей персоны, но настал момент, когда уже нельзя было не осознать, что он «опасно приблизился к шутовству. Я превращался в Дон Кихота. Между экстравагантным человеком, который всех веселит, и дураком – тонкая грань; я и раньше иногда чувствовал, что становлюсь дураком, но тогда это чувство проходило за полминуты».

Не случайно Джим говорит, что человек понемногу «меняется так, как того требует жизнь». К осени 1983 года выбора уже не оставалось. Песня “Repo Man”, конечно, удалась, но теперь стало ясно, что привычки, когда-то питавшие музыку, теперь мешают ей. Пришло время обратиться к новому материалу для экспериментов и новым источникам удовольствия: вместо наркотиков – успешная карьера и нормальная жизнь. Не обращаясь к стандартной терапии и не ложась в клинику, Джим решил отказаться от алкоголя и кокаина просто силой воли. Были случаи срывов, и даже серьезных, но в целом он начал новую жизнь.

Проведя три месяца в Лос-Анджелесе, Джим обратился к более привычной терапии – отдыху с Дэвидом Боуи. 12 декабря тот как раз завершил в Бангкоке тур Serious Moonlight и пригласил Джима и Сути отправиться с ним и Коко на Бали и Яву. Вчетвером они встретили новый год, а затем Дэвид и Джим сочинили песню “Tumble And Twirl” – первая совместная работа за семь лет; с нее начался новый период творческого партнерства, из которого каждый из них вынес по альбому. Правда, настроение уже сильно отличалось от маниакального творческого напора Lust For Life и “Heroes”.

В феврале 1984 года Джим и Сути подыскивали новую квартиру на Манхэттене. Как водится, намучились с агентами по недвижимости и запредельными ценами и полетели отдохнуть в Миртл-Бич в Южной Каролине, куда осенью 1982 года переселились, выйдя на пенсию, Джеймс-старший с Луэллой. Целыми днями Джим играл с отцом в гольф. Спустя пару недель Джим и Сути вернулись в Нью-Йорк и нашли квартиру в Грамерси-парке. Много гуляли и, словно туристы, дивились всему, что видели, а в мае отправились в Канаду, где Дэвид Боуи после своего бестселлера Let’s Dance записывал новый альбом, Tonight.

Дэвид Боуи – возможно, впервые в жизни – записывал откровенно неудачную пластинку. А еще Дэвиду Боуи, который, как и Джим, хорошо знал, что такое заразительный, детский энтузиазм, впервые в жизни было скучно. И если верить Хью Пэджему, продюсеру этого злосчастного, но, как ни забавно, коммерчески успешного альбома, он мог бы получиться удачнее при одном условии – если бы Джим Остерберг принял в записи более активное участие: «Джим провел там, наверное, дней пять, сообщил нам некоторое вдохновение. Если бы он задержался еще, мог бы выйти отличный альбом».

Tonight для Боуи оказался примерно тем же, чем Soldier для Игги: никакого генерального принципа, невыразительный материал, два продюсера. Сначала Боуи взял нового человека по имени Дерек Брэмбл, но вскоре оказалось, что он не подходит. Пэджем, который к тому времени уже продюсировал суперхиты для The Police, так хотел работать с Дэвидом, что согласился пойти к нему простым звукорежиссером, а когда через две недели Брэмбл ушел из проекта, Пэджем естественным образом его заменил. Но в результате Пэджема ждало разочарование. Дэвид был полон сил, он был на взводе и курил одну сигарету за другой, но, по-видимому, большая часть его энергии уходила не на песни, а на что-то постороннее. Студия, где они записывались и жили, находилась рядом с сонным провинциальным городком Морин-Хайтс в Квебеке, где был горнолыжный курорт, и Дэвида, кажется, больше всего интересовали местные девушки, неизменно ходившие парочками. В отличие от него Джим излучал невозмутимость. «Он был спокоен… очень спокоен – я даже думал: может, он на транках», – вспоминает Пэджем. Вдвоем они экспериментировали с более необычной, нестандартной музыкой, которая не попала на альбом, но, по мнению Пэджема, могла бы радикально его улучшить.

Мастерство Дэвида было очевидно – главный хит альбома, “Blue Jean”, сделан так изящно, что за этим роскошным блеском даже не бросается в глаза отсутствие захватывающего припева, – но всё же казалось, что на этот раз ему не хватает творческих идей. В Берлине, вместе с Джимом, Дэвид смешивал накал европейского экспрессионизма с резким электронным звучанием и ритм-энд-блюзовыми ритмами, и музыка получалась очень эмоциональная и оригинальная. На этот раз главная идея, судя по всему, заключалась в том, чтобы превратить несколько чужих песен в пресную, отретушированную разновидность реггей. Впрочем, у него могли быть и другие мотивы – не случайно Игги Поп значится соавтором пяти песен на альбоме из девяти: это новые песни “Tumble And Twirl” и “Dancing With The Big Boys”; с альбома Lust For Life – “Neighborhood Threat” и “Tonight” (которую Дэвид и Тина Тёрнер поют сдавленными, гиперэмоциональными голосами под жуткую реггей-аранжировку); а также “Don’t Look Down” с New Values – одна из последних песен, написанных Игги вместе с Джеймсом Уильямсоном.

В Берлине Дэвид Боуи вел себя с Джимом безупречно: неизменно подчеркивал равенство и всячески уклонялся от роли спасателя. Джим действительно получил кучу денег, когда Дэвид записал “China Girl”, но было очевидно, что песня попала на альбом Let’s Dance благодаря несомненному коммерческому потенциалу. А вот “Neighborhood Threat” и “Don’t Look Down” – песни прекрасные, но вряд ли коммерческие, и то, что Дэвид их записал, трудно не истолковать как акт благотворительности. К тому же Пэджем вспоминает, как однажды в Морин-Хайтс Дэвид гордо заявил: «Я вытащил Игги». Затем последовал красочный рассказ о безумствах Игги и о том, как пришлось отменить его тур по Австралии и Новой Зеландии: одна дама пожаловалась, что Игги на своем концерте случайно угодил ей ногой в подбородок, в результате чего она откусила себе кусочек языка, и грозила подать в суд. (По словам тур-менеджера Генри Макгроггана – чистый апокриф.) В общем, со слов Дэвида получалось, что Игги и в самом деле неуправляемый дикарь, каким представляется публично, хотя в его рассказе восхищения было уж точно не меньше, чем насмешки. Впрочем, если Боуи тогда действительно считал, что проявляет великодушие, а не общается с Джимом на равных, на то были основания: как бы ни был слаб альбом Tonight, он продавался быстрее, чем все предыдущие альбомы Боуи, всего за шесть недель получил платиновый статус и обеспечил Джиму неплохой доход на год вперед. В середине 80-х авторские отчисления с альбома, продаваемого по стандартной цене, составляли приблизительно пять центов за трек с каждой купленной пластинки, то есть только за первые шесть недель Джим заработал больше ста тысяч долларов. Примерно столько же он должен был получить за то же время от радиоротации.

Как соавтор самого эстрадного и пресного альбома Дэвида Игги получил свою порцию славы, и осенью о нем вышел большой материал в журнале People: на фотографиях «крестный отец панка» вместе с Сути рассматривает ткани в манхэттенском магазинчике и пылесосит полы в своей новой квартире в Гринвич-Виллидже. Было даже трогательно видеть Игги и Сути в образе звездной пары и наблюдать за тем, как этот пришелец с планеты Рок знакомится с обычаями здешней жизни. «Когда я выписываю чек, до сих пор руки дрожат, – рассказывал он журналисту Дэвиду Фрике, – или глаза чешутся, и я ничего не вижу. Просто для меня чек – это всегда было что-то, чем пользуются люди, которые мне неприятны».

В своем манхэттенском гнездышке Джим и Сути вели жизнь простую и чистую. Джим вставал в пять или шесть утра и в тишине мог без спешки предаваться своим мыслям. С бруклинских времен он имел обыкновение печатать по утрам пару страниц стихов, прозы или мыслей в свободной форме. Нередко читал газеты и вырезал из них занятные истории, подчеркивая тронувшие его или просто необычные фразы, чтобы потом случайным образом составлять из них коллажи. Прибирал вчерашний мусор, аккуратно складывал газеты и журналы, а затем, когда просыпалась Сути, заказывал доставку еды, пылесосил, иногда делал гамбургеры. Распределение обязанностей он описывал так: «Мое дело – убирать мусор, пылесосить, приглядывать за вещами, чтобы они не расползались по дому, а она моет и стирает; готовку делим пополам, и я помогаю с покупками». Днем он отправлялся в магазин, а потом с пакетами порой возвращался длинной дорогой, чтобы прогуляться. Сути завела две швейные машинки и иногда шила; ткани покупали, пока шатались по городу. Джим больше не разъезжал в такси по гостям, как в Бруклине, – это осталось в прошлом. Теперь они с Сути перемещались по Манхэттену на метро и старались тратить не больше, чем зарабатывают.

В конце 1984 года они провели много часов, заполняя бесконечные иммиграционные анкеты для Сути, которой был нужен более определенный официальный статус: как позже объяснял Джим, именно ради этого они спустя год поженились. Он решил относиться к своему второму браку практично, по-деловому: все-таки он, как человек со Среднего Запада, предпочитал держать чувства при себе. По общему мнению знакомых, Джим и Сути составляли чудесную пару и вели себя практически как дети: оба были очаровательны, не любили ворковать на публике, но всегда окружали друг друга внимательной, бескорыстной заботой.

Если оставалось свободное время, они могли поболтать с соседями, например с фотографом Робертом Мэйплторпом, или зайти в фитнес-центр, а вечером смотрели телевизор и читали романы В. С. Найпола и Пола Теру. Иногда утром или днем Джим брал маленькую пишущую машинку “Brother EP20”, шел в парк и там три-четыре часа работал над идеями. В конце 84-го года записался на курсы актерского мастерства. Джим Остерберг вел теперь в Нью-Йорке размеренную жизнь человека, которому повезло обрести финансовую независимость, и только изредка отрывался от этой жизни, когда ездил проветриться в Мексику.

В том же 1984 году Джим с Дэвидом стали обсуждать возможный новый альбом. В сентябре Боуи заявил в интервью журналу NME, что его главная цель на следующий год – записать альбом с Игги, а еще сочинить что-то «необычное и смелое» самостоятельно. Но он никуда не торопился: время творческой горячки 76-го – 77-го годов прошло, и 1985 год Боуи в основном посвятил работе над двумя фильмами: «Абсолютные новички» и «Лабиринт». Что же касается музыки, то он ограничился коротким посланием для би-сайда благотворительного сингла “Do They Know It’s Christmas?” и царственным, под телекамеры, выступлением на благотворительном концерте Live Aid в июле.

Зато Джим к весне 85-го написал восемь или девять песен и был готов к работе: с этим он позвонил Стиву Джонсу, которому было нечем заняться после неудачи с дебютным альбомом Chequered Past и последовавшего распада группы. Когда Джим и Стив в последний раз работали вместе, оба еще только пытались справиться с вредными привычками. На этот раз оба были здоровы, организованны, профессиональны и наслаждались этим; в июне Джим прилетел в Лос-Анджелес, они сняли там дом и весь месяц работали над материалом. Если пропадало вдохновение, то они, вместо того, чтобы «закинуться или напиться», шли прямиком на пляж. За месяц подготовили два десятка песен, а в сентябре и начале октября записали девять из них в Хэнкок-парке, в домашней студии фотографа Оливье Феррана. Песни получились простые и сильные; многослойные, энергичные гитарные аранжировки Стива Джонса и простые ритмы драм-машины оставляли много места для голоса Игги, который звучал тепло, внятно и почти красиво. Джим начал показывать записи своим нью-йоркским знакомым, и, как он вспоминает, к ним уже возник некоторый интерес, когда в начале ноября позвонил Дэвид: «Хочу показать тебе несколько демозаписей». Джим ответил: «Отлично, а я покажу свои».

Песни (в том числе “Cry For Love”, “Winners And Losers” и “Fire Girl”) Дэвиду очень понравились, но, человек практический, он заметил: «Они все в среднем темпе, тебе нужно еще несколько быстрых песен и несколько медленных» – и предложил помочь с недостающим материалом. В декабре Дэвид, Джим, Сути и, возможно, Коко собрались в доме Дэвида на острове Мюстик в Карибском море, а затем перебрались в другой его дом, в швейцарской деревне Гштад; с собой у них была собранная специально для Дэвида портастудия, и они не спеша сочиняли новые песни, всегда находя время покататься на лыжах, вкусно поужинать и просто побездельничать. За три месяца набралось достаточно материала для альбома. В марте-апреле последовал короткий перерыв, после которого они забронировали время в роскошной, прекрасно оборудованной студии Mountain Studios в Монтрё, принадлежавшей группе Queen. В начале 1979 года Дэвид записывал в ней альбом Lodger; ему было удобно ездить туда из своего дома в Лозанне, и он стал регулярно работать там над музыкой для кино и над демозаписями. На гитаре должен был играть Стив Джонс, но, по словам Джима, это в последний момент сорвалось: «Он что-то напутал с визами и не мог выехать из Америки». Он вспоминает, что Дэвид «не очень расстроился, у них было мало общего», и вместо Джонса позвал Кевина Армстронга (своего музыкального директора на Live Aid и на записи дуэта с Миком Джеггером “Dancing In The Street”) и Эрдала Кизилкая, мультиинструменталиста с классическим музыкальным образованием (он работал с Боуи над демо к альбому Let’s Dance и был соавтором песни “When The Wind Blows”).

Это было спокойное, респектабельное время, и Джим с Дэвидом записали спокойный, респектабельный альбом. За пару месяцев до записи Эрдал с женой, Джим с Сути и Дэвид с Коко устроили совместный ужин, за которым Дэвид сообщил Эрдалу, что хочет доверить ему почти всю музыку. Эрдалу понравился Джим и его шутки – например, когда он бахвалился тем, сколько мешков картошки сможет унести за раз. Кевин Армстронг познакомился с Джимом во время прогулки на лодке по Женевскому озеру. Джим был в очках, с короткой студенческой стрижкой, часто говорил «класс» и показал ему виллу Байрона «Диодати», где у него гостили Перси и Мэри Шелли: они рассказывали всякие истории, стараясь перещеголять друг друга, и именно тогда Мэри Шелли придумала сюжет «Франкенштейна». Такой европейской утонченности и светскости Армстронг совершенно не ожидал от Игги, чьи пластинки покупал в юности. Его сбивала с толку и манера Джима – он был умен и образован, а выправка чуть ли не офицерская. Армстронгу недавно пришлось работать с группой Alien Sex Fiend, и это был совсем другой коленкор. Впрочем, было даже приятно смотреть на то, как Джим и Дэвид повзрослели, навели в своей жизни порядок и радовались, что уцелели.

Дэвид трогательно заботился о друге и управлял рабочим процессом, вооружившись канцелярским планшетом со списком партий, которые предстояло записать, – сделанное отмечал галочками. Он был всецело поглощен работой и, как обычно, полон нервной энергии. В свою очередь, Джим был спокоен и сосредоточен: ему явно очень нравилось в этом замкнутом пузыре творчества. Дэвид к тому времени успел, по-видимому, полностью отказаться от кокаина и не позволял себе ни понюшки, но, как вспоминает Кевин Армстронг, все равно был на взводе: выкуривал от шестидесяти до восьмидесяти сигарет в день и повсюду таскал с собой небольшую кофемашину и пачку яванского кофе. «Он постоянно пил кофе и дымил как паровоз, и обстановка рядом с ним складывалась какая-то нервная и сумасшедшая. И вообще – когда попадаешь в орбиту таких знаменитых людей, в воздухе как будто электричество потрескивает, потому что такие люди и ведут себя по-особенному, да?»

Кевин Армстронг проработает с Игги еще полтора года, а позже будет играть в группе Tin Machine вместе с Боуи и братьями Сэйлс. Ему хорошо знакомы эгоизм, невротичность и нарциссизм, которые царят в индустрии развлечений. И все же, с самого близкого расстояния наблюдая за тем, как Боуи и Игги работают вместе, никакого эгоизма он не заметил. «Я думаю, у [Дэвида] действительно не было никакой задней мысли. Конечно, дружба с Игги всегда была ему выгодна для репутации, но я думаю, что он просто искренне помогал другу. Он на самом деле решил: кажется, Игги требуется помощь – и я могу это сделать; я уже делал это раньше и сделаю снова».

Это бескорыстие хорошо видно в песне “Shades” («Солнечные очки»), которую Дэвид написал, увидев, как Джим вручает Сути подарок. «Он перевернул ситуацию, – вспоминает Джим, – сделал из этого песню в жанре “исповедь образумившегося человека”». Песня написана от лица человека, получившего подарок («Я никогда не думал, что многого стою, что кто-нибудь будет ко мне так добр»), а мелодия построена на тех же пяти нотах, что и “Cry For Love”: эмоциональная перекличка в музыке. “Shades” – идеальная метафора помощи, оказанной Дэвидом другу, которого музыкальная индустрия числила в неприкасаемых. Не считая “Absolute Beginners”, “Shades” – лучшая баллада, написанная Боуи в 80-х. Его синглы тогда уже не имели большого успеха в чартах, но одну из своих лучших песен он просто взял и подарил товарищу.

Даже в менее ярких песнях, написанных Дэвидом для Джима, вроде “Hideaway” с ее скромными тремя аккордами и сухим битом драм-машины “Linn Drum”, было больше живости и изящества, чем на его собственном перепродюсированном альбоме Tonight. Сам Игги тоже не сплоховал и написал “Cry For Love” – сделанную по всем правилам, можно даже сказать, элегантную исповедальную балладу: по ней заметно, что в мастерстве сочинения песен он уже не уступает Боуи. При всей формальной выверенности песня получилась трогательная и искренняя, и там даже есть гитара застрявшего в Лос-Анджелесе Стива Джонса: в финальную версию вмонтировали его соло из сентябрьской демозаписи. Даже старый товарищ Игги, Джим Маклафлин из The Iguanas, заметил, что в “Cry For Love” всегда амбициозный и самоуверенный Игги поднялся на новый уровень, признав свою уязвимость: «Он говорит, что у него ранимая душа и ранимое сердце, что он позволяет себя использовать, лишь бы не остаться в одиночестве. Я увидел его с совершенно новой стороны и после этого полностью поверил в его музыку».

В альбоме, получившем название Blah-Blah-Blah, на место неистовству пришел профессионализм, а вместо хаоса воцарился порядок: многие даже прозвали его «альбомом Боуи со вкусом Игги». Но если даже называть Blah-Blah-Blah альбомом Боуи, то это его лучший альбом тех времен, далеко превосходящий по энергичности и качеству материала и Tonight, и следующий за ним Never Let Me Down. Неясно было одно: сможет ли Игги Поп, не имевший тогда контракта с лейблом, стать благодаря этому альбому нормальным востребованным артистом?

Ответа не пришлось долго ждать: запись разослали по разным нью-йоркским фирмам, и буквально через пару недель Ричард Брэнсон, который тогда планировал открыть новое американское отделение своего лейбла Virgin, сам позвонил Игги и предложил ему контракт. Но у Брэнсона появился конкурент, когда записью заинтересовалась Нэнси Джеффрис, работавшая на фирме A&M: «Мне очень понравился этот альбом. Он, в общем, был уже полностью готов и похож на некий альбом Дэвида Боуи, которого не было, но давно хотелось».

Джеффрис, в свое время открывшая Сюзан Вега и ставшая в результате одним из самых уважаемых агентов в Нью-Йорке, была не просто поклонницей Боуи. В 60-е она сама пела в культовой группе The Insect Trust и очень хорошо представляла себе прошлое Игги: однажды в Анн-Арборе они со своей необычной, эклектичной музыкой выступали на разогреве у The Stooges. В новом альбоме Игги раскрылся с неожиданной стороны, и это ее обрадовало: «Для меня – и, наверное, я говорю именно как женщина – было просто чудо, что этот человек может писать такие прекрасные песни, и трогательные, и умные». К тому же Нэнси Джеффрис не сомневалась, что новые песни Игги возьмут на радио. Но приобрести альбом стоило немало – примерно полмиллиона долларов, включая гонорар Боуи за продюсирование, и для этого требовалось одобрение основателя A&M Джерри Мосса. Кончилось тем, что Джим предпочел A&M: хотелось иметь дело с фирмой, у которой уже прочное положение на американском рынке. «Это стоило больших денег, – вспоминает Нэнси Джеффрис, – но участие Дэвида Боуи решило множество проблем. Им было на что опереться, они как будто говорили: вот мы, мы сделали эту вещь, мы круче всех на свете – и вот альбом, который вы сможете продать, и можете использовать наши имена».

Все, что не получилось с Party, в случае с Blah-Blah-Blah прошло как по маслу: Джим легко очаровал сотрудников A&M и выглядел настоящим серьезным профессионалом – не без помощи Сути (которая неизменно его поддерживала и хорошо запоминала имена новых знакомых), а также нового менеджера, толкового и обаятельного Арта Коллинза. Но ключом к успеху альбома стало то, что маркетингом в лондонском офисе A&M занимался преданный поклонник Игги – Джейсон Гай. Гай был из того поколения английских ребят, которые на прослушиваниях играли “Search And Destroy”, и, ознакомившись с готовым к выпуску альбомом, обратил внимание на первую песню, напористую и прямую как шпала “Real Wild Child (Wild One)” – кавер на единственный всемирный хит австралийского рок-н-ролльщика 50-х Джонни О’Кифа; эту песню в свое время записывали американцы Джерри Эллисон и Джерри Ли Льюис. «Я нутром почуял, что “Real Wild Child” – это сингл, будущий хит всех рождественских корпоративов, – говорит Гай. – Все думают, что правильная музыка для вечеринок это поп и R&B, но посмотрите на бухгалтеров повнимательнее: они обожают рок-н-ролл. Именно под такую музыку они напиваются и дрыгаются на танцполе». Того же мнения были коллеги Гая по лондонскому офису: арт-директор Джез Пирс, пресс-агент Крис Пул и Алан Джонс, занимавшийся радиоротацией, – все они тоже были фанатами Игги. «Прессе и радио мы так и заявили: эта песня может оказаться неожиданным хитом. Мы знали, что она может сработать на рождественском рынке как темная лошадка, и не ошиблись. Песня прогремела, и мы сварганили видео, бросили все силы на эту песню и пропихнули ее. Бывают моменты, когда звезды встают как надо».

В рок-н-ролле есть такая традиция – смелые новаторы из Америки вроде Джими Хендрикса и Nirvana сначала добиваются коммерческого успеха на британском музыкальном рынке благодаря его незарегламентированности и духу нонконформизма. Но все-таки очень смешно, что панк и отщепенец Игги Поп впервые добрался до 10-го места в британских чартах благодаря пьяным бухгалтерам и прочим офисным рабам, которые перед Рождеством напиваются до чертиков и наслаждаются своим суррогатом свободы. И это еще не все: вышеупомянутый Алан Джонс устроил для Игги телеэфир – в детской передаче No. 73, которую показывали утром по субботам. Игги забавно прыгал и скакал перед аудиторией из детей предподросткового возраста. Его номер завершал программу, и под заключительные титры он схватил огромного плюшевого мишку и вступил с ним в интимную связь. «Пошли титры, ведущий, как положено, тоже пританцовывает, и тут он давай трахать этого мишку – у всех на лицах ужас, и при этом они продолжают улыбаться и пытаются хлопать», – с удовольствием вспоминает Джейсон Гай. Долго еще на рождественских вечеринках в офисе A&M любили включать эту видеозапись с Игги и плюшевым мишкой.

Если в Великобритании синглом выбрали “Real Wild Child”, то в нью-йоркском офисе все влюбились в “Cry For Love”. Нэнси Джеффрис комментирует: «Я часто такое вижу – лейбл игнорирует очевидный сингл, потому что всем ужасно нравится другая песня, в которой больше души, но ее потом не берут на радио». “Cry For Love” очень мало звучала в эфире, и потому сингл покупали слабо. Бестселлером Blah-Blah-Blah не стал, но все же продавался вполне прилично: 43-е место в Великобритании, 74-е в США, а в некоторых европейских странах, где Игги постоянно гастролировал и заработал хорошую фан-базу, альбом попал в топ-20. «Продавалось неплохо, но не блестяще», – таков был вердикт Джеффа Голда, вице-президента творческого отделения нью-йоркского офиса A&M. И все же благодаря обаянию и терпеливости Игги на бесконечных встречах и пресс-конференциях A&M были рады с ним сотрудничать.

В поддержку нового альбома Игги опять отправился в тур. Кевин Армстронг получил задание собрать группу из английских музыкантов; он выбрал клавишника/гитариста Шеймуса Биэна, одно время игравшего в Madness, барабанщика Гэвина Харрисона и басиста Фила Бутчера. Начиная с октября, им предстояло играть почти десять месяцев подряд, не считая короткого перерыва на Рождество. По меркам Игги концерты продолжались небывало долго – часа по полтора каждый вечер, а ведь было еще дополнительное бремя бесконечных встреч с людьми, которые продвигали альбом на местах, и с прессой. Впервые в жизни он выступал день за днем без помощи наркотиков и алкоголя. «Причем легко – как будто всегда так и делал, – говорит Кевин Армстронг. – Я ни разу не заметил, чтобы он делал над собой усилие или что ему тяжело, он неизменно излучал какую-то хорошую энергию». Играть трезвым было в новинку не только Джиму, но и Шеймусу Биэну. «Сперва страшно, а потом втягиваешься: осознаешь все, что происходит, при этом у тебя появляется куда больше времени».

Передвигаясь по Северной Америке, Джим берег силы. В гастрольном автобусе он отдыхал, все мысли направляя на предстоящий концерт, но после выступления всегда был готов поболтать с поклонниками и знаменитостями: например, в Детройте на концерт пришел писатель Элмор Леонард. Первая часть тура по Северной Америке и Европе длилась два месяца, а с января 1987 года началась вторая – три месяца стадионных концертов на разогреве у The Pretenders. Чуть ли не каждый раз Крисси Хайнд целовала сцену, на которой только что выступал Игги («всю в плевках и прочих телесных выделениях», – добавляет Армстронг), – дескать, она недостойна выступать вслед за своим кумиром. Постепенно в программу включали все больше песен The Stooges, день ото дня музыка становилась все энергичнее, и в апреле на концерте без The Pretenders в клубе “Fender Ballroom” (Лонг-Бич) уже был полный бедлам: клуб трещал по швам, еле вмещая толпу (почти все под «ангельской пылью» или еще чем похуже), и в конце концов половина порталов рухнула. Тогда Армстронг впервые увидел, как Игги наслаждается хаосом и буквально купается в нем: «Ему все очень нравилось. Это был такой краткий флэшбэк, и я подумал: Господи, ну и демон же в нем».

Были и другого рода флэшбэки: например, когда Игги ловили перед отелем девицы, с которыми он развлекался на прошлых гастролях. Он дразнил их, в шутку хвастался перед командой, как сильно эти девицы хотят то, что у него в штанах, и кокетливо пританцовывал, как в славные дни Prime Movers, – искушение, казалось, не имеет над ним власти. Он был лет на двадцать старше своих музыкантов, но все они завидовали его физической и психической выносливости и не могли понять секрета его неубиваемости и обаяния. Например, у него была чудесная способность успокаивать перевозбудившихся фанатов, которые прорывались за сцену (что было несложно, гримерка охранялась чисто символически). «Он, казалось, умел общаться с ними на каком-то глубинном уровне, – вспоминает Армстронг, – он как будто говорил им: я бывал таким же психом, как вы, и даже еще почище, и я понимаю, что вы сейчас переживаете. Разбирался с ними очень спокойно, говорил: “Уймись”, – прикасался к ним, не спеша ждал, пока напряжение рассосется, – и люди моментально делались шелковыми. Он их как будто благословлял».

Хотя от Джима исходило спокойствие и он явно владел ситуацией, за шесть месяцев атмосфера в группе накалилась, тестостерон начал зашкаливать. Особенно тяжело это переживал Армстронг; басист Фил Бутчер свалил прямо перед коротким туром по Японии в апреле 1987 года, и его сменил Барри Адамсон, который только что ушел из группы Ника Кейва The Bad Seeds. Однажды Армстронг излил душу своему лидеру – жаловался, что брак у него разваливается из-за его ненасытного влечения к девицам. «Я ему про жену, про детей, а он повернулся ко мне и отрезал: “Без них проще!”» Видимо, Игги считал, что «гитаристы все такие. Бойцы и завоеватели». К концу второго (и последнего) европейского тура в июле 1987 года даже Шеймус Биэн, человек легкий и веселый, «совершенно вымотался», а сам Кевин Армстронг чуть не пал жертвой устроенных Игги Попом гонок на выживание. «Под конец я, честно говоря, уже никуда не годился. Я стал собственной тенью. Многое пришлось переосмыслить. А потом постепенно, по кирпичику восстанавливать свою жизнь».

Измученные, но все еще несколько опьяненные пережитым опытом, музыканты вернулись в Лондон, а Джим и Сути – в Нью-Йорк. Концерты собрали множество восторженных рецензий; Джим проявил собранность и трудолюбие и при этом наконец сумел сделать хит. Казалось, наконец можно немного расслабиться. Помешали, как обычно, разные события.

В конце 1987 года Игги Попа можно было приводить в пример того, что успех от провала может отделять банальный профессионализм. Если у тебя есть кое-какие навыки, подходящий голос, симпатичный образ успокоившегося бунтаря и эффективный маркетинг, комфортное существование обеспечено. Но реальная жизнь не так проста. Все эти годы, внешне такие удачные и спокойные, Игги работал не покладая рук и ни на секунду не забывал, что все может в любой момент развалиться.

Провал альбома Instinct стал для Игги кульминацией целого десятилетия слабых пластинок. Один альбом этого времени, Blah-Blah-Blah, можно с некоторой натяжкой назвать успешным, но главная заслуга в этом принадлежала Дэвиду Боуи. При этом музыка, которую Дэвид и Игги делали вместе, становилась все менее интересной и не шла ни в какое сравнение с тем, что у них получалось в бурные, сумасшедшие времена Lust For Life. Одновременно Игги искал себе других единомышленников, но эти попытки не принесли ни удовлетворения, ни денег. Даже титул крестного отца панк-рока упал в цене: новая волна сошла на нет, уступив место гладенькому, отретушированному року, который в промышленных количествах изготавливали лощеные ребята вроде Van Halen и Bon Jovi.

Все же было и хорошее: посвятив немалую часть десятилетия напряженным, изматывающим гастролям, Игги по крайней мере вырастил себе преданную аудиторию. Но даже новый, изменившийся Игги не мог полностью разубедить музыкальную индустрию в том, что он запутавшийся неудачник без царя в голове, которому при всем своем таланте никогда не стать звездой. Иэн Хантер, бывший товарищ Игги по «Мэйнмэну», еще в середине 70-х заявил: «С Игги всегда так – начало многообещающее, а потом пшик; он вечно не дотягивает». Прошло десять с лишним лет, и многие до сих пор думали точно так же. Джим вспоминает: «В США у меня была ужасная репутация, ужасная. Нечто среднее между Энди Кауфманом и каким-нибудь серийным убийцей».

К тому же Джиму перевалило за сорок – непростой возраст для человека, который всегда с удовольствием пользовался своей внешностью и похвалялся неуязвимостью.

C проворством и воодушевлением молодого песика снует Джим Остерберг по своему скромному одноэтажному домику в Майами, старомодно-учтиво ухаживая за гостями: хлопочет, предлагает прохладительные напитки, беспокоится, не бьет ли вам в глаза безжалостное флоридское солнце.

Первым делом он, по обычаям американского Юга, ведет нас на экскурсию по маленькому (всего одна спальня) жилищу. Между деревянным фасадом и улицей – длинная лужайка с жесткой флоридской травой, пара пальм и несколько кустов рододендрона. Черный «роллс-ройс-корниш» прячется от солнца в пристройке-гараже. Сам дом крошечный, прямо игрушечный, и, несмотря на обилие украшений – гаитянская наивная живопись, русские иконы, рисунок Брайона Гайсина, групповой портрет The Stooges работы самого Игги по присланной поклонником фотографии, норманский трон, – все вместе производит впечатление почти монашеского аскетизма. В комнатке, где Игги сочиняет песни на игрушечном пианино, стопка компакт-дисков. Рядом, в шкафу за стеклом – ярко-красная ударная установка “Woodstock”, детская, высотой меньше полуметра. За нее-то садится Скотт Эштон – «Рок Экшн», громила ростом шесть футов[29], – когда возрожденные Stooges приезжают сюда, в латиноамериканский квартал на окраине Майами, репетировать. Смешнее не придумаешь – шестидесятилетние мужики, друзья юности, тридцать лет спустя репетируют и вспоминают прошлое в этой комнатушке, скрючившись над детскими инструментами.

Надо же – у Джима, как у всех, есть семейные фотографии, на столике у двери, ведущей на задний двор, – вот Луэлла, рядом Джеймс-старший: форма военного летчика, обаятельная улыбка. Джим регулярно видится с отцом, теперь он в доме престарелых в Миртл-бич; правда, фотографий Эрика и недавно родившейся внучки, с которой Джим, кажется, до сих пор не знаком, не видать.

Рядом с папиной фотографией – мутный любительский снимок, довольно безвкусный: пожилой джентльмен с благостной улыбкой обнимает амазонку-подружку, чьи острые, как торпеды, груди торчат на уровне его головы. Только через несколько секунд я понимаю, что это Игги. Снимок неудачный, рядом с Ниной Игги выглядит стариком – судьба многих флоридских миллионеров.

Сам он явно не комплексует, что трогательно. Тут же знаменитый обнаженный портрет, сделанный когда-то Джерардом Малангой, причем главный объект стратегически загораживает другая фотография. Несколько секунд мы обсуждаем этот портрет: я рассказываю, что поместил его на обложку одного особенно аморального номера журнала MOJO, коего был редактором, и признаюсь, что горжусь. Игги смотрит на меня якобы с ужасом и говорит: «Я знаю, прямо не верится». Я внимательно вглядываюсь в его лицо: издевается? – вроде нет. В том же духе идет вся беседа: я спрашиваю про порок, предательство, месть, психбольницу, а отвечает зрелый, хорошо воспитанный, чистый душой человек, так, будто все это было не с ним, или его, как вольтеровского Кандида, просто закрутила безумная волна истории.

Это у Джима не единственный дом: у них с Ниной есть еще большая квартира ближе к центру, есть дом в Мексике, а недавно он купил еще один, на Каймановых островах. Но именно здесь его убежище – можно поработать, побыть одному, полюбоваться природой. Он часто по-детски изумляется красоте этого тихого, несколько запущенного места. Иногда в речушке за домом медленно проплывают ламантины; заметив черепаху или журавля, он аж подскакивает от радости: «Ты глянь, какой чувачок!» В глубине сада стоит «Тики-хат» – крытая пальмовыми листьями полинезийская беседка, возведенная за один день командой крепких сальвадорских мужиков. Он часто сидит там в три часа ночи и слушает, как на том берегу чинит машину сосед Дин, байкер из «Ангелов Ада». Рано утром за дорогой изредка проходят поезда, «и слышен блюзовый свисток» – прямо как на ферме Левереттов в Ипсиланти. Это место навевает такой же покой, как в полях вокруг Коучвилла, где он любил гулять, пока там не проложили четырехполосное шоссе.

Он рассказывает, что у Дина во дворе живет на дереве пятифутовая (полтора метра) игуана: часто можно видеть, как она греется на солнышке. Мне интересно, не замедляется ли его собственный метаболизм в этом идиллическом местечке и много ли он сидит без дела, погруженный в мысли и воспоминания. Но, по-видимому, взгляд на жизнь у Джима прагматический, как у рептилии. Он не тратит силы на сожаления – ни о своих, ни о чужих горестях.

Джим говорит серьезно, просто и увлеченно, смешно подражает голосам, хохочет, а когда слушает вопрос или обдумывает ответ, молчит и только внимательно смотрит. Сразу узнаешь пятилетнего Джима Остерберга, как его описывали друзья, – обаятельного, веселого, хорошо умеющего понять и развить мысль собеседника, чтобы найти общий язык. Во время нашей встречи тот Игги Поп, которого я знал – с пронизывающим взглядом, атлетически гибкий, великолепный и страшный, как дикий конь, – проглядывает лишь изредка, но Джим замечает, что теперь он как раз и есть Игги: привык за всю жизнь принимать его обличье. Он то поддерживает игру в это раздвоение и альтер эго, то смеется над всем этим. Вообще кажется, что Игги Поп для него прежде всего некое пространство, куда он заходил, чтобы делать искусство, и в прошлом не всегда мог оттуда выбраться, а теперь стало проще, безопаснее, ибо составлена карта. Он установил границы этого мира, и теперь меньше риска из него вывалиться.

Позже я поговорю об этом с Мюрреем Цукером, который в далеком 1975 году, работая в Нейропсихиатрическом институте, поставил Джиму Остербергу биполярное расстройство, но теперь, глядя на его стабильное состояние, сомневается в диагнозе. Быть может, яркий талант, серьезность на грани одержимости, чуткая восприимчивость и экстремальное поведение составляют его истинную сущность, а не болезнь; быть может, он просто наслаждался широтой собственного мозга, играл с ним, примерял на себя разные личности, – так, что уже «не знал, где верх, где низ». Если не пытаться все объяснить болезнью, то речь идет о человеке, который дошел до грани безумия просто из любопытства, из любви к искусству, из радости познания – и вернулся обратно, просто потому что пора. О человеке, который, по свидетельству друзей, отказался от алкоголя и кокаина одной лишь сверхчеловеческой силой воли.

В некоторых недавних интервью Джим – или Игги? – явно наслаждается ощущением триумфатора. Его однокашники рассказывают о недавнем интервью каналу PBS, где он вспоминает о пакостях, которые ему иногда творили в школе, и хвалится, что Игги принес ему богатство, – явная шпилька в адрес всяких сынков архитекторов и агентов по недвижимости, которые якобы смотрели на него свысока. Однако сегодня он наслаждается покоем; репутация в порядке, впереди заслуженный отдых, и сам он примирился с миром, да и с братьями Эштонами – странными, потерянными парнями, которые сорок лет назад помогли Джиму Остербергу создать Игги.

Он говорит об Эштонах с подкупающей откровенностью, в свойственном ему дарвинистическом духе рисуя картину их воссоединения, – не столько по дружбе, сколько из коммерческих соображений. Оказывается, в то время он чуть не лишился контракта с Virgin. В записи сольного альбома Skull Ring (2003) участвовало множество музыкантов, и когда он предложил кооптировать «студжей», агент Virgin, поразмыслив, пришел в восторг. Эштоны тогда успешно гастролировали с Джеем Мэскисом и Майком Уоттом, и Игги увидел другого Рона – не того, кто всю жизнь живет с мамой, а музыканта, у которого есть собственные поклонники. О воссоединении он говорит по-деловому: «Люди любят воссоединения, им приятно видеть, что ты не забыл друзей, это какое-то очень базовое чувство» – особенно в Америке. Любопытно, что он вменяет подобную сентиментальность другим, а себе нет, и все же очевидно, что за личиной бесстрастной рептилии таится глубокая дружеская привязанность к Эштонам, ведь они во многих отношениях его собственные безумные потерянные братья.

Этот человек, всю жизнь ненасытно жаждавший любви, восхищения, уважения, наконец удовлетворен. «Я чувствую эту любовь. В последнее время получаю такое признание, которого не заслуживает вообще никто. Иногда напишут про нас что-нибудь хорошее, и я думаю: а почему не The Seeds, почему не The 13th Floor Elevators? А дело, конечно, в том, что люди слышат новое и начинают интересоваться тем, что ты делал раньше. Так что у меня все очень, очень, очень хорошо. Описал круг, в хорошем смысле слова».

Весь тот жаркий день мы раскапывали события далекого прошлого, и, как правило, Джим был на редкость откровенен, хотя при необходимости виртуозно менял тему: спросишь об успехах в школьном клубе дебатов, а он съезжает на то, как полезно это оказалось для карьеры рок-певца.

Когда в разговоре всплывает имя Боба Кёстера, который когда-то приютил его в Чикаго, а в награду получил стакан мочи, он хмурится: «Что он про меня сказал?» Я отвечаю неопределенно – мол, не то чтобы расстались друзьями. Он колеблется, стоит ли вдаваться в подробности, а потом сетует на «хулиганскую ментальность» рок-н-ролльщиков и сваливает все на Скотта Ричардсона. «Скотт – пример музыкального оппортунизма… он стебался над Бобом – они его обижали, а я не заступился». Он заметно погрустнел, и я думаю: может, и впрямь история с Кёстером запомнилась ему именно так, – как все мы умеем вычеркивать из памяти некрасивые семейные сцены. Как бы то ни было, в остальном он обезоруживающе честен. Мы обсуждаем последние дни Stooges, когда главным соратником Игги вместо Рона Эштона стал Джеймс Уильямсон: замечал ли он, как Рон страдает от того, что разжалован в басисты и отодвинут в собственной группе на второй план?

Игги долго молчит, а потом, не увиливая, отвечает: «Нет. Не замечал. Я был слишком занят, пытаясь сделать то, что я пытался сделать. Так что я просто не замечал».

Он, кажется, совершенно не подвержен паранойе и готов к пристрастному допросу, даже наслаждается им. Он знает, что умеет рассказать хорошую историю, и с удовольствием пользуется случаем извлечь на свет божий очередную байку – даже забываешь, что история-то на самом деле трагическая, история поражений, грозивших полным забвением. Когда я вспоминаю слова Майкла Типтона о том, что последние дни Stooges – комедия, в его взгляде мелькает обида. «Наверное, там было что-то смешное… для публики… По крайней мере, мы не сдохли». Я думаю обо всех, кто смеялся над его депрессией и жалким положением, о том, как Фло и Эдди потешались над ним в своей радиопередаче, как голливудские тусовщики в “Whisky a Go-Go” тыкали в него пальцами и называли неудачником, – и мне вдруг становится стыдно, словно я признался, что посмотрел снафф-кино и оно мне понравилось. Я продолжаю расспрашивать о темных временах Stooges, и меня, как и многих, поражает в нем отсутствие жалости к себе и явная уверенность, что всем происходившим правила некая историческая необходимость. Ибо о тех, кто был на коне, пока Stooges еле сводили концы с концами, – будь то Slade, Питер Фрэмптон или Blue Öyster Cult – он риторически спрашивает: «И где они сейчас?» Он признает, что Stooges и сейчас иногда ругаются, что у них есть проблемы, которые «никуда не делись», но в то же время спокойно заявляет, что его долгий путь к нынешнему благоденствию – большая удача: «Я чувствую, что мне повезло, честное слово. Кто еще в моем возрасте, в моей, если угодно, ситуации, может похвастать, что дела пошли в гору?»

Камбэк уютным не бывает. Более того, обычно в поп-музыке такие камбэки попросту не очень удачны. Наверное, точнее всего будет сравнить The Stooges с The Velvet Underground: те, воссоединившись в 1992 году, подпортили себе репутацию невыразительным концертным туром, где на смену всей агрессии и фрустрации пришел банальный профессионализм. То же, мне кажется, можно сказать и о первых результатах реюниона The Stooges – четырех шумных, но малоосмысленных вещах на сольном альбоме Игги Skull Ring, в целом посредственном, который вышел в ноябре 2003 года. Впрочем, к моменту появления альбома главной новостью было уже выступление Stooges 27 апреля, в воскресенье, на фестивале Coachella – между The White Stripes и Red Hot Chili Peppers.

Сыграли они без фанфар. В тот безоблачный, сухой вечер в калифорнийской пустыне Stooges вышли на сцену по-рабочему, по-детройтски: подумаешь, через тридцать лет после распада выйти в качестве хедлайнеров перед 33 000 зрителей – ну и что. Единственная уступка ностальгии – футболка басиста Майка Уотта с портретом Дэйва Александера, которую дал ему Скотт Эштон («Так что мы все там были», – говорит Рон). Но настоящее чудо Stooges на Coachella – даже не то, что они зажгли не хуже прежнего, и не то, что сюрпризом на сцене появился саксофонист Стив Маккей, а сам факт, что музыка, которой уже тридцать лет, прозвучала не менее современно, чем выступления других хедлайнеров. Об этом никто не трубил, никто не кричал, что этого момента пришлось ждать тридцать лет, – просто очередной рок-н-ролл-бэнд, но, как написал потом Billboard, «самый грязный, сексуальный, сырой и грубый» на всем фестивале. Джей Бэбкок в рецензии для Los Angeles Times назвал их выступление «чудом в пустыне». «Я до сих пор помню, с каким воодушевлением писал эту рецензию, и до сих пор его чувствую, – говорит Бэбкок. – Это было ошеломительно. Я по-прежнему считаю, что это чудо».

Правда, в последний момент за кулисами возникли пререкания. Пит Маршалл с тех самых пор, как Рон в конце 90-х начал посылать Игги демозаписи, думал, что его позовут в возрожденные Stooges на бас; Игги поддерживал его кандидатуру, потому что хотел иметь рядом хорошо знакомого человека, но в конце концов сдался и согласился взять Уотта при условии: «никакого слэпа, никаких аккордов… и никакого блошиного прыганья по сцене» – он имел в виду его дружбу с Фли, «Блохой», фанковым басистом Red Hot Chili Peppers. Как теперь видно, решение было верное: Уотт привнес в звучание группы новую моторность, привел своих фанатов из панк-тусовки, сложившейся вокруг лос-анджелесского лейбла SST, и оказался чрезвычайно предан делу Stooges. Предложение выступить на Coachella Уотт получил во время тура со своей командой The Secondmen, омраченного его проблемами со здоровьем. До фестиваля оставались считаные дни, Уотт буквально корчился от боли, но скрывал это от Игги, боясь сбить тому боевой настрой. Во время репетиций Игги был почти пугающе собран: точно знал, чего хочет, был уверен в себе, но в то же время дипломатичен. Когда они наконец вышли, Уотта парализовало страхом, он почувствовал, как «побледнел, белее савана»; но Рон завел соло в “Down On The Street”, Игги забрался на усилитель и принялся его трахать, пошел адреналин, и Уотт сумел справиться с собой.

На следующий год The Stooges, в числе главных хедлайнеров, должны были закрывать Coachella, и пока они готовились выйти на сцену, казалось, что это ужасная ошибка: основная толпа, дабы избежать пробок, решила свалить сразу после The White Stripes, у которых вдобавок были на сцене технические проблемы. Когда The Stooges зарядили трехаккордную атаку “Loose”, тысячи усталых фэнов брели к парковке… «И вдруг все остановились как вкопанные, – говорит один из посетителей фестиваля, Эндрю Мейл. – Замерли. Прислушались. И рванули обратно. Поначалу казалось: полный провал, люди понятия не имеют, что это за старикан на сцене. И тут – разворот на 180 градусов. Мощный подъем, как будто ветер в спину, – тысячи людей бегут к сцене. Все вокруг в эйфории, все сияют, смотрят друг другу в глаза». После шоу Игги задержался для фото на обложку журнала – с Джеком Уайтом, новым знаменосцем детройтского рока. Уайт держит Игги на руках и смотрит на него, как Мария Магдалина на «Снятии с креста» (фотограф Мик Хатсон вспоминает: «Во взгляде любовь – не просто мужская нежность»). Спустя несколько недель в беседе с изображавшим Христа Игги Уайт сказал: «Я всегда чувствовал, что кровь в твоих жилах гораздо гуще, чем у нормальных людей, и ничто не может осквернить ее. Вот что я в тебе вижу». Уайт, не скрывая своего преклонения, выразил чувства многих: невзирая на весь норовивший затопить его хаос, Игги Поп благодаря беззаветной преданности своей музыке (оставившей на его теле до сих пор заметные шрамы) обрел особого рода чистоту.

Так с тех пор и пошло – «как во сне», по словам Рона Эштона: забил неиссякающий фонтан признания, и это было «так удивительно, что даже не верится. Как будто – оп! – и проснусь, и я снова в баре, где платят десять долларов за вечер». Для обоих Эштонов опыт ни с чем не сравнимый, почти мистический: их музыка как будто настоялась и наконец пропитала насквозь весь современный рок; прошло тридцать лет – и вот она, минута славы. Впрочем, пришлось попотеть: на афишах фестивалей и в Европе, и в США название The Stooges печатали все крупнее и выше, но всякий раз – нервы перед выходом и раздражение после концерта. Главным испытанием для троих отцов-основателей должен был стать концерт в “Hammersmith Apollo” в августе 2005 года – первое лондонское выступление в качестве хедлайнеров с июля 72-го. Одним из самых значимых событий лондонского фестивального сезона должно было стать исполнение альбома Fun House целиком. Ради праздничка даже продюсер Fun House Дон Галлуччи на несколько дней оторвался от своей торговли недвижимостью, а уж Игги и Майк Уотт, несмотря на весь свой опыт, просто места себе не находили.

Но прекрасный сон продолжился. Игги выскочил на пустую – никаких излишеств – сцену “Apollo” с прытью и энергией юного барашка, испустил короткий приветственный вопль, тут же кинулся на басовый стек «Маршалл» и принялся его охаживать под первые звуки “Down On The Street”. Игги танцевал – гибкий, красивый, беззаботный, как будто груз истории вовсе не давил ему на плечи: все долгие годы, все травмы, все унижения испарились без следа. Группа казалась поразительно уверенной: барабаны Рок Экшна играли не просто ритм, а именно песни, и гитара Рона Эштона, при всей неистовости, звучала толково и изысканно.

Игги со всеми своими составами, особенно с The Trolls, был великолепным рок-артистом, но The Stooges были чем-то гораздо более необычным: экспериментальная вещь, передний край, авангардный хэппенинг плюс гитарный шквал. Сам Игги был не столько рок-певцом, сколько танцором – ловким, по-балетному выразительным, текучим. Игги дирижировал всей этой бурей и натиском, командовал товарищам: «Погодите!», «Сбавьте обороты!» – или, напротив, царственно нагонял новую волну яростного шума, точно колдун, насылающий бурю или заставляющий море расступиться. Прогрохотав Fun House от начала до конца, они вернулись на сцену сыграть несколько песен с первого альбома: “1969”, “I Wanna Be Your Dog”, “Real Cool Time”, – и началась мясорубка: запланированное вторжение фанатов на сцену вышло из-под контроля, не обошлось без треснувших костей и сломанных зубов; Рон Эштон держался на заднем плане и с веселым любопытством смотрел на безумие, бушевавшее вокруг вокалиста, а тот в конце концов невозмутимо уселся прямо в центре хаоса, как король в окружении пестрой свиты. Выйдя на бис, они сбавили скорость, сыграв небыструю, злую “Little Doll”; Рон аккуратно извлекал из своего «Реверенда» минималистичный змеиный рифф, Маккей шумел маракасами, а на галерке парни целовались с девчонками – романтично, радостно, так, как было просто невозможно тридцать пять лет назад. Когда они уходили со сцены, Дон Галлуччи крикнул мне: «По-моему, вышак!»

Доковыляв до гримерки, Игги по своему обыкновению донимал окружающих: «Ну, как концерт? Людям понравилось?» Бывший там детройтский фотограф Роберт Мэтью (он часто ходил на концерты Stooges еще в первой инкарнации) уверил его: «The Stooges в расцвете сил». Сегодня он утверждает, что тот концерт был лучше выступлений в “Ford Auditorium”, «когда они обладали устрашающей мощью». На сей раз, в невыносимой жаре, музыка прямо «пронзала тебя физически»; она была как нарочно создана именно для этого места и этой публики. Дон Галлуччи был ошеломлен этим концертом Stooges не меньше, чем выступлением в клубе “Ungano’s” в феврале 1970 года: «Поразительно, но от этого концерта совершенно не веяло ностальгией. Ощущение то же, что и тогда: свежесть. Я смотрел на всех этих ребят, младше нас на два поколения, и для них это тоже было как впервые».

После шоу Галлуччи пообщался с Роном Эштоном. Зрелище сюрреалистическое: Рон, несколько отяжелевший за эти годы, но все еще с харизмой, обсуждает с бывшим продюсером их последнюю встречу, когда от Stooges отказался лейбл Elektra. «Что, Рон, – говорит Галлуччи, – помнишь, как мы зашли к тебе в комнату? А там все эти немецкие мундиры?» Джим, как обычно после концерта, ускользнул, чтобы спокойно выпить с Ниной по бокалу вина. Ничего не поделаешь – зато Галлуччи горячо обнимается со Стивом Маккеем и фотографируется с Рок Экшном – это, как всегда, самый непредсказуемый «студж». Он единственный, кто благодарит Галлуччи за работу над Fun House – альбомом, которому был посвящен концерт («Без тебя, Дон, ничего бы не было»), – но когда Дон спрашивает его, как идет турне, тот начинает благодарить спонсоров, будто стоит на красной дорожке и дает интервью MTV. Начинаешь понимать, почему у Эштонов всегда была репутация людей милых, но с причудами: они такие и есть – дикари.

Нетрудно представить себе забавные и серьезные встречи братьев в конце 2006 года – в домике Игги с детской ударной установкой или в чикагской репетиционной студии. Следующие несколько месяцев они вместе с Игги работают над важнейшей для них записью. Рик Рубин, продюсер множества хитовых альбомов, в работе не участвует: другие обязательства помешали ему вписаться в планы Stooges. Вместо него над альбомом The Weirdness работает Стив Албини, который тоже может похвастаться послужным списком: там и Pixies, и Nirvana. Игги, Рон, Скотт, Майк Уотт и Стив Маккей работают над альбомом в принадлежащей Албини студии Electrical Audio. Они довольны, но чувствуют большую ответственность, пусть и привыкли обманывать ожидания. Ник Кент, человек, который в 70-е годы практически единственный в Европе говорил о значительности The Stooges, считает, что предстоящие трудности им по плечу: «Думаю, братья Эштоны не оплошают и зададут жару. Потому что им было о чем пожалеть в жизни. Они понимают, что к чему».

По правде говоря, одного альбома недостаточно, чтобы осмыслить всю бешеную живописность четырех десятилетий, прошедших с тех пор, как Игги и Stooges, вернувшись из Чикаго, решили вместе делать музыку. Даже самый великолепный альбом не смог бы положить начало чему-то новому: он, несомненно, ознаменует финал этой истории, когда все ее участники уйдут на заслуженный отдых, а Джим Остерберг будет лишь изредка выступать перед публикой с забористыми байками. Несмотря на восторг нового поколения, The Stooges, наверное, так и останутся аутсайдерами. В 2007 году они в шестой раз оказались в шорт-листе кандидатов на включение в Зал славы рок-н-ролла и снова пролетели, а ведь эта организация уже признала заслуги Билла Хейли, The Four Seasons и Lynyrd Skynyrd – артистов, чья превосходная музыка ничего не говорит нынешнему дню. Игги Попу и Stooges остается лишь наблюдать за тем, как их ученикам (таким, как Ramones или Sex Pistols) достаются награды, которых сами они не могут получить. Впрочем, многие считают, что именно в этом и проявляется дух Игги и его Stooges: с самого начала они просто делали, что считали нужным, а надо это кому-то или нет – все равно.

И в конечном счете всю эту кровь, дурь и боль оправдывает простое чудо – когда приветливый, учтивый и заметно хромающий пожилой джентльмен подключается к какой-то первобытной примитивной энергии, исходящей от барабанов и усилителей «маршалл». И тогда этот джентльмен гарцует по сцене с беспечной детской радостью, и несут его на себе не знающие отдыха волны музыки.

Беззаветная преданность этой музыке, так часто казавшаяся глупостью, внезапно оборачивается величием. И все мы летим на этой прекрасной музыке, и прошлое – где-то далеко, а есть только восхитительное настоящее.

Настоящие комментарии, не претендуя на академичность, составлены нами, переводчиками этой книги, в основном для собственного, а также для вашего удовольствия. Enjoy! (англ. «Развлекайтесь!»)

“I never thought it would come to this” («Никогда не думал, что до этого дойдет» – строчка из переделанного текста “Louie Louie”, знаменитого рок-н-ролльного стандарта Ричарда Берри (1955). В 1963 году его перепело трио The Kingsmen, причем весьма неразборчиво, т. к. вокалист только что поставил на зубы брекеты, – что вкупе с цеплючей мелодией породило невероятную популярность и волну непристойных школярских переделок. Папа одной девочки написал донос генеральному прокурору, и почти три года серьезные люди из ФБР разбирались, есть ли в оригинальном тексте неприличные слова. Оказалось, что нет. Кроме отдаленного вопля “fuck!” – но это, говорят, крикнул барабанщик, потерявший палочку.

Не то чтоб великолепная, но явно война — явная отсылка к заглавию книги «Последняя великолепная война» (The Last Magnificent War, 1989) – сборнику статей и свидетельств очевидцев о Первой мировой войне, составитель Харольд Элк Страублинг.

…снаряды: бутылки виски… – «Меня оплевывали, меня лупили, меня закидывали яйцами. Бумажными стаканами, деньгами, фотоаппаратами, лифчиками, трусами, ссаными тряпками, дорогими шмотками, поясами и так далее. В меня стреляли, между прочим, из рогатки. А что, постепенно привыкаешь. Вот месяца полтора назад я был в Детройте, и кто-то швырнул в меня бутылкой виски “Джонни Уокер Блэк” (…) Однажды грейпфрутом получил прямо в лоб – в “Кобо-Холле” в Детройте» (Игги Поп, автобиография 1982 г. I Need More).

…своему охраннику Джону Коулу – не подумайте, что у членов группы была личная охрана: просто именно на этот опасный концерт, как будет сказано ниже, The Stooges подписали на свою защиту байкерскую банду из Ипсиланти “God’s Children” под началом Джона Коула.

Кваалюд (метаквалон) – синтетический наркотик, аналогичный барбитуратам, подавляющий центральную нервную систему, снимающий тревожные состояния и способствующий сну. Синтезированный в Индии в 1950-е гг., с 1960-х служил популярнейшим развлекательным веществом в США наряду с валиумом, пока в 1984 г. не был запрещен как вызывающий привыкание.

…желаю удачи в следующий раз — Точнее, он сказал: «на следующей неделе» (см. ниже), которая настала, как известно, только через 19 лет.

Джимми (Джеймс) Стюарт (1908–1997) – американский актер, кинозвезда.

“Most likely to succeed” – многообещающий, «тот, кого ждет успех», «тот, у которого, скорее всего, получится»; из школьной характеристики Джима Остерберга, упоминаемой ниже в тексте.

Наркотики класса «А» – в основном это опиоиды и стимуляторы, но также почему-то псилоцибы, – считаются наиболее опасными и строго запрещены к нелегальному распространению.

Икабод Крейн — персонаж новеллы Вашингтона Ирвинга «Легенда о сонной лощине» (или «Всадник без головы», 1820), долговязый сельский учитель, которого преследует призрак означенного всадника.

…хочется, чтоб это было опять и опять — Очевидно, у датчан в ходу известная всем русскоязычным младенцам игра «По кочкам, по кочкам, по розовым мосточкам… бух! В яму провалились».

…две старых девы, сестры-еврейки Эстер и Ида Остерберг — тут темна вода во облацех, и при всем желании не удается развеять туман. Кто были настоящие родители Джеймса-старшего, какова его настоящая фамилия, как он попал в детдом, что это за сестры такие – никаких сведений. Известно лишь, что Луэлла еврейское происхождение сестер в беседе с автором книги отрицала, а Джеймс-старший, наоборот, на нем настаивал, рассказывая впоследствии эту историю его подруге Эстер Фридман (на которую родители Джима понятным образом рассчитывали как на «женщину с прямою головой»).

…довольно жесткого противостояния – «Однажды я решил, что могу с ним так поступить, – у меня уже был такой удар, что я мог это сделать: он кинул мне быстрый мяч прямо в середину, а я отбил, целясь ему в зубы. И сбил его с ног. В зубы не попал, но с ног сшиб. Он, конечно, на следующий же день встал с постели, но шишка была серьезная. И все-таки через несколько лет я попал ему по зубам, когда мы играли в гольф» (I Need More).

Семейство Бишопов колоритно описано в I Need More, особенно приготовление куриного обеда, для которого живых курей в полиэтиленовом пакете приделывали к выхлопной трубе автомобиля. Красотка дочка с не по годам развитыми «буферами», общение с которой папа Джима проницательно не приветствовал, глубоко запала в душу будущему артисту.

“Howdy Doody”– первая американская детская телепередача (1947–1960, автор и продюсер Э. Роджер Мьюир). Главные персонажи – Боб Смит («Баффало Боб») и кукла по имени Howdy Doody (распространенный в западных штатах вариант игровой переделки приветствия «хау-ду-ю-ду») – появились вначале на радио. Передача была очень популярна и послужила образцом для многих последующих.

«стетсон» – шляпа ковбойского образца с широкими, слегка загнутыми по бокам полями.

…«Атомным Мозгом» – эфедрин, которым лечили Джима от астмы, наверняка способствовал развитию «атомных» качеств мозга. Я (А. Г.) это хорошо знаю по себе: меня все детство лечили эфедрином от насморка, в результате я училась лучше всех, читала со скоростью 200 страниц в час и годам к 13 так разогналась, что пришлось отпаивать бромом.

…а именно “fuck”(…) влетело всем. Какой умный ребенок! «А вот еще сильное ощущение. Помню, однажды во втором классе я почему-то опоздал на школьный автобус, и пришлось маме везти меня в школу. Ей надо было на работу, а школа еще не открылась, так что я минут 15 стоял с портфельчиком и ждал. И там же стояли двое пятиклассников, одетых, как враги Джеймса Дина из фильма “Бунтарь без причины”. Стояли болтали – настоящие хулиганы, – и тут я услышал это слово: “shit”. Раньше я никогда его не слышал. Однако почему-то мгновенно понял, что оно означает. Я был поражен. Очень сильное впечатление – очень» (I Need More).

Дэниэл (традиционно Даниэль) Бун (1734–1820) – первопоселенец и охотник, один из первых народных героев США. Осваивал территории современного штата Кентукки, за пределами первых Тринадцати колоний. Проложил «Дорогу диких мест» и основал город Бунсборо; по его дороге пришли в Кентукки сотни тысяч поселенцев. Командир народного ополчения, бежал из индейского плена и т. д. В 1784 году вышла книга о его приключениях, впоследствии обросших толстым слоем фольклора.

Джим (Джеймс) Боуи (1796–1836) – герой Техасской революции. В 1827 году в драке прикончил врага большим ножом со скошенным клинком, каковая разновидность ножа получила название «нож Боуи». В данном случае интересно, что знаменитый артист и друг Игги (четыре буквы, первая Б), которого изначально звали Дэвид Джонс, взял себе псевдоним именно в честь ножа, по аналогии с фамилией Мика Джеггера («джеггер», оказывается, тоже такой нож). Здесь же отмечу, что лично я (А. Г.) придерживаюсь написания «Джаггер», но мой соавтор по переводу, А. Б., решительно настаивает на «Джеггере».

«Хладнокровный Люк» (Cool Hand Luke) (1967) – фильм Стюарта Розенберга, типовая тюремная драма про непокорного заключенного, который сначала выгребал за неповиновение, а потом уважать себя заставил. Между прочим, вот еще момент из I Need More, где Игги говорит об отце, – и о себе в третьем лице: «Как и его сын, он все время убегал от успеха, и я считаю, правильно, потому что успех (…) лишает тебя запаха. Перестаешь хорошо пахнуть. То есть, прошу прощения, стерильность, стерильность, стерильность (…) бесит». Что интересно в связи с рассуждениями автора книги об унаследованной от отца целеустремленности и работоспособности ее героя – и в то же время о его постоянном бегстве от успеха. Я-то (А. Г.) думала, это чисто советская вещь: работай, старайся, но не думай о дивидендах, а только о результате. Оказалось – поколенческая, и не так-то просто ее в себе одолеть.

…с настоящей пробивной хваткой – go-getter, типа пришел-увидел-победил, на русском такого слова нет.

…когда был запущен и провалился злосчастный «Эдсел». – К концу 1957 года компания «Форд» запустила новую марку, названную в честь сына основателя компании Эдсела Форда (1893–1943). Для этой машины было придумано много нового, на нее возлагались большие надежды, но из-за перенасыщенности рынка продажи были низкие, и через три года компания вынуждена была снять марку с производства, потеряв на ней 300 млн долларов.

Сэнди Нельсона и The Ventures – Сэнди Нельсон (р. 1938) – один из главных американских барабанщиков начала шестидесятых; The Ventures— американская рок-группа (с 1958 г.), исполнявшая, в частности, песни Сэнди Нельсона, в том числе вместе с ним. И Нельсон, и The Ventures существуют и занимаются музыкой до сих пор.

Гризеры – молодежная субкультура в США, которой исторически повезло меньше, чем хиппи, панкам или даже битникам: память о ней как-то поблекла в их свете, хотя существовала она долго, с конца 40-х до середины 60-х. Словечко greaser, буквально «чумазый», возникло в 19 веке применительно к малообеспеченным механикам, преимущественно мексиканского или итальянского происхождения. После войны им стали обозначать юных хулиганов (этнически примерно таких же), которые возились с мотоциклами, отращивали волосы длиннее армейской стрижки и собирали в хвост на затылке. Слушали гризеры рок-н-ролл, рокабилли и ду-воп.

Все-таки он не Эминем — Известно, что ранние годы знаменитого детройтского рэпера Эминема (р. 1972) не были идиллией: он рос без отца, мыкался с матерью по разным городкам, наконец они поселились в пригороде Детройта, где черные ребята так избили его в школьном туалете, что он десять дней не мог поправиться.

Крис Рок (р. 1965) – американский актер, стендап-комик, режиссер, продюсер. В детстве и юности натерпелся по расовому признаку, впоследствии был взят под крыло Эдди Мерфи и с 1996 года пошел в гору.

The Night Of The Iguana («Ночь игуаны», 1964) – американский фильм по пьесе Теннесси Уильямса (1961), режиссер Джон Хьюстон.

Есть история (и Кёстер говорит об этом в интервью, которое есть на видео в интернете), что, выгоняя хулиганов на мороз, он кричал им: “Hey you, fucking stooges, get out of here!” Stooge можно перевести как «козел отпущения», «мальчик для битья», «балбес», «шут гороховый».

Свенгали – герой романа Джорджа Дюморье «Трильби» (1895), по которому снято несколько фильмов. С помощью гипноза он, учитель музыки, соблазняет и подчиняет себе юную певицу и делает ее знаменитой. Имя Свенгали стало нарицательным для обозначения зловещего манипулятора, в том числе преподавателя или тренера.

Стэкс/Вольт (Stax/Volt) – небольшой, но «культовый» мемфисский рекорд-лейбл, с конца 50-х выпускавший на синглах соул, госпел, фанк и блюз. Главной звездой лейбла был Отис Реддинг.

The Shangri Las– девчачий вокальный квартет (иногда трио), весьма популярный в середине 60-х. Участницы – две сестры Вейс (иногда одна) и две сестры-двойняшки Генсер, действительно не очень симпатичные «из себя», в отличие от «блондинки» – Мэри Вейс. Насчет кондитерской – по подсказке Пола Трынки, из песни The Shangri Las “Leader Of The Pack”: “I met him at the candy store” («Я встретила его в кондитерской»).

The Four Tops – детройтский мужской вокальный квартет, образовавшийся в 1953 г. и действующий в модифицированном виде поныне. Музыка черная и состав черный, поэтому шутка про ниггеров типа смешная.

Салли – по предположению П. Трынки, Салли Ларком, бывшая подруга Джима.

«Грек Зорба» – фильм Михалиса Какоянниса (Zorba The Greek, 1964, США – Греция – Великобритания); кличка попугая явно связана с национальностью хозяина.

Дилан… обзавелся электрическим составом и заработал за это «иуду» – Как известно, начав выступать в электричестве, Боб Дилан снискал проклятия фолкерской аудитории, обожавшей его как одинокого автора-исполнителя. На концерте 17 мая 1966 г. в Манчестере (Великобритания) из публики громко крикнули: “Judas!” («Иуда!»); по собственному признанию, это был человек по имени Джон Кордуэлл, оскорбленный не только электрическим характером звука, но и его низким, по сравнению с пластинкой, качеством.

“I’m A Man”(«Я мужик») – блюзовый стандарт Бо Диддли 1955 года, написанный под влиянием исполненной Мадди Уотерсом песни Вилли Диксона “Hoochie Coochie Man” (видимо, поэтому ниже в отзыве Билла Кирхена фигурирует Мадди Уотерс).

BMI — Broadcast Music, Inc., вручает ежегодные премии авторам песен, композиторам и музыкальным издателям.

Джуллиард (Джуллиардская школа) – одно из крупнейших американских высших учебных заведений в области искусства и музыки.

«Через полчаса его выставили» — В I Need More изложен гораздо более захватывающий вариант с раздеванием и целым спектаклем. «Отправили к психиатру, он давай спрашивать: “Что значит – голубой? Кто такие педерасты?” и так далее. Я так вошел в роль, что он купился и отвел меня вниз к капитану, – я уже чуть не плакал, весь трепетал и содрогался. <…> Полтора часа, и с военной обязанностью покончено: день прошел не зря».

“T-R-I–C-Y-C–L-E” (вместо оригинального M-A-N) – не исключено, что здесь аукнулись детские амбиции нашего героя: «когда я пошел в первый класс, сразу усек, насколько я умнее и сообразительнее других детей. <…> я догадался спросить училку, какое самое длинное слово в английском языке. Она сказала: antidisestablishmentarianism. <…> Я ужасно любил щеголять своим умом, раскладывая это слово [на буквы] с невероятной скоростью» (I Need More). Англофонные школьники именно так поступают для проверки правописания, в отличие от наших, которые раскладывают на слоги.

«Какая-то мистика в них была» — возможно, непреднамеренный анахронизм с оглядкой на будущее: Майкл Эрлуайн впоследствии преуспел в медитации, мистике и всяческой транcценденции, насчет чего в сети имеется, например, видеоинтервью 2013 года с этим благообразным пожилым джентльменом. Но в тогдашней продукции The Prime Movers трудно усмотреть что-либо, кроме искреннего восхищения белых парней черной музыкой и стремления в ней поучаствовать.

MGB – двухдверный английский спортивный автомобиль.

West Side в Wild Side– то есть Вест-Сайд (Западную сторону), район Чикаго, в «дикую сторону» – возможно, не без отсылки к устойчивому словосочетанию “Wild West” («Дикий Запад»).

О Джозефе Бенджамине Хутто (1926–1983) известно, в частности, что он начинал в 50-х, но после того, как некая дама на концерте разбила его гитару об голову своего мужа, лет на десять бросил музыку и вынырнул только в середине 60-х.

…стекали, как мед – «Я начал играть с этими черными дядьками: меня, юного оборванца, брали играть. Первое, что я про них понял, – что музыка течет у них с пальцев, как мед, очаровательно-детская в своей простоте, без всяких там аранжировок, в отличие от белых чикагских групп, которые на самом деле не врубаются» (I Need More).

“Droogs”, по-нашему «френды», – трудные подростки из романа Энтони Берджесса «Заводной апельсин» (1962), в придуманном сленге которых много англизированных русских слов.

“Bali Hai” (в книге “Bali Hi”) – дешевое сладкое культово-ностальгическое пойло (ныне уже не выпускается), которое американцы вспоминают, как мы какую-нибудь свою «Славянку», «Зосю» или «Плодово-выгодное». Немудрено, что у парней от него так крышу снесло, да еще на незнамо какие дрожжи.

“The Dum Dum Boys” – песня с альбома The Idiot (1977), в которой Игги вспоминает бывших друзей. Dumdum – вообще-то значит «тупой», dumb, типа «Ребята ни бум-бум». Но тут, конечно, значение эээ… шире и глубже.

The Three Stooges («Три балбеса») – американская комедийная группа, существовавшая почти 50 лет (с 1922 по 1970 г.); с 1958 года их короткометражки регулярно показывали по телевизору. Юмор довольно примитивный, как раз на непритязательный вкус провинциального скаута: клоунада с падениями, пенделями и пощечинами, фарс и балаган. Есть подозрение, что приключения «Трех балбесов» отчасти сподвигли Леонида Гайдая, любителя американской кинокомедии, на значительно более продвинутый проект «Трус-Балбес-Бывалый».

«Ветер в ивах» (1908) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма.

“I say oh my and a boo hoo” (можно, наверное, не переводить) – из пеcни “1969” с первой, безымянной пластинки The Stooges (1969).

Джон Синклер (р. 1941), вполне известный и достаточное место занимающий в этой книге деятель, в автобиографии Игги показан лицом эпизодическим и не особо приятным рассказчику, что, в принципе, понятно: не с его амбициями ходить в «младших братцах». «Ага, еще с Джоном Синклером была история. Дело было в 60-х в Анн-Арборе; мы сыграли там два-три раза <…>, и он озаботился тем, как я вписываюсь в его музыкальную империю местного масштаба – империю, которую он желал построить как полуполитик, растафари Среднего Запада, факир-распорядитель, поставщик кроликов, владелец шляп, короче, мудила. <…> Он хотел выяснить: буду ли я с народом или типа стану поп-звездой. Но быть с народом означало попросту работать с Джоном Синклером, и я знал это. <…> Он заявился к моему менеджеру (Джимми Сильверу) и пытался на меня давить. Я курю гашиш, а он заводит свою песенку: “Все хорошие концерты в этом регионе – мои. Я тут главный по андерграунду. Решай: с нами ты или нет? Если ты не играешь с нами в наш мячик и все такое, нафиг ты вообще сдался? Я Джон Синклер, со мной шутки плохи”. Никогда не забуду. Чтобы ответить, надо открыть рот, а этого-то я как раз и не мог. Поэтому я просто прокатился кубарем по персидскому ковру, прошелся колесом и скорчил рожу, скосив глаза, но не сказал ни слова. Иными словами, я сказал “нет”. Нет Джону Синклеру – нет мудакам – нет организациям – нет вымогательству – нет любым идеалам, кроме своих собственных, – нет членству в какой бы то ни было форме. Нет, нет и нет, Джон Синклер» (I Need More).

“Kocaine Karma” — заглавное К вместо С, очевидно, для шуточной конспирации.

Банчи – можно перевести как Горстка (Охапка, Жменька).

Малкольм Икс (Malcolm X), он же эль-Хадж Малик эш-Шабазз (урожденный Малкольм Литтл, 1925–1965) – американский исламский духовный лидер и борец за права чернокожих.

Лирой Элдридж Кливер (1935–1998) – американский политический деятель революционного толка, один из основателей и министр информации Партии черных пантер.

Дэймон Раньон (1880–1946) – мастер короткого рассказа и знаменитый газетчик, вроде американского Гиляровского.

Бетси Джонсон – американский дизайнер, преимущественно женский, повышенно яркого «веселенького» стиля. Несмотря на год рождения (1942), поныне выглядит крайне бодро, на фотографиях неизменная улыбка до ушей. Брак с Кейлом датируется 1968–1971 гг.

Лии Блэк Чайлдерс (1945–2014) – фотограф, журналист, рок-менеджер, видный деятель «гей-культуры», из команды Уорхола. В оригинале пишется Leee, с тремя “e” (так он по ошибке начал писать свое имя в детстве, и ему понравилось – противу обычного Lee), так что по-русски будем писать его через два «и».

Джейми Эндрюс — актер, человек из команды Уорхола, позже работал на “MainMan”.

“MainMan” – об этой могучей продюсерской компании ниже говорится довольно много. Название, буквально «главный человек», на сленге означает – лучший друг (во всех смыслах), а также важный или добившийся большого успеха персонаж; ср. одноименную пародийно-томную песню Марка Болана. Ее основал в 1972 году Тони Дефриз (р. 1943), талантливый организатор и вообще интересный тип, но с нехарактерной для шоу-бизнеса нетолерантностью к наркотикам, которая и привела к его разрыву не только с Игги Попом, но и с его «мэйнмэном» Дэвидом Боуи, который именно Дефризу во многом обязан своим головокружительным взлетом. Впрочем, об этом тоже см. ниже.

…любовно готовила овощное карри – в I Need More Игги не без сочувствия отмечает, что эти блюда были такие острые, что есть невозможно. Серьезная рекомендация от любителя соуса табаско.

Франсуа де Мениль (р. 1945) – американский архитектор. Вот что говорит Игги Поп в одном интервью: «У нее был друг из очень богатой династии, семьи де Мениль, это знаменитые американские меценаты <…>. Они вкладываются в искусство и главные музеи Нью-Йорка. Один из сыновей, Франсуа, был поклонником Нико. В Нью-Йорке существовала взаимосвязь между супербогатой молодежью и группой Уорхола: искусство было заинтересовано в деньгах, а деньги – в искусстве. Договорились, что [Нико] будет делать с ним фильм на песню “Evening Of Light”. И в последний момент она сказала: “На самом деле я еду в Анн-Арбор к The Stooges”. Так что ему пришлось тоже ехать и тащить с собой все оборудование, тогда с этим было туго, на месте арендовать невозможно, и мы сняли это видео на картофельном поле <…> Для меня это какое-то воспоминание о старой Европе: сумерки, часы на колокольне бьют шесть, дети играют на площади <…> некая трещина между мирами, ощущение причастности к европейской культуре». Ричард Уитт в своей биографии Нико (говорят, довольно фантастической) пишет, что белый грим Игги в этом ролике – якобы месть де Мениля, который сам был влюблен в Нико.

Энн Опи Верер (1930–2007), урожденная Каунселмен, в 18 лет из-за рака потеряла левую ногу и пользовалась протезом, что не помешало ей прожить яркую и интересную жизнь. Заметная фигура артистической жизни Анн-Арбора, организатор фестиваля новой музыки ONCE, мать пятерых детей, друг Энди Уорхола и других важных персонажей, инициатор и соавтор автобиографии Игги Попа I Need More.

Момзер (мамзер) – на идише «ублюдок», т. е. собственно «бастард», незаконнорожденный. Однако ограничиться здесь этим кратким замечанием было бы по меньшей мере несправедливо. Алан Бомзер, родившийся на Брайтон-Бич в 1931 году, умер совсем недавно, 14 апреля 2019 года. Его отец играл латиноамериканский джаз с оркестром Шавьера Кугата, и Алан рос «мальчиком при оркестре». Выучился на юриста в Колумбийском университете, был призван на Корейскую войну и служил корреспондентом в Лондоне – ездил по Европе на мотоцикле и писал фельетоны для военной прессы. Начал с того, что взялся представлять интересы друзей детства, документальных киношников Альберта и Дэвида Мэйлзов, с чего и началась его головокружительная юридическая карьера – он помог им получить права на фильм о Вудстокском фестивале (прямо во время фестиваля); в дальнейшем имел дело с «Битлами», «Роллингами» и многими другими. В свободное время и на пенсии любил играть на трубе, у него было десять внучек и собака по имени Люси.

Свами Рамдас (рожденный Виттал Рао, 1884–1963) – индийский святой, философ, филантроп, пилигрим, с юных лет вел образ жизни бродячего аскета. Его история и учение стали предметом многих книг.

гуиро – латиноамериканский музыкальный инструмент с насечками, по которым водят специальным скребком, извлекая стрекочущий звук вроде кваканья лягушки. Изначально его делали из плодов горлянкового дерева (игуэро), теперь делают из дерева, металла или пластика.

Джейн Мэнсфилд (1933–1967) – американская актриса, платиновая блондинка с эталонной внешностью, секс-символ 50-х.

«Универсальная церковь жизни» (Universal Life Church или Universal Church Of Life) – самостийная американская религиозная организация, с точки зрения официальных церквей – секта или ересь, под девизом: «Делай то, что правильно». Основал ее баптист-самоучка Кирби Хенсли в 1959/1962 гг. Идея гениально проста: человек любых убеждений, в том числе атеист или язычник, может стать прихожанином этой церкви, а также за небольшую плату (или даже бесплатно, уточняет источник) получить рукоположение в сан и тем самым право отправлять различные ритуалы, в частности венчать кого угодно с кем угодно. Во время вьетнамской войны Эбби Хоффман советовал всем приобретать сертификаты о рукоположении, дабы отмазаться от призыва (что, правда, не сработало), и объявления об этой возможности действительно публиковались в журнале Rolling Stone. Между прочим, по данным 2016 года, такие сертификаты получили 18 млн человек, и 43 % браков в Америке заключено именно таким образом.

Терри Райли (Терренс Митчелл Райли, р. 1935) – американский композитор и музыкант, минималист, основные влияния – джаз и индийская музыка. Кстати, тоже использовал пылесос, подключая его к фисгармонии, чтоб не качать меха педалями. В 60-е годы давал «всенощные» концерты с вечера до утра, зрители приходили семьями, со спальниками и складными стульями.

Реюнион оригинального состава The Stooges при участии обоих братьев был осуществлен, как известно, в начале 2000-х, чему свидетелями мы все явились. Оба пожилых и уже не очень здоровых человека очень старались, но, увы, с непривычки не особо тянули и, возможно, это ускорило их физический конец.

Иметь в героях Рейнхарда Гейдриха (1904–1942) – увы, не лучшая рекомендация для покойного гитариста. «Главный архитектор Холокоста», Гейдрих возглавил так называемое «окончательное решение еврейского вопроса» и повинен в уничтожении десятков тысяч евреев. 27 мая 1942 года по дороге из Лондона в Берлин был смертельно ранен в результате покушения – совместной операции чешских и британских спецслужб, носившей отличное название «Антропоид». Гитлер по нему очень убивался, называл «сияющим великим человеком» с «железным сердцем». Так что, похоже, «картофельная девушка» Венди еще легко отделалась.

“I Feel Alright” («Мне отлично») – песня с альбома Fun House (1970) и ее припев.

«Закон Манна» (Mann Act) – федеральный закон США, запрещающий между штатами «перевозку женщин и девушек в аморальных целях». Он был принят в 1910 в году, главным образом ради борьбы с проституцией, а на практике стал помехой даже для взаимоотношений нормальных взрослых людей.

Рон, получивший кличку Каммингс – возможно, имеет отношение к Роберту (Бобу) Каммингсу (1910–1990), американскому кино- и телеактеру, известному в том числе по комедиям и триллерам. Автор, однако, сомневается и на вопрос мой (А. Г.) ответил так: “I wouldn’t suggest Cummings is someone in particular, it’s more that it sounds like a dorky, uncool, unglamorous, slightly old-fashioned name” («Не думаю, что имеется в виду какой-то конкретный Каммингс, скорее просто некая немодная, неклевая, негламурная, слегка устаревшая фамилия»). Кроме прочего, фамилия поэта Эдварда Каммингса (eecummings, 1894–1962).

My pretty face is going to hell – на самом деле в тексте “Your pretty face is going to hell”, то есть, как сказано в песне Майка (прямая цитата в буквальном переводе), «твое красивое лицо катится ко всем чертям», а тут шутка в связи с повреждением губы: «мое красивое лицо».

Рита Редд и Джеки Кёртис – В диалоге, опубликованном в газете (надо думать, андерграундной) Gay Power, трансвеститы Рита Редд и Джеки Кёртис (уорхоловская «суперзвезда») обсуждают соотношение мужского и женского начал в Игги, причем Рита резонно замечает: «Мужское начало – оно всем нравится».

Театральная труппа «Кокетки» (пишется не Coquettes, а Cockettes, от слова cock) – скандальное трансвеститское шоу, наглая и смешная пародия на низкопробную пышность мюзик-холла, наделало много шуму.

Erewhon (слово nowhere, «нигде», прочитанное наоборот) – вымышленная страна из одноименного романа английского писателя Сэмюэла Батлера (опубликован в 1872 г., вначале анонимно).

День поминовения (Memorial Day) – национальный праздник США, день памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах (с 1868 по 1970 гг. – 30 мая, позже – последний понедельник мая).

Операция «Перехват» – крайне неудачная попытка президента Никсона в 1969 году перекрыть поставки марихуаны из Мексики; в результате потребитель стал массово переходить на более вредные и тяжелые вещества.

Бела Лугоши (1882–1956) – американский актер венгерского происхождения, заработавший известность на фильмах ужасов; в частности, играл графа Дракулу в фильме Тода Браунинга (1931).

This Property is Condemned – фильм Сидни Поллака (1966). Название, буквально «Эта собственность подлежит сносу», по-русски традиционно переводится «На слом!».

Гус-Лейк (Гусиное Озеро) – с какой-то своей целью бывшие организаторы этого фестиваля в новейшие времена пытались поднять его репутацию, о нем снят одобрительный, стандартно-хипповый фильм, но в I Need More даже видавший виды Игги описывает его довольно страшно. После фестиваля, по его словам, одного парня нашли привязанным к дереву, с топором в сердце. Именно после «Гус-Лейка», говорит Игги, он стал возить с собой талисман – вязаного зайца.

Кольридж, Сэмюэл Тейлор (1772–1834) – английский поэт-романтик.

…помахал публике на прощанье. – Игги Поп: «Я никогда не выхожу на бис. Но в тот вечер решил выйти. Никогда вообще не выхожу на бис. А тут решил выйти, так? Я до того удолбился в ту ночь, что мне самому хотелось еще. Так что я впервые вышел на бис. Больше двух лет играл концерты, не выходя на бис – ни при каких обстоятельствах. <…> Все говорили: “Сейчас что-то будет, что-то он сделает”. Ничего я не сделал. Я ничего не мог сделать. В конце концов я достал хуй – самый что ни на есть дурацкий жест, – я показал им хуй. Перед этим минут 15 валялся на спине, бормотал что-то про древний Египет, пытался как-то разогнаться. А потом просто показал хуй. Когда играешь музыку, все, что обычно делаешь хуем, поднимается в башку, в верхнюю чакру, называется еще “третий глаз”, вот тут, в середине лба. Достал хуй, ну и что с ним делать? Запихал обратно и ушел. Это был первый спад энергии за всю нашу историю. Первый.» (I Need More).

…у каждого участника психодрамы The Stooges был уже целый зоопарк обезьян – говорят, английская идиома «носить обезьяну на спине» восходит к сказке о Синдбаде-мореходе; в 1860-е годы она означала «держать на кого-то зло», а с 1930-х означает наркотическую зависимость со всеми вытекающими последствиями.

Дэнни, вполне в духе Уорхола, записывал – Энди Уорхол, как известно, фиксировал все свои телефонные и прочие разговоры и вообще стремился (параноидально или из любви к искусству) сохранить память обо всем, что с ним происходило, собирая все случайные бумажки и т. п. в «тайм-капсулы» и прилежно складируя. Все это хранится до сих пор и, кажется, так и не разобрано.

«Эхоретт» (Echorette) – немецкий усилитель.

«Сестра Морфин» (“Sister Morphine”) – песня «Роллинг Стоунз»; по-английски morphine женского рода.

«Лицо в толпе» (A Face In The Crowd, 1957) – американский фильм Элии Казана по сценарию Бада Шульберга.

…пращам и стрелам яростной судьбы – цитата из шекспировского монолога Гамлета «Быть или не быть…» (рус. пер. М. Лозинского).

Дерринджер с группой The McCoys лидировал в чартах с хитом “Hang On Sloopy” (Уэс Фаррелл – Берт Бернс, 1964) в 1965 году.

Лорен Бэколл (1924–2014) – американская актриса 50-х, изящная худая блондинка.

«Мистер Смит едет в Вашингтон» – американский фильм 1939 г., режиссер Фрэнк Капра.

Street-walking cheetah («гуляющий по улице гепард») – из песни The Stooges “Search And Destroy” с альбома Raw Power (1973).

“Pork” («Свинина») – пьеса Энди Уорхола и Тони Инграссиа на основе записанных телефонных разговоров Энди с одной из его «суперзвезд», толстухой Бриджид Полк. Лондонская постановка (август 1971 г.) была значительно успешнее нью-йоркской и произвела фурор в местных продвинутых кругах. Б. Марлоу, то есть самого Уорхола, играл Тони Занетта, Аманду Порк (Бриджид Полк) – Кэти Доррити, Вульву (Виву) – Уэйн/Джейн Каунти. Боуи был весьма впечатлен спектаклем (в отличие от последовавшей личной встречи с Уорхолом, которая его несколько разочаровала), и Тони Дефриз рекрутировал участников труппы в менеджмент компании “MainMan”, которая на опыте уорхоловского создания «верхнего этажа» реальности занялась прежде всего раскруткой Дэвида Боуи и его сценического образа.

“The Shadow Of Your Smile” – популярная песня из кинофильма The Sandpiper (Дж. Мэндл – П. Уэбстер, 1965), ставшая хитом в исполнении Тони Беннетта. Ее пели и многие другие, в том числе Фрэнк Синатра.

Мандракс (Mandrax) – смесь димедрола и метаквалона, названный в честь волшебного растения мандрагоры. Антидепрессант, активно употреблялся в качестве «рекреационного» наркотика.

Майкл Де Барр (р. 1948) в восемь лет широко прославился участием в рекламе шоколадки “Nux”. Маркиз по происхождению, аристократический красавчик, впоследствии он с восторгом примкнул к безобразникам, ходил по дну, выступал с рок-группами, в 1977–1991 гг. был женат на знаменитой «групи» Памеле Энн Миллер (она же, тем самым, Памела Де Барр).

«Баффи – истребительница вампиров» – “Buffy the Vampire Slayer” – американский комедийный ужастик 1992 года (кино, затем телесериал). Более ранних упоминаний не нахожу (А. Г.), очевидно, шутка современная.

Уэйн Каунти (р. 1947) – скандальная протопанк-звезда не первой величины. Родился в Далласе мальчиком по фамилии Роджерс и рос, как и многие, в шизовых обстоятельствах под началом суперверующей мамаши. Псевдоним «Уэйн Каунти» выбрал в честь штата Мичиган, из которого, дескать, происходят такие замечательные люди, как, например, Игги. Некоторое время подвизался в Лондоне на «Мэйнмэне», хотя диска не выпустил; знаменит прежде всего тем, что первым из рокеров сменил пол и из Уэйна превратился в Джейн, в каковом качестве существует до сих пор. «…Прокатиться на нем, на его жизни, на его карьере, – хрен тебе, где сядешь, там и слезешь» – в оригинале: “…fucking with him, fucking with his life, fucking with his career, he’d be, ‘I’m gonna take you, motherfucker’”.

«Ночь живых мертвецов» (Night of the Living Dead) – американский «независимый» фильм ужасов 1968 г., реж. Джордж А. Ромеро. Стал весьма популярен, претерпел пять сиквелов того же режиссера и множество римейков других.

Черри Ванилла (р. 1943), рожденная Кэтлин Доррити, бодрая девица с модельной внешностью, исполняла роль Аманды Порк в лондонской постановке «Свинины» (см. выше), в начале 70-х работала на «Мэйнмэн», была поклонницей и подружкой Боуи. Мастерица оригинального маркетинга, она, например, публично сулила оральный секс всякому диджею, который будет крутить Боуи по радио. Работала на радио «Ханой», в именительном падеже (оно называлось так в пику вьетнамской войне). Собрала группу и играла «панк» – вернее сказать, поп-панк; первый сингл 1977 года носил изобретательное название “The Punk”, а пластинка – Bad Girl. В 2010 году выпустила занятный мемуар Lick Me («Лизни меня»: не подумайте плохого, просто «черри ванилла» означает вишнево-ванильное, например, мороженое или крем).

“She Creatures of the Hollywood Hills” – приблизительно: «Существа женского пола на Голливудских холмах» или «Женский пол Голливудских холмов». Эта атомная вещь (Уильямсон на гитаре, Рон Эштон на басу), не попавшая на номерные диски The Stooges, была записана вживую в лос-анджелесском клубе “Whisky a Go-Go” в 1973 году и впервые выпущена на сингле французским лейблом Revenge Records (1988, цветной винил, ограниченный тираж).

«проклятый рыжий, морковная башка» – в оригинале “that fuckin’ carrot-top”.

Детройтский бунт начался ранним воскресным утром 23 июля 1967 года, когда полиция накрыла нелегальный бар к северу от угла 12-й улицы и Клэрмонт-стрит. Противостояние росло, как снежный ком, и вылилось в пять дней грабежей и погромов по всему городу. Был введен комендантский час, запрещена продажа алкоголя и огнестрельного оружия, и, наконец, введены армейские части. Погибло более 40 человек, ранено 467, арестовано 7200, повреждено более 2000 зданий. В основном бунт был черный, с сильным антирасистским подтекстом.

Jean Genie – Это имя (скорее женское, см. клип), Джин Джини, получилось из культового для того поколения французского писателя Жана Жене и французского же слова «гений» (génie). В английском языке слово genie тоже существует и означает джинна (из арабской мифологии).

Сейбл Старр – рожденная Sable Hay Shields (1957–2009). Sabel – Изабель, Sable (читается так же) – «соболь». Некоторое время она дурила родителей и честно ходила в школу; в 16 лет убежала с Джонни Сандерсом, гитаристом The New York Dolls, в одноименный город, но долго с ним жить не смогла, так как он ее пытался всячески приручить и приструнить. Потом все это кончилось, она родила двоих детей, работала карточным крупье, жила нормальной жизнью и умерла от рака мозга в 51 год. Что касается Лори Мэддокс, то она до сих пор поживает, причем во всех смыслах прилично. Вырастила сына, поддерживает мать, хорошо выглядит, ведет здоровый образ жизни и пишет книжки о своей жизни. Через много лет в песне “Look Out” Игги Поп, похоже, сплавил в собирательный образ нескольких тогдашних подружек.

Бланш Дюбуа – персонаж пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай Желание» (1947), претерпевшая «дауншифтинг» девушка из хорошей семьи, невинная жертва жестоких обстоятельств в изящных обносках прежней роскоши.

«Маленький лорд Фаунтлерой» (“Little Lord Fauntleroy”, 1886) – книга англо-американской писательницы Фрэнсис Ходжсон Бёрнетт, первый в мире роман для детей.

ацетатная копия — предварительная копия (нарезка на болванку) звуковой записи для технических целей, в том числе для эфира. От многократного проигрывания «ацетатки», в отличие от винила, сильно портятся, поэтому хорошо сохранившиеся копии ценятся коллекционерами.

…в полном мик-ронсоновском обмундировании — Мик Ронсон (1976–1993) – английский музыкант и продюсер, в то время с большим успехом выступал с Дэвидом Боуи и «Марсианскими пауками» в приличествующем гламурном прикиде.

Эталонная американская блондинка Сиринда Фокс (1952–2002), еще один человек из команды Уорхола, дружила с Боуи (во всех смыслах) и с подачи Чайлдерса как раз сыграла, точнее, станцевала роль «Джин Джини» в одноименном промо-видео, по-нынешнему говоря, клипе. Впоследствии была замужем за Стивом Тайлером (дочь Миа Тайлер). Умерла от инсульта в 50 лет.

В культовый фильм Easy Rider попала (всем нам благодаря этому хорошо известная) песня группы Fraternity of Man “Don’t Bogart That Joint” («Не морозь косяк»).

Тони Кёртис (рожденный Бернард Шварц, 1925–2010) – американский киноактер.

To beat a dead horse (лупить дохлую лошадь) – вполне понятная старая английская идиома для обозначения бесплодных утомительных усилий.

5 футов 6 дюймов = 167 см. Джефф Уолд родился в Бронксе в 1944 г. и, похоже, поныне неплохо себя чувствует. Славился непомерной крутостью и превышением лимита по кокаину даже на фоне тогдашнего шоу-бизнеса, мог пускать в ход не только кулаки, но и пистолет. Подвизался и в музыке, и в кино, занимался такими суперзвездами, как Майлз Дэвис, Донна Саммер, Сильвестр Сталлоне и мн. др. Был близок к высшему эшелону власти (в частности, к президенту Форду), не чурался политики, входил в оргкомитет летней Олимпиады-1984 в Лос-Анджелесе. С зависимостью было покончено после передоза и клиники в 1986 году. С одной стороны, Игги Попу не помешал бы такой паровоз, а с другой – Боливар не выдержал бы двоих, это ясно.

Bridge Over Troubled Water – альбом Саймона и Гарфанкела 1970 года, получивший «Грэмми» и прочая, и прочая.

прибываешь на площадку без оборудования, занимаешь усилители у разогревающей группы… – В Америке бэклайн (комбы, гитарное усиление) принято привозить с собой. В клубе имеется только РА, то есть порталы; если за вечер играет несколько групп, каждая с поразительным проворством расставляет собственный (или арендованный) бэклайн и затем собирает его и утаскивает.

«Бумажная луна» (Paper Moon, 1973) – американский фильм режиссера Питера Богдановича.

«Штурм унд дранг» – «Буря и натиск» (нем. Sturm und Drang), направление в немецкой литературе предромантизма (1767–1785), имевшее целью разморозить заорганизованную классицизмом словесность. Часто употребляется расширенно, в том числе отчасти иронически (здесь, очевидно, с оглядкой на германофилию Рона Эштона).

…связь держали по телефону, за счет Тодда – сочтем необходимым напомнить уважаемому читателю, что мобильных телефонов тогда не было в природе, даже у суперзвезд, а междугородняя и международная связь влетала в копеечку.

ТГК (ТНС) – тетрагидроканнабинол, концентрированное действующее вещество, содержащееся в марихуане.

У Игги был вязаный заяц – сам он в I Need More говорит, что завел себе этого зайца раньше, после страшного фестиваля на Гус-лейке, см. выше.

Игги крикнул: «Все, мы уходим» – в I Need More, где эта сцена рассказана несколько иначе, финал другой: «Я вернулся на сцену, и мы сделали “Louie, Louie”».

“Kill City” (можно перевести как «Убийственный город») – пластинка, записанная Игги Попом и Джеймсом Уильямсоном в 1975 г. и вышедшая несколько видоизмененной в 1977 г. Имеется в виду, понятное дело, Лос-Анджелес.

“New Order” – Рон верен себе: «Новый порядок» (нем. Neuordnung) – нацистский план переустройства Германии и затем всей Европы. Словосочетание использовалось и послевоенными неонацистскими организациями, в том числе в Америке. С другой стороны, с таким же названием (L’Ordine Nuovo) в 1920-е гг. выходила в Италии левая газета, которую основал, в частности, Антонио Грамши. Группу Рона Эштона не следует путать с другой (и весьма известной) группой New Order, образованной в 1980 году: так стали называть себя участники Joy Division после самоубийства Иэна Кертиса, заодно радикально изменив свою музыку.

Уандерлэнд-авеню – примечательное название даже на фоне прочей голливудской топонимики, всех этих «Сансетов» (закатов) и «Рэйнбоу» (радуг): Wonderland— «волшебная страна», «страна чудес», как в кэрролловской «Алисе».

Роммель, Йоханнес Эрвин Ойген (1891–1942) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал. Во время Второй мировой войны был назначен командующим Африканского корпуса и за хитроумие получил от англичан прозвище «Лис пустыни». Не располагая достаточными танковыми силами, он приказал с помощью полотняных каркасов, картона и фанеры замаскировать автомобили под танки, а мотоциклы под броневики. Каждую ночь «потемкинские» броневойска маневрировали вокруг Триполи, дезориентируя британцев; атаковать столь крупные немецкие силы они не решились.

Кенсингтон-Маркет (Kensington Market) – модный магазин в Лондоне по адресу Кенсингтон-Хай-стрит, 49/53, специализировавшийся на «молодежных субкультурах»: в 1960-1970-е хиппи, потом панк, метал, рейв и так далее: музыка, одежда, прически, украшения и проч. (закрылся в 2000-м и снесен в 2001 году). На фотографиях с этого выдающегося концерта на перепуганном басисте действительно белая маечка в горошек.

Фло и Эдди (Flo & Eddie, оба р. 1947) – американский комический музыкальный дуэт. Сначала Марк Волман был Эдди, а Ховард Кайлан Фло, но из-за ошибки наборщика на обложке пластинки, которую было слишком дорого переделывать, пришлось поменяться псевдонимами. Их собственная группа называлась The Turtles (1965–1970), главный мегахит – “Happy Together” (1967). Узнаваемые, часто гомерически смешные подпевки можно слышать на пластинках Фрэнка Заппы, Марка Болана, Джона Леннона, Элиса Купера и не только. Живы, практически здоровы и до сих пор гастролируют в качестве комического дуэта.

Spinal Tap – вымышленный британский хэви-метал-бэнд, «один из самых громких ансамблей в Англии», созданный в 1979 г. американскими комиками и музыкантами Майклом Маккином, Кристофером Гестом и Гарри Ширером. В 1984 г. вышла пародийная квази-документалка This Is Spinal Tap, где в одном эпизоде гитарист показывает интервьюеру свои сокровища: в частности, предлагает послушать незвучащую гитару, а также демонстрирует «маршалловский» усилитель, на котором все ручки имеют максимальное значение 11 (вместо стандартных 10). Его знаменитая реплика: “These go to 11” («На моем можно поднять до 11».

…в сопровождении актера Дина Стокуэлла – по другим сведениям, Денниса Хоппера; впрочем, это говорил сам Боуи, а он был в таком состоянии, что ему веры особой нет. Известно также, что он тут же насыпал дорожку кокаина, которого Игги нюхнул «совсем чуть-чуть», возможно, из вежливости.

Ленни Брюс (Леонард Альфред Шнайдер, 1925–1966) – культовый американский стендап-комик, социальный критик и сатирик, оказал влияние на многих рок-музыкантов.

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер, после фильма «Бунтарь без причины» стал кумиром тогдашних подростков. Увлекался бейсболом и автогонками, славился любовными похождениями, экспериментировал с сексуальной ориентацией (между прочим, избежал армии, заявив о своей гомосексуальности); культовому статусу, увы, способствовала ранняя трагическая гибель а автокатастрофе. Очевидно, эти и другие факты его недолгой, но богатой биографии, известные по многочисленным воспоминаниям, сподвигли Боуи на это ироническое сравнение.

Чико Маркс (наст. имя Леонард, 1887–1961) – старший из пятерых братьев Маркс, знаменитых американских комиков. В 1930-е годы фильмы с их участием были чрезвычайно популярны; рок-читателю будет интересно узнать, что фильм 1935 года назывался A Night at the Opera, а 1937-го – A Day at the Races.

«Успех и перевоплощение» (Success and Reinvention) – эта программа-тренинг для неудачников доныне в ходу, в том числе у нас (стоит 20 с чем-то т. р.). Переводится именно так, хотя «перевоплощение» – скорее из области системы Станиславского, и, может быть, точнее было бы перевести «перезагрузка», ну, или «перезагрузка личности».

“The Passenger” – песня с альбома Lust For Life (1977), одна из главных песен Игги Попа сольного периода, ставшая его «визитной карточкой».

…самолет, саундчек, короткий перерыв… – В ответ на мой (А. Г.) вопрос автор книги пояснил, что на самолете летала вся команда, кроме Боуи, у которого, как известно, была аэрофобия (потом вроде как прошла).

Игги моментально приделывает к ней непристойный или просто дурацкий текст – В оригинале: Iggy would top him with an improvised lyric about getting it in the ear (раскавыченная цитата из текста песни “Lust For Life”) – сленговый игровой эвфемизм вместо getting it in the rear, т. е. «в ухо» вместо «в задницу».

Некоторые детали относительно гостиницы «Метрополь» нуждаются в уточнении. По картине М. Врубеля (но не им самим) выполнено лишь одно (центральное) из майоликовых панно, украшающих фасады «Метрополя». В здании «Метрополя» действительно прошло несколько заседаний ВЦИК; замечание относительно Булгакова оставим на совести автора.

Je fais abattoir… – abattoir значит по-французски «скотобойня», и англичане это слово заимствовали. Получился такой «Мишель, ма белль» своего рода.

«Мария Целеста» – знаменитый корабль-призрак, американская торговая бригантина, покинутая экипажем без видимых причин и через месяц обнаруженная пустой в Атлантическом океане, близ Азорских островов, в начале декабря 1872 г. История загадочная и до сих пор не раскрытая.

Уордор-стрит – улица в лондонском Сохо с ресторанами, барами и музыкальными клубами.

Эрих Хеккель (1883–1970) – немецкий художник-экспрессионист, в начале 20 века участник художественный группы “Die Brücke” («Мост»). В годы нацизма преследовался как представитель «дегенеративного» искусства, но уцелел. После войны преподавал в Высшей школе изобразительного искусства в Карлсруэ.

Кристофер Ишервуд (1904–1986) – англо-американский писатель, в 70-е гг. видный борец за права секс-меньшинств.

«Окончательное решение» – см. выше.

“Anderes Ufer”(«другой берег») – немецкая идиома для обозначения «другой» сексуальной ориентации. Хозяева кафе не сдержали обещания – и поныне там висит табличка, увековечивающая добрый поступок Боуи, имеются и другие связанные с ним экспонаты.

Эрнст Людвиг Кирхнер (1880–1938) – немецкий художник-экспрессионист, участник группы «Мост». В 1914 году пошел добровольцем на фронт, но через два месяца попал в психбольницу. После войны успешно лечился в санаториях, много работал, выставлялся, но в 30-е годы вместе с другими представителями «дегенеративного искусства» подвергся жестокой критике, его картины были удалены из музеев и частично уничтожены, а сам он подсел на наркотики, сошел с ума и покончил с собой. Надо сказать, что поза Игги на обложке «Идиота» не буквально копирует упомянутую картину.

“Here comes my chinese rug” («А вот и мой китайский коврик») – из песни “Success” («Успех») с альбома Lust For Life, где Игги с веселой самоиронией перечисляет различные материальные и нематериальные блага, которые сулит ему долгожданный успех.

Джимми (Джеймс Мэйтленд) Стюарт (1908–1997) – американский киноактер.

Дональд Сазерленд (р. 1935) – канадский актер и кинопродюсер.

“I’ve had it in the ear before” – строчка из песни“ Lust For Life”, непристойный эвфемизм, см. выше.

«Рабы Нью-Йорка» (Slaves of New York, 1989) – американский фильм, режиссер Джеймс Айвори.

Я была маленькой еврейской принцессой. – “Little Jewish princess” – это из песни Фрэнка Заппы “Jewish Princess” с альбома Sheik Yerbouti (1979), на которую в свое время страшно обиделось еврейское сообщество, хотя, в принципе, ничего там обидного нет, все чистая правда. Вообще “Jewish Princess”, точнее, “Jewish American Princess” (JAP) – американская идиома, возникшая после Второй мировой войны (и восходящая к Филипу Роту и Герману Воуку) для обозначения определенного рода девиц определенной национальности; вокруг нее накручено много смешного, в основном самими носителями данной национальной культуры.

Missing in action – пропавший без вести; изначально выражение имеет отношение к военным действиям, но в мирной жизни может применяться к каждому, кого давно не видно.

Алый Пимпернель, или Алый Первоцвет (The Scarlet Pimpernel) – герой классического приключенческого романа с тем же названием баронессы Эммы Орци (1905) по ее же пьесе 1903 г. Под этим псевдонимом выступает сэр Перси Блейкни – британский аристократ и роялист во Франции в эпоху Террора; изображая изнеженного денди, он на самом деле ведет подпольную борьбу с Французской революцией. В прошлом роман был весьма популярен на Западе, известно, что им зачитывался юный Набоков.

Близнецы Крэй (Рональд, 1933–1995, и Реджинальд, 1933–2000) – знаменитые бандиты, на рубеже 1950-х – 1960-х гг. контролировали большую часть организованной преступной деятельности в Лондоне. Их банда, совершавшая грабежи, убийства, поджоги и т. д., называлась «Фирма». При этом они были настоящими звездами – в 1965 году их интервью было показано в прямом эфире на одном из центральных каналов.

…сменив карьеру, Джеймс Уильямсон поступил самым разумным образом… – у этой истории интересное и хорошее продолжение: в 2009 году Уильямсон вышел на пенсию, получив при этом кругленькую сумму, а когда в том же году внезапно умер Рон Эштон, принял приглашение Игги вернуться в группу. В 2013 году финальный состав The Stooges (Игги, Уильямсон, Майк Уотт и Скотт Эштон) выпустил альбом Ready To Die – идеальный прощальный жест. На нем даже играют саксофонист Стив Маккей и – на клавишах – Скотт Тёрстон. В немалой степени этот альбом – личный триумф Уильямсона: он снова играет, и его гитара живее всех живых; он соавтор всех песен, и риффы его звучат удивительно свежо; наконец, он продюсер диска – его технические навыки наконец пригодились и при этом не заслоняют сырую мощь группы. В 2016 году именно Уильямсон публично заявил, что история The Stooges завершилась.

“The long, long road” («Долгая, долгая дорога») – в данном случае, очевидно, отсылка к упоминающейся в этой главе песне Харольда Арлена и Джонни Мерсера “One For My Baby (and One More For The Road)”, которую пели многие, в том числе Фрэнк Синатра (начиная с 1947 г.): “And one more for the road / The long / It’s so long / The long / Very long”.

Один критик предположил… – я (А. Б.) проверил наудачу, и интуиция меня не подвела: «один критик» – это Роберт Кристгау, один из главных американских музыкальных журналистов. Помимо прочего, он пишет рецензии на альбомы, умудряясь уместить всю важную информацию и собственные проницательные суждения в три-четыре предложения (а иногда и в одно). Читается как стихи, например: «Рок-певцом может быть любой, но не кто угодно. Ричард Никсон не может, Барбра Стрейзанд тоже не может…» (из рецензии на первый альбом The Doors без Моррисона).

Дон Риклз (1926–2017) – американский комик, между прочим, потомок каунасских евреев, перебравшихся в Америку в 1903 году. Прославился благодаря своей «комедии оскорблений» – вещь, впрочем, не новая, вполне в традициях ярмарочного балагана, когда публике преподносятся откровения из серии «и сам ты дурак, и деревня твоя говно», и всем весело.

«Где у нас мистер Дэниелс?» – то есть, понятное дело, виски “Jack Daniel’s”. Как на этом даунер-топливе играть, нам, адептам «Арарата», непонятно.

Night Of The Zombies («Ночь зомби») – американский фильм ужасов Джоэла М. Рида (1981), где восстают из могил и кошмарят окрестность убитые во время Второй мировой войны немецкие солдаты.

Тонтон-макуты – военизированная организация, учрежденная для подавления политической оппозиции президентом Гаити Франсуа Дювалье («Папа Док»), отцом Жан-Клода Дювалье («Бэби Док»); тонтон-макуты, получившие свое название от мифического существа, которым на Гаити пугают маленьких детей, были ответственны за многочисленные убийства, изнасилования, похищения и проч.

“Hideaway” («Убежище») – песня с альбома Blah-Blah-Blah (1986).

В. С. Найпол – сэр Видиадхар Сураджпрасад Найпол (Vidiadhar Surajprasad Naipaul, 1932–2018) – британский писатель индийского происхождения, выходец с Тринидада, нобелевский лауреат 2001 г.

Пол Теру (Paul Edward Theroux, р. 1941) – американский писатель, преподавал в Сингапурском университете; его повести про Сингапур до 2006 г. были там запрещены.

…коротким посланием для би-сайда благотворительного сингла “Do They Know It’s Christmas?” — Песню “Do They Know It’s Christmas?” написали Боб Гелдоф и Мидж Юр, на которых произвели впечатление сообщения о голоде в Эфиопии. В 1984 году ее записала специально собранная супер-группа Band Aid (Боно, Фил Коллинз, Бой Джордж, Джордж Майкл, Саймон Ле Бон, Стинг, Пол Уэллер и др.). Сингл с этой песней стал самым продаваемым синглом в истории Великобритании (все доходы направлялись на благотворительность) и оставался таковым до 1997 года, когда этот рекорд побил Элтон Джон, перепевший свою “Candle in the Wind” в честь погибшей принцессы Дианы. Некоторые из музыкантов, которых позвал Гелдоф, по разным причинам не смогли спеть, и их голоса звучат на би-сайде сингла, который называется “Feed the World”.

Элмор Леонард (1925–2013) – американский писатель и сценарист, мастер детектива и вестерна.

«ангельская пыль» (“angeldust”) – галлюциногенный наркотик фенциклидин (PCP).

Spinal Tap – пародия на рок-документалку (1984, режиссер Роб Райнер), см. выше.

“Undefeated” – «Непобежденный», или в данном контексте «непобежденные» (“we are undefeated”) – песня с альбома 1990 г. Brick by Brick.

Энди Кауфман (1949–1984) – американский шоумен, автор провокационных перформансов. Хотя его часто называют стендап-комиком, он сам возражал против такого определения: «Я ни разу в жизни не пошутил». Лори Андерсон рассказывает, например, как он заявил со сцены: «Я буду уважать женщин, только если кто-нибудь из них выйдет бороться и завалит меня». Сама Андерсон в роли подсадной утки должна была выкрикивать из зала оскорбления и наконец принять вызов. Выпив для храбрости три стаканчика виски, она вышла на сцену, но победить Энди оказалось непросто: он боролся по-настоящему (об исходе она умалчивает). В другой раз Энди устроил сцену на аттракционе «Ротор» (людей пристегивают к стенкам большого цилиндра, он вращается со скоростью 33 оборота в минуту, и центробежной силой их придавливает к стенке). Перед самым запуском Кауфман забеспокоился, стал озираться и громко ныть: «Я не хочу, я передумал! Мы все погибнем!» – и в конце концов разревелся. Все занервничали, не зная, как к этому относиться и что предпринять: перформанс удался.

«Карапузы» – Между прочим, мультфильм «Кино про карапузов» (Rugrats Movie) снял в свой «американский период» киевский уроженец, ученик Хитрука и Норштейна, друг и соратник Татарского, один из основателей студии «Пилот» Игорь Ковалев (р. 1954), приложивший руку и к «Пластилиновой вороне», и к «Капитану Врунгелю», и «Колобкам», и к «Симпсонам», лауреат многих престижных международных наград и т. д. В настоящий момент живет в России и работает на «Союзмультфильме».

The Reptile House («Дом рептилий») – мини-альбом (EP) английской пост-панк-группы The Sisters Of Mercy(1983). К Игги имеет то отношение, что он «игуана» – ящерица, в конце концов обретшая свой дом.

Брайон Гайсин (1916–1986) – англо-американский художник и писатель, сюрреалист, друг Уильяма Берроуза, автор «метода нарезок», «машины сновидений» и многого другого, в частности великого изречения “marijuana is deadlier than cocaine”.

Джей Мэскис более всего известен как лидер группы Dinosaur Jr., а Майк Уотт – как басист Minutemen.

Снафф-кино – видео, в котором показано настоящее убийство человека.

Альбом The Weirdness вышел в 2007 году и стал, вероятно, наименее популярным альбомом The Stooges. Гораздо большим успехом пользовался их следующий, последний альбом Ready To Die, уже без Рона Эштона (умер, как указано выше, в 2009 г.).

Зал славы рок-н-ролла – The Stooges все-таки ввели в Зал славы в 2010 году, уже после издания этой книги.

Человек, написавший книгу, обычно начинает с того, что благодарит агента и редактора, и я счастлив поддержать эту традицию. Я уже подступался к биографии Игги десять с лишним лет назад, ещё до своей работы в MOJO; Джулиан Александер, ставший впоследствии моим агентом, сумел в одиночку заново разжечь мой энтузиазм, а потом вместе с Селией Хейли помог мне сделать книгу, которая получилась гораздо интереснее, чем замысел десятилетней давности. Антония Ходжсон из Little, Brown/Sphere и Джерри Говард из Random House в Нью-Йорке моментально поняли, что это будет за книга, и я горжусь работой с ними обоими. Барбара Генри, жена ученика Анн-Арбор-Хай по имени Джордж, возглавила операцию по поиску однокашников Джима Остерберга: полтысячи человек оказались неисчерпаемым источником информации. Я посетил встречу выпускников и побеседовал с несколькими десятками людей, знавших Джима в детстве и отрочестве: так я узнал множество ценных сведений о том, как он рос, и нашёл других важных людей, в частности, первых подружек Джима. Дейл Уизерс Пек составил мне компанию на встрече выпускников. Дон Свикерэт, бывший басист The Iguanas, – приятнейший джентльмен; мы провели с ним вместе много прекрасных вечеров, и к тому же в один из первых моих визитов в Анн-Арбор он предоставил мне кров, за что я перед ним в неоплатном долгу. Скотт Морган рассказал мне массу интересных вещей и показал мне главные рок-н-ролльные места Анн-Арбора, в том числе десятифутовый мост, где Скотти разломал грузовик The Stooges, и арсенал, где откосило от армии целое поколение местных музыкантов. Роберт Мэтью – бездонный источник информации и прекрасный собеседник; он провел для меня экскурсию по рок-н-ролльным местам Лос-Анджелеса (конечно же, в машине с открытым верхом); Тони и Гретхен Хоркинс также оказались для меня в Лос-Анджелесе бесценными товарищами. Спасибо Карлу Гловеру и Кристине Боун за пластинки и терпеливость; Киту Кэмерону и Эндрю Перри за соображения о грандже; всем сотрудникам журнала MOJO, особенно Дженни Булли, Дэнни Экклстону, Эндрю Мейлу и Филлу Калли, за помощь и долготерпение; Барри Эндрюсу и Мэрилин Фитцджеральд за чудесное летнее барбекю. Клэр Халтон много лет назад впервые подала мне идею написать книгу об Игги; Клифф Джонс был моим соратником в той, первой попытке написать книгу и в работе над моей первой статьей об Игги в MOJO; мы часами обсуждали Игги и его творчество, и наши беседы очень пригодились мне для этой книги. Ник Кент и Бен Эдмондс – журналисты, которые лучше всех разбираются в Игги и The Stooges; они неизменно великодушно помогали мне. Изучением жизни Джеймса Остерберга-старшего занимался Эл Хаан.

Кэт Джонсон расшифровывала интервью – буквально сотни тысяч слов. Пер Нильсен предоставил свои записи концертов Stooges и другие сведения, что очень помогло мне в датировке некоторых важнейших событий. Кроме того, Пер прочитал черновик книги, сделал несколько полезных замечаний и исправил некоторые ошибки. Лорен Добсон дала мне некоторые бесценные подсказки и вносила исправления. Эстер Фридман сообщила мне массу сведений; Флориан Файнайс любезно приютил меня в своей квартире во Франкфурте. Я также должен поблагодарить своего школьного друга Ника Хантера: когда нам было по пятнадцать лет, именно он однажды принес уцененную пластинку The Stooges.

Хотя эта книга ни в коей мере не является официальной или авторизованной биографией, я должен искренне поблагодарить за помощь Джеймса Остерберга-младшего и его менеджера Генри Макгроггана. Если кто-то из моих потенциальных собеседников сомневался в своем праве делиться информацией, Джим Остерберг не только не препятствовал, но даже активно содействовал нашим беседам; в частности, он дал мне письменное разрешение провести интервью с его психиатром из NPI, доктором Мюрреем Цукером: за всю мою (бесконечную) историю общения с рок-звездами и их приближенными я еще не встречал такой открытости. Ни он сам, ни кто-либо из его окружения ни разу не пытался каким-то образом повлиять на содержание книги. Я был рад погрузиться в его интереснейшую и бурную жизнь и надеюсь, что написал о ней справедливо. Спасибо Игги Попу, The Stooges и другим его коллегам за прекрасную музыку. И неизменная благодарность Кертису и Люси за вдохновение, поддержку, терпение и жизнелюбие.

Мне также очень помогли Роберт Альтман, Дэвид Бакли, Саймон Бентли, Пол Берджесс, Родни Бингенхеймер, Джонни Блэк, Джулз Боссон, Дуэйн Браун, Дэйв Бролан, Алекс Венде, Холли Гивенс, Пэт Гилберт, Роберт Гордон, Маркус Грей, Ричард Дикин, Лорен Добсон, Кристоф Жеден, Марк Зермати, Билл Инглот, Майк Каппус, Гарт Картрайт, Стюарт Керкхэм, Рик Конрад, Бобби Лэм, Энн Макартор, Патти Маки, Маргарет Мозер, Деннис Мюирхед, Найт Боб, Крис Нидс, Марк Пейтресс, Джереми Пирс, Айра Роббинс, Джонни Роган, Тришиа Ронейн, Джоэл Селвин, Линн Сигер, Сильвия Скелтон, Карлтон П. Сэндеркок, Дэйв Томпсон, Лоис Уилсон, Дон Уоллер, Холли Джордж Уоррен, Дэвид Фрике, Расселл Хантер, Барни Хоскинс, Джейн Хоутон, Мик Хоутон, Джули Хукер, Шэрон Шевин, Клэренс «Расти» Элдридж и Боб Янг.

Особенная благодарность – всем, кого я интервьюировал. Встречаться со мной или отвечать мне по электронной почте многим из них пришлось далеко не один раз, и почти все они пережили этот псевдосталкинг с ангельским терпением. В иных случаях мои собеседники не упоминаются в книге непосредственно, но все они очень мне помогли. Вот их имена: Рон Айдсон, Джейни Аллен, Карлос Аломар, Эвита Ардура, Кевин Армстронг, Майкл Бартус, Боб Бейкер, Гайавата Бейли, Роберта Бейли, Клем Бёрк, Джонни Би, Родни Бингенхеймер, Лео Битти, Шеймус Биэн, Эл Бликст, Ричард Босворт, Энджи Боуи, Дуэйн Браун, Джоэл Бродски, Фредди Брукс, Дэн Бургойс, Биби Бьюэлл, Джей Бэбкок, Джон Бэйрд, Гэри Валентайн, Черри Ванилла, Джозеф Верер, Энн Верер, Тони Висконти, Ирвин Висневски, Джейсон Гай, Дон Галлуччи, Рикки Гардинер, Том Гарднер, Плезант Гейман, Расс Гибб, Скип Гилдерслив, Дана Гиллеспи, Брайан Гласкок, Джефф Голд, Линн Голдсмит, Тарквин Готч, Гэри Гримшоу, Боб Груэн, Дэйв Данлап, Майкл Де Барр, Пэм Де Барр, Дженни Денсмор, Лиз Дерринджер, Рик Дерринджер, Брайан Джеймс, Нэнси Джеффрис, Брэд Джонс, Шерри и Боб Джонсон, Вольфганг Дибелинг, Деннис Дикманн, Ричард Дишмен, Сигрид Добат, Ричард Доррис, Джонни Дрейк, Роб Дюпрей, Тони Занетта, Марк Зермати, Гленн Зиглер, Игар из Zolar X, Фрэнк Инфанте, Эд Караефф, Дэн Карлайл, Джим Карпентер, Даг Карри, Джейн Каунти, Гэри Квакенбуш, Ленни Кей, Джон Кейл, Ник Кент, Эндрю Кент, Дэн Кетт, Эрдал Кизилкай, Фрэнси Кинг, Уайти Кирст, Билл Кирхен, Линн Клавиттер, Энни Кленмен, Каб Кода, Мэри Бут Колдер, Ник Колокитас, Дон Кольер, Эстер Корински, Билл Коулмен, Айвен Крал, Барбара Крамер, Уэйн Крамер, Хэл Крейджин, Клаус Крюгер, Харви Куберник, Билл Куртц, Кит Кэмерон, Джоан Кэмпбелл, Боб Кэроу, Салли Ларком, Билл Ласвелл, Чарльз Левисон, Дженни Ленс, Дэйв Леоне, Лонни, Дейна Луиз, Сэм Лэй, Бобби Годдард Лэм, Эдуард Майер, Лоуренс Майерс, Нэнси Макартор, Стив Маккей, Мария Маккормак, Нэнси Маккрейдо, Джим Маклафлин, Джон Маклафлин, Джерард Маланга, Ларри Маллинс, Рэй Манзарек, Джон Манн, Кэрол Мартин, Дэйв Марш, Пит Маршалл, Эндрю Мейл, Джон Мендельсон, Франсуа де Мениль, Льюис Меренстин, Арджей Миллер, Конни Миллер, Руми Миссабу, Филипп Моган, Маргарет Мозер, Скотт Морган, Лори Мэддокс, Глен Мэтлок, Роберт Мэтью, Найт Боб, Куэлан Нгуен, Джон Ньюи, Ричард Огден, Рик Окасек, Джон «Твинк» Олдер, Денни Ольмстед, Джим Остерберг, Фил Палмер, Марк Паренто, Фаст Фредди Паттерсон, Майк Пейдж, Синтия Пейн, Дейл Уизерс Пек, Стив Пол, Рэнди Пул, Хью Пэджем, Джим Пэрретт, Шарон Ральф Гинграс, Джоан Рафаэль, Рон Ричардсон, Скотт Ричардсон, Лиза Робинсон, Майкл Ройстер, Мик Рок, Эндрю Сакс, Дон Свикерэт, Сэм Свишер, Джоэл Селвин, Патриция Карсон Селюста, Рой Сигер, Джимми Сильвер, Джон Синклер, Лени Синклер, Дэвид Стоппс, Роберт Стоттс, Мим Страйфф, Тони Сэйлс, Хант Сэйлс, Лора Тейлор, Скотт Тёрстон, Лоран Тибо, Майкл Типтон, Деннис Томпсон, Чарльз «Блэк Фрэнсис» Томпсон, Джанет Уизерс, Билл Уильямс, Джеймс Уильямсон, Дана Уиппл, Джефф Уолд, Майк Уолл, Дон Уоллер, Шарлотта Уолтер, Сандра Уорд, Дон Уос, Яан Ухельски, Джимми Уэйд, Файетт (the Cockettes), Тина Фантузи, Мик Фаррен, Ким Фаули, Оливье Ферран, Дэнни Филдс, Пит Финк, Тед Фосдик, Рик Фрайстэк, Эстер Фридман, Деннис Фроули, Стив Харрис, Найджел Харрисон, Кэти Хеллер, Рикки Ходжес, Джип Холланд, Джек Хольцман, Питер Хук, Джули Хукер, Боб Хэллок, Пэт Хюэттер, Мюррей Цукер, Лиии Блэк Чайлдерс, Билл Читэм, Вивьен Шевитц, Эрик Шермерхорн, Роберт Шефф («Блю» Джин Тиранни), Натали Шлоссман, Рэйчел Шрайбер, Робин Эггар, Бен Эдмондс, Джим Эйвери, Клэренс «Расти» Элдридж, Люк Энгель, Барри Эндрюс, Майк Эндрюс, Пит Эндрюс, Джоан Эрлуайн, Дэн Эрлуайн, Майкл Эрлуайн, Хью Эттвул, Роберт Эшли, Кэти Эштон, Рон Эштон и Скотт Эштон.

Джим Остерберг, мнимый аутсайдер, непревзойденный школьный политик, вице-президент школьного совета, за которого амбициозная анн-арборская школа Таппан проголосовала как за самого многообещающего.

Джим – «яркий, способный» второклассник, 1955. (Фамилия под школьным фото написана с ошибкой).

Учительница Карпентерской начальной школы миссис Тедеско показательно «распекает» Остерберга на камеру, 1957.

Джим Остерберг, второй слева, с одноклассниками, 1961. Слева направо: Боб Хэллок, Деннис Гэй, Мэри Джейн Линдон, Кенни Миллер, Денни Ольмстед. Кенни Миллер – крестник министра обороны Роберта Макнамары, сын президента компании «Форд» Арджея Миллера и лучший друг Джима, который уже тогда умел расположить к себе сильных мира сего.

Джим Остерберг (стоит второй справа) в школьной команде дебатов Анн-Арбор-хай, 1964. Одноклассники, например, Джим Карпентер (справа внизу), до сих пор вспоминают, как он умел ввернуть в разговор выражения вроде hoi polloi (простонародье) и men of the cloth (духовенство).

Остерберг – начинающий барабанщик дуэта The Megaton Two. С Джимом Маклафлином, школа Таппан джуниор-хай, март 1961.

«Это был настоящий крутой рок-н-ролльный бэнд». The Iguanas, 1965. Слева направо: Ник Колокитас, Сэм Свишер, «Остерберг», Маклафлин и Дон Свикерэт.

К 1966 году The Iguanas стали профессионалами: каждый вечер они играли в клубе «Понитейл» на модном курорте Харбор-Спрингс. Там жили многие индустриальные магнаты Мичигана, чьи дочки были без ума от поющего барабанщика Остерберга и его непристойных версий гаражных стандартов вроде “Louie Louie”. Здесь воспроизведен постер группы The Shangri-Las, у которых The Iguanas были на разогреве.

Подружка Джима в хай-скул Линн Клавиттер. Они вместе попали в аварию и спаслись, после чего Джим, по его словам, ощутил свое высокое предназначение.

Джим с «богемной» группой Prime Movers: это они прозвали его Игги. Слева направо: Боб Шефф (впоследствии играл в The Stooges), Джим, Майкл Эрлуайн, Джек Доусон и Дэн Эрлуайн.

Игги, подающий надежды блюзовый барабанщик, в первый вечер в Чикаго, куда он поехал увидеть Сэма Лэя (рядом с ним), барабанщика Дилана и Butterfield Blues Band, в вестсайдском клубе “Curley’s Place”. Девушки – поклонницы блюза (слева направо): Шарлотта Уолтер, Барбара Крамер и Вивиан Шевитц. Путешествие закончится скандалом, но в результате будет положено начало группе The Stooges.

Барабанщик The Stooges Скотт Эштон (слева), он же «Рок Экшн», с вокалистом MC5 Робом Тайнером (справа), очевидно, в «ставке» MC5 на Хилл-стрит. Анн-Арбор, осень 1968. Скотт со своими хулиганскими замашками стал примером для Игги; MC5 и их менеджер Джон Синклер помогли становлению The Stooges, своих «младших братцев».

“Dum Dum Boys”, как назовет их впоследствии Игги. Ученикам Анн-Арбор-хай Дэйву Александеру (вверху) и Рону Эштону (внизу; оба сняты в 1968 г.) предстоит «испортить» юного Джима Остерберга и способствовать появлению на свет Игги – личности, которая, по словам Рона, постепенно выйдет из-под контроля.

Чердак «Фан-хауса», конец 1968 года. Здесь с Игги некоторое время жила Нико, с которой познакомил его в Нью-Йорке Дэнни Филдс.

Обложка первого альбома The Stooges. Узнав, что Игги «спортивный парень», фотограф Джоэл Бродски предложил Игги для одного из кадров прыгнуть с высоты. В результате на подбородок пришлось накладывать швы, которые на фотографии заретушированы.

Игги Студж, неуязвимое альтер эго Джима Остерберга, на сцене “Grande Ballroom”, Детройт, конец 1968 года.

«Первый по-настоящему красивый мужчина, которого мне довелось встретить». Игги во времена взлета The Stooges. “Fillmore Auditorium”, Сан-Франциско, май 1970.

Прямой контакт с публикой. Сент-Луис, март 1970. Игги часто исчезал в толпе, и, по словам очевидцев, «там явно происходило нечто сексуальное, все выступление несло сильный эротический заряд».

Игги «идет по рукам» на рок-фестивале в Цинциннати, июнь 1970.

Слева направо: новичок Билл Читэм, Рон Эштон, саксофонист Стив Маккей в клубе “Ungano’s”, август 1970. В тот раз в Нью-Йорке Маккей впервые попробовал героин; вскоре за ним последовала вся группа, за исключением Рона.

Юный Джеймс Уильямсон, Падре-Айлендс, Техас, ок. 1968. Его, способного гитариста, отчим-полковник отправил в приют для трудных подростков. Уильямсон присоединился к The Stooges в декабре 1970 года, когда тучи уже сгущались, но сотрудничал с Игги дольше всех.

Игги и The Stooges в Чикаго, апрель 1971: Уильямсон (слева) и Эштон (справа) на гитарах, Джимми Рекка на басу. Через несколько недель «Электра» разорвет контракт. Но, говорит Игги, «даже распадаясь, мы продолжали выдавать отличные риффы».

На второй вечер «У Макса» Игги оступился, упал на заставленный стаканами стол и сильно поранился. Многие думали, что нарочно – от роковой любви к модели Биби Бьюэлл. Вскоре после концерта он оказался в квартире Биби, где она жила с Тоддом Рандгреном.

Игги и The Stooges в студии «Коламбия» (конец июля 1973) после разрыва контракта с «Мэйнмэном» готовятся к серии промо-концертов в нью-йоркском клубе Max's Kansas City. В гостях у них бывший «студж» Дэйв Александер (сидит на ящике); многие из друзей видели его тогда в последний раз.

После распада The Stooges, 11 августа 1974 года, Игги выступил с собственным кровавым шоу «Убийство девственницы». Дэнни Шугермен пиарил это душераздирающее зрелище. На фото: экс-«студж» Рон Эштон (в нацистской форме) скрепя сердце истязает своего бывшего вокалиста.

21 апреля 1976: Джим Остерберг справляет двадцать девятый день рождения с Боуи и Пэтом Гиббонсом, концертным менеджером Дэвида. Обратите внимание на деньрожденный подарок – фотоаппарат, который пригодится Джиму в Москве, и собаку в шляпе Дэвида на стене.

«Джимми», «красавец-блондин, похожий на викинга», во время записи альбома The Idiot. Шато д'Эрувиль, Париж, июнь 1976.

«Самое счастливое существо в мире» в подворотне дома на Хауптштрассе в Берлине, где они с Боуи снимали квартиру.

«Пассажир». Джим на ближайшей к дому станции метро (U-Bahn) «Кляйстпарк».

Запись альбома Soldier (Монмут, Уэльс, 1979), спровоцировавшая окончательный разрыв между Джеймсом Уильямсоном (вверху, с Джимом Керром из Simple Minds) и Игги (внизу, в клетчатой куртке, на дворе фермы Рокфилд).

Когда карьера Игги опять завалилась, Дэвид Боуи (на фото с Игги и Айвеном Кралом, 1981) не спускал глаз с друга, который, по словам Дейны Луизы, «трещал по швам. Все было плохо».

Страшноватый Игги на Гаити, примерно апрель 1982. Он попал в странную вуду-историю и в результате в такой кризис, что пришлось временно (с конца 1983) лечь на дно.

Обожание молодых звезд (справа: с Джеком Уайтом), реюнион с братьями Эштонами (вверху: Игги и Рон Эштон на фестивале в Рединге, 2005).

Запись злосчастной пластинки Avenue B. Мотт-стрит, Нью-Йорк, 1998.

«Я счастлив, мне везет. На самом деле». Домик в Майами.

Ego, т. е. Эго. – Здесь и далее подстрочные примечания переводчика.

По-английски буквально coolest, «самого прохладного».

5 футов 9 дюймов, около 176 см.

Игра слов: give a clap – «похлопать», а на сленге – «заразить гонореей».

Т. е. Эго, см. выше.

Здесь – козлы отпущения, мальчики для битья.

Т. е. крепким пивом.

Очевидно, машина раньше принадлежала мастерской, где чинили стиральные машины.

Далее «Гранд».

Нечто вроде “Бомзер-пройдоха”, см. примечание в конце книги.

Буквально “rootlessness and lethargy”.

Холодное оружие: кожаная кишка, набитая свинцом.

Рекламой шоколадки “Nux”.

«Джонс» – одно из слэнговых названий героина, поясняет автор.

Уничижительное название бирмингемцев.

Около 140 кг.

По-английски virgin может быть и мужского, и женского рода.

На самом деле он сказал: “rocked like a motherfucker”.

«Следующий!» или, например, «поехали!» – фр.

Примерно: «Я перебью весь мир (фр.), если ты меня бросишь (англ.)», см. также примечание.

«Что Боуи купил?» – нем.

Буквально «старая постройка» – нем.

Отель в замке – нем.

«Последняя канава» – часть идиомы, означающей последнее усилие преуспеть в каком-то деле, когда все прочие попытки ни к чему не привели.

«Дорогой» – фр.

Мини-альбом (EP) Baal с песнями к одноименной пьесе Брехта.

Тонтон-макуты – тайная полиция на Гаити, см. комментарий.

Имеется в виду музыка с самодельными инструментами, см. комментарий.

Примерно 183 см.