Перевод книги Н. Элиаса «Придворное общество» представлял немалые трудности для коллектива переводчиков. Трудности эти связаны были как со стилистическими, так и с терминологическими ее особенностями.

Что касается авторского стиля Элиаса, то для него, как и вообще для немецкой научной прозы его времени, характерны сверхдлинные (по русским меркам) сложные предложения с обилием распространенных определений, придаточных и т. п. Эта синтаксическая и фразеологическая сложность знакома русским читателям научной литературы, но не приветствуется ими, поэтому при переводе многие наиболее трудные для восприятия фразы были разбиты на два или даже несколько отдельных предложений.

Другая черта, свойственная автору, — частое использование в тексте книги слов и выражений, которые употребительны в устном языке, где они имеют уже совершенно стертое значение и выполняют функцию «заполнителей пауз» в речи или являются просто «паразитами»: also, gewissermaßen, ein(e) ganz bestimmte(r) и др. Поскольку в письменном языке они употребляются гораздо реже и в основном в своих «словарных» значениях, у переводчика в первый момент складывается впечатление, что они нагружены смыслом и вставлены не случайно. Дальнейшее чтение показывает, однако, что это не так: в подавляющем большинстве случаев данные слова совершенно очевидно употребляются автором не ради целенаправленного уточнения высказывания, а по привычке речи. Поэтому там, где наличие или отсутствие всех этих «значит», «как бы» и «определенный» никак не влияло на смысл и понятность фразы, они опускались при переводе ради разгрузки и без того длинных и сложных для чтения предложений.

Некоторые метафоры, встречающиеся — однократно или постоянно — в немецком тексте книги Элиаса, представляются довольно сомнительными: «вершина поля», «баланс напряжений», «структура баланса», «многополюсный механизм» — список примеров можно было бы продолжить. Во многих случаях (разумеется, только когда это не наносило ущерба смыслу) переводчики постарались подыскать менее парадоксальные выражения — например «вершина пирамиды», «баланс сил». Но все равно читатель обнаружит в тексте немало физических, геометрических и прочих метафор, не согласующихся ни с привычными научными понятиями, ни с обыденными представлениями.

И наконец, еще одна черта стиля Элиаса, которая наверняка бросится в глаза читателю, — это многочисленные повторы. Повторы мыслей в разных главах можно оправдать стремлением закрепить сказанное или связать одну тему с другой. Но в немецком тексте книги являются скорее правилом, нежели исключением, случаи, когда одно и то же слово или словосочетание используется по несколько раз в предложении или абзаце. Это противоречит правилам хорошего литературного стиля в русском языке, поэтому при переводе по возможности использовались синонимы и в некоторых местах — там, где это не наносило ущерба содержанию, — конструкции были переформулированы так, чтобы избежать повторов. Однако полностью устранить их было невозможно.

С последней стилистической особенностью языка Элиаса соприкасаются и терминологические сложности, вставшие перед переводчиками. Замена повторяющегося слова различными синонимами не представляет большой проблемы, когда значение его от этого заведомо не изменится. Подобрать же синоним для термина, т. е. слова с четко определенным и более или менее узким значением, часто бывает невозможно. А в работе Элиаса положение дополнительно усугубляется терминологической непроясненностью: с одной стороны, автор регулярно использует слова, которые в произведениях других немецких историков, социологов и философов имеют более или менее устойчивые значения и используются в научной литературе как научные понятия именно с этими значениями: так, например, слова «Machi», «Herrschaft», «Zwang», «Cruppe» большинство читателей современной немецкой социологической и исторической литературы привычно понимают том в смысле, который они имеют у Макса Вебера. Элиас, однако, никак не оговаривает, в том же ли значении он их употребляет или в ином, своем (его очень сложное и дифференцированное отношение к понятийному инструментарию Вебера допускает различные предположения на этот с чет). О значении этих слов приходилось всякий раз догадываться, исходя из общих соображений и из контекста. В такой ситуации одни из переводчиков предпочитали ориентироваться на утвердившиеся в русской научной литературе переводы этих слов (соответственно «власть», «господство», «принуждение», «группа»), другие — на собственное понимание их семантики (так, применительно к приведенным примерам возможными считались варианты соответственно «сила», «власть», «необходимость», «слой»).

С другой стороны, Элиас вводит — без всякого определения и обычно без комментариев — не встречающиеся у других известных авторов выражения, которые используются затем то на протяжении всей книги, то лишь в одной-двух главах. Их терминологический статус неясен, что опять же привело к некоторому разнобою в переводе: одни из переводчиков рассматривали их в качестве устойчивых понятий и последовательно переводили одними и теми же, придуманными в силу собственного разумения, эквивалентами, что приводило к появлению не всегда внятных для русского читателя неологизмов. Другие же рассматривали их как «обычные» слова с более или менее широким, интуитивно понимаемым значением, исходя из которого переводили их свободно, сообразуясь с общим смыслом фразы.

Наиболее ярким примером такой терминологической непроясненности служит слово «Figuration». В немецком языке оно практически не используется. Элиас вводит его на первой же странице книги, без всякого определения или комментария, и только в п. 11 Введения объясняет, с какой целью он использует именно это необычное слово, причем здесь он называет его «понятием» (Begriff). Нечто хотя бы отдаленно похожее на определение понятия «Figuration» появляется только в конце VI главы. В книге этому понятию принадлежит важнейшая концептуальная роль, поэтому при переводе особенно остро встала проблема, с одной стороны, обеспечения ясности, с другой — исключения неаутентичных интерпретаций, которые в условиях неопределенности термина могли произойти при поиске адекватной замены ему в русском языке. По своему содержанию слово «Figuration» у Элиаса в одних контекстах близко к понятиям «конфигурация», «структура», «устройство», в других — к понятиям «социальный институт» и «социальная система», в третьих — обозначает не столько структурный аспект отношений между людьми, сколько сам факт их принадлежности к некоторой общественной структуре. Поскольку от использования слова «система» в этом значении Элиас отказывается (см. п. 11, а также конец п. 9 Введения), а слово «институт» (Inslitut, Einrichtung) употребляет иначе, то были основания сохранить в русском переводе эту терминологическую новацию автора. Поэтому в большинстве глав встречается русский неологизм «фигурация». С другой стороны, часть переводчиков предпочли подобрать для этого слова более понятные и знакомые русскому читателю замены, и в результате в тексте встречаются такие переводы слова «Figuration», как «конфигурация», «общественное образование», «социальная структура», «социальная группа / группировка». Насколько можно судить по контексту, они не искажают авторской мысли.

Схожие проблемы доставило слово «Formation»: как правило, переводчики предпочитали перевод-кальку «формация», но в некоторых случаях желание уклониться от неизбежных для русского читателя марксистских коннотаций вынуждало в зависимости от контекста передавать «Formation» как «социальная группа» или «социальная структура», что более близко к смыслу Элиаса.

Слово «Zusammenhang» в силу своей терминологической непроясненности переводилось по-разному: оно имеет в одних случаях явно значение «взаимосвязь, взаимосвязанность», в других — «контекст», в третьих — «процесс», в четвертых — «группа, коллектив». Найти одно-единственное русское слово, которое объединяло бы в себе все эти значения, не представлялось возможным, поэтому подбирались разные слова с тем, чтобы обеспечить понимание фразы.

Специального комментария заслуживают понятия, связанные с королевским двором и несущие поэтому в книге о «придворном обществе» особую смысловую нагрузку. Так, в соответствии с замыслом своей работы, Элиас пользуется словами «Hof», «höfisch» или другими, однокоренными им, в несколько более широком и в то же время жестком значении, чем это предполагается за словами «двор» или «придворные» в обыденном русском языке. «Придворное» общество обозначает не только определенную группу людей или ее качества, но и определенную стадию в развитии социума вообще. Поэтому в тексте встречаются такие непривычные словосочетания, как, например, «допридворное общество» (имея в виду как дворянские, так и недворянские социальные группировки, существовавшие до того, как французская знать покинула свои поместья и обосновалась в массе своей при дворе) или же «люди двора» (отличающиеся от «придворных» тем, что включают в себя людей необязательно только дворянского происхождения). Немало хлопот доставил переводчикам авторский неологизм «Verhofung» — слово, единого адекватного перевода на русский не имеющее. В зависимости от ситуации оно переводилось как «перемещение ко двору», «укоренение при дворе», «превращение дворян в придворных» и т. п.

Некоторые из сложносоставных слов и словосочетаний, постоянно встречающихся в книге Элиаса, переводились везде одинаково (или с минимальными вариациями), но были при переводе «усечены». Так, слово «berufsbürgerlich», используемое наряду с просто «bürgerlich», а местами и гораздо чаще последнего, переводчикам представлялось невозможным переводить на русский словосочетанием «профессионально-буржуазный», ибо оно двусмысленно, поэтому оно везде переведено как «буржуазный». Существительное «Berufsbürgertum» во избежание той же двусмысленности переведено не «профессиональная буржуазия», а либо просто «буржуазия», либо — там, где важно отличие этого слоя от не имеющей профессии и не зарабатывающей себе на жизнь придворной знати, — «буржуазия, занятая профессиональной деятельностью / профессиональным трудом». В тех случаях, где важно отличие между буржуа по сословной принадлежности и буржуа по образу жизни, оно передается с помощью описательных конструкций.

Сложносоставные слова «Staatsgesellschaft» и «Gesellschaftsverband» переводились по-разному в зависимости от контекста — первое чаще всего «общество», иногда «государство», второе — «общество» или «сообщество». В отличие от того, что можно было бы предположить при взгляде на эти слова вне контекста, значение их, по мнению переводчиков, не уточняется за счет двух корней, и переводы «государственное общество» или «общество-государство» и «общественный союз» или «общественное объединение» нисколько не облегчили бы понимание авторской мысли.

В немецком тексте приводятся многочисленные цитаты из «Энциклопедии» Дидро, воспоминаний Лабрюйера, записок Сен-Симона и других французских источников на языке оригинала. В настоящем издании все они переведены на русский язык или даны в переводах по существующим русским изданиям, если те вполне соответствовали целям цитирования, т. е. содержали именно те слова и формулировки, на которые обращал внимание читателя Элиас. Французские тексты этих пассажей приведены в примечаниях или (когда это отдельные слова или короткие фразы) — в тексте, в скобках после перевода. При этом сохранена орфография Элиаса: сверка цитируемых отрывков с французскими оригиналами была невозможна по соображениям времени, тем более что многие ссылки неполны. По этой же причине все ссылки в книге приводятся в том виде, как они даны в оригинальном издании.

В целом и в частностях перевод представляет собой компромисс между требованием без искажений передать сложные авторские высказывания и стремлением сделать их понятными и удобоваримыми для русской читательской аудитории. Переводчики смеют надеяться, что первое они в меру своих знаний и способностей обеспечили. Насколько удалось второе — судить читателям.

Москва, 2001 г.

Двор правителя в государствах эпохи «старого порядка» (ancien régime) и то своеобычное социальное образование, которое возникало при каждом таком дворе — придворное общество, — представляют собой богатое поприще для социологических исследований. В абсолютных монархиях, где роль сословно-представительных учреждений в управлении была сведена к минимуму, двор монарха соединял в себе, как и на более ранних этапах развития государства, когда централизация еще не достигла такой степени, функцию домохозяйства всей августейшей семьи с функцией центрального органа государственной администрации, с функцией правительства. Личные и профессиональные задачи и отношения высших лиц государства еще не были так строго и недвусмысленно разделены и специализированы, как позднее в индустриальных национальных государствах. В последних органы общественного контроля — парламенты, пресса, суды, конкурирующие в публичной политике партии — во все большей степени вынуждают произвести относительно строгое разделение личных и служебных дел, и это касается даже самых могущественных персон в государстве. В династических же монархиях с их придворными элитами обычным делом было более или менее ярко проявленное единство дел личных и служебных или профессиональных, а мысль о том, что их можно или нужно разделять, возникала лишь эпизодически и в зачаточной форме. Такое разделение не диктовалось общепринятым служебным или профессиональным этосом, а возникало в лучшем случае из чувства личной обязанности более могущественному человеку либо из страха перед ним. Семейные отношения (привязанность или соперничество), личная дружба и личная вражда были в числе обычных факторов, влиявших на правительственные и прочие официальные дела. Поэтому социологические исследования придворного общества с определенной стороны проливают свет на раннюю стадию развития европейских государств.

Разумеется, дворы и придворные общества как центральные социальные фигурации[1] государства существовали не только в истории европейских стран. В тех ведших завоевательную политику или, наоборот, стоявших перед угрозой завоевания крупных государствах доиндустриального периода, в которых управление обществом с развитым разделением труда осуществлялось по всей территории из единого центра, вообще заметна сильная тенденция к тому, чтобы в одной-единственной социальной позиции — позиции монарха — концентрировать власть, далеко превосходящую по силе власть, которой пользовались обладатели всех прочих социальных позиций. И там, где это имело место, — в централизованных великих государствах античного мира, в Китае, в Индии, в предреволюционной Франции нового времени — повсюду двор монарха и общество придворных образовывали могущественную и пользовавшуюся большим престижем элиту.

Двор правителя и придворное общество суть, таким образом, специфические социальные фигурации, которые нуждаются в изучении не меньше, чем города или фабрики. Исследований и источников об отдельных дворах имеется несметное множество. Не хватает социологических исследований. Сколько ни занимались социологи феодальными или индустриальными обществами, придворное общество, которое — по крайней мере, в истории Европы — возникает из первого и гибнет в последнем, было оставлено ими практически совершенно без внимания.

Королевский двор эпохи старого порядка ставит не меньше проблем перед социологом, чем любое из многих других социальных образований, которые — как, например, феодальное общество или крупный город — уже удостоились обстоятельного социологического исследования. В фигурации «двора» сотни, а часто многие тысячи людей были собраны в одном месте, чтобы услуживать, давать советы и составлять общество королям, которые были уверены, что неограниченно правят своей страной, и от воли которых в определенной мере и степени зависела судьба всех этих людей, их ранг, их содержание, их восхождение и падение. Люди двора были связаны между собой своеобразными формами принуждения, которое они и посторонние оказывали друг на друга и одновременно сами на себя. Их связывала между собой более или менее строгая иерархия и четкий этикет. Необходимость утвердиться и реализовать себя среди такой фигурации налагала на всех своеобразный отпечаток — печать человека двора. Какова была структура социального поля, в центре которого могла сформироваться подобная фигурация? Какое распределение власти, какие общественно воспитанные потребности, какие отношения зависимости приводили к тому, что люди в этом социальном поле на протяжении многих поколений снова и снова оказывались вместе в этой фигурации — а именно как двор, как придворное общество? Какие требования предъявляла структура придворного общества к тем, кто хотел бы выдвинуться или хотя бы просто утвердиться в нем? Так выглядят в общих чертах некоторые вопросы, которые ставит такое социальное образование, как «двор» и «придворное общество» эпохи ancien régime, перед социологом.

То, что мы обозначаем как «двор» эпохи ancien régime, есть изначально не что иное, как чрезвычайно разросшийся дом и домохозяйство французских королей и членов их семейства со всеми принадлежащими к нему в узком или широком смысле людьми. Расходы на содержание двора, на все это громадное домохозяйство королей находятся в смете расходов всего французского королевства под характерной рубрикой «Maisons Royales»[15]. Важно иметь это в виду с самого начала, чтобы увидеть линию развития, которая приводит к такой организации королевского домохозяйства. Этот двор эпохи старого порядка был сильно дифференцированным потомком той патриархальной формы господства, «зачаток которой следует искать в авторитете домохозяина в пределах домашней общности»[16].

Короли распоряжались своими дворами как домохозяева, и этому соответствовал патримониальный характер придворного государства, т. е. такого государства, центральный орган которого составляет домохозяйство короля в широком смысле этого слова, т. е. «двор».

«Там, где правитель, — говорит Макс Вебер[17], — организует свою политическую власть… принципиально так же, как и осуществление своей власти в доме, там мы говорим о патримониально-государственном образовании. Большая часть всех великих континентальных империй вплоть до самого Нового времени и в Новое время также имели еще достаточно отчетливый патримониальный характер.

Патримониальная администрация изначально приспособлена к сугубо личным, преимущественно частным домашним потребностям властителя. Обретение „политического“ господства, т. е. господство одного домохозяина над другими[18], не подчиненными его домашней власти, означает присоединение к власти домохозяина отношений господства, отличных от нее, в социологическом отношении, лишь по степени и содержанию, но не по структуре V.

Приведенное выше обозначение двора как „репрезентативного органа“ в социальном поле ancien régime следует понимать также и с этой стороны. Власть короля над страной была не чем иным, как продолжением и расширением его власти над домом и двором. В правление Людовика XIV достигли своей кульминации и одновременно поворотного пункта усилия короля, направленные на то, чтобы организовать свою страну как свое личное владение, как продолжение дворцового хозяйства. Это можно понять, только если мы вспомним, что для Людовика — и для него, может быть, в большей мере, чем для тех королей, которые еще сражались лично во главе своего войска против своих врагов, — двор всегда представлял собою первичную и непосредственную сферу деятельности, а страна — лишь вторичную и косвенную.

>Сквозь придворный фильтр должно было пройти все, что прибывало из королевского владения в широком смысле, из королевства, прежде чем достичь короля; через фильтр двора должно было пройти все исходящее от короля, прежде чем попадало в страну. Даже самый абсолютный король воздействовал на свою страну лишь через посредство живущих при дворе людей. Таким образом, двор и придворная жизнь были местом, откуда неограниченные в своей власти короли эпохи старого порядка получали весь свой жизненный опыт, свое представление о людях и о мире. Поэтому социология двора оказывается в то же время социологией королевской власти.

Разумеется, эта первостепенная сфера действия королей — двор — не могла остаться незатронутой постепенным расширением и растущим размером сферы королевского господства. В результате этого процесса перед королем-домохозяином встала необходимость править из своего дома и через посредство своего домашнего и дворового хозяйства всей большой страной, и она оказывала, понятно, преобразующее воздействие на это дворовое хозяйство, на сам „Maison du Roi“[19]. Самый заметный продукт этого взаимовлияния размеров страны и размеров королевского дворового хозяйства — это дворец, это Версальский двор, в котором самые глубоколичные действия короля всегда имели церемониальный характер государственных актов, а вне его каждый государственный акт приобретал характер личного действия короля.

Как видим, зависимость социального благополучия нетрудящегося слоя от образа его жизни не менее жестка и неизбежна, чем та зависимость, которая ведет к разорению слой трудящийся. Именно эта ситуация выражается в словах герцога де Круа: «Большую часть знатных семей разорили дома».

Особая фигурация, которая воспитывает такую установку и нуждается в ней для своего сохранения, выявляется всеми этими обстоятельствами, конечно, пока лишь в некотором приближении. Но сама специфическая установка, рождающаяся из вовлеченности в сеть отношений придворного общества, при таком исследовании уже несколько более отчетливо проступает перед взглядом наблюдателя из-под наслоений гетерономных оценок, обусловленных буржуазным экономическим этосом. Этот экономический этос не есть нечто само собою разумеющееся. Люди не действуют согласно его заповедям, невзирая на то, в каком обществе они живут, если только они сами по себе способны мыслить «рационально» или «логически». Тот факт, что придворно-аристократическое отношение к денежным доходам и расходам отличается от буржуазного, невозможно объяснить, просто предположив, что дело в случайном скоплении личных недостатков или пороков отдельно взятых людей; речь идет здесь не о какой-то эпидемии произвола или нехватке дальновидности и самоконтроля у тех или иных индивидов. Здесь перед нами иная общественная система норм и оценок, от заповедей которой индивиды могут освободиться только в том случае, если они совсем перестанут общаться с людьми своего круга и откажутся от принадлежности к своей социальной группе. Эти нормы не удается объяснить некоей тайной, сокрытой в груди множества отдельных людей; их можно объяснить только в связи с той специфической фигурацией, которую они образуют друг с другом, и в связи с теми специфическими взаимными зависимостями, которые привязывают их друг к другу.

Чтобы понять своеобразное придворно-аристократическое поведение и придворно-аристократический этос «хорошего общества» эпохи старого порядка, нам необходимо будет сначала понять структуру двора. Но отношение «хорошего общества» ко двору не всегда было одинаково.

Общество XVIII века, по меркам сегодняшних общественных отношений, было прочным социальным образованием с сильными внутренними связями. Но, с другой стороны, оно было спокойным по сравнению с обществом XVII века, прежде всего — со временем правления Людовика XIV. Ибо в его правление двор не только являлся главным центром и образцом: поскольку Людовик XIV по причинам, о которых мы еще будем говорить далее, не приветствовал распыления светской жизни, образования светских кружков за пределами двора (хотя этого и невозможно было совершенно избежать), светская жизнь в значительной мере концентрировалась при дворе[64]. После его смерти жесткие рамки этих кружков постепенно размыкаются[65]. Вначале светская жизнь нашла себе основное пристанище в Пале-Рояль, где была резиденция регента. Затем в Тампле, где еще во времена Людовика XIV (кроме 1706–1714 годов, когда он был изгнан оттуда) имел резиденцию великий приор Вандомский, потомок одного из незаконнорожденных детей Генриха IV, а после него герцог Конти. И, наконец, во дворце герцога Мэнского, одного из могущественнейших внебрачных детей Людовика XIV, который после его смерти вначале соперничал с герцогом Орлеанским за политическую власть. Герцогиня Мэнская была из дома принцев Конде и, стало быть, как принцесса крови превосходила своего мужа рангом. Все эти салоны представляли собой не что иное, как маленькие дворы[66].

Из этих дворцов часть влияния была перенесена затем при Людовике XV в особняки, бывшие местожительством придворных аристократов, не унаследовавших тех или иных титулов[67]. При этом сам королевский двор нисколько не утратил значения центра. Здесь, в конечном счете, сходились все нити общества. И от него по-прежнему зависели ранг придворных, авторитет и даже, до известной степени, доход Двор как место общественной жизни, как демиург общественной культуры делил отныне с аристократическими кружками это свое значение, хотя и находился на первом месте. Светское общение и его культура постепенно децентрализовались. Они распространились из особняков придворной знати даже в дома финансистов. И именно в этом состоянии их развития общество породило известный расцвет салонной культуры.

При слабом правлении Людовика XVI и с ростом богатства буржуазии двор постепенно утрачивал свое значение общественного центра[68]. Да и сам строй «хорошего общества» сильно ослабился, хотя его нижняя граница и не размылась полностью. Просто она стала такова, что, глядя из сегодняшнего дня, ее труднее распознать[69]. Затем бури революции разрушили всю эту конструкцию. На ее месте в эпоху империи образуется позже новое «хорошее общество», центр которого первоначально находится при дворе Наполеона. Но в силу того, что обстоятельства, вызвавшие его к жизни, были иными, оно никогда уже не сравнится с прежними по силе формирующего воздействия на жизнь, по детальной проработанности и утонченности образа жизни. Отныне культура светского общения и вкуса живет наследством XVIII века. Новые задачи, стоящие теперь перед обществом, находятся в других областях.

Эти линии наследственности хорошо просматриваются: салон знатных дам и финансистов XVIII века — детище королевского салона второй половины XVII века. При дворе Людовика XIV, собственно говоря, формируется новое придворное общество. Здесь находит окончательное завершение процесс, назревавший уже давно. Из рыцарей и придворных эпигонов рыцарства окончательно формируется придворная знать в прямом смысле этого слова: люди, социальное существование которых, а зачастую не в последнюю очередь и их доходы зависят от их престижа, от того, как оценивают их при дворе и в придворном обществе.

Если с первого взгляда мы, вероятно, склонны были бы отвечать на вопрос о социологии этикета, указывая на зависимость дворянства от правителя, то теперь, при более близком рассмотрении мы обнаружим более сложное положение вещей. Исчезновение потребности дворянства в обособлении было бы равнозначно его самоуничтожению. Именно это стремление удовлетворяет потребностям королевского господства Желание находящейся под угрозой элитной группы соблюсти дистанцию и есть то уязвимое место, которым может воспользоваться король, чтобы подчинить себе дворянство. Тенденция аристократии к самоутверждению и задачи короля как правителя сцепляются друг с другом как звенья одной цепи, обхватывающей дворянство.

Если кто-то из придворных говорил: мне нет дела до «различий», «согласия», до «достоинства», или «чести», или как бы там ни назывались эти характерные символы престижа и социальной дистанции, эта цепь разрывалась.

Но взаимосвязь и взаимопереплетение идут гораздо дальше: сам король — по многим причинам, которые еще предстоит нам изложить, — был заинтересован в сохранении дворянства как избранного и обособленного слоя. Прежде всего, достаточно указать на то, что он сам рассматривал себя как «дворянина», как «первого среди дворян». Иногда о ком-нибудь при дворе говорили: «Он сошел с ума, или король не дворянин» («Il est fou ou le roi n’est pas noble»). Допустить упадок дворянства значило для короля допустить гибель дворянского достоинства своего собственного дома. Король как повелитель дворянства одновременно дистанцировался от него и как дворянин принадлежал к нему. Этот факт оказывается определяющим для того положения, которое король занимал в этикете, равно как и в отношении того значения, которое этикет имел для короля.

То, чем этикет был для дворянства, видно из того значения, которое он имел для короля: дистанцирование как самоцель, стремление к рациональности, тонкое нюансирование, власть над аффектами. Но все это с позиции короля имеет и другой смысл, помимо изложенного выше. Этикет для короля — инструмент не только дистанцирования, но и господства. Людовик XIV достаточно ясно выразил это в своих мемуарах (11, 15). «Глубоко заблуждаются те, кто полагает, что это всего лишь вопрос церемониала. Люди, которыми мы правим, неспособны осознать всю глубину происходящего, поскольку выстраивают свои заурядные суждения, основываясь на том, что они видят, не слишком углубляясь в предмет. Чаще всего это происходит на дворцовых церемониях, где они могут продемонстрировать королю свое уважение и повиновение. Так как для публики очень важно, чтобы ею управлял один, ей также необходимо, чтобы тот, кто выполняет эту функцию, находился на такой недосягаемой высоте, где его нельзя было бы ни с кем спутать и ни с кем сравнить. И невозможно отнять у правителя ни одного знака его превосходства, который выделяет его перед всем обществом, не нанеся при этом вреда всему государству».

Таков, стало быть, смысл этикета для самого Людовика XIV. Речь идет здесь не о простой церемонии, но об инструменте господства над подданными. Народ не верит в такую власть, которая хотя и есть, но не проявляется зримо в манере поведения самого властителя. Народ должен видеть, чтобы верить[110]. Чем отдаленнее дистанция между правителем и его подданными, тем больше будет почтение к нему его народа.

Для придворной знати, не исполняющей более никаких функций власти, дистанцирование становится самоцелью. Тем же оно является и для короля, ибо он безусловно считает себя и свое существование смыслом государства.

«Раньше, — считает один из оппозиционеров[111], — говорили только об интересах государства, о нуждах государства и о сохранении государства. Сегодня же говорить так было бы оскорблением королевского достоинства. Король занял место государства, король — это все, государство же отныне — ничто. Он — идол, которому приносят в жертву провинции, города, финансы, великих и малых, короче — все».

Как и для его дворянства, так и для самого Людовика XIV, его собственное существование в качестве короля есть безусловная самоцель. Но подобное существование предполагает монополию господства как один из своих атрибутов. Поэтому если король смотрел на этикет с точки зрения своего господства, то, в конечном счете, целью господства был опять же он сам, его жизнь, его слова, его честь. Таким образом, самым наглядным выражением этой всецелой направленности государства на особу короля и на ее возвышение или обособление является этикет.

Всякая форма господства является выражением некоторой социальной борьбы, закреплением такого распределения власти, которое соответствует исходу этой борьбы. Момент этого закрепления, состояние общественного развития при возникновении режима оказывается при этом определяющим для его специфической формы и его дальнейшей судьбы. Так получилось, что, например, прусский абсолютизм, который приобрел устойчивую форму значительно позднее и окончательно включил феодальную знать в систему своего господства намного позднее, чем абсолютизм французский, в ходе этого закрепления и включения мог создать такую институциональную конструкцию, для которой в пору рождения французского абсолютного режима еще отсутствовали предпосылки не только в самой Франции, но и во всей Европе.

Этим двум абсолютистским системам господства предшествовала борьба между королями и феодальной знатью. В этой борьбе знать как во Франции, так и в Германии утратила свою относительную политическую самостоятельность, но то, что были способны и что хотели сделать с нею в XVIII веке короли Пруссии, не было похоже на то, что могли и хотели совершить с помощью новоприобретенной и требующей новых гарантий власти французские короли в XVII столетии. Здесь обнаруживается явление, наблюдаемое в истории довольно часто: страна, развившаяся в каком-либо отношении позднее, принимает и образует при решении институциональных проблем более зрелые формы, чем другая страна, которая до сих пор ее опережала. Многое из того, что мог создать в своей стране Фридрих II, — например, характер введенных им чиновничества и администрации — получило свой аналог во Франции только благодаря Революции и позднее Наполеону; они, в свою очередь, также сумели решить во Франции проблемы, с которыми Пруссия, а за ней и Германия справились лишь значительно позже. Для судьбы, для «физиономии» наций имеет чрезвычайно большое значение, когда — а это всегда означает в то же время и как в них ставятся и решаются те социальные проблемы, которых не минует ни одна крупная западноевропейская страна. Короли отнюдь не стояли в стороне от этой исторической судьбы. Она диктовала им проблемы и задачи, она направляла их природные дарования в том или ином направлении. В чем-то эти поставленные судьбою задачи их душили, а в чем-то — давали им возможность развернуться в полную силу. И короли, как каждый индивид вообще, были подвержены действию тех принуждающих факторов, исток которых заключается в феномене взаимной зависимости людей. Даже их неограниченная власть была выражением и следствием этих факторов.

В переходной фазе, когда представители французского рыцарского дворянства, вперемежку с восходящими буржуазными элементами, превращаются в придворно аристократическое дворянство, на ранней стадии закрепления дворян при дворе уже можно наблюдать некоторые явления, считающиеся сравнительно недавними явлением, порожденным процессами индустриализации и промышленной урбанизации. В этот период независимое мелкое ремесленное производство утрачивает свое прежнее значение; набирает силу фабричное производство, удерживающее множество людей в постоянной взаимозависимости Сыновья крестьян и сельскохозяйственных рабочих переселяются в города. И на протяжении известного времени некоторые социальные слои приукрашивают в своей памяти крестьянскую жизнь и занятия ремеслом как символы лучшего прошлого или свободной, естественной жизни, как яркую противоположность принуждению, исходящему от городов и очагов промышленности.

В процессе перемещения дворянства к королевскому двору, и даже позднее, в придворном обществе также вновь и вновь проявляются аналогичные настроения. Если мы хотим составить себе представление о придворной знати Людовика XIV, то нужно помнить, что ее структура, ее организация и образ ее жизни были порождены очень непростыми процессами. В их ходе отдельные представители старой, «допридворной»[206] знати оказывались перед альтернативой: либо попасть в плен принуждений и ловушек придворной жизни, либо продолжать жить в ограниченных, а зачастую и вовсе нищенских условиях на своей земле, да еще и испытывая презрение придворной знати к дворянам-провинциалам и прочей деревенщине.

Однако люди, попавшие в водоворот этих великих перемен, не рассматривали свои судьбы как порождение длительного общественного процесса. Им было чуждо представление о смене общественного порядка и о тех силах, мощь которых превосходила бы человеческое могущество, тем более могущество короля или людей из самых влиятельных элит страны. Да и в наше время достаточно часто говорят об «эпохе абсолютизма», как будто бы рост полновластия правителя в каждой стране объясняется, прежде всего, великими деяниями определенных, отдельно взятых королей или князей. Трансформация, которая охватывала все общество, рано или поздно предоставляла центральным властителям в большинстве стран континентальной Европы особенно значительные возможности осуществления власти. Вопрос о природе этой трансформации, даже если он осознается хоть сколько-нибудь четко и ясно, остается, в лучшем случае, на втором плане, сравнительно с якобы гораздо более важными вопросами, относящимися к деяниям отдельных, известных по именам великих людей. Неудивительно, что и дворяне той эпохи, интересы которых глубочайшим образом затрагивались в ходе процесса прикрепления знати ко двору, в каждый момент времени воспринимали изменения в своем положении, и особенно невыгодные, не как постепенное смещение оси баланса напряжений и всей совокупности взаимозависимостей в государстве, но как результат планов и поступков определенных людей и групп. Если поставить себя на их место, то очевидно, что мы не вправе приписывать им то же понимание их судьбы, которого, возможно, достигли мы сами.

Мы уже подробно обсуждали в другой книге значение закрепления военного дворянства при дворе как этапа в развитии европейской цивилизации[207]. Это закрепление представляет собою один из сдвигов в том процессе постепенного отдаления людей от мест производства продуктов питания, от земледельческих и скотоводческих местностей, который сегодня, может быть с некоторым романтическим оттенком, стоило назвать бы «отрывом от корней» или «отчуждением от земли». Романтические обертоны слышатся уже при осмыслении этого опыта самой придворной знатью. В переходную эпоху дворяне, выросшие еще в поместьях своих отцов, вынуждены были привыкнуть к более утонченной, многообразной, более богатой отношениями, но поэтому требующей также гораздо большего самоконтроля придворной жизни. Уже в этих поколениях сельская жизнь, ландшафт их юности становились для многих дам и господ при дворе предметом щемя щей тоски. Позднее, когда закрепление дворянства при королевском дворе стало свершившимся фактом, люди из придворной знати уже привыкли смотреть на провинциальное, «омужичившиеся и нецивилизованное» дворянство свысока, с нескрываемым презрением; однако сельская жизнь все-таки оставалась предметом тоски даже для придворных. Прошлое все больше становилось мечтой, грезой. Сельская жизнь превратилась в символ утраченной невинности, непринужденной простоты и естественности; она стала образом, полностью противоположным придворно-городской жизни с ее гораздо большей скованностью, с ее очень сложными иерархическими обязательствами и более высокими требованиями к самоконтролю каждого. Несомненно, в течение XVII столетия закрепление отдельных групп французского дворянства при королевском дворе зашло уже очень далеко; придворные дамы и господа конечно же почувствовали бы себя не особенно хорошо, если бы их в действительности вынудили вернуться к (сравнительно) грубой, нерафинированной и лишенной комфорта сельской жизни их предков. Однако в светских беседах, книгах и прочих удовольствиях придворных они представляли перед собой вовсе не ту сельскую, или «естественную», жизнь, какой последняя была в действительности. В соответствии с принятой придворными общественной конвенцией «сельская жизнь» облачалась в идеализированные одежды, допустим наряды пастушков и пастушек, что едва ли имело какое-то отношение к действительной, полной трудов и часто весьма убогой жизни пастухов. И это — как уже и прежде волна моды на рыцарские романы в XVI веке, с которой стремился покончить Сервантес, создав свою великую сатиру, — было симптомом усиливающегося закрепления профессиональных военных при дворе. Образ великолепного Амадиса и вся романтика рыцарства — лишь постепенно понятия «роман» и «романтика» начинают двигаться разными путями — показывает гордое средневековое воинство в закатных лучах тоски о вольной самодостаточной рыцарской жизни, которая уже близится к упадку в процессе растущей централизации государств, а равно и организации Войска. Так же точно романтика пастушеской жизни, прообраз которой уже содержался в рыцарских романах как эпизодический мотив, выражает тоску более или менее прикрепленных к двору дворян и их дам по сельской жизни, которая приукрашивается издали иллюзиями. Эта романтика проливает свет на то, как процесс перехода ко двору воспринимался в перспективе индивидуальной и коллективной идентичности дворянства. Перед нами раскрываются ощущения тех дворян, которые по мере все большей консолидации государства оказываются вовлечены — а впоследствии попадают туда с самого рождения — во все более густую сеть взаимозависимостей, требующую от личности регулярного и систематического самоконтроля.

В доиндустриальных обществах неравенство в распределении власти по сравнению с развитыми индустриальными обществами чрезвычайно велико. Придворное общество — один из примеров монопольной элиты доиндустриальной эпохи. Большее неравенство распределения потестарных возможностей выражалось, помимо прочего, и в том, что огромное большинство французского народа представляло интерес для придворных аристократов, собственно, только в роли служителей. В ходе нарастающей модернизации и коммерциализации, прогрессирующей урбанизации и централизации произошло смещение акцентов во взаимных зависимостях и связях между традиционными монопольными элитами и массами неэлитного населения государства в пользу этих последних. Здесь будет, вероятно, полезно указать на то обстоятельство, что смещение акцентов в этом направлении произошло не в период явной демократизации, связанной с усилением индустриализации: оно наблюдается, в первых намеках, как своего рода латентная демократизация, уже в обществах типа французского ancien régime, прежде всего в связи с коммерциализацией, которая предшествует индустриализации.

Взрывообразные смещения акцентов в общественном распределении власти — такие, как Французская революция, — порою пытаются объяснить в краткосрочной перспективе, на основе событий, совершавшихся непосредственно перед революционным периодом или уже в его ходе. Но очень часто подобные вспышки насилия можно понять, только если учесть длительные процессы перераспределения сил в данном обществе процессы, которые происходят в течение значительного времени медленно, маленькими шагами, так что и вовлеченные в них люди, и последующие поколения, оглядываясь назад, замечают обыкновенно лишь отдельные симптомы, а не это долгосрочное изменение распределения сил Вопрос в том, почему эта фаза латентной, полускрытой и чрезвычайно постепенной трансформации в распределении возможностей власти в обществе переходит, начиная с определенного момента, в другую фазу, когда трансформация отношений власти ускоряется, а борьба за власть обостряется, так что, в конце концов, неэлитные слои общества, которые были до сих пор отстранены от распоряжения монопольными правами государства, начинают с применением физического насилия борьбу против монополии правивших до сих пор слоев на осуществление насилия, пока не добиваются для себя участия в этой монополии или полного ее уничтожения. В последнем случае, правда, насильственная борьба с прежними обладателями монопольного права на насилие не разрушает сами центральные государственные монополии (т. е. исключительные права физического насилия и сбора налогов) как таковые, хотя такое разрушение и может некоторое время составлять цель сражающихся. Происходит же обыкновенно вот что: группы, которые были до сих пор отстранены от контроля над центральными государственными монополиями, либо добиваются участия в осуществлении этого контроля, либо же заменяют прежние монопольные элиты своими собственными представителями. Центральная проблема, которую невозможно совершенно проигнорировать, завершая наше исследование придворного общества ancien régime, это вопрос: при каких обстоятельствах долгосрочное перераспределение власти в некотором обществе приводит к тому, что против тех, кто до сих пор контролировал монополию физического насилия, начинают бороться с применением средств физического насилия?

Исследование придворных элит ancien régime дает нам некоторые соображения для прояснения этого вопроса. Оно показывает, что представление, будто произошедший во Франции переход тех слоев, которые были до сих пор отстранены от контроля над монополией власти, к использованию физического насилия можно объяснить просто как борьбу буржуазии против дворянства как господствующего общественного слоя, есть в лучшем случае чрезмерное упрощение действительного положения дел. В основании этого упрощения лежит смешение понятий социального ранга и социальной власти. Дворянство, как мы видели, было в ancien régime совершенно определенно сословием наивысшего ранга, но это отнюдь не означает, что оно было самым социально могущественным сословием. Конечно, при дворе французских королей существовал некоторый — на каждый данный момент достаточно прочный — иерархический порядок рангов, в соответствии с которым члены высшей придворной аристократии, и в первую очередь члены королевского дома, имели самый высокий ранг. Но социальный ранг был уже не тождествен социальной силе. Чрезвычайная полнота власти, которой позиция короля наделяла своих обладателей и представителей в истории Франции, позволяла им, для укрепления их позиций или в соответствии с их личными склонностями, ограничивать реальную власть людей высокого ранга или повышать власть людей, значительно низших рангом. Сен-Симон однажды посетовал: Людовик XIV вынуждает даже пэров Франции опуститься до степени подданных; король, писал герцог, уделяет мало внимания различиям в ранге между людьми и предается своего рода уравнительству. В действительности же для короля было весьма важно сохранить и даже подчеркнуть различия ранга между разными сословиями в государстве. Но ему было так же важно дать понять даже людям самого высокого ранга, что они — его, короля, подчиненные. В этих-то целях он унижал и возвышал людей и сталкивал друг с другом своих советников и помощников из буржуа — и представителей своей придворной знати. Министр, подобный Кольберу (о буржуазном происхождении которого не забывал никто, даже он сам), временами имел несравненно больше власти, чем большинство представителей высшей придворной аристократии. Фаворитки короля бывали часто гораздо могущественнее более высоких по рангу придворных дам, не исключая и королевы. Уже по этой одной причине в связи с этим несоответствием социального ранга и социальной власти, понятие «правящего слоя» оказывается сомнительным, если его, как то часто случается, относят исключительно лишь к дворянству некоторого абсолютистского режима и, сосредоточившись на номинальном юридическом значении «дворянства» как якобы единого привилегированного сословия, забывают задать вопрос о действительном распределении власти в обществе ancien régime.

Проделанные нами выше исследования показали в том числе, какие специфические типы понятий необходимы для анализа столь многосложной системы напряжений. Перед нами — фигурация с многополюсным балансом напряжений. В ней есть основная ось напряжений, вокруг которой группируются многие другие, большие и меньшие, напряжения. Обладатели высших должностей в правительстве и администрации, прямо или косвенно происходящие из буржуазной среды, чиновное дворянство, с одной стороны, и представители придворной аристократии, принадлежащие в большинстве своем к «дворянству шпаги» и отчасти занимающие придворные, военные и дипломатические должности, с другой стороны, образуют два полюса этой основной оси напряжений. Вокруг нее повсеместно вспыхивают искры других напряжений, отчасти перманентных и структурно обусловленных, отчасти же преходящих и скорее личного характера. Так, существует постоянно возобновляющееся напряжение между дворянскими группами более высокого и более низкого ранга; при дворе Людовика XIV существует специфическая напряженность между законными принцами королевской крови и внебрачными сыновьями короля от одной из его фавориток. Рассматривая королевский двор, мы видим перед собою комплекс взаимозависимых, взаимно соперничающих друг с другом, взаимно держащих друг друга в постоянном страхе групп элиты. На вершине этого комплекса располагается король, а в структуре его центральное значение имеет неустойчивое равновесие между группами должностных лиц буржуазного происхождения и группами «дворянства шпаги». Этот центральный баланс напряжений между элитами при дворе Людовика XV служит продолжением того, который существует в лагере высших непридворных слоев. Придворное «дворянство шпаги» составляет вершину иерархической пирамиды дворянства, на низших уровнях которой мы находим, например, представителей офицерского корпуса армии и флота или рассеянного по всей территории страны провинциального дворянства. Лица, занимающие более или менее высокие правительственные и административные должности при дворе, имеют связи с многочисленным слоем людей, занимающих правительственные и административные должности в провинции, — от старинных семейств чиновной знати вплоть до семей, владеющих низшими должностями, и представителей цехов. Эта буржуазная пирамида обладателей наследственных гражданских должностей, вершину которой в XVIII веке образует «дворянство мантии», составляет в обществе полюс, противоположный пирамиде дворянства. В широкой массе общества, как и среди придворных элит, существует еще множество иных полюсов напряжения, группирующихся вокруг этой основной оси напряжений. В этих напряжениях играют известную роль духовенство, налоговые откупщики и многие другие особые группы. Сказанного достаточно, чтобы понять, почему попытки понять структурную эволюцию ancien régime зайдут в тупик, если рассматривать простую схему со словной иерархии как тождественную с распределением власти В смысле иерархии рангов можно было бы, пожалуй, считать дворянство господствующим сословием. Если же мы примем в соображение распределение власти, то обнаружим, что социальные группы буржуазного и дворянского происхождения уже за столетия до Революции боролись между собою за господствующее положение, хотя ни одна из этих формаций не в состоянии была окончательно побороть другую или хотя бы добиться окончательного преимущества перед нею. Выше было показано, и нет надобности повторять, насколько тесно возвышение позиции короля как особого рода центра власти было связано с появившейся у королей возможностью сталкивать группы буржуазного происхождения с группами родового дворянства, все в большей степени дистанцироваться от обеих этих групп, посредством тщательно обдуманной стратегии поддерживать баланс напряжений между ними и увеличивать таким образом свою собственную власть.

Но, возможно, стоит, подводя общий итог, прояснить еще раз, не сколько более определенно, что может дать исследование этой придворной фигурации людей для понимания конца ancien régime, перехода к использованию физического насилия со стороны тех групп, которые прежде были отстранены от контроля над монополией на насилие и от тех потестарных возможностей, которые предоставлял этот контроль. Взрыв насилия невозможно в полной мере понять, если принимать во внимание лишь те необходимости, которые обременяют низшие слои, в конце концов, совершающие революцию; его можно понять, только если мы примем во внимание также и необходимости, испытываемые элитами, высшими слоями, против которых обращена эта вспышка насилия. Понимание этих необходимостей, а тем самым и революции оказывается невозможно, пока в поиске структурно-адекватного объяснения революции мы неосмотрительно руководствуемся заявлениями революционеров. В глазах многих из них аристократия во главе с королем в самом деле была главным виновником того положения, против которого они боролись. С точки зрения революционных масс, различия и колеблющийся баланс напряжений между королями или их представителями, чиновной знатью и «дворянством шпаги» имели не очень большое значение. Буржуазные историки также часто не осознавали собственного значения соперничества между этими монопольными элитами, введенные в заблуждение тем обстоятельством, что здесь были вполне возможны переходы например, в форме выдвижения отдельных выходцев из чиновной знати в «дворянство шпаги» или брачных союзов между этими двумя категориями знати. Но в глазах самих людей, принадлежавших к таким монопольным элитам, эти возможности перехода нисколько не стирали различий в их структуре, традициях и интересах. «Судейско чиновничий слой», включая его элитную дворянскую группу, обладал монополией на занятие на следственных и большей частью продававшихся должностей в гражданской администрации; «дворянство шпаги», не считая своего рода монополии на сеньориальное землевладение, обладало монополией на занятие высших (и некоторых средних) военных, дипломатических и придворных должностей. До последних десятилетий существования режима представители этих отрядов знати, несмотря на все попытки реформ, вели — отчасти с представителями короля, отчасти друг с другом — упорную борьбу за сохранение своих монополий и связанных с ними привилегий, как и за занятие высших правительственных должностей. Революция не только положила конец существованию определенного слоя общества старого порядка; она не только уничтожила известную часть родовой аристократии: быть может, еще радикальнее и бесповоротнее она уничтожила привилегированные слои буржуазии и чиновную знать, которая, первоначально происходя от этой буржуазии, несмотря на все перекрестные связи и временные союзы, в фигурации ancien régime постоянно была соперником королей и различных группировок «дворянства шпаги». Одновременно с аристократами исчезли парламенты, а также налоговые откупщики и финансисты буржуазного происхождения, исчезли цеховые должности и другие формы проявления этого старого типа буржуазии. Многие из исчезнувших с революцией институтов ancien régime уже задолго до революции не имели никакого значения и функции для национально-государственного общества, складывающегося под покровом старого порядка, хотя были не лишены известной функции для короля и существующего режима. Предложений о государственной реформе появлялось более чем достаточно. Одна из главных причин неэффективности этих попыток реформ заключалась в том, что сами монопольные элиты ancien régime были не едины, а внутренне расколоты, что они составляли комплекс групп, соперничающих друг с другом и держащих друг друга в постоянном напряжении. В эпоху Людовика XIV эта система взаимно враждующих элит с двумя основными отрядами привилегированными элитами буржуазного и дворянского происхождения — была еще довольно гибкой. Сам король, благодаря своей удаленности от всех других групп и умелой стратегии правления, мог поддерживать в движении эту систему напряжений и, в известных пределах, исправлять нестроения. Если мы сравним фигурацию напряжений между общественными элитами в эпоху Людовика XIV с той, которая сложилась в эпоху Людовика XVI, то обнаружим изменение, которое, наверное, лучше всего определить так: фигурация напряжений в основных своих чертах осталась прежней, но она застыла в такой форме, которая не давала абсолютного перевеса ни одному из трех основных центров власти — ни королям, ни парламентам, ни «дворянству шпаги». Интриги, смена министров, колебания равновесия власти между основными и множеством второстепенных групп происходили чаще, чем в эпоху Людовика XIV, потому что король обладал теперь меньшей властью, потому что сам он был сильнее вовлечен в игру противостоящих групп и уже не мог более, подобно Людовику XIV, направлять сиюминутные колебания конфликтов напряжений как бы извне, в роли решающего арбитра. Здесь мы сталкиваемся с явлением, которое следует рассматривать как модель для других. Перед нами фигурация правящих элит, которые находятся в плену полярности своих собственных напряжений, как в некоторой ловушке. Их мысли, их оценки, их цели — все до такой степени ориентировано на соперника, что каждый шаг, каждое движение их самих или их соперника они видят в свете тех преимуществ или недостатков, которые они могут принести им или противной стороне. Представители того или иного из этих основных отрядов элиты довольно часто, особенно в различных придворных схватках за власть в последние десятилетия истории монархии, пытаются ограничить привилегии, а тем самым и возможности какой-либо другой группы. Но возможности, в целом, распределены слишком равномерно, и общая заинтересованность в поддержании традиционных привилегий ввиду растущего давления со стороны непривилегированных слоев слишком сильна, чтобы какая-либо из сторон могла получить решительный пере вес власти над другой. Равномерное распределение власти между монопольными элитами, о сохранении которого Людовик XIV заботился сознательно как об условии укрепления своих собственных позиций, отныне стало как бы самоуправляющимся. Каждая сторона недремлющим оком следила за тем, чтобы ее собственные привилегии, ее собственные возможности и власть не потерпели никакого убытка. А поскольку любая реформа режима несла в себе угрозу существующим привилегиям и влиянию одной из элит по сравнению с другими, никакая реформа не была возможна. Привилегированные монопольные элиты застыли в балансе сил, закрепленном усилиями Людовика XIV.

Здесь, таким образом, мы встречаем, в более крупном масштабе, ту же самую фигурацию, которую можно было наблюдать выше как особенность последнего периода ancien régime в малом масштабе — на примере развития придворного церемониала. Даже самые высокопоставленные персоны, даже королева и принцессы, как мы видели, неумолимо прикованы здесь к традиционному придворному церемониалу, сохраняющему, в общем и целом, ту форму, которую он приобрел в эпоху Людовика XIV. Любое изменение одного-единственного шага в этих ритуалах ставит под угрозу или разрушает определенные традиционные привилегии отдельных семейств или лиц. Именно потому, что все люди при дворе испытывают сильное давление соперничества за ранг, престиж и привилегии, каждый отдельный человек с величайшей бдительностью следит за тем, чтобы другие не нанесли какого-либо ущерба его собственному рангу, его собственным привилегиям и его собственному престижу. Придворная фигурация постепенно окаменевает, поскольку в этой последней фазе никто, даже сам король, не в силах дистанцироваться от системы и, пользуясь силой своей позиции, преодолеть то обязывающее давление, которое оказывают друг на друга в этой фигурации взаимозависимые люди, и при необходимости реформировать ее в ущерб той или иной группе. Необходимости, бремя которых давит на людей (если не считать более общих необходимостей, возникающих в силу их привилегированного положения и давления со стороны низших слое общества), — это необходимости, которые люди налагают друг на друга и сами на себя. Но поскольку никто не может регулировать или корректировать эти необходимости, они обретают фантомную самостоятельность. Им подчиняются, даже когда критикуют их, ибо за ними стоит обычай, а этот обычай гарантирует людям их привилегированное положение и соответствует тем идеалам, тем ценностным установкам, в которых они были воспитаны. В то время как Людовик XIV еще до некоторой степени сам создавал придворный обычай и господствовал над ним, теперь придворный обычай господствует над людьми, из которых никто уже не в состоянии преобразовывать или развивать его сообразно постепенно совершающимся во французском обществе переменам.

Это касается различных степеней придворной аристократии, начиная с самой королевской семьи. Это касается двух привилегированных иерархий — дворянства и буржуазии. Подобно боксерам в клинче, ни одна из различных привилегированных групп не решается даже в самой мелочи изменить свое основное положение, потому что опасается, что при этом она сама может утратить свои преимущества, а другая сторона — приобрести. Но, в отличие от бокса, здесь нет того рефери, который мог бы встать между борющимися сторонами и вывести окаменевших в клинче боксеров из их безнадежной сцепки.

Если в ходе длительного развития некоторого общества социальная сила различных слоев и групп в этом обществе изменяется таким образом, что относительно более слабые группы, которые не имели до сих пор доступа к контролю над центральными монополиями государства (то есть, прежде всего, монополией на осуществление физического насилия и монополией на сбор и распределение налогов), социально усиливаются в сравнении с привилегированными прежде слоями, то для проблем, возникающих из такого смещения равновесия, существует, в принципе, только три возможных решения. Первая возможность — это институционально регулируемый допуск представителей социально усиливающихся слоев, в качестве партнеров прежних монопольных элит, к тем возможностям осуществления власти и принятия решений, которые предоставляет контроль над монополиями государственной власти. Вторая возможность — попытка удержать усиливающиеся группы в их прежнем подчиненном положении с помощью уступок, прежде всего экономических, — но не открывая им доступа к центральным монополиям. Третья возможность связана с социально обусловленной неспособностью привилегированных элит замечать изменение обстоятельств в обществе, а тем самым и изменение соотношения власти. Во Франции, как впоследствии в России и в Китае, доиндустриальные монопольные элиты старого режима пошли по этому третьему пути. Какие-либо уступки, компромиссы, которые бы отвечали изменению соотношения сил, наметившемуся с началом индустриализации, были для них совершенно немыслимы. Постепенная трансформация общества, в силу которой все официальные общественные позиции приобрели характер оплачиваемых профессий, привела к тому, что привилегированные позиции наследственных чиновников, дворян и королей лишились своих функций. Представить себе подобное будущее значило бы для них представить себе полную дефункционализацию и обесценение теперешнего их существования. Кроме того, их внимание было всецело поглощено ненасильственными столкновениями и борьбой между собою за распределение общественно произведенных возможностей. Закоснение приблизительно равных по силам, соперничающих друг с другом монопольных элит, представлявших два или несколько привилегированных слоев, в «застывшем клинче» также парализовало их способность отдать себе отчет в процессах, происходящих в обществе в целом и ведущих к увеличению потестарных возможностей и социальной силы непривилегированных слоев общества. Кроме того, в подобной общественной констелляции привилегированные соперничающие группы, несмотря на всю их конкуренцию между собою, объединяла заинтересованность в том, чтобы не допустить непривилегированные группы к участию в осуществлении контроля над центральными монополиями государственной власти и к предоставляемым этим контролем возможностям. В этой ситуации велика вероятность того, что набирающие социальную силу группы, занимавшие до сих пор маргинальную позицию, попытаются добиться заблокированного для них доступа к контролю над государственной монополией насилия и другими государственными монополиями, применяя физическое насилие, то есть путем революции. Также особенно велика в этом случае вероятность того, что в ходе подобной борьбы будут уничтожены традиционные привилегии и дефункционализированные социальные группы и что в результате этой борьбы возникнет общество с иным типом социального расслоения, которое уже созревало под покровом прежнего типа стратификации.

Такова, во всяком случае, — можем мы сказать в заключение — была та фигурация, которая привела ко вспышке насилия во Французской революции. В ходе развития французского общества и государства изменялось соотношение латентной социальной силы различных общественных группировок. Реальное распределение власти между ними изменилось и стало таково, что ему уже не соответствовало то распределение власти, которое провозглашалось в твердой институциональной «скорлупе» старого режима. Элитные группы, монопольные элиты режима стали пленниками этих институтов; они сами удерживали друг друга в однажды занятом привилегированном положении. «Застывший клинч» монопольных элит и их неспособность признаться себе в собственной дефункционализации в сочетании с относительной негибкостью источников их доходов, которая затрудняла какие-либо экономические уступки с их стороны — например, посредством добровольного ограничения своих налоговых привилегий, — все это вместе взятое препятствовало ненасильственной трансформации институтов сообразно изменившемуся распределению сил. Соответственно, вероятность того, что трансформация их произойдет насильственно, была весьма велика.

Поощрение соперничества и напряженности, в особенности между элитами, весьма часто и повсеместно встречается как важный инструмент в системе господства, не являющегося — или переставшего быть — харизматическим единоличным господством. Оно встречается не только в абсолютистски управляемых династических сословных государствах, но точно так же, например, и в диктаторски управляемом национал-социалистическом военно промышленном государстве.

Традиционная историография во многих случаях пренебрегает систематическим исследованием структур власти. Если историю рассматривают в основном как комплекс осмысленных, целенаправленных планов и намерений отдельных людей и групп людей, то соперничество и взаимная мелочная зависть между элитами легко могут показаться нам незначительными фоновыми феноменами, не имеющими никакого значения для хода или «истолкования» истории. Без социологической выучки, в самом деле, и различие между идеологией и фактическим распределением власти, и функция идеологий как одного из аспектов фактического распределения власти останутся неясными и не поддающимися точному определению. Это весьма часто можно доселе наблюдать в исторических исследованиях.

То же самое касается возможности получать знание об истории обществ путем систематического сопоставления близких общественных структур. Теория об абсолютной уникальности того, что историки рассматривают как историю, и здесь искажает видение существа дела. По этой причине будет, возможно, небесполезно подчеркнуть — мимоходом, — что исследование механики господства абсолютных монархов и особенно старательного культивирования и уравновешивания напряжений между группами элиты, какое мы встречаем у Людовика XIV, также может дать кое-что для понимания стратегии национал-социалистического властителя по отношению к его элитным группам в фазе перехода от харизматического к рутинизированному господству (которую он, несомненно, пытался задержать с помощью войны). Здесь мы не имеем возможности разбирать наряду со структурным родством этих двух явлений также и структурные различия между ними. Поэтому просто обращаем внимание читателя на одну публикацию, посвященную соперничеству между группами элиты национал-социалистического государства на пути к консолидации власти и к ее институциональному распределению, и на комментарии одного молодого немецкого историка, который демонстрирует принципиальное значение такого рода исследований.

Открытию самих фактов, исследованию конфликтов и соперничества между различными группами элиты немецкого национал-социалистического государства значительно содействовала работа редактора журнала «Шпигель» Хайнца Хене, вышедшая вначале в виде серии статей под заглавием «Орден „Мертвая голова“»[223]. Гёйдельбергский историк Ханс Моммзен очень выразительно обрисовал проблему, которую ставят подобные конфликты перед традиционной историографией[224]. Это, mutatis mutandis, та же самая проблема, которая возникает, когда в поле нашего зрения находится структура абсолютистского господства и функция специфического равновесия сил между элитами для поддержания огромной власти единоличного правителя — короля.

Как при обстоятельном исследовании выясняется неправильность представления о государственной системе, бесконфликтно объединенной под властью абсолютного короля, так же точно представление о монолитном национал-социалистическом государстве, возглавляемом вождем, оказывается фикцией. Эта картина, как уточняет Моммзен, расплывается «в намертво, казалось бы, запутанный клубок соперничающих организаций, враждующих друг с другом руководящих группировок, схваток за власть и за посты между „облеченными властью“ национал-социалистами на всех уровнях партийно-государственного аппарата. Мнимая идеологическая сплоченность также оказывается фикцией, под покровом пустой формулы „национал-социалистического миросозерцания“ происходила скрытая борьба гетерогенных идеологических концепций, согласных между собою только в том, против чего они выступали»[225].

Интендант — человек, которому поручалась вся работа по управлению имуществом и верховному надзору за всеми хозяйственными делами придворного аристократа, — нечасто упоминается в исторических исследованиях: такова принятая в исторической науке схема отбора материалов. Однако для социологического исследования, для понимания фигурации, связей, образа жизни, менталитета придворных аристократов понимание позиции домового интенданта имеет определенное значение. Даже беглый взгляд на эту социальную позицию показывает нам, что знатные дамы и господа в этом обществе отводят второстепенную роль тем сторонам своей жизни, которые сегодня мы назвали бы, вероятно, ее «хозяйственными сторонами». Все обыденные дела по управлению имуществом, включая верховный надзор за поместьем и домашним хозяйством, и значительная часть решений в этой сфере находились, как правило, в ведении нанятого специально для этой цели служителя из низших общественных слоев — интенданта. Бывали, возможно, и исключения. Но обычно придворные дамы и господа проявляли мало интереса к подробностям своего дохода и не особенно хорошо разбирались в хозяйственных деталях своего поместья и домовладения и своих привилегий. Они были, в общем, заинтересованы лишь в том, чтобы доход, поступающий в виде арендных платежей за земли и постройки, в виде пенсий и из иных источников благосостояния, регулярно имелся в их распоряжении, чтобы его можно было расходовать соответственно их нуждам. Заботиться о том, чтобы деньги поступали, было делом их интенданта. За это они и платили ему жалованье.

Домохозяйство аристократа, имевшего высокий ранг при дворе, было крупной организацией. Об этом не следует забывать. Но господствовавший в этом обществе этос статусного потребления — этос, принуждавший каждую семью ставить свои расходы в зависимость, прежде всего, не от своих доходов, а от своего статуса и ранга, — лишь весьма редко позволял непрерывно, в течение жизни нескольких поколений, вести эту сконцентрированную на потреблении, на переводе благ крупную организацию на такой экономической основе, какую мы сегодня называем «рациональной», «здоровой», то есть постоянно ориентировать размер расходов на размер доходов. Соответственно, у членов этого общества весьма сильна была тенденция к эскалации задолженности и, наконец, — к разорению. Хозяйственный учет искони казался воинскому дворянству, «дворянству шпаги» скряжничеством, приличным лавочникам, но не воинам. (Немецкий язык, который в определенных областях сохраняет в себе весьма обильное наследство ценностных установок дворянских кругов, содержит богатый выбор понятий, выражающих презрительное отношение к буржуазному хозяйственному этосу.) Соответственно этой постоянной угрозе растущей задолженности мы то и дело слышим о попытках реформ, о добрых советах по хорошему ведению хозяйства.

Имеется целый ряд свидетельств о рационализаторских начинаниях в большом домохозяйстве аристократа, которые, по большей части, застревали на полпути, в значительной мере именно оттого, что абсолютистская структура господства в той форме, которую она приобрела при Людовике XIV, прямо-таки вынуждала знатных придворных к тому, чтобы сообразовывать свои расходы в первую очередь со своим рангом, если они не хотели лишиться этого ранга и авторитета среди им подобных. Это общественное принуждение, укоренившись в личности с воспитанием, проявлялось как характерная дворянская гордость — гордость тем, что человек не подчинял свои расходы диктату фактических доходов, диктату буржуазного расчета, хозяйственному диктату калькуляций.

Так, например, маленькое опубликованное в 1641 году сочинение «Экономия, или Верный совет, как правильно управлять прислугой»[233] сообщает, как сильно переменился в последние двадцать лет образ жизни и хозяйствования высшей аристократии. Автор, г-н Креспен, который сам называет себя «дворецкий маркизы де Лезай» (maitre d’hotel de la Marquise de Lezaye), говорит о дурном ведении хозяйств в прежние времена: «Тогда отдавали все, чтобы впоследствии не иметь ничего. Покупали себе попутный ветер, который довольно часто пропадал от простого ливня… Чтобы не попасть в такую западню, надобно со всем вниманием вести хорошее и упорядоченное хозяйство. По этой причине… знатные дамы и господа должны ввести в своих домах добрые правила. Но поскольку не все могут думать или править так, как надобно, и поскольку это даже не вполне согласно с их достоинством, если они станут заниматься разнообразием своего домашнего стола, мы считаем для них первостепенно важным иметь такого человека, который верен и опытен в ведении домохозяйства (bien experimenté en l’oeconomie). Этот человек должен быть абсолютно и во всех отношениях главой домохозяйства (chef d’hostet) и начальником над всеми прочими слугами. Он не должен давать отчета никому, кроме хозяина дома, от которого он получает свою власть приказывать другим». Домохозяйство, так же как и династическое государство, рассматривается здесь как единая иерархическая и личностная система господства.

Примерно двумя поколениями позднее, в 1700 году, Одиже (Audiger), занимавший некоторое время высокую должность среди прислуги в доме одного из сыновей Кольбера, опубликовал подробное наставление о порядке ведения и организации большого аристократического домохозяйства под заголовком «Правильный дом и искусство домоуправления»[234]. Его рассуждения показывают нам хозяйствование менее расточительное, соответствующее скорее буржуазному хозяйственному этосу. Это тип домохозяйства молодой еще тогда чиновной знати, который сохранился, вероятно, в доме потомков Кольбера, несмотря на их сравнительно быстрый переход в сословие «дворянства шпаги». Возможно, это небольшое сочинение было написано и специально для семейств этой чиновничьей знати, которая в это время особенно сознательно вырастала в особую категорию нового дворянства, претендовавшую на такой же ранг и та кой же вес в обществе, как и старое «дворянство шпаги».

В этом сочинении мы находим, помимо прочего, весьма подробные указания, касающиеся круга обязанностей интенданта, «менеджера» большого дворянского домохозяйства. Они дают хорошее понятие об объеме и о важности (по буржуазным критериям) тех обязанностей, которые придворная знать, руководствуясь своими собственными критериями, предоставляла тому или иному слуге. Основная масса придворной знати, особенно высшей, во главе с ее образцом — королем считала занятие счетоводством и балансами делом низкого социального ранга и видела признак своих привилегий и соответствующей ее статусу свободы в том, чтобы заниматься, в сущности, только распределением расходов. Поэтому люди двора в действительности оказывались зависимыми от своих слуг и даже пленниками своих собственных интендантов в гораздо большей степени, чем могли бы признаться в том себе самим. Одиже находит для этого положения дел вполне откровенное выражение.

«Вот таким образом — писал он, — интенданты своим усердием и талантом поддерживают и приводят в порядок почти разоренные имения, тогда как другие своими промахами и небрежением разоряют и доводят до полного краха самые знатные семьи, чему мы имеем немало недавних ярких примеров, касающихся нескольких принцев и других знатных вельмож, весьма известных в обществе»[235].

Целый ряд общественных процессов, в том числе процесс Французской революции, станет понятен для нас только после того, как мы осознаем, что хозяйственный этос «маленьких людей», буржуазный хозяйственный этос, ориентированный на подчинение расходов доходам и, в меру возможности, на превышение доходов над расходами как средство для образования капитала и для инвестиций, приобрел значение господствующего хозяйственного этоса целого общества в связи с выдвижением прежних «маленьких людей» в положение господствующего слоя. Этот хозяйственный этос не был, как это порою кажется сегодня, просто выражением некоей от природы свойственной или, по крайней мере, доступной всякому человеку «рациональности» мышления. Отличающийся от него хозяйственный этос придворной аристократии — как это видно и из вышеприведенного текста — не был выражением неразумия этих людей, слабости их интеллекта или тем более какой-либо особой их порочности, недостатка «морали». Ошибкой было бы объяснять характерные установки целой группы людей, обусловленные специфической социальной структурой этой группы, с помощью понятий, представляющих эти установки как конститутивные, а может быть даже и врожденные, свойства отдельных индивидов. Регулярно происходящее разорение семейств «дворянства шпаги» было постоянно встречающимся явлением в обществе ancien régime, обусловленным структурой высших классов этого общества, подобно тому, как банкротство фирм — постоянно встречающееся явление в буржуазном обществе.

Социальная позиция домового интенданта как институционализованная сфера труда весьма характерна для специфической схемы разделения функции в этом обществе, а значит, и для тех обусловленных взаимозависимостью необходимостей, которые, насколько возможно, освобождали дам и господ в кругу придворной аристократии от занятия домом и хозяйством. Вот как Одиже описывает обязанности интенданта:

«Ему по должности и обязанностям положено ведать в целом всеми владениями, доходами и делами знатного сеньора; ему положено в точности знать их нынешнее состояние, приносимую прибыль и виды на будущее, чтобы исходя из этого управлять расходами и отдавать распоряжения насчет самых неотложных выплат; о последних он должен составить себе особливо точное представление, дабы избежать в этом деле всевозможных осложнений и претензий.

Так как наиболее обширные владения знатных особ по большей части находятся в деревне и в каждом из их имений есть арендаторы и сборщики податей, интендант должен следить за оными арендаторами и сборщиками и при перезаключении договоров с ними отдавать предпочтение самым лучшим и платежеспособным из них; заботиться о том, чтобы во время действия арендного договора они не растрачивали попусту доходов, не портили арендуемой земли и не рубили леса и прочих деревьев помимо тех, что указаны в арендном договоре. Он должен следить также за прудами, лесом, лугами, метериями, городскими домами, а особливо за тем, чтобы сеньориальные подати неукоснительно собирались в должное время в должном месте и не могли бы исчезнуть и забыться за давностью лет; для этого ему полагается принимать все надлежащие меры.

Ему следует также вести учет денег, которые он дает управляющему на текущие хозяйственные расходы; следить за тем, чтобы они тратились с пользой и еженедельно получать в этом отчет от управляющего, дабы все знать и ничего не упустить; обязать управляющего каждый месяц предоставлять точные сведения обо всех сделанных и предстоящих расходах; подавать эти сведения сеньору, дабы тот мог все соизмерять со своими доходами и не обременил бы себя некстати непомерными расходами, превосходящими его возможности. Интендант также должен регулярно записывать, сколько денег к нему поступает и как он их распределяет, сколько дает сеньору, сколько его служащим и прислуге, сколько торговцам, сколько идет на выплату пенсий, на содержание домов и прочего имущества в городе и в деревне; ото всех ему следует получить расписки, чтобы, ежели возникнет необходимость отчитаться, он мог бы предъявить весомые доказательства того, на что были израсходованы деньги.

В его обязанности также входит избегать, поелику это возможно, неразберихи и неясности в делах и не вводить сеньора в бесполезные траты и расходы, и ежели представится какое-либо новое трудное дело, то, перед тем как приступить к нему, интенданту надо будет испросить хорошего совета и во всем ему следовать»[236].

Далее следуют процитированные выше суждения об интендантах, которые могут вновь оздоровить дом, уже близкий к полному разорению, и интендантах, которые могут привести к упадку и разорить крепкий и благополучный дом. Следуют еще некоторые подробности о круге обязанностей и сфере ответственности интенданта.

Но процитированного нами до сих пор достаточно, чтобы получить более ясное представление о том, что мы сегодня назвали бы «хозяйственными» (нс вполне подходящее выражение) аспектами положения придворной знати. Это выражение не вполне подходит здесь потому, что его значение отличается чрезвычайно статичной привязкой к тому распределению власти и соответствующему разделению функций, которые преобладают в индустриальных обществах XIX и XX веков. Нынешние условия обеспечивают «хозяйственно» специализированным, «экономически» (то есть, подчиняя расходы доходам в целях экономии для капиталовложения) действующим людям большие возможности успеха и повышения статуса. Общественное мнение, представленное отчасти теория ми экономической науки — призванными, казалось бы, только анализировать факты, — возводит такое поведение в общечеловеческий идеал. При таких пред посылках кажутся или слабохарактерными транжирами, или глупцами люди, стоящие на других ступенях общественного развития, например представители придворно-аристократического общества, поведение которых не соответствует этому идеалу, которые не признают сам этот идеал как таковой, поведение которых не является, иными словами, «экономическим» в том смысле, какой придает этому выражению экономическая наука, или — как тоже часто выражаются — «рациональным». Но, полагая подобным образом те типы поведения, которые в основном считаются нормальными на нашей собственной ступени общественного развития, нормальными для людей всех времен и имплицитно считая их возможными во всех социальных формациях на предшествующих ступенях раз вития обществ, мы лишаем сами себя возможности объяснить и понять, почему и каким образом такие типы поведения получили в новейшей, индустриальной фазе развития общества ранг господствующих, нормальных, идеальных типов поведения для всех людей; как и почему вообще получилось, что «экономика» стала рассматриваться здесь как специализированная особая сфера структуры и развития общества в целом. Ибо подобное представление, совершенно несомненно, не встречается ранее второй половины XVIII века.

Соответственно, отрицательные эпитеты для людей, которые привыкли поступать «неэкономически», попадают в цель, когда относятся к людям индустриальных обществ-государств. Ибо в рамках таких обществ подобное поведение представляет собою индивидуальное отклонение от общественной нормы Но такие эпитеты бьют мимо цели, если применяются к представителям тех социальных групп, которые играли ведущую роль на предшествующих стадиях развития обществ, т. е. прежде всего к представителям прежних монопольных элит. Ибо в рамках этих элит подобное поведение представляет собою не индивидуальное отклонение от общественной нормы, а, наоборот, нормальное поведение — поведение индивида, соответствующее непременным условиям его социализации, институционализованным критериям групповой принадлежности в его обществе — короче говоря, оно соответствует господствующей норме. В схеме этих общественных необходимостей то, что мы называем «хозяйственной» необходимостью, еще не играет особой функциональной роли; и уж конечно, она не является высшей из всех необходимостей. В придворном обществе как мы видели, честь, ранг, поддержание и возвышение социальной позиции своего дома, равно как физическая храбрость, а довольно часто и воинские успехи имели в качестве детерминант поведения совершенно однозначное первенство перед тем, что мы могли бы классифицировать как «хозяйственные» детерминанты, — если бы при данной структуре общества их вообще возможно было изолировать от этих последних. Тем самым мы вовсе не хотим сказать, будто для этих людей не имело значения приумножение их имущества и их доходов Их сословию и их самоощущению противоречило только умножение имущества или доходов посредством того, что мы сегодня рассматриваем как специфическое и специализированное хозяйственное поведение. Но они не имели решительно ничего против того, чтобы приумножать свое имущество, и довольно часто стремились к этому — например, предпринимая грабительские военные походы, добиваясь подарков короля, получая наследства и заключая браки.

Насколько не по душе им было «хозяйственное» поведение в сегодняшнем смысле этого слова, особенно отчетливо показывают цитированные нами выше рассуждения о круге функций домового интенданта. Как мы видели уже в начале этих рассуждений, именно домашний интендант должен следить за тем, чтобы расходы домохозяйства не слишком сильно превышали его доходы. То, что они превышают их и большое аристократическое домохозяйство живет долгами, рассматривается обыкновенно как нечто неизбежное и сравнительно нормальное. Нет нужды разъяснять различие между «нормальными долгами» коммерческих предприятий, т. е. кредитами, полученными от специализированных кредитных предприятий в целях расширения производственной или торговой деятельности, а значит, главным образом ради образования капитала, — и «нормальными долгами» больших придворно-аристократических домохозяйств — в сущности, потребляющих единиц. На домового интенданта здесь возлагается ответственность за то, чтобы хозяин дома был избавлен от домогательств кредиторов и от неприятностей с ними. Он должен беспокоиться о том, чтобы управляющие и арендаторы, с одной стороны, и поставщики, с другой стороны, не надували его хозяина. В круг его обязанностей входит получать от дворецкого (maitre d’hostel) — т. е. человека, отвечающего конкретно за дом, а не надзирающего за всеми владениями хозяина, как сам интендант, — еженедельный отчет обо всех расходах, чтобы быть постоянно в курсе этих расходов, и один раз в месяц — общую сводку бюджета. Именно эту сводку интендант обсуждает затем с хозяином дома, чтобы тот не брал на себя никаких ненужных обязательств «hors de ses forces», которые превышают его возможности. Можно себе представить, что порой было непросто заставить хозяина или хозяйку дома воздержаться от расходов, которые они полагали для себя обязательными по своему фамильному рангу, но на которые у них недоставало денег.

Сказанного, пожалуй, достаточно. Иногда полезно бывает углубляться в подробности, чтобы увидеть масштабные линии развития или очертания структуры. В истории привыкли скрывать проблемы великосветски-аристократического общества за недифференцированными клишированными понятиями такими как «феодальный» или «традиционный». То, что мы говорим здесь о придворно-аристократическом способе ведения домохозяйства и, в частности, о должности интенданта, — это всего лишь дополнение к тому, что изложено в самом тексте для понимания своеобразия придворного общества как специфической доиндустриальной общественной формации. Но это показывает нам с особенной отчетливостью, что понятия вроде «традиционное общество» или «феодализм» слишком мало дифференцированы, чтобы выявить отличительные особенности этой последней крупной формации элиты доиндустриального периода, которая уже практически всецело зависела от денежных доходов. Было бы лучше, если бы такие понятия, как «феодализация», «феодализм» и «феодальная знать», относили в первую очередь к обществам с преобладанием натурально-хозяйственного типа взаимозависимостей, а такие понятия, как «придворное общество» и «придворная аристократия», в первую очередь к обществам, взаимозависимости в которых имеют уже преимущественно денежно-хозяйственный характер. Тем самым осталось бы достаточно места для постепенного перехода от первого общества ко второму.

Итак, эта частная фигурация «аристократ-интендант» была организована таким образом, что лица, занимавшие главенствующую позицию, располагавшие большей властью, были вынуждены следовать стратегии расходов, которая определялась приматом ранга и статуса, а лица, занимавшие подчиненную позицию, располагавшие меньшей властью, были вынуждены следовать, насколько это было вообще возможно в их более слабой позиции, стратегии расходов, которая определялась доходами их хозяина и господина. Здесь нам представляется случай поразмыслить о том, что, собственно, имеется в виду, когда говорят о социально более или менее адекватном, «реалистичном» или «нереалистичном» поведении. В этой связи мы можем только, самое большее, привлечь внимание к тем проблемам, которые попадают в поле зрения исследователя при встрече с подобными фигурациями и позициями предшествующей фазы развития общества.

Одно из понятий, с помощью которых порой берутся решать возникающие здесь проблемы, — это понятие «релятивизма». Применительно к рассматриваемым здесь обстоятельствам это понятие означает, например, что невозможно говорить о некоем абсолютном «хозяйственном этосе». Какой хозяйственный этос, какой тип поведения является «правильным» — можно было бы сказать с такой релятивистской позиции — это зависит от конкретной структуры каждого данного общества. В придворно-аристократическом обществе — можно было бы сказать в таком случае — «адекватным», или «реалистичным», было такое поведение индивида, при котором действующий субъект тратил свои доходы, в первую очередь, соответственно своему рангу, своему статусу, своей чести и принятым при дворе обычаям. Ибо такова была «норма», господствовавшая в его обществе. В буржуазном же обществе «адекватным», или «реалистичным», будет такое поведение индивида, при котором действующий субъект сообразует свои расходы, прежде всего со своими доходами, потому что в этом случае примат доходов над расходами имеет силу одной из господствующих в данном обществе норм.

Но эта формулировка показывает нам в то же время, что с этой теорией социологической относительности не все в порядке. Здесь мы сталкиваемся с проблемой, которую в дискуссии о «релятивизме» обычно игнорируют или которую, во всяком случае до сих пор, ни разу еще не поставили ясно и четко. Это проблема «правильности», «адекватности», «реалистического характера» самих конкретных общественных норм. Не может ли быть так, что в некоторой общественной формации являются общепринятыми «нормы» или «стандарты поведения», которые, может быть, на предшествующей фазе развития общества были «адекватны» действительным общественным условиям, «реалистичны», но которые, хотя они по прежнему и сохраняются в данном обществе и передаются членами этого общества от одного поколения к другому через общественное воспитание, через «социализацию», консервируются взаимным контролем и санкциями членов общества, становятся в процессе дальнейшего общественно го развития все менее и менее применимыми и реалистичными, все менее адекватными действительным общественным структурам, и в особенности действительным отношениям власти в обществе? Довольно часто ученые обсуждают исключительно лишь адекватность поведения индивида общественным нормам, но адекватность общественных норм развивающимся структурам общества едва ли когда-нибудь бывает предметом обсуждения. Не может ли случиться, что дефункционализируются сами нормы и их носители?

При наблюдении за свойственным придворной знати этосом статусного потребления, который получает здесь еще одну наглядную иллюстрацию при рассмотрении позиции ведущего служителя этой социальной группы мысль о возможности подобного устаревания, подобной дефункционализации общественных норм, ценностей, стандартов или, точнее говоря, возможности дефункционализации несущей их общественной формации как целого весьма легко напрашивается сама собою. Для воинских элит в обществах с незначительной специализацией, незначительным использованием денег и незначительным объемом торговли способы поведения в отношении к имуществу и доходу, близкие тем, которые приняты в среде придворной знати, могут быть совершенно адекватны той фигурации, которую эти элиты обрадуют друг с другом и с другими группами. Благосостояние здесь в весьма значительной степени зависит от воинской доблести и успеха на войне, а успех на войне, равно как и положение, воинский ранг, в свою очередь, зависит, в известной мере, от благосостояния воина. Включенность индивида в общества, в которых происходит постепенная (хотя и сопровождающаяся часто регрессами или сдвигами) монетаризация, коммерциализация и урбанизация, приводит к постепенной дефункционализации рыцарских норм, ценностных масштабов и установок воинского сословия, которые — часто в размытой и замаскированной форме — продолжают жить в нормах, ценностных масштабах и установках «дворянства шпаги», превращающегося в придворную аристократию. Манера рыцарей жить долгами не была столь уж «нереалистичной», покуда все договорные обязательства еще слабо гарантировались государственно-судебными санкциями и легко можно было в случае нужды ускользнуть от кредиторов, отправившись в военный или крестовый поход, или, если они настаивали на возврате долга, возможно, и просто убить их, не подвергая себя при этом особой опасности. Но Франция в XVII и XVIII веках была в этом отношении уже сравнительно упорядоченным государством. В особенности в XVIII веке даже высокопоставленным людям, даже принцам было уже не очень-то просто уклониться от выполнения своих договорных обязательств. Представители придворной знати часто жаловались на то, что рост власти короля низводит и дворянство до положения подданных. Примером того, что ощущали дворяне как низведение в положение подданных, как обесценение своего ранга, является то обстоятельство, что теперь даже высокопоставленным аристократам часто уже не очень помогал их высокий ранг, если они хотели уклониться от исполнения неприятных или, возможно, даже и разорительных для них договоров, например долговых. И это при том, что дворянство по-прежнему обладало специфическими судебными привилегиями. Перед нами — один из случаев, когда стандарт поведения, общественная норма, побуждавшая при определении потребления отдавать рангу приоритет перед объемом доходов, в ходе этого специфического общественного развития все менее соответствовала действительным обстоятельствам, изменяющимся фигурациям людей — иными словами, когда норма становилась все менее реалистичной.

Следуя эпистемологической традиции, ориентирующейся преимущественно на познание природы, теоретики социологической науки тоже уже довольно давно стараются дискредитировать использование таких понятий, как «факты» или «действительность». Хотя подробное обсуждение такого рода вопросов и не входит в задачу нашего исследования, для понимания того, о чем идет речь в этой книге, будет полезно сказать в заключение ясно и отчетливо, что придворное общество, как и все другие фигурации, какие образуют люди, вполне заслуживает наименования «фактов», «реалий», которые существуют независимо от того, пытается ли кто-либо сделать их предметом научного исследования Отличительные особенности структуры фигурации, которую составляли люди в связи с их специфическими взаимозависимостями, мы можем, с довольно высокой степенью достоверности, объяснить. Мы можем показать, как и почему сложилась эта специфическая схема взаимозависимостей, фигурация большого королевского двора и придворного общества. Это отнюдь не означает, что представленные в этой книге модели объяснения этого развития и этой фигурации представляют собою некое последнее слово, которое можно сказать в деле их научной диагностики и объяснения. Подобное заявление решительно противоречило бы научному характеру этой работы. Она — только шаг на пути к освещению этой определенной частицы общественной реальности. Но ошибки и недостатки, свойственные отдельно взятому шагу на этом пути, ничего не меняют в модальности этих фигураций, не отменяют существования их как действительно составляемых людьми фигураций, которые постепенно, со все большей определенностью удается осветить в ходе научного исследования. Исправить эти ошибки и недостатки — задача будущих поколений.

Именно поэтому важно хотя бы мимоходом указать на сложность этой специфической реальности, образуемой людьми. Поведение и нормы придворной знати, сказали мы выше, становились в ходе развития общества все менее адекватными действительности. Что именно мы хотели этим сказать, нетрудно будет понять тому, кто знает факты, к которым относятся подобные утверждения. Только категориальная переработка подобных фактов еще представляет значительную трудность для мышления при теперешнем состоянии его развития.

Когда мы говорим об «общественной действительности», то это понятие мы не вправе ограничивать одной-единственной частной фигурацией, которую мы исследуем здесь и теперь Систему отсчета для того, что мы называем общественной действительностью, образует поток фигурации, или, иными словами, совокупный процесс развития фигураций, образуемых всеми взаимозависимыми людьми, образуемых прошлым, настоящим и шагающим ныне в будущее человечеством. В отношении к ним и в самом деле можно наблюдать, что нормы, ценности, стандарты поведения человеческих групп, которые в определенной фазе развития были адекватны существующим структурам, утрачивают на более поздней ступени развития свою адекватность, свою функцию в общем контексте сложившихся здесь взаимозависимостей. Процессы подобного рода дефункционализации — это реальность, которую мы можем наблюдать всякий раз при смене общественных фигураций Они затрагивают не только нормы, ценностные установки и способы поведения отдельно взятых частных групп на определенной ступени развития общества; они могут затрагивать и целые социальные слои. Придворная знать в целом — назовем здесь только этот один пример — постепенно утратила свои функции в связи с нарастающей дифференциацией, со все большим уплотнением и удлинением цепочек взаимозависимости, в связи с растущей коммерциализацией и урбанизацией. Доказательством тому служит постепенное исчезновение дворянских и монарших позиций, как таковых, в большинстве обществ, достигших известной степени дифференциации, индустриализации и урбанизации Если мы будем рассматривать Французскую революцию просто как борьбу буржуазии против дворянства, то совершенно неверно представим то изменение общественной структуры, в котором здесь было дело. Дефункционализация не только аристократических норм, но и придворной аристократии как социального слоя происходила уже в рамках старого режима. Но то же самое происходило и с нормами и социальными позициями доиндустриальной буржуазии Цеховое и чиновное бюргерство также утратило свои функции в ходе растущей коммерциализации и индустриализации XVIII и XIX веков. Его нормы, его ценностные установки и этос также становились все менее «реалистичными». Эти установки, косные и неподатливые, какими столь часто бывают ