В бесконечной Вселенной не существует ничего нового, ничего неповторимого. Что кажется исключительным быстротечному уму человека, то представляется неизбежным на взгляд бескрайней зеницы Господней. Странный жизненный миг, необычайное происшествие, поразительное сочетание обстоятельств, возможностей и взаимоотношений — все это снова и снова воспроизводится на планете у солнца, чья галактика совершает один оборот за двести миллионов лет и совершила их уже девять[1].

Беспредельно множество цивилизаций и миров, существовавших и существующих. Все они тешили себя тщеславным заблуждением, будто во времени и пространстве не было и нет других подобных. Бесчисленно количество людей, подверженных такой же мании величия. Они воображают себя единственными, неповторимыми, незаменимыми. Их будет еще множество… множество плюс бесконечность.

Взрыв! Сотрясение! Двери подвала настежь. И вот, глубоко внутри: горы денег, легкая добыча, только хватай. Но чу! Кто это в подвале? О, боже! Человек Без Лица! Смотрит. Зловеще. Безмолвный. Жуткий. Бежать… бежать…

Бежать, или я пропущу пневмопоезд на Париж, упущу эту роскошную цыпочку — лицо как цветок, фигура сама страсть. Если пуститься бежать, время останется. Ну, если у врат уже не поджидает кто-нибудь из Гильдии. Иисусе! Человек Без Лица. Смотрит. Зловеще. Безмолвный. Не ори. Перестань орать…

Но я не ору. Я пою на сцене из искрящегося мрамора, налетает музыка, пылают огни. А в амфитеатре никого. Огромная яма, полная теней… пустая, не считая единственного зрителя. Безмолвный. Смотрит. Зловеще. Человек Без Лица.

А на этот раз прозвучал крик.

Бен Рейх проснулся.

Он неподвижно лежал на гидротерапевтической кровати. Сердце колотилось, глаза фокусировались на случайных предметах, оббегая комнату; он изображал спокойствие, которого не чувствовал. Стены из зеленого нефрита; фарфоровый ночник в виде китайца, который может кивать головой до бесконечности, стоит его коснуться; мультичасы, отображавшие время трех планет и шести спутников; наконец, сама кровать, кристаллический бассейн, наполненный газированным глицерином при температуре 99.9 по Фаренгейту[2].

Дверь неслышно отворилась, из сумрака возник Джонас: тень в темно-красной пижаме, с лошадиной физиономией и манерами гробовщика.

— Опять? — спросил Рейх.

— Да, мистер Рейх.

— Громко?

— Очень громко, сэр. Испуганно.

— Язык прикуси, — рявкнул Рейх. — Я никогда ничего не пугаюсь.

— Да, сэр.

— Проваливай.

— Как скажете, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Джонас отступил на шаг и закрыл дверь.

— Джонас! — крикнул Рейх.

Дворецкий возник снова.

— Прости, Джонас.

— О, все в порядке, сэр.

— Нет, — чарующе улыбнулся ему Рейх. — Я к тебе отношусь, словно ты мой родственник. Я недостаточно хорошо тебе оплачиваю такое привилегированное отношение.

— О нет, сэр.

— В следующий раз, как рявкну на тебя, огрызайся. С какой стати мне одному веселиться?

— Но, мистер Рейх…

— Сделай так, как я сказал, и получишь прибавку к окладу.

Улыбка сверкнула опять.

— Это все, Джонас. Благодарю.

— Не за что, сэр.

Дворецкий ретировался.

Рейх поднялся с постели и растер себя полотенцем перед зеркалом гардеробной, практикуя улыбку.

— Заводи себе врагов сознательно, — пробормотал он, — а не по воле случая.

Он взглянул на свое отражение: тяжелые плечи, узкие бока, длинные мускулистые ноги… изящная посадка головы, широкие глаза, точеный нос, маленький чувственный рот, губы искривлены от недовольства.

— Ну почему? Я бы не поменялся внешностью с дьяволом, а положением — с Богом. Зачем кричать? — проговорил он.

Он натянул халат и бросил взгляд на часы, не осознавая, что охватывает взором панораму времен Солнечной системы с легкостью, которая бы поставила в тупик его предков. На циферблатах значилось:

Ночь, полдень, лето, зима… Рейх не задумываясь оттарабанил бы время суток и года на любом меридиане любого небесного тела Солнечной системы. Здесь, в Нью-Йорке, после ночи горьких снов наступало столь же горькое утро. Придется выкроить несколько минут для визита к эсперу-психиатру, работавшему на него. Крики должны прекратиться.

— Э: Эспер, — пробормотал он. — Эспер, экстрасенс… Телепаты, чтецы мыслей, мозговые соглядатаи. Легко надеяться, что врач-телепат положит конец крикам. Легко надеяться, что эспер с докторской степенью по медицине стоит своих денег, что он сможет заглянуть тебе в башку и прекратить вопли. Гребаные чтецы мыслей, величайший, дескать, прорыв с той поры, как эволюция породила Homo sapiens. Э: Эволюция. Ублюдки! Э — это Эксплуатация!

Он рванул на себя дверь, содрогаясь от ярости.

— Но я не боюсь! — завопил он. — Я никогда не пугаюсь.

Он двинулся по коридору, нервно клацая подошвами сандалий по серебристому полу: клак-тат-клак-тат-клак-тат-клак-тат. Он был равнодушен ко сну прислуги и не подозревал, что это костяное клацанье в ранний час пробудило двенадцать человек, наполнив их сердца ненавистью и страхом. Дернув за ручку двери комнаты психоаналитика, он ввалился внутрь и бухнулся на кушетку.

Карсон Брин, эспер-2, доктор медицины, уже проснулся и ожидал его. Штатный психоаналитик Рейха спал так, как спит чуткая сиделка: все время настороже, но так, что пробудить его могла лишь насущная потребность пациента. Одного вопля Брину хватило. Доктор сидел рядом с кушеткой в элегантном расшитом халате (ему платили двадцать тысяч кредитов в год), весь внимание (работодатель человек щедрый, но придирчивый).

— Начнем же, мистер Рейх.

— Снова этот Человек Без Лица, — проворчал Рейх.

— Кошмары?

— Слышь, ты, кровосос, хватит отлынивать, загляни в меня и увидишь!.. Нет, прости, сущее мальчишество… Да, снова кошмары. Я пытался ограбить банк. Потом пытался успеть на поезд. Потом кто-то пел. Наверное, я сам. Я пытаюсь как можно лучше все представить. Вряд ли что-то упускаю… — Длинная пауза. Наконец Рейх не выдержал: — Ну как? Что-нибудь нащупал?

— Вы настаиваете, мистер Рейх, что не в состоянии опознать Человека Без Лица. Так ли это?

— А как бы я?.. Я его ни разу не видел. Я знаю только, что…

— А я полагаю, что вы это можете. Вы просто не хотите.

— Слышь, ты! — взорвался Рейх в припадке пристыженной ярости. — Я тебе двадцать тыщ плачу. Если ты ни на что не способен, кроме подобного маразма, я…

— Вы действительно имели в виду то, что сейчас сказали, мистер Рейх, или это просто следствие общего вашего тревожного состояния?

— Я не тревожусь! — вскричал Рейх. — Я не боюсь. Я никогда…

Он осекся, почувствовав себя идиотом: чуткий разум телепата без труда проникает под завесу оборонительных речей.

— Ты все равно ошибаешься, — кисло протянул он. — Не знаю я, кто это. Человек Без Лица, и все.

— Мистер Рейх, вы отвергаете ключевые аспекты. Вы должны заставить себя их увидеть. Испытаем метод свободных ассоциаций. Пожалуйста, без слов. Просто думайте. Грабеж…

Драгоценности… часы… алмазы… акции… облигации… суверенные обязательства… подделка… наличка… драгоценные слитки… курт…

— Ну-ка, ну-ка, что это было?

Просто оговорка. Мысленная. Имел в виду корунды… неогранённые драгоценные камни.

— Это не оговорка. Это важная поправка или, точнее сказать, модификация. Продолжим. Пневмопоезд…

Длинный… вагон… купе… последний… кондиционер… Чушь какая-то.

— Это не чушь, мистер Рейх. Это игра слов с эротическим оттенком. Подставьте наследный вместо последний и поймете, о чем я. Пожалуйста, продолжайте.

— Ишь, какие вы сообразительные, щупачи. Посмотрим. Пневмопоезд… поезд… подземка… сжатый воздух… сверхзвук… Мы транспортируем вас в транспортные средства… слоган компании… Какой компании? Как она называется-то, блин? Не помню. Откуда вообще это вылезло?

— Из подсознания, мистер Рейх. Еще одна попытка, и вы начнете понимать. Амфитеатр.

Кресла… оркестровая яма… балкон… ложи… стойла… конюшни… марсианские лошади… марсианские пампасы…

— Вот оно, мистер Рейх. Марс. За последние шесть месяцев вам приснилось девяносто семь кошмаров с Человеком Без Лица. Он стал вашим постоянным врагом, раздражителем, подстрекателем кошмаров, у которых наличествуют три общих элемента. Финансы, транспорт и Марс. Снова и снова… Человек Без Лица, финансы, транспорт и Марс.

— Мне это ни о чем не говорит.

— А должно, мистер Рейх. Вы наверняка можете опознать эту жуткую фигуру. Иначе зачем вы пытаетесь скрыться от нее, отвергая вид ее лица?

— Я ничего не отвергаю.

— И вот дополнительные ключи: измененное слово курт и забытое название компании, чей слоган звучит как: «Мы транспортируем вас в транспортные средства».

— Я же тебе говорю, я не в курсе, кто это. — Рейх вскочил с кушетки. — Никакого толку от твоих ключей. Не могу я его опознать.

— Человек Без Лица страшит вас не потому, что он безлик. Вы знаете, кто он. Вы его боитесь и ненавидите, но вы знаете, кто он.

— Ты у нас щупач. Ты мне скажи.

— Есть предел моих способностей, мистер Рейх. Глубже в ваш разум я проникнуть без содействия не могу.

— Что ты имеешь в виду — без содействия? Ты лучший врач-эспер, которого можно нанять. Я…

— Вы так не думаете, мистер Рейх, и не имеете в виду то, что говорите. Вы осознанно наняли эспера второго класса — как раз с тем, чтобы обезопасить себя в подобной чрезвычайной ситуации. Теперь вы поплатились за свою осторожность. Если хотите, чтобы крики прекратились, проконсультируйтесь с кем-нибудь первоклассным… например, Огастесом Тэйтом, Гартом или Сэмюэлем @кинсом.

— Я подумаю, — пробормотал Рейх и развернулся к выходу.

Когда он открывал дверь, Брин окликнул его:

— Между прочим, Мы транспортируем вас в транспортные средства — слоган картеля д’Куртнэ. Есть ли здесь связь с искажением курт вместо корунд? Поразмыслите.

Человек Без Лица!

Не колеблясь, Рейх опустил калитку на мысленном пути от своего разума к уму Брина и заспешил вниз по коридору к своей спальне. Его охватила дикая ненависть.

Он прав. Это д’Куртнэ заставляет меня орать. Не потому, что я его боюсь. Я себя боюсь. Я все время знал. Знал в глубине души. Я знал, что рано или поздно, встав лицом к лицу с этим, буду вынужден прикончить ублюдка д’Куртнэ. У него нет лица, потому что это лицо убийства.

Одетый с иголочки и в прескверном настроении, Рейх вылетел из своих апартаментов и спустился на улицу, где его подхватил джампер «Монарха» и слитным грациозным скачком вознес на вершину исполинской башни, вмещавшей сотни этажей и тысячи сотрудников нью-йоркского офиса «Монарха». Башня «Монарха» представляла собой центральную нервную систему немыслимо огромной корпорации, пирамиды транспорта, коммуникаций, тяжелой промышленности, производства, маркетинга, исследований, опытных разработок, импорта. «Монарх Ютилитис & Рисорсес, Инкорпорейтед» покупала и продавала, выменивала и дарила, творила и разрушала. Сплетение дочерних компаний и субсидируемых организаций холдинга было так сложно, что эспер-аудитор второго класса разруливал лабиринтоподобные финансовые потоки весь рабочий день напролет.

Рейх вошел в офис. По пятам за ним следовали старшая секретарша, эспер-3, и ее помощницы с грузом утренней документации.

— Оставьте здесь и катитесь, — рявкнул он.

Те сгрузили бумаги и кристаллы памяти на стол и убрались — поспешно, однако без недовольства. Они привыкли к его вспышкам гнева. Рейх устроился за столом, все еще дрожа от гнева, но чувство это уже переходило в жажду кровавого возмездия д’Куртнэ.

Наконец он пробормотал:

— Ладно, дам мерзавцу еще один шанс.

Он отпер стол, выдвинул сейфовый ящик и извлек шифровальный справочник, предназначенный для глав компаний с четверным рейтингом А-1 по Ллойду. Большая часть необходимой информации содержалась в середине томика.

Заложив нужное место в шифровальном справочнике, Рейх включил видеофон и сказал оператору внутренней связи на экране:

— Кодовый отдел дай.

Экран ярко осветился, и на нем появилась картинка комнаты, наполненной сигаретным дымом, книгами и катушками ленты. Бледный человек в выцветшей рубашке глянул на экран и тут же оживился:

— Слушаю, мистер Рейх.

— Утро доброе, Хэссоп. Да, судя по всему, тебе нужен отпуск. — Заводи себе врагов сознательно. — Отправляйся-ка на недельку в Космолэнд. За счет «Монарха».

— Спасибо, мистер Рейх. Большое вам спасибо.

— Следующее послание конфиденциально. Крэю д’Куртнэ. Диктую… — Рейх сверился с шифросправочником. — YYJI TTED RRCB UUFE AALK QQBA. И чтоб ответ быстрей ракеты доставили. Ясно?

— Ясно, мистер Рейх. Быстрей ракеты.

Рейх отключился, запустил руку в кучу бумаг и кристаллов на столе, выудил наудачу один кристалл и бросил в проигрыватель. Голос старшей секретарши сказал:

— «Монарх»: общее падение 2,1134 %. Картель д’Куртнэ: общий прирост 2,1130 %…

— Черт побери! — простонал Рейх. — Из моего кармана прямо к нему.

Он выключил проигрыватель и поднялся, снедаемый нетерпением. Ответа, не исключено, придется ждать долгие часы. Вся его жизнь зависела сейчас от этого ответа д’Куртнэ. Он покинул офис и начал слоняться по этажам и отделам башни «Монарха», изображая безжалостно дотошного ревизора, каким часто становился для своих сотрудников. Эспер-секретарша, не привлекая внимания, сопровождала его, подобно натасканной собаке.

Натасканной суке, подумал Рейх, а вслух сказал:

— Извини. Ты это прощупала?

— Ничего страшного, мистер Рейх. Я вас понимаю.

— Серьезно? Ой, не думаю. Гребаный д’Куртнэ!

В рекрутерском градосекторе тестировали, проверяли и сканировали привычную массу претендентов… клерки, рабочие, специалисты, менеджеры среднего звена, топовые эксперты. Предварительная оценка выполнялась при помощи стандартных тестов и интервью, но старший эспер-рекрутер «Монарха» никогда не бывал ею доволен: вот и сейчас, когда появился Рейх, он мерил шагами кабинет в ледяной ярости. Секретарша Рейха телепатически предупредила его о визите, но рекрутера это не проняло.

— На финальное личное собеседование с претендентом у меня есть десять минут, — отрывисто пояснял он ассистентке. — Шесть человек в час, сорок восемь в день. Я трачу время зря, если процент первичных отказов падает ниже тридцати пяти; следовательно, ты тратишь зря время «Монарха». Меня «Монарх» не затем нанял, чтобы отсеивать явно не подходящих кандидатов. Это твоя работа. Выполняй ее. — Он развернулся к Рейху и с педантичным видом кивнул: — Доброе утро, мистер Рейх.

— Доброе. Проблемы?

— Ничего такого, что нельзя было бы уладить, как только ваши люди поймут, что экстрасенсорика — не чудо, а ремесло с почасовой оплатой. Каково ваше решение по Блонну, мистер Рейх?

Секретарша: Он еще не читал вашего отчета.

Смею заметить, барышня, что мои таланты пропадают втуне, если не используются с максимальной эффективностью. Доклад по Блонну уже три дня как представлен мистеру Рейху.

— Кто такой этот Блонн, черт побери? — спросил Рейх.

— Для начала, мистер Рейх, позвольте ввести вас в курс дела. В Эспер-Гильдии примерно сто тысяч (100 000) эсперов третьего класса. Эспер-3 способен считывать сознательный уровень разума — понять, о чем субъект думает в данный момент. Третий класс — низший для телепатов. Большая часть сотрудников службы безопасности «Монарха» — третьеклассные. У нас более пятисот…

Он это знает. Это все знают. Ближе к делу!

Если вы не против, я предпочел бы продвигаться к цели удобным мне маршрутом.

— Далее, в Гильдии насчитывается примерно десять тысяч эсперов второго класса, — ледяным тоном продолжал старший рекрутер. — Таких экспертов, как я сам: они способны проникать на подсознательный уровень разума. Большинство эсперов второго класса — профессионалы: врачи, адвокаты, инженеры, преподаватели, экономисты, архитекторы и так далее.

— И вы обходитесь мне в целое состояние, — проворчал Рейх.

— Почему бы и нет? Наши услуги уникальны. «Монарх» это понимает. В «Монархе» трудоустроены более сотни второклассных.

Вы перейдете когда-нибудь к делу или нет?

— И наконец, в Гильдии насчитывается менее тысячи эсперов первого класса. Первоклассные эсперы способны проникать ниже сознательных и подсознательных уровней… в бессознательное, на нижние ярусы разума. К первозданным базовым желаниям и так далее. Эти специалисты, естественно, оплачиваются по высшему разряду. Они заняты в сфере образования, специальных отраслях медицины… такие аналитики, как Тэйт, Гарт, @кинс, Мозель… криминалисты вроде Линкольна Пауэлла из психотического отдела полиции… политологи, дипломаты, доверенные советники правительства и так далее. Пока что «Монарху» еще не удавалось нанять ни одного первоклассного.

— И? — буркнул Рейх.

— Такой шанс выпал, мистер Рейх, и думаю, что Блонн может им соблазниться. Коротко говоря…

Ну надо же.

— Коротко говоря, мистер Рейх, «Монарх» нанимает так много эсперов, что я предлагаю учредить специальное рекрутерское подразделение по работе с эсперами во главе с первоклассным эспером вроде Блонна, которое будет заниматься исключительно собеседованиями с телепатами.

Он размышляет, почему вы сами не справляетесь.

— Я уже предоставил вам обоснование моей неспособности справиться с этой работой, мистер Рейх. Я эспер второго класса. Я могу быстро и эффективно протелепатировать обычных кандидатов, но с другими эсперами так же быстро и эффективно уже не справлюсь. Все эсперы пользуются мыслеблоками различной эффективности, смотря по рейтингу. У меня уйдет больше часа, чтобы как следует просканировать эспера-3, и более трех часов на эспера-2. А мыслеблок эспера-1 мне скорее всего так и не удастся пробить. Для такой работы необходим эспер-1 вроде Блонна. Это чрезвычайно дорогое удовольствие, не спорю, но мы должны спешить.

— А к чему такая спешка? — спросил Рейх.

Бога ради, не рассказывайте! Это не диверсия. Новость на него подействует, словно красная тряпка на быка. Он и так накручен.

Это моя работа, мадам.

И Рейху:

— Дело в том, сэр, что мы нанимаем не лучших эсперов. Картель д’Куртнэ снимает сливки. Снова и снова, стесненные в инструментах работы, мы проигрываем д’Куртнэ: нам подбрасывают в качестве приманки посредственных кандидатов, а картель д’Куртнэ тем временем спокойно забирает лучших.

— Будь ты проклят! — завизжал Рейх. — Будь проклят, д’Куртнэ! Ну ладно. Уладь это дело. И прикажи своему Блонну, чтобы начинал контроперацию против д’Куртнэ. Сам тоже лясы не точи.

Рейх вылетел из рекрутерского градосектора и отправился к продажникам. Его ждали аналогичные неприятные известия. «Монарх Ютилитис & Рисорсес» проигрывала картелю д’Куртнэ решающее сражение. В каждом градосекторе одно и то же: у рекламщиков, инженеров, научников, пиарщиков. Следовало примириться с поражением. Рейх понимал, что загнан в угол.

Возвратясь к себе в офис, он пять минут гневно мерил помещение шагами.

— Без толку, — пробормотал он. — Знаю, придется его убить. Он не примет предложения о слиянии. С какой бы радости? Он меня прижучил и знает это. Придется его убить, и мне будет нужна помощь. Помощь щупача.

Он включил видеофон и сказал оператору:

— Зону отдыха мне.

На экране возник блистающий зал, отделанный хромированным металлом и эмалью, с игровыми столиками и разливочным автоматом за барной стойкой. Он походил на зону отдыха и использовался в этом качестве, а еще — как штаб-квартира могущественного шпионского подразделения «Монарха». Директор, бородатый ученый по фамилии Уэст, вскинул глаза от доски с шахматной задачей и поднялся.

— Доброе утро, мистер Рейх.

Рейха насторожило это формальное мистер. Он ответил:

— Доброе утро, мистер Уэст. Обычная проверка. Отцовские чувства и всякое такое, вы знаете. Как там наши развлекаются?

— Умеренно, мистер Рейх. Но, сэр, я вынужден пожаловаться вам на чрезмерное увлечение азартными играми.

Уэст продолжал чопорную болтовню, пока парочка ничего не подозревающих служащих «Монарха» не допила свои коктейли и не отбыла. Потом он расслабился и осел в кресло.

— Все чисто, Бен. Выкладывай.

— Эллери, а Хэссоп уже взломал конфиденциальный код?

Щупач покачал головой.

— А пытался?

Уэст с улыбкой покивал.

— Где д’Куртнэ?

— На борту Астры, направляется к Терре.

— Тебе известны его планы? Где он остановится?

— Нет. Хочешь, я проверю?

— Не знаю. Зависит от того…

— От чего? — с любопытством поглядел на него Уэст. — Бен, я жалею, что телепатический мотив не передается по телефону. Хотел бы я знать, о чем ты думаешь.

Рейх мрачно усмехнулся:

— Благословен будь телефон. Хоть какая-то защита от вас, чтецов мыслей. Эллери, какого ты мнения о преступлениях?

— Мое мнение типично.

— Для всех?

— Для Гильдии. Гильдии это не понравится, Бен.

— Ну а что такого в Эспер-Гильдии? Ты знаешь меру денег и успеха. Почему бы тебе с ними не порвать? Почему ты позволяешь Гильдии думать за тебя?

— Ты не понимаешь. Мы рождаемся в Гильдии. Мы живем в Гильдии. Мы умираем в Гильдии. У нас есть право избирать руководство Гильдии, и на этом все. Гильдия управляет нашей профессиональной жизнью. Учит нас, присваивает ранги, устанавливает моральные стандарты, следит, чтобы мы их придерживались. И, подобно врачебным профсоюзам, защищает нас, защищая обычных людей. У нас свой аналог клятвы Гиппократа. Так называемый Обет Эспера. Да смилостивится Господь над любым его нарушителем… а я полагаю, что именно к такому нарушению ты меня подталкиваешь.

— Возможно, и так, — напряженным тоном отвечал Рейх. — А может, я намекаю, что о таком нарушении стоит подумать. Намекаю на деньги… сумму большую, чем любой щупач второго класса за всю жизнь заработает.

— Забудь, Бен. Меня это не интересует.

— Ладно, представь, что нарушил клятву. Что произойдет?

— Меня подвергнут остракизму.

— И всё? А что в этом ужасного? У тебя в кармане целое состояние. Умные щупачи уже рвали связи с Гильдией, их подвергали остракизму. Ну и что? Эллери, бери голову в руки.

Уэст сухо усмехнулся:

— Бен, тебе этого не понять.

— А ты сделай так, чтоб я понял.

— Ты упомянул изгнанных щупачей… вроде Джерри Черча? Не очень-то они умны оказались. — Уэст некоторое время размышлял. — Представь себе вот что. Когда хирургия еще пребывала в зачаточной стадии, существовали инвалиды-глухонемые.

— Неспособные ни говорить, ни слышать?

— Да. Они общались на языке жестов. И это означало, что ни с кем, кроме других таких же глухонемых, общаться не могли. Ты понял? Жить в общине таких же, как ты, или не жить вообще. Если с друзьями поговорить не получается, человек с ума сходит.

— Ну и?

— Некоторые прибегали к рэкету. Собирали дань с более успешных глухонемых. Если бы жертва отказалась платить, ее подвергли бы остракизму. Жертва не отказывалась никогда. Выбор простой: платишь или живешь в одиночестве, сходя с ума.

— Ты хочешь сказать, что вы, щупачи, вроде тех глухонемых?

— О нет, Бен. Глухонемые — это вы, нормалы. Если кто-то из нас вынужден жить среди вас один, он сходит с ума. Поэтому оставь меня в покое. Если ты задумал что-нибудь скверное, я ничего не хочу об этом знать.

С этими словами Уэст отключился. Рейх взревел от ярости, схватил золотое пресс-папье и швырнул в кристаллический экран. Не успели еще упасть все осколки, а он уже вылетел в коридор и кинулся к выходу из здания. Секретарша-щупачка знала, куда он направляется. Щупач-водитель знал, куда он поедет. Рейх вернулся домой, где его встретила щупачка-экономка, предложила ранний ланч и настроила меню на невысказанные пожелания Рейха. Немного уняв ярость, Рейх побрел в кабинет и подошел к сейфу, светящемуся в углу.

Сейф представлял собой обычный стеллаж для документов, имевший форму пчелиной соты и рассогласованный на один цикл с определенным колебательным сигналом. Стоило фазе сейфа и сигнала совпасть, и стеллаж озарялся ярким пульсирующим сиянием. Сейф можно было открыть лишь узором пор на левом указательном пальце Рейха, который не поддавался копированию.

Рейх вложил кончик пальца в центр сияния. Свет померк, появился стеллаж в форме пчелиной соты. Удерживая палец, он извлек из сейфа небольшую черную записную книжку и большой красный конверт. Убрал указательный палец, и сейф снова рассогласовало.

Рейх начал листать страницы записной книжки.

АВАНТЮРИСТЫ… АНАРХИСТЫ… АФЕРИСТЫ… ВЗЯТОЧНИКИ (ДОКАЗ.)… ВЗЯТОЧНИКИ (ПОТЕНЦ.)… Среди ВЗЯТОЧНИКОВ (ПОТЕНЦ.) значились пятьдесят семь влиятельных персон, в том числе Огастес Тэйт, доктор медицины, эспер-1. Рейх удовлетворенно покивал.

Он вскрыл красный конверт и занялся его содержимым. В конверте оказались пять листов бумаги, убористо исписанных от руки столетия назад. Послание от основателя «Монарх Ютилитис», предка Рейхсклана. Четыре страницы были озаглавлены ПЛАН А, ПЛАН B, ПЛАН C, ПЛАН D соответственно. Пятый лист начинался словом ПРЕДИСЛОВИЕ. Рейх медленно разбирал древний паутинно-тонкий курсивный почерк.

Тем, кто наследует мне: мерилом интеллекта является отказ обсуждать очевидности. Если уж вы вскрыли это послание, значит, мы понимаем друг друга. Я приготовил четыре общих плана убийств, которые могут вам пригодиться. Я завещаю их вам в числе прочего имущества Рейха. Это черновые варианты. Детали вам надлежит восполнить самим, сообразуясь с требованиями времени, окружения и необходимости. Но будьте осторожны: суть убийства не меняется никогда. В каждую эпоху это конфликт убийцы с обществом, где жертва играет роль призовой добычи. Основы конфликта с обществом также неизменны. Будьте смелы, наглы, уверены в себе — и преуспеете. Против этих качеств у общества защиты нет.

Джеффри Рейх

Рейх полистал планы, преисполняясь восторгом перед талантами первопредка, которому хватило мудрости подготовиться к любой экстренной ситуации. Планы выглядели старомодно, однако распаляли воображение; у Рейха зарождались идеи, которые он обдумывал, отбрасывал и тут же менял на новые. Одна фраза привлекла его внимание:

Если считаешь себя прирожденным убийцей, избегай слишком тщательного планирования. Полагайся прежде всего на инстинкты. Интеллект может подвести, но инстинкт убийцы непобедим.

— Инстинкт убийцы, — выдохнул Рейх. — Клянусь Богом, у меня он есть.

Телефон пискнул и автоматически включился. Несколько быстрых щелчков, и из записывающего устройства поползла лента. Рейх подлетел к столу и изучил ее. Сообщение оказалось коротким и убийственным.

КОДОВЫЙ ОТДЕЛ — РЕЙХУ. ОТВЕТ WWHG.

WWHG. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОТКЛОНЕНО.

— Отклонено! ОТКЛОНЕНО! Я так и знал! — взревел Рейх. — Ну ладно, д’Куртнэ. Не хочешь слияния? А как тебе понравится убийство?

Час работы Огастеса Тэйта, доктора медицины, эспера-1, обходился в тысячу кредитов… не такая уж и высокая ставка, учитывая, что пациенту редко требовалось больше часа финансово опустошительного внимания врача, но достаточная, чтобы зарабатывать восемь тысяч в день, более двух миллионов в год. Немногим было известно, какую долю этого дохода изымает Эспер-Гильдия на воспитание новых телепатов и продвижение евгенического плана, призванного наделить экстрасенсорным восприятием всех людей мира.

Огастес Тэйт эту цифру знал, и 95 % ему сильно досаждали. Поэтому он был активистом Лиги Эспер-Патриотов, праворадикальной политической фракции в Эспер-Гильдии, посвятившей себя защите автократии и доходов эсперов высшего ранга. Эта активность послужила Бену Рейху поводом поместить Тэйта в рубрику ВЗЯТОЧНИКИ (ПОТЕНЦ.). Рейх проследовал в изысканно обставленный кабинет Тэйта и смерил взглядом маленькую фигуру доктора — некоторую непропорциональность ее аккуратно маскировали усилия портных.

— Прощупайте-ка меня, — проворчал Рейх, садясь, — и побыстрее.

Он сосредоточенно уставился на Тэйта, а элегантный коротышка-щупач стал метать на него сверкающие взгляды в ответ, перемежая их быстрыми комментариями:

— Вы Бен Рейх из «Монарха». Компания стоит десять миллиардов кредитов. Вы полагаете, я должен был о вас слышать. Я наслышан. У вас схватка не на жизнь, а на смерть, с картелем д’Куртнэ. Правильно? Д’Куртнэ ваш лютый враг. Правильно? Вы предложили слияние сегодня утром. Кодовое сообщение: YYJI TTED RRCB UUFE AALK QQBA. Предложение отклонено. Правильно? В отчаянии вы решились на…

Тэйт резко умолк.

— Вперед, — подбодрил его Рейх.

— Убийство Крэя д’Куртнэ как первый шаг к перехвату власти над его картелем. Вам нужна моя помощь… Мистер Рейх, это неслыханно! Если продолжите думать о подобном, придется вас сдать. Вы знаете законы.

— Тэйт, не глупите. Вы поможете мне обойти законы.

— Нет, мистер Рейх. Я не в том положении, чтобы вам помогать.

— И это говорите вы? Эспер первого класса? Думаете, я вам поверю? Поверю, что вы бессильны перехитрить любого противника или группу их, да что там, весь мир?..

Тэйт улыбнулся.

— Подсластили приманку? — произнес он. — Типичная уловка…

— Прощупайте меня, — прервал его Рейх. — Это сэкономит время. Прочтите, что у меня на уме. Ваш дар. Мои ресурсы. Неотразимая комбинация. Боже! Миру повезло, что я намерен ограничиться единственным убийством. Вместе мы бы всю Вселенную раком поставили.

— Нет, — решительно отозвался Тэйт. — Не бывать этому. Придется вас сдать властям, мистер Рейх.

— Погодите. Хотите узнать, что я вам предложу? Прочтите меня на более глубоком уровне. Сколько я готов вам заплатить? Какова верхняя граница?

Тэйт смежил веки. Кукольное личико болезненно напряглось. Глаза распахнулись в изумлении.

— Да вы, верно, шутите, — воскликнул он.

— Ничуть, — проворчал Рейх. — И более того, вы же знаете, что я искренен, не так ли?

Тэйт медленно кивнул.

— И вы сами понимаете, что возможностей объединенной компании — «Монарха» плюс д’Куртнэ — достаточно для этого.

— Я почти готов вам поверить…

— Вы можете мне доверять. Я финансирую вашу Лигу Эспер-Патриотов уже пять лет. Если прощупаете меня как следует, поймете, зачем я это делаю. Я ненавижу гребаную Эспер-Гильдию не меньше вашего. Этика Гильдии вредит бизнесу… мешает делать деньги. Ваша Лига — именно та организация, которой по силам однажды разрушить Эспер-Гильдию.

— Я все понял, — резко отозвался Тэйт.

— Если «Монарх» и картель д’Куртнэ окажутся у меня в кармане, я буду способен на большее, чем простая помощь вашей фракции в усилиях расколоть Гильдию. Я могу сделать вас пожизненным президентом новой Эспер-Гильдии. Без всяких условий. Вам одному такое не по силам, но с моей помощью — да.

Тэйт закрыл глаза.

— Успешной попытки убийства по предварительному замыслу не случалось уже семьдесят девять лет, — пробормотал он. — Появление эсперов сделало невозможными планы убийства. Если даже эсперам не удавалось предотвратить убийство, то затем они обязательно находили виновника.

— Показания эсперов в суде не принимаются.

— Это правда, но стоит эсперу обнаружить вину, и он всегда разберется, как подкрепить ее объективными доказательствами. Линкольн Пауэлл, префект психотического отдела полиции, смертельно опасен. — Тэйт открыл глаза. — Хотите забыть об этом разговоре?

— Нет, — проворчал Рейх. — Сперва давайте подумаем вместе. Почему планы убийства проваливались? По миру рыщут патрули чтецов мыслей. Кто в силах остановить чтеца мыслей? Другой такой же чтец. Но еще ни одному убийце не приходила идея нанять высококлассного щупача, чтобы тот прикрыл его интерференцией мыслей, или если и приходила, то не удавалось договориться об этом. Я договорился.

— Неужели?

— Я намерен развязать войну, — продолжил Рейх. — Ввязаться в одну серьезную драку с обществом. Давайте рассмотрим проблему с тактической и стратегической позиций. Моя трудность такова же, как у любой армии. Смелости, дерзости, уверенности в себе — недостаточно. Армии требуется разведка. Войну выигрывают с разведданными. Вы мне нужны в роли военного разведчика.

— Это так.

— Сражаться буду я. Вы обеспечите меня разведданными. Мне нужно узнать, где будет находиться д’Куртнэ, где я могу нанести удар и в какой момент. Я совершу убийство сам, но вы сперва должны будете подсказать, в какой момент и в каком месте это лучше сделать.

— Понял.

— Для начала придется… пробиться сквозь окружающую д’Куртнэ оборонительную сеть. Это потребует от вас предварительной разведки. Вы должны будете проверить нормалов, выявить щупачей, предупредить меня и заблокировать чтение мыслей в случае, если я не смогу увернуться от них. Мне нужно будет отступить после совершения убийства, используя другую сеть нормалов и щупачей. Вы станете помогать мне в арьергарде. Вам придется остаться на сцене после убийства. Вы выясните, кого подозревает полиция и почему. Если я буду знать, что подозревают меня, то смогу отвести от себя ищеек. Если узнаю, что подозревают кого-то другого, то смогу при необходимости воспользоваться этим. Я могу вступить в эту войну, и я ее выиграю, располагая вашими услугами разведчика. Правда ли это? Прощупайте меня.

Тэйт долго молчал и наконец ответил:

— Это правда. Мы можем этого добиться.

— Вы так поступите?

Тэйт помедлил, потом кивнул решительно:

— Да. Я так поступлю.

Рейх глубоко вздохнул:

— Отлично. Вот мой план. Я полагаю, что убийство удастся организовать при помощи старой игры под названием «Сардинки». Она даст мне шанс добраться до д’Куртнэ, и я придумал, как убить его. Я знаю, как застрелить его из старинного огнестрельного оружия без пуль.

— Постойте, — внезапно перебил его Тэйт. — Как вы вообще намерены держать эти планы в секрете от случайных щупачей? Я в состоянии прикрывать вас только до тех пор, пока мы вместе. Я же не могу все время проводить при вас.

— Можно разработать временный мозгоблок. На Мелоди-Лэйн есть сочинители песен, которых я могу склонить к содействию.

— Возможно, это и сработает, — сказал Тэйт, прощупав его. — Но мне не дает покоя одна мысль. Представьте себе, что д’Куртнэ тоже под защитой. Что тогда? Вы ввяжетесь в перестрелку с его охранниками?

— Нет. Надеюсь, в этом не будет необходимости. Есть физиолог, Джордан, он недавно разработал ослепляющие нокаут-капсулы для «Монарха». Мы намеревались применять их при подавлении забастовок. Я использую их против охраны д’Куртнэ.

— Ясно.

— Вы все время будете меня прикрывать… рекогносцировка, разведка и так далее, но сперва я должен выяснить вот что. Когда д’Куртнэ появляется в городе, он обычно гостит у Марии Бомон.

— У Позолоченной Мумии?

— Вот-вот. Я хочу, чтобы вы узнали, намерен ли д’Куртнэ остановиться у нее и на сей раз. Успех всей затеи зависит от этого.

— Без труда. Я могу выяснить для вас, куда направляется и что планирует д’Куртнэ. Сегодня вечером у Линкольна Пауэлла вечеринка, и личный доктор д’Куртнэ наверняка там будет. Он на этой неделе с рабочей поездкой на Терре. Через него и начну проверку.

— А вы не боитесь Пауэлла?

Тэйт презрительно усмехнулся:

— Если бы боялся, мистер Рейх, разве доверял бы себе в сделке с вами? Не обманывайтесь. Я вам не Джерри Черч.

— Черч!

— Угу. Не притворяйтесь удивленным. Черч, эспер-2. Его из Гильдии десять лет назад исключили за небольшое дельце, которое он с вами провернул.

— Блин. Вы это у меня в мозгах выудили, э?

— В мозгах и в истории.

— Ну, на сей раз история не повторится. Вы круче и умнее Черча. Вам что-нибудь особенное нужно для вечеринки у Пауэлла? Эскорт? Одежда? Украшения? Деньги? Просто запросите это у «Монарха».

— Ничего. Но я очень благодарен вам.

— Преступник, но щедрая душа — таков уж я, — улыбнулся Рейх, поднимаясь. Руки он Тэйту не пожал.

— Мистер Рейх? — вдруг окликнул его Тэйт.

Рейх обернулся на пороге.

— Крики не прекратятся. Человек Без Лица — это не символ убийства.

Что? О, боже! Кошмары не прекратятся? Ах ты, щупачонок хренов. Как ты узнал? Как ты…

— Не дурите. Вы что, думали эспера-1 обвести вокруг пальца?

Кто кого дурит, ублюдок? Что ты знаешь о моих кошмарах?

— Я вам не скажу, мистер Рейх. Я сомневаюсь, что это кто-либо может понять, кроме эспера-1, а вы, само собой, после наших сегодняшних переговоров ни к кому из них не рискнете пойти.

О, боже! Ты вообще мне поможешь или как?

— Нет, мистер Рейх, — злорадно усмехнулся Тэйт. — Это мое маленькое тайное оружие. Мы будем в равных долях. Баланс сил, сами понимаете. Взаимозависимость рождает доверие друг другу. Преступник, но щупач… таков уж я.

Подобно всем эсперам высшего класса, Линкольн Пауэлл, доктор наук, эспер-1, жил в особняке. Не демонстративной роскоши ради, а из соображений приватности. Мыслесигналы были недостаточно интенсивны, чтобы проходить сквозь кирпичную кладку, но пластиковые стены рядовой квартиры их не блокировали. Жизнь в обычном многоэтажном доме погрузила бы эспера в ад неприкрытых эмоций.

Префект полиции Пауэлл мог позволить себе небольшой известняковый дом с мезонином на Гудзон-Рэмп, с видом на Норт-Ривер. В доме было всего четыре комнаты; на верхнем этаже — спальня и кабинет, на нижнем — кухня и гостиная. Слуг Пауэлл не держал. Как и многие эсперы высшего уровня, он нуждался в постоянном одиночестве. Обходился своими силами. Он стоял на кухне, проверяя приготовленные для вечеринки освежающие напитки, и невпопад насвистывал унылый мотивчик.

Пауэллу было под сорок: высокий, худощавый, немного нескладный, медлительный в движениях. Широкий рот, казалось, постоянно готов был растянуться в улыбке, но сейчас мимика его граничила с горьким разочарованием. Он бичевал себя за излишества и фанфаронство своего злонравного двойника. Эспер по природе своей чувствителен к эмоциям, личность его всегда контактирует с окружением. Проблемой Пауэлла было гипертрофированное чувство юмора, порождавшее неизменно преувеличенную реакцию. Его терзали приступы переменчивого настроения, которые он окрестил нападками Бесчестного Эйба. Стоило задать Линкольну Пауэллу невинный вопрос, и мог ни с того ни с сего проявиться Бесчестный Эйб. Пылкая фантазия тотчас рождала диковинную байку и выдавала ее в свет с неподкупной искренностью. Пауэлл, что бы ни делал, не мог подавить в себе этого бахвала.

Вот и не далее как сегодня комиссар полиции Краббе, разбирая рутинное дело о шантаже, допустил оговорку в чьем-то имени, вдохновившую Пауэлла на драматический рассказ о весьма правдоподобном преступлении, смелом полуночном рейде и героизме воображаемого лейтенанта Копеника. Теперь Пауэлл узнал, что комиссар намерен представить лейтенанта Копеника к медали.

— Бесчестный Эйб, как ты меня достал, — горько пробормотал Пауэлл.

Позвонили в дверь. Пауэлл бросил взгляд на часы в некотором удивлении (рано было еще собираться гостям) и послал телепатическому сенсору замка сигнал открыться в до-диез. Замок отреагировал на мысленный рисунок, подобно вибрирующему камертону, и дверь дома отворилась.

Немедленно пришел знакомый сенсорный мотив: снег / мята / тюльпаны / тафта.

Мэри Нойес. Явилась помочь холостяку с подготовкой к вечеринке? КАКОЕ СЧАСТЬЕ!

Я надеялась, что нужна тебе, Линк.

Какому же хозяину вечеринки не нужна хозяюшка. Мэри, что мне с канапе-то делать? S.O.S.

Как раз придумала новый рецепт. Я приготовлю. Поджарь чатни с…

С?

Это секрет, милый.

Она скользнула на кухню: небольшого роста, но в мыслях своих высокая, грациозно покачивается при ходьбе, внешне темненькая, мысленно бела, как снег. Почти монахиня в белом, несмотря на темную одежду. Разум и есть реальность. Ты суть то, что ты о себе думаешь.

Хотел бы я передумать, дорогая. Перегруппироваться душевно!

Изменить (целую тебя такой, какая ты есть) своей Мэри?

Если бы (ты никогда на полном серьезе этого не делаешь, Линк) я мог. Как я устал каждый раз пробовать твой мятный вкус.

В следующий раз добавлю бренди со льдом. Вуаля! Коктейль «Стингер-Мэри».

Так и сделай. И еще

Зачем снег вычеркивать? Я люблю снег.

Но я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Мэри.

— Спасибо, Линк.

Но он произнес это вслух. Как всегда. Никогда — мысленно. Она быстро отвернулась. Вскипевшие в ней слезы обожгли его.

Опять, Мэри?

Не то чтобы опять. Всегда. Всегда. Глубинные уровни ее разума вскричали: Я люблю тебя, Линкольн. Люблю тебя. Образ моего отца: символ безопасности: тепла: прикрывающей страсти: не отвергай меня каждый раз… каждый раз… всегда…

— Мэри, послушай…

Не надо вслух. Пожалуйста, Линк. Не словами. Я не вынесла бы, встань между нами слова.

Ты моя подруга, Мэри. Всегда. В час разочарований. В час восторга.

Но не в час любви.

Нет, милая. Нельзя, чтоб тебя это так задевало. Не в час любви.

Господи прости, у меня любви на нас двоих хватит.

Господи прости нас, Мэри, но что хватает одному, не хватит на двоих.

Линк, ты обязан жениться на эсперке до сорока. Гильдия настаивает на этом. И ты знаешь.

Знаю.

Тогда пусть дружба скажет сама за себя. Женись на мне, Линкольн. Дай мне год, я не прошу о большем. Один годик любви к тебе. Я не стану за тебя цепляться, я тебя потом отпущу. Не вызову у тебя ненависти к себе. Милый, ну разве я о многом прошу? Я так мало прошу…

В дверь позвонили. Пауэлл беспомощно посмотрел на Мэри.

— Гости, — пробормотал он и послал телепатическому сенсору замка сигнал открыться в до-диез. Но тут же Мэри блокировала его сигналом закрыться на пятую долю выше. Гармоники перемешались, дверь осталась заперта.

Сперва ответь мне, Линкольн.

Я не могу дать тебе такого ответа, Мэри, какой тебе нужен.

В дверь позвонили снова.

Он решительно взял ее за плечи, прижал к себе и заглянул в глаза.

Ты эспер-2. Прочти меня так глубоко, как тебе по силам. Что у меня на уме? Что у меня в сердце? Каков ответ?

Он снял все блоки. Ревущие стремительные бездны его сознания теплым пугающим потоком объяли ее… пугающим, но притягательным и желанным… но…

— Снег. Мята. Тюльпаны. Тафта, — устало проговорила она. Идите, мистер Пауэлл, к вам гости. Я канапе приготовлю. Больше я ни на что не годна.

Он поцеловал ее один раз, повернулся в сторону гостиной и открыл дверь дома. Внутрь фонтаном брызнуло сияние, а следом ввалились гости. Начиналась эспер-вечеринка.

Телепатическая болтовня прекратилась. Гости мгновение обдумывали ее, потом разразились смехом.

Ой, вспомнились мне деньки в детском саду. Пожалейте своего доброго хозяина, люди. Если так и дальше пойдет, у меня заплетык доязыкается. Уберитесь немного за собой, пожалуйста. Не прошу даже сделать мне красиво.

Линк, ты просто задай мотив.

А что у вас есть?

Корзиночное плетение? Математические кривые? Музыка? Архитектурный дизайн?

Любой. Любой, лишь бы вы мне мозги не парили.

Очередной взрыв смеха: это Мэри Нойес оставила висячим еще. В дверь снова позвонили, и появился солярный адвокат по финансовым делам, эспер-2, со своей подругой. Девушка оказалась скромной, на диво привлекательной внешне. В компании ее не знали. Мысленный рисунок отражал наивность и неглубокую восприимчивость. Явная третьеклассница.

Привет всем, привет всем. Примите мои чистосердечные извинения за такую задержку. Лепестки цветущих апельсинов и обручальные кольца — вот тому причины! По пути к вам я сделал предложение.

— Боюсь, что я согласна, — с улыбкой ответила девушка.

Не словами, обрушился на нее адвокат. Это тебе не тусовка третьеклассников. Я же тебя просил не говорить вслух.

— Я забыла, — опять вырвалось у нее; комнату окатило потоком ее стыда и испуга. Пауэлл сделал шаг вперед и взял девушку за дрожащую руку.

Не обращайте внимания, он недавно во втором классе, такой сноб! Я Линкольн Пауэлл, хозяин этого дома. Копы зовут меня Шерлок. Если жених вас поколачивать будет, горько пожалеет, уж я-то позабочусь. Пойдемте, познакомлю вас с новыми друзьями-фриками… Он провел ее через комнату. Вот это Гас Тэйт, первоклассный шарлатан от медицины. Рядом — Сэм и Салли @кинсы. Сэм по сути такой же. Она второклассница, с детьми возится. Они только с Венеры. Заглянули сюда в поездке…

— К-ка… Я хотела сказать, как ваши дела?

Толстяк, сидящий на полу, это Уолли Червил, архитектор-2. Блондинка у него на (колено) 2 — Джун, его женушка. Джун редактор-2. Их сын Гален с Эллери Уэстом болтает. Галли у нас бакалавр, инженер-3…

Юный Гален Червил возмутился и начал было объяснять, что ему недавно присвоили второй класс, и вообще он больше года уже не пользуется устной речью. Пауэлл заткнул его и на недоступном девушке уровне дал понять, почему допустил осознанную ошибку.

— А, — сказал Гален. — Да, сестренка-третьеклассница, я ваш собрат по несчастью. Рад вас видеть. Эти великие щупачи меня малость пугают.

— Ой, не знаю… Я тоже сначала напугалась, но теперь не боюсь.

А это хозяйка вечера, Мэри Нойес.

Привет. Канапе?

Спасибо. Выглядят чудесно, миссис Пауэлл.

Поиграем? — быстро влез Пауэлл. — Ребусы?

Снаружи, в тени известняковой арки, к выходящей в сад двери дома прижимался Джерри Черч и всей душой внимал им. Он замерз. Недвижимый, молчаливый, истощенный. Он ненавидел их, презирал, завидовал им, алкал их общества. Эспер-2, Черч страшно изголодался по своим. Причиной его голода был беспощадный остракизм.

Сквозь тонкую панель кленового дерева просачивался множественный телепатический мотив вечеринки: вечно изменчивое и счастливое сплетение мыслей. А Черч, эспер-2, уже десять лет существовал на скуднейшей диете из слов и страшно изголодался по сородичам — по миру эсперов, которого лишился.

Я упомянул д’Куртнэ по той причине, что мне, возможно, подвернулся похожий случай.

Это Огастес Тэйт подлизывается к @кинсам.

В самом деле? Как интересно. Хотел бы сравнить записи. К слову, я на Терре главным образом потому, что д’Куртнэ тоже сюда летит. Жаль, что д’Куртнэ не… будет доступен.

@кинс явно не хочет раскрываться перед Тэйтом, который, по впечатлению, что-то затеял. А может, и нет, подумал Черч. Во всяком случае, картина блокировки и контрблокировки была изящна, словно у фехтующих сложными электронными шпагами дуэлянтов.

Смотри-ка мне, щупач, сдается, ты слишком суров к этой бедняжке.

— Вы только послушайте, — пробормотал Черч. — Пауэлл, клоп ненасытный, выкинул меня из Гильдии, а теперь адвокату проповедует, задрав нос.

Бедняжке? Пауэлл, ты, верно, хотел сказать — тупице. Боже! Ну и неумеха.

У нее только третий класс. Так нечестно.

У меня от нее башку ломит.

Тебе не кажется, что так… нечестно? Жениться на девушке, о которой сам такого мнения?

Пауэлл, хватит романтика из себя корчить. Мы обязаны жениться на эсперках. Эта, по крайней мере, красотка.

В гостиной затеяли шарады. Девчонка, которую звали Нойес, увлеченно камуфлировала образ словами старого стихотворения[3]:

Это еще что, черт побери? Один глаз в бокале? То есть? А-а. Не в бокале. В кружке. Один в кружке. Ein. Stein. Эйнштейн. Легкая шарада.

Эллери, какого ты мнения о Пауэлле?

Это Червил, с его притворной улыбочкой, величественно, как понтифик, несет жирное брюхо.

Как о потенциальном президенте Гильдии?

Да.

Он чертовски эффективен. Романтик, но при этом эффективный человек. Он представлялся бы идеальным кандидатом, будь он женат.

Он способен любить. Он просто не может себе подходящую девушку найти.

Да это у вас, первоклассных щупачей, у всех такое. Слава богу, я не первоклассный.

На кухне звякнуло, разбиваясь, стекло. Вернулся Проповедник Пауэлл, наставляющий в чем-то Гаса Тэйта, плюгавого бездаря.

Да ну, Гас, не переживай за бокал. Я был вынужден его уронить, чтобы прикрыть тебя. От тебя так и разит тревогой. Полыхаешь ею, как новая звезда.

Пауэлл, ну ты и хитрец.

А ты — нет. Что у тебя за дела с Беном Рейхом?

Коротышка тут же насторожился, его мысленная броня стремительно упрочнилась.

Бен Рейх? А при чем здесь он?

Это ты мне ответь, Гас. Ты весь вечер только про него и думаешь. Я поневоле и прочел.

Это не я, Пауэлл. Ты, наверно, кого-то другого прощупал.

Образ ржущей лошади.

Пауэлл, ну клянусь…

Гас, ты стакнулся с Рейхом?

Нет. Но чувствовалось, как опускаются мыслеблоки.

Гас, позволь старому знакомому дать тебе совет. Рейх тебя до добра не доведет. Ты с ним осторожней будь. Помнишь Джерри Черча? Рейх разрушил его жизнь. Не позволь, чтоб и с тобой такое случилось.

Тэйт поплелся обратно в гостиную. Пауэлл остался на кухне и начал спокойными, неторопливыми движениями подметать осколки бокала. Черч лежал неподвижно, растянувшись на пороге у задней двери и подавляя кипящую в сердце ненависть. Юнец Червилов выделывался перед подружкой адвоката, напевая мысленную серенаду любви и тут же визуально пародируя ее. Студенческие приколы. Жены ожесточенно спорили о чем-то, переплетая синусоиды мыслей, а @кинс и Уэст перемежали разговор заманчиво сложным рисунком сенсорных образов, обострявшим голод Черча.

Джерри, выпьешь что-нибудь?

Дверь, ведущая в сад, распахнулась. Против света обрисовался силуэт Пауэлла с пенной кружкой в руке. Слабое звездное сияние озаряло его лицо. Глубоко посаженные глаза смотрели сочувственно и понятливо. Черч, ошеломившись, поднялся и нерешительно принял предложенный напиток.

Не сболтни об этом Гильдии, Джерри. Мне тяжко придется, если прознают, что нарушил табу. Я всегда нарушаю правила… Бедняга Джерри, мы должны что-нибудь для тебя сделать. Десять лет — слишком долгий срок.

Внезапно Черч выплеснул содержимое кружки в лицо Пауэллу, развернулся и удрал.

В понедельник, в девять часов утра, кукольное лицо Тэйта возникло на экране видеофона Рейха.

— Эта линия безопасна? — отрывисто спросил он.

Вместо ответа Рейх просто указал на гарантийную печать.

— Ну ладно, — сказал Тэйт. — Думаю, что справился с порученной вами работой. Я прошлым вечером прощупывал @кинса. Но, прежде чем изложить результаты, предупреждаю, что при глубоком прощупывании первоклассного эспера всегда сохраняется риск ошибки. @кинс очень умело прикрывался.

— Понятно.

— Крэй д’Куртнэ прибывает с Марса на Астре в среду утром. Он сразу отправится в городской дом Марии Бомон. Он будет ее тайным и эксклюзивным гостем всего одну ночь. Не дольше.

— Одну ночь, — прошептал Рейх. — А потом? Его планы?

— Не знаю. Вероятно, д’Куртнэ задумал какую-то решительную…

— Атаку на меня! — проскрежетал Рейх.

— Возможно. Если верить @кинсу, д’Куртнэ страдает от жестокого психического разлада, и его мотив адаптации пошатнулся. Инстинкт жизни и инстинкт смерти разбалансированы. Он стремительно регрессирует к эмоциональному банкротству…

— Черт побери, от этого зависит вся моя жизнь! — рявкнул Рейх. — Говорите человеческим языком.

— Это несложно. В каждом человеке сбалансированы два противоборствующих импульса… Инстинкт жизни и инстинкт смерти. У обоих идентичная цель — достижение нирваны. Инстинкт жизни: стремиться к нирване вопреки любым препятствиям. Инстинкт смерти: добиваться нирваны путем самоуничтожения. Обычно эти инстинкты слиты воедино в адаптированном к жизни индивидууме. Под психическим напряжением они разъединяются. С д’Куртнэ происходит именно это.

— Ну да, боже мой! И он нацелился на меня!

– @кинс увидится с д’Куртнэ утром четверга и попробует отговорить от замыслов, какими б те ни были. @кинс очень переживает за него и решительно намерен остановить. Он специально прилетел с Венеры, чтобы перехватить д’Куртнэ.

— Ему не придется останавливать д’Куртнэ. Я сам это сделаю. Ему не нужно меня прикрывать. Я сам себя прикрою. Это самооборона, Тэйт… не убийство, а самооборона! Вы отлично поработали. Мне больше ничего не требуется.

— О Рейх, вам потребуется еще очень многое. Среди прочего — запас времени. Сегодня понедельник. Вы должны подготовиться к среде.

— Я буду готов, — проворчал Рейх, — и вам лучше тоже подготовиться.

— Мы не можем позволить себе неудачи, Рейх. Если вдруг все же… впереди Разрушение. Вы это осознаете?

— Разрушение для нас обоих. Я это понимаю. — Голос Рейха дрогнул. — Да, Тэйт, вы в этом увязли вместе со мной, и я пройду путь до конца… если потребуется, до Разрушения.

Он занимался планами весь понедельник — дерзко, уверенно, смело. Черновые записи делал с легкостью художника, набрасывающего контур рисунка карандашом перед тем, как повторить его в смелых мазках; но финальные мазки отложил. В среду придется положиться на инстинкт убийцы. Он отложил план и уснул в ночь с понедельника на вторник… И проснулся с криком, потому что снова увидел Человека Без Лица.

Нью-йоркский вокзал Пенсильвания, пока его не разрушили по причинам, затянутым дымкой неопределенности конца двадцатого века[4], являл собою, о чем миллионы путешественников даже не догадывались, зримую связь времен. Внутренняя отделка гигантского терминала воспроизводила величественные термы Каракаллы в древнем Риме. Как и многолюдный особняк Марии Бомон, которую тысячи самых что ни на есть интимных врагов прозвали Позолоченной Мумией.

Пока Бен Рейх спускался по восточному эскалатору — в сопровождении доктора Тэйта и с орудием убийства в кармане, — чувства его откликались на окружающее в ритме стаккато. Гости на нижнем этаже… Блеск форменных одежд, платьев, фосфоресценция плоти, колышутся светильники на тонких ножках, источая пастельные лучи… Тень, сэр, сказал Тензор…

Звуки: голоса, музыка, официальные объявления, эхо… Натяженье, предвкушенье, треволненье — просто класс! Чудесное попурри плоти и духов, еды и вина, вычурной роскоши… Натяженье, предвкушенье…

Роскошная позолота смертельной ловушки… И даже не так: Господь свидетель, подобного уже семьдесят лет никто не проворачивал… Забытое искусство… вроде флеботомии, хирургии, алхимии… Я верну им смерть. Не поспешное, безрассудное убийство в припадке психоза или в драке, а нормальное, целенаправленное, распланированное, хладнокровное…

— Бога ради! — прошептал Тэйт. — Осторожней, человече. От вас так и пышет убийством.

Восемь, сэр; семь, сэр…

— Так-то лучше. Вот один из ее щупачей-секретарей. Он сканирует гостей, чтобы выявить незваных. Продолжайте напевать про себя.

Тонкий и стройный юноша, словно порыв ветра, золотистая стрижка, фиолетовая блуза, серебряные кюлоты:

— Доктор Тэйт! Мистер Рейх! Просто нет слов. Да, правда! Ни единого слова на язык не приходит. Входите же, входите!

Шесть, сэр; пять, сэр…

Рейх оказался в сферическом помещении, походившем на сердцевину исполинской орхидеи. Стены закруглялись, словно орхидейные лепестки, пол был как золотистая чашечка цветка, а столы, стулья и кушетки имели орхидейно-золотистый цвет. Но комната была старая. Лепестки выцвели и облупились, между золотистыми плитками древнего пола виднелись щели. На кушетке лежал старик, иссушенный, вялый, подобный увядшему сорняку. Это был д’Куртнэ, и он вытянулся неподвижно, словно труп.

Рейх гневно хлопнул дверью.

— Ты же еще не мертв, старый ублюдок! — воскликнул он. — Ты не мог так просто взять и сдохнуть!

Немощный старец пришел в себя, уставился на него, потом, сделав болезненное усилие, поднялся с кушетки. Лицо его искривилось в улыбке.

— Ты еще жив! — обрадовался Рейх.

Д’Куртнэ двинулся к Рейху, улыбаясь и простирая руки, точно приветствуя вернувшегося блудного сына.

Рейх снова встревожился.

— Ты что, глухой? — завопил он.

Старик покачал головой.

— Ты говоришь по-английски, — кричал Рейх, — ты меня слышишь. Ты понимаешь меня. Я Рейх. Бен Рейх, из «Монарха».

Д’Куртнэ кивнул, не переставая улыбаться. Губы его беззвучно шевелились. На глазах вдруг блеснули слезы.

— Да что с тобой такое, черт подери? Я Бен Рейх! Бен Рейх! Ты знаешь, кто я такой? Отвечай!

Д’Куртнэ покачал головой и прокашлялся. Губы снова зашевелились. Послышался слабый звук, подобный скрежету ржавой задвижки; потом слова, тихие, как падение пылинок:

— Бен… Дорогой мой Бен… Так долго ждал. Теперь… Не могу говорить. Горло… Не могу говорить.

И он снова попытался обнять Рейха.

— Гр-р-р! — зарычал Рейх. — Не трогай меня, идиот ты придурочный! — Рейх ощетинился и стал кружить около д’Куртнэ, как хищник. Жажда убийства бурлила в его крови.

Губы д’Куртнэ изобразили слова:

— Дорогой Бен…

— Ты знаешь, почему я тут. Что ты затеял? Хочешь меня обольстить, а? — Рейх расхохотался. — Старый гомик. Думаешь, я размякну от твоих приставаний? — Рука его метнулась вперед. Старик, получив оплеуху, отлетел и упал в орхидейное кресло, похожее на разверстую рану.

— Слушай меня. — Рейх надвинулся на д’Куртнэ и перешел на бессвязный крик: — Я много лет мечтал воздать тебе по заслугам. А ты хочешь меня иудиным поцелуем ограбить? Подставляют ли убийцы другую щеку? Если так, обнимемся же, собрат мой убийца. Облобызаем смерть! Научим ее любви. Божественной любви, крови, стыду и… Нет. Стоп. Я…

Он осекся и затряс головой, как бык, стремясь сбросить узды исступления.

— Бен, — в ужасе зашептал д’Куртнэ. — Послушай, Бен…

— Ты мне десять лет поперек горла стоишь. Для нас обоих места достаточно. Для д’Куртнэ и «Монарха». В нашем распоряжении все пространство и время, но тебе нужно было пустить мне кровь, а? Вырвать мне сердце. Кишки мои намотать на грязные свои руки. Человек Без Лица!

Д’Куртнэ озадаченно качал головой.

— Нет, Бен… Нет.

— Не смей звать меня Бен. Я тебе не друг. На прошлой неделе я дал тебе еще один шанс выйти из ситуации с достоинством. Я, Бен Рейх. Я запросил мира. Я умолял тебя о пощаде. О слиянии. Я перед тобой ползал на коленях, как девка. Видел бы это мой отец, так он бы мне в лицо плюнул. Рейхи всегда дрались насмерть, а я их так опозорил. Но ведь я запросил мира, не так ли? Э? Разве не так? — Рейх яростно затряс д’Куртнэ. — Отвечай.

Лицо д’Куртнэ побелело, он ошеломленно воззрился на Рейха. Наконец старик прошептал:

— Да. Ты попросил… Я согласился.

— Ты… что?

— Я согласился. Я ждал этого много лет. Согласился.

— Согласился?!

Д’Куртнэ кивнул. Его губы прошептали по буквам:

— WWHG.

— Что? WWHG? И ты типа согласился?

Старик снова кивнул.

Рейх покатился со смеху:

— Ты, старикашка, даже врать не умеешь толком. Это ведь отказ. Отрицалово. Отвержение. Война.

— Нет, Бен… Нет.

Рейх склонился к нему и рывком поднял д’Куртнэ на ноги. Старик ослабел и весил мало, но под его тяжестью рука Рейха налилась огнем, а прикосновение старой кожи опалило пальцы.

— Значит, война? Насмерть?

Д’Куртнэ покачал головой и попытался жестами что-то ответить.

— Никакого слияния. Никакого перемирия. Смерть. Таков твой выбор?

— Бен… Нет.

— Ты сдаешься?

— Да, — прошептал д’Куртнэ. — Да, Бен. Да.

— Лжец. Ты даже врать не умеешь толком, старикашка. — Рейх рассмеялся. — Но ты опасен, я это вижу. Защитная мимикрия. Вон какой фокус придумал. Изображаешь идиота, и все ведутся на твою удочку. Но не я. Ни за что.

— Я тебе не… враг, Бен.

— Нет! — выплюнул Рейх. — Ты мне не враг, потому что ты мертвец. Ты умер в тот миг, как я вошел в этот орхидейный гроб. Человек Без Лица! Ты слышишь мой крик в последний раз? С тобой покончено навеки!

Рейх выхватил пистолет из нагрудного кармана. Коснулся кнопки, и пушка раскрылась красным стальным цветком. Из горла д’Куртнэ вырвался слабый стон при виде оружия. Старик в ужасе отшатнулся. Рейх схватил его и крепко сжал. Д’Куртнэ задергался в руках Рейха, умоляюще глядя на того слезящимися, остекленевшими глазами. Рейх перехватил д’Куртнэ за тощую шею и стал выкручивать голову на себя. Нужно было выстрелить в открытый рот, чтобы трюк сработал.

В это мгновение раскрылся один из лепестков орхидеи, и в комнату ворвалась полуодетая девушка. Рейх изумленно вскинулся и увидел за ее спиной коридор, в дальнем конце — приоткрытую дверь спальни; на девушке был лишь наспех наброшенный матовый шелковый халатик, желтые волосы развеваются, темные глаза распахнуты в тревожном изумлении… Ослепительная вспышка диковатой красоты.

— Папа! — завопила она. — О, боже мой, папа!

Она устремилась к д’Куртнэ. Рейх дернулся в сторону, не выпуская старика. Девушка замерла, попятилась, потом рванулась влево, обходя Рейха и не переставая кричать. Рейх крутанулся и яростно резанул воздух стилетом. Она увернулась, но движение это отогнало ее к кушетке. Рейх сунул кончик стилета старику между зубов и силком открыл тому рот.

— Нет! — завизжала она. — Нет! Ради всего святого, папа!

Она выбралась из-за кушетки и снова устремилась к отцу. Рейх просунул ствол оружия в рот д’Куртнэ и спустил курок. Последовал приглушенный выстрел, из затылка д’Куртнэ вылетел кровавый сгусток. Рейх отпустил тело, позволив ему упасть, и прыгнул на девушку. Он поймал ее, но та продолжала кричать и отбиваться.

Они закричали вместе. Жуткие спазмы скрутили Рейха, вынудив отпустить девушку. Та пала на колени и поползла к трупу. Застонав, вытащила оставшийся меж челюстей покойника пистолет. Затем скорчилась над вздрагивающим телом — безмолвная, с остановившимся взором на восковом лице.

Рейх глотнул воздух и с усилием стукнул костяшками пальцев друг о друга так, что стало больно. Рев в ушах улегся, он снова ринулся к девушке, пытаясь собраться с мыслями и на ходу меняя планы. Он и не подумал, что здесь может оказаться свидетель. О дочери никто не упоминал. Проклятый Тэйт! Придется убить девушку. И…

Она снова развернулась и бросила полный ужаса взгляд через плечо. И опять ослепительная вспышка: желтые волосы, темные глаза, темные брови, дикарская краса. Она вскочила, ускользнув от его еще непослушных рук, и побежала к инкрустированной двери. Распахнула и вырвалась в прихожую. Пока дверь медленно закрывалась, Рейх успел краем глаза заметить все еще недвижимых, обмякших на скамье охранников и девушку — та молча неслась вниз по лестнице, неся в руках пистолет… неся Разрушение.

Рейх пришел в себя. Кровь, перед тем словно сбитая в комки, снова запульсировала в его венах. В три прыжка он достиг двери, выбежал наружу и устремился в картинную галерею вниз по ступеням. Там было пусто, но дверь, ведущая на крытый мостик, еще закрывалась. И тишина. Тревоги не подняли. Сколько еще у него времени, прежде чем она переполошит своими воплями весь дом?

Он пронесся по галерее и ворвался на крытый мостик. Там царила непроглядная тьма. Он побрел вперед, достиг новой лестницы, ведущей в музыкальный салон, и там снова перевел дух. Все еще тихо. Нет сигналов тревоги.

Он спустился по лестнице. Темнота и тишина ужасали. Почему она не кричит? А где она вообще? Рейх пересек салон в направлении западной арки и по шелесту фонтанов понял, что стоит на краю главного зала. Где девчонка? В темноте и безмолвии — где она может оказаться? А пушка! О, боже! Треклятая пушка…

Его тронули за руку. Рейх тревожно дернулся. Тэйт прошептал:

— Я тут рядом стоял. У вас ушло ровно…

— Ах ты сучонок! — взорвался Рейх. — Там была его дочь. Ты почему не…

— Тихо, — скомандовал Тэйт. — Дайте я прощупаю.

Спустя пятнадцать секунд обжигающего молчания он начал трястись. И простонал полным страха голосом:

— О, боже. О, боже мой…

Его ужас послужил катализатором; к Рейху вернулось самообладание. Он снова стал мыслить связно.

— Заткнись, — прорычал он. — Это еще не Разрушение.

— Рейх, тебе придется и ее убить. И ты…

— Заткнись. Сначала найди ее. Прочеши дом. Ты знаешь от меня ее мотив. Нашарь его. Я буду у фонтана. И в темпе!

Он отшвырнул Тэйта и побрел, спотыкаясь, к фонтану. Перегнувшись через яшмовый край, омыл пылающее лицо. Как выяснилось, бургундским. Рейх вытерся, не обращая внимания на глухую возню с другой стороны. Вероятно, там кто-то неведомый или неведомые тоже в ванне из вина.

Он стал быстро размышлять. Нужно найти и убить девчонку. Если пушка еще будет при ней, когда Тэйт ее обнаружит, можно использовать оружие. А если нет? Тогда что? Задушить ее? Нет. Фонтан. Под шелковым халатиком на ней ничего нет. Его можно сорвать. Ее найдут утонувшей в фонтане… примут за какую-нибудь гостью, слишком долго купавшуюся в вине. Но нужно действовать быстро… быстро… быстро. Прежде чем окончится долбаная игра в «Сардинки». Где Тэйт? Где эта девка?

Тэйт вернулся, спотыкаясь во тьме и тяжело дыша.

— Ну?

— Она скрылась.

— Ты не так долго отсутствовал, чтобы прочесать дом. Если думаешь меня провести…

— С какой стати? Мы с тобой тут повязаны. Говорю тебе, ее мотива нигде в доме не чувствуется. Она сбежала.

— А кто-нибудь заметил ее исчезновение?

— Нет.

— О, господи! Сбежала!

— Нам лучше тоже сделать ноги.

— Да, но сбежать мы не можем. Как только выберемся отсюда, у нас будет в распоряжении вся ночь, чтобы отыскать ее, но нельзя уйти так, словно ничего не произошло. Где Позолоченная Мумия?

— В проекционном зале.

— Передачу смотрит?

— Нет. Они там все еще в «Сардинки» играют. Набились, как сельди в бочку. Мы почти последние тут по дому бродим.

— Одни во тьме, да? Ну хорошо.

Он сгреб Тэйта за трясущийся локоть и поволок в сторону проекционного зала. На ходу он жалобно выкрикивал:

— Эй… А где все? Мария! Ма-ри-я-а-а! Где все?

Тэйт истерически всхлипнул. Рейх грубо встряхнул его:

— Войди в роль! Мы через пять минут отсюда выберемся. Потом начинай беспокоиться.

— Но если мы тут застрянем, то девчонку разыскать не получится. Мы…

— Мы не застрянем. Прописные истины, Гас: дерзость, отвага, уверенность в себе. — Рейх толкнул дверь проекционного зала. Там было темно, однако чувствовался жар множества тел. — Эй! — позвал он. — А где все? Я один.

Ответа не было.

— Мария? Я один в темноте.

Зароптали, потом разразились смехом.

— Мой дорогой, дорогой, дорогой! — отозвалась Мария. — Ты все самое интересное пропустил, мой дорогой.

— Мария, ты где? Я пришел пожелать тебе спокойной ночи.

— Ой, только не говори, что уходишь…

— Извини, дорогая. Уже поздно. Мне завтра кое-кого взять в оборот надо. А ты где, Мария?

— Поднимайся на сцену, дорогой.

Рейх прошел между кресел, нашарил ступени и поднялся на сцену. Почувствовал спиной холодный периметр проекционного шара.

— Порядок! — сказал чей-то голос. — Попалась рыбка. Свет!

Белый свет излился из шара и ослепил Рейха. Гости, рассевшиеся в креслах вокруг сцены, сперва разразились смехом, потом разочарованно зашикали.

— Бен, ах ты обманщик! — возмутилась Мария. — Ты одет. Так нечестно. Мы тут всех остальных застукали в чем мама родила.

— Как-нибудь в другой раз, милая Мария. — Рейх простер руку и начал исполнять грациозный прощальный поклон. — Мое почтение, мадам. Благодарю за… — И осекся в изумлении. На блестящем белом манжете его костюма яростно запылало красное пятно.

В ошеломленной тишине Рейх видел, как появляется второе, потом третье красное пятно. Он отдернул руку, и красная капля упала на сцену перед ним; за нею последовал медленный, неумолимый поток блестящих алых капель.

— Кровь! — завизжала Мария. — Это кровь! Там кто-то наверху истекает кровью. Бен, ради бога… ты не можешь меня сейчас оставить. Свет! Свет! Свет зажгите!

В половине первого ночи чрезвычайный полицейский патруль прибыл в Бомон-Хаус по сигналу из окружного участка. GZ. Бомон. YLP-R, что в переводе на человеческий язык означало: Противозаконное действие или уклонение в Бомон-Хаус, Парк-Саут, 9.

Без двадцати час ночи явился капитан участка на Парк, получив сообщение от патрульных: Преступление, возм. AAA.

В час ночи к Бомон-Хаусу прибыл Линкольн Пауэлл, отреагировав на звонок переполошившегося помощника инспектора:

— Пауэлл, говорю вам, это ААА. Чтоб мне провалиться. Из меня и дух вон, честно признаюсь. Не знаю, страшиться этого или благодарить судьбу, но одно знаю: никому из нас с таким не справиться.

— Почему?

— А вы сами посмотрите, Пауэлл. Убийство есть аномалия. Лишь носитель искаженного телепатического мотива может причинить смерть посредством насилия. Правильно?

— Да.

— Именно поэтому уже больше семидесяти лет не случалось успешного ААА. Нельзя просто так взять и выйти на улицу с искаженными телепатемами, замышляя убийство, и остаться незамеченным. Шансов на это примерно столько же, сколько остаться в толпе неузнанным человеку с тремя головами. Вы, щупачи, обязательно выловите такого еще прежде, чем он возьмется за дело.

— Мы пытаемся… если вступаем с ними в контакт.

— А щупачьих фильтров нынче столько расплодилось, что у обычного человека практически нет шансов избежать контакта с вами. Нужно жить отшельником, чтобы это получилось. Каким образом отшельник мог бы совершить убийство?

— А и вправду, как?

— Убийство это, несомненно, было тщательно спланировано… и тем не менее никто не заметил убийцу. Не доложил о нем. Даже личные секретари-щупачи Марии Бомон. Значит, отмечать было попросту нечего. Убийца, очевидно, демонстрировал безобидный телепатический мотив — но при этом оставался достаточно ненормален, чтобы совершить преступление. Не понимаю, как разрешить такой парадокс.

— Ясно. Какие у нас перспективы?

— В этом деле чертовски много неувязок, их и нужно прояснить первым делом. Во-первых, мы не знаем, как был убит д’Куртнэ. Во-вторых, исчезла его дочь. В-третьих, кто-то вычеркнул из жизни охранников д’Куртнэ целый час, и мы не понимаем, как. В-четвертых…

— Хватит. Я выезжаю немедленно.

Большой зал Бомон-Хауса был залит режущим белым светом. Повсюду кишели полицейские в форме. Суетливо, как жуки, бегали лабораторные техники-криминалисты в белых халатах. В центр зала согнали гостей вечеринки (одетых), и они топтались там, подобно стаду перепуганных бычков на бойне.

Пауэлл, высокий и худощавый, в черном смокинге с белой манишкой, спускался по восточному эскалатору навстречу волне враждебности. Он быстро отреагировал, потянувшись к разуму Джаксона Бека, полицейского инспектора, эспера-2:

Как тут дела, Джакс?

Как сажа бела.

Переключившись на неформальный полицейский жаргон перепутанных образов, инвертированных смыслов и личных символов, Бек продолжил:

Тут щупачи. Внимательней…

За микросекунду он ввел Пауэлла в курс дел.

Ясно. Хреново. А зачем вы их туда согнали? Что-нибудь инсценируете?

Ага. Сыграем в хорошего и плохого полицейских.

А это необходимо?

Эта толпа прогнила изнутри. Они избалованы. Коррумпированы. Они ни за что не пойдут на добровольное сотрудничество. Придется прибегнуть к какому-нибудь трюку, чтобы вытянуть из них хоть что-то; а в нашем случае такое попросту неизбежно. Я буду плохим полицейским, а ты хорошим.

Правильно. Отлично. Начинай запись.

