ем вечером в графстве Сарр во времена, называемые Третьей Эпохой, в песчаном сердце ланд плакала девочка.

Вокруг, насколько хватало глаз, не было видно никого, кроме оборванной малышки, сжавшейся в комочек в последних лучах солнца. Вокруг нее резвился ветер — сухой и теплый ветерок, игравший в кустах амаранта и поднимавший с земли облачка белого песка. В вечернем воздухе вкусно пахло дымом.

Алеа сидела среди пустоты, к небу от земли поднимались туманные испарения, непослушные пряди черных волос падали на лицо, чуть раскосые темно-синие глаза смотрели исподлобья, рваная сорочка хлопала вокруг худенького угловатого тела…

Алеа зачерпнула ладонями песок и медленно пропустила его между пальцами. Ей казалось, что песчинки, падая на землю, отмеряют время. Время, которое словно замедляло свой ход под ветром, заглушавшим звуки жизни. Высившийся на юге хребет Гор-Драка был таким древним, что у его подножия годы казались секундами, и таким высоким, что люди рядом с ним были пылинками. Казалось, весенний ветер может запросто смести с лица земли эти маленькие комочки плоти, которыми играет судьба — Мойра.

Алеа спрашивала себя, не покинула ли ее Мойра, на сей раз — навсегда. Как же одиноко!

Она подняла подбородок, подставив ветру лицо — очень тонкое, очень смуглое, суровое и нежное одновременно. На щеках виднелись следы пролившихся и высохших слез. Алеа другая — ей это повторяли тысячу раз. Внешне тринадцатилетняя девочка ничем не напоминала саррцев — ни худеньким, хрупким телом, ни смуглой кожей, ни узкими глазами, ни непослушными волосами, черными и густыми.

Песчинки осыпали Алею золотым дождем. Она уронила руки между колен и снова принялась отгребать песок, чтобы забыть гнев, слезы и боль, поселившуюся в животе. Никогда прежде ей не было так плохо. Словно кто-то молотил ее кулаками по пояснице. Не понимая, что с ней, Алеа пришла поплакать в ланды — как приходила сюда всякий раз, когда ей становилось грустно, зная, что только земля услышит и поймет ее.

Еще утром Алеа почувствовала, что наступивший день будет особенным. Пусть саратейцы прогнали ее — ей не впервой. Пусть боль волнами накатывала на бедра и живот. Но девочка даже представить себе не могла, какое ей предстоит невероятное приключение, — настолько невероятное, что о нем стоит рассказать на страницах этой книги.

Неожиданно пальцы Алеи нащупали что-то в песке.

еликий Друид Альдеро стоял перед таинственным чертогом Шанха. Силы у него кончались, но он был счастлив, потому что нашел наконец тайное убежище, которое искал вот уже скоро год. Альдеро был стар, но упорством и решимостью не уступал молодым. Он сможет наконец выполнить то, что должно! Это станет ему долгожданной наградой — возможно, последней. Альдеро был один, но он почти физически ощущал силу собратьев-друидов, которые думали о нем на другом конце света. Ему это было необходимо.

Здание цвета золотистой охры, сточенное временем, словно вырастало прямо из внутренностей горы. Дворец, высеченный в этой желтой скале, был великолепен, но от него исходила невидимая угроза. Что за колдовство сделало его незримым для людей? Кто мог создать это чудо, кроме древнего народа, чье знание исчезло вместе с ним? Изящные, устремленные вверх линии стен гармонично переходили в своды арок и окон, являя миру застывшее чудо красоты. Бессмертной, высеченной в камне.

Солнце не проникало в святилище. Все казалось спокойным и холодным, нетронутым, почти мертвым, но Альдеро знал: его враг затаился внутри чертога. Он чувствовал его присутствие, словно читая знаки на поверхности камня и в глубине таившихся по углам теней. Враг поджидает Альдеро, готовясь убить его, но путь назад отрезан, а битва неизбежна — вот что гласили величественные письмена на темном своде над вратами чертога Шанха.

Морщинистое лицо Альдеро с длинной седой бородой скрывала тень коричневого капюшона. Он медленно положил меч на землю у своих ног, зная, что тот ему больше не понадобится. С этим врагом мечом не сразишься. Друид освободился и от заплечного мешка, и от перевязи.

Альдеро шагнул вперед и воздел руки к небу — возможно, последний раз в жизни. Он ощутил, как в него проникает сила, как она бежит по жилам, растекается в крови, обостряя восприятие и проясняя ум. Он полностью владел своим телом. Альдеро положился на силу, на ту духовную мощь, которой умеют управлять люди его касты, — на сайман.

Переступив высокий порог, он погрузился в морозный холод. Тень зыбкой границей отделяла внешний мир от ледяного пространства чертога. Воздух был пропитан злом. Злом, которое затрудняло каждый шаг Альдеро. Ему казалось, что чей-то взгляд караулит его в темных углах и следует за ним в полной тишине. Вскоре его глаза привыкли к полумраку, и он увидел, что стоит в огромном зале. Наверх уходили две параллельные лестницы, стены терялись в вышине в игре теней и света. По полу скользили редкие солнечные лучи, и пылинки разноцветной радугой вспыхивали в воздухе — зрелище великолепное и одновременно жуткое, как в потревоженной усыпальнице. Но Альдеро не позволял себе отвлекаться на красоту. Он понимал, что должен думать только о битве. Выжить или умереть.

Сайман медленно разогревал его тело и воспламенял чувства. Звуки и блики окружали его, и Альдеро начал внутренним зрением обследовать каждый закоулок, отыскивая след, надеясь услышать биение чужого сердца. Но в зале не было ничего, кроме четырех гладко отполированных каменных стен. Друид закрыл глаза и сразу понял, что ему следует идти наверх. Альдеро начал бесшумно подниматься по левой лестнице, ведомый сайманом.

Как только он шагнул на последнюю ступеньку, за его спиной с оглушающим грохотом опустилась потайная стена, отрезав путь к отступлению. Когда Альдеро открыл глаза, голова у него гудела. Выбора не осталось. Судьба медленно опустила занавес. Друид, совладав с собой, огляделся и узнал место, некогда явившееся ему в видении. Просторный прямоугольный покой, колонны справа и слева, покрытые гнусными изображениями, потолок терялся где-то в вышине. Откуда-то издалека доносились нечеловеческие крики. Багровое свечение в глубине комнаты всполохами отражалось от стен. В центре, где в гигантских чашах с вязкой красной и черной жижей гулко лопались пузыри, поверху был перекинут каменный мостик. У задней стены стоял трон — зловещий, высокий и узкий, сделанный, похоже, из человеческих костей.

На троне, словно статуя из черного камня, темнел силуэт Маольмордхи. Властелин горгунов, Повелитель герилимов, Носитель Темного пламени. Тот, кого друиды называли Отступником. Он был тут. Он терпеливо ждал Альдеро, положив руки на резные подлокотники. В его глазах сверкала смерть былых и будущих врагов. Он не двигался, но сама его поза излучала могущество, медленную разрушительную силу, которой ничто не может противостоять. В этом безмолвном существе больше не было ничего человеческого — ни во взгляде, ни в зловещей улыбке.

Альдеро шел по узкой лестнице, стараясь не утратить взаимодействия с источником своей силы, превозмогая страх, отравлявший ему душу. Враг был прямо перед ним. Схватка неизбежна. Их встреча могла закончиться лишь смертью, и его противник, казалось, заранее знал исход битвы.

— Итак, один из вас наконец нашел меня…

В голосе Маольмордхи звучала смертельная ненависть к друидам. Ненависть, вскормленная временем. Необратимая. Убийственная. Воспоминание о ране, которая никогда не затянется, о ране, превратившей его в чудовище.

— Я пришел убить тебя, — произнес Альдеро, черпая из глубины своего существа уверенность и достоинство, подобающее друиду.

Но сколь бы искусен ни был Альдеро в друидической магии, он не мог совладать со страхом — ведь предстояла схватка с самым опасным из врагов. Маольмордха разразился хохотом. Он вскочил с трона и поднял руки над головой. Его сильное тело, наполовину состоящее из черного металла, наполовину из живой плоти, озарилось багровым светом, окружавшим трон. Маольмордха наклонил голову вперед, и Альдеро увидел вздувшиеся жилы на бритом черепе. Глаза врага вспыхнули огнем, его смех заполнял все окружающее пространство, враг словно увеличивался в размерах. Внезапно смех превратился в вопль ярости. Воздух в зале раскалился, пол задрожал, в бассейнах забулькала лава.

Застигнутый врасплох Альдеро сомкнул вокруг себя облако силы, защищаясь от неминуемого нападения, и сайман заплясал вокруг его тела.

Неожиданно голос Маольмордхи стих, и он кинулся на Альдеро, как хищник на добычу.

Альдеро увернулся, едва не упав в клокочущую жижу, и оказался на каменном мостике, готовясь отбить новое нападение. Довольно защищаться — необходимо переходить в наступление. Надо и тело наполнить обжигающей силой, чтобы тоже вырасти, и друид закричал, собирая сайман в жилах, но Маольмордха снова напал.

Очертания тела Отступника растворились и вспыхнули огнем, Альдеро оторопел, и Маольмордха воспользовался его замешательством. Превратившись в огненный шар, он взлетел в воздух и взорвался прямо перед друидом. Альдеро успел собрать силу перед собой и прикрыться ею, как щитом. Тело Маольмордхи, простертое у ног друида, вновь обрело человеческий облик, он потянулся, как кошка, стряхивая с себя язычки пламени.

Альдеро завертелся винтом и попытался ударить врага двумя кулаками, но Маольмордха увернулся так стремительно, как не сумел бы сделать ни один человек, потом снова рассмеялся и начал медленно кружить вокруг Альдеро, глядя на него с презрением, ненавистью и вызовом.

Внезапно он оскалился, как бешеный волк, и секунду спустя его тело плавно развоплотилось — перед Альдеро оказался не один, а четыре противника. Удары сыпались на него со всех сторон, воспламенившиеся руки Маольмордхи погружались в незримый щит Альдеро, и у старика не было сил противостоять яростной атаке. Друиду опалило левый бок, потом живот, он упал на колени, крича от боли, и утратил власть над сайманом.

Обезоруженный, ошеломленный, Альдеро больше не мог сопротивляться. Боль в животе прожигала насквозь, он стал уязвим, он покорился. Маольмордха вернул себе человеческий облик и склонился над противником.

— Назови мне имя Самильданаха! — приказал он замогильным голосом.

Альдеро не мог противиться словам заклятия. Он заговорил против своей воли:

— Самильданаха зовут Илвайн, — пролепетал он, и на губах у него запузырилась кровь. — Илвайн Ибуран. Но другие уничтожат тебя прежде, чем ты до него доберешься. Маольмордха… можешь меня убить, теперь братья знают, где ты.

Маольмордха расхохотался:

— Я рад, что ты со мной, Альдеро…

Друид медленно поднял голову и удивленно посмотрел на своего мучителя:

— С тобой?

Маольмордха закрыл глаза. Мгновение спустя его рука вытянулась, превратившись в длинный клинок из блестящего металла, и обрушилась на Альдеро, разрубив его тело от плеча до пояса.

Когда дым вокруг них рассеялся, Маольмордха с улыбкой на губах наклонился и схватил за руку умирающего врага, который истекал кровью на каменном полу.

— Прощай, несчастный безумец, — прошептал он и вернулся на трон, предвкушая новые жертвы.

А в другом конце зала по телу Альдеро пробежала последняя судорога.

от начало истории Фейт:

— Очень давно жил на этой земле старый король по имени Толанд, и был он добр и справедлив. Толанд выстроил себе дом — ни один нынешний владыка не сумел бы возвести дворца прекраснее — в Провиденции, которая тогда звалась Амельсоном. Королевство Толанда простиралось от Эбонской бухты до северной границы Гаэлии. Подданные Толанда были мирными людьми, они жили тем, что ловили рыбу, охотились, пасли скот и возделывали поля. Так было до прихода галатийцев, задолго до возведения на севере величественного замка Сай-Мина.

В те времена люди, гномы, лютены, волки и иные создания, которых сегодня никто не помнит, жили душа в душу. Мир был как одна большая деревня, где все друг с другом ладили. Войн не было, люди знали только землю, деревья, цветы, птиц, море, рыб и солнце…

Но король старел, и его сын Эрсен начал терять терпение. Он был честолюбивым и тщеславным юношей и мечтал об одном: занять место отца, чтобы управлять королевством по собственному разумению. Королева, его мать, умерла несколько лет назад, и король, слишком занятый делами державы, не уделял сыну должного внимания, о чем и сокрушался потом всю оставшуюся жизнь. Так часто случается с занятыми отцами. Но несчастный король Толанд, повторяю, был человеком справедливым и добрым. Он как мог позаботился об образовании сына, построив для него великолепный город на острове со странным названием Мон-Томб, или Могильный Холм. Мюр Оллаван стал городом образованных людей, ведь туда пригласили лучших ученых со всего света. В то время — до прихода друидов — знание передавалось через книги. Друиды потом открыли нам, что истинное знание передается изустно, как драгоценная тайна. Скажу вам вот еще что: именно на развалинах этого города Томас Эдитус построил Университет, потому что он верит в чтение и письмо. Признáюсь — я невысокого мнения об этом самом Эдитусе, но его библиотека — самая богатая из всех, что я видела в Гаэлии. Я побывала во всех городах нашего мира, видела Фарфанаро, Тарнеа, Провиденцию, Риа и даже большие города за Южным морем, но университетской библиотеке нет равных. В скриптории работают день и ночь, переписывая книги со всего света на выделанную кожу. В Мон-Томбе находится единственный экземпляр Книги Вторжений, карты мира, начертанные моряками Бизани… Понадобится не одна жизнь, чтобы прочесть всю библиотеку.