На полпути вниз Пауэлл остановился. Усмешка сбежала с его губ. Дружелюбие испарилось из глубоко посаженных темных глаз. На его лице возникло выражение шокированного возмущения.

— Бек! — отрывисто бросил он. Голос его разорвал гулкую тишину зала. Тишина была полной. Все глаза повернулись к нему.

Инспектор Бек обернулся к Пауэллу и с вызовом ответил:

— Здесь, сэр.

— Это вы тут главный, Бек?

— Я, сэр.

— Так-то вы себе представляете нормальное расследование? Согнать невиновных людей в кучу, словно скот?

— Они не то чтобы невиновные, — огрызнулся Бек. — Тут человека убили.

— Бек, в этом доме все невиновны, пока не будет установлена истина, и обращаться с ними надлежит как можно вежливее.

— Чего-о? — фыркнул Бек. — С этой лживой шайкой? Как можно вежливее? С этими гнилодушными и порочными великосветскими гиенами?

— Как вы смеете?! Извинитесь немедленно.

Бек глубоко вздохнул и сердито сжал кулаки.

— Инспектор Бек, вы меня слышите? Немедленно извинитесь перед присутствующими.

Бек зыркнул на Пауэлла, но обернулся к наблюдавшим за ними гостям.

— Извините, — буркнул он.

— И предупреждаю вас, Бек, — бросил Пауэлл, — если что-нибудь в этом роде повторится, я вас разжалую. Отправитесь обратно в сточную канаву, откуда выкарабкались. А теперь проваливайте, чтоб духу вашего тут не было.

Пауэлл спустился в зал и улыбкой приветствовал собравшихся. Внезапно с ним случилась новая резкая перемена. Нечто неуловимое в его манере наводило теперь гостей на мысль о том, что в глубине души он таков же, как они. Даже в произношении проскальзывали модные вольности.

— Леди и джентльмены, конечно, я вас всех знаю понаслышке. Сам я не столь известен, поэтому позвольте отрекомендоваться: Линкольн Пауэлл, префект психотического отдела полиции. Префект. Психотического отдела. Старинные термины, гм? Не будем ими себя отягчать. — Он двинулся к Марии Бомон, протягивая руку. — Дорогая мадам Мария, сколь волнующее завершение возымел изысканный вечер, устроенный вами. Я вам всем завидую. Вы войдете в историю.

Среди гостей прокатился довольный шепоток. Нависшая над толпой мрачная настороженность понемногу рассеивалась. Мария рассеянно взяла протянутую руку Пауэлла, на автомате начиная прихорашиваться.

— Мадам… — Он смутил и порадовал ее, с отеческой теплотой запечатлев поцелуй на ее лбу. — Я понимаю, вам нелегко пришлось. Ох уж эти мужланы в форме.

— Милый префект… — Она словно стала маленькой девочкой, льнущей к его руке. — Я так перепугалась.

— Есть ли здесь тихая комната, где все мы могли бы расслабиться и посидеть, дожидаясь завершения тягостной процедуры?

— Да. Кабинет, дорогой префект Пауэлл. — Мария так вошла в роль, что начала пришептывать.

Пауэлл отвел руку за спину и щелкнул пальцами. Появившемуся капитану он сказал:

— Отведите мадам и ее гостей в кабинет. Никаких караульных. Леди и джентльмены хотели бы почувствовать себя свободно.

— Мистер Пауэлл… сэр… — Капитан прокашлялся. — Насчет гостей. Один из них прибыл после того, как было получено извещение о преступлении. Это присяжный поверенный, мистер ¼мэйн.

Пауэлл отыскал в толпе Джо ¼мэйна, присяжного поверенного и эспера-2, и послал телепатическое приветствие.

Джо?

Привет.

Какими судьбами в этом притоне?

По делам. Меня вызвал мой кли (Бен Рейх) ент.

О, эта акула? Интересно. Подожди здесь вместе с Рейхом. Мы проведем рекогносцировку.

Неплохо у вас с Беком это вышло.

Блин. Ты нас раскусил?

Все крайне правдоподобно. Но я-то вас обоих знаю. Добрейший Бек в роли злого полицейского — все как по учебнику.

Бек, с угрюмым видом удалившийся было в угол зала, вмешался: Не выдай нас, Джо.

Ты сдурел? По реакции ¼мэйна казалось, будто его попросили не смешивать с грязью самые священные идеалы Эспер-Гильдии. От него пошла такая волна возмущения, что Бек ухмыльнулся.

Все это случилось в течение секунды, пока Пауэлл снова запечатлевал невинный поцелуй на лбу Марии и вежливо освобождался от ее дрожащих объятий.

— Леди и джентльмены, увидимся снова уже в кабинете.

Толпа гостей, понукаемая капитаном, двинулась туда. Оживленная болтовня возобновилась. Похоже, они начинали принимать происходящее за увлекательную новую забаву. И вдруг среди смеха и отвлеченного гомона Пауэлл ощутил железные прутья жесткого телепатического блока. Он узнал их и позволил себе выказать изумление.

Гас! Гас Тэйт!

О, привет, Пауэлл.

Ты тут? Притаился и вынюхиваешь?

Гас? — встрепенулся Бек. — Где? Я его не замечал.

От кого ты, блин, прячешься?

Хаотический отклик: гнев, смущение, стыд, страх потерять репутацию, самоуничижение, стыд…

Гас, расслабься. Тебя зациклило. Еще один маленький скандал твоей репутации ничуть не повредит. Наоборот, человеческих черт прибавит. Оставайся здесь, поможешь нам. Хорошо, когда можно положиться на другого первоклассного. Чует мое сердце, с этим ААА мы как следует намучаемся.

Когда зал почти опустел, Пауэлл окинул взглядом троих оставшихся. Джо ¼мэйн был крупный, плотный, грузный, с сияющей лысиной и дружелюбным лицом грубоватых черт. Малыш Тэйт, как всегда, дергался и нервничал… нет, даже сильней обычного.

А еще тут был знаменитый Бен Рейх. Пауэлл впервые встречался с ним. Высокий, широкоплечий, целеустремленный, он источал колоссальное обаяние и властность. В его мощи было дружелюбие, траченное, однако, привычкой подавлять. Ясные глаза Рейха смотрели проницательно, но рот казался слишком чувственным и странно напоминал шрам. Человек магнетического обаяния, но глубоко внутри ощущается гнильца.

Пауэлл улыбнулся Рейху. Рейх ответил такой же улыбкой. Они, не сговариваясь, пожали друг другу руки.

— Вы всех обезоруживаете таким образом, Рейх?

— Секрет моего успеха, — усмехнулся Рейх. Он понял Пауэлла с полуслова. Общение спорилось.

— Ну, не позвольте другим гостям понять, что вы меня очаровали. Заподозрят подставу.

— Полноте. Вы, Пауэлл, ими вертите, как хотите. Они себя почувствуют так, словно каждый в сговоре с вами.

Оба снова улыбнулись друг другу. Между ними возникло неожиданное притяжение. Опасное. Пауэлл попытался от него избавиться, развернувшись к ¼мэйну:

— Что дальше, Джо?

Насчет прощупывания, Линк…

— Объясняйтесь так, чтобы и Рейх мог понять, — приказал Пауэлл. — Мы ни от кого не таимся.

— Рейх попросил меня представлять здесь его интересы. Никаких телепатем, Линк. Всё на объективном уровне. Я здесь просто как наблюдатель. Я намерен присутствовать на всех следственных мероприятиях.

— Джо, вы не можете отказаться от прощупывания. У вас нет на это законных оснований. Мы вправе вытащить все, что сможем…

— Только с согласия прощупываемого субъекта. Я здесь затем, чтобы сообщить вам, получите ли вы такое согласие.

Пауэлл посмотрел на Рейха:

— Что произошло?

— Вы разве не знаете?

— Я предпочел бы услышать вашу версию.

Джо ¼мэйн бросил:

— Почему именно версию Рейха?

— Мне интересно, отчего это он так озаботился происходящим, что вызвал адвоката. Он замешан в случившемся?

— Я много в чем замешан, — усмехнулся Рейх. — Нельзя управлять «Монархом», не накопив при этом секретов, подлежащих защите.

— Но убийство не входит в число этих тайн?

Так-так, полегче, Линк!

Перестань мне палки в колеса ставить, Джо. Я просто немного прощупываю этого парня, потому что он мне понравился.

Не буду против, если проявишь свою приязнь к нему в какое-нибудь иное время, а мое не занимай.

— Джо не хочет, чтоб я проникался к вам симпатией, — улыбнулся Рейху Пауэлл. — Жаль, что вы послали за адвокатом. Это настраивает меня на подозрительный лад.

— Профессиональная болезнь? — рассмеялся Рейх.

— Нет. — Внезапно инициативу перехватил Бесчестный Эйб и продолжил как ни в чем не бывало: — Не поверите, но профессиональная болезнь многих сыщиков — однобокость. Праворукость или леворукость. Многие страдают от непредсказуемых переключений однобокости. Так, я от рождения левша и был им до тех пор, пока в деле Парсонс…

Пауэлл усилием воли подавил приступ вранья, отошел на пару шагов от заинтересовавшихся слушателей и глубоко вздохнул. Когда вернулся, Бесчестного Эйба уже и след простыл.

— Я вам как-нибудь в другой раз расскажу, — проговорил он. — Теперь лучше вы мне расскажите, что случилось, когда Мария и гости заметили капающую вам на рукав кровь.

Рейх покосился на кровавые пятна у себя на манжете.

— Она закричала, что в доме убийство, и мы все рванули вверх по лестнице в орхидейный номер.

— А как вы нашли дорогу в темноте?

— Было светло. Мария крикнула, чтобы зажгли свет.

— То есть при свете у вас не возникло трудностей с поиском номера?

Рейх мрачно усмехнулся.

— Я не искал его. Его местонахождение было секретным. Марии пришлось показать нам дорогу.

— Там была охрана? Их вырубили или что-то в этом роде?

— Да. Они были на вид словно мертвые.

— Будто окаменели, да? Не могли и пальцем пошевелить?

— Почем я знаю?

— А и правда, почем вам знать? — пытливо взглянул Пауэлл на Рейха. — А что с д’Куртнэ?

— Он тоже был на вид как мертвый. Блин, да он и был мертв.

— И что, все там столпились и глазели на труп?

— Кто-то стал обыскивать номер. Искали его дочь.

— Да, Барбару д’Куртнэ. Я думал, что никто не знает о визите д’Куртнэ и его дочери. Почему же ее стали искать?

— Не знаю. Мария нам сказала, мы пошли искать.

— Вы удивились ее исчезновению?

— Мы уже ничему не удивлялись.

— Есть идеи, куда она могла податься?

— Мария сказала, она, наверное, убила старика и сбежала.

— Вы считаете эту версию правдоподобной?

— Не знаю. Там дым коромыслом стоял. Если девчонка была в таком состоянии, что сбежала из дома, ничего никому не сказав, и пошла голая бродить по улицам, то могла и папочкин скальп с собой прихватить.

— Вы разрешите мне прощупать вас насчет этого происшествия? Фон и детали, пожалуйста.

— Я полагаюсь на своего адвоката.

— Ответ отрицательный, — заявил ¼мэйн. — Конституционное право гражданина — отказаться от эспер-сканирования, не подвергая себя никаким подозрениям. Рейх отказывается.

— Ох-хо, — вздохнул Пауэлл и пожал плечами. — Ну ладно, начнем расследование.

Они развернулись и пошли в кабинет. Бек в дальнем углу зала перешел на полицейский жаргон:

Линк, ты почему позволил Рейху себя вокруг пальца обвести?

А что, я позволил?

Ну да, конечно. Эта акула и не таких, как ты, съедала.

Лучше поищи рецепты блюд из акульего мяса, Джакс. Эта акула готова к Разрушению.

Что-о?

Ты что, не уловил его обмолвки, когда он мне старательно лапшу на уши вешал? Рейх не знает, где дочка. Никто не знает. Он ее не видел. Ее не видел никто. Логично предположить, что после убийства она сбежала из дома. Любой бы предположил на его месте. Но откуда ему известно, что она голая?

На миг повисло ошеломленное безмолвие, а затем, когда Пауэлл проходил под северной аркой, направляясь в кабинет, его догнала широкополосная вспышка искреннего восхищения.

Я преклоняюсь, Линк. Я преклоняюсь перед мастером.

«Кабинет» Бомон-Хауса был спроектирован по образцу турецкой бани. Пол выложен мозаикой из яшмы, шпинели и андезина. Стены в промежутках между золотыми сетчатыми перегородками инкрустированы сверкающими синтетическими камнями: рубинами, изумрудами, гранатами, хризолитами, аметистами, топазами, и в каждом имелся какой-нибудь портрет хозяйки дома. По кабинету были разбросаны бархатные коврики, десятки кресел и диванов.

Пауэлл вошел в комнату и проследовал прямо к ее центру, оставив позади Рейха, Тэйта и ¼мэйна. Гомон разговоров утих, Мария Бомон томно привстала.

Пауэлл жестом попросил ее сесть обратно. Огляделся, внимательно оценивая коллективную психологию собравшихся сибаритов и прикидывая оптимальную тактику. Выдержал долгую паузу и начал.

— Закон, — произнес он, — чертовски усложняет понятие смерти. Люди тысячами мрут каждый день, но лишь оттого, что кому-то достало энергии и решительности, чтобы подсобить старому д’Куртнэ расстаться с жизнью, этот человек по закону становится врагом общества. Мне это кажется идиотизмом, но вы меня лучше не цитируйте.

Он помолчал и закурил сигарету.

— Вы все, конечно, знаете, что я щупач. Вероятно, кое-кого из вас это обстоятельство насторожило. Вы, думается, представляете меня монстром, читающим чужие мысли, вскрывающим вашу психическую сантехнику. Ну… если б я это и мог, Джо ¼мэйн меня бы остановил. И, честно говоря, если б я это мог, то не стоял бы перед вами. Я восседал бы на престоле Вселенной, практически неотличимый от Господа Бога. А никто из вас пока не отметил моего с ним сходства…

По толпе прокатились смешки. Пауэлл чарующе улыбнулся и продолжил:

— Нет, массовое чтение мыслей — трюк, который щупачу не по силам. Даже индивида прощупать, и то нелегко. Что уж говорить о десятках перекрывающихся телепатических рисунков. А в группе уникальных, обладающих неповторимой личностной силой индивидов вроде вас, тут собранных, мы совершенно бессильны.

— И он-то еще меня подначивал, что это я людей обезоруживаю, — проворчал Рейх.

— Сегодня, — продолжал Пауэлл, — вы играли в игру под названием «Сардинки». Жаль, что меня не пригласили, мадам. Надеюсь, что в следующий раз вы не забудете это сделать…

— Непременно! — воскликнула Мария. — Непременно, дорогой префект…

— В ходе этой игры старый д’Куртнэ был убит. Мы практически уверены, что предумышленно. Мы будем знать наверняка, как только криминалисты закончат разбираться. Но предположим пока, что и в самом деле здесь имело место ААА-преступление. Это позволит нам сыграть в еще одну игру… игру под названием «Убийство».

В комнате настороженно зашептались. Пауэлл продолжал объяснять прежним спокойным тоном, аккуратно преобразуя самое страшное преступление последних семидесяти лет в несущественную шалость.

— Игра в убийство, — говорил он, — выглядит так. Представим, что здесь кто-нибудь убит. Один игрок, назовем его детективом, должен выяснить личность убийцы. Он задает вопросы другим игрокам, подозреваемым. Каждый обязан отвечать правдиво, за исключением убийцы, которому разрешается лгать. Детектив сравнивает их показания, решает, кто из них лжет, и изобличает убийцу. Думаю, вам эта игра понравится.

— С чего бы это? — спросил кто-то.

Другой голос выкрикнул:

— Да я просто туристка!

Новые смешки.

— Расследование убийства, — с улыбкой продолжал Пауэлл, — основано на анализе трех аспектов преступления. Первый: мотив. Второй: метод. Третий: обстоятельства. Наши криминалисты плотно работают с двумя последними. Первым мы можем заняться в игровой форме. И если преуспеем, то сможем разрешить две другие задачи, над которыми сейчас трудится криминалистическая лаборатория. Вам известно, что они не смогли пока установить способ убийства д’Куртнэ? Вы знаете, что дочь д’Куртнэ исчезла? Она покинула дом, пока вы играли в «Сардинки». Вы знаете, что телохранителей д’Куртнэ загадочным образом нейтрализовали? Да-да. Кто-то выкрал у них из жизни целый час. Всем нам интересны ответы на эти вопросы.

Зачарованные, затаившие дыхание, они вплотную приблизились к ловушке. Следовало с бесконечной осторожностью захлопнуть за ними дверцу.

— Смерть, исчезновение, кража личного времени… все это мы сможем объяснить, как только станет понятен мотив. Я буду детективом. Вы — подозреваемыми. Вы расскажете мне правду… вы все, конечно, кроме убийцы. Мы и ожидаем, что он солжет. Но мы заманим его в ловушку и увенчаем эту вечеринку триумфом, если только вы позволите мне провести телепатическое обследование каждого из вас.

— Ой! — тревожно вскрикнула Мария.

— Постойте, мадам. Позвольте мне объяснить. Я лишь хочу вашего разрешения. Мне не будет нужды прощупывать вас. Потому что, сами понимаете, если все невиновные дадут такое разрешение, а один откажется, то он и будет убийцей. У него у одного будет резон прикрываться от сканирования.

— Он может это провернуть? — шепнул Рейх ¼мэйну.

¼мэйн кивнул.

— Просто вообразите себе на миг эту картину, — Пауэлл разыгрывал перед ними драму, превратив кабинет в театральные подмостки. — Я задаю формальный вопрос: согласны ли вы на телепатическое обследование? И начинаю обходить комнату… — Он начал медленно обходить кабинет, кланяясь каждому из гостей по очереди. — И мне отвечают: да… да… конечно… почему нет?.. Разумеется… да… да… А потом — драматическая пауза. — Пауэлл замер перед Рейхом, грозно выпрямился. — Вы, сэр, повторяю я, даете мне разрешение прощупать вас?

Все наблюдали за ним, как завороженные. Даже Рейх словно к полу примерз под перстом указующим и взором обличающим.

— Он медлит. Кровь бросается ему в лицо, затем отливает, и кожа становится мертвенно-белой. Вы слышите вымученный ответ: нет!

Префект развернулся и обвел присутствующих широким жестом:

— И в сей захватывающий миг мы понимаем, что изобличили убийцу!

Он едва не убедил их. Едва. Восхитительное новое интригующее переживание; неожиданно раскрылись бы прозрачные для ультрафиолета окошки, но вели бы они не к плоти, а в душу… Однако в душах гостей Марии таились адюльтеры… клятвопреступления… измены… сам черт ногу в них сломит. Внезапный приступ стыда объял их.

— Нет! — вскрикнула Мария.

Гости вскочили и закричали, поддержав ее:

— Нет! Нет! Нет!

Достойная попытка, Линк, но нет. Тебе из этих гиен ни за что мотив не выцарапать.

Пауэлл хранил обаяние даже перед лицом провала.

— Извините, леди и джентльмены. Мне действительно не в чем вас винить. Лишь дураки доверяют полиции. — Он вздохнул. — Один из моих помощников зарегистрирует устные показания тех, кто пожелает дать показания. Мистер ¼мэйн окажет юридическую помощь тем, кто будет нуждаться в ней.

Он грустно покосился на ¼мэйна.

А мне не окажет.

Линк, не стоит на меня так давить. Это первое ААА более чем за семьдесят лет. Моя карьера на кону. Я рискую потерять все.

И моя карьера на кону, Джо. Если мой отдел не расколет это дело, я рискую слететь с поста.

Каждый щупач за себя. Мои наилучшие помышления, Линк.

— Ой, все, — сказал Пауэлл. Он подмигнул Рейху и вразвалочку побрел прочь.

Криминалисты закончили возиться в орхидейном номере для новобрачных. Де Сантис, резкий, взвинченный, обескураженный, вручил Пауэллу отчеты и прокомментировал изможденно:

— Ну и дельце!

Пауэлл опустил глаза на труп д’Куртнэ.

— Самоубийство? — ехидно бросил он. Он всегда язвил де Сантису, который только в такой манере и умел общаться.

— Ха! Ни единого шанса. Оружия нет.

— А что его убило?

— Не знаем.

— Все еще не знаете? У вас три часа было!

— Не знаем, — разъяренно огрызнулся де Сантис. — Потому и говорю: ну и дельце!

— Да блин, у него ж такая дырища в башке, что через нее ракета пролетит.

— Да, да, да, конечно. Входное отверстие над язычком. Выходное ниже брегмы. Смерть наступила мгновенно. Но что же проделало такую рану? Как ему разворотили череп? Вперед. Выдвигайте свои предположения.

— Высокоэнергетический луч?

— Ожога не осталось.

— Кристаллизатор?

— Обморожения нет.

— Жидкая нитровзрывчатка?

— Нет следов аммиака.

— Кислота?

— Слишком обширные повреждения. Кислотные брызги в принципе способны прожечь такую рану, но затылок не продырявят.

— Колющее оружие?

— Вроде ножа или кортика?

— Вроде того.

— Невозможно. Вы себе хоть представляете, с каким усилием нужно было ударить?.. Нереально.

— Гм… Не могу больше никаких видов проникающего оружия припомнить. Хотя стоп. Как насчет огнестрела?

— То есть?

— Древний вид оружия. Стреляет патронами с начинкой из взрывчатого вещества. Вонючая и шумная штука.

— Нет, это не прокатит.

— Почему?

— Почему?! — передразнил де Сантис. — Потому что пуля не найдена. В ране ее нет. В комнате нет. Нигде нет.

— Чертовщина какая…

— Согласен.

— Вы хоть к чему-нибудь пришли? Что-нибудь обнаружили?

— Да. Незадолго до смерти он ел сладости. Во рту найден фрагмент желатиновой оболочки… самой обычной.

— И?

— В номере нет сладостей.

— Наверное, он их все и съел.

— В желудке нет сладостей. В любом случае он бы не мог их проглотить.

— Почему это?

— У него был психогенный рак. Тяжелая форма. Он говорить не мог, не то что сласти жевать.

— Чертовщина. Дьявольщина. Нужно найти оружие… чем бы оно ни было.

Пауэлл перелистал стопку отчетов с места преступления, поглядел на коченеющее тело, насвистывая искаженный мотивчик. Ему вспомнилась прослушанная некогда аудиокнига об эспере, который умел считывать мысли трупа… идея сродни старой байке о том, как фото убийцы получили с сетчатки глаза мертвеца. Хотелось бы ему такое уметь.

— Ну ладно, — вздохнул он наконец. — С мотивом преступления мы покамест облажались, с методом тоже. Остается надеяться, что обстоятельства прояснятся, иначе нам Рейха никак не прищучить.

— Рейха? Бена Рейха? А он тут при чем?

— Да меня больше Гас Тэйт волнует, — пробормотал Пауэлл. — Если он в этом замешан… А? Рейх? О, де Сантис, он и есть убийца. Я заговорил зубы Джо ¼мэйну внизу, в кабинете Марии Бомон, разыграл сцену, и Рейх подставился. На всякий случай прощупал его. Конечно, это не для протокола, но я выяснил достаточно, чтобы увериться: Рейх наш клиент.

— Господи Иисусе! — ужаснулся де Сантис.

— Но до обвинительного приговора еще далеко. Путь к Разрушению долог, брат мой. Долог, долог.

Пауэлл в задумчивости, покинув общество старшего криминалиста, побродил по прихожей и стал спускаться в картинную галерею, где устроили временный штаб полиции.

— Вдобавок, — пробормотал он, — мне нравится этот парень.

В картинной галерее рядом с орхидейным номером обустроили временный штаб. Пауэлл и Бек встретились там для совещания. Оно прошло в молниеносном темпе, присущем телепатическим беседам, и заняло тридцать секунд.

Оставив за собой последнее слово, Пауэлл встал и покинул картинную галерею. Пересек крытый мостик, спустился в музыкальный салон и прошел в главный зал. Там он застал увлеченных беседой Рейха, ¼мэйна и Тэйта — те стояли рядом у фонтана. И снова встревожился, подумав о страшившей его проблеме Тэйта. Если маленький щупач действительно стакнулся с Рейхом, как заподозрил Пауэлл на вечеринке неделей раньше, то, не исключено, и в убийстве он замешан. Эспер первого класса, один из столпов Гильдии — соучастник убийства? Немыслимо. И, если это действительно так, практически недоказуемо. Еще никому не удавалось прощупать первоклассного эспера без его согласия. А если Тэйт (невероятно, невозможно, шансы один к ста) сотрудничает с Рейхом, то и сам Рейх может оказаться неуязвим.

Пауэлл принял решение провести последнюю пропагандистскую атаку, а уж затем возвращаться к рутинной полицейской работе, и повернул к группе у фонтана. Он поймал их взгляды и быстро приказал щупачам: Джо, Гас, оставьте нас. Я хочу кое-что сказать Рейху наедине. Вам лучше не подслушивать. Я не стану его прощупывать или записывать его слова. Даю клятву.

¼мэйн и Тэйт кивнули, пошептались с Рейхом и тихо ушли. Рейх с интересом поглядел им вслед и перевел взгляд на Пауэлла.

— Это вы их спугнули? — требовательно осведомился он.

— Я их предостерег. Садитесь, Рейх.

Они сели на край бассейна, глядя друг на друга с неприкрытой симпатией.

— Нет, — сказал Пауэлл после паузы, — я не прощупываю вас.

— Я и не думал, что станете. Но в кабинете Марии вы это сделали, не так ли?

— Вы почувствовали?

— Нет. Догадался. На вашем месте я бы так поступил.

— Никому из нас не получается особо доверять, гм?

— Пфф! — пренебрежительно отмахнулся Рейх. — Мы с вами не в пансионе для благородных девиц. Мы играем по-крупному, оба. Лишь трусы, слабаки и горемычные неудачники цепляются за правила честной игры.

— А как насчет этики и чести?

— Мы несем в себе свою честь, но руководствуемся собственным моральным кодексом… а не правилами, которые невесть какой перепуганный маленький человек сочинял для других таких же. У каждого свои честь и этика, и покуда он им верен, кто бросит в него камень? Чужая этика вам может прийтись не по вкусу, но разве это повод обвинять другого в аморальности?

Пауэлл грустно покачал головой.

— Рейх, внутри у вас будто два человека уживаются. Один хороший, другой прогнил насквозь. Будь вы просто убийцей, это еще не так плохо. Но половинка ваша от мерзавца, другая же — от святого, и это худо.

— Я понял, что дела плохи, когда вы мне подмигнули, — с усмешкой заметил Рейх. — Вы хитры, Пауэлл. Вы меня неподдельно пугаете. Не получается определить, с какой стороны придет ваш удар и когда.

— Тогда, ради бога, перестаньте уворачиваться, и покончим со всем этим, — сказал Пауэлл, с жаром повысив голос. Глаза его вспыхнули. Снова появилась в нем так устрашившая Рейха настойчивость убеждения. — Бен, я вас повергну; я отволоку мерзавца и убийцу на виселицу потому, что восторгаюсь святым. Для вас это — начало конца. Сами знаете. Почему бы вам не облегчить свою участь?

Рейх поколебался, прикидывая, не капитулировать ли. Но он овладел собой и отразил атаку:

— И сдаться в главной битве моей жизни? Нет уж. Нет, Линк, миллион лет старайтесь, а кашу до конца не расхлебаете.

Пауэлл гневно передернул плечами. Оба поднялись. Инстинктивно потянулись друг к другу для четырехстороннего финального рукопожатия.

— Я потерял великого партнера в вашем лице, — произнес Рейх.

— Вы потеряли великого человека в своем собственном лице, Бен.

— Итак, враги?

— Итак, враги.

Так началось Разрушение.

Полицейский префект города, где обитают семнадцать с половиной миллионов человек, не имеет права на сидячую работу. У него не бывает папок, заметок, планов, досье и катушек канители. Зато у него в распоряжении троица эспер-секретарей с эйдетической памятью, которая держит себе на уме мельчайшие детали его дел. Они сопровождают его по отделу, как ходячий справочник в трех томах. Вместе со своим летучим отрядом (их прозвали Истома, Сплюх и Дрема[9]) Пауэлл носился по Сентр-стрит, готовясь к предстоящему сражению.

Комиссару Краббе он еще раз обрисовал суть дела.

— Комиссар, нам следует установить мотив, метод и обстоятельства. Пока что мы примерно выяснили обстоятельства, но и только-то. Вы знаете Старика Моза, ему строжайшую доказательную базу подавай.

— Какого старика? — удивленно воззрился на него Краббе.

— Старика Моза, — усмехнулся Пауэлл. — Мы так прозвали Мозаичный Мультиплексный Следственный Компьютер. Не величать же его каждый раз полным именем, в самом деле? Мы бы языки себе сломали.

— Ах да, — фыркнул Краббе, — этот возвеличенный калькулятор…

— Да, сэр. Теперь я готов перейти в наступление на Бена Рейха и «Монарх» с тем, чтобы собрать эту базу для Старика Моза. Но прежде я поставлю вам прямой вопрос. Вы тоже хотите ее получить?

Краббе, который презирал и ненавидел всех эсперов, стал багровым и привстал из кресла черного дерева за столом из черного дерева в кабинете, отделанном черным деревом и серебром.

— Пауэлл, что это означает, черт подери?

— Не ищите в моих словах глубинного подтекста, сэр. Я всего лишь уточняю, не связаны ли вы каким-то образом в этом деле с Рейхом и «Монархом». Не выставит ли вас расследование в невыгодном свете? Возможно ли, чтобы Рейх явился к вам и потребовал спустить дело на тормозах?

— Да вы что! Конечно, нет.

Сэр, — просигналил Истома Пауэллу, — 4 декабря прошлого года комиссар Краббе обсуждал с вами дело «Монолита». Выдержка из беседы:

Спасибо, Ист. А я как раз думал, нет ли чего компрометирующего на Краббе. Пауэлл сменил тактику и негодующе зыркнул на Краббе.

— Вы что мне лапшу на уши вешаете? Не помните, кто вам помог в окружные прокуроры пролезть? Разве не Рейх вас тогда поддержал?

— Он самый.

— И что, прикажете мне поверить, что он с вами после того никак не был связан?

— Пауэлл, да провалиться… Именно так. Он в тот раз поддержал меня. Но больше мы с ним дел не имели.

— В таком случае разрешите рассматривать Рейха как главного подозреваемого по делу об этом убийстве.

— А почему вы настаиваете, что убийца именно Рейх? Ерунда какая. У вас ведь улик никаких нет. Лишь собственные заявления.

Пауэлл продолжал сверлить взглядом Краббе.

— Он его не убивал. Бен Рейх никого не станет убивать. Он честный человек, и…

— Разрешите рассматривать Рейха как главного подозреваемого?

— Ну ладно, Пауэлл, валяйте.

Но со всемерными предосторожностями. Отметьте, ребятки: комиссар до усрачки боится Рейха. Отметьте и вот что: я тоже боюсь.

Семь дней борьбы. Неделя действия и противодействия, атаки и обороны — но все это на поверхности, пока в глубине взбудораженных вод Пауэлл с Огастесом Тэйтом нарезали круги, словно безмолвные акулы, и ожидали начала подлинной войны.

Переодетый в штатское патрульный офицер посчитал, что лучше атаковать внезапно. Он подстерег Марию Бомон во время театрального антракта и завопил на виду у ее перепуганных подруг:

— Это сговор! Вы стакнулись с убийцей, уж я-то знаю. Вы помогли осуществить убийство. Вот почему вы затеяли игру в «Сардинки». Вперед, выкладывайте все как на духу!

Позолоченная Мумия взвизгнула и убежала. Недотепа устремился ей вслед, в пылу погони не подозревая, как глубоко и старательно его прощупывают.

Как следствие, мадам Бомон осталась совсем без защиты. Всем возможным укрытиям она предпочла брокерский дом — источник богатства семьи Бомон. Патрульный офицер обнаружил ее там спустя три часа и препроводил в офис местного кредитного надзора для безжалостного допроса. Он не знал, что Линкольн Пауэлл совсем рядом и переговаривается с супервайзером.

Офицер дорожной полиции, переодетый в штатское, решил очаровать птицу удачи и поймать ее за хвост. Он явился в магазин аудиокниг «Сенчури» и, манерно растягивая слова, объяснил менеджеру и продавцам:

— Я, видите ли, разыскиваю старинные книги об играх… Что-нибудь вроде той, какую у вас спрашивал на прошлой неделе мой добрый приятель Бен Рейх.

Менеджер и продавцы так старательно и пространно отвечали на расспросы светского льва Недотепы, что многие клиенты, потеряв надежду дождаться своей очереди, покинули магазин. Остался лишь один, тихо сидевший в углу: он, видимо, так увлекся прослушиванием кристаллозаписей, что не заметил, как им пренебрегают. Присутствующие не знали, что Джаксону Беку медведь на ухо наступил.

На совещании в агентстве, занимавшемся концептами джамперов «Монарха» (единственный семейный аэромобиль на рынке!), Рейх подкинул новую рекламную идею.

— Тут вот какая штука, — сказал Рейх. — Людям свойственно очеловечивать продукцию, которой они пользуются. Приписывать человеческие черты. Давать имена, словно домашним любимцам, и относиться соответственно. Если человек проникнется симпатией к джамперу, то с большей вероятностью его купит. Эффективность его не колышет. Он влюбится в свой джампер, и все.

— Есть, мистер Рейх. Учтем.

— Следует очеловечить наши джамперы, — продолжал Рейх. — К примеру, почему бы не подыскать девушку, которая могла бы олицетворять джамперы «Монарха». Покупатель не джампер будет выбирать, а девушку. И, покупая девушку, одновременно покупать джампер.

— Отлично! — возопил руководитель агентства. — Ваша идея поистине всесистемного размаха, мистер Рейх. Нам до вас как до луны!

— Немедленно разверните кампанию поиска девушки — олицетворения джамперов «Монарха». Всех продажников на это дело отрядите. Пускай прочешут город. Девушке, на мой взгляд, должно быть около двадцати пяти. Рост где-то пять и пять, вес фунтов сто двадцать. Фигурка сочная. Отменно сексапильная.

— Есть, мистер Рейх. Учтем.

— И пускай она будет темноглазой блондинкой. С полными губами и красивым носом. Я вот тут набросал, как примерно ее себе представляю. Ознакомьтесь, скопируйте и размножьте. Кто найдет именно такую девушку, какая мне нужна, получит повышение.

Офицер группы захвата, переодетый в штатское, конторских денег не считал и верил в могущество пластической хирургии. Обзаведясь свежим лицом с монголоидными чертами, он нанялся в бухгалтерский градосектор «Монарха» и предпринял попытку распутать финансовые нити, соединявшие Рейха с его оценщиком Грэмом. Ему и не пришло в голову, что за его действиями наблюдает старший эспер-рекрутер, докладывает начальству, а начальство тихо ржет.

На редакционном совещании в «Ауэр», единственной круглосуточной газете мира, выпускающей двадцать четыре номера ежесуточно, Рейх возвестил о новой благотворительной инициативе «Монарха».

— Мы назовем проект «Приют», — говорил он. — Мы предложим помощь, убежище и комфорт миллионам горожан в нелегкие часы. Если у вас неправосудно отняли имущество, довели до банкротства, запугали, обмишулили… если вы чего-то боитесь и не знаете, куда податься… если вы в отчаянии… Приходите в «Приют».

— Потрясающая идея, — сказал выпускающий редактор, — но и расходы баснословные. Зачем вам это?

— Для пиара, — огрызнулся Рейх. — И чтоб это появилось в следующем же выпуске. В темпе!

Рейх вышел из редакции, спустился на улицу и отыскал телефонную будку. Вызвал свою зону отдыха и, тщательно выбирая слова, отдал инструкции Эллери Уэсту:

— Я хочу, чтобы в каждом пункте «Приюта» в этом городе сидел специальный человек и отсылал мне полное описание каждого просителя с фотографией. Немедленно, Эллери. Как только обратятся.

— Бен, я не задаю никаких вопросов, но, честно говоря, сожалею, что не получится тебя сейчас прощупать.

— Ты что-то подозреваешь? — ощерился Рейх.

— Да нет. Мне просто любопытно.

— Не позволь, чтобы это любопытство тебя погубило.

Когда Рейх вышел из будки, к нему тут же устремился какой-то нескладный, но энергичный субъект.

— О, мистер Рейх! Как мне повезло с вами столкнуться. Я только что узнал о проекте «Приют». Мною движет, поверьте, простой человеческий интерес к учредителю этой великолепной благотворит…

Повезло столкнуться, черта с два! Субъект этот был не кто иной, как знаменитый репортер-щупач «Индастриал Критикс». Наверное, выследил его и…

Тень, сэр, сказал Тензор. Тень, сэр, сказал Тензор. Натяженье, предвкушенье, треволненье — просто класс!

— Без комментариев, — промямлил Рейх.

Восемь, сэр; семь, сэр; шесть, сэр; пять, сэр…

— Было ли в вашем детстве некое происшествие, побудившее вас к осознанию настоятельной потребности общества в…

Четыре, сэр; три, сэр; два, сэр; раз…

— Вы сами попадали когда-нибудь в ситуацию, когда вам некуда было деться? Вы боялись погибнуть или стать жертвой убийства? Вы…

Тень, сэр, сказал Тензор. Тень, сэр, сказал Тензор. Натяженье, предвкушенье, треволненье — просто класс!

Рейх нырнул в общественный джампер и смылся.

По следам Маркуса Грэма, не оставившего адреса для переписки, шкандыбали полдюжины устаревших робоищеек из закромов криминалистической лаборатории. Их сопровождали в разных концах Солнечной системы такие же горемычные разработчики. Маркус Грэм меж тем явился на Каллисто, где на аукционе редких примитивных книг его подстерег Пауэлл. Торги в головокружительном темпе вел щупач-аукционист, а сами книги были прежде частью библиотеки поместья Дрейков, которое Бен Рейх унаследовал от матери. На рынке они всплыли совершенно неожиданно.

Пауэлл провел беседу с Грэмом в вестибюле аукционного дома, рядом с кристаллическим иллюминатором, смотревшим на арктическую тундру Ганимеда и полосатую красновато-коричневую глыбу Юпитера в черном небе. Потом купил обратный билет до Земли на «фортнайтер», и красотка стюардесса разожгла вдохновенные порывы Бесчестного Эйба, который не замедлил оконфузиться. Пауэлл вернулся в свою штаб-квартиру не в лучшем настроении, а Дрема, Истома и Сплюх обменялись многозначительными кивками, подмигиваниями и зевками.

Три низкоквалифицированных оперативника по очереди подкатили к Даффи Уиг& и с позором отвалили переодеваться обратно в полицейскую форму. Когда Пауэлл наконец добрался до нее, Даффи была на балу в «4000». Мисс Уиг& нашла его очаровательным собеседником.

В атмосфере язвительной критики и под громкие смешки комиссар Краббе дал эксклюзивное интервью, заявив, что полицейские криминалисты разработали новую методику исследования, которая позволит закончить дело д’Куртнэ за двадцать четыре часа. Для этого предполагается проанализировать зрительный пурпур глаз трупа и выявить запечатленный образ убийцы. Полиция приглашала к сотрудничеству исследователей, работающих с родопсином.

Не желая лишний раз светить Уилсона Джордана, физиолога, разработавшего в «Монархе» ионизатор родопсина, Рейх позвонил Кено Киззарду и обсудил способ выманить Джордана с планеты.

— У меня поместье на Каллисто, — сказал Рейх. — Я откажусь от прав владения и позволю суду распилить его. И подстрою все так, чтобы Джордану выпал удачный расклад.

— А я должен рассказать Джордану об этом? — брюзгливо спросил Киззард.

— Кено, нельзя же так в лоб. Следы оставлять не будем. Позвонишь Джордану, раздразнишь его аппетит, остальное он сам сделает.

По итогам этой беседы неизвестный субъект связался по телефону с Уилсоном Джорданом и скучающим брюзгливым голосом осведомился, не желает ли доктор Джордан продать свою долю в поместье Дрейков на Каллисто по сходной цене. Брюзгливый голос абонента пробудил подозрения доктора Джордана, в жизни не слыхавшего ни про какое поместье Дрейков, и он на всякий случай вызвал своего юриста. Его проинформировали, что он с недавних пор сделался наиболее вероятным наследником недвижимости стоимостью около полумиллиона кредитов. Спустя час ошеломленный физиолог уже мчался на ракете к Каллисто.

Тем временем скрытно развертывалась часть операции, предназначенная для Ловкача. Пока Мария Бомон отвлекала внимание Рейха визгливыми метаниями, талантливого молодого юриста «Монарха» искусно выманили на Марс и втихомолку задержали там по обоснованному, хоть и старомодному, обвинению в оскорблении общественной морали. На работу вместо молодого юриста вышел его поразительно правдоподобный двойник.

Под предлогом общей квалификационной проверки Рейх вызвал эксперта-кадровика, эспера-1, и обнаружил подмену. Потом связался с Кено Киззардом. Слепой крупье подыскал жалобщика, внезапно обвинившего талантливого молодого юриста в злоупотреблении служебным положением. Так, безболезненно и вполне законно, была прервана карьера двойника в «Монархе».

Пока офицер группы захвата сновал по башне «Монарха» под прикрытием свеженького лица монголоида, ученый, пострадавший при взрыве в лаборатории, якобы отпросился из больницы на неделю раньше срока и изъявил желание вернуться к работе. Был он еще весь перебинтован, но горел служебным энтузиазмом. О, старый добрый дух «Монарха»!

Рейх проверил. Проверка отняла три дня, потом состоялся очередной разговор с Кено Киззардом. Из лаборатории «Монарха» оперативно похитили платины на пятьдесят тысяч кредитов, уничтожив по ходу затеи помещение с ограниченным доступом. Недавно вернувшийся к работе ученый был задержан. Самозванца изобличили, обвинили в том, что он дал наводку грабителям, и передали полиции.

Пока Рейх потешался над нелепой погоней робоищеек за Маркусом Грэмом, его топ-менеджеры принимали эспера-2, фискального инспектора континентального уровня, который явился для давно назревавшей проверки бухгалтерской отчетности «Монарх Ютилитис & Рисорсес». Команду инспектора недавно пополнила щупачка-копирайтер, готовившая начальнику доклады. Выполняла она и особые задания… в основном от полиции.

Рейх мрачно ухмыльнулся и велел передать инспектору открытую бухгалтерию. После этого он отослал старшего криптографа Хэссопа в обещанный отпуск — в Космолэнд. Хэссоп любезно согласился прихватить с собой в числе прочих фотопричиндалов маленькую кассету проявленной пленки. На ней содержалась потайная бухгалтерия «Монарха», и при любой попытке взломать контейнер пленка была бы уничтожена термитным зарядом. Единственная запасная копия хранилась дома у Рейха, в его неуязвимом сейфе.

Подобно кровеносной системе из анатомического атласа, где красным отмечены артерии, а синим — вены, раскинулись по городу сети информаторов криминала и властей предержащих. По описанию из штаб-квартиры Гильдии приметы девушки пересказывали инструкторы и студенты, их семьи, друзья, друзья друзей, случайные знакомые и незнакомые — деловые партнеры. По описанию из казино Киззарда приметы девушки пересказывали крупье и игроки, жулики на доверии, крутые рэкетиры, мелкие воришки, вымогатели, карманники, шлюхи и, наконец, мелкие сошки, не совсем честные люди и не такие уж законченные преступники.

Бастион-Уэст-Сайд, последний оплот времен Осады Нью-Йорка, поначалу задумывался как военный мемориал. Десять истерзанных войной акров следовало поддерживать в неизменном виде — горьким напоминанием о безумстве, породившем последнюю войну. Однако последняя война, как обычно, оказалась предпоследней, а полуразваленные здания и выжженные переулки Бастион-Уэст-Сайда понемногу освоили сквоттеры.

Дом номер 99 представлял собой выпотрошенную керамическую фабрику. В ходе войны череда взрывов расплавила и расплескала тысячи предметов из синтетической керамики дикарски красочным радужным подобием лунного кратера. Размашистые выплески фиолетового, пурпурно-красного, темно-зеленого, ярко-желтого и охряного цветов запечатлелись на каменных стенах. Длинные потоки оранжевого, алого и величественно-пурпурного оттенков обрушились через окна и двери на улицы внизу, раскрасив окружающие развалины словно грубыми мазками исполинской кисти. Впоследствии здесь возник Радужный Дом Чуки Фруд.

Верхние этажи залатали и перекроили в виде многоквартирного крольчатника, такого сложного и запутанного, что лишь сама Чука знала полную схему, да и то порою путалась. Беглец мог перемещаться между клетушками, уходя от погони этаж за этажом, и без труда выскользнуть даже из плотного поискового невода. Необычайная сложность планировки служила Чуке надежным источником ежегодного дохода.

Нижние этажи Чука отвела под знаменитый бордель, где за внушительную сумму нетерпеливым клиентам помогали утолить жажду наслаждений, а для особо капризных изобретали новые виды грехов. Но самое прибыльное предприятие Чуки Фруд размещалось в подвальном этаже.

Снаряды давнишней войны, преобразившие дом в радужный кратер, смешали керамику, металлы, стекла и пластмассы старинного завода, а переплавленный конгломерат их стек до самого нижнего этажа, постепенно затвердев блистающим покрытием кристаллической текстуры и фосфоресцирующих оттенков, странно гулким и будто бы неустойчивым при ходьбе.

Подвальное представление стоило опасностей пути в Бастион-Уэст-Сайд. Пробираешься по извилистым улицам, пока не достигнешь зубчатой оранжевой полосы, указывающей вход в Радужный Дом Чуки. У дверей тебя встречает унылый швейцар в официальном костюме XX века и спрашивает:

— Бордель или предсказание, сэр?

Если ответить, что лучше предсказание, тебя направят к потайной двери, похожей на вход в гробницу, чтобы содрать гигантскую сумму и вручить фосфорную свечу. Держа ее в поднятой руке, спускаешься по крутой каменной лестнице. В самом низу лестница делает резкий поворот, и внезапно открывается широкий длинный подвал с арочными сводами, на полу которого, по впечатлению, разлилось озеро гулкого огня.

Поверхность этого озера, когда на нее ступаешь, гладкая и стеклянистая. Под нею мерцают и вспыхивают пастельные разводы, подобные северному сиянию. При каждом шаге кристаллическая масса отзывается мягкими аккордами, и те долго перекатываются в воздухе, словно отзвуки бронзовых колокольчиков. Если сесть неподвижно, пол все равно будет гудеть, откликаясь на вибрации далеких улиц.

На каменных скамьях вдоль стен подвала сидят другие любознатцы, которым не терпится узнать будущее, все с фосфорными свечами. Оглядев их, безмолвных и восхищенных, внезапно понимаешь, как от пола передается им странное сияние вроде ауры или нимба на иконе, какие божественные звуки издает пол при каждом движении их тел. Свечи напоминают звезды морозной ночью.

Присоединяясь к гулкому жгучему молчанию, сидишь тихо, пока не вступает высокий звон серебряного колокола, повторяясь снова и снова. Резонирует весь этаж, и удивительная взаимосвязь света и звука заставляет пол воспылать восхитительными яркими красками. Затем, в каскаде пламенной музыки, появляется Чука Фруд, чтобы занять место в центре пола.

— И тут, разумеется, сказочке конец, — сказал себе Линкольн Пауэлл.

Он посмотрел в некрасивое грубое лицо Чуки: толстый нос, маленькие глазки, бесформенный, словно покореженный рот. Северные сияния озаряли ее черты и фигуру в облегающей мантии, но не маскировали того факта, что вопреки амбициозности, изобретательности и алчности Чука напрочь лишена эмпатии и таланта ясновидицы.

— Может, она хоть актриса неплохая? — задумчиво пробормотал Пауэлл.

Чука остановилась в центре подвала и стала очень похожа на вульгарную Медузу. Потом воздела руки в том, что у нее сходило за иератический всеохватный жест.

— Нет, и актриса так себе, — заключил Пауэлл.

— Я прибыла сюда, — заскрипела Чука, — дабы помочь вам заглянуть в недра ваших сердец. Вглядитесь в сердца свои, вы, те, кто стремится… — Чука помедлила и заговорила опять: — Кто стремится отомстить человеку с Марса по имени Зерлен… Кто стремится завоевать любовь красноглазки с Каллисто… Кому нужно все состояние богатого старого парижского дядюшки до последнего кредита… Кому…

Вот те раз! Бабка-то щупачка!

Чука оцепенела с открытым ртом.

Ты принимаешь мои мысли, не так ли, Чука Фруд?

Телепатический ответ был разрозненный, полный страха. Ясное дело, Чука Фруд никогда не тренировала свою природную способность.

Кт… Чт… Кто ты? Что ты?

Старательно, точно общаясь с неопытным третьеклассным, Пауэлл передал:

Имя: Линкольн Пауэлл. Профессия: префект полиции. Цель: допросить девушку по имени Барбара д’Куртнэ. Она, по слухам, участвует в твоем шоу.

Пауэлл переслал мысленный портрет девушки.

Чука попыталась заблокироваться, и выглядело это жалко.

Убирай… Убирайся. Вали отсюда. Проваливай… Убирайся…

Почему ты не пришла в Гильдию? Почему не контактируешь со своими?

Вали. Убирайся, щупач! Проваливай.

Ты тоже щупачка. Почему бы тебе не пройти у нас обучение? Что у тебя за жизнь? Ритуалы мумбо-юмбо, честное слово… Шаришь по мозгам недоумков и изображаешь из себя ясновидицу. Чука, для тебя есть нормальная работа.

Деньги?

Пауэлл подавил волну раздражения, поднявшуюся внутри. Злился он, конечно, не на Чуку, а на слепую эволюцию, наделившую человека таким могуществом, но не позаботившуюся очистить его от наследственных дефектов, которые мешают по справедливости применять талант.

Чука, мы это позже обсудим. Где девчонка?

Нет девчонки. Никакой тут нет девчонки.

Не дури, Чука. Давай-ка вместе клиентов прощупаем. Вон тот старый козел, одержимый красноглазкой… Пауэлл аккуратно просканировал его. Он тут завсегдатай. Он ждет появления Барбары д’Куртнэ. Ты одеваешь ее в платье с блестками. Ты выводишь ее на полчаса. Ему нравится, как она выглядит. Она впадает в некий транс под музыку. Платье с длинным разрезом, и ему это нравится. Она…

Он псих. Никогда…

А вот женщина, с которой так обошелся тот Зерлен. Она часто видела девчонку. Она верит ей. Она ее ждет. Чука, где девчонка?

Нету!

Ясно. Наверху. А где именно наверху, Чука? Не пытайся блок поставить, я глубоко прощупываю. Эспера-1 тебе не… Ага. Четвертая комната слева за угловым поворотом. Ну и запутанный же у тебя лабиринт там, наверху, Чука. Давай еще раз для надежности…

Беспомощная, смертельно перепуганная Чука вдруг завыла:

— Вали отсюда, гребаный коп! Вали отсюда, слышь?

— Вы меня извините, пожалуйста, — сказал Пауэлл. — Мне пора.

Он встал и покинул подвал.

Весь телепатический допрос занял секунду, в течение которой Рейх переместился с восемнадцатой на двадцатую ступеньку лестницы, ведущей в радужный подвал Чуки Фруд. Рейх услышал яростный визг Чуки и ответ Пауэлла. Он мигом развернулся и взлетел по лестнице.

Пробегая мимо швейцара, он сунул тому в руку соверен и прошипел:

— Меня тут не было. Понял?

— Тут у нас никогда никого не бывает, мистер Рейх.

Он быстро прочесал бордель. Тень, сэр, сказал Тензор. Тень, сэр, сказал Тензор. Натяженье, предвкушенье, треволненье — просто класс!

Растолкав девушек, наперебой пристававших к нему, Рейх влетел в телефонную будку, заперся и набрал номер BD-12232.

На экране возникло тревожное лицо Черча.

— Да, Бен?

— Мы влипли. Тут Пауэлл.

— О, боже!

— Куда, блин, делся Киззард?

— А его там нет?

— Не могу найти.

— Но я думал, он внизу, в подвале. Я…

— В подвале Пауэлл прощупывал Чуку. Бьюсь об заклад, Киззарда там нет. Где он?

— Не знаю, Бен. Он пошел вниз со своей женой и…

— Джерри, слушай сюда. Пауэллу, наверное, донесли про девчонку. У меня от силы пять минут форы. И это вообще-то работа для Киззарда, нет? А его в подвале не было. Его нет и в борделе. Где…

— Наверху, значит, в крольчатнике.

— Представь, я и сам пришел к такому же выводу. Есть ли быстрый способ подняться туда? Обогнать Пауэлла?

— Если Пауэлл прощупал Чуку, то он и обходной маршрут нашарил.

— Блин, да знаю я. А вдруг нет? Может, он на девушке сосредоточился. Придется рискнуть.

— За главной лестницей есть мраморный барельеф. Поверни голову женщины вправо. Тела разделятся, откроется дверь вертикальной пневматички.

— Понял.

Рейх повесил трубку, вышел из будки и метнулся к главной лестнице. Повернул за мраморные ступени, отыскал барельеф, яростно крутанул голову женщины и проследил, как расходятся тела. Возникла стальная дверь. В притолоку была вделана панель с кнопками. Рейх нажал кнопку ВЕРХ, рванул дверь на себя и ступил в шахту. Тут же ему снизу в подошвы ударила стальная плита и под шипение сжатого воздуха вознесла на восемь этажей к самому верху. Магнитный фиксатор удерживал плиту, пока Рейх открывал дверь и выходил из лифта.

Он очутился в коридоре, изгибавшемся под углом около тридцати градусов, с небольшим уклоном влево. Пол был выстелен брезентом. Потолок с регулярными промежутками усеивали мигающие радоновые шарики. В стенах виднелись многочисленные двери без номеров.

— Киззард! — заорал Рейх.

Ответа не было.

— Кено Киззард!

И вновь никакого ответа.

Рейх пробежал половину коридора, после чего наудачу дернул какую-то дверь. Она открывалась в узкую комнатку, практически полностью занятую овальной кроватью. Рейх перекатился через противоположный край и упал. Подполз по пеноматрасу к двери на другой стороне комнаты, толкнул ее и вывалился наружу. Он оказался на лестничной площадке. Ступени вели вниз, в круглое фойе с несколькими дверьми. Рейх ссыпался по лестнице и, тяжело дыша, замер в кольце дверей.

— Киззард! — снова вскричал он. — Кено Киззард!

В ответ что-то промямлили. Рейх крутанулся на пятках, подбежал к двери и распахнул ее. Женщина с полностью красными глазами — явный результат пластической операции — стояла сразу за дверью, и Рейх врезался в нее. Женщина разразилась безумным хохотом, вскинула кулаки и стала колотить его по лицу. Ослепленный и озадаченный, Рейх попятился от мускулистой красноглазки, потянулся к двери, но, видимо, не туда полез, потому что, когда дернул за ручку и продолжил отступление, то очутился не в круглом фойе, а где-то еще. Ноги увязли в трехдюймовом слое плотного, как стеганое одеяло, пластика. Он полетел кувырком, захлопнув при падении дверь, и так приложился головой о край изразцовой печки, что у него потемнело в глазах. Когда же зрение прояснилось, перед Рейхом возникла гневная физиономия Чуки Фруд.

— Ты какого хрена у меня в спальне делаешь? — заорала Чука.

Рейх вскочил.

— Где она? — рявкнул он.

— Бен Рейх, тебе бы лучше убираться отсюда.

— Я тебя спросил, где она? Барбара д’Куртнэ. Где она?

— Магда! — завизжала Чука, повернув голову.

В комнату вошла красноглазая женщина, продолжая смеяться, но в руке у нее был нейронный парализатор, и ствол, нацеленный ему в голову, ни разу не дрогнул.

— Убирайся отсюда, — повторила Чука.

— Чука, мне нужна девчонка. Мне нужно добраться до нее раньше Пауэлла. Где она?

— Магда, выкинь его отсюда! — заорала Чука.

Рейх ребром ладони ударил вошедшую по глазам. Та рухнула, выронив пушку, и задергалась в углу, не переставая смеяться. Рейх не обращал на нее внимания. Подняв парализатор, он приставил его к виску Чуки.

— Где девчонка?

— Пошел ты…

Рейх передвинул регулятор на первое деление. Нервную систему Чуки опалил низкочастотный индуцированный ток. Гадалка напряглась и задрожала. Кожа заблестела от внезапно выступившего пота, но Чука продолжала мотать головой. Рейх перевел регулятор на второе деление. Чуку выгнуло и затрясло такой дрожью, что казалось, будто кости переломятся. Глаза уставились в пространство. Из горла понеслись звериные стоны. Рейх продержал ее в таком состоянии пять секунд, потом выключил пушку.

— Третья остановка — смерть, — проскрежетал он. — С большой буквы С. И, Чука, я не шучу. Мне, если что, дорога одна — к Разрушению. Если я не доберусь до девчонки. Где она?

Чуку практически парализовало.

— За… дверью, — прохрипела она. — Четвертая комната… Налево… За поворотом.

Рейх отпустил ее, пробежал через спальню и дверь, вылетел на винтовую лестницу, взобрался по ней, заложил крутой поворот, пересчитал двери и остановился перед четвертой слева. Мгновение прислушивался: ни звука изнутри. Рванув на себя дверь, он вошел. В комнате имелись пустая койка, столик, пустой шкаф и единственный стул.

— Господи! — взвыл он. — Меня провели!

Он подошел к постели: не смята. Шкафом тоже вроде бы никто не пользовался. Повернувшись покинуть комнату, он передумал и рванул за средний ящик столика. Ящик открылся. Там лежали матово-белый, словно в изморози, халатик и предмет из нержавеющей стали вроде зловещего цветка. Это было орудие убийства, пистолет-нож.

— Боже, — выдохнул Рейх. — Боже мой.

Он поднял оружие и осмотрел его. В барабане все еще торчали холостые патроны. А гильза от выстрела, пробившего затылок Крэю д’Куртнэ, застряла, прижатая ударником.

— Разрушение откладывается, — прошептал Рейх. — Богом клянусь, до Разрушения еще далеко!

Он сложил пистолет-нож и спрятал в карман. В тот же миг раздался далекий смех… брюзгливый смех. Это смеялся Киззард.

Рейх быстро выглянул на лестницу, потом двинулся на смех — к двери с плюшевой обивкой, на бронзовом косяке, в глубокой нише. Переведя парализатор на деление с большой С, Рейх прошел в нее. Зашипел сжатый воздух, и дверь затворилась. Он оказался в круглой комнатенке, стены и потолок которой были обиты черным, как полночь, бархатом. Прозрачный кристаллический пол открывал беспрепятственный обзор будуара этажом ниже. Чука была вуайеристкой.

В будуаре нашелся Киззард: он сидел в глубоком кресле, глядя стеклянистыми слепыми глазами перед собой, и держал на коленях дочь д’Куртнэ — в роскошном платье с блестками и длинным разрезом. Девушка не двигалась. Ее желтые волосы были уложены в гладкую прическу, глубокие темные глаза мирно смотрели в никуда, пока Киззард грубо лапал ее.

— Как она выглядит? — четко услышал Рейх брюзгливый голос Киззарда. — Как она себя чувствует?

Слепой обращался к невысокой, потасканного вида женщине, которая стояла у противоположной стены будуара с выражением немыслимой муки на лице. Это была жена Киззарда.

— Как она выглядит? — повторил слепец.

— Она не знает, что происходит, — ответила женщина.

— Она знает, — вскричал Киззард. — Она не в такой глубокой отключке. Не говори, что не знает. О, боже, мне бы сейчас нормальные глаза!

— Я твои глаза, Кено, — ответила женщина.

— Тогда посмотри вместо меня. Расскажи мне!

Рейх с проклятием поднял парализатор, нацелив его Киззарду в голову. Оружие это убивает через кристаллический пол. Через что угодно. Оно убьет и сейчас.

Тут в будуаре появился Пауэлл.

Представьте себе камеру с объективом, неисправным до такой степени, что устройство способно выдавать единственный кадр, снова и снова — кадр, на котором сломалось. Представьте себе кристаллозапись, болезненно искаженную так, что она способна воспроизводить лишь один фрагмент музыки, снова и снова — незабываемую, ужасающую фразу.

— Она в состоянии истерической навязчивости, — объяснял Пауэллу и Мэри Нойес в гостиной дома Пауэлла доктор Джимс из Кингстонского госпиталя. — Она реагирует на ключевое слово помощь и заново переживает одно и то же травматическое воспоминание…

— Гибель отца, — подсказал Пауэлл.

— Да? Понятно. В остальное время… кататония.

— Это неизлечимо? — спросила Мэри Нойес.

Молодой доктор Джимс посмотрел на нее с удивлением и возмущением. Он был одним из самых талантливых молодых специалистов Кингстонского госпиталя и отдавался работе фанатично, хотя даром эспера не обладал.

— В наш день и век? Ничто не является полностью неизлечимым, за исключением, мисс Нойес, разве что физической смерти. Да и то, в Кингстоне ведутся исследования по этой тематике. С симптоматической точки зрения смерть — не что иное, как…

— Не сейчас, доктор, — взмолился Пауэлл. — Пожалуйста, хватит на сегодня лекций. У нас работы полно. Скажите, девушка мне пригодится?

— В каком смысле?

— Я хочу ее прощупать.

Джимс поразмыслил:

— Ну а отчего бы и нет. Я применил лечение, основанное на методике Dйjа Иprouvй. Вам это не должно создать преград.

— Методике Dйjа Иprouvй? — переспросила Мэри.

— Великолепная новинка, — взволнованно объяснил Джимс. — Ее разработал Гарт… один из ваших щупачей. Пациент впадает в кататоническое состояние, желая ускользнуть от реальности. Это форма побега. Сознание не в состоянии смириться с конфликтом между реальностью и бессознательными уровнями. Пациент жалеет, что вообще родился на свет. Пытается вернуться к эмбриональной стадии. Вы следите за моей мыслью?

— Пока что да, — кивнула Мэри.

— Отлично. Dйjа Иprouvй — это старинный термин психиатров XIX века. Буквально переводится как нечто испытанное, нечто пережитое. Многие пациенты так отчаянно стремятся к чему-либо, что им кажется, будто они желаемого уже достигли, хотя в действительности ничего подобного не происходило. Понимаете?

— Погодите, — медленно произнесла Мэри. — Вы хотите сказать, я…

— Давайте наглядно, — жизнерадостно перебил ее Джимс. — Вообразим, что вас одолевает нестерпимое желание… ну, например, выйти замуж за мистера Пауэлла и родить ему детей. Представили?

Мэри покраснела и сдавленным голосом откликнулась:

— Да.

Пауэллу на миг захотелось отвесить оплеуху этому юному неуклюжему нормалу-доброхоту.

— Ну что ж, — продолжал в блаженном неведении Джимс, — если ваше психическое равновесие пошатнется, вам вполне может показаться, что вы действительно вышли замуж за Пауэлла и стали матерью его детей. Это и будет Dйjа Иprouvй. Для больного мы создаем такое состояние, Dйjа Иprouvй, искусственно. Мы высвобождаем его стремление к кататоническому бегству. Мы реализуем подспудные желания. Мы отделяем сознательный ум от нижних уровней, посылаем его обратно в утробу и позволяем притвориться, что рождение и жизнь начинаются заново. Понимаете?

— Да. — Мэри вымученно улыбнулась, сумев овладеть собой.

— На поверхностном уровне… сознательного ума… пациент в ускоренном темпе проходит через все стадии развития. Младенчество, детство, юность, зрелость.

— Вы хотите сказать, что Барбара д’Куртнэ собирается снова стать ребенком… и ее нужно будет учить говорить… ходить…

— Да-да-да. Это займет недели три. К моменту, когда она снова станет собой, ей уже легче будет принять факт побега от себя. Она перерастет его, говоря образно. Как я уже пояснил, изменения затронут лишь сознательный уровень. Ниже мы не полезем. Если хотите, прощупывайте ее. Однако имеется трудность: там, внизу, она скорее всего очень напугана. У нее все чувства в смятении. Вам тяжело будет вытянуть из нее желаемое. Но, впрочем, это ваша профессия. Вы знаете, как действовать.

Джимс внезапно поднялся.

— Мне пора возвращаться к работе. — Он направился к входной двери. — Рад был пригодиться. Всегда приятно со щупачами сотрудничать. Не понимаю, отчего люди с недавних пор так враждебно к вам настроены…

С этими словами он вышел.

Гм. Интересная реплика на прощание.

Что он хотел сказать, Линк?

Наш старый добрый друг Бен Рейх спонсирует антиэсперскую кампанию. Ну, ты представляешь… распускает слухи, что щупачи сбились в кланы, что им нельзя доверять, что они не патриоты, участвуют в межпланетном заговоре, едят людских младенцев-нормалов и так далее.

Брр! И он вдобавок спонсирует Лигу Патриотов. Отвратительный и опасный тип.

Опасный, но не отвратительный, Мэри. В нем есть обаяние. И от этого он становится вдвойне опасен. Люди склонны полагать, что злодеи всегда выглядят по-злодейски. Что ж, возможно, нам повезет остановить Рейха, пока не стало слишком поздно. Мэри, отведи Барбару вниз.

Мэри отвела девушку вниз по лестнице и усадила на низкий подиум. Барбара сидела спокойно, неподвижно, как скульптура. Мэри нарядила ее в голубой спортивный комбинезон, зачесала светлые волосы назад и собрала в хвост синей лентой. Барбара, чистенькая и опрятная, напоминала прекрасную восковую куклу.

Прекрасна снаружи, искалечена внутри. Мерзавец Рейх!

А что с ним, кстати?

Я тебе говорил. В трущобах у Чуки Фруд я так озверел, что как следует приложил гнусного слизняка Киззарда с женой. И когда нащупал Рейха наверху, то бросил ему вызов. Я…

Что ты сделал с Киззардом?

Базовый нейрошок. Заходи как-нибудь к нам, криминалисты тебе покажут. Это новинка. Если сдашь экзамены на первоклассную, мы тебя научим. Вроде парализатора, но психогенной природы.

Смертелен?

Ты забыла Обет? Конечно, нет.

И ты просканировал Рейха сквозь пол? Как?

Телепатическое отражение. Звук в ту вуайерскую комнату не электроникой передавался, а по открытым звуководам. Рейх не учел этого. Он передавал вниз по звуководу, и, клянусь, найди он в себе силы выстрелить, я бы его так приложил базовым, что дело вошло бы в учебники по криминалистике.

Почему же он не выстрелил?

Не знаю, Мэри. Не знаю. У него были все поводы нас убить. Он считал себя в безопасности… Он не знал про базовый, хотя падение Киззарда его насторожило. Но он не смог.

Побоялся?

Рейх не трус. Он не боялся. Просто не смог. Не знаю, почему. Не исключаю, что в следующий раз мне так не повезет. Поэтому я и забрал Барбару д’Куртнэ к себе домой. Тут она будет в безопасности.

В Кингстонском госпитале она тоже будет в безопасности.

Но там недостаточно спокойно для работы, которую я наметил.

?

В ее истерическом сознании заблокирована полная картина убийства. Мне нужно ее вытащить… кусочек за кусочком. Сложу их воедино — доберусь до Рейха.

Мэри встала.

Мэри Нойес покидает сцену.

Сядь, щупачка! Как думаешь, отчего я тебя позвал? Ты останешься здесь, с девчонкой. Ее нельзя одну оставлять. Если хочешь, оставайся с ней на ночь в моей спальне. Я в кабинете посплю.

Линк, не шуми. Ты меня не проведешь. Ты пристыжен. Посмотрим, сумею ли я через твой мыслеблок пробиться…

 …

Послушай…

Не стану, мистер Пауэлл. — Мэри расхохоталась. Ах вот оно что. Я тебе нужна в качестве компаньонки. Викторианское словечко, надо же. Линк, ну ты даешь. Ты в положительном смысле атавистичен.

Клевета. Меня считают прогрессивным в самых что ни на есть пижонских кругах.

А что это за образ? Ага. Рыцари Круглого стола. Сэр Галахад Пауэлл. И что-то еще, глубже. Я… Она вдруг перестала смеяться и побледнела.

Что ты раскопала?

Забудь.

Да полно тебе, Мэри.

Забудь, Линк. И не прощупывай меня. Если сам не осознаешь, то лучше из чужих рук не вырывать. Особенно из моих.

Он мгновение с интересом оглядывал ее, потом пожал плечами.

Хорошо, Мэри. Тогда лучше приступим к работе.

Барбаре д’Куртнэ он сказал:

— Помощь, Барбара.

Она тут же подскочила с подиума, на котором сидела, и обратилась в слух, а он принялся аккуратно ее зондировать… Ощущения постельного белья… Далекий зов… Чей это голос, Барбара?

Глубоко в подсознании она откликнулась:

— Кто здесь?

Друг, Барбара.

— Никого здесь нет. Никого. Я одна.

И она была одна, неслась по коридору к двери, открывала, врывалась в орхидейный номер, чтобы увидеть…

Кого, Барбара?

— Человека. Двоих мужчин.

Кто они?

— Уходи. Пожалуйста, уходи. Я не люблю голоса. Там голос кричит. Крик стоит у меня в ушах…

И она кричала, повинуясь инстинкту, в ужасе пятилась от сумрачной фигуры, которая встала между Барбарой и ее отцом, потянулась к девушке. Развернувшись, Барбара начала бегать кругами…

Что делает твой отец, Барбара?

— Он… Нет. Тебе здесь не место. Нас только трое. Отец и я… и…

Сумрачная фигура схватила ее. Вспышкой промелькнуло лицо. Ничего больше.

Посмотри еще раз, Барбара. Изящная посадка головы, широкие глаза, точеный нос, маленький чувственный рот, похожий на шрам. Это он? Посмотри на этот образ. Это он?

— Да. Да. Да.

И не осталось ничего.

И она снова опустилась на колени, спокойная, безжизненная, словно кукла.

Пауэлл вытер пот с лица и снова усадил девушку на подиум. Его вымотало даже сильнее, чем Барбару д’Куртнэ. Ей помогала истерика, смягчившая эмоциональный удар. Он же был беззащитен. Он переживал ее ужас, ее панику, ее муки и был при этом наг и беззащитен.

Мэри, это сделал Бен Рейх. Ты тоже приняла?

Линк, я не продержалась так долго. Пришлось вернуться под прикрытие.

Это был Рейх. Так и есть. Единственный вопрос: чем, бога ради, он убил ее отца? Какое оружие применил? Почему старик д’Куртнэ не сопротивлялся? Нужно попытаться снова. Ненавижу с ней так поступать…

А я ненавижу, когда ты сам с собой так обходишься.

Я вынужден.

Он набрал полную грудь воздуху и произнес:

— Помощь, Барбара.

И снова она подскочила, обратившись в слух. Он быстро просочился в нее.

Аккуратнее, дорогая. Не спеши. У нас полно времени.

— Это снова ты?

Помнишь меня, Барбара?

— Нет. Нет. Не знаю тебя. Проваливай.

Но я часть тебя, Барбара. Мы вместе бежим по тому коридору. Видишь? Мы вместе открываем дверь. Так намного легче. Вместе. Мы друг другу помогаем.

— Мы?

О да, Барбара, я и ты.

— Но почему ты мне сейчас не поможешь?

А чем я могу помочь, Барбара?

— Мой отец! Помоги мне его остановить. Останови. Останови. Помоги мне закричать. Помоги! Помоги, молю!

Она снова опустилась на колени, успокоенная, безжизненная, словно кукла. Пауэлл почувствовал, как его поднимают под мышки, и осознал — что-то не в порядке, он ведь сам не должен был стоять на коленях. Тело на полу постепенно растаяло; орхидейный номер исчез, осталась Мэри Нойес, пытающаяся его поднять на ноги.

— На этот раз ты первый, — мрачно сказала Мэри.

Он покачал головой и попытался просканировать Барбару д’Куртнэ. При этой попытке он упал на пол.

Хватит, сэр Галахад. Остынь. Мэри подняла девушку с пола и провела ее к подиуму. Затем вернулась к Пауэллу. Готов к моей помощи или считаешь это недостойным парня?

Слово, которое ты ищешь, — мужество. Не трать время, пытаясь помочь мне. Мне нужен твой ум. У нас проблема.

Что ты прощупал?

Д’Куртнэ хотел, чтобы его убили.

Ка-ак?!

Да. Он хотел умереть. Судя по всему, он вполне мог совершить самоубийство в присутствии Рейха. Воспоминания Барбары спутаны. Нужно распутать узел. Придется посетить лечащего врача д’Куртнэ.

А, Сэма @кинса. Они с Салли на прошлой неделе улетели обратно к Венере.

Ломбард был погружен во мрак. Лишь над конторкой лампочку окружала сфера мягкого света. Трое собеседников то наклонялись, то отклонялись в пылу разговора, их лица и жестикулирующие руки резко проявлялись и исчезали, формируя пулеметную последовательность затмений.

— Нет, — резко произнес Пауэлл, — я сюда пришел не затем, чтобы прощупывать кого-либо. Я предпочел бы поговорить вслух. Вам, щупачам, подобный подход может показаться оскорбительным, я же нахожу адресованные вам слова знаком доверия. Я не могу разговаривать и прощупывать одновременно.

— Ой ли? — отозвался Тэйт. Личико гнома появилось на свету. — Пауэлл, вы имеете репутацию мастера своего дела.

— Не начинайте. Просто проверьте меня. То, что я хочу получить от вас обоих, мне требуется на условиях объективности. Я расследую убийство. Щупачьи повадки меня тут до добра не доведут.

— Пауэлл, чего тебе надо? — влез Черч.

— Ты продал пушку Гасу Тэйту.

— Ничего подобного, — оскорбился Тэйт.

— Тогда что вы здесь делаете?

— Вы полагаете, что я вам с рук спущу подобное возмутительное обвинение, да?

— Черч позвал вас, потому что он продал пушку вам и понимает, как ее использовали затем.

Появилось лицо Черча.

— Щупач, я не продавал пушки, и я не понимаю, как ее использовали. Вот мои объективные показания. Съел?

— Съем, — усмехнулся Пауэлл. — Я знаю, что ты не продавал пушки Гасу. Ты ее продал Бену Рейху.

Лицо Тэйта снова проступило на свету.

— В таком случае почему вы…

— Почему? — Пауэлл посмотрел Тэйту прямо в глаза. — Гас, мне нужно было тебя зазвать сюда на разговор. Погоди минутку, я с Джерри закончу.

Пауэлл уже много лет не бывал в Космолэнде. Полицейский челнок забрал его с борта роскошного корабля «Холиди Куин», и пока аппарат снижался, Пауэлл разглядывал через иллюминатор панораму Космолэнда, напоминавшую расшитое золотыми и серебряными нитками пэтчворковое одеяло. Он улыбался, как всегда поступал при виде космической игровой площадки: ему каждый раз представлялась одна и та же картина. Видение исследователей из далекой галактики, странных существ, серьезных и дотошных, которые случайно натыкаются на Космолэнд и отправляются его исследовать. Всякий раз он пытался вообразить, каковы будут выводы экспедиции, и воображение отказывало.

— Это уж работенка для Бесчестного Эйба, — пробормотал он.

Космолэнд возник несколько поколений назад, и тогда это была плоская непримечательная астероидная глыба диаметром в полмили. Некий полоумный энтузиаст здорового образа жизни возвел над нею прозрачную аэрогелевую полусферу, установил атмосферный генератор и основал колонию. С той поры Космолэнд разросся на сотни миль, приняв вид столешницы неправильной формы. Каждый новый предприниматель просто добавлял к ней милю-другую территории, возводил собственную прозрачную полусферу и приступал к намеченным делам. Инженеры заявляли, что более экономичным и эффективным было бы придать Космолэнду сферическую форму, но их никто уже не слушал. К общему столу прирастали все новые и новые места.

Челнок заложил вираж, и косые лучи Солнца выгодно осветили Космолэнд, так что Пауэлл увидел блистающие на темно-синем фоне космоса полусферы; их были сотни, они теснились друг к другу, словно мыльные пузыри на шахматной доске. Исходная колония, основанная фанатом здорового образа жизни, располагалась в центре современного Космолэнда и продолжала работу. Имелись также отели, увеселительные парки, лечебные курорты, дома призрения и даже кладбище. На стороне стола, обращенной к Юпитеру, раскинулась огромная пятидесятимильная полусфера Космолэнд-Заповедника, где посетителям предлагалось намного большее разнообразие естественной истории и погодных условий, чем на любой планете.

— Выкладывайте, — сказал Пауэлл.

Сержант полиции, явственно нервничая, промямлил:

— Все по инструкциям. Недотепа по следу Хэссопа, Ловкач за ним. Недотепу спалила девушка Рейха…

— Ага, с ним была девушка?

— Да. Бедовая такая красотка, зовут Даффи Уиг&.

— Черт побери! — Пауэлл аж подскочил в кресле, и сержант уставился на него. — Я ж ее сам допрашивал. Я готов поклясться, что… — Он осекся. — Похоже, я сел в лужу. Мотайте на ус. Когда имеешь дело с красоткой… — Он покачал головой.

— Ну, как я уже сказал, — продолжал сержант, — она спалила Недотепу, и стоило Ловкачу появиться на сцене, как нелегкая приносит в Космолэнд Рейха.

— То бишь?

— Он на частной яхте был. У них произошла авария в космосе, серьезная. Один человек погиб. Трое, включая Рейха, ранены. Нос яхты просто смяло. Столкновение с метеоритом или каким-то космическим мусором, не иначе. Рейха забирают в больницу, чтобы мы успели прикинуть положение дел. И только мы отвлеклись, как Рейх сбегает. Хэссоп тоже как в воду канул. Я хватаю щупача-переводчика и иду искать, расспрашивая всех подряд на четырех языках. Без толку.

— А багаж Хэссопа?

— Тоже исчезает.

— Черт побери! Нужно выцепить Хэссопа и его багаж. Это наш Мотив. Хэссоп старший криптограф «Монарха», он нам нужен, чтобы выяснить содержание последнего сообщения, которое Рейх отправил д’Куртнэ, и ответа на него.

— В понедельник перед убийством?

— Ага. Судя по всему, причиной убийства стала именно эта последовательность запросов и ответов. А у Хэссопа при себе вполне может оказаться потайная бухгалтерия Рейха. Наверняка ее анализ позволит выяснить, почему у Рейха возник такой острый мотив убить д’Куртнэ.

— Например?

— Ходят слухи, что д’Куртнэ припер Рейха и «Монарх» к стенке.

— Метод и Обстоятельства у вас в порядке?

— И да, и нет. Я расколол Джерри Черча и все выяснил, но это деликатная тема. Мы можем показать, что у Рейха была возможность. Это сработает, если сработают две другие составляющие. Мы можем показать, что у него имелся подходящий метод. Это сработает, если сработают две другие. И с Мотивом то же самое. Три шеста в вигваме, смекаете? Каждый подпирает два остальных, и без него им не устоять. Так полагает Старик Моз. И поэтому нам нужен Хэссоп.

— Клянусь, они не покидали Космолэнда. Это мы еще можем гарантировать.

— Не вешайте нос оттого, что Рейх вас перехитрил. Он многих оставил с носом. Меня в том числе.

Сержант мрачно покачал головой.

— Я… Я сразу начну прощупывать Космолэнд в поисках Рейха и Хэссопа, — сказал Пауэлл, когда челнок снижался к воздушному шлюзу, — но сперва мне нужно кое-что проверить. Покажите мне труп.

— Какой труп?

— Тело погибшего при аварии яхты Рейха.

В полицейском морге, на воздушной подушке в состоянии стазис-заморозки, лежало изувеченное тело человека с мертвенно-белой кожей и огненно-рыжей бородой.

— Угу, — проворчал Пауэлл, — это Кено Киззард.

— Вы его знаете?

— Он был гангстером. Работал на Рейха и оказался слишком для него опасен, чтобы сохранить полезность. То, что вы приняли за аварию, на самом деле маскировка убийства.

— Не может быть! — вспыхнул коп. — Тех двоих тоже как следует помяло. Да блин, самого Рейха… ну ладно, он мог притворяться, но яхта… и те двое…

— Ну, пострадали они, пострадала яхта. Что с того? Киззард умолк навеки, и Рейху так гораздо спокойнее. Рейх о нем позаботился. Нам этого никогда не доказать, но и не придется, если первыми доберемся до Хэссопа. Показаний Хэссопа хватит, чтобы отправить нашего общего дружка Рейха на Разрушение.

Пауэлл, облачась в модный обтягивающий костюм из распылителя (последним писком моды в Космолэнде была нарисованная одежда), пустился в стремительное турне по мыльным пузырям. Отель «Виктория», отель «Спортсмен», «Волшебная страна», «Родной дом на чужбине», «Ваш самоновейший Нью-Трепачбург», «Марсианин» (шикарнейшее местечко), «Венусберг» (крайне задрипанное) и десятки других. Пауэлл заводил разговоры с незнакомцами, описывал приметы своих старых добрых друзей на полудюжине языков, осторожно прощупывал собеседников, чтобы удостовериться в адекватности восприятия ими образов Рейха и Хэссопа, а те отвечали. Ответы были неизменно отрицательны. Всегда.

Со щупачами было проще… а в Космолэнде щупачей хватало, по работе и на отдыхе. Но и от них поступали одни лишь отрицательные ответы.

Праздник Возрождения в «Солярном Реймсе»… сотни коленопреклоненных прихожан в наркотическом экстазе приветствуют песнями Утро Середины Лета. Ответ отрицательный. Парусная регата «Марса на чужбине»… катамараны и шлюпы несутся по воде, подлетая длинными скачками, словно подброшенные кем-то голыши. Ответ отрицательный. Курорт для любителей пластической хирургии… сотни перебинтованных тел и лиц. Ответ отрицательный. Состязания по нуль-поло. Ответ отрицательный. Горячие серные источники, белые серные источники, черные серные источники, бессерные источники… Ответы неизменно отрицательные.

Пауэлл, разочарованный и подавленный, свернул на Закатное кладбище. Погост напоминал английские сады: дорожки окаймлены флагами, повсюду дубы, ясени, вязы, между ними небольшие ярко-зеленые газоны. Приглушенная музыка в исполнении костюмированных струнных робоквартетов пиликала из стратегически размещенных павильонов. Пауэлл не сдержал улыбки.

В центре кладбища стояла весьма правдоподобная копия собора Парижской Богоматери. На ней виднелась любовно выполненная мемориальная табличка: Старая добрая шотландская часовенка. Сладкоречивый голос завывал из пасти горгульи на башне:

— В НАШЕЙ СТАРОЙ ДОБРОЙ ШОТЛАНДСКОЙ ЧАСОВЕНКЕ ВЫ УВИДИТЕ БОЖЕСТВЕННУЮ ДРАМУ, МАСТЕРСКИ РАЗЫГРЫВАЕМУЮ РОБОТАМИ. МОИСЕЙ НА ГОРЕ СИНАЙ, РАСПЯТИЕ ХРИСТА, МАГОМЕТ И ЕГО ГОРА, ЛАО ЦЗЫ И ЛУНА, ОТКРОВЕНИЕ МЭРИ БЭЙКЕР ЭДДИ, ВОЗНЕСЕНИЕ ПРОСВЕТЛЕННОГО БУДДЫ, ЯВЛЕНИЕ ЕДИНСТВЕННОГО И НЕПОВТОРИМОГО ГАЛАКТИЧЕСКОГО БОЖЕСТВА… — Пауза, потом чуть более деловито: — ВВИДУ САКРАЛЬНОЙ ПРИРОДЫ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ВХОД ТОЛЬКО ПО БИЛЕТАМ, БИЛЕТЫ МОЖНО ПРИОБРЕСТИ У БЕЙЛИФА. — Пауза. Новый голос, уязвленный и умоляющий: — ВНИМАНИЮ ВСЕХ БОГОМОЛЬЦЕВ. ВНИМАНИЮ ВСЕХ БОГОМОЛЬЦЕВ. НЕ ГОВОРИТЕ ГРОМКО И НЕ СМЕЙТЕСЬ… ПОЖАЛУЙСТА! — Щелчок, после чего новая горгулья начала вещать на другом языке. Пауэлл покатился со смеху.

— Ну как вам не стыдно, — проговорила девушка позади.

Пауэлл, не оборачиваясь, ответил:

— Простите. Просили ведь не говорить громко и не смеяться, в самом деле. Но разве не кажется вам, что это уморительнейшее.[16]

Тут он уловил знакомые психические мотивы и резко обернулся. Лицом к лицу с ним стояла Даффи Уиг&.

— Вот это да! — сказал он. — Даффи!

Ее сердитая гримаска сменилась озадаченным выражением, затем уступила место быстрой улыбке.

— Мистер Пауэлл! — воскликнула Даффи. — Сыщик-бойскаут. Вы мне танец должны, помните?

— А также извинение, — ответил Пауэлл.

— Как мило. Я их заждалась. А за что извиняться будете?

— За то, что недооценивал вас.

— Я привыкла. — Даффи взяла Пауэлла за руку и повела по тропинке. — Расскажите, благодаря чему восторжествовала справедливость? Вы увидели меня в новом свете, и?..

— Я осознал, что из всех подручных Бена Рейха вы самая умная.

— Я действительно умная. И я выполнила для Бена кое-какую работу… но ваш комплимент, кажется, с печальными полутонами. Обойдемся без недомолвок.

— Мы сели Хэссопу на хвост.

— Пожалуйста, немного четче акцент на минорный ритм.

— А вы, Даффи, помогли этот хвост сбросить. Мои поздравления.

— Ага! Хэссоп был вашей игрушечной лошадкой. В детстве несчастный случай лишил его предмета гордости, и вы заменили хвост искусственным, который…

— Даффи, хватит дурачиться. Мы так ничего не добьемся.

— Раскачайте же ударные, вундеркинд-бойскаут. — Ее задорное личико повернулось к нему с выражением одновременно серьезным и озадаченным. — О чем вообще речь?

— Придется по буквам объяснять. Мы сели Хэссопу на хвост. Хвост в данном контексте означает соглядатая, шпиона, тайного агента, приставленного следить за субъектом и наблюдать…

— Я уяснила. А кто такой Хэссоп?

— Это человек, который работает на Бена Рейха. Его старший криптограф.

— И как я помешала вашему шпиону?

— Следуя инструкциям, полученным от Бена Рейха, вы очаровали его, вскружили ему голову, отвлекли от исполнения служебного долга, удерживали за фортепиано весь день напролет…

— Минуточку! — бросила Даффи. — Я его знаю. Попадался такой сморчок. Давайте начистоту: это был фараон?[17]

— Даффи, я…

— Я первая спросила.

— Да, он был копом.

— И выслеживал этого Хэссопа?

— Да.

— Хэссоп… Белобрысый такой? Волосы будто пыльные, глаза голубые и тоже словно пыльные?

Пауэлл кивнул.

— Подонок, — прошептала Даффи. — Мерзавец! — Она яростно повернулась к Пауэллу. — А вы решили, что я у него девчонка на побегушках для грязной работы, так? Щупач называется, тоже мне! Пауэлл, слушайте внимательно, как это было. Рейх попросил меня об услуге. Сказал, этот парень работает над интересным музыкальным психокодом. Попросил меня его проверить. Откуда ж я знала, что он ваш засланец? Откуда я знала, что ваш засланец маскируется под музыканта?

Пауэлл вытаращился на нее:

— Вы что, утверждаете, будто Рейх вас использовал втемную?

— А как же иначе? — вспыхнула Даффи. — Вперед. Прощупывайте меня. Если б Рейх не был сейчас в Заповеднике, вы прощупали бы заодно…

— Не отвлекайтесь! — бросил Пауэлл, проник за барьер ее сознания и следующие десять секунд четко и подробно исследовал девушку. Потом развернулся и бросился бежать.

— Эй! — вскричала Даффи. — И каков вердикт суда?

— Вам причитается медаль за отвагу, — бросил Пауэлл через плечо. — Я ее вам лично приколю, как только доберусь до того малого и спасу ему жизнь.

— Не нужен мне тот малый. Мне нужны вы.

— В этом ваша главная трудность, Даффи. Вам все подряд нужны.

— Кто-о-о-о?

— Все-э-э-э-э.

— НЕ ГОВОРИТЕ ГРОМКО И НЕ СМЕЙТЕСЬ… ПОЖАЛУЙСТА!

Дело Рейха было готово для передачи окружному прокурору. Пауэлл надеялся, что оно готово и для передачи на суд хладнокровного циничного монстра, признающего лишь факты и доказательства: Старика Моза.

Пауэлл с подчиненными собрались в кабинете Моза. В центре комнаты стоял круглый стол, на котором была размещена прозрачная модель ключевых помещений Бомон-Хауса, а населяли ее миниатюрные андроиды — модели dramatis personæ[18]. Моделисты криминалистической лаборатории превзошли себя и наделили ведущих игроков настоящими чертами характера. Миниатюрные Рейх, Тэйт, Бомон и другие двигались совсем как оригиналы. Рядом со столом громоздились кипы документов, подготовленных отделом Пауэлла для презентации машине.

Сам Старик Моз занимал всю окружность стены гигантского кабинета. Многочисленные глаза его холодно мерцали и подмигивали. Многочисленные носители памяти жужжали и гудели. Его рот имел форму конического динамика, чуть приоткрытого, словно бы в изумлении от людской глупости. Его руки — рычаги мультифлексной печатной машины — застыли над рулоном ленты, готовые отстучать бесстрастное логическое заключение. Моз был не кто иной, как Мозаичный Мультиплексный Следственный Компьютер в офисе окружного прокурора, и его устрашающие решения направляли подготовку, презентацию и осуществление любого полицейского дела.

— Пока не станем беспокоить Моза, — сказал Пауэлл окружному прокурору, — а посмотрим для начала на модели и сравним с примерной хронологией преступления. У вас график есть. Просто сличайте, пока куклы будут двигаться. Если увидите что-то пропущенное нами, сделайте пометку, дополним.

Он кивнул де Сантису, вспыльчивому завлабу, и тот раздраженно спросил:

— Один к одному?

— Слишком быстро. Один к двум. Замедлить вдвое.

— Андроиды в таком темпе выглядят нереалистично, — вспылил де Сантис. — Их не смогут оценить по достоинству. Мы как проклятые вкалывали две недели, а теперь вы…

— Не важно. Мы потом их по достоинству оценим.

Де Сантис помедлил, обдумывая возможность мятежа, но коснулся кнопки. Модель тут же осветилась, и куклы пришли в движение. Акустики сымитировали фон безупречно: едва слышные звуки музыки, смеха и болтовни. В главном зале Бомон-Хауса пневматическая модель Марии Бомон медленно поднималась на подиум, держа в руках миниатюрную книгу.

— Время по внутренней хронологии 11.09 вечера, — пояснил Пауэлл сотрудникам прокуратуры. — Следите за показаниями часов над моделью. Они синхронизируются с замедленным воспроизведением.

В почтительном молчании прокурорские наблюдали за происходящим и делали заметки, пока андроиды воспроизводили события трагической вечеринки у Бомон. Мария Бомон снова зачитала правила игры в «Сардинки» с подиума в главном зале Бомон-Хауса. Свет потускнел и погас. Бен Рейх медленно проложил себе путь по главному залу в музыкальный салон, повернул направо, взобрался по лестнице в картинную галерею, проник через бронзовые двери в прихожую орхидейного номера, ослепил и парализовал приставленную Бомон охрану и вошел внутрь. И снова встретился Рейх лицом к лицу с д’Куртнэ, подошел вплотную, извлек из кармана устрашающий пистолет-нож и лезвием раскрыл д’Куртнэ рот, пока ослабевший старик, не сопротивляясь, повис на его руках. И снова распахнулась дверь орхидейного номера, впуская Барбару д’Куртнэ в матовом, словно изморозью покрытом, ночном халатике, и снова они с Рейхом стали кружить по номеру, пока Рейх внезапно не вышиб д’Куртнэ мозги выстрелом в рот.

— Я это из девчонки д’Куртнэ вытащил, — пробормотал Пауэлл. — Прощупал ее. Это подлинные картины.

Барбара д’Куртнэ подползла к телу своего отца, схватила пушку и внезапно метнулась прочь из орхидейного номера, а Рейх следом за ней. Он гонялся за ней по темному дому, но потерял, когда Барбара выскочила через парадные двери на улицу. Рейх встретился с Тэйтом, они двинулись в проекционный зал, притворяясь, что заигрались в «Сардинки». Драма окончилась, когда вереница гостей потянулась к орхидейному номеру, куколки ворвались туда и столпились вокруг крошечного трупа, а потом застыли в гротескной диорамке.

Последовало долгое молчание; прокурорские осмысливали увиденное.

— Хорошо, — проговорил Пауэлл, — так это было, а теперь скормим данные Мозу и посмотрим, что он скажет. Сначала — обстоятельства. Не станете же спорить, что игра в «Сардинки» создала Рейху идеальные обстоятельства?..

— А откуда Рейх знал, что там затеют игру именно в «Сардинки»? — пробормотал окружной прокурор.

— Рейх купил книжку и послал ее Марии Бомон. Он подстроил игру в «Сардинки».

— Но как он мог быть уверен, что играть будут именно в «Сардинки»?

— Он знал, что Мария — любительница игр. А «Сардинки» — единственная игра в книжке, инструкция к которой осталась удобочитаема.

— Не зна-а-аю… — почесал в затылке окружной прокурор.

— Моз вас убедит. Скормите ему эти данные. Не вредно.

Дверь кабинета распахнулась, комиссар Краббе промаршировал в нее, будто на параде.

— Мистер Пауэлл, префект… — официальным тоном возгласил Краббе.

— Комиссар?

— От моего внимания, сэр, не ускользнуло, что вы пытаетесь ввести этот механический мозг в заблуждение, обвинив моего доброго друга Бена Рейха в гнусном и вероломном преступлении — убийстве Крэя д’Куртнэ. Мистер Пауэлл, ваши намерения гротескны. Бен Рейх один из самых уважаемых и выдающихся наших граждан. Более того, сэр, я никогда не одобрял применения механического мозга. Избиратели доверили вам ваш пост, чтобы вы работали своей головой, а не пресмыкались…

Пауэлл кивнул Беку, который начал скармливать перфокарты Мозу через ухо.

— Вы абсолютно правы, комиссар. Теперь про метод. Первый вопрос: как Рейх вырубил охранников? Де Сантис, ваш выход.

— И более того, джентльмены… — продолжал Краббе.

— Ионизатором родопсина, — отрезал де Сантис. Он перебросил Пауэллу пластиковый шарик. Тот продемонстрировал его собравшимся. — Человек по фамилии Джордан создал эту штуку для частной полиции Рейха. Мы выяснили эмпирическую формулу и готовы предъявить ее компьютеру вместе с синтезированным образцом. Не хочет ли кто-нибудь испытать его действие на себе?

Окружной прокурор с сомнением посмотрел на него.

— Не вижу в этом смысла. Моз в состоянии сам сделать выводы.

— Кроме всего вышесказанного, джентльмены… — подводил итоги Краббе.

— Ой, да бросьте, — сказал де Сантис с неприятной жизнерадостностью, — вы не поверите, пока сами не увидите. Это не больно. Вы просто будете выведены из строя на шесть или семь…

Пластиковая капсула в пальцах Пауэлла треснула. Вспышка ослепительного синего пламени метнулась Краббе под нос. Комиссар умолк на полуслове и свалился, как мешок. Пауэлл в ужасе огляделся.

— Силы небесные! — возопил он. — Что я наделал? Эта капсула просто взяла и растаяла у меня в пальцах. — Он перевел взгляд на де Сантиса и произнес осуждающим тоном: — Де Сантис, вы сделали оболочку недостаточно плотной. Поглядите только, что вы натворили с комиссаром Краббе.

— Что я натворил?!

— Скормите данные Мозу, — произнес окружной прокурор, едва сдерживаясь. — Такие он явно примет.

Безжизненного комиссара поудобнее уложили в глубоком кресле.

— Перейдем к методу убийства, — продолжил Пауэлл. — Пожалуйста, смотрите внимательно, джентльмены. Рука быстрее глаза. — Он продемонстрировал револьвер из полицейского музея. Изъял патроны из барабана, потом вытащил одну пулю. — Вот что проделал Рейх, чтобы убедить Джерри Черча продать ему пушку, перед совершением убийства. Он притворился, что обезвредил оружие. Сфабриковал алиби.

— Сфабриковал?! Но оружие безвредно. Это что, и есть улика, добытая вами у Черча?

— Да. Посмотрите протокол.

— Тогда нет смысла вообще беспокоить Моза с нашим делом. — Окружной прокурор презрительно бросил бумаги на стол. — Мы ничего не добьемся.

— Добьемся.

— Как может убить патрон, в котором нет пули? В вашем протоколе ничего не сказано о том, как Рейх сумел перезарядить патроны.

— Он перезарядил их.

— Он не делал этого, — выплюнул де Сантис. — В ране и в номере не было пули. Ничего не нашлось.

— Мы нашли все, что требовалось. Как только я понял, что искать.

— Там ничего не было! — прокричал де Сантис.

— Но ведь вы сами и наткнулись на это, де Сантис. Помните? Частичку желатиновой оболочки, которую вы обнаружили во рту у д’Куртнэ. А в желудке следов сладкого не было.

Де Сантис полыхал гневом, Пауэлл усмехался. Он взял пипетку и наполнил глазурную капсулу водой. Зарядил ее в патрон и защелкнул револьвер. Поднял пушку, прицелился в небольшую деревянную подставку на краю стола с моделями и выстрелил. Раздался приглушенный взрыв, и подставка разлетелась на кусочки.

— Клянусь… Это какой-то фокус! — воскликнул окружной прокурор. — В патроне было что-то еще, кроме воды.

Он исследовал обломки.

— Нет. Можно убить унцией воды вместо пороха. Выстрелить с достаточной силой, чтобы вышибло затылок, если стреляешь, приставив ствол к нёбу. Вот почему Рейх вынужден был добираться до рта д’Куртнэ. Вот почему де Сантис обнаружил фрагмент желатиновой оболочки, а больше ничего не нашел. Пуля растворилась.

— Передайте это Мозу, — севшим голосом проговорил окружной прокурор. — Боже, Пауэлл, я начинаю надеяться, что дело выгорит.

— Отлично. Займемся теперь мотивом. Мы нашли тайную бухгалтерию Рейха, и наши аудиторы проанализировали ее. Выяснилось, что д’Куртнэ припер Рейха к стенке. Рейх решил, что, если не можешь победить, нужно присоединиться, и отправил д’Куртнэ предложение о слиянии концернов. Ему ответили отказом. Он убил д’Куртнэ. Ясно?

— Ясно. Но ясно ли Старику Мозу? Скормите ему это, и посмотрим, что он выдаст.

Они зарядили последнюю перфокарту, дождались, пока компьютер прогреется, и запустили программу. Глаза Моза начали медитативно моргать, утроба едва слышно заурчала, носители памяти застучали и зашуршали. Пауэлл и остальные в нарастающем нетерпении ожидали вердикта. Внезапно Моз икнул. Негромко звякнуло: динь-динь-динь-динь-динь… Руки Моза начали печатать на девственно-чистой ленте:

Взрыв! Сотрясение! Двери камеры настежь. Снаружи долгожданная свобода, окутанная мраком, полет в неведомое… Но чу! Кто это снаружи тюремного блока? О, боже! Иисусе! Человек Без Лица! Смотрит. Зловеще. Безмолвный. Жуткий. Бежать… бежать… Улететь прочь! Улететь!

Улететь в космос. Как уютно в этом серебристом челноке, летящем в неведомые дали… Дверь люка! Открывается. Но это же невозможно. Там никого нет, некому ее открыть так медленно, зловеще… О, боже! Человек Без Лица. Смотрит. Зловеще. Безмолвный…

Но я невиновен, ваша честь. Невиновен. Вам ни за что не доказать моей вины, а я не прекращу обжаловать приговор, пускай даже от стука вашего молотка закладывает уши, и… о, господи! На скамье. В парике и мантии. Человек Без Лица. Смотрит. Зловеще. Квинтэссенция воздаяния…

— Заткнись! — взвизгнул Рейх.

— Нужно взять голову в руки. Почему ты не берешь голову в руки? Что с тобой случилось? Раскинь мозгами!

Натяженье, предвкушенье…

— Он лгал. Ты знаешь, он лгал. Твое изначальное мнение было верным. Гигантская мина-ловушка. WWHG. Предложение отклонено. Но почему он лгал? Как ему это помогло бы?

… треволненье — просто класс!

— Человек Без Лица. Брин мог рассказать. Гас Тэйт мог рассказать. Думай!

Натяженье…

— Человека Без Лица не существует. Это всего лишь сон. Кошмарный сон!

Предвкушенье…

— Но мины-ловушки? Что скажешь про мины-ловушки, а? Он меня с поличным застукал в своем доме. Почему он не захлопнул ловушку? Он заявил, что я свободен. Что он замышляет? Раскинь мозгами!

Треволненье…

Его тронули за плечо.

— Мистер Рейх?

— Э?

— Мистер Рейх?

— А? Кто это?

Рейх сумел сфокусировать взгляд и обнаружил, что находится под проливным дождем. Он лежал на боку, подогнув колени, сложив руки, утонув щекой в грязи. Он промок до нитки и дрожал от холода. Он был на эспланаде Бомб-Инлет. Кругом печально шелестели мокрые ветки. Над ним кто-то склонился.

— Ты кто?

— Гален Червил, мистер Рейх.

— Кто?

— Гален Червил, сэр. Вы меня должны помнить с вечеринки у Марии Бомон. Могу ли я отплатить вам услугой за услугу, мистер Рейх?

— Не смей меня прощупывать! — завизжал Рейх.

— Я не буду, мистер Рейх. Мы обычно не… — Молодой человек осекся. — Я не знал, что вам известно о моих способностях. Но вы лучше поднимитесь, сэр.

Он взял Рейха за руку и подтянул к себе. Рейх застонал и отдернулся. Молодой Червил обхватил его за плечи и поднял на ноги, заглянув в перекошенное страхом лицо.

— Мистер Рейх, что с вами? Вас ограбили?

— А? Нет… нет…

— Несчастный случай, сэр?

— Нет. Нет. Я… Боже. — Рейх вдруг не выдержал и взорвался: — Катись отсюда!

— Как вам будет угодно, сэр. Я полагал, вам нужна помощь, и захотел отблагодарить, но…

— Постой, — прервал его Рейх. — Не уходи.

Он ухватился за ствол дерева, привалился к нему, тяжело задышал, потом наконец распрямился и зыркнул на Червила налитыми кровью глазами.

— Что ты там говорил? Услуга за услугу?

— Разумеется, мистер Рейх.

— Никаких вопросов не задаешь? Никому не расскажешь потом?

— Разумеется, мистер Рейх.

— Червил, у меня проблемы. Убийцы. Меня кто-то пытается убить, и я хочу выяснить, кто. Ты мне поможешь? Ты прощупаешь кое-кого для меня?

— Мне представляется, что вам может помочь полиция.

— Полиция? — истерически расхохотался Рейх, но тут же гримаса боли перекосила его лицо: дало о себе знать сломанное ребро. — Червил, да я ведь как раз копа и хочу прощупать с твоей помощью. Большую шишку. Комиссара полиции. Ты понимаешь? — Он отклеился от дерева и, шатаясь, двинулся на Червила. — Я хочу наведаться к своему другу — комиссару и задать ему несколько вопросов. Я хочу, чтобы ты при этом присутствовал и сказал мне правду. Ты можешь прийти со мной в офис Краббе и прощупать его? Ты для меня это сделаешь? Ты просто сделай это и забудь, хорошо? Ты это сделаешь?

— Да… Да, мистер Рейх.

— Что я слышу? Щупач держит свое слово! Вы это видели? Тогда шевели ластами. Время не ждет.

Рейх неуклюже заковылял по эспланаде прочь. Червил последовал за ним, ошеломленный яростной решимостью другого, гнавшей Рейха сквозь боль, сквозь лихорадку, сквозь агонию — в полицейское управление. Рейх, как разъяренный зверь, один за другим пробивал заслоны дежурных и клерков и, наконец, весь перепачканный грязью, окровавленный, ввалился в изысканный кабинет комиссара Краббе из посеребренного черного дерева.

— Боже, Рейх! — ошеломился Краббе. — Это же вы? Это вы, Бен Рейх?

— Садитесь, Червил, — скомандовал Рейх и повернулся к Краббе. — Это я. Введу вас в курс дела. Краббе, я наполовину труп. Красное — кровь. Остальное — грязь. Славный у меня выдался денек… замечательный денек, да уж, и я хочу выяснить, где в это время, черт побери, ошивалась полиция? Где ваш чертов всемогущий префект Пауэлл? Где ваш…

— Наполовину труп? Бен, что вы такое говорите?

— Я вам объясняю, что на меня за сегодняшний день уже трижды покушались. Этот парень… — Рейх ткнул пальцем в Червила. — Этот парень только что обнаружил меня на Инлет-Эспланаде, скорее мертвого, чем живого. Да посмотрите на меня, бога ради. Просто посмотрите!

— Покушались?! — Краббе энергично стукнул кулаком по столу. — Конечно! Пауэлл идиот. Не надо было вообще его слушать. Убийца д’Куртнэ теперь охотится за вами.

Рейх за его спиной сделал энергичный жест Червилу.

— Я говорил Пауэллу, что вы невиновны. Он меня не слушал, — сказал Краббе. — Даже когда этот чертов калькулятор окружного прокурора заявил, что вы невиновны, и тогда он все равно не стал слушать.

— Машина признала меня невиновным?

— Конечно. Вы ни в чем не обвиняетесь. Вы никогда ни в чем не обвинялись. И священный Билль о правах гарантирует вам такое же право на защиту от покушений на вашу жизнь, как и любому другому добропорядочному законопослушному гражданину. Я сейчас же разберусь с этим. — Краббе устремился к двери. — И думаю, что хватит с меня идиотских россказней Пауэлла. Не уходите, Бен. Мне нужно обсудить с вами поддержку моей кандидатуры на выборы в Солярный Сенат.

Дверь распахнулась и захлопнулась. Окружающий мир то уплывал, то приближался, приходилось усилием удерживать его в фокусе. Перед Рейхом маячили трое Червилов.

— Ну? — пробормотал он. — Что там?

— Он говорил правду, мистер Рейх.

— Про меня? Про Пауэлла?

— Ну… — Червил выдержал рассудительную паузу, подбирая слова.

— Вперед, ублюдок, — зарычал Рейх. — Думаешь, у меня нервы железные?

— Про вас он говорил чистую правду, — быстро ответил Червил. — Прокурорский компьютер отверг все попытки обвинить вас по делу об убийстве д’Куртнэ. Мистера Пауэлла заставили отказаться от расследования и… в общем, его карьера более или менее окончена.

— Правда, что ли?! — Рейх заковылял к парню и ухватил его за плечи. — Правда, Червил? Я оправдан? Я могу возвращаться к своему бизнесу? Никто меня не побеспокоит больше?

— Дело против вас развалилось, мистер Рейх. Вы можете возвращаться к своему бизнесу. Никто больше вас не побеспокоит.

Рейх разразился торжествующим хохотом. Боль в его изломанном, израненном теле заставила смех перемешаться со стонами, а на глаза навернулись слезы. Он собрал все силы, протиснулся мимо Червила и покинул кабинет комиссара. Он ковылял по коридорам полицейского управления, весь в грязи и крови, смеялся и стонал, подволакивал ноги, но была в его позе и толика прежней надменности, хотя в эти моменты он и на человека-то не слишком походил, а скорей на неандертальца. Для полноты картины недоставало разве что оленьей туши на плечах или торжественно влекомого позади пещерного медведя.

— Я дополню эту картину головой Пауэлла, — сказал он себе. — Я набью из нее чучело и повешу на стену. Я дополню эту картину картелем д’Куртнэ в своих карманах. О Боже, дай мне только время, и я для полноты картины всю галактику в рамочку вставлю!

Он вывалился наружу через стальные двери полицейского управления и некоторое время стоял на вершине парадной лестницы, глядя на омытые дождем улицы… на развлекательный центр по другую сторону площади, кварталы которого сияли под общим прозрачным куполом… на магазины верхних пешеходных аллей, где уже начиналась оживленная вечерняя торговля… на далекие кубические офисные башни двухсотэтажной высоты… на кружевную сеть скайвеев, что связывала их воедино… на мерцающие фары джамперов, что, как зловещая красноглазая саранча на поле, сновали вверх-вниз в темноте…

— Все вы принадлежите мне! — завопил он, подняв руки, чтобы объять ими Вселенную. — Все вы принадлежите мне! Тела, страсти и души!

И тут он углядел высокую зловещую фигуру, знакомую фигуру, что, переходя площадь, украдкой следила за ним через плечо. Рожденная из черных теней, она поблескивала драгоценными камнями дождевых капель… зловещая, молчаливая, ужасная… Человек Без Лица.

Раздался сдавленный крик. Железные нервы не выдержали. Как срубленное молнией дерево, Рейх грянулся оземь.

Без одной минуты девять вечера десять из пятнадцати членов Совета Эспер-Гильдии собрались в кабинете президента Цуна. Они собрались по делу чрезвычайной важности. В девять часов одну минуту решение по этому делу было принято, и заседание закрылось. Вот что произошло за сто двадцать эсперсекунд:

Через час Пауэлл прибыл домой. Он составил завещание, оплатил счета, подписал нужные документы и все устроил. В Гильдии царило отчаяние. В доме тоже воцарилось отчаяние: Мэри Нойес не замедлила прочесть его мысли, стоило ему появиться на пороге.

Линк…

Тихо. Так было надо.

Но…

Остается вероятность, что я не погибну. Ах да… Вот еще что. Криминалисты просят разрешить аутопсию моего мозга после смерти… в случае моей смерти. Я подписал все бумаги, но хочу, чтобы ты им помогла, если возникнут проблемы. Они хотели бы получить тело прежде, чем наступит окоченение. Если тело окажется недоступным, они готовы довольствоваться головой. Присмотришь, ладно?

Линк!

Извини. А теперь тебе лучше упаковать вещи и забрать малышку в Кингстон. Тут небезопасно.

Она больше не малышка. Она…

Мэри развернулась и взбежала по лестнице, оставляя по себе знакомый сенсорный мотив: снег / мята / тюльпаны / тафта… смешанный с ужасом и слезами. Пауэлл вздохнул, но улыбнулся, завидев наверху грациозную девочку-подростка, которая стала спускаться к нему с показной небрежностью. Она облачилась в платье и хранила выражение отрепетированного изумления. На полпути вниз она остановилась, позволяя ему оценить и позу, и платье.

— О! Это же мистер Пауэлл!

— Именно он. Доброе утро, Барбара.

— С чем пожаловали этим утром к нашему уютному очагу? — Она преодолела оставшиеся ступеньки, постукивая кончиками пальцев по перилам, и споткнулась на последней. — Ой! — взвизгнула она.

Пауэлл подхватил ее.

— Пам, — сказал он.

— Бим.

— Бам.

Она подняла на него взгляд:

— Стойте, пожалуйста, здесь, и не двигайтесь. Я снова спущусь по этой лестнице и даю клятву, что буду на сей раз безукоризненна.

— Спорим, что нет?

Она развернулась, взбежала обратно и снова встала в позу на верхней ступени лестницы.

— Дорогой мистер Пауэлл, какой ветреной девчонкой вы меня, должно быть, мните! — Она приступила к торжественному спуску. — Вам придется перерассмотреть свое мнение. Я больше не девчонка, какой была еще вчера. Я стала на целые эпохи старше. Отныне считайте меня взрослой.

Она успешно преодолела последнюю ступеньку и взглянула на Пауэлла:

— Перерассмотреть? Я правильно сказала?

— Предпочтительнее просто пересмотреть, дорогая.

— Я так и подумала, что вторая приставка лишняя. — Она вдруг рассмеялась, толкнула его в кресло, а сама плюхнулась на колени. Пауэлл застонал.

— Барбара, полегче. Ты стала на целые эпохи старше и на много фунтов тяжелее.

— Послушай, — сказала она, — а с чего это я себе в голову вбила, что… ты… мой отец?

— А что, я тебе в отцы не гожусь?

— Нет, ты скажи честно. Совсем-совсем честно.

— Конечно.

— Ты себя чувствуешь так, словно ты мне отец? Потому что я себя не чувствую так, словно я тебе дочь.

— Да? А как ты себя чувствуешь?

— Я первая спросила, ты первый отвечаешь.

— Я отношусь к тебе так, как мог бы относиться любящий и почтительный сын.

— Нет. Отвечай серьезно.

— Я дал обет испытывать исключительно сыновние чувства ко всем женщинам, покуда Вулкан не будет возвращен на заслуженное место в Содружестве Планет.

Она сердито разрумянилась и встала с его колен.

— Я же просила тебя, отвечай серьезно. Мне совет нужен. Но если ты…

— Прости, Барбара. Так что у тебя?

Она опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку.

— Я вся какая-то перемешанная насчет тебя. — Она заглянула в его глаза с тревожной прямотой юности. — Ну, ты понимаешь.

После паузы он кивнул:

— Да. Я понимаю.

— И ты весь перемешанный насчет меня. Я знаю.

— Да, Барбара. Это так. Я весь перемешанный.

— А это неправильно?

Пауэлл встал с кресла и начал уныло мерить шагами гостиную.

— Нет, Барбара, это не то чтобы неправильно. Не… вовремя.

— Я хочу, чтоб ты мне объяснил.

— Объяснил?.. Да, лучше объяснить. Я… Вот что, Барбара. Мы двое на самом деле — четыре разных человека. Ты двойная, я двойной.

— Как так?

— Ты болела, дорогая. Пришлось тебя, говоря образно, превратить назад в ребенка и позволить снова вырасти. Вот почему ты двойная. Ты внутри взрослая Барбара, а снаружи девочка.

— А ты?

— Я состою из двух взрослых людей. Один из них — я… Пауэлл. Другой — член руководящего Совета Эспер-Гильдии.

— А что это такое?

— Нет смысла объяснять. Это часть меня, которая погружает меня в смешанные чувства… Господи, а может, это еще и моя ребяческая часть. Не знаю.

Она честно поразмыслила над услышанным и медленно произнесла:

— Я не чувствую к тебе того, что должна чувствовать дочь… а какая часть меня в этом виновата?

— Не знаю, Барбара.

— Ты знаешь. Почему ты не хочешь сказать? — Она подошла к нему и обвила руками его шею… взрослая женщина, а ведет себя как ребенок. — Если это неправильно, почему не скажешь прямо? Если я тебя люблю…

— Так, ну вот не надо про любовь!

— Но мы же о ней и говорим, нет? Разве нет? Я люблю тебя, ты любишь меня. Разве не так?

Ну всё, — в отчаянии подумал Пауэлл, — приехали. И что теперь делать? Признать правду?

Да! — Это была Мэри, она спускалась по лестнице с саквояжем в руке. — Признать правду.

Она не щупачка.

Забудь. Она женщина, и она тебя любит. А ты любишь ее. Пожалуйста, Линк, дай себе шанс.

Какой еще шанс? На интрижку — при условии, что я выберусь живым из этой истории с Рейхом? Больше не на что рассчитывать, кроме интрижки. Ты знаешь, Гильдия не разрешает нам сочетаться браком с нормалами.

Ей этого хватит. Она с благодарностью согласится и на такое. Можешь мне поверить, я знаю.

А если я не выберусь живым? У нее не останется ничего… Ничего, кроме воспоминаний о призрачной любви.

— Нет, Барбара, — сказал он, — вовсе нет.

— Да, — настаивала она. — Да!

— Нет. Это девчонка в тебе говорит. Девчонка, которая воображает, что влюбилась в меня. А не женщина.

— Она вырастет в женщину.

— И забудет про меня.

— Ты сделаешь так, чтобы она запомнила.

— Зачем, Барбара?

— Потому что ты чувствуешь то же самое. Я знаю.

Пауэлл рассмеялся:

— Ох, дитя, дитя, дитя! Ну с какой стати ты вообразила, будто я в тебя тоже влюблен? Это не так. Я никогда и не был.

— Ты меня любишь!

— Барбара, глаза открой. Посмотри на меня. Посмотри на Мэри. Ты стала на целые эпохи старше, говоришь? Разве не ясно? Разве я должен объяснять очевидное?

Бога ради, Линк, уволь!

Прости, Мэри, пришлось тебя использовать.

Я уже прощаться собиралась… Похоже, навсегда… Но разве нужно и дальше меня терзать? Разве ты недостаточно круто со мной обошелся?

Тс-с-с-с. Полегче, милая…

Барбара уставилась на Мэри, потом перевела взгляд на Пауэлла. Она медленно качала головой.

— Врешь.

— Думаешь? Посмотри на меня.

Он положил руки ей на плечи и заглянул в лицо. На помощь пришел Бесчестный Эйб. Лицо его стало вежливым, терпеливым, удивленным, отеческим.

— Посмотри на меня, Барбара.

— Нет! — вскричала она. — Твое лицо врет. Ты… Ненавижу! Я… — Она разрыдалась и, всхлипывая, проговорила: — Уходи. Почему ты не уходишь?

— Уходим мы, Барбара, — сказала Мэри. Она выступила вперед, взяла девушку за руку и увлекла к двери.

Мэри, вас ждет джампер.

А я жду тебя, Линк. Я буду ждать. И Червилы, и @кинсы, и Джорданы, и… и… и… и… и… и…

Я знаю. Я знаю. Я вас всех люблю. Целую. ХХХХХХ. Да хранит вас Бог.

Образы четырехлепесткового клевера, кроличьих лап, подков…

Хамский ответный образ Пауэлла, вылезающего из нечистот с ног до головы усыпанный бриллиантами.

Слабый смех.

Прощание.

Он стоял в дверях, насвистывая унылый мотивчик невпопад, и смотрел, как джампер исчезает в голубовато-стальном небе — уносится на север, в сторону Кингстонского госпиталя. Он был истощен. Немного гордился своим самопожертвованием. Крайне стыдился этого самодовольства. Испытывал отчетливую меланхолию. Может, закинуться щепоткой никотината калия и раздухарить себя? Какой с этого всего прок? В огромном сволочном городе семнадцать с половиной миллионов душ, и хоть бы одна согласилась взять на себя его груз. Посмотрите только…

Прибыл первый импульс. Тонкая струйка латентной энергии. Отчетливо ощутив ее, он покосился на часы. Десять двадцать. Так быстро? Так скоро? Отлично. Нужно подготовиться.

Он обернулся, прошел в дом и взбежал по лестнице в гардеробную. Импульсы застучали… как первые капли дождя перед бурей. Психика затрепетала, завибрировала, когда он потянулся к ручейкам латентной энергии и вобрал их в себя. Он оделся так, чтобы не бояться никакой непогоды, и…

И что? Стук капель перешел в морось, омыл его, наполнил сознание лихорадочным ознобом… последний сменился изнурительными эмоциональными вспышками… и… Ах да, питательные капсулы. Он ухватился за эту мысль. Питательные, питательные. Питательные! Он кубарем скатился по лестнице в кухню, нашел пластиковую бутылочку, откупорил ее и заглотил дюжину капсул.

Теперь энергия прибывала бурными потоками. От всех эсперов города стекались к нему ручьи латентной энергии; сливаясь в бурную реку, неспокойное море Массового Катексиса, направлялись они к Пауэллу, настраивались на Пауэлла. Он снял все блоки и впитал все потоки. Нервная система перешла в супергетеродинный режим, безмолвно завизжала, и все стремительнее, с нарастающим невыносимым стоном начала раскручиваться турбина его разума.

Он вывалился из дома и стал блуждать по улицам, слепой, глухой, бесчувственный, погруженный в кипящую массу латентной энергии… словно парусник, захваченный тайфуном, в попытке использовать энергию ветра для спасительного рывка к безопасной гавани… Гавани на букву Б. Пауэлл сражался с устрашающим вихрем, пытаясь капитализировать латентную энергию, катектировать ее и направить к Разрушению Рейха, пока еще не поздно, не поздно, не поздно, не поздно, не поздно…

— чего не существует? — вскричал Рейх. — Не существует чего?

Он рванулся вверх, сражаясь с постельным бельем и сдерживавшими его руками.

— Не существует — чего?

— Кошмаров, — сказала Даффи Уиг&, — больше не существует.

— Ты кто?

— Это же я. Даффи.

Рейх открыл глаза.

Он лежал в затейливо декорированной постели, в затейливо украшенной спальне, на старомодной простыне под старомодным одеялом. Даффи Уиг&, вся свеженькая и накрахмаленная, упиралась руками в его плечи, пытаясь снова уложить его на подушки.

— Я сплю, — произнес Рейх. — Мне надо проснуться.

— Какую прелесть я от тебя слышу. Ложись, и сон будет продолжаться.

Рейх откинулся на подушки.

— А ведь я не спал, — сказал он мрачно. — Я впервые в своей жизни полностью просыпался. Я слышал… Не понимаю, что я слышал. Про бесконечность и ноль. Важные штуки. Про реальность. Потом я заснул и оказался здесь.

— Поправка, — улыбнулась Даффи. — Просто ради точности. Ты не заснул, а проснулся.

— Я сплю! — вскричал Рейх. Он сел в постели. — Есть у тебя чем закинуться? Чем угодно… опиум, конопля, сомнар, лефеты… Мне нужно проснуться, Даффи. Мне пора обратно в реальность.

Даффи склонилась над ним и крепко поцеловала в губы.

— А как тебе такое? Достаточно реально?

— Ты не понимаешь. Все это были иллюзии… галлюцинации… всё. Мне нужно перестроиться, переориентироваться, реорганизоваться… Пока еще не поздно, Даффи. Пока не поздно, не поздно, не поздно, не поздно…

Даффи всплеснула руками.

— Вылечили, тоже мне! — воскликнула она. — Сперва чертов доктор напугал тебя до обморока. Потом поклялся, что с тобой все будет в порядке… а теперь посмотреть только на тебя. Ты совсем рехнулся! — Она встала на колени и затрясла пальцем у Рейха перед носом. — Еще одно слово в этом духе, и я звоню в Кингстон.

— Кто? Что?

— В Кингстон. В госпиталь. Туда таких, как ты, отправляют.

— Нет. Кто бишь, ты сказала, напугал меня до обморока?

— Доктор. Знакомый.

— На площади перед полицейским управлением?

— Так точно.

— Ты уверена?

— Я с ним вместе была, тебя искала. Твой дворецкий мне сказал про взрыв, и я забеспокоилась. Мы еле успели прийти тебе на помощь.

— Ты видела его лицо?

— Видела ли я его лицо? Да я его поцеловала.

— На что оно было похоже?

— Лицо как лицо. Два глаза. Две губы. Два уха. Один нос. Три подбородка. Послушай, Бен, если ты вздумал опять завести шарманку про явь и сон, про реальность и бесконечность… это тебе не реклама, ну честно.

— Ты меня сюда привезла?

— Конечно. А как бы я упустила такую возможность? Единственный шанс затащить тебя в мою постель.

Рейх усмехнулся. Потом расслабился и проговорил:

— А теперь, Даффи, можешь меня поцеловать.

— Мистер Рейх, вас уже целовали. Или это было, когда вы еще бодрствовали?

— Забудь. Это были кошмары. Просто кошмары. — Рейх разразился смехом. — Почему, блин, меня вообще волнуют кошмары? У меня весь мир в кармане. И сны этого мира тоже. Даффи, что ты там говорила однажды — хочешь, чтоб я тебя потащил, как дурочку, в переулочек?

— Это детская прихоть, не более. Я рассчитывала проникнуть в высшее общество.

— Если хочешь, Даффи, будет тебе твой переулочек. Я его вымощу золотом… драгоценными камнями… Хочешь переулочек отсюда до Марса? Получишь. Хочешь всю Солнечную систему у себя в переулочке? Так и будет. Господи! Да я всю Галактику туда запихаю, если тебе так хочется. — Он потыкал себя отставленным большим пальцем в грудь. — Хочешь увидеть Бога? Это я и есть. Вперед. Смотри.

— Милый мой, как ты скромен в похмельный час!

— Похмельный? Ну да, я пьян, не без того… — Рейх выпростал ноги из постели и, слегка покачиваясь, поднялся. Даффи мигом подскочила поддержать его, он был вынужден обхватить ее рукой за талию. — А почему, спрашивается, я не могу быть пьян? Я завалил д’Куртнэ. Я завалил Пауэлла. Мне сорок. Еще лет шестьдесят впереди — и весь этот чертов мир принадлежит мне. Да, Даффи… весь этот чертов мир!

Он начал прохаживаться по комнате вместе с Даффи. Это было все равно что совершить прогулку по ее возбужденному эротическими фантазиями сознанию. Щупач, оформлявший спальню, идеально обыграл в декоре психику Даффи.

— Даффи, как тебе идея основать вместе со мной династию?

— Я не очень сведуща в основании династий.

— Ты можешь начать с Бена Рейха. Сперва выйди за него замуж. Потом…

— Достаточно. Когда начинаем?

— Потом родишь детей. Мальчиков. Десятки…

— Девочек. И всего трех.

— И ты увидишь, как Бен Рейх завладеет картелем д’Куртнэ, как сольет его с «Монархом». Увидишь, как повергнет он врагов своих… вот как! — Рейх размашистым движением пнул ножку округлого туалетного столика. Тот опрокинулся, и пара дюжин хрустальных флакончиков разбилась о пол.

— После того как «Монарх» и картель д’Куртнэ станут «Рейх Инкорпорейтед», ты увидишь, как я слопаю всех остальных… мелочовку… клопов. Кейс и Умбрель на Венере. Слопал! — Рейх стукнул кулаком по стоявшему в сторонке столику в форме торса и сломал его. — «Юнайтед Транзэкшен» на Марсе. Раздавил и слопал! — Он сокрушил стул тонкой работы. — «CGI-Комбайн» на Ганимеде, Каллисто и Ио… «Титан Кемикэл & Атомикс»… Потом блохи поменьше: злопыхатели, хейтеры, Гильдия Щупачей, моралисты, патриоты… Слопал! Слопал! Слопал!

Он принялся наотмашь колотить ладонью по мраморной обнаженной фигурке, пока та не свалилась с пьедестала и не раскололась.

— Успокойся, чудак, — прильнула к нему Даффи. — Чего такую прекрасную энергию зря тратишь? Подубась меня немножко.

Он схватил ее и начал трясти, пока девушка не запищала.

— Будут в мире сладкие кусочки… как ты, Даффи, а будут другие, что развоняются до самых высоких небес… но я их все слопаю. — Он расхохотался и крепко прижал ее к себе. — Не знаю, чем конкретно занимается Бог, но знаю, чем хотел бы заняться сам. Мы все это разрушим, Даффи, до основания, а затем переделаем так, как нам будет угодно… Ты и я, и наша династия.

Он отнес ее к окну, сорвал шторы и пинком высадил оконный переплет — брызнули осколки стекла. На город спустилась бархатная тьма. Лишь по улицам и скайвеям блестели огоньки, да временами загорались на черном небосклоне алые глазки случайного джампера. Дождь перестал, в небе повисла бледная тонкая луна. Ночной ветер, слабо шелестя, рассеял приторный аромат разлитой парфюмерии.

— Эй, вы там! — заревел Рейх. — Вы слышите меня?! Все вы… кто спит и видит сны. Отныне мои сны станут вашими снами! Отныне…

Он вдруг замолчал. Расслабив хватку, выпустил Даффи и позволил ей соскользнуть на пол рядом. Ухватился руками за края окна и высунулся наружу, в ночь, насколько смог. Выкрутил шею, глядя вверх. Когда голова Рейха просунулась обратно в комнату, на лице его возникло озадаченное выражение.

— Звезды, — пробормотал он. — Где звезды?

— Какие такие звезды? — спросила Даффи.

— Звезды, — повторил Рейх. Он опасливо ткнул рукой в небо. — Звезды. Их нет.

Даффи с интересом взглянула на него:

— Чего нет?

— Звезд! — завопил Рейх. — В небо глянь. Звезды исчезли. Созвездия исчезли! Большая Медведица… Малая Медведица… Кассиопея… Дракон… Пегас… Все исчезло! Ничего не осталось, кроме луны! Гляди!

— Все как всегда, — ответила Даффи.

— Да нет же, нет! Куда пропали звезды?

— Какие такие звезды?

— Не помню имен… Полярная и… Вега… и… Блин, да почем мне их имена знать? Я не астроном. Что с нами случилось? Что со звездами случилось?

— Что такое звезды? — спросила Даффи.

Рейх яростно затряс ее.

— Солнца… Бурлящие и пылающие светом. Их тысячи. Миллиарды… сияют сквозь ночь. Что с тобой такое, черт побери? Ты разве не понимаешь? В космосе случилась катастрофа, исчезли звезды!

Даффи покачала головой. Лицо ее перекосилось от испуга:

— Бен, я не понимаю, о чем ты говоришь. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Он отшвырнул девушку, развернулся и побежал в ванную. Заперся. Торопливо принял душ и оделся, пока Даффи колотила по двери и умоляла открыть. Наконец она оставила эти попытки, и спустя несколько секунд он услышал, как Даффи, понизив голос, говорит с кем-то в Кингстонском госпитале.

— Пускай для начала расскажет им про звезды, — пробормотал Рейх, борясь с ужасом и гневом. Закончив одеваться, он вернулся в спальню.

Даффи поспешно оборвала разговор и повернулась к нему.

— Бен, — начала она.

— Подожди меня здесь, — прорычал он. — Я пойду выясню, в чем дело.

— Что ты хочешь выяснить?

— Про звезды! — завопил он. — Из царства небесного исчезли звезды!

Он вихрем вылетел из квартиры и ссыпался на улицу. Остановясь на пустом тротуаре, помедлил и снова посмотрел вверх. Там была Луна. И еще там была красная светящаяся точка. Марс. И другая… Юпитер. А больше ничего. Чернота. Чернота. Чернота… Она висела у него над головой: загадочная, непроглядная, ужасающая. Она давила на него: почему-то представлялось, как она сейчас размажет, задушит, лишит жизни.

Он пустился бежать, не переставая поглядывать вверх. Повернув за угол, он врезался в какую-то женщину и сбил ее с ног. Помог подняться.

— Ублюдок, смотри, куда прешь! — завизжала та, оправляя одежду. Потом добавила масляным голоском: — Хочешь развеяться, пилот?

Рейх схватил ее за плечо и ткнул вверх:

— Посмотри. Звезды пропали. Ты не заметила? Звезды пропали.

— Что пропало?

— Звезды. Ты не видишь? Они пропали.

— Не понимаю, что ты такое городишь, пилот. Брось. Пошли перепихнемся?

Он вырвался из ее когтей и убежал. На полпути вниз по улице он заметил нишу с публичным видеофоном. Он вошел туда и набрал номер справочной службы. Экран осветился, голос робота спросил:

— Вопрос?

— Что случилось со звездами? — спросил Рейх. — Когда это случилось? Это уже наверняка заметили. Каково объяснение?

Последовал щелчок, затем, после паузы, новый щелчок.

— Пожалуйста, повторите слово более разборчиво.

— Звезда! — заорал Рейх. — З-В-Е-З-Д-А. Звезда!

Щелчок, пауза, щелчок.

— Глагол или имя существительное?

— Существительное, ядри вашу мать!

Щелчок, пауза, щелчок.

— По вашему запросу информации не обнаружено, — возвестил металлический голос.

Рейх чертыхнулся, но овладел собой:

— Какая тут ближайшая к городу обсерватория?

— Пожалуйста, укажите город.

— Этот город. Нью-Йорк.

Щелчок, пауза, щелчок.

— Лунная обсерватория в Кротон-Парке расположена в тридцати милях к северу. Вы можете добраться туда рейсовым джампером, координата Север-227. Лунная обсерватория учреждена в две тысячи…

Рейх в сердцах отключил видеофон.

— По этому запросу информации не обнаружено! Боже! Спятили они все, что ли?

Он заметался по улицам в поисках рейсового джампера. Мимо пролетала машина с водителем, и Рейх просигналил ему. Джампер спикировал подобрать его.

— Север-227, — бросил он, поднимаясь в кабину. — Тридцать миль. Лунная обсерватория.

— Дороговато выйдет, — сказал водитель.

— Я все оплачу. Пулей!

Машина ринулась вперед. Рейх сдерживался минут пять, потом осторожно заговорил:

— Заметили, что в небе?

— А что там, мистер?

— Звезды исчезли.

Водитель издал вежливый смешок.

— Это не шутка, — сказал Рейх. — Звезды исчезли.

— Если это не шутка, объясните, — сказал водитель. — Что такое звезды, черт побери?

На языке у Рейха завертелась колкая отповедь, но, прежде чем он успел ее выдать, шофер высадил его рядом с обсерваторией, у самого купола.

— Подождите меня, — бросил он и устремился по лужайке к маленькому каменному порталу.

Главная дверь была приоткрыта. Он вошел в обсерваторию, где негромко поскрипывал поворотный механизм купола и тикали лабораторные часы. Если не считать слабого свечения циферблата, помещение было погружено во мрак. Работал двенадцатидюймовый рефракторный телескоп. Он видел за прибором наблюдателя — смутно очерченная фигура согнулась над окуляром.

Рейх, нервный и напряженный, направился к нему через зал, вздрагивая при собственных громких шагах. Воздух тянул холодком.

— Послушайте, — начал Рейх негромко. — Извините, что беспокою вас, но уж вы-то наверняка заметили. Звезды — ваш бизнес. Вы ведь заметили, правда? Звезды. Они исчезли. Они все исчезли. Что произошло? Почему никто не поднял тревоги? Почему все притворяются? Боже всемогущий, звезды! Мы все время принимали их как данность. А теперь их не стало. Что произошло? Куда подевались звезды?

Наблюдатель медленно выпрямился и повернулся к Рейху.

— Звезд не существует, — произнес он.

Это был Человек Без Лица.

Рейх закричал, развернулся и убежал. Он вылетел за дверь, ссыпался по ступенькам и побежал через лужайку к ожидавшему его джамперу. Он ударился о кристаллическое стекло кабины с такой силой, что отдача швырнула его на колени.

Шофер помог ему подняться.

— Все в порядке, Мак?

— Не знаю, — простонал Рейх. — Хотел бы я знать…

— Это, конеш, не мое дело, — сказал водитель, — но я так думаю, вам надо к щупачу. Вы как псих, чесслово.

— Говорю про звезды?

— Угу.

Рейх сграбастал его.

— Я Бен Рейх, — сказал он. — Я Бен Рейх из «Монарха».

— Ага, Мак. Я узнал вас.

— Отлично. Ты же понимаешь, как щедро я могу отблагодарить тебя за услугу? Деньги… новая работа… все, чего пожелаешь…

— Мак, вы ничем не сможете мне помочь. Меня уже в Кингстоне зашили.

— Еще лучше. Значит, ты честный человек. Ради Бога или всего, что тебе дорого, ты мне поможешь?

— Не вопрос, Мак.

— Войди в то здание. Посмотри на человека за телескопом. Посмотри на него внимательно. Потом возвращайся и опиши мне его.

Водитель отбыл, а через пять минут вернулся.

— Ну?

— Мак, он самый обычный парень. Шестьдесят годков с чем-то. Лысый. Морщины на физиономии глубокие, чо греха таить. У него торчат уши и, как говорится, безвольный подбородок, вот. Ну, вы знаете. Типа обвисает.

— Никто… вот он кто, — прошептал Рейх. — Никто.

— А?

— Про звезды, — сказал Рейх. — Ты никогда не слышал про звезды? Ты никогда не видел звезд? Ты не понимаешь, о чем я говорю?

— Не-а.

— О Господи… — простонал Рейх. — О Боже всемогущий.

— Мак, не сходите с орбиты. — Водитель что было сил хлопнул его по спине. — Я вам вот что скажу. Меня в Кингстоне много чему научили. И вот какую штуку сказали… Ну, короче, иногда шарики за ролики заходят. Новый заскок, да? Но вам кажется, будто вы с ним уродились. Как… ну… не знаю, скажем, втемяшится вам, будто у людей всегда было по одному глазу, а потом внезапно стало по два.

Рейх уставился на него.

— Короче, бегаете как ошпаренный и вопите: Господи, откуда у всех разом по два глаза повылазило? А вам говорят: да ну, у всех всегда так и было по два глаза. А вы отвечаете: блин, да нет же, я четко помню, что по одному. И вы честно в это верите. Такие заскоки из башки тяжело выдрать. — Шофер снова похлопал его по спине. — Мак, сдается мне, у вас ровно такой же одноглазый заскок.

— Один глаз, — пробормотал Рейх. — Два, раз. Натяженье, предвкушенье, треволненье — просто класс!

— А?

— Не знаю. Не знаю. У меня выдался тяжелый месяц. Может… Может, ты прав. Но я…

— Хотите в Кингстон?

— Не-ет!

— Так и будете тут торчать и ныть про свои звезды?

Рейх внезапно заорал:

— Да срать я хотел на эти звезды!

Страх сменила жгучая ярость. Адреналин затопил его нервную систему приливом решимости и отваги. Он прыгнул в кабину.

— Я завоевал мир. Да, у меня пара шариков за ролики заехала, ну и пусть!

— Вы дело говорите, Мак. Куда летим?

— В королевский дворец.

— Который из них?

Рейх рассмеялся.

— В «Монарх», — сказал он. Он продолжал хохотать всю дорогу в рассветных сумерках навстречу возносящейся к небесам башне «Монарха». Но в этом хохоте слышались истерические нотки.

Компания работала круглосуточно, и ночная смена главного офиса в момент появления Рейха сонливо дотягивала последние часы начавшейся в полночь восьмичасовой смены. Последний месяц он редко здесь появлялся, но славился привычкой к неожиданным визитам, и сотрудники быстро переключились в боевой режим. За Рейхом в кабинет потянулись секретарши и их помощницы, навьюченные документами по срочным делам.

— Все это может подождать, — бросил он. — Созвать общее совещание, немедленно. Всех глав департаментов и инспекторов организаций ко мне. Я сделаю важное заявление.

Воцарившаяся кругом суета подбодрила его и помогла сфокусировать мысли. Он снова почувствовал себя достаточно живым, достаточно реальным. Ведь это и была единственная реальность… суета, гомон, перезвон сигналов, приглушенные команды, быстро наполняющий помещение поток людей с настороженно-внимательными лицами. Все это — как знамение будущего, когда сигналы вызова зазвучат на планетах и спутниках, а инспектора планет начнут стягиваться к его рабочему столу с настороженно-внимательными лицами.

— Как всем вам, без сомнения, известно, — начал Рейх, медленно прохаживаясь по кабинету и пронизывая быстрым взглядом обращенные к нему лица, — мы, «Монарх», схватились не на жизнь, а на смерть с картелем д’Куртнэ. Крэй д’Куртнэ был убит некоторое время назад, и затруднения, порожденные этим происшествием, удалось уладить лишь сейчас. Вас, полагаю, порадует новость, что дорога перед нами теперь свободна. Мы готовы приступить к действиям по плану АА, то есть поглощению картеля д’Куртнэ.

Он сделал паузу, ожидая восторженных шепотков в аудитории. Никакой реакции не последовало.

— Возможно, — продолжал он, — не все из вас в полной мере осознают масштаб и значение предстоящей работы. Я сформулирую задание иначе… так, чтобы вы поняли наверняка. Инспектора городов станут инспекторами континентов. Континентальные — спутниковыми. Те, кто сейчас надзирает за спутниками, будут повышены до управляющих планетами. Отныне «Монарх» господствует в Солнечной системе. Отныне все мы должны мыслить системно. Отныне…

Рейх замолчал, озадаченно глядя в непонимающие лица кругом. Он начал озираться, пока не выцепил взглядом старшую секретаршу.

— В чем дело, черт побери? — рявкнул он. — Что, какие-нибудь новости ускользнули от моего внимания? Дурные вести?

— Н-нет, мистер Рейх.

— Тогда что же вас гложет? Мы все ведь именно этого и ждали. Что вам не нравится?

Старшая секретарша, запинаясь, начала объяснять:

— Мы… Я… Э-э… М-м… Простите, сэр, но я не п-понимаю, о ч-чем в-вы г-говорите.

— Я говорю о картеле д’Куртнэ.

— Я… Я никогда не слышала о такой организации, мистер Рейх, сэр. Я… Мы… — Старшая секретарша заозиралась в поисках поддержки.

Рейх ошеломленно наблюдал, как все клерки дружно мотают головами.

— Д’Куртнэ на Марсе! — вскричал Рейх.

— Где, сэр?

— Марс! Марс! М-А-Р-С! Одна из десяти планет. Четвертая от Солнца. — Снова подступил ужас. Рейх завопил, захлебываясь словами: — Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Марс! Марс! Марс! Сто сорок один миллион миль от Солнца, Марс!

И снова присутствующие стали мотать головами. В кабинете поднялся шорох. Все как один, они едва заметно отстранились от Рейха. Он метнулся к секретаршам и вырвал у них стопки деловой корреспонденции.

— У вас же сотня заметок про картель д’Куртнэ на Марсе тут должна быть. Наверняка должна! О, господи, мы последние десять лет только тем и заняты, что с д’Куртнэ грыземся. Мы… — Он вцепился в бумаги и стал перебирать их, потом принялся расшвыривать во все стороны, пока в офисе не поднялась настоящая бумажная метель. Но ни одного упоминания д’Куртнэ или Марса не нашел. Отсутствовали также и любые сведения о Венере, Юпитере, Луне и внешних спутниках.

— У меня в столе заметки! — завизжал Рейх. — Их сотни! Ах вы мерзкие лжецы, вы только посмотрите, что у меня в столе…

Он ринулся к столу и дернул ящики на себя. Прозвучал оглушительный взрыв. Стол развалился на куски. Обломки и щепки древесины фруктовых деревьев посыпались на присутствующих, оцарапав их, а Рейха швырнуло к окну и приложило столешницей, точно хлопком великанской ладони.

— Человек Без Лица! — вскричал Рейх. — Боже всемогущий! — Яростно тряхнув головой, он вернулся к тому, что в одержимости своей полагал теперь важнейшим: — Где записи? Я вам покажу записи… Д’Куртнэ, Марс и все остальное. И ему покажу, да… Человеку Без Лица покажу… Пошли!

Он вылетел из кабинета и рванул в архивы. Он переворачивал стеллажи, расшвыривал бумаги, пьезокристаллы, древние записи на магнитной проволоке, микропленки, молекулярные накопители. Но ни одного упоминания д’Куртнэ или Марса не нашел. Отсутствовали также и любые сведения о Венере, Юпитере, Меркурии, астероидах и спутниках.

Кабинет меж тем и вправду наполнился шумом и гамом, перезвоном сигналов и приглушенными командами. В кабинете дым стоял коромыслом. Трое плечистых парней из зоны отдыха рысью прибежали в архив, понукаемые окровавленной секретаршей.

— Вы обязаны! — блажила та. — Вы обязаны! Я беру на себя ответственность!

— Полегче, полегче, полегче, мистер Рейх, — приговаривали трое с шипящим присвистом: так успокаивают конюхи норовистого жеребца. — Полегче… полегче… полегче…

— Не приближайтесь ко мне, сукины дети.

— Полегче, сэр. Полегче. Все в порядке, сэр.

Они рассредоточились в стратегической формации и перешли в наступление. Шум и гам в кабинете нарастали, звякали сигналы, далекие голоса переговаривались:

— Кто его врач? Вызовите врача. Вызовите же Кингстон, кто-нибудь. В полицию позвонили? Нет, пожалуй, не стоит. Такой скандал поднимется… Свяжитесь с юристами, ну же! Больница уже открылась?

Рейх прерывисто дышал сквозь зубы. Опрокинув пару стеллажей на пути плечистых ребят, он пригнул голову и, как разъяренный бык, ринулся напролом. Ему удалось прорваться через кабинет в коридор и к шахте пневмолифта. Дверь раскрылась; он набрал Наукоград, 57. Вошел в шахту, и его подкинуло в наукоград. Вышел. Он находился на лабораторном ярусе. Тут господствовала тьма. Наверно, клерки решили, что он спустился на улицу; если так, время еще есть. Продолжая тяжело дышать, он рысцой пробежал в библиотеку, включил свет и шмыгнул в альков, к терминалу информационной системы. Над столиком имелась пластина матового кристалла, изогнутая на манер чертежной доски. Рядом — панель управления со сложным набором клавиш.

Рейх устроился поудобнее и нажал кнопку ГОТОВНОСТЬ. Пластина осветилась изнутри, и голос автомата из динамика над головой сказал:

— Тема?

Рейх нажал кнопку НАУКА.

— Раздел?

Рейх нажал кнопку АСТРОНОМИЯ.

— Вопрос?

— Вселенная.

Щелчок, пауза, щелчок.

— Термин Вселенная в общефизическом смысле относится ко всей существующей материи.

— Что подразумевается под всей существующей материей?

Щелчок, пауза, щелчок.

— Скопления материи различной величины, размерами от самого маленького атома до крупнейших скоплений материи, известных астрономам.

— Каково крупнейшее скопление материи, известное астрономам? — Рейх нажал кнопку ДИАГРАММА.

Щелчок, пауза, щелчок.

— Солнце.

На кристаллической пластине возникло ослепительное изображение Солнца в ускоренной съемке.

— А как насчет других? Например, звезд?

Щелчок, пауза, щелчок.

— Звезд не существует.

— Планет?

Щелчок, пауза, щелчок.

— Существует Земля.

Появилось изображение вращающегося земного шара.

— А другие планеты? Марс? Юпитер? Сатурн?

Щелчок, пауза, щелчок.

— Других планет не существует.

— А Луна?

Щелчок, пауза, щелчок.

— Луны не существует.

Рейх испустил долгий дрожащий вздох.

— Попробуем снова. Вернемся к Солнцу.

На кристаллическом экране снова возникло Солнце.

— Солнце — крупнейшее скопление материи, известное астрономам, — начал механический голос. Внезапно он умолк. Щелчок, пауза, щелчок. Изображение Солнца стало меркнуть. Голос заговорил опять: — Солнца не существует.

Модель исчезла, но остаточное изображение продолжало взирать на Рейха с экрана… мрачное, безмолвное, ужасное… Человек Без Лица.

Рейх завыл. Он вскочил, опрокинув стул, потом нагнулся, поднял его и обрушил на жуткое изображение. Развернувшись, он побрел из библиотеки в лабораторию, а оттуда в коридор. У вертикальной пневмошахты набрал Улица. Дверь отворилась, он вывалился в шахту и улетел на пятьдесят семь этажей ниже, в главный зал наукограда «Монарха».

Там сотрудники торопились по своим рабочим местам. Расталкивая толпу, Рейх ловил на себе обескураженные взгляды: его лицо было изрезано и кровоточило. Потом он засек дюжину охранников «Монарха» в униформе, которые брали его в кольцо, и пустился бежать. В отчаянии, прибавив скорости, он таки опередил их, просочился через «вертушку» на выходе и оказался на улице. И тут же замер, словно врезался в стену из раскаленного добела железа. Солнца не было.

Горели уличные фонари; поблескивали огоньками скайвеи; глазки джамперов сновали вверх-вниз; сверкали витрины магазинов… а над головой не было ничего. Ничего, кроме глубокой, черной, бездонной бесконечности.

— Солнце! — завизжал Рейх. — Солнце!

Он стал тыкать пальцем вверх. Офисный люд с подозрением сторонился его и поспешал по своим делам. Никто не поднимал головы.

— Солнце! Где Солнце? Придурки, вы что, не понимаете? Исчезло Солнце!

Рейх принялся хватать их за руки и, потрясая кулаками, указывать на небо. Потом через «вертушку» протиснулся первый охранник, и Рейх кинулся наутек.

Он пробежал по тротуару до поворота, резко свернул направо и одним махом пронесся через ярко освещенный, полный людей пассаж. За галереей был вход в вертикальную пневмошахту, ведущую на скайвей. Рейх прыгнул туда. Когда дверь смыкалась за ним, он краем глаза уловил преследователей меньше чем в двадцати ярдах. Потом его подбросило на семьдесят этажей, и вынырнул он уже на скайвее.

Рядом, на платформе, отходившей от фасада башни «Монарха», разместился небольшой пункт проката мобилей, соединенный дорожкой со скайвеем. Рейх влетел туда, сунул кредитки дежурному и прыгнул в кабину. Нажал кнопку старта. Машинка пришла в движение. У подножия дорожки нажал кнопку поворота налево. Машинка повернула налево и продолжила движение. Никакого иного контроля над ней он не имел: влево-вправо, старт-стоп. Остальным занималась автоматика. Более того, машинки были строго привязаны к скайвеям в своих перемещениях, так что ему оставалось только наматывать круги над городом час за часом, изображая белку в колесе.

Мобильчик не требовал внимания. Рейх ехал и по очереди поглядывал то назад, за плечо, то вверх, в небо. Солнца не было. А люди спешили по своим делам, словно Солнца никогда и не существовало. Он содрогнулся. Неужели это очередной глюк, как с теми одноглазниками? Тут машинка дернулась и застыла; он застрял на середине скайвея, на полдороге между башней «Монарха» и исполинским зданием «Визифон & Визиграф».

Рейх забарабанил по рычагам управления. Ничего не произошло. Он выскочил из машинки и поднял крышку заднего капота, чтобы проверить, не испортилось ли реле. Потом заметил далеко вниз по скайвею бегущих к нему охранников и сообразил, в чем дело. Мобильчики питались беспроводным электричеством. Добравшись до прокатного пункта, преследователи отключили передатчик и кинулись догонять его. Рейх бросил машинку и устремился к зданию «Ви & Ви».

Скайвейная трасса была проложена прямо сквозь небоскреб и окаймлена магазинами, ресторанами, театрами — и да, здесь имелось туристическое агентство! Верный выход. Купить билет, прыгнуть в одноместную капсулу и дождаться, пока его переместят на любую из доступных ВПП. Ему ведь всего-то и нужно, что немного времени… перестроиться… взглянуть на все новыми глазами… а в Париже у него есть дом. Он пересек островок безопасности посередине трассы и, уворачиваясь от пролетающих машин, вбежал в офис турагентства.

Помещение напоминало банк в миниатюре. Короткая стойка. Зарешеченное окно, прикрытое от грабителей прочным пластиком. Рейх пошел к окну, роясь в карманах за деньгами. Припечатал ладонью кредитки к стойке и толкнул под решетку окошка.

— Билет до Парижа, — сказал он. — Сдачу оставьте себе. Где проход к капсулам? Живей, человече! Живей!

— Париж? — ответили ему. — Парижа не существует.

Рейх посмотрел на кассира через дымчатый пластик и увидел… мрачного, безмолвного, грозного… Человека Без Лица. Он дважды крутанулся на месте, чувствуя, как колотится сердце в груди и бухает кровь в голове, обнаружил дверь и вылетел наружу. Он слепо метнулся через скайвей, сделал слабую паническую попытку увернуться от налетающей машины и низринулся во тьму, которая, надвинувшись, окутала его со всех сторон…

— …станет что? Что? ЧТО?

Ему прикрыли ладонью рот. Рейх открыл глаза. Он находился в тесной комнатке с кафельными стенами, очевидно, в медпункте при полицейском участке. Он лежал на белом столике. Вокруг собрались охранники, трое полицейских в форме и еще какие-то незнакомцы. Все что-то старательно царапали в блокнотах, шептались, озабоченно суетились.

Незнакомец отнял руку от губ Рейха и склонился над ним.

— Все в порядке, — успокаивающе произнес он. — Полегче. Я доктор…

— Вы щупач?

— Кто?

— Вы щупач? Мне нужен щупач. Мне нужно, чтобы кто-нибудь мне в голову залез и подтвердил, что я прав. О, господи! Мне нужно понять, прав ли я. Цена не вопрос. Я…

— Чего ему надо? — спросил полицейский.

— Не знаю. Щупача просит. — Доктор отвернулся от Рейха. — Что вы имеете в виду? Просто объясните нам. Кто такой щупач?

— Эспер! Чтец мыслей. Это…

Доктор улыбнулся:

— Он шутит. Бодрячком держится. Многие пациенты так поступают. Притворяются хладнокровными после несчастных случаев. Юмор как у висельника, так мы это называем.

— Послушайте, — в отчаянии проговорил Рейх, — поднимите меня, я вам должен кое-что сказать…

Ему помогли подняться.

Он сказал, обращаясь к полицейским:

— Меня зовут Бен Рейх. Бен Рейх из «Монарха». Вы меня знаете. Я хочу признаться. Я хочу признаться конкретному человеку: Линкольну Пауэллу, префекту полиции. Отвезите меня к Пауэллу.

— Кто такой Пауэлл?

— И в чем вы хотите признаться?

— В убийстве д’Куртнэ. В прошлом месяце я совершил убийство Крэя д’Куртнэ. Это произошло на вечеринке, в доме Марии Бомон… Скажите Пауэллу, что я убил д’Куртнэ.

Полицейские озадаченно переглянулись. Один из них неспешно поплелся в угол и снял трубку старомодного телефона:

— Капитан? У меня тут тип… Назвался Беном Рейхом из «Монарха». Хочет сделать признание какому-то префекту по фамилии Пауэлл. Заявляет, что сорвал вечеринку какого-то Крэя д’Куртнэ в прошлом месяце. — После паузы полицейский обратился к Рейху: — Как это пишется?

— Д’Куртнэ! С буквы Д, потом апостроф, потом с большой буквы К, У-Р-Т-Н-Э.

Полицейский продиктовал фамилию по буквам и стал ждать. Еще одна пауза. Он хмыкнул и повесил трубку.

— Псих какой-то, — заключил он и сунул блокнот в карман.

— Послушайте меня… — начал Рейх.

— С ним все в порядке? — спросил полицейский у врача, не глядя на Рейха.

— Небольшое сотрясение, а так все в порядке.

— Послушайте! — взмолился Рейх.

Полицейский беззлобно поднял его за шиворот и наподдал пинка в сторону двери участка.

— Так, парень, хватит шуточек. Выметайся, живо!

— Вы должны меня выслушать. Я…

— Нет, это ты меня послушай, парниша. В полиции нет никакого Линкольна Пауэлла. Нет никаких записей об убийстве д’Куртнэ. И не вешай нам лапшу на уши, ладно? Выметайся, живо!

С этими словами он вышвырнул Рейха на улицу.

Тротуар был весь какой-то странный, покореженный. Рейх споткнулся, но удержался на ногах и остался стоять в растерянности. Слова не шли на язык. Стало темнее… на целую вечность темнее. Горели считаные фонари. Скайвеи поглотила тьма. Джамперы исчезли. Горизонт зиял дырами.

— Мне плохо, — простонал Рейх. — Мне плохо. Мне нужна помощь…

Он поплелся по искореженным улицам, прижимая к животу руки.

— Джампер? — закричал он. — Джампер? Есть в этом Богом проклятом городе хоть кто-нибудь? Где все? Джампер!

Ничего.

— Мне плохо… плохо. Мне нужно домой. Я болен… — Он снова перешел на крик. — Есть тут кто-нибудь? Вы меня слышите? Мне плохо. Мне нужна помощь… На помощь!.. Помощь!

Ничего.

Он опять застонал, потом принялся хихикать — тонким, отчаянным смешком, потом запищал:

— Восемь, сэр… Пять, сэр… Раз, сэр… Тень, сэр, сказал Тензор… Натяженье… ‘вкушенье… ‘волненье — просто класс…

Жалобно позвал:

— Где все? Мария! Свет зажги! Мария-а-а-а! Кончай эту идиотскую игру в «Сардинки»!

Он споткнулся.

— Выходите, — позвал Рейх. — Бога ради, выходите, хватит прятаться! Я один.

Ответа не последовало.

Он принялся искать Парк-Саут, 9, дом Бомон, место смерти д’Куртнэ… выглядывать Марию Бомон, визгливую декадентку, чье появление бы сейчас несказанно обрадовало.

Ничего.

Черная тундра. Черное небо. Непривычная пустошь.

Ничего.

Рейх издал крик… резкий, нечленораздельный вопль ярости и ужаса.

Ответа не было. Даже эха не было.

— Ради бога! — разрыдался он. — Где всё? Верните назад! Ничего тут нет, кроме пространства…

На бескрайней пустоши возникла фигура, стала надвигаться, зловещая, знакомая, гигантская… Фигура, сотканная из черных теней, наблюдала, безмолвствовала, угрожала. Человек Без Лица. Рейх мог только смотреть на него, парализованный, прикованный к месту.

И фигура нарушила молчание:

— Пространства не существует. Ничего нет.

В ушах Рейха прозвучал крик, и крик этот был его голосом, а затем удар молота, бывший стуком его пульса. Он мчался по извилистой незнакомой тропинке, безжизненной, беспространственной, бежал, надеясь успеть, пока еще не поздно, не поздно, не поздно… пока еще есть время, время, время…

Он врезался в фигуру, сотканную из черных теней. Фигура была безлика. Фигура сказала:

— Времени не существует. Ничего нет.

Рейх попятился. Он развернулся. Упал. Пополз, слабо дрыгая конечностями, через вечную пустоту. Он кричал:

— Пауэлл! Даффи! Киззард! Тэйт! Господи Иисусе! Где все? Где всё? Бога ради…

И он оказался лицом к лицу с Человеком Без Лица, который сказал:

— Бога не существует. Ничего нет.

Путей для бегства не осталось. Лишь отрицательная бесконечность, Рейх и Человек Без Лица. Зафиксированный, вмороженный в эту матрицу и беспомощный, Рейх наконец поднял глаза и посмотрел прямо в лицо своего смертельного врага… существа, от которого бессилен был убежать… посмотрел на ужас кошмаров своих… на разрушителя самого бытия своего…

Это был…

Он сам.

Д’Куртнэ.

Оба.

Два лица сливались воедино. Бен д’Куртнэ. Крэй Рейх. Д’Куртнэ-Рейх. Д’Р.

Он не способен был издать ни звука. Он не способен был пошевелить ни членом. Не осталось ни времени, ни пространства, ни материи. Не осталось ничего, кроме умирающей мысли.

Отец?

Сын.

Ты — это я?

Мы суть мы.

Отец и сын?

Да.

Не понимаю… Что произошло?

Ты проиграл игру, Бен.

Игру в «Сардинки»?

Космическую игру.

Я же выиграл. Я захапал весь мир. Я…

И, следовательно, потерял. Мы потеряли.

Что мы потеряли?

Шанс остаться в живых.

Я не понимаю. Я не могу понять.

Моя часть нас обоих понимает, Бен. Ты тоже бы понял, не изгони ты меня.

Чем же я тебя изгнал?

Всем, что было в тебе злого, гнилого, порочного, искаженного.

И ты смеешь так говорить? Ты… предатель, покушавшийся на меня?

Бен, это не со зла. Нужно было тебя уничтожить, прежде чем ты уничтожил бы нас обоих. Это ради выживания. Нужно было помочь тебе потерять мир и победить в игре, Бен.

Какой такой игре? Что это за космическая игра?

Головоломка… лабиринт… вся Вселенная была загадкой, которую нам полагалось разгадать. Галактики, звезды, Солнце, планеты… мир, каким мы его знали. Мы и были одной-единственной подлинной реальностью. Все остальное — потешный театр… куклы, марионетки, декорации… притворные страсти. Это была имитация, которую нам полагалось разгадать.

Я завоевал ее. Я заполучил ее.

И ты не сумел ее разгадать. Мы уже не узнаем, какова разгадка, но это точно не воровство, не ужас или ненависть, не убийство или изнасилование. Ты потерпел неудачу, и теперь все это будет уничтожено и расчленено…

А с нами что станет?

Мы тоже будем уничтожены. Я пытался тебя предостеречь. Я пытался тебя остановить. Но мы провалили испытание.

Но почему? Почему? Кто мы суть? Что мы суть?

Кто знает. Почем знать семени, кем или чем оно является, если оно не сумело найти плодородную почву и прорасти? Разве так важно, кто мы суть, что мы суть? Мы провалились. Наше испытание завершено. С нами покончено.

Нет!

Вероятно, Бен, если бы мы разгадали головоломку, она бы осталась реальной. Теперь-то уж всё. Реальность стала нереализованной возможностью, а ты наконец пробудился… и не нашел ничего.

Мы вернемся! Мы попытаемся опять!

Возврата нет. Все кончено.

Мы найдем путь. Должен остаться путь…

Пути не существует. Все кончено.

И действительно, все было кончено.

Теперь… Разрушение.

Их двоих обнаружили следующим утром, близ оконечности острова, в садах, выходящих на старый Гарлемский канал. Оба блуждали всю ночь, по тротуарам и скайвеям, не сознавая происходящего вокруг, но их неотвратимо влекло друг к другу, словно две намагниченных иглы на поверхности затянутого ряской пруда.

Пауэлл восседал, скрестив ноги, на влажном дерне, лицо его осунулось и выглядело безжизненным, дыхание почти не прослушивалось, пульс был редкий. Он железной хваткой сжимал Рейха. Рейх же свернулся в позе эмбриона.

Пауэлла поспешно перевезли в его дом на Гудзон-Рэмп, где им занялись специалисты Гильдии. Трудясь над пациентом, они не переставали поздравлять друг друга с первым в истории Эспер-Гильдии успешным завершением Чрезвычайного Массового Катексиса. С Рейхом спешить нужды не возникло. Соблюдая протокольные формальности, его безжизненное тело транспортировали в Кингстонский госпиталь и стали готовить к Разрушению. После этого семь дней не происходило никаких перемен.

На восьмой день Пауэлл пришел в себя, принял ванну, переоделся, успешно выдержал сражение с медсестрами, присматривавшими за ним, и покинул дом. Он задержался ненадолго у «Сюкре и Си», откуда вышел с объемистым загадочным пакетом, и направился в полицейское управление, чтобы лично отчитаться комиссару Краббе. Поднимаясь по лестнице, он заглянул в кабинет Бека.

Приветик, Джакс.

Приветству (и проклина) ю тебя, Линк.

Проклинаешь? За что?

Я поставил пятьдесят кредитов, что тебя продержат в постели до следующей среды.

Ты проспорил. Моз поддержал мотив по делу д’Куртнэ?

Поддержал руками и ногами. Суд продлился всего час. Рейх сейчас подвергается Разрушению.

Хорошо. Тогда я лучше поднимусь наверх и объясню Краббе все по пунктам.

А что это у тебя под мышкой?

Подарок.

Это мне?

Не сегодня. Но я о тебе помню.

Пауэлл поднялся в кабинет Краббе, отделанный черным деревом и серебром, постучал, услышал величественное:

— Входите!

Он вошел. Краббе держался с ним вежливо, но напряженно. Дело д’Куртнэ никак не способствовало улучшению их с Пауэллом мнения друг о друге, а финальный эпизод лишь подчеркнул это.

— Дело выдалось на диво сложным, сэр, — начал Пауэлл издалека. — Никто в нем как следует разобраться не сумел, и винить за это некого. Понимаете ли, комиссар, даже сам Рейх не понимал истинных причин убийства д’Куртнэ. И только прокурорский компьютер уловил суть дела, а мы-то решили, что он дурачится.

— Как, эта машина? Поняла, в чем дело?

— Да, сэр. Когда мы в первый раз прогоняли через нее окончательный набор данных, компьютер пожаловался, что эмоциональный мотив преступления недостаточно документирован. Мы же предполагали, что мотив корыстный. И сам Рейх тоже. Естественно, мы решили, что компьютер выделывается, как это с ним бывает, и настояли, чтобы тот провел расчет, исходя из корыстного мотива. Мы ошибались…

— А та долбаная машина, значит, была права?

— Да, комиссар. Именно так. Рейх сам себя убедил, что убивает д’Куртнэ по корыстным соображениям. Психологический камуфляж истинного эмоционального мотива. Конечно, он не выдержал столкновения с действительностью. Он предложил слияние компаний. Д’Куртнэ ответил согласием. А Рейх подсознательно заставил себя неверно истолковать сообщение. Вынужден был. Он вынужден был поверить, будто убивает ради денег.

— Почему?

— Потому что не мог набраться смелости, чтобы признать реальный мотив.

— И какой же?

— Д’Куртнэ был его отцом.

— Что?! — вытаращился на него Краббе. — Своего отца? Свою плоть и кровь?

— Да, сэр. Все улики были на виду, но мы не могли правильно истолковать их… потому что сам Рейх не мог. Взять хотя бы то поместье на Каллисто, которым Рейх воспользовался, желая выманить с планеты доктора Джордана. Рейх унаследовал его от матери, которая получила имение от д’Куртнэ. Мы полагали, что отец Рейха каким-то образом отобрал его у д’Куртнэ и записал на жену. Мы ошибались. Д’Куртнэ подарил его матери Рейха, потому что они были тогда любовниками. Подарок матери его ребенка. Рейх и родился там. Джаксон Бек все это выяснил без труда, как только мы поняли, куда нужно смотреть.

Краббе разинул рот, потом закрыл его.

— И другие улики, их было полно. Например, стремление д’Куртнэ к самоубийству, проистекающее из ощущения вины за то, что он бросил своего ребенка. Он действительно его бросил — своего сына. Это чувство раздирало его изнутри. А взять ментальный образ Барбары д’Куртнэ, переплетенной в позе сиамских близнецов с Беном Рейхом; она каким-то образом догадывалась, что они с Рейхом брат и сестра. Рейх не сумел себя принудить к убийству Барбары в доме Чуки Фруд. Он тоже это чувствовал, догадывался в глубине души. Он желал уничтожить ненавистную ему фигуру, отца, который его отверг; но заставить себя причинить вред сестре не смог.

— И когда ж вы все это раскопали?

— После закрытия дела, сэр. Когда Рейх атаковал меня, обвинив в том, что я подбрасываю ему мины-ловушки.

— Он утверждал, что это делаете вы. Он… Но если это не ваша работа, Пауэлл, то чья?

— Самого Рейха, сэр.

— Рейха?!

— Да, сэр. Он убил своего отца. Он дал выход своей ненависти. Но его суперэго… его совесть… не позволила столь ужасному злодеянию остаться безнаказанным. Поскольку было похоже, что полиция покарать его не сумеет, совесть взялась за дело. В этом и заключался смысл ночных кошмаров Рейха… с Человеком Без Лица.

— С Человеком Без Лица?

— Да, комиссар. Это символ подлинных взаимоотношений Рейха и д’Куртнэ. У фигуры не было лица, поскольку Рейх не позволял себе признать истину… признать в д’Куртнэ своего отца. Фигура появилась в его снах, когда он принял принципиальное решение убить отца. И не покидала. Сначала она символизировала страх наказания за преступление, задуманное им. Потом сама стала этим наказанием.

— Мины-ловушки?

— Именно. Его совесть должна была покарать его. Но Рейх ни за что не признался бы себе, что убил д’Куртнэ из ненависти к отцу, покинувшему и отвергнувшему сына. Поэтому кара состоялась на подсознательном уровне. Рейх сам расставлял эти ловушки на себя, не ведая, что творит… во сне, как лунатик… днем, впадая в недолгие состояния фуги… ненадолго отключаясь от осознаваемой действительности. Психический механизм способен на потрясающие трюки.

— Но если сам Рейх не понимал этого… как вы это раскопали, Пауэлл?

— В том-то и заключалась трудность, сэр. Мы не могли этого уловить, прощупывая его. Он был враждебно настроен, а подобные расследования требуют полного содействия субъекта, да и занимают в лучшем случае несколько месяцев. К тому же, сумей Рейх оправиться от серии полученных им ударов, он мог бы перестроиться, сориентироваться, взглянуть на все новыми глазами и стать нечувствителен к нашему воздействию. Это также представляло угрозу, поскольку он находился в позиции, откуда мог бы дестабилизировать всю Солнечную систему. Он из тех редких ниспровергателей основ, каким под силу собственными навязчивыми идеями перевернуть общество и необратимо приковать его к определенным психотическим комплексам.

Краббе кивнул.

— Он почти преуспел. Такие люди рождаются время от времени… связующие звенья между прошлым и будущим. Если им позволяют созреть, а звену — закалиться… мир оказывается в кандалах ужасного будущего.

— Так что же вы совершили?

— Мы прибегли к Чрезвычайному Массовому Катексису, сэр. Это сложно объяснить, но я попытаюсь, как смогу. У каждого человека психика состоит из двух уровней: уровня латентной энергии и уровня капитализируемой энергии. Латентная — это резерв… естественный неприкосновенный запас разума. Капитализируемая — это та часть латентной энергии, которую можно активировать и поставить себе на службу. Большинство используют лишь малую долю своей латентной энергии.

— Понимаю.

— Когда Эспер-Гильдия прибегает к Чрезвычайному Массовому Катексису, каждый эспер, образно выражаясь, раскрывает свою душу и переливает латентную энергию в общий котел. А один-единственный эспер берет на себя роль оператора, проводника латентной энергии. Он капитализирует ее и приступает к работе. Он способен достичь поразительных результатов… если ему под силу контролировать ее. Это сложная и опасная процедура. Все равно что полететь на Луну, засунув себе динамитные шашки в… э-э, верхом на динамитных шашках…

Краббе вдруг хихикнул.

— Жаль, что я не щупач, — сказал он. — Я бы сейчас с удовольствием приобщился к истинному образу из вашего сознания.

— Вы уже приобщились, сэр, — улыбнулся Пауэлл в ответ. Между ними впервые установилась своеобразная симпатия.

— Было необходимо, — продолжил Пауэлл, — столкнуть Рейха с Человеком Без Лица. Мы должны были заставить его увидеть истину прежде, чем сами бы до нее добрались. Используя резервуар латентной энергии, я соорудил для Рейха распространенную невротическую концепцию… Я убедил его, что он один в мире реален, а все остальное — иллюзия.

— Но я не… А это настолько распространено?

— Да, сэр. Это один из наиболее обычных защитных механизмов психики. Когда жизнь невмоготу, люди часто стараются найти утешение в идее, что это все не настоящее… все понарошку. Гигантский розыгрыш. Рейх уже носил в себе зародыш этой слабости. Я всего лишь простимулировал его, и Рейх сам нанес себе поражение. Жизнь ему становилась невмоготу. Я заставил его поверить, будто Вселенная — просто афера… пазл, головоломка. И разъял ее, отлущивая слой за слоем. Принудил поверить, будто испытание завершается. Разломал пазл на фрагменты. И оставил Рейха наедине с Человеком Без Лица. Он посмотрел тому в лицо и увидел в нем себя и своего отца… и так мы выяснили всё.

Пауэлл подобрал принесенный с собой пакет и собрался уходить. Краббе выскочил из-за стола и, дружески придерживая за плечо, проводил к двери.

— Вы проделали феноменальную работу, Пауэлл. Поистине феноменальную. Я не могу передать… Как это, наверное, замечательно — быть эспером.

— Замечательно и ужасно, сэр.

— Вы наверняка очень счастливы.

— Счастлив ли я? — Пауэлл остановился у двери и посмотрел на Краббе. — А были бы вы, комиссар, счастливы прожить всю жизнь в дурдоме?

— В дурдоме?

— Мы там живем… Мы все. В психушке. И нет из нее выхода… некуда бежать. Скажите спасибо, что вы не щупач, сэр. Скажите спасибо, что вам доступна лишь наружность людская. Скажите спасибо, что не видите страстей, ненависти, ревности, злых помыслов, психических недугов… Скажите спасибо, что вам редко доводится наблюдать ужасающую внутреннюю природу человека. Мир был бы чудесным местечком, имейся у всех способности эсперов, чтобы изменить себя сообразно этим талантам… А пока это не так, советую благодарить собственную слепоту.

Он покинул полицейское управление, взял напрокат джампер и полетел на север, в сторону Кингстонского госпиталя. Он сидел в кабине с пакетом на коленях, насвистывал невпопад мотивчик и смотрел на прекрасную долину Гудзона под собой. Один раз он усмехнулся и пробормотал вслух:

— Надо же! В кои-то веки я разоткровенничался с Краббе. Но я обязан был укрепить наши отношения. Теперь он станет сочувствовать щупачам… и будет настроен дружелюбней.

Появился Кингстонский госпиталь… акр за акром величественной панорамы. Солярии, бассейны, лужайки, спортивные площадки, общежития, клиники… все постройки выполнены в изысканном неоклассическом стиле. Когда джампер начал снижаться, Пауэлл увидел фигуры пациентов и санитаров… все загорелые, оживленные, смеются и играют. Он задумался о решительных мерах, которые Совет Губернаторов был вынужден принять, чтобы Кингстонский госпиталь не превратили во второй Космолэнд. Слишком много мнимых больных развелось среди сливок общества.

Пауэлл отметился в пункте приема посетителей, нашел Барбару д’Куртнэ и устремился к ней. Он чувствовал слабость, но ему хотелось прыгать и носиться, перескакивать заборы и соревноваться в беге. Он проснулся после семидневного беспамятства, и первое, о чем ему захотелось спросить, был вопрос, предназначенный Барбаре. Он испытывал колоссальное возбуждение.

Они увидели друг друга одновременно. Их разделяла широкая лужайка, окаймленная каменными террасами и великолепными клумбами. Она побежала ему навстречу, замахала рукой. Он тоже побежал к ней. Но стоило им сблизиться, как обоих охватило смущение. Они замерли в нескольких футах друг от друга, не осмеливаясь переглянуться.

— Привет.

— Привет, Барбара.

— Я… Может, пройдем в тенечек, а?

Они повернули к террасной стене. Пауэлл глянул на девушку искоса. Она снова стала собой… но такой он еще никогда ее не видел. Аспект озорницы, который Пауэлл считал временным проявлением терапии по способу Dйjа Иprouvй, сохранялся. Она выглядела пленительно-озорной, жизнерадостной, чарующей. И в то же время взрослой. Такой он ее не знал.

— Меня выписывают сегодня вечером, — сказала Барбара.

— Знаю.

— Я страшно благодарна за все, что вы…

— Пожалуйста, не надо.

— За все, что вы для меня сделали, — упрямо продолжала Барбара. Они опустились на каменную скамью. Барбара посмотрела на него очень серьезным взглядом. — Я хочу вам сказать, что я очень благодарна.

— Ну пожалуйста, Барбара. Ты меня пугаешь.

— Правда?

— Я близко знал тебя, э-э… девочкой. А теперь…

— Теперь я выросла обратно.

— Да.

— Вам нужно узнать меня получше. — Она обольстительно улыбнулась. — Ну что ж… Встретимся завтра за чаем в пять?

— В пять?..

— В неформальной обстановке. Официального костюма не требуется.

— Послушай, — сказал Пауэлл безнадежно. — Я тебе не раз помогал костюмчик надевать. И причесывал, и зубы чистил.

Барбара пренебрежительно отмахнулась.

— Твои манеры за столом были ужасны. Ты любила рыбу, но терпеть не могла ягнятину. Ты меня в глаз вилкой ткнула.

— Это было целую вечность назад, мистер Пауэлл.

— Это было две недели назад, мисс д’Куртнэ.

Она величественно поднялась.

— Право же, мистер Пауэлл, мне кажется, лучше прекратить беседу. Если вы столь склонны к хронографическим инсинуациям… — Она замолчала и взглянула на него. На лице Барбары снова возникло озорное выражение.

— Хронографическим, правильно? — подначила она.

Он уронил пакет и заключил ее в объятия.

— Мистер Пауэлл, мистер Пауэлл, мистер Пауэлл… — шептала она. — Привет, мистер Пауэлл.

— Боже мой, Барбара… Барби, дорогая… На минутку мне показалось, что ты говоришь серьезно.

— Я же должна была с тобой поквитаться.

— Ты никогда не упускала такой возможности.

— А ты всегда был придирчивым папочкой. — Она откинулась назад и посмотрела на него. — Но кто ты в действительности такой? Кто мы оба в действительности такие? Хватит ли нам времени это выяснить?

— Времени?

— Прежде чем… Прощупай меня. У меня нет слов.

— Нет, дорогая. Ты обязана это высказать.

— Мэри Нойес мне рассказала. Всё.

— Да?

Барбара кивнула.

— Но мне начхать. Начхать. Она была права. Я на все согласна. Пускай ты и не сможешь на мне жениться…

Он расхохотался. Внутри все забурлило от радостного возбуждения.

— Тебе не придется себя ограничивать, — пообещал он. — Садись. Я хочу задать тебе один вопрос.

Она села. Села ему на колени.

— Вернемся к событиям той ночи, — начал он.

— В Бомон-Хаусе?

Он кивнул.

— Нелегко об этом говорить.

— Это и минуты не отнимет. Представь… Ты лежишь в постели. Спишь. Внезапно просыпаешься и бежишь в орхидейный номер. Остальное ты помнишь.

— Помню.

— Вопрос такой. Что за крик тебя разбудил?

— Ты знаешь.

— Я знаю, но хочу, чтобы ты мне ответила. Проговори это вслух.

— Тебе не кажется, что ты… снова введешь меня в истерическое состояние?

— Нет. Просто скажи это вслух.

После долгого молчания она приглушенным голосом ответила:

— На помощь, Барбара.

Он снова кивнул:

— Кто это кричал?

— Ну ты же… — Она осеклась.

— Это не мог быть Бен Рейх. Он бы не стал звать на помощь. Он не нуждался в чужом присутствии. Кто же это был?

— Мой… Мой отец.

— Но, Барбара, он же не мог говорить. У него горло было… поражено раком. Он и слова вымолвить не мог.

— Я его слышала.

— Ты его прощупала.

Она уставилась на него, потом покачала головой.

— Я не…

— Ты его прощупала, — повторил Пауэлл ласково. — Ты латентный эспер. Твой отец издал телепатический вопль. Не будь я таким идиотом, зацикленным на Рейхе, я бы давно это понял. Ты бессознательно прощупывала нас с Мэри все время, пока жила в моем доме.

Она не понимала.

Ты меня любишь? — выпалил мысленно Пауэлл.

— Конечно, я тебя люблю, — пробормотала она, — но мне кажется, ты выдаешь желаемое за…

— Кто это спросил?

— О чем спросил?

— О том, любишь ли ты меня.

— Ну ты же… — Она осеклась, потом заговорила снова: — Ты сказал… Т-ты…

— Я не говорил. Теперь-то понимаешь? Вот почему нам не нужно ни в чем себя ограничивать.

Когда прошло, по ощущениям, несколько секунд, а на деле — полчаса, их встревожил и заставил оторваться друг от друга гулкий удар на террасе над головами. Они озадаченно посмотрели вверх.

На каменной стене возникло нагое создание. Оно дергалось, кричало и визжало. Оно перевалилось через край и обрушилось на цветники, после чего осталось лежать на газоне, вопя и суча конечностями, словно через его нервную систему пропускали ток высокого напряжения. Это был Бен Рейх, неузнаваемый, полуразрушенный.

Пауэлл быстро развернул Барбару к себе, не позволяя ей взглянуть на Рейха. Заключив ее подбородок в свои ладони, он проговорил:

— Ты все еще моя послушная девочка?

Она кивнула.

— Не хочу, чтобы ты это видела. Опасности нет, но тебе лучше на такое не смотреть. Ты согласна сейчас убежать к себе в беседку и подождать меня там? Ты послушная девочка, правда? Отлично. Беги!

Она схватила его за руку, быстро приложила к губам и не оглядываясь устремилась прочь через лужайку. Пауэлл проследил, как она убегает, потом развернулся и изучил представшего перед ним Рейха.

Когда в Кингстонском госпитале разрушают человека, уничтожается вся его психика. Последовательность осмотических инъекций начинает работу от высших слоев кортикальных синапсов к низшим, постепенно отключаются все нейронные цепи, стираются все воспоминания, уничтожается до последней частички психическая структура, формировавшаяся с момента рождения. И по мере стирания ее каждая частичка отдает свою долю энергии, преобразуя тело в бурлящий водоворот диссоциации.

Однако не в этом главная боль, не в этом главный ужас Разрушения. Ужас заключается в том, что потери сознания не происходит ни на одном этапе; по мере стирания души разум продолжает сознавать, как медленно пятится к гибели, пока в последнее мгновение не исчезает сам в преддверии перерождения. Разум без конца прощается со всем, что было ему ведомо, и скорбит на собственных бесконечных поминках. В мигающих, подергивающихся глазах Бена Рейха Пауэлл увидел сознание… боль… трагическое отчаяние.

— Да, блин, как ему удалось забраться так далеко вниз? Нам его привязать, что ли?

Над террасой появилась голова доктора Джимса.

— А, это вы, Пауэлл. Это ваш приятель. Помните его?

— Чрезвычайно живо.

Джимс сказал кому-то через плечо:

— А ну спускайся на лужайку и подбери его. Я за ним сам буду присматривать.

Он повернулся к Пауэллу:

— Он сильный парень. Мы возлагаем на него большие надежды.

Рейх дернулся и завизжал.

— Как идет лечение?

— Превосходно. У него такой большой запас энергии, что проблем не предвидится никаких. Мы его даже подгоняем. Вероятно, через год уже будет готов к перерождению.

— Я жду его. Такие, как Рейх, нам нужны. Было бы печально лишиться его.

— В смысле лишиться? С какой бы стати? Думаете, что с такой небольшой высоты?..

— Нет, я о другом говорю. Триста-четыреста лет назад копы обычно ловили таких, как Рейх, лишь с целью предания смерти. Это называлось смертной казнью.

— Да вы шутите.

— Честное скаутское.

— Но это же чушь. Если у человека хватило талантов и наглости переть против общества, он, несомненно, одарен выше среднего. Его нельзя упускать. Зачем его выбрасывать на помойку? Достаточно исправить и улучшить. Общество, где практикуются подобные наказания, останется с одними овцами.

— Трудно судить. Может, в те времена им и нужны были одни только овцы.

Санитары рысью пронеслись по лужайке и подняли Рейха. Тот брыкался и вопил. Его скрутили с легкостью и аккуратностью дзюдоистов, одновременно проверяя, нет ли переломов и растяжений. Затем, успокоенные, санитары повлекли Рейха прочь.

— Минуточку, — позвал Пауэлл. Он отвернулся к каменной скамье, поднял с нее таинственный пакет и развернул его. Внутри оказалась одна из самых роскошных конфетных коробок, какие только продавались у «Сюкре и Си». Пауэлл подошел к Человеку Разрушенному и передал ему коробку.

— Бен, это подарок для тебя. Возьми.

Существо посмотрело на Пауэлла, потом на коробку. Наконец вытянуло перед собой неуклюжие руки и приняло подарок.

— И чего я с ним нянчусь, — пробормотал Пауэлл. — И чего мы все с этим гребаным миром нянчимся? Разве ж оно того стоит…

И тут из клубящегося в Рейхе хаоса вырвалось стремительное: Пауэлл-щупач-Пауэлл-друг-Пауэлл-друг…

Это было так нежданно, так негаданно, так искренне благодарно, что Пауэлла захлестнула волна теплоты, и на глаза навернулись слезы. Он попытался улыбнуться, потом отвернулся и пошел по лужайке в сторону беседки и Барбары.

Слушайте, — восклицал он экзальтированно. — Слушайте, вы, нормалы! Вы должны научиться. Вы должны понять. Вы должны разрушить барьеры. Вы должны сорвать вуали. Мы зрим истину, недоступную вам… Она такова: в человеке нет ничего, кроме любви и веры, отваги и благородства, щедрости и жертвенности. Все остальное суть барьеры, воздвигнутые вашею же слепотой. Однажды все мы встанем разум к разуму, плечо к плечу…

В бесконечной Вселенной не существует ничего нового, ничего неповторимого. Что кажется исключительным быстротечному уму человека, то представляется неизбежным на взгляд бескрайней зеницы Господней. Странный жизненный миг, необычайное происшествие, поразительное сочетание обстоятельств, возможностей и взаимоотношений — все это снова и снова воспроизводится на планете у солнца, чья галактика совершает один оборот за двести миллионов лет и совершила их уже девять. В мире была радость. Радость придет вновь.

То был Золотой Век, время накала страстей и приключений, бурной жизни и трудной смерти, но никто этого не замечал. То была пора разбоя и воровства, культуры и порока, но никто этого не признавал. То было столетие крайностей и извращений, но никто его не любил.

Все пригодные миры Солнечной системы были заселены. Три планеты, восемь спутников, одиннадцать миллиардов людей сплелись в единый клубок самого захватывающего периода в истории. И все же умы томились по иным временам, как всегда, как везде.

Солнечная система бурлила жизнью: сражалась, пожирала все на своем пути, схватывала новые науки прежде, чем познавались старые, рвалась к звездам, в глубокий космос. И все же…

— Где новые границы? — причитали романтики.

А новая граница человеческого ума открылась на заре XXIV века при трагическом происшествии в лаборатории на Каллисто.

Один исследователь по имени Джанте поджег свой стол и себя самого (случайно) и возопил о помощи, естественно, подумав об огнетушителе. И оказался рядом с ним — в семидесяти футах от лаборатории.

Джанте тщательно расспросили относительно целей и способов его семидесятифутового путешествия. Телепортация — перемещение в пространстве усилием воли, давняя теоретическая концепция. Сотни ничем не подкрепленных утверждений, что такое случалось раньше. И вот впервые это произошло на глазах у профессиональных наблюдателей.

Ученые набросились на Эффект Джанте яростно и безжалостно. Церемониться с таким потрясающим явлением? Да и сам Джанте горел желанием обессмертить свое имя. Он написал завещание и распрощался с друзьями. Джанте знал, что идет на смерть, потому что коллеги намеревались убить его.

Двенадцать психологов, парапсихологов и нейрометристов собрались в качестве наблюдателей. Экспериментаторы поместили Джанте в прочнейший стеклянный сосуд. Открыли клапан, пуская воду в сосуд, затем на глазах Джанте сорвали запорный кран. Невозможно разбить стенки и выбраться наружу; невозможно остановить поток воды.

Теория предполагала: если угроза смерти заставила Джанте телепортироваться в первый раз, ему надо устроить неминуемую гибель во второй. Вода быстро наполняла сосуд. Ученые записывали свои наблюдения. Джанте начал захлебываться.

А затем оказался снаружи, судорожно втягивая в себя воздух и спазматически кашляя. Он снова телепортировался.

Его расспрашивали и исследовали, просвечивали рентгеновскими лучами и производили сложнейшие анализы. В обстановке секретности стали набирать добровольцев-самоубийц. Примитивная стадия — другой шпоры, кроме смерти, не знали.

Добровольцев тщательно обучали. Сам Джанте читал им лекции, что и как — по его мнению — он делал. Потом их убивали: сжигали, топили, вешали. Изобретали новые формы медленной и наблюдаемой смерти.

Восемьдесят процентов испытуемых погибло. Многое можно было бы рассказать об их муках и агонии, но этому нет места в нашей истории, достаточно лишь подчеркнуть жестокость того времени. Восемьдесят процентов испытуемых погибло, однако двадцать все-таки джантировало (имя сразу превратилось в глагол).

— Верните то героическое время, — молили романтики, — когда ради захватывающего приключения человек мог пожертвовать жизнью!

Знания накапливались быстро. В первом десятилетии XXIV века были установлены принципы джантации и открыта первая школа — лично Чарлзом Фортом Джанте, в то время пятидесятисемилетним, обессмертившим свое имя и стыдящимся признаться, что он больше никогда не осмеливался джантировать. Но примитивные дни миновали, исчезла необходимость угрожать человеку смертью. Люди постигли, как распознавать, подчинять и использовать еще один резерв неисчерпаемого мозга.

Так как же именно телепортируется человек? Одно из наименее убедительных объяснений дал в интервью Спенсер Томпсон, представитель Школы Джанте.

Томпсон: Джантирование подобно зрению; оно является естественной способностью каждого человека, однако проявляется лишь вследствие тренировок и опыта.

Корреспондент: По-вашему, без практики мы не в состоянии видеть?

Томпсон: Вы либо неженаты, либо бездетны… скорее всего, и то и другое.

(Смех)

Корреспондент: Я не понимаю.

Томпсон: Зато меня поймет всякий, кто наблюдал, как учится видеть младенец.

Корреспондент: Но что такое телепортация?

Томпсон: Перемещение из одной точки пространства в другую с помощью исключительно силы разума.

Корреспондент: То есть мы можем… продумать себя, скажем, из Нью-Йорка в Чикаго?

Томпсон: Именно.

Корреспондент: Мы попадем в пункт назначения голыми?

Томпсон: Если голыми стартуем.

(Смех)

Корреспондент: Я имел в виду, наша одежда тоже телепортируется?

Томпсон: Когда человек телепортируется, с ним телепортируется одежда, которую он носит, и те вещи, которые он в состоянии держать в руках. Мне жаль вас разочаровывать, но телепортируется даже женская одежда.

(Смех)

Корреспондент: Как же это происходит?

Томпсон: А как мы думаем?

Корреспондент: С помощью мозга.

Томпсон: А как думает мозг? Каков процесс мышления? Как мы запоминаем, оцениваем, приходим к выводам? Как работают клетки головного мозга?

Корреспондент: Не знаю. Никто не знает.

Томпсон: Точно так же никто не знает, как мы телепортируемся, — и все же мы на это способны, как способны мыслить. Слышали о Декарте? Он сказал: Cogito ergo sum: я мыслю, следовательно, я существую. Мы говорим: Cogito ergo jaunte: я мыслю, следовательно, я джантирую.

Если вы остались не удовлетворены объяснением Томпсона, ознакомьтесь с докладом о механизме джантирования, подготовленным для Королевского научного общества сэром Джоном Кельвином.

«Нами установлено, что телепортационная способность связана с тельцами Ниссля, или тигроидным веществом, в клетках нейронов. Выявить наличие тигроидного вещества легче всего методом Ниссля, используя 3,75 г метиленовой синьки и 1,75 г венецианского мыла, растворенных в 1000 кубических сантиметров воды. Если тигроидное вещество не проявляется, джантация невозможна. Таким образом, джантация является тигроидной функцией». (Аплодисменты)

Джантировать способен всякий — если он в состоянии видеть, помнить, собирать свою волю. Надо только отчетливо представить то место, куда собираешься себя телепортировать, и сконцентрировать латентную энергию мозга в единый импульс. Кроме всего, необходимо иметь веру — веру, которую Чарлз Форт Джанте безвозвратно утратил. Малейшее сомнение блокирует способность телепортации.

Свойственные человеку недостатки неизбежно ограничивают джантацию. Некоторые могли блестяще представить себе место назначения, однако не обладали энергией, чтобы туда попасть. Другие в избытке имели энергию, но не видели, если можно так выразиться, куда джантировать. И последнее ограничение накладывало расстояние, ибо никто никогда не джантировал более чем на тысячу миль.

Вскоре стала обычной следующая анкета:

Автотранспортная инспекция взяла на себя новые обязанности: рьяно тестировала и классифицировала джант-способности заявителей, а Американская автомобильная ассоциация изменила аббревиатуру на АДА.

Несмотря на все усилия, ни один человек не джантировал в космос, хотя множество специалистов и идиотов пытались это сделать. Гельмут Грант месяц запоминал координаты джант-площадки на Луне, представляя себе каждую милю двухсотсорокатысячемильной траектории от Таймс-сквер до Кеплер-Сити. Грант джантировал и бесследно исчез. Бесследно исчезли Энрико Дандридж, религиозный фанатик из Лос-Анджелеса, ищущий Рай, Яков Мария Френдлих, парапсихолог, вздумавший джантировать в метаизмерение, Скандальный Коган, профессиональный искатель популярности, и сотни других — лунатиков, самоубийц, любителей рекламы и сумасшедших. Космос был закрыт для телепортации.

Однако через три поколения вся Солнечная система свободно джантировала. Происходили перемены более грандиозные, чем скачок от гужевого транспорта до бензинового четыре столетия назад. На трех планетах и восьми спутниках рушились социальные, правовые и экономические структуры — в муках рождая новые законы и обычаи, востребованные всеобщим джантированием.

Вспыхивали земельные бунты, когда мигрирующая чернь покидала трущобы, чтобы селиться в лесах и полях, уничтожая дичь и домашний скот. Произошла революция на транспорте, произошла революция в домостроительстве. Для предотвращения незаконного джантирования использовались лабиринты и маскирующие устройства. Банкротство следовало за банкротством — разваливалась доджантная промышленность.

Свирепствовали эпидемии: бродяги разносили заразу по беззащитным районам. Малярия, элефантиаз и лихорадка пришли на север, в Гренландию. В Англии после трехсотлетнего отсутствия появилось бешенство. Японский жук, цитрусовый червец, каштановая моль и скрипун трехзубый добрались до самых далеких уголков мира. Из какой-то забытой дыры на Борнео выползла и распространилась проказа.

Волна преступности захлестнула планеты и спутники, когда «дно» всколыхнули новые возможности, открытые джантацией. Началось возвращение к худшему викторианскому ханжеству — общество боролось с сексуальными и моральными угрозами джантации с помощью запретов и табу. Безжалостная война разразилась между Внутренними Планетами — Венерой, Землей и Марсом — и Внешними Спутниками, война, порожденная экономическим и политическим бременем телепортации.

До наступления эпохи джантирования сложился хрупкий экономический баланс между тремя внутренними планетами (и Луной) и семью внешними мирами: Ио, Европа, Ганимед и Каллисто (спутники Юпитера), Рея и Титан (спутники Сатурна) и Лассел (спутник Нептуна). Объединенные Внешние Спутники обеспечивали сырьем промышленность Внутренних Планет и рынок сбыта для их товаров. Джантирование буквально за десятилетие уничтожило этот баланс.

Внешние Спутники, дерзкие молодые миры в процессе становления, приобретали до семидесяти процентов транспортных услуг ВП. Джантирование с этим покончило. Они приобретали девяносто процентов услуг связи. Джантирование покончило и с этим. Как следствие, спрос на сырье ВС резко сократился. Торговый оборот упал, и экономическая война переросла в боевые действия. Компании ВП, пытаясь защитить себя от конкуренции, прекратили поставки Внешним Спутникам добывающего оборудования. ВС конфисковали работающие на их территории предприятия, разорвали патентные соглашения, отказались от лицензионных выплат… И началась война.

Солнечную систему уродливо перекосило. Настало время чудовищ, выродков и гротеска. Традиционалисты и романтики, его ненавидящие, не понимали потенциального величия XXIV века. Они были слепы к бесстрастному факту эволюции: прогресс рождается в столкновении крайностей, в слиянии несовместимого. Привычный мир разлетелся, как карточный домик, и дрожал на грани взрыва, который изменит человека и сделает его хозяином Вселенной.

На фоне этого бурлящего столетия и началась история мести Гулливера Фойла.

Я чесал по материковому шельфу неподалеку от Боуговой отмели с полицейскими на хвосте — прыгая на своих перископических Хреновинах, они неотступно шли по моему следу. Бесконечные плоские соляные пустоши, напоминающие степи центральной России (эти степи тут знают преимущественно по половецким пляскам Бородина): одинокие холмы свежевынутой земли — там, где старатели совершенно нового типа терзают почву в поисках редких металлов; высокие столбы ядовитых испарений у восточного края горизонта, где насосные станции присосались к Атлантическому океану и качают, качают из него воду, чтобы извлекать дейтерий для производства энергии. Ископаемого топлива нынче почти не осталось; уровень моря уже понизился на шестьдесят сантиметров (вот почему я мог драпать по заголившейся материковой отмели); прогресс, называется.

Я спешил к берлоге Герба Уэллса. Этот малый довел до совершенства технику переработки золота (которое никому даром не нужно в эпоху полной и окончательной победы пластика) и запуливает слитки золота в прошлое с помощью безумной машины времени, за что члены нашей Команды окрестили его Г. Дж. Уэллсом. Герб повадился дарить золотые слитки ребятам вроде Ван Гога или Моцарта, чтоб они жили-поживали и горя не знали и настругали побольше шедевров для потомков. Но пока что он не сумел раскачать этих ребят на новые нетленки — ни тебе «Сына Дон Жуана», ни хотя бы «Дон Жуана против Дракулы».

Сверяясь со стрелками на табличках с надписью «Вход для воров и бродяг», вывешенных Гербом для членов нашей Команды, я юркнул в дыру у основания холма и зашлепал по извилистому туннелю, пробитому в пластах каменной соли, вдыхая воздух, насыщенный NaCl, MgCl₂, MgSO₄, кальцием, калием, бромидами и, надо думать, золотой пылью от того желтого металла, с которым работает Герб. С него станет — будет ворчать, что я своими легкими ворую золото. Наконец я уперся в люк, который вел в бункер Герба. Разумеется, заперто. Я заколотил в дверь как сумасшедший — скакалы грохотали своими перископическими хреновинами где-то у входа в туннель, и поэтому мне хана, если Герб сразу не отзовется… но нет, услышал.

— Квиен дат? Квиен дат? — крикнул он на черном испангле[22].

— Это Гинь! — проорал я на двадцатке — на том английском языке, на котором трепались в XX веке. Члены Команды частенько общаются между собой на двадцатке, чтоб посторонние не врубались. — Герб, я в заднице. Пусти меня!

Люк распахнулся, и я ввалился внутрь.

— Запирай наглухо, — прохрипел я. — Похоже, легавые наступают мне на пятки.

Герб с грохотом закрыл люк и наложил засовы.

— Гинь, что ты, черт побери, натворил?

— Как обычно. Пришил одного парня.

— И полицейские подняли шум из-за какого-то убийства? Не смеши меня!

— Я порешил коменданта Коридора.

— Ого! Тебе не следует убивать важных шишек. Люди неправильно поймут.

— Знаю. Но только из важных шишек и стоит вышибать душу.

— И сколько же раз ты терпел неудачу?

— Потерял счет.

— Твои успехи равны нулю, — задумчиво произнес Герб. — Не пора ли нам сесть и спокойно обсудить все это? Вопрос первый можно сформулировать так: в чем тут загвоздка — в ложности или в сложности задачи? Я полагаю…

Тут люк завибрировал от могучих ударов.

— Ну вот, явились положительные мальчики, — сказал я убитым тоном. — Герб, ты не мог бы послать меня куда подальше — с помощью твоей машины времени?

— Мне бы стоило послать тебя куда подальше без помощи машины времени, — угрюмо заметил Герб. — Ты же всегда наотрез отказывался прошвырнуться во времени. Мне это было как серпом по одному месту.

— Надо слинять отсюда на несколько часов. Они не станут тебе докучать, если не найдут меня здесь. Герб, прости меня, дурака, за прежнее похабное отношение к твоей чудесной машине, но я просто до смерти боялся ее. Да и все ребята из Команды побаиваются этой штуковины.

— Я тоже. Пошли.

Я последовал за ним в Комнату Ужасов и сел на сиденье чокнутой машины, которая формой напоминала громадного жука-богомола. Герб сунул мне в руки слиток золота.

— Я как раз собирался отвезти это Томасу Чаттертону[23]. Доставишь вместо меня.

— Чаттертон? Тот писатель-шутник?

— Он самый. Покончил жизнь самоубийством — к безутешной скорби современников. Мышьяк. Жил без куска хлеба, без проблеска надежды. Ты направишься в Лондон тех времен, в чердачную комнат Чаттертона на Брук-стрит. Все понял?

— «Ни дождь, ни снег, ни мрак…»

— Устанавливаю срок возвращения — через три часа. Думаю, тебе должно хватить трех часов. Я перенесу тебя в общеизвестное место Лондона, чтобы ты сразу сориентировался. Не уходи далеко от машины, а не то я не сумею вернуть тебя.

Стук в дверь усилился и стал еще настойчивее. Герб повозился с движками и переключателями, после чего затрещал электрический разряд (бьюсь об заклад, Герб ни шиша не платит за электроэнергию), и я обнаружил, что сижу посреди лужи, хлещет дождь, а тип на гнедой лошади, похожий на конный портрет Джорджа Вашингтона, чуть не растоптал меня копытами и осыпает вашего покорного слугу проклятиями за то, что я мешаю проезду порядочных людей.

Я вскочил и попятился прочь от дороги. Тут меня кто-то легонько двинул по затылку. Я отпрыгнул и обернулся — я стоял подле виселицы, и по затылку мне наподдали ноги повешенного. Герб зашвырнул меня действительно не куда-нибудь, а в Тайберн, прославленное место казней. Я уже много лет не бывал в Лондоне (необратимо пострадавшем от радиоактивных осадков) и, конечно же, никогда не бывал в Лондоне 1770 года. Однако я знал, что Тайберн со временем превратится в Марбл-Арч; в восемнадцатом веке это была самая окраина Лондона. Бейсуотер-Роуд еще не существует, равно как и Гайд-Парк; только поля, рощи, луга вокруг извилистой речушки под названием Тайберн. Весь город находился слева от меня.

Я рванул вперед по узкой дороге, что со временем превратится в Парк-Лейн, а немного погодя свернул в первую улочку далеко отстоящих друг от друга домов. Мало-помалу пространство между домами сокращалось, количество прохожих увеличивалось, и я притопал на просторный выгон — будущую площадь Гросвенор — и попал на разгар субботней вечерней ярмарки. Мать честная, народищу! Товар продают где с ручных тележек, где с прилавков, залитых колеблющимся светом факелов, плошек и сальных свечей. Уличные разносчики горланят:

— Медовые груши! Восемь на пенни!

— Каштаны с пылу с жару! Пенни два десятка!

— А вот пироги! Кому с мясом, кому с рыбой! Налетай, не робей!

— Орешки — сами лузгаются, сами в роток просятся! Шестнадцать за пенни!

Я бы с удовольствием куснул чего-нибудь, но у меня не было ни гроша той эпохи — только почти килограммовый слиток золота.

Я припомнил, что Брук-стрит берет начало в северной части площади Гросвенор, и, оказавшись на нужной улице, стал расспрашивать прохожих насчет местожительства писателя по фамилии Чаттертон. Ни один сукин сын и слыхом не слыхал о таком. Но тут я наткнулся на бродячего книготорговца, на лотке которого красовались брошюры с кричащими названиями вроде «Собственноручное жизнеописание палача», «Кровавые тайны Сохо», «Приключения слуги-пройдохи». Парень заявил, что знает поэта и тот пишет для него длиннющие поэмы, получая по шиллингу за штуку. Он указал мне на чердак жуткой развалюхи.

Я поднялся по шаткой деревянной лестнице без половины ступенек — одному Богу известно, как я не ухнул вниз, — и влетел в чердачную комнату, весело напевая: «Злато! Злато! Злато! Желтый блеск, весомый хлад!» (Томас Худ, 1799–1845). На грязной постели младой поэт бился в предсмертных судорогах с пеной на губах — типичная развязка при отравлении мышьяком. «Ага! — мелькнуло у меня в башке. — Он окочуривается. И отлично понимает, что его дело труба. Так что, если я его вытащу из могилы, мы, может статься, получим нового Молекулярного для нашей Команды».

И я энергично взялся за дело.

Сперва надо прочистить желудок. Я расстегнул ширинку, набурлил в стакан и силой влил мочу ему в глотку, чтоб его стошнило. Никакого результата. Похоже, яд уже впитался. Я слетел вниз по убийственной лестнице и замолотил кулаками в дверь домохозяев. Мне открыла бабушка Бетой Росс. Пока она костерила меня, я шмыгнул мимо нее в комнату, увидел кувшин с молоком, схватил его, потом кусок угля из нерастопленного камина и помчался наверх — мимо огорошенной и противно визжащей старухи. Ни молоко, ни уголь бедолаге не помогли. Он таки помер — к безутешной скорби современников, а я остался как дурак со слитком теперь не нужного золота, от которого пузырился задний карман моих штанов.

Делать нечего, оставалось только ждать, когда машинка Герба Уэллса выдернет меня обратно из восемнадцатого века, и я потопал обратно — по дождю. С Флит-стрит я повернул в переулок и зашел в таверну «Чеширский Сыр» — в надежде обменять слиток на стакан-другой доброго вина и обсохнуть у огня. Место у камина оказалось занято зычно сопящим китом и тихо побулькивающим налимом. Мать честная! Сам Великий и Незабвенный, а с ним его подлипала Босуэлл![24]

— Что бы вы делали, сэр, ежели бы оказались заперты в башне с новорожденным младенцем? — вопрошала рыбешка кита.

Тот заколыхался, приосанился, чтобы разродиться исторической фразой, но его ответ на сей монументальный вопрос мне услышать не довелось — сукин кот Герб уволок меня в будущее на самом интересном месте.

Когда я вывалился из нутра машины времени. Герб возмущенно замахал руками:

— Вон! Вон! Сыпь отсюда! Они уже убрались.

Я поковылял к выходу.

— Какого черта ты не отдал золото Томасу Чаттертону?

— Опоздал. Он уже дух испустил, когда я появился.

— Ах ты, незадача какая!

— Попробуй еще раз. Только загляни к нему пораньше.

— Не могу. Дурацкая машина не желает дважды посещать одно и то же десятилетие. Говоря по совести, этот драндулет никуда не годится. Буксует на каждом временном ухабе.

Быть может, именно поэтому из грандиозной программы Герба Уэллса («Здоровье, просвещение и процветание всем векам!») ничегошеньки не получается. Я поблагодарил его на двадцатнике, которым мы, члены Команды, обычно пользуемся при общении, и заговорил на черном испангле.

Можете принять меня за психа, но я на самом деле просто обалдеваю оттого, как мне приходится валандаться с этими моими записками. Приходится переводить мой рассказ сперва на двадцатник с черного испангля, который нынче является официальным языком в этой стране, а потом переводить результат на машинный язык. Вы только вообразите эту цепочку: черный испангл — двадцатник — машинный язык. Та еще работа! Особенно, если сортируешь свои воспоминания за много веков. Поэтому не обессудьте, если кое-где мой рассказ хромает то на одну ногу, то на обе. В моем дневнике все изложено путем, как надо, языком прозрачным как слеза крокодила. Но когда я собираю свои записи в одно целое, компьютер то и дело выплескивает на экран строчку «090-НЕЧИТАБЕЛЬНО» — разумей: «Я не просекаю, что ты имеешь в виду».

У всех членов нашей Команды одинаковая проблема. Не с памятью — события из нашей памяти хрен сотрешь, как надпись со стены сортира. Проблема — что перед чем было, как разместить воспоминания в правильной временной последовательности. Я терпеть не могу бардака в воспоминаниях и потому вынужден вести прилежные дневниковые записи. В Команде я самый зеленый и до сих пор стараюсь организовать свою башку наподобие органического компьютера — чтоб все было аккуратно по файлам и выскакивало на экран по первому требованию. Я тащусь от того, как справляется с задачей Сэм Пепис, историк и хронист нашей Команды. Он как-то пробовал объяснить мне свой метод. Ему он кажется совсем простеньким.

Это выглядит так: 1/4 + (1/2В)^2 = Завтрак, имевший место 16 сентября 1936. Завидую. Удачи тебе, Сэм, но я пас.

Я объявился только после взрыва вулкана Кракатау в 1883 году. Все остальные околачиваются тут намного дольше. Красавчик Бруммель остался в живых после Калькуттского землетрясения 1737 года, когда погибло триста тысяч человек. По словам Красавчика, белые колонизаторы толком не считали погибших и открыто плевали на то, сколько «цветных» унесла тогдашняя катастрофа. Тут я полностью на стороне Красавчика против белых свиней. Он… Впрочем, не помешает объяснить происхождение наших кликух.

Упомянутые мной громкие имена, разумеется, всего лишь псевдонимы. Нам приходится так часто перебираться с места на место, менять имена и запутывать следы, потому что куцыки начинают догадываться насчет нас. Чтобы не забивать себе мозги запоминанием новых имен, мы дали друг другу постоянные прозвища — для некоторых свистнули имена кой-каких знаменитостей. Эти кликухи отражают, кто на чем «поехал» и у кого к чему есть способности или тяга. Я уже упоминал Герба Уэллса, который сдвинулся на своей машине времени, на оздоровлении и благоустроении прошлого — ни про что другое и думать не может. Красавчика Бруммеля наградили таким прозвищем за то, что он жутко смазливый малый; Сэма Пеписа — за его роль летописца нашей Команды. Есть еще Тоска — актриса до мозга костей. Греческий Синдикат — наш казначей: Батшебу — вылитая роковая женщина und so weiter. Меня прозвали Гран-Гиньоль[25] — или, короче, Гинь. Это имя мне не нравится — ни в длинном варианте, ни в коротком. Мне не по сердцу думать о себе как о мрачном садисте. Да, я действительно провожу своих подопечных через горнило ужасных страданий. Но веду-то я их — к хорошему. И плата просто несоразмерна с тем, что они в итоге получают. Вы бы отказались провести час в мучительной агонии, чтобы получить взамен вечную жизнь?

Теперь касательно нашего возраста. Оливер Кромвель был заживо погребен в общей могиле во время средневековой эпидемии бубонной чумы — и до сих пор не желает подробно вспоминать о том эпизоде. По его словам, смерть от медленного удушья и через тысячу лет из памяти не выветрится. Благоуханная Песня прошла через резню, которую устроили монголы после взятия Тяньцзиня, где они соорудили пирамиду из ста тысяч отрубленных голов. Когда слушаешь ее рассказ, Дахау кажется детской игрой. Ну а Вечный Жид — это, конечно, сам Иисус Христос, которого мы зовем еще Хрисом. Если не верите насчет Вечного Жида, загляните в евангелие от Луки — глава двадцать четвертая, стих третий вам все объяснит. Один писатель — его звали, кажется, Лоуренс, — правильно просек что к чему, когда встретил Хриса в 1900 году. Он написал в своем фантастическом рассказе, что всей этой петрушки с распятием не случилось бы и Хрис прожил бы нормальную жизнь, догадайся он в юности пойти навстречу своей натуре, распрощался с целомудрием и трахнулся с какой-нибудь чувихой. Этот Лоуренс все-таки не до конца разобрался в характере Хриса. Мы кличем Иисуса Хрисом, петому что звать его Иисус — звучит совсем как ругательство.

С остальными членами Команды вы тоже еще познакомитесь. Наш патриарх — Ху-Ху-Хух. Он намного старше всех наших «старичков». Прозвище он получил за привычку кряхтеть, издавая горестное «ху-ху-хух». Бедолага так и не научился калякать хотя бы на одном из современных языков, но язык жестов кое-как понимает. Мы думаем, старина Ху-Ху-Хух живет себе поживает не то с плейстоцена, не то с голоцена и еще в незапамятные времена пронырнул в бессмертие в результате какого-нибудь по-настоящему жуткого события — до того жуткого, что оно проняло даже сурового неандертальца и дало ему нужный заряд бессмертия. Кто знает, что это было за событие? Может, его раздавил метеоритище или затоптал мохнатый мастодонт.

В последнее время мы редко видимся с Ху-Ху-Хухом: он боится людей и всегда норовит жить за пределами цивилизованного мира. Мы гадали, каково ему придется после демографического взрыва, который не оставит незаселенных пространств на Земле. Но тут подоспел прорыв в космос, и теперь Ху-Ху-Хух, надо думать, прозябает в каком-нибудь марсианском кратере — верно сказано, что Молекулярный Человек способен питаться воздухом и укрываться ветром. Правда, на Марсе и с воздухом облом. Наш добровольный историк Пепис, который старается никого не упускать из виду, клянется и божится, будто Ху-Ху-Хуха видели однажды в снегах Гималаев и это именно он породил легенду об ужасном снежном человеке.

Когда я пытаюсь объяснить нашу долгую жизнь, я сознательно употребляю выражение «заряд бессмертия». Теперь это явление называют «пережог нервов». Судя по тому, что я узнал в результате своих исследований, каждый из нас подвергся психической травме неимоверной силы, которая уничтожила или, если хотите, сломала те механизмы в организме, которые отвечают за старение и смерть. Если в ваших клетках накапливаются некие летальные выделения, которые рано или поздно приведут к умиранию этих клеток, вы обречены. И в каждое живое существо заложен этот механизм неотвратимого метаболического самоубийства — бомба замедленного действия. Возможно, тем самым природа раз за разом очищает скрижаль для новых письмен. Будучи склонен одушевлять природу, наделять ее человеческими свойствами, я так и вижу, как эта госпожа капризно и досадливо морщится и равнодушно растаптывает свое очередное произведение — по ее мнению, снова неудачное.

Однако члены нашей Команды — живое доказательство того, что жало смерти порой бессильно. Конечно, бессмертие досталось нам дорогой ценой. Каждый из нас сознательно прожил собственную агонию и получил психогальванический удар, который напрочь выжег летальные клеточные накопления в организме, тем самым превратив нас в Молекулярных Людей. Объяснения касательно этого термина — позже. Словом, тут что-то вроде подновленного варианта теории катастроф, которой Жорж Кювье в начале девятнадцатого века пытался объяснить эволюцию видов животных. Если вы подзабыли биологию, я напомню: он полагал, что периодические катастрофы полностью уничтожали все живое на Земле и Господь начинал акт творения на новом уровне, с учетом прежних ошибок. Насчет участия Вседержителя Кювье, конечно, заблуждался. А что касается катастрофических событий, то они действительно способны преобразить живое существо — притом самым решительным образом.

Согласно рассказам членов нашей Команды (за вычетом Ху-Ху-Хуха, который не владел членораздельной речью), в каждом случае обстоятельства прорыва в бессмертие были по сути своей идентичны. Мы оказывались жертвами масштабного бедствия — стихийного или спровоцированного человеком — без малейшего шанса выжить. И полностью осознавали абсолютную безнадежность ситуации. За долю мгновения до гибели нас прошивал психогальванический разряд, после чего свершалось чудо — Костлявая разжимала уже сомкнутые пальцы и в семействе бессмертных случалось прибавление. Вероятность такого события фантастически ничтожна, но Греческий Синдикат говорит, что тут удивляться нечему и самое маловероятное событие рано или поздно происходит. Нашему Греку стоит доверять в этом вопросе. Он был профессиональным игроком с тех самых пор, как Аристотель вытурил его из своей афинской философской перипатетической школы.

Хрис часто живописует свой ужас на кресте, когда до него дошло, что придется помирать всерьез и никакой десант ВМФ США не явится по-киношному в последний момент для его спасения. Он задавался вопросом: почему же те два вора, сораспятых с ним на Голгофе, пройдя через то же, не стали бессмертными? На что я всегда говорю: «Потому что они не были эпилептиками, как ты, Хрис», а он неизменно отвечает: «Ой, глохни! У тебя, Гинь, крыша поехала на эпилепсии — везде ее видишь. Тебе бы засесть лет на сто в келью и заняться своим образованием, чтоб научился уважать мистические акты Господа!»

Возможно, он и прав. Я действительно одержим идеей, что наша Команда состоит сплошь из эпилептиков и что вообще на протяжении всей истории человечества прослеживается неизменная связь между эпилепсией и исключительностью личности. Так сказать, не все эпилептики — гении, но все гении — эпилептики. Я сам страдаю припадками эпилепсии, и когда на меня находит, у меня такое ощущения, что я вмещаю в себя и понимаю всю Вселенную. Вот почему мы кричим и бьемся в судорогах; ведь это непосильный кайф для микрокосма — впустить в себя разом весь макрокосм. Я со временем насобачился с одного взгляда угадывать эпилептика. И всякий раз, когда я налечу на явного эпилептика, я пытаюсь превратить его или ее в бессмертного, чтобы пополнить нашу Команду. Для этого я убиваю их самыми чудовищными и мучительными способами, за что и получил прозвище Гран-Гиньоля. Батшеба даже повадилась присылать мне рождественские открытки с изображением то «железной девы», то дыбы.

Это несправедливо. Если я пытаю и убиваю, то из самых благородных побуждений. Чтобы вы не приняли меня за какого-нибудь монстра, мне стоит описать вам свой собственный опыт перехода в бессмертие. В 1883 году я работал, говоря современным языком, экспортным представителем одной фирмы на Кракатау — вулканическом острове в Индонезии, между островами Ява и Суматра. Официально Кракатау считался необитаемым островом, что было хитрым враньем. Меня туда послала одна сан-францисская фирма в качестве тайного агента, чтоб я хорошенько бортанул голландцев, которые держали в тех краях монополию на торговлю. Или тогда этого слова — «бортанул» — еще не существовало? Погодите минутку, сверюсь с чертовым компьютерным дневником.

Ладно, слова «бортануть» в 1883 году не было, и большой привет достолюбезной благодетельнице нашей и прародительнице нынешних компьютеров компании Ай-Би-Эм.

Только полный осел мог согласиться на эту работу, но я был двадцатилетним юнцом — отравлен мечтой повидать дальние страны и неведомые моря и стяжать славу великого первооткрывателя. Мне чудились шапки в газетах: «НЭД КУРЗОН НАХОДИТ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС!» Можно подумать, что северный полюс когда-то потерялся!.. Или: «НЭД КУРЗОН, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ АФРИКИ». Что-то вроде Ливингстона, который пропал в Африке и был найден экспедицией под руководством Стэнли.

Короче, жил я со своим терьером на острове один-одинешенек в бамбуковой хижине, которая служила одновременно и складом для моих товаров. Но ко мне то и дело приплывали жители окрестных островов. Боже, какую же мерзость они хотели получить от меня и какую же мерзость они предлагали в качестве платы — вплоть до своих женщин, которых можно было завалить на постель за стакан самого дешевого виски! О, эти сказочные тропические красавицы, которых Стэнли прославил на века! Не тот, африканский сэр Генри Мортон Стэнли, а режиссер Дэррил Ф. Стэнли из Голливуда. На самом же деле, ласкать этих красавиц — все равно что гладить сумочку из крокодильей кожи, все их тело покрыто ритуальными шрамами, а когда их трахаешь, они не прекращают противно хихикать, показывая зачерненные бетелем зубы. Заставить бы голливудских губошлепов переспать с «очаровательными» островитянками!

Жители соседних островов посещали Кракатау без малейшего страха, хотя и понимали, что тамошняя гора Раката — действующий вулкан. Однако Раката была почти что карликом в сравнении с вулканами на Яве и Суматре, и никто ее всерьез не воспринимал. Раката временами грозно урчала и выплевывала облачка пепла, но к этому я быстро привык. Частенько происходили землетрясения — настолько слабые, что я с большим трудом отличал их от заурядных ударов приливной волны. Даже у моего глупого пса не хватило мозгов переполошиться перед роковым часом. Наверно, вы слышали россказни про то, как собаки начинают выть перед землетрясением и иногда спасают своих хозяев от невидимой опасности.

Рвануло 26-го августа, а накануне я получил довольно необычное предупреждение. Дело было так. Старик Марколуа приплыл ко мне с группой молодежи обоего пола. На дне лодки кишели трепанги — я их терпеть не мог, пища на любителя. Все наперебой говорили о какой-то рыбе. Я осведомился у Марколуа о причине всеобщего возбуждения, и тот сказал, что в море объявились дьяволы и огромные косяки рыбы мечутся у берега Кракатау, пытаясь убежать от злых духов. Я рассмеялся, но он подвел меня к берегу и сказал: «Смотри!» Черт побери, Марколуа говорил правду! На берегу билось неимоверное количество рыбы, выпрыгнувшей из воды, а из каждой волны выскакивали сотни новых рыбин, как будто за ними действительно гнались злые духи.

Спустя много лет я обсуждал этот феномен с вулканологом, который работал в пункте наблюдения за вулканом Этна. Согласно его пояснениям, основание Ракаты, очевидно, так раскалилось, что нагрело придонные слои воды, и рыба — в поисках спасения от невыносимого жара — устремилась на сушу. Но в 1883 году я этого не знал и только пожал плечами от странной картины — наверно, и у рыб случаются приступы массового сумасшествия. Какая-нибудь эпидемия.

Марколуа уплыл, обменяв трепангов на десяток оловянных зеркал. А на следующее утро начались первые толчки-взрывы — один, второй, третий, четвертый, и это было как конец света. Шума я не слышал — он был такой громкости, что барабанные перепонки уже не воспринимали его. Я только визжал от боли в ушах и страха, ощущая толчки каждой клеткой своего тела. Вся северная часть острова взмыла на столбе лавы. Основной кратер Ракаты раскололся до середины, оголив клокочущие недра. Огромные объемы морской воды, хлынувшей внутрь вулкана, мгновенно превратились в пар — и серия новых взрывов разнесла остатки кратера.

Я был совершенно оглушен ревом взрывов, ослеплен дымом, задыхался от ядовитых испарений и полностью одурел. Бежать было некуда и некогда. Сквозь дым я различил многометровый вал лавы, который быстро полз в мою сторону, словно полчища гигантских докрасна раскаленных гусениц. В моей голове не было ни единой мысли, кроме сознания близости дикой, неожиданной и неотвратимой смерти. Я былуверен. Я был уверен в том, во что верит мало кто из умирающих обычной смертью: я не только твердо знал о своей обреченности, но и мог считать секунды до того, как меня не станет. Я должен был умереть. И я умер.

Чудо произошло, собственно говоря, благодаря сотрясению почвы, вызванному взрывами. Вибрация разорвала жгуты, которыми были связаны бамбуковые стены моей хижины, согнула бамбуковые стебли и образовала вокруг меня что-то вроде тесной прочной клети, где я и лежал, заваленный утварью и всяким изломанным деревянным хламом. Затем колебания почвы выбросили изуродованную хижину в океан. Все это время я пребывал в глубоком обмороке, и происшедшее разъяснилось мне только позже, когда я, уже возродившись к новой жизни, пришел в себя и обнаружил, что плыву по океану в большой бамбуковой «корзинке», объятый ею почти со всех сторон, как новорожденный — околоплодным пузырем (такое случается изредка, отсюда и пошла поговорка «родиться в рубашке»).

Кракатау больше не существовало. Голое место в океане. Лишь кое-где торчали темные каменные массы новых рифов. Небо было черно от дыма и пепла, гремел гром и сверкали молнии. Сущее светопреставление! Я болтался на волнах в своей бамбуковой колыбели в полубессознательном состоянии еще дней пять — или пять столетий! — прежде чем меня подобрало датско-голландское судно. Члены команды были в ярости от того, что взрыв вулкана задержал их в пути на целых три дня, и смотрели на меня волками, как будто это мое неосторожное обращение со спичками привело к катастрофе.

Теперь вы знаете всю историю моей смерти и чудесного спасения. Таким вот образом я стал Молекулярным человеком.

Как вы сами понимаете, адски трудно организовать взрыв вулкана, или эпидемию чумы, или нападение мастодонта, когда есть нужда получить еще одного бессмертного. Но еще сложнее обеспечить итоговое выживание в рамках подобного рода катастрофы. Я хорошо напрактиковался и умею состряпать перспективу чудовищной смерти, но когда дело доходит до спасения моих клиентов, тут случаются осечки, как бы тщательно я ни готовился. Удалось сделать бессмертным только Секвойю, но и в этом случае, если говорить честно, кандидат в бессмертные был спасен скорее чудом, нежели моими стараниями.

Хриса всего так и корежит, когда я называю подобные вещи чудом. Мы с ним провели несколько месяцев в Мексифорнии. И когда я в десятый раз начал излагать свою теорию о происхождении Молекулярных людей (типичные недостатки обитателей вечности: склонность брюзжать и повторяться), он перебил меня:

— Ничего подобного! Чудеса — это существеннейший элемент божественного промысла. Чрез них Господь являет свой характер и свою волю.

— Так-то оно так, Хрис, но ты мне скажи: на хрена мистеру Богу сохранять типа вроде меня для вечной жизни? С какой такой целью? Ладно, я продукт рационального мышления девятнадцатого века. Как тебе такая версия: происходит одномоментное совпадение физического события, вероятность которого ничтожна, и уникальных биохимических процессов?

— Ты, Гинь, сущий Спиноза.

— У-у, вот это комплимент! Ты сам-то встречался со Спинозой?

— Как-то, будучи в Амстердаме, купил у него очки.

— Ну и каким он был?

— Замечательный человек. Он первым наотрез отказался поклоняться Богу, который создан людьми по своему образу и подобию и больше похож на не очень расторопного слугу человечества. В семнадцатом веке это было мужественным поступком.

Тут как раз вошла с подносом моя служаночка. Мне она принесла коньяк, а Хрису — романейское вино, привычное для него с иерусалимских дней. На бойкой девчушке был классический наряд французской служанки времен крахмальных париков, как будто она выскочила из исторического фильма. Бог весть, где она откопала это платье. И эта резвушка имела наглость подмигнуть Хрису и сказать медовым голоском:

— Привет, котик. Какой у тебя ротик!

После чего она упорхнула, а Хрис вопросительно вытаращился на меня.

— Эта вертихвостка — мешок с сюрпризами, — сказал я. — Никогда не знаешь, что выкинет. Испытывает мое терпение.

— Она говорит на двадцатке.

— Я научил.

— Она знает насчет нашей Команды?

— Пока нет.

— Что это за девчушка?

— Хотел бы сказать, что удочерил ее. Но скорее это она «упапила» меня. Не могу теперь отвязаться.

— Послушай, Гинь…

— Рассказать тебе всю ее историю?

— Разумеется.

— Ладно. Я был редактором журнала «Всячина» — он выходил на видеокассетах и распространялся бесплатно. Комиксы и реклама. И — хочешь верь, хочешь не верь — я получил письмо от читателя. В наш век получить письмо — письмо, написанное ручкой на бумаге! — это, сам понимаешь, дело неслыханное. Я настолько обалдел, что немедленно ответил. Если ты согласен подождать секундочку, я могу извлечь из компьютера всю эту переписку.

Пулеметом затрещал принтер, и через несколько секунд я протянул Хрису распечатку той самой переписки — разумеется, на двадцатке, потому как я не хочу, чтобы посторонние совали нос в мой личный архив. Хотя изначально письма были на испангле, я их перевел.

Что он эпилептик, это я усек сразу, как только увидел этого долговязого гиганта. Отличный кандидат для бессмертия: крупный, широкоплечий, мускулистый. Он взвалил Хриса себе на спину и потащил его в университетскую больницу. Бедолага стонал и бормотал что-то на древнеарамейском, которому научился еще лежа на коленях своей матери.

В приемной травматологического отделения перед детиной прямо-таки расшаркивались и стелились: «Да, профессор. Разумеется, профессор. Будет немедленно сделано, профессор». Я решил, что мужик не хухры-мухры, а изобрел что-нибудь потрясное — например, вернул на планету чуму, чтобы обуздать демографический бабах. Что ж, мне это на руку. Не только мускулы, но и светлая голова.

Мы проследили, как Хриса укладывают на постель. За него я почти не волновался — Молекулярного человека не так-то легко угробить, при обычных ранениях он всегда выдюжит. Но я жутко боялся лепсера. Это наш страшный и постоянный бич. Я попозже растолкую вам, что такое лепсер.

Хрису я прошептал в ухо:

— Старик, я записал тебя под именем И. Христмана. Не дуйся. Я назвался твоим ближайшим родственником и позабочусь, чтоб за тобой был хороший уход.

Меднолицый профессор все же расслышал кое-что и сказал на двадцатке:

— Э-э, да ты шпаришь на прежнеанглийском. Каким таким образом?

— То же самое хочу спросить у тебя.

— Может быть, как-нибудь и отвечу.

— Обещаю то же самое. Сообразим по маленькой?

— Да, можно опрокинуть по одной. Только мне нельзя сильно набираться. Огненную воду пить не стану — работаю над важным госпроектом.

— Не беда. Закажу и на тебя, а ты тихонько выплеснешь на пол. Как ты назвал напиток?

— Огненная вода.

— А разве такая штука существует?

Его лицо затучилось. Он угрожающе выдвинул челюсть.

— Я что — похож на зубоскала?

— Ты — вылитый вождь с витрины табачной лавки.

— А разве такая штука существует?

— Была когда-то. Где приземлимся?

— В баре «Клевый Хмырь». Я покажу, как туда дойти.

Это была типичная для студгородка забегаловка — психоделическая атмосфера, приглушенная сексуальная музыка с оргазмическими хрипами, на полу спотыкаешься о парней и девушек, которые или трахаются, или в полной отключке, или трахаются в полной отключке, а у входа стоит рекламный фантом, в котором и трезвый не сразу узнает объемную проекцию.

— Привет, — весело прокричал рекламный великан. — Я лучший в мире банк, ваш доброжелательный друг. Мигом прокручу ваши денежки. Если вас тревожит экологическое состояние планеты — благодаря нам ваши деньги будут работать на очистку Земли. Давайте ваши денежки и — эх, прокручу с ветерком!..

Мы прошли сквозь него внутрь бара.

— Две двойных порции огненной воды, — сказал я. — Моему другу с двойной порцией содовой.

— Что в содовую? — осведомился бармен. — Гашиш? Колеса? Травку?

— Без ничего. Он тащится от одной содовой.

Разумеется, разговор шел на испангле, я просто перевожу. Я получил двойную огнянку и сделал хороший глоток. Меня чуть кондрашка не хватила — так всего и затрясло.

— Похоже, у меня судороги, — констатировал я вслух.

— Еще бы, — сказал меднокожий спокойно. — Мы туда подсыпаем стрихнину. Белолицым это нравится.

— Что ты хочешь сказать этим «мы»?

— Мы, индейцы, делаем этот самогон в резервации у озера Эри и продаем бледнолицым. Забористая штука, да? Вот так мы и богатеем. Продаем огненную воду и опийный мак. Хорошо башляем.

— Сявая житуха. Меня зовут Принц. Нэд Принц. А тебя как?

— Угадай.

— Попробую, только дай подсказку.

— Да нет. Это мое имя — Угадай. — Он мрачно посмотрел на меня, и я не осмелился ухмыльнуться. — Ты, часом, пс слыхал про покойного великого Джорджа Угадая?

— Ты хочешь сказать?..

— Мой предок. Так его нарекли бледнолицые. Но по-настоящему его звали Секвойя.

— В честь дерева?

— Нет. Это дерево назвали в его честь.

Я присвистнул.

— Он такой знаменитый? Чем?

— Первый индейский ученый. Среди прочего он изобрел алфавит языка индейцев чероки.

— Так ты — профессор Угадай?

— Ну.

— Медик?

— Физик. Но в паши дни это, считай, одно и то же.

— Здесь, в Юнион Карбиде?

— Я здесь преподаю. А исследовательскую работу веду в ЛРД.

— В лаборатории ракетных двигателей? И над чем трудишься?

— Штатный сотрудник проекта «Плутон».

Я опять присвистнул. Теперь понятно, откуда все эти «да, профессор, конечно, профессор, всенепременно, профессор», ЛРД сжирает около миллиона в неделю — там работают над самым престижным и самым разрекламированным проектом НАСА, который финансирует Объединенный Всепланетный Фонд, озабоченный всемерным освоением Солнечной системы — аж до самого Плутона. «Сделаем Солнечную систему уютным домом человечества». Я бы добавил: или сдохнем от перенаселения на Земле.

— Небось, Угадай, хорошую деньгу зашибаешь, а? — сказал я. — Как насчет еще по одной?

— Ага.

— Только на этот раз полпорции, не больше. Этот ваш стрихнин злобноватенький. Эй, бармен, еще два двойных огневки… У тебя есть имя?

— Да. Я С. Угадай.

— «С» — это Сэм?

— Нет.

— Сол? Саул? Стен? Салварсан?

Он рассмеялся. Вы, считай, ничего в жизни не знаете, если не видели, как смеется этот мистер Угадай: непроницаемой лицо, как у игрока в покер, и только губы дергаются.

— Ты настоящий залепушник. Принц, стоящий парень! Какого черта твой друг ввязался в эту дурацкую потасовку?

— Он всегда ввязывается. Никак ума не наживет… Какого черта ты скрываешь свое имя?

— Далось оно тебе. Зови меня Проф.

— Мне ничего не стоит узнать твое имя в справочнике.