Но вернемся к нашей истории. Проведя несколько лет в Мюр Оллаване, принц Эрсен стал очень образованным человеком. Конечно, с друидами принц сравниться не мог, но он хорошо знал земные чертежи, историю и древние учения. Королевство жило в мире с соседями, но Эрсен настоял, чтобы его приобщили к тайнам военного искусства, обучили стратегии и тактике ведения боя. Принцу не нравилось миролюбие отца, он хотел извлекать выгоду из всех земель Короны, до которых у Толанда не доходили руки. Ученость, наделенная властью, но лишенная доброты, никому не приносит пользы.

И вот, еще не став королем, молодой Эрсен решил объехать страну и утвердить свою власть над подданными отца, ввести новые налоги и проверить, все ли подчиняются королевскому закону, — как он сам его понимал. Эрсен прошел походом из конца в конец королевства с конным войском в триста человек, и подданные, почитавшие и любившие Толанда, возненавидели его наследника за жестокость и себялюбие. Эрсен был даровитым вождем: он ловко манипулировал людьми и гладко говорил, так что ему без труда удалось убедить воинов в правоте своего дела. Не прошло и нескольких недель, как триста спутников Эрсена превратились в тупых и послушных скотов.

До короля в его замок Амельсон стали доходить жалобы, и Толанд впал в глубокое отчаяние и тоску. Он был стар и знал, что, когда умрет, жители королевства станут подданными его сына, чья жестокость росла день ото дня. Король утратил влияние на наследника и с тревогой спрашивал советников, как ему поступить, но все они предлагали один-единственный выход: избавиться от недостойного отпрыска. Король не мог на это решиться и страдал все сильнее.

Однажды утром, когда Толанд пребывал уже на самом пороге смерти, во дворец явился странный гость — он был одет во все черное, лицо скрывал капюшон плаща — и попросил об аудиенции. Придворные не хотели его пускать, но незнакомец проявил настойчивость, и его отвели к постели Толанда. Очень может быть, что тут не обошлось без магии.

Пришелец был высок, худощав и изящен. Что-то в его облике внушало почтение, — в нем явственно ощущалась королевская стать.

— Государь, — начал он и откинул капюшон, явив взору Толанда тонкое, изумительно красивое лицо с кожей, цветом напоминающей кору юного дерева, и высокие заостренные уши, — я — Оберон, король сильванов, и пришел из Борселийского леса, чтобы предложить вам нашу помощь.

— Король? Еще один король в моем королевстве? — задыхаясь, прошептал Толанд.

Сильван вынул из кармана цветок — совсем высохший, он сохранил чудесный розовый цвет.

— Каждый год Дерево Жизни нашего леса приносит цветок, который мы, сильваны, зовем Мускарией.

— Что еще за Дерево Жизни и кто это живет в моем лесу? — рассердился король.

Но сильван, не отвечая Толанду, повел рассказ — тихо и спокойно, как будто говорил с ребенком:

— Тот, кто съедает этот цветок, молодеет на год. Это подарок Дерева Жизни. Легенда гласит: если человек будет каждый год съедать новую Мускарию, он не умрет никогда.

Толанд нахмурился и с тревогой взглянул на советников, стоявших за спиной сильвана. Но тех цветок интересовал куда больше, чем умирающий монарх.

— Съешьте этот цветок, государь, а народ сильванов каждый год будет приносить вам в дар новый. Вы никогда не умрете, и вашему сыну не бывать королем.

Оба монарха — сильван и человек — проговорили до конца дня, а когда солнце скрылось за розовыми вершинами Гор-Драка, король Толанд принял дар сильванов.

Каждый год король съедал цветок и молодел. Очень скоро он обрел былую силу. Принц Эрсен, поняв, что его лишают будущего, совершенно обезумел и повел на отца армию в пятьсот человек. Но войско короля оказалось сильнее, и Эрсен нашел свою погибель на поле боя. Король Толанд горько оплакивал смерть сына.

Год спустя король отказался принять от сильванов Мускарию. Вторая жена родила ему сына, и, когда наследник достиг совершеннолетия, король взял с него клятву соблюдать заключенный с сильванами договор.

Следующей зимой король Толанд умер. Его сын стал справедливым и добрым правителем. Он сдержал обещание, данное его отцом королю сильванов, так же поступали все потомки Толанда.

— А что это было за обещание? — спросила Алеа певицу, которая закрыла глаза и словно бы ждала этого вопроса.

— Что Борселийский лес и его тайны навечно останутся под защитой монарха. Вот почему мир так мало знает о сильванах, а некоторые маленькие девочки даже полагают, будто их и вовсе не существует…

Все посетители харчевни дружно захлопали бардессе, некоторые весело смеялись. Фейт подмигнула Алее, снова взяла арфу и запела:

Поздно ночью, когда последний посетитель покинул харчевню, Алеа поблагодарила хозяев и отправилась в приготовленную для нее комнату. Девочка ужасно устала, у нее снова разболелся живот, и она мечтала отдохнуть.

Алеа хотела спать, но сон не приходил, слишком бурным оказался прожитый день. Девочка спрашивала себя, чем закончится ее встреча с хозяевами харчевни. Алеа ни на мгновение не верила, что задержится у них. Она ведь ни с кем никогда долго не дружила. Кроме Амины…

Воспоминание о подруге пронзило ее, как молния в ночи.

Амина Салиа, дочь кузнеца, сердечная подружка… Когда обеим было одиннадцать лет, они встречались каждый вечер по секрету от всего остального мира. Придумывали игры, дарили друг другу подарки, сообщали, как прошел день. Амина говорила о кузнице отца, Алеа посвящала ее в тайны выживания на улице, подруги страстно мечтали оказаться в один прекрасный день где-нибудь подальше от этого скучного селения с его дурацкими законами и правилами. Они часто залезали на крышу, наблюдали сверху за этими болванами — взрослыми — и смеялись над ними.

Дружба с Аминой перевернула жизнь Алеи. Впервые на нее смотрели с восхищением. Впервые ее слушали и — главное! — понимали. Девочка совершенно изменилась: вместе с одиночеством кончилось детство, Алеа перешла в тот замечательный возраст, когда человек учится доверять себе самому и извлекать пользу даже из неудач. Подруги так хорошо понимали друг друга, потому что чувствовали одинаково, — часто один взгляд заменял им десяток слов. Они воображали, что им каждый день будет что рассказать друг другу и они придумают новые игры и переживут новые приключения. Им казалось, что это счастье дано им навсегда, и поклялись, что никто и ничто не разлучит дочь кузнеца и Дочь Земли. Что их дружба будет вечной… Увы, кто не давал подобных клятв?

А потом наступил вечер, когда Амина не пришла на свидание.

На следующий день она объяснила Алее, что ее отец умер и тетка забирает ее жить в Провиденцию, столицу Гаэлии.

Алеа никогда больше не виделась с Аминой и снова погрузилась в безмолвное одиночество, на которое была обречена с детства. Алеа смирилась с жизнью всеми забытой сироты, которую уготовила ей Мойра.

Алеа вздохнула, образ Амины улетучился из ее мыслей, и она постепенно погрузилась в сон.

Среди ночи она проснулась. Живот болел все сильнее, она встала и почувствовала, что по ногам течет что-то горячее.

Перепуганная до смерти, Алеа подбежала к окну и в бледном свете полной луны разглядела кровь на внутренней поверхности бедер. Девочка закричала от ужаса и, сжав голову руками, сползла по стене на пол. Она была на грани обморока, из глаз лились слезы, стучало в висках, болел низ живота. Алее казалось, что голова у нее вот-вот разорвется. Она не понимала, что происходит, и подумала было, что умирает, что у нее сейчас вытечет вся кровь и все будет кончено. Девочка решила, что Мойра наказывает ее за кражу. А может, мясник Альмар наслал на нее порчу?

Внезапно Алеа показалась себе ужасно нечистой, ей была омерзительна кровь в этом месте, она должна отмыться, если хочет заслужить прощение Мойры. Алеа залезла в таз с водой, стоявший рядом с кроватью, и в этот момент на крик девочки в комнату влетела перепуганная Тара.

— Что случилось? — спросила она, глядя на голую рыдающую Алею.

Девочка была так растерянна, что смогла лишь прошептать «кровь…» и кивнуть на свой живот, а потом из ее огромных глаз снова ручьем потекли слезы.

Толстая трактирщица подняла брови и облегченно расхохоталась. Алеа так удивилась, что тут же перестала рыдать и даже чуточку обиделась. Она подхватила полотенце, которое с доброй улыбкой протянула ей Тара, и села рядом с ней на кровать.

Следующие полчаса Алеа слушала Тару. Трактирщица объяснила девочке, что это случается со всеми маленькими девочками, когда они становятся девушками, и что она может даже гордиться тем, что случилось, а беспокоиться вовсе не о чем.

— Природа похожа на тебя, Алеа. Ты становишься частью великого круговорота. Есть времена года, есть сроки жизни и смерти, солнце восходит и садится, лунный диск убывает и рождается снова. Когда у девушки начинаются месячные, она входит в этот круговорот, понимаешь? Таков закон естества.

Алеа мало что понимала, но она впервые ощутила тепло материнской заботы, ей объяснили, что она больше не ребенок, успокоили, и она мирно уснула, положив голову на колени умиленной трактирщицы.

На следующее утро Алеа получила лучший в своей жизни завтрак и целый час наслаждалась едой и благодарила хозяев. У девочки никогда не было такого хорошего настроения, теперь она твердо знала — это Мойра послала ее вчера в ланды и помогла отыскать спрятанное под песком тело. Все изменилось. Она больше не ребенок. Жизнь станет совсем иной.

Наутро в харчевню завернул капитан Фарио. Он хотел задать Алее несколько вопросов, потому что не нашел в ландах никакого тела и спрашивал себя, что же в действительности произошло. Девочка предпочла солгать, чтобы ее оставили в покое, и заявила, что все придумала, а кольцо нашла в дюнах. Капитан нахмурился и попросил Тару и Керри последить за Алеей, пока он не разберется до конца в этом странном деле.

Алеа провела в харчевне несколько недель. Она помогала хозяевам, постигала секреты нового ремесла, подружилась с завсегдатаями и даже научилась пропускать мимо ушей плоские шутки перебравших саратейцев. Она горько расплакалась всего один раз — когда бардесса Фейт покинула Саратею…

Каждый вечер, когда уходили последние посетители, Алеа мыла пол в большом зале, раскатывала поленья в очаге, чтобы огонь погас не сразу, и поднималась к себе, поблагодарив Тару и Керри. У нее вошло в привычку доставать перед сном кольцо и любоваться им при свете свечи. Оно было ее единственным имуществом, единственным сокровищем. Алеа все время пыталась понять, что могли означать символы, выгравированные внутри кольца. Две руки над сердцем и короной. Алеа думала, что сердце символизирует любовь, а корона — королевскую власть… Но что они означают вместе? Она надевала кольцо на палец и засыпала, думая, что оно приносит ей удачу: да, Мойра посылает ей новую жизнь.

С каждым днем Алеа все сильнее привязывалась к Таре и Керри. Они обращались с ней, как с родной дочерью, слушали ее, говорили с ней, учили всем тем вещам, которых она не узнала в детстве, и даже начали давать ей немного карманных денег за работу. В эти первые недели Алее казалось, что она попала в сказку.

Но через некоторое время девочка поняла, что скучает по былой свободе, что она здесь не на месте. Не всем она тут нравится, в глазах некоторых посетителей она читала ненависть. Алеа с трудом подлаживалась к жизни Тары и Керри, к их образу мыслей, обычаям и привычкам. Быт этих великодушных людей казался девочке тоскливым до невозможности, в нем не было ни малейшей неожиданности. Однажды вечером, крутя по привычке кольцо на пальце, Алеа спросила себя, а подходит ли ей эта новая жизнь.

Да, ей хорошо тут, в харчевне, но что-то, таящееся в самой глубине души, гонит ее прочь. Иногда ей позарез необходимо одиночество, полная свобода и даже опасность. Алеа скучала по своей бродяжьей жизни, по улице, по страху и тайнам — не настолько, чтобы отказаться от нового существования, но достаточно сильно для того, чтобы убегать по вечерам на несколько часов в надежде снова испытать те — изначальные — чувства. Керри и Тара не удерживали ее и не обижались, понимая, что девочке необходимо время, чтобы привыкнуть. Когда Алеа возвращалась, они встречали ее улыбками, словно хотели сказать, что всегда ей рады и не торопят ее. У Керри и Тары, на их общее горе, своих детей не было. Они не знали, правы ли, но отдали бы все на свете, чтобы сделать Алею счастливой. Ничто не радовало добряков так, как радостный свет ее синих глаз.

— Девочке нужно чувствовать себя свободной, — объяснил трактирщик жене, услышав, что Алеа вернулась за полночь. — Я вообще не понимаю, как это она так быстро тут освоилась. Фарио — и тот удивляется!

— Да знаю я, знаю, вот только боюсь, что однажды вечером она не вернется! — призналась Тара. — А если на нее нападут?

— Она до сих пор неплохо справлялась одна. Признайся, ты просто боишься, что она не захочет остаться с нами…

— А ты разве не боишься?

Трактирщик ничего не ответил. Ну конечно, он боялся, и его жена это прекрасно знала. Керри стал самым счастливым человеком на свете с тех пор, как в их доме появилась Алеа. Девочка многое изменила, ее присутствие в доме оживило нежную привязанность Керри и Тары друг к другу. К несчастью, Керри знал, что навсегда девочка с ними не останется.

леа без сил упала на свежую траву, в белые маргаритки. Девочка лежала на спине, пытаясь отдышаться, и вдруг захохотала. Она смеялась и смеялась и никак не могла успокоиться — так сильно друид ее напутал, и к тому же она никогда еще не чувствовала себя настолько свободной. Она далеко от города, она сбежала, ей удалось! Сердце Алеи неистово билось, она забыла свой страх и слезы и теперь ощущала только нетерпение.

Девочка еще долго лежала на траве, улыбалась красному солнцу и следила взглядом за жужжащей над головой жирной черной мухой. Закинув руки за голову, она любовалась горизонтом и кружевной линией леса на западе, вспоминая Фейт, которая спела ей так много прекрасных песен о таинственных сильванах. Алеа с сожалением думала, что лучше поскорее забыть бардессу, ведь они вряд ли увидятся снова. На юге возвышалась гряда Гор-Драка: вершины тонули в пухлых облаках.

Девочка твердо решила немедленно отправиться в Провиденцию и найти там Амину. Она поднялась и пошла на юг, загребая босыми ногами белый песок ланд.

Она шла много часов, прежде чем почувствовала голод, и поняла, что придется опять искать пропитание и ночлег.

Тут ее глазам открылась странная картина. Ланды переходили в долину между двумя холмами, вокруг высились скалистые утесы — идеальное место для засады. И правда — в нескольких метрах впереди, посреди дороги, двое грабителей грозили дубинками низенькому человечку — он был слишком мал для взрослого мужчины и слишком коренаст для ребенка. Алеа поняла, что это гном и что он явно нуждается в помощи — у него даже оружия не было! Девочка подобрала с земли несколько камней, сунула их в карман и быстрым шагом направилась к троим незнакомцам.

— Вы не получите моих денег! — кричал гном нападавшим.

Алеа подошла ближе и смогла разглядеть их белые одеяния и вытатуированные на лбу знаки. Это были отверженные.

Алеа видела отверженных всего один раз, в Саратее, и испытала жалость к людям, с которыми никто не имел права разговаривать. Изгнание, провозглашенное друидами, графами или Верховным Королем, было тягчайшим после смертной казни наказанием во всех графствах Гаэлии, и Алеа не взялась бы сказать, которое из них страшнее. У отверженных не было никаких прав. С ними не разговаривали, им не подавали милостыню, не выказывали ни жалости, ни участия. Их не пускали в харчевни и лавки, — да у горемык и денег-то не было. Они часто собирались где-нибудь на окраине города или за околицей деревни, чтобы разделить пойманного кролика или рыбину, но, если группа становилась слишком многочисленной, являлись стражники и немедленно ее разгоняли. Чаще всего случалось так, что изгнанные из людской общины парии умирали под открытым небом и никто о них не сожалел.

Несколькими годами раньше Алеа видела проходивших по городу измученных, худых как смерть людей и сказала себе, что ей, по сравнению с отверженными, очень даже повезло, а правосудие не всегда справедливо.

Но сегодня, сейчас, ей было жаль гнома. Один из грабителей занес над его головой дубину, и тогда Алеа размахнулась и швырнула в него камень. Шансов попасть с такого расстояния у нее было маловато, хотя в Саратее она часто упражнялась в метании камней и достигла необычайной ловкости, целясь в птиц или в окна досадивших ей земляков.

К счастью, камень попал точно в цель — в затылок отверженному, и тот без чувств рухнул на землю. Гном, увидев подоспевшую ему на помощь Алею, изо всех сил ударил кулаком в живот второго грабителя, так что тот сложился пополам, завопив от боли. Алея, не теряя времени, снова начала швырять булыжники в отверженных, крича: «Я — Дочь Земли! Я — Дочь Земли!» — так она еще в детстве распугивала деревенских мальчишек.

Грабители побежали прочь, корчась от боли, а в спину им летел глумливый хохот толстяка-гнома.

Алеа выбросила оставшиеся камни, глядя вслед удаляющимся трусам, а потом с горделивой радостью протянула гному руку и весело представилась:

— Меня зовут Алеа.

— И ты ужасно храбрая женщина, слово гнома! — со смехом ответил он. — Мое имя — Мьолльн Аббак.

— Как-как?

— Мьолльн!

— Чудное имя, — удивилась девочка, ей не слишком понравилось, что гном назвал ее «храброй женщиной».

— Совсем не чудное — для гнома! Ахум. Хотя для слуха метательницы камней оно, может, и правда звучит странно. Твои соплеменники часто зовут меня волынщиком — из-за инструмента.

И он кивнул на висевшую за спиной волынку.

— В любом случае спасибо за помощь, ты их напугала, этих болванов! Ахум, ахум. Я бы, конечно, и сам с ними разобрался, хо-хо-хо, но меня это здорово развлекло!

— Оно и видно, — с иронией заметила Алеа.

— Клянусь Мойрой, ваш король должен что-нибудь сделать для отверженных. Что да, то да! Поведение этих несчастных становится слишком вызывающим. Ахум! Мягко говоря… А куда это ты направляешься в гордом одиночестве, метательница камней?

— В Провиденцию, — ответила Алеа, глядя на собеседника сверху вниз.

Ну что за диковинное создание! Она и раньше видела гномов в харчевнях Саратеи, но говорить ни с одним из них ей не доводилось. Несмотря на глухой хрипловатый голос и странную манеру разговаривать, гном показался Алее симпатичным. Одет он был с головы до ног во все кожаное, носил два поясных ремня, через плечо у него висела фляга, голову венчала диковинная темно-коричневая шляпа с длинным белым гусиным пером. Стоило Мьолльну сделать движение, как деревянные трубы волынки отзывались несколькими нотами. Мьолльн был ниже Алеи ростом, но очень широк в плечах, густая рыжая борода спускалась на могучую грудь.

— Ага… А я собирался на север, в Блемур, — там так славно живется на цветущих холмах. Но мне хочется как-нибудь тебя отблагодарить, ахум. Что доставило бы тебе удовольствие?

Алеа колебалась недолго — она не хотела вести себя как невежа, но голод мучил ее все сильнее.

— Ну… — ответила она наконец, — я давно ничего не ела и…

— Понимаю, понимаю… Ням, ням, ням. По части еды я — дока, это именно то, что я умею делать лучше всего, после игры на волынке! Я — король едоков. Если согласишься говорить мне «ты», я приглашу тебя на обед в харчевню, которую видел на дороге, ахум. Мы познакомимся получше, споем несколько песен и посчитаем тучи — назло небесам.

— Но вы же хотели идти на север…

— Север или юг, какая разница! Куда повернулся, туда и дорога! Я бы даже сказал — чем сильнее забираешь на север, тем больше у тебя шансов оказаться на юге! Ахум. Ха, ха, ха. Замечательно, правда? Слово гнома, если я найду того, кто изобрел юг, я лишу его севера навсегда! Соглашайся, метательница камней, я никуда не тороплюсь. Не каждый день встречаешься на дороге с искательницей приключений. Я продолжу свой путь позднее.

Искательница приключений! Он назвал ее искательницей приключений! Алеа была польщена и очарована, ведь раньше ее кроме как воровкой и побирушкой никто не называл! Девочка подумала, что такое прозвище годится только для взрослого человека. Большие синие глаза Алеи засияли.

— Пошли, не будем терять время, — заключил гном, глядя на плывущие от горизонта тяжелые свинцовые тучи.

И они отправились в путь, болтая, как старые приятели. Гном оказался очень милым и смешливым, и девочка сразу прониклась к нему доверием. Характером они замечательно подходили друг другу. Смешной и болтливый Мьолльн был ужасно любопытен и все время задавал девочке вопросы, причем на всякое ее словцо своих находил с дюжину.

— Откуда ты?

— Из Саратеи.

— Не стоит задерживаться в Саратее. Ха-ха. Значит, ты оттуда? Ахум. Понимаю, почему ты оттуда ушла…

— И почему же?

— А в Саратее ничего не происходит. Жизнь в Саратее — что стоячая вода. Ха-ха. Разве нет? А может, была другая причина?

— Меня прогнали…

— Прогнали? Выгнали? Гнали? Как дичь? Ха-ха. А они тебя, случайно, не ощипали?

Алее гном казался просто уморительным, они шли и болтали, позабыв и о времени, и об отверженных, и даже о том, что завтрашний день непременно наступит…

Мьолльн сообщил, что побывал в городе под названием Старый Порт, где выгодно продал товар, оставшийся после закрытия лавки. Жизнь у гнома, судя по всему, была непростая, кем он только не работал за прошедшие годы…

Как и все его собратья, он начинал кузнецом — в Пельпи, своей родной деревне, что к юго-западу от Фарфанаро. Кузнецом он пробыл дольше всего, знал все секреты этого ремесла и похвалился Алее, что даже выковал меч для племянника самого графа Бизанийского. Родные места Мьолльн решил покинуть после смерти жены — отправился путешествовать на север королевства. Он поклялся себе, что будет путешествовать, пока не станет таким же высоким, как люди, — то есть всю свою жизнь!

Сначала Мьолльн прибился к ватаге бродячих комедиантов и от них научился не только балаганной игре, но и умению находить дорогу в незнакомых местах и выживать в одиночку. Лицедеи никогда не проводили больше одной ночи в городе, где давали представление, разъезжая по дорогам острова в ярких цветных кибитках. Комедиантов называли детьми Мойры, потому что они посвящали ей жизнь и отдавали свою судьбу в ее руки. Эти люди никогда не строили планов на будущее и не думали о завтрашнем дне: они жили, полагаясь на Мойру. С ними рядом Мьолльн и научился не бояться смерти, от них он узнал много такого, что потом ему пригодилось: как зовутся цветы и деревья, какие травы съедобны и какие грибы ядовиты. Гном провел с ватагой два года и расстался с лицедеями недалеко от Провиденции.

Несколько дней гном бродил по огромному городу и научился не теряться в лабиринте широких людных улиц. Он нанялся подмастерьем к мебельщику и познал все хитрости полировки, научился варить лак из смолы и сока деревьев, искусно смешивать цвета и краски и всей душой полюбил дерево, хотя прежде имел дело только с железом. Этот благородный материал продолжает жить и после смерти, дерево дышит, меняется, а иногда, кажется, даже разговаривает по ночам. Мьолльн просиживал вечера напролет в мастерской, поглаживая ладонью гладкую деревянную поверхность, словно тело женщины.

Движения гнома стали такими нежными, что он мог прикоснуться пальцами к свежему лаку и не повредить его. Мьолльн обожал запах лака, который не выветривался из помещения даже после окончания работы. Он пробыл у мебельщика почти три года, пока старик не свернул дело и не отправился доживать свой век на покое в Старый Порт — как это было принято у мастеров Провиденции. К тому времени, как Мьолльн снова пустился в дорогу, руки его почернели от лака — он и сегодня с гордостью носил на пальцах этот знак своего ремесла.

Следующий год стал самым трудным, но и самым важным для гнома. Он отправился один к горам Гор-Драка, решив перейти их. Если самый маленький человек на свете сумеет взойти на самую высокую вершину мира, значит, на свете нет ничего невозможного, сказал он себе, — возможно, ему даже удастся дорасти до человека! Он начал восхождение по южному склону гряды, и поначалу ему навстречу еще попадались одинокие пастухи со своими стадами. Он спал под звездами, обдуваемый ночными ветрами, и каждое утро с радостью в сердце продолжал свой путь и шел до вечера, петляя по крутому откосу. Вскоре люди перестали встречаться, только серны да сурки молча наблюдали за ним. Склон становился все более отвесным, ноги скользили по камню, а солнце светило так ярко, что Мьолльн порой едва не падал без чувств. Но труднее всего приходилось с пропитанием. Чем выше поднимался Мьолльн, тем реже встречались съедобные растения, тем труднее становилось поймать на обед рыбку. В какой-то момент он было подумал, что умрет голодной смертью, когда — о, чудо! — набрел на старую деревянную хижину, где пастухи оставили немного солонины. Гному ее едва хватило на обед, но он набрался сил, взбодрился и наутро снова отправился в путь.

Каждый день приносил новые страдания. Горел пересохший рот, воспаленные глаза слезились, руки покрылись ссадинами, ныла усталая спина, икры сводило судорогами, а ноги покрылись кровавыми мозолями. Каждый шаг доставлял страдания, Мьолльн давно утратил представление о времени, и вперед его гнала одна только гордость. Когда гном добрался до перевала у вершины Гор-Драка, от него осталась одна тень.

Идти дальше было бы полным безумием: Мьолльн слишком ослаб и не выжил бы на отвесной вершине. Но он выиграл спор с самим собой и был уверен, что сумеет спуститься по другой стороне горы. Мьолльн тяжело рухнул на землю и разрыдался от боли и радости.

Он отдыхал много дней, восстанавливая силы в горной седловине Гор-Драка и созерцая раскинувшийся внизу на юге Борселийский лес и город Атармайю. Когда солнце опускалось вечером за горизонт на западе, море одевалось в лиловый наряд. Гном, никогда в жизни не видевший такого, даже забыл про голод — он питался красотой гор и окружавшим великолепием. Целыми днями он упивался стройным ладом мироздания и однажды вдруг отчетливо осознал смысл своего путешествия.

Он больше не хотел «дорастать до человека».

Утром Мьолльн начал долгий спуск в долину, и сердце его полнилось счастьем.

По прошествии нескольких недель он поселился в маленьком городке Блемур и долго работал там красильщиком, поваром, кузнецом и конюхом… пока не открыл собственную лавку, где можно было найти товар на любой вкус. Гном оказался любезным и умелым торговцем, и жители очень ценили и уважали его, зная, что у Мьолльна каждый найдет, что ему нужно. Если же какого-нибудь товара вдруг не оказывалось, гном в месячный срок непременно доставлял его в Блемур! Так пролетело десять счастливых лет, местный бард научил Мьолльна играть на волынке, и в один прекрасный день гном решил снова пуститься в путь. Он устал от спокойной жизни, ветер странствий манил его в дорогу, он жаждал новых приключений и назначил себе испытание еще более безумное, чем восхождение на Гор-Драка. Он научился игре на волынке и поклялся, что станет первым среди гномов бардом. Продав лавку, Мьолльн отправился в Старый Порт, чтобы избавиться от имущества, на которое не нашлось покупателей в Блемуре.

— Теперь, — сказал он девочке, — я ушел из города, чтобы найти друида, который согласится сделать из меня барда. Видишь, чего можно добиться, начав простым кузнецом?

— Я знала одного кузнеца, — кивнула Алеа, — вернее — дочь кузнеца.

— А у меня вот дочери нет! Тра-ля-ля. Была когда-то жена, но давно, и это совсем другая история. Ахум.

— Расскажи мне! — попросила девочка. Вдалеке уже показалась харчевня, где они собирались подкрепиться.

— Хочешь послушать? Ахум. Ладно, я расскажу. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас — ну, может, вдвое, а то и втрое больше, не знаю, — я влюбился в подругу детства. Ее звали Зайна, ахум, красавица Зайна, и мы вместе росли на улочках Пельпи… Как же сладко отзывается у меня в памяти это название — Пельпи… Что? Ах да! Зайна… Зайна была шалунья, веселая и живая, а я походил на своего отца — задумчивого и медлительного увальня. Почему ты смеешься? Да-да, я ужасно рассудительный, метательница камней! Зайна научила меня смеяться всему на свете, а я помог ей полюбить звезды. Ты любишь звезды? Ахум, ты только подумай — днем они прячутся, а ночью утешают фонарщиков и тех, от кого бежит сон. Знаешь что, сегодня вечером я назову одну звезду Алеей — в честь тебя, метательница камней. Ну так вот, мы всегда были друзьями, а потом я вдруг понял, что мы, должно быть, любим друг друга. Ахум. Любим, как взрослые, — я это хотел сказать. На следующий день я попросил ее руки. Поначалу она решила, что я с ума сошел, но это было не так, и много лет спустя жизнь подтвердила мою правоту: мы действительно влюбились друг в друга. В конце концов Зайна согласилась стать моей женой, и деревня подарила нам новый дом.

— Подарила?! — изумилась Алеа.

— Да, у нас так заведено. Ахум. Когда рождается новая семья, все объединяются, чтобы построить молодоженам дом. Его возводят за две недели, и на пятнадцатый день брак считается заключенным. У нас, у гномов, свадебная церемония — это строительство, которое идет четырнадцать дней! Ахум. Сама понимаешь, мы надеялись, что у нас родятся дети: я очень любил Зайну и хотел, чтобы она стала матерью моих маленьких гномиков. Ха-ха-ха! Красиво сказано, не правда ли? Обожаю играть словами. Слова — самая забавная вещь на свете… Что? Ах да… Зайна. Я не мог вообразить матерью моих детей никого другого. Кстати… Ну, в общем, мы хотели детей и даже приготовили для них комнаты — Зайна целый год украшала их… А потом, одним ужасным вечером, в Пельпи пришли горгуны.

— Горгуны?

— Ты что, никогда о них не слышала?

— Слышала, конечно, но думала, это все сказки, которыми пугают детей… Так горгуны правда существуют?

— Таха, да, еще как существуют и питают смертельную ненависть к гномам. Ахум. Мы их тоже ненавидим…

— А какой он из себя, горгун? — спросила Алеа, во все глаза глядя на Мьолльна.

Мало ей было историй о сильванах, которые бардесса поведала в харчевне Тары и Керри, теперь вот гном утверждает, что и горгуны тоже есть! Прежде все эти создания казались ей выдумкой, а сегодня она готова поверить не только в них, но и в любые другие чудеса.

— Горгуны? Они ужасно уродливые. Самые уродливые твари на свете. Отверженные, которые напали на нас в лесу, в стране горгунов считались бы красавчиками. Бррр… Кожа у них зеленая, а плоти на костях совсем нет. Да-а, ахум, зеленая, как у жабы, кожа, сами грязные, а глазки красненькие и бегают. Горгуны, они волосатые и ужасно злые. Да я их просто ненавижу! Слышите меня, вы, горгуны? Я вас терпеть не могу! Так вот, они явились, чтобы разграбить нашу деревню, и перебили половину жителей Пельпи. Когда я вернулся домой, моя жена лежала мертвая на земле. Горгуны и ее прикончили. Они отняли у меня смысл жизни. Как же мне не хватает моей красавицы Зайны… Я сохранил верность моей любимой женушке, потому-то у меня и нет детей, понимаешь?

— Грустная у тебя история…

— Знаешь, я отправился в путешествие, и вершины Гор-Драка облегчили мою боль. Ахум. Ну а с тобой что приключилось?

— Да мне и рассказывать-то особенно не о чем. По правде говоря, мне кажется, будто я только что родилась.

Гном удивленно посмотрел на девочку, и она рассказала ему, как жила на улицах Саратеи, поведала о дочери кузнеца, о жирном мяснике и капитане местного гарнизона. Не утаила Алеа от Мьолльна странную историю о том, как нашла в ландах мертвое тело, — вы ее уже знаете, — и даже показала кольцо, сообщив, что идет в Провиденцию продать его.

По небу плыли тяжелые тучи, воздух потемнел, предвещая близкую грозу, но девочка и гном ничего этого не замечали. Алеа нашла в Мьолльне благодарного слушателя, она почувствовала к нему то доверие, которое когда-то испытывала к Амине. Они обрадовались, завидев наконец харчевню: оба ужасно проголодались и надеялись вкусно поесть и отдохнуть.

огда солнце исчезло за горизонтом, трое спутников нашли укромное место в нескольких метрах от дороги и устроили привал. Мьолльн начал разводить огонь, Алеа убирала лежавшие вокруг камни и сухие ветки, расчищая место для бивака.

Какой день они прожили! Сколько всего случилось с утра! Душу Алеи по-прежнему переполняли восторг и возбуждение — она почти забыла о нападении отверженных. Девочка не знала, что готовит ей будущее, но теперь чувствовала себя увереннее. Мьолльн все время был рядом, и она уже не так боялась Фелима. Ну да, она все еще не слишком доверяла друиду, но они разговаривали, и девочка наконец смирилась с мыслью, что старик, возможно, не желает ей зла. Во всяком случае, явного.

Фелим был наделен невероятной силой. Несмотря на преклонный возраст, старик шагал легко и быстро, и морщины на его лице казались ненастоящими. Друид словно был существом из другого мира и иного времени.

Дорогой они больше не вспоминали ни о кольце, ни о мертвом теле в песке ланд, хотя каждый из них об этом думал. Разговор просто отложили на потом. Спутники хотели получше узнать друг друга, и Мьолльн болтал без умолку. Рассказчиком он был отменным и часто путался в хитросплетениях собственных историй — как все истинные сказители! — но слушатели не уставали ни от голоса гнома, ни от описываемого им чудесного мира людей и вещей.

Когда Мьолльн разжег наконец костер, все трое уселись на трухлявый ствол поваленного дерева, и Фелим вернулся к отложенному разговору. Вечер темным пухлым одеялом ложился на землю и плечи путников; красные дрожащие отблески огня на лице друида придавали ему что-то грозное.

— Алеа, человека, чье тело ты нашла в ландах, звали Илвайн Ибуран. По правде говоря, я в этом совершенно уверен, но ты одна можешь это подтвердить.

Гном и девочка с удивлением посмотрели на старого друида.

— Он был очень важен для Мойры, — пояснил Фелим.

— Что это значит? — Алеа была заинтригована.

— Он был… Самильданахом.

Алеа искоса взглянула на Мьолльна — тот сидел, разинув от изумления рот.

— Иными словами, — пояснил Фелим, — он обладал единственной в своем роде и… огромной силой. Силой, которая не могла просто так покинуть его.

— А если этот Илвайн умер? — спросила Алеа.

— Тогда, возможно, кто-то забрал у него силу, и меня это ужасно беспокоит.

— Почему?

— Потому что сила эта огромна и перейти она должна только к друиду.

— Вы его знали? — продолжила допрос Алеа.

— Конечно. Он был Самильданахом. Я очень давно не видел Илвайна, но кольцо, которое ты нашла, невероятно похоже на то, что он носил. Если ты согласишься показать мне свое кольцо, я проверю, чтобы окончательно убедиться. Мы узнаем, Илвайна ты нашла в ландах или кого-то другого.

— Как вы узнаете? — недоверчиво спросила Алеа.

— Символ Самильданаха выгравирован на внутренней стороне кольца.

— Что за символ? — вскинулась девочка, крутя кольцо на пальце.

— Две руки, прикрывающие сердце, и корона, — объяснил Фелим.

Алеа закусила губу. Внутри кольца был выбит именно этот символ. Поколебавшись еще мгновение, она вместо ответа протянула старику кольцо. Он с улыбкой взял его из рук девочки и начал внимательно изучать.

— Именно этого я и боялся. Держи… — Фелим вернул кольцо Алее. — Береги его, оно очень-очень ценное. Я не уверен, что ты сумеешь удержать кольцо при себе, все это так странно…

Помолчав, Фелим добавил:

— Итак, Илвайн мертв.

Алеа увидела, что на глаза старого друида навернулись слезы, смутилась, надела кольцо на палец и, не говоря ни слова, поднялась, чтобы поправить костер. Наконец Мьолльн решился нарушить молчание:

— Друидов нечасто встретишь в маленьких деревеньках. Что вы делали в Саратее?

— До чего же вы любопытны, добрый мой гном! Похоже, вам многое известно о друидах, в том числе и то, что у нас есть свои — тайные — причины для действий и поступков?

Гном обиженно нахохлился.

— И кто же решает, как следует поступать? — спросила Алеа. — Этот ваш знаменитый Совет?

— Я все объясню тебе позднее, а сейчас мне необходим отдых. Договорились?

— Нет! Почему вы не хотите отвечать?

— Алеа, Илвайн мертв. Он был важным человеком. Очень важным. Я должен проводить его душу до царства мертвых, а для этого мне необходимо сосредоточиться. Оставь меня одного, прошу тебя. Поверь, у нас будет много времени для разговоров. Ложись спать, Алеа, день был долгим.

Девочка пожала плечами и отправилась к костру, спать.

— Что ж, а я покараулю, — сообщил гном и запел: — Та-да, сильный и храбрый, Мьолльн непобедимый, охранит своих друзей от ночных чудовищ. Ахум. И от волков…

— Нам нечего бояться волков, мой дорогой гном, — успокоил Мьолльна Фелим, кладя руку ему на плечо. — Можете спать спокойно, сегодня ночью с нами ничего не случится.

Гном кивнул и улегся спать под темным сводом ночного неба. Прежде чем погрузиться в сон, он выбрал на небе самую прекрасную и яркую звезду и назвал ее Алеей.

нязь герилимов упал на колени перед разожженным огнем. Окружавшая его ночь благоволила к темным силам. Князь вглядывался в пляску огня, и глаза его горели красным.

Сегодня, как и каждый вечер, он знал, что Хозяин явится его навестить. Он отдал собственную душу и души одиннадцати других герилимов Маольмордхе за место в его свите. Об этих жестоких рыцарях без роду и племени никто ничего не знал. Все они пришли с севера во время Мерикурской войны и показали себя безжалостными разрушителями. Но касте герилимов так и не удалось за прошедшие после войны годы отнять власть у Совета друидов, который твердой рукой правил миром.

Став на сторону Маольмордхи, Зультор знал, что сможет наконец отомстить. Друиды падут — все, как один, следом за Альдеро, и настанет власть Маольмордхи, а рядом с ним будут Зультор и его воины-герилимы. Насылающий Тьму знал, что за это придется заплатить своим полным подчинением хозяину.

Он и его люди окропили свои мечи кровью, которую дал им Маольмордха. Он наделил их огненной силой, темным чутьем и нечеловеческой быстротой движений. Герилимы обрели новую силу, и теперь даже друиды не могли их остановить.

Всевластию Совета пришел конец. Зультор предвкушал, как будет убивать их, одного за другим, голыми руками. Он когтями вырвет сердца у своих извечных врагов, Великих Друидов, украдет и уничтожит их души. Он увлечет их в небытие, в Джар, в пустой и холодный мир, где мысль становится смертельным оружием. Маольмордха научил Зультора управлять неведомым друидам пространством. Никто не сможет ему противостоять в этой сумрачной пустоте. Достаточно увести друидов на ту сторону с помощью манитов Джара, а уж убить их там будет детской забавой.

— Хозяин… — почтительно произнес Зультор, когда в высоких языках пламени затрепетал облик Маольмордхи. — Они одолели горгунов и продолжают бегство на север.

Огонь взметнулся вверх, вознося к небу огромное лицо разгневанного Повелителя Тьмы.

— Они идут в Сай-Мину, не иначе, — пророкотал Хозяин горгунов. — Возьмите с собой троих герилимов, Зультор, и привезите мне тело этой девочки в саване, который я вам доверил.

— Да, Хозяин.

— И не разочаруйте меня, Князь герилимов. Ваша неудача может помешать исполнению наших планов.

— Хозяин, я очень скоро привезу тело этой дряни в святилище Шанхи, клянусь вам.

Облик Маольмордхи растаял в золотисто-красном пламени.

леа в одиночестве спустилась во двор замка. Мьолльна там не было, и она устроилась на той же скамейке, где сидела накануне, чтобы снова смотреть, как бьются на мечах Галиад и его сын Эрван.

Девочка все время думала о своем разговоре с Фелимом и о том, что из него следует. Взгляд ее блуждал в пустоте, звон оружия затихал. Алеа погрузилась в свои мысли и забыла об окружающем мире. Она хотела заглянуть в собственную душу, решив больше не обманывать себя и попытаться найти ответы на терзавшие ее вопросы. Кем она стала, изменилась ли, действительно ли Илвайн что-то ей передал? Она попыталась вернуть странное ощущение, овладевшее ею, когда она кричала на Альмара и когда герилим пытался ее найти. Она старалась ни о чем не думать. Главное сейчас — ощущение. Нужно почувствовать свою душу, услышать не что за звуком собственного учащенного дыхания. Она старалась, но слышала лишь, как бьется ее сердце. Алеа попробовала пробраться еще дальше, остановить этот стук, разорвать темную пелену, застившую внутреннее зрение, и там — на мгновение, на короткую секунду — увидела огонек пламени. Этот огонек трепетал где-то очень далеко, в полной темноте. Алеа ни в чем не была уверена — слишком уж все неуловимо, неясно, расплывчато. Она попыталась удержать это видение, приблизиться к свету, но почувствовала, что каждая новая попытка только отдаляет ее от огонька. Нужно попробовать как-то по-другому, она должна научиться укрощать свой разум.

— Сударыня?

От неожиданности Алеа едва не упала со скамейки. Галиад вовремя подхватил ее под руку.

— Простите, я, кажется, напугал вас? — смутился рыцарь.

— А… нет, я просто замечталась. Простите, я не видела, как вы подошли.

— Фелим попросил меня дать вам несколько уроков — научить владеть мечом… Я ответил, что нахожу его просьбу странной, но он настаивал и даже заявил, что вы обрадуетесь…

— Он так сказал? — удивилась Алеа.

— Да… А вы не хотите? — разочарованно спросил воин.

— Ну… нет. Я просто не знаю, буду ли хорошей ученицей.

— Ваш друг Мьолльн прекрасно справляется. Фелим говорил мне, что он проявил недюжинную храбрость и смекалку в одном из сражений. Это правда? Ему еще многому предстоит научиться, особенно если он хочет в совершенстве овладеть таким прекрасным мечом, как Кадхел. Вчера он начал упражняться и уже освоил несколько самых действенных приемов. Мой сын назначил ему встречу на сегодняшнее утро, вы ведь не захотите отстать от них?

Алеа кивнула, и Галиад попросил слуг принести ей подходящую одежду. Девочка отправилась в свою комнату, а потом нашла Эрвана во дворе, где упражнялись магистражи.

— Здравствуй, Алеа, — сказал молодой человек, протягивая ей оружие.

Эрван забрал свои длинные волосы в пучок на затылке, ярко-синие глаза сияли на тонком удлиненном лице. Сын магистража был намного выше Алеи, и девочка робела в его присутствии. Воспоминание об увиденном сне тревожило душу, не позволяло открыто взглянуть в лицо Эрвану. Она видела не его, а человека из сновидения, и так смущалась, что отвечала невпопад, но тут, на ее счастье, появился Мьолльн.

Сын Галиада вывел девочку и гнома на середину площадки и начал урок. Он как будто не замечал смущения Алеи, и девочка понемногу преодолела робость и вошла во вкус боевых упражнений. Все трое заливались хохотом, когда Мьолльн и Алеа неуклюже шлепались на мягкое место или неожиданно для самих себя ловко выполняли прием. Меч казался Алее слегка тяжеловатым, зато она не утратила сноровки, приобретенной на улицах Саратеи. Она умела драться, стреляла из рогатки и ловко управлялась с дубинкой, что сильно облегчало ей обучение. Эрвану не исполнилось и восемнадцати, но он уже был замечательным учителем.

За обедом гном и девочка не засиживались — так им не терпелось вернуться во двор и снова начать упражняться вместе с сыном магистража. На них словно повеяло свежим ветром новой жизни. Эрван был терпеливым, вежливым и внимательным, и он не разглядывал Алею, как друиды. Те все время изучали ее, как будто хотели что-то прочесть в ее голове. Во взгляде же Эрвана было уважение, учтивость и, возможно, даже некоторая робость. Робость, которую Эрван не испытывал ни к одному человеку…

Четыре дня они усердно упражнялись и очень преуспели, научившись наносить удары и уколы и отвечать на них, уклоняться и делать ложные выпады. Эрван даже показал им секретный прием, с помощью которого можно было обезоружить противника одним ударом.

Продемонстрировав свой хитрый финт, Эрван предложил Алее и Мьолльну выполнить его в поединке. Мьолльн начал первым. Он попытался обезоружить Алею, но ему не удалось достать мечом запястье девочки.

— Это несправедливо, — обиженно пожаловался раздосадованный гном.

— Что, староват ты для меня? — поддела его Алеа.

— Вовсе нет! Все дело в росте! Тага! Давай-ка сама попробуй, тогда посмотрим, кто будет смеяться последним…

Алеа встала в позицию. Нет на свете ничего уморительнее обиженного гнома: нижняя губа заползла на верхнюю, чуть не до самого носа, а кустистые брови низко нависли над глазами.

Мьолльн атаковал, но Алеа ловким движением зацепила своим острием гарду его меча, и оружие гнома, с неторопливым изяществом взлетев в воздух, воткнулось в песок в нескольких шагах за его спиной.

Мьолльн сперва оторопел, а потом впал в дикую ярость.

— Ты не имеешь права! — закричал он и кинулся подбирать оружие.

Эрван вынужден был вмешаться, пока словесная перепалка не переросла в настоящую ссору.

— Ну вот, вам обоим нужно извлечь урок из случившегося. Вам, Мьолльн, не помешает толика смирения. Право же, дорогой гном, вы ведь не станете дуться на девочку за то, что она вас обезоружила! Вы ведь выше этого, не так ли?

Алеа снова засмеялась, и Эрван дружески подмигнул гному. Мьолльн было снова насупился, но не смог сдержать ответной улыбки.

— А ты, Алеа, если не будешь сгибать запястье, нанося удар, то сломаешь руку. Особенно если тебе попадется противник, который будет цепляться за свое оружие покрепче нашего друга Мьолльна.

— Мне сейчас просто незачем его сгибать, — возразила девочка. — Думаю, я хорошо поняла твой секретный прием.

— Неужели? А со мной не хочешь попробовать? — поддел девочку Эрван, коснувшись мечом земли у ее ног.

Алеа немедленно пожалела об излишней самоуверенности, но отступить уже не могла. В конце концов, кое-какие шансы у нее есть, а одолеть Эрвана было бы здорово!

— Защищайся! — скомандовал Эрван.

Алеа не заставила просить себя дважды и тут же кинулась на противника. Сейчас она ему покажет, на что способна саратейская воровка. Но девочка даже не успела направить на учителя оружие, как он изящно шагнул в сторону, встав к ней боком, и поставил ей подножку. К его превеликому удивлению, Алеа устояла на ногах и мгновенно повернулась к нему.

— Неплохо, — признал Эрван. — Но мое оружие все еще при мне, неужели ты успела забыть секретный прием?

Алеа перевела дух и начала новую атаку, нацелившись на рукоять меча Эрвана. Он не стал уклоняться, дождался, когда острие клинка Алеи окажется на уровне его запястья, но, едва она зацепила гарду, резким движением рванул ее меч вниз. Оружие полетело на землю, а девочка закричала от боли. Эрван подцепил меч Алеи своим, подбросил его в воздух и перехватил левой рукой, так что у него теперь было по мечу в каждой руке, а Алеа, упав на колени, с гримасой боли на лице нянчила вывернутое запястье.

Эрван сложил оружие на скамью, а потом вернулся к девочке, чтобы дать ей наставление.

— Побеждает тот, чья рука сильнее и гибче, Алеа. Нужно гнуться, но оставаться твердой, понимаешь?

— Ты сломал мне запястье — вот что я понимаю.

— Гибкое запястье не ломается, Алеа. Уверен, этот урок ты запомнишь накрепко. Наши занятия закончатся в тот день, когда ты сумеешь меня разоружить. Когда этот день наступит, мне больше нечему будет тебя учить.

Эрван пытался говорить тоном строгого наставника, помня, что именно так учил его отец, но в душе уже жалел, что причинил девочке боль. Не слишком достойный способ. Похоже, он тоже сумеет извлечь пользу из их занятий — ведь и учителя набираются ума-разума от учеников.

— Мьолльн, не будете ли вы так любезны отвести Алею к врачевателю, думаю, перевязка и отдых пойдут ей на пользу.

К счастью, запястье Алеи не было сломано: молодой ват подлечил девочку, и спустя два дня она вернулась к упражнениям — исполненная решимости доказать Эрвану, что легко не сдастся. Она старалась изо всех сил и очень быстро во всем догнала Мьолльна, за плечами у которого был многолетний опыт. Но ярость и воля стоят десяти лет практики. Когда Алее удавалось взять верх над Мьолльном, гном всякий раз заявлял, что ему просто не повезло. Оба хохотали и без устали упражнялись, скрепляя этим и без того верную и чистую дружбу.

Друиды гостям не докучали — у них хватало иных забот. Мьолльн и Алеа проводили все свое время с Эрваном. Он показывал им сад и башни, знакомил со слугами, представлял других учеников магистражей, а вечером они играли у костра в фидчел. Эрван был на редкость учтив и поразительно умен. Алеа в конце концов забыла о мучивших ее много дней тревогах, обнаружив в душе новое чувство, в котором отказывалась себе признаться. Эрван был, безусловно, самым красивым юношей, которого она видела в жизни, ее чувства к нему напоминали привязанность к подруге детства Амине, но было еще кое-что, с чем она пока не освоилась, и краснела, стоило Мьолльну завести об этом речь.

— Скажи-ка мне, Алеа, тахин-таха, уж не влюбилась ли ты? — лукаво спросил он ее как-то утром.

Алеа залилась краской и отвернулась, притворившись, что не услышала, а потом с новой силой принялась упражняться в мечных приемах.

Через несколько дней Эрван сообщил им, что уезжает вместе с отцом, но скоро вернется. Девочка опечалилась, но виду не подала, сказала только, что будет скучать без его уроков.

— Теперь ты можешь упражняться и без меня, есть вещи, над которыми тебе нужно поработать самостоятельно…

Алеа подняла бровь:

— Какие вещи?

Эрван от смущения закусил губу, отвернулся, начал складывать оружие и только тогда решился ответить:

— Ты как мой друг Уильям…

— Я тебя не понимаю! — рассердилась девочка.

— У тебя есть… эта сила. Нечто, чем я не обладаю, и ты должна научиться управлять этим. Тогда ты станешь такой сильной, каким я никогда не буду что бы ни делал.

Алеа едва не лишилась чувств. Значит, Эрвану что-то известно… Во всяком случае, он знает ее лучше, чем она могла подумать. Эрван утверждает, будто она наделена этой непонятной силой, — но ведь она сама не понимает, что с ней произошло.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я? — робко спросила девочка.

Эрван обернулся — в его лице была твердость и нежность.

— Я ничего не знаю. Но я чувствую это в тебе. Уильям был таким, как ты, пока не начал упражняться. Сегодня он стал друидом, и зовут его Фингин. Мне трудно объяснить, но я вижу эту силу в твоих движениях, во взгляде, в том, как ты сражаешься. Она в тебе есть.

— Ты сам не знаешь, что говоришь! — возмутилась Алеа, но не слишком убежденно. — Нет у меня никакой силы!

— Возможно, ты этого еще не понимаешь, но я-то знаю, что сила живет внутри тебя. Не отвергай ее — лучше попытайся подчинить.

Сердце Алеи отчаянно колотилось. Ее предали. Ее словно раздевают при всем честном народе, а у нее нет ни сил, ни возможности сопротивляться. Этот Эрван видит ее насквозь. Девочка была просто раздавлена, но решила, что отпираться дальше бесполезно.

— Но как я смогу укротить то, чего не понимаю? — спросила Алеа так тихо, что Эрван даже не понял, к нему она обращается или к себе самой.

— Когда Уильям начал упражнять свою силу, я ему помогал, сам того не ведая, — показывал мечные приемы, которым отец учил меня с детства. Первые упражнения учат собираться перед сражением, они помогли Уильяму овладеть и его силой. Может, я и тебе сумею помочь.

— Но я совсем не похожа на Уильяма, он ведь друид!

— Конечно, и все-таки мы можем попытаться. Возможно, силой, что живет внутри тебя, можно научиться управлять тем же способом.

Девочка без сил опустилась на скамейку. Что ей делать? За четыре дня благодаря Эрвану она почти забыла ту историю, и вот он сам ей все снова напомнил!

— Алеа, я сегодня вечером уезжаю на несколько дней, так что у тебя будет время все обдумать. Знай одно — упражнения повредить тебе ничем не могут, а когда придется сражаться, наверняка окажутся полезны.

— Вообще-то я сражаться не собираюсь.

Эрван улыбнулся девочке и повел ее за собой через двор к главному зданию.

— Если хочешь, можешь в мое отсутствие выучить первое упражнение.

— Какое?

Эрван долго смотрел на нее, потом улыбнулся и закрыл глаза.

— Научись зажигать свечу между глазами.

— Что-о-о? — воскликнула Алеа, решив, что юноша над ней потешается.

— Первое упражнение заключается в следующем: нужно закрыть глаза и мысленно зажечь свечу в самом низу лба, между глазами.

— Что ты выдумываешь?

— Так ты научишься контролировать свой разум. Если тебе действительно удастся мысленно увидеть эту свечу, а потом зажечь и погасить ее силой духа, считай, что первое упражнение ты освоила. Чем больше будешь заниматься, тем легче и быстрее все станет получаться.

Эрван повернулся к ней, не открывая глаз.

— Я сейчас вижу свечу, — шепотом сообщил он.

Помолчав несколько мгновений, юноша открыл глаза. Оставив Алею перед домом, он отправился в покои отца, но на прощанье не забыл улыбнуться:

— Мы скоро увидимся, Алеа, работай!

Эрван скрылся за тяжелой дубовой дверью, а Алеа в полном смятении вернулась к Мьолльну. Они устроились в комнате девочки, чтобы поиграть в фидчел.

Первую партию выиграл гном, вторую — Алеа, а в середине третьей девочка решилась наконец начать разговор:

— Мьолльн, если бы я и правда… Ну, то, что ты говорил… В общем…

— Влюбилась? — широко улыбаясь, подсказал гном, двигая своего воина по диагонали к лучнику Алеи.

— Да… Не важно… Ты думаешь, я нравлюсь Эрвану? — с трудом выговорила она, не поднимая глаз от доски.

— Великая Мойра! Парень по уши в тебя влюблен, ты что, не видишь?

Гном взял своим воином лучника Алеи.

— Ну что ты выдумываешь, Мьолльн? Я ведь серьезно спрашиваю!

— А я и отвечаю серьезно! Смотри: о, как я серьезен! — заверил гном, поглаживая рыжую бороду и хмуря брови. — Во всяком случае, настолько, насколько способен быть серьезным Мьолльн! Ха. Разве ты не замечаешь, как он на тебя смотрит? Не видишь, что, когда он показывает какой-нибудь прием мне, все его мысли заняты тобой? Не слышишь, как меняется у него голос, если он заговаривает с тобой? Ну же, метательница камней, неужели ты оглохла и ослепла?

Девочка молчала, опустив глаза на доску, словно ее всецело поглотила игра. Может, гном и прав. От этой мысли сердце у нее забилось так сильно, что заболело в груди, словно от страха. Она ничего не видела, не слышала, остался только этот безумный, пронзительный стук сердца. Алеа мечтала, чтобы Эрван оказался сейчас с ней, хотя она наверняка ни в чем не осмелилась бы ему признаться.

Она напрочь забыла все хитрости игры. Как ей пойти? Она двинула вперед стражника, и Мьолльн тут же «запер» ее короля. Алеа совершенно забыла о защите.

— Проиграла, проиграла! — захлопал в ладоши гном. — Ха! Может, мечом ты владеешь лучше, но в фидчеле ты меня не побьешь, метательница камней! А теперь я пойду спать, желаю и тебе сладких снов… Хе, хе.

С этими словами он удалился в свою комнату.

Алеа легла, но никак не могла успокоиться. Сейчас она хотела одного — чтобы все в ее жизни было проще. «Ты в самом деле этого хочешь?» — спросила себя девочка. Она ведь так мечтала о приключениях и переменах…

Алеа вздохнула, подумала о последних словах Эрвана и сказала себе, что ей все-таки стоит попробовать его пресловутое упражнение. Может, так будет легче заснуть. Она закрыла глаза и попыталась отрешиться от всех мыслей. Только тут она поняла, что уже много раз сама так делала, когда хотела осмыслить происходящее. Если чутье ее не обмануло, значит, Эрван говорит правду.

Алеа напряглась, пытаясь представить себе пламя посреди собственной головы, но там было полно посторонних мыслей, они путались, и всякий раз, когда она пыталась собраться, ее уносило к иным берегам. В конце концов она заснула глубоким сном.

лею разбудило ржание лошадей. Она вскочила, увидела, что Мьолльн еще спит, и на цыпочках пошла к выходу из пещеры. Неужели друиды уже нашли ее? Дождавшись, когда глаза привыкнут к дневному свету, девочка высунула голову наружу.

— Добрый день, сударыня.

Фелим и Галиад сидели на травке, пригреваемые ласковым летним солнцем, ели хлеб с изюмом и ждали, когда девочка и гном проснутся. У дерева за их спиной были привязаны два пони и две лошади.

— Как вы меня нашли? — удивленно спросила Алеа, слыша, как в пещере заворочался Мьолльн.

Девочка бросила гневный взгляд на магистража. Неужели Эрван предупредил отца о ее бегстве? Но в глазах Галиада не было ни укора, ни гнева. Поверх обычной кольчуги на нем были надеты тяжелые доспехи: пластинчатые поножи и наручи ловко облегали тело, хотя подходили скорее для битвы, чем для скачки по лесу. На поясе Галиада висел Бантраль, его легендарный меч: серебряная гарда была инкрустирована золотом, на рукояти красовался красный дракон. Меч был длинный, широкий и тяжелый, наверняка остро наточенный.

Магистраж выглядел сильным и крепким и словно не замечал тяжести доспехов и оружия. Алеа понимала — Галиад из тех, кто никогда не жалуется, она вспомнила, как Мьолльн, представляя ей магистража, назвал того великим воином.

Алеа взглянула на Фелима. Друид сдержанно улыбался, глядя на девочку проницательными мудрыми глазами. Казалось, ничто не способно поколебать его спокойствие, хотя накануне Алеа видела, как Фелим вспылил в Зале Совета.

— Я не собираюсь возвращаться в Сай-Мину, Фелим, вы зря потратили время.

— Я не собираюсь ни увозить тебя силой, ни убеждать в чем бы то ни было. Мы приехали, потому что хотим помочь тебе и защитить.

— Я не нуждаюсь в защите, — вспыхнула Алеа.

— Если мы нашли тебя, найдут и другие друиды. Мы привели лошадей, чтобы ты могла бежать вместе с нами.

— Вы тоже собираетесь бежать? — удивилась девочка. — Вы… покинули Совет?

— Скажем так: я незаметно ускользнул после твоего отъезда, Айлин послал за тобой в погоню троих мажистелей, и нам следует опередить их, если не хотим, чтобы нас схватили.

— Почему я должна вам доверять? Вы ведь тоже друид.

— Если бы я хотел отдать тебя моим братьям, то сделал бы это вчера вечером, когда ты пряталась на галерее над Залом Совета, — сурово ответил друид. — Нам пора научиться доверять друг другу, Алеа, ты так не думаешь? Придя сюда, я стал отступником, нарушил клятву, данную перед Советом, и принесенная мною жертва заслуживает, во всяком случае, уважения. Знаешь, девочка, мы получили достаточно убедительные доказательства того, что ты уже не ребенок.

Алеа обернулась и жестом подозвала Мьолльна. Увидев друида, гном подпрыгнул от радости:

— Фелим! Добрый мой друид! Вот радость так радость… Ну и приключеньице! Ничего не понимаю! Пора навести порядок в делах, слово Мьолльна… Приветствую и вас, Галиад. Ахум.

Алеа прервала радостные излияния гнома:

— Лично я еду в Провиденцию. Я с самого начала хотела туда отправиться и, кстати, уже была бы там, если бы не послушалась ваших дурацких советов. Возможно, я даже отыскала бы Амину.

— В Провиденции ты будешь беззащитна, Совет без труда найдет тебя там. Не говоря уж о герилимах, посланных Маольмордхой.

— Фелим, один раз вы уже отговорили меня, но удачи это не принесло. На сей раз ничто не помешает мне добраться до Провиденции.

Фелим вздохнул, и в разговор вступил Галиад. Он произнес своим низким властным голосом:

— Так позвольте же нам сопровождать вас, Алеа. Так у вас будут лошади и наша защита.

Девочка взглянула на Мьолльна, и гном состроил в ответ умоляющую рожицу: он был готов на все ради путешествия в компании друида и его магистража.

— Ладно уж, — сдалась девочка. — Вы можете нас сопровождать. Но я повторяю: никто не помешает мне отправиться туда, куда я сама захочу. Я больше вам не доверяю, Фелим. Ни вам, ни вашему Совету. Хотите остаться с нами? Ладно. Но ничего от меня не требуйте.

— Надо отправляться, и немедленно, — сообщил Фелим, пока Галиад седлал лошадей. — Не думай, Алеа, что оказываешь нам милость. Я много раз спасал тебе жизнь, девочка. Я защитил тебя от разбойников и от горгунов. Благодаря мне ты избежала испытания ма~нитом Габхи, а оно наверняка стоило бы тебе жизни. Ты упорствуешь в своем желании отправиться в Провиденцию, что ж, так тому и быть, но не забывай, что обращаешься к друиду и что мое терпение не безгранично. А теперь собирайтесь, и поехали.

Алеа не нашлась, что ответить, и сочла за лучшее промолчать: друид сумел-таки нагнать на нее страху. Девочка вернулась в пещеру, к Мьолльну, чтобы помочь ему собраться.

Алеа вздохнула. Она понимала — друид ее в покое не оставит. Ночь была короткой, пол в пещере — ужасно жестким, и все тело ныло от боли. Каким же далеким казался сейчас удобный и безопасный ночлег в Сай-Мине!

Галиад подвел к ней пони, и девочка взобралась в седло. Рыцарь тут же понял, что Алеа никогда прежде не ездила верхом. Он успокоил ее, вручая поводья:

— Ее зовут Дулия, и она самая смирная лошадка в королевстве, вот увидишь. Ты научилась сражаться быстрее всех моих учеников, так что я уверен, что с пони справишься очень легко.

— Спасибо, Галиад. — Девочка кивнула, не слишком уверенная в его правоте.

Мьолльн уже запрыгнул на спину своему пони. Гном был замечательным и очень опытным всадником — сейчас он что-то шептал на ухо своему скакуну.

— Как бы вы ни называли этого пони, — объявил он, — я даю ему имя Алраган. Так-то вот.

Галиад явно удивился. Взглянув сверху вниз на гнома, он понял, что тот в помощи не нуждается.

Они не стали медлить, и магистраж, положив руку на рукоять меча, возглавил кавалькаду.

иаран не был обычным Великим Друидом. Внешне он ничем не отличался от собратьев — такой же лысый старик в белом плаще, — но некоторые считали его странным мечтателем, а другим он казался загадочным безумцем. Киаран стал Великим Друидом задолго до того, как Айлин возглавил Совет: по правде говоря, никто и не помнил, что побудило тогдашнего Архидруида оказать этому странному чудаку подобную честь.

А между тем причина существовала. Киаран вовсе не был ни чудаком, ни сумасшедшим. Великий Друид обладал редкостным и загадочным даром: с самого детства он каждую ночь попадал в Джар, мир вещих грез, и путешествовал там по океану знамений и символов. В Джаре Киаран видел смешение прошлого и будущего и просыпался, потрясенный и растерянный, — так что и правда походил на безумца. Впрочем, его самого это не слишком заботило. Настоящая жизнь Киарана проходила вдали от яви, в Джаре, и ему было безразлично, что думают о нем другие. Он замыкался в себе, пытаясь понять и разгадать знаки иного, нездешнего мира.

Тем вечером Киарану был оказан роскошный прием в замке бизанийского графа, что высится на холме над старинным Фарфанаро.

В этом выстроенном из дерева городе мелочей не было: каждый кусочек пространства, каждая улочка и переулок, дом и лавка были изукрашены и отделаны, словно драгоценная шкатулка. Опоры в виде женских фигур, черепичные крыши с резными коньками — все говорило о редкостном искусстве бизанийских мастеров, даже булыжники мостовых были выложены причудливым мозаичным узором.

Предки бизанийцев, заселившие южные земли королевства, были обычными наемниками на службе у правителей Галатии, но три поколения их потомков сумели прославиться своим изысканным вкусом, тонким мастерством ремесленников и искусством зодчих. Северяне часто находили любовь бизанийцев к украшательству чересчур варварской — мол, слишком уж все яркое, да и позолоты многовато, и формы вычурные, — но жители графства гордились своей роскошью и многочисленными художниками, зодчими и иными мастерами, не устающими состязаться друг с другом кистью и рубанком, мастерком и резцом. Все в этом графстве радовало глаз, даже наряды бизанийцев были поистине чудом из чудес. Везде и всюду в глаза бросался герб графа Бизанийского — золотая улитка на красном поле.

То был край внешнего блеска, всем и каждому надлежало выставлять напоказ себя, свой дом и свое добро, высоко ценилось искусство лести, умение покрасоваться своей образованностью и точное следование сложнейшему кодексу хороших манер и благопристойности, совершенно недоступному иностранцам. Это умение жить по-бизанийски называлось словом десенца.

Однако на сей раз Киарану было не до городских красот и чудес: сегодня его цель — во что бы то ни стало убедить Альваро принять предложение друидов, и потому он решил приступить к делу на первом же ужине, устроенном в его честь графом. Архидруид Совета все рассчитал правильно: Киаран очаровал бизанийцев своей необычностью, странными суждениями и мечтательной улыбкой.

Альваро Бизаньи и сам был человеком необычным. Самый богатый из всех графов, он любил искусство, веселье и хорошие манеры. Плотские радости были его религией, причем любил он в равной мере мужчин и женщин. Вечера и приемы, которые граф устраивал в своем роскошном дворце, давали обильную пищу для пересудов кумушкам и сурово осуждались христианскими аскетами.

Но этим вечером ни одно плечико не оголилось — в присутствии друида десенца требовала благопристойности. Граф позвал на ужин нескольких знатных горожан, присутствовали также дочь Альваро и капитан его личной охраны. Весьма уважаемые люди, как заключил для себя Киаран. Впрочем, друиду мало было дела до каждодневной суеты и нравов хозяина дома.

— Вам, конечно, известно, что туатанны заняли юг Галатии, — начал беседу Киаран. Ужин был в разгаре, одна перемена блюд следовала за другой.

— О да! — отвечал граф, хмуря брови и качая головой. — Положение ужасное. Все только о том и говорят, драгоценнейший друид…

— Эогану следует как можно скорее остановить их, — вступил в разговор личный лекарь графа.

— Вы, безусловно, правы, — добавил другой сотрапезник. — Король не может позволить варварам вырезáть целые деревни!

— А вот мы считаем иначе. — Друид улыбнулся, заранее зная, какое воздействие окажут его слова.

Глаза у всех присутствующих округлились от изумления, хотя никто не посмел оспорить более чем странное заявление.

— Вы хотите вступить в переговоры? — удивился граф Альваро.

— Только не с этими дикарями, клянусь предками дома Джаметта! — воскликнул пораженный капитан.

— О нет… Речь теперь идет вовсе не о переговорах, — пояснил собеседникам Киаран. — Туатанны уже захватили всю землю к югу от хребта Гор-Драка. Сейчас необходимо найти решение и способ остановить их — не дать двинуться на запад.

Со всех концов стола послышались возмущенные возгласы, но граф знаком призвал подданных к молчанию.

— И какое же решение предлагаете вы? — спросил он сурово.

Киаран положил вилку и нож, вытер губы уголком салфетки. Наступил решающий момент в разговоре, он должен во что бы то ни стало убедить слушателей в своей правоте, нельзя ошибиться ни в едином слове, иначе мнение графа склонится на другую сторону. Киаран вспомнил наставления Айлина, собрался с мыслями и пошел в наступление:

— Какое решение? Именно то, с которым уже согласился Эоган Галатийский. Нужно уступить часть земель туатаннам, принять их в наш торговый и военный союз, дать им… образование, и постепенно они забудут о войнах и примут нашу сторону.

— Что за странная мысль! — выкрикнул капитан гвардии. — Отдать землю напавшим на нас варварам!

— Они никогда не научатся благопристойности! — добавил граф.

Ничто в этой жизни не ценилось бизанийцами выше их изощренного кодекса поведения. В Фарфанаро десенца преподавалась детям в школе, граф лично каждый месяц заседал в совете самых именитых граждан, определявшем, что можно и чего нельзя делать, дабы не нарушать приличий.

Киаран колебался, но в конце концов все-таки решил применить сильнодействующее средство: графа придется припугнуть, чтобы он смирился — хотя бы ненадолго! — и подчинился решению Совета.

— Должен ли я напоминать, что вы когда-то получили земли Бизани от короля Галатии в благодарность за помощь и участие в изгнании отсюда туатаннов? Никто не думает отдавать им все королевство, речь идет лишь о части Темной Земли. Они станут бесценными союзниками в борьбе с Харкуром, поняв… какие выгоды сулит им подобный союз. Вы ничего не потеряете. Границы графства Бизань останутся неприкосновенными, у вас появится надежный союзник, который усилит армию короля Галатии.

— Любопытная мысль, — признал граф.

— И наконец, согласившись на такое решение, вы завоюете уважение Совета друидов, который я представляю, — закончил, хитро подмигнув, Киаран.

Присутствующие переглянулись и обменялись с графом улыбками, выказывая живой интерес к затее друидов.

Альваро отпил глоток из бокала. Красное вино из поздних сортов винограда доставлялось ко двору из западных областей Бизани. Виноградникам Эбонской бухты не было равных в стране.

Он прищелкнул языком о нёбо на манер бизанийских знатоков и с довольной улыбкой покачал головой.

— Если мы решим подписать договор, — произнес он, — пусть мне доставят еще один ящик вина.

Этими словами граф дал понять друиду, что готов согласиться на предложение Совета. Киарану оставалось уладить формальности. Он выполнил свою миссию. Теперь предстояло самое трудное: отправиться в Темную Землю и убедить брата короля уступить варварам часть своих владений.

Кто-то, возможно, и считал Киарана мечтателем, но сам он не питал пустых надежд относительно шансов на успех этого предприятия.

осле смерти Айлина прошло всего несколько дней, когда Эрнан, ставший новым Архидруидом, покинул Сай-Мину вместе с Фингином. Исполняя завет своего предшественника, Эрнан отправился в Филиден к Саркану, вождю туатаннских племен, с предложением о мире.

Кони у друидов были резвыми, и путешествие заняло всего три дня. В дороге Эрнан был сама любезность и дружелюбие.

— Знаешь, Айлин ведь очень любил тебя.

— Он никогда мне этого не показывал, — простодушно отвечал молодой друид.

— Такой уж он был, наш Айлин… Все в нем было окутано тайной. Я и сам редко когда вполне понимал его истинные намерения. Ведь Айлин хорошо умел скрывать свои мысли и побуждения. Так вот, он очень тебя ценил.

— Многих его решений я не понимал, — признался Фингин.

— Айлин говорил, ты со временем станешь хорошим Архидруидом. Думаю, он взял бы тебя с собой к туатаннам, потому-то мы и едем вместе.

— Благодарю тебя, Архидруид.

Эрнан еще не привык к званию Архидруида, и молодой Фингин, величая его верховным титулом, выказывал некоторую почтительную отстраненность.

Вечером второго дня Архидруид не промолвил за ужином ни слова. Он не спускал глаз с молодого друида, как будто пытался проникнуть к нему в душу. Когда с едой было покончено, он наконец обратился к Фингину:

— Вижу, у тебя появился магистраж…

Молодой друид оторопел:

— Но откуда… Как вы узнали?

Архидруид весело рассмеялся:

— Ты думал, это останется тайной?

— Нет, конечно нет! — пролепетал Фингин. — Я хотел признаться после возвращения.

— А почему ты взял магистража, не испросив на то нашего согласия?

— Так получилось…

— Речь идет о молодом Эрване?

— Да.

Архидруид снова взглянул в лицо Фингину, задумчиво почесывая подбородок.

— Не слишком-то гладко начинается твой путь… Ты поступил так, чтобы защитить Эрвана?

Фингин кивнул:

— Я всегда желал, чтобы он стал моим магистражем. Эрван — мой лучший друг. Когда он объявил, что намерен отправиться на поиски отца, я попросил его присягнуть мне, потому что хотел быть уверен: случись что плохое — я сумею его отыскать.

— Это очень благородно. Крайне глупо, но благородно.

— Почему же глупо? — оскорбился Фингин.

— Да потому, что он влюблен, и взять на службу влюбленного магистража — самая идиотская затея на свете.

Фингин не смог сдержать ответной улыбки.

— Вы правы, Архидруид. И я это знал, когда связывал наши судьбы воедино. Я не думал о будущем. Единственным, что тревожило меня в тот момент, была грозящая ему опасность.

— Об этом я и говорю. Поступок благородный, но дурацкий. Тут ты скорее похож на Фелима, чем на Айлина! По правде говоря, я думаю, ты хорошо поступил. Ты, конечно, понесешь положенное наказание — чтобы в дальнейшем тебя не попрекали.

— Я понимаю.

— Вот и хорошо. Но когда Эрван отыщет свою возлюбленную, тебе придется искать нового магистража.

— Возможно, будущее окажется гораздо сложнее, Архидруид.

Эрнан похлопал молодого человека по плечу. Прошло всего три дня, но Архидруид и Фингин сблизились за время пути и теперь чувствовали друг к другу искреннее уважение.

У ворот Филидена дорогу друидам преградили конные стражники с копьями. Они обратились к ним по-туатаннски, и Фингин, недоуменно пожав плечами, обернулся к Эрнану. К превеликому его удивлению, тот ответил стражникам на их языке.

Ворота распахнулись, и друидов, как пленников, проводили к жилищу Саркана.

Саркан, сидевший на задрапированном красными с золотым шитьем шелками троне, поднялся и вышел им навстречу в сопровождении толмача — дозорные, а может, шпионы давно предупредили вождя о приходе друидов. Шла война, и все держали ухо востро.

Предводитель туатаннов был в воинском облачении: обнаженный торс украшали синие узоры боевой раскраски, на бритом черепе устрашающе торчал боевой гребень. Саркан вернулся на трон и сел среди лучших воинов племени.

Эрнан начал первым, на этот раз — по-гаэльски: он недостаточно хорошо владел языком народа туатаннов, чтобы излагать на нем важное послание.

— Я — Матх Малдуин, — сказал он, — Архидруид Совета Сай-Мины. И я пришел предложить вам мир.

Толмач переводил вождю кланов слова Архидруида.

— Саркан слушает вас.

— Мы хотим помочь туатаннам заключить мир с жителями Гаэлии.

Выслушав перевод этой фразы, Саркан произнес суровым тоном:

— Туатанны не ищут мира.

— Неужели туатанны готовы воевать против объединившихся воинств Галатии, Темной Земли, Сарра, Харкура и Бизани? Очень в этом сомневаюсь. Это путь в никуда. Если мы в ближайшие дни не договоримся, вам не выстоять в схватке с ними. Без помощи Совета вы завтра же проиграете войну. С нашей же помощью вы, возможно, вернете себе землю, которая принадлежит вам по праву. Другого выхода нет.

Саркан ударил кулаком по подлокотнику трона.

— Не нужны нам ваши советы! — перевел туатаннский толмач. — А вот вам… нужны наши маниты, и только за этим вы сюда и явились. Саркан согласится, если Совет поможет туатаннам отвоевать весь остров.

— Это невозможно. — Эрнан покачал головой, стараясь скрыть мгновенно вспыхнувший гнев.

— Что ж, тогда возвращайтесь, откуда пришли.

Фингин не знал, следует ли ему вступить в разговор, но, взглянув на задумавшегося Архидруида, решил, что просто обязан попытаться скрыть замешательство Эрнана.

— Вы не сможете обойтись без Совета. Мы — дети Мойры, так что, отвергнув наше предложение, вы пойдете против ее воли. Мы не собираемся навязывать вам наш выбор — мы всего лишь хотим помочь вам следовать путем Мойры. Вам не вернуть Гаэлии, что была вашей до нашествия варваров из Галатии.

Саркан поднял бровь, выказывая любопытство.

— Но вместе, — продолжал Фингин, — мы сумеем изменить страну — вам во благо. Если война продолжится, самым опасным вашим врагом станет не Галатия, а Харкур. Заключив мир с Галатией и Бизанью, вы избавитесь от харкурцев и оставите за собой их земли…

— Если Харкур — самый опасный враг, так почему бы нам не договориться с ним, не тратя время на жалких галатийских червей?

— Да потому, что друиды живут в Галатии и ваш союз с Харкуром станет объявлением войны друидам — то есть Мойре.

Саркан молчал несколько долгих минут. Он знал, что этот момент однажды наступит, но не думал, что так скоро.

— А если вы обманете и не поможете нам победить Харкур? — перевел слова вождя толмач.

— Галатия, Сарр и Бизань уже готовы к союзу ради мира, — ответил Эрнан, опередив Фингина. — Темная Земля не говорит ни «да», ни «нет», и только харкурцы упорствуют. Если вы передадите свои маниты Совету друидов, мы обеспечим вам победу. Это могущественное оружие, которым вы все равно не сумеете воспользоваться без нашей помощи. Согласитесь на мирный договор — и оно станет служить вам.

Саркан долго совещался со своим толмачом и двумя другими вождями клана, сидевшими по правую и левую руку от него. Фингин и Эрнан обменялись взглядами, и Архидруид даже улыбнулся молодому друиду.

— Саркан обдумает ваше предложение, когда король Галатии и Совет друидов признают нашей ту территорию, которую мы уже завоевали. Возвращайтесь в Филиден, заручившись их согласием, и мы начнем переговоры.

Эрнан поклонился вождю. Он знал, что не имеет права упустить такой шанс.

— Вы сделали верный выбор, Саркан, и мы постараемся вернуться как можно скорее.

Часом позже друиды уже скакали к Сай-Мине.

ятеро друзей проснулись в просторной хижине сильванов и ужасно удивились, обнаружив, что поляна исчезла.

— Ух ты… Это я грезил наяву — или вы тоже видели, что вчера тут было совсем по-другому? — озадаченно спросил Мьолльн, шагнув с последней ступеньки на траву.

Алеа, вернувшаяся в домик после прощания с сильванами, улыбнулась гному и нежно его успокоила:

— Да нет же, мой добрый Мьолльн! Ты не спал. Сильваны ушли, но мы по-прежнему в сердце Борселии.

Мьолльн потянул себя за бороду, удивленно вздернув брови:

— Ага… Но борода у меня как была белой, так белой и осталась!

Алеа взяла его под руку. На круглом валуне, вросшем в землю между тремя деревьями, сильваны оставили им немного фруктов, хлеб, молоко и мед. Путники уселись вокруг камня, потягиваясь и протирая глаза. Давно они так хорошо не спали!

— Ничегошеньки-то я не понимаю! — воскликнул гном. — А ты вот, похоже, совсем не удивилась. Да-а-а, ты начинаешь меня беспокоить, девочка! О-хо-хо… Но Дерево Жизни ты хоть видела?

— Я все вам потом расскажу, — пообещала Алеа, — а теперь давайте поедим.

Но они не успели отведать угощений сильванов: Галиад внезапно вскочил на ноги.

На другой стороне поляны появились четверо герилимов на огромных черных конях и медленно обнажили мечи. Темные глаза всадников были едва различимы под капюшонами тяжелых плащей, но сомнений не оставалось: все они смотрели на Алею.

— Боюсь, с завтраком придется повременить, — объявил Галиад, выхватывая меч из ножен.

А потом глухо и непреклонно отдал приказ:

— Алеа и вы, Фейт, спрячьтесь. Мьолльн, к оружию!

Ни та, ни другая не послушались магистража.

Четыре всадника подъехали к хижине. Галиад ринулся с мечом навстречу герилимам, чтобы не подпустить их ближе. Мьолльн последовал за ним, и оба издали боевой клич древних гномов:

— Алраган!

Фейт сняла с плеча лук и стрелы, а Фелим взял в ладони руку Алеи:

— Защищай свою жизнь, малышка, о нас не думай.

Посмотрев ей прямо в глаза, он прошептал:

— Важна лишь твоя жизнь, Алеа.

Мгновение спустя его тело обратилось в пламя, и Алеа в ужасе отшатнулась: однажды Фелим уже проделывал это — когда они сражались с горгунами.

Она подумала, что должна помочь друзьям, и опустилась на колени. Чтобы отыскать сайман, ей требовались соприкосновение с землей и спокойствие. Ах, если бы у Фелима было больше времени и он успел научить ее чему-нибудь еще!

Герилимы спешились, и трое из них скрестили мечи с Галиадом и Мьолльном. Самый высокий, Зультор, держался за их спинами. Гнома испугали маленькие голубые молнии, вспыхивавшие на клинках темных рыцарей, и он попятился.

Галиад напал первым: он колол и рубил сплеча, заставив герилимов отступить. Стрела, выпущенная Фейт, вонзилась в дерево, вокруг закипела сумятица боя. Лязг клинков смешивался с яростными криками сражающихся. Но Зультор ждал, застыв в неподвижности.

Фелим стремительно атаковал предводителя герилимов, но тот уклонился, обернувшись огромным языком огня.

«Каким могуществом наделил его Маольмордха!» — подумал друид, снова готовясь напасть. Он устремился к великану, тот опять увернулся. То же повторилось в третий раз. С каждым новым выпадом Зультор подбирался все ближе к Алее, стоявшей на коленях перед хижиной.

«Я должна отыскать сайман, — твердила себе девочка, сжимая кулаки. — Он здесь, в земле. Я — Кайлиана. Я — Дочь Земли».

Стоявшая рядом Фейт выстрелила из лука и на сей раз попала — ее стрела вонзилась прямо в сердце одному из врагов. Он упал, но двое других продолжали биться с Галиадом. Магистраж вкладывал в каждый из ударов всю свою силу. Он знал, сколь могущественно оружие герилимов, и понимал, что для победы придется сделать невозможное. Галиад сражался с двумя противниками, покуда Мьолльн не подоспел на помощь, добив раненого Фейт всадника. Гном едва доставал герилимов своим коротким мечом и очень скоро, несмотря на уроки Эрвана, пропустил жестокий удар и без чувств упал на землю.

Алеа ощутила дикую ярость и тут же упустила сайман. Вскочив на ноги, девочка схватила меч — Эрван ведь наставлял и ее — и с воплем бросилась на всадников. Галиад воспользовался мгновением передышки, удвоил усилия и заставил отступить одного из противников. Пылающая гневом Алеа сражалась с другим, походу дела вспоминая разные обманные движения. Ей нужно застигнуть врага врасплох. Побеждает тот, чья рука сильнее и гибче, Алеа. Нужно гнуться, но оставаться твердой. Лезвие меча скользнуло по черной кожаной перчатке герилима, и она резким движением выбила у него оружие.

Алее следовало добить врага, но она так удивилась, что промедлила, и герилим воспользовался ее ошибкой. Он отпрыгнул назад, подобрал воткнувшийся в землю меч и кинулся на девочку, выплеснув в крике свою ненависть. Алеа попыталась уклониться, но он ударил ее в бедро, и девочка, закричав от боли, свалилась на землю.

Чуть в стороне Фелим продолжал биться с Зультором. Его пламя то и дело ослепительно вспыхивало, выжигая все вокруг. Увлеченный битвой, друид не видел, что Алеа упала.

Тем временем черный всадник приблизился к Алее и занес над головой меч, но, заметив, что Фейт натягивает лук, бросился на бардессу, оставив Алею лежать на земле, и всей тяжестью обрушил клинок на плечо Фейт. Та, не успев отклониться, без чувств рухнула на землю. Всадник медленно повернулся к Алее. Ему отдали четкий приказ. Убить маленькую паршивку.

Герилим готов был заколоть девочку мечом, когда на его шею сзади неожиданно обрушился удар меча, и голова черного всадника покатилась прочь. Тело герилима тяжело осело на траву, и позади него Алеа увидела сына Галиада Эрвана.

Пока изумленная Алеа с трудом поднималась на ноги, Эрван с яростным криком поспешил на помощь отцу, бьющемуся с третьим герилимом.

— Что ты здесь делаешь, сын? — Галиад даже в пылу схватки не удержался от вопроса.

Не отвечая, Эрван воткнул свой меч в живот герилиму, тот выронил свое оружие и упал на колени, схватившись обеими руками за смертоносное лезвие.

Галиад и Эрван даже не успели обернуться, когда грянувший за их спиной страшный грохот и вспышка света швырнули обоих на землю.

Поднявшись на ноги, они не сразу поняли, что произошло. Из густого дыма появился Князь герилимов. Капюшон черного плаща был откинут назад, являя миру страшное лицо, в котором живая плоть срослась с вороненой сталью. В его глазах сверкал глумливый вызов. У ног герилима лежало нечто темное и неподвижное. Галиад сжал кулаки. Как он хотел ошибиться!

Когда дым окончательно рассеялся, сомнений у магистража не осталось: на земле лежало мертвое тело друида.

Огонек в мозгу Галиада погас, как свеча, задутая порывом ветра. Все исчезло. Связь прервалась. Фелим умер.

Его убил Князь герилимов.

ва дня они провели в хижине сильванов. В первый же вечер Фейт пришла в себя. Алеа и Мьолльн расплакались от радости и смогли наконец выспаться ночью. Назавтра они поведали ей о произошедшем накануне сражении.

С трудом сдерживая слезы, Алеа рассказала о смерти Фелима и об исчезновении Галиада и Эрвана. К вечеру Фейт набралась сил и утешила девушку своим пением.

Утром третьего дня Мьолльн прибежал из леса, задыхающийся и напуганный.

— Трое друидов и их магистражи идут по нашему следу! — закричал он, врываясь в хижину. — Что нам делать, Алеа? Будем сдаваться?

— Не раньше, чем отыщем Галиада и Эрвана. Потом подумаем, как быть. Пора, впереди у нас долгий путь.

— Но куда мы отправимся?

— Туда, где прячется Маольмордха.

Гном изумленно вытаращился на девушку:

— Ты рехнулась?

— Ты не обязан следовать за мной, я пойду и одна, потому что это единственная возможность найти Эрвана и его отца. Я не собираюсь всю жизнь убегать.

— Но мы ведь бежим от друидов!

— Ими я займусь потом, — спокойно ответила Алеа, собирая вещи. — Фейт, вы сможете идти?

— Я еще не отомстила за смерть Тары и Керри. Я тебя не покину.

— Мьолльн?

— Я с тобой, метательница камней. Не возвращаться же, в самом деле, домой?

И они поспешили в путь, пролив в последний раз слезы над могилой Фелима. Алеа погладила рукой брошь — подарок друида, с которой не расставалась ни на мгновение, и поклялась, что отомстит за его смерть.

Они шли весь день и часть вечера и разбили лагерь неподалеку от опушки леса.

Алеа оставила спутников отдыхать и углубилась в заповедную глубину Борселии, ей хотелось утешить душу ночной прогулкой. Она надеялась встретить сильванов и попрощаться с ними. Но никто не появился. Девочка шла между деревьями, пытаясь постичь душу леса. В самой глубине ее существа появилось что-то новое. Сайман перекинул мост между ней и остальным миром. Сайман придал смысл ее имени: Дочь Земли.

Внезапно в нескольких шагах впереди Алеа заметила волчицу и сразу поняла: она видела ее во сне, видела этот белый мех и эти глаза.

Волчица удивилась не меньше Алеи: вытянувшись в струнку, она уставилась на девушку. Несколько долгих мгновений обе не шевелясь смотрели друг другу в глаза.

Потом Алеа присела на корточки, не отводя взгляда от волчицы. Сайман жил внутри нее, она была сайманом, и окружающим миром, и деревьями, и этой волчицей. Алеа протянула руку к зверю.

В глазах волчицы девочка прочла всю ее историю.

— Иди ко мне, — позвала она, — мы с тобой похожи.

Волчица, тихонько скуля, отступила назад, склонив голову набок, потом медленно, останавливаясь на каждом шагу, пошла к Алее.

Девушка улыбнулась волчице:

— Я — твоя сестра, Имала.

Волчица подошла совсем близко и коснулась руки Алеи. Поборов последние сомнения, лизнула ей пальцы.

Они больше не были одиноки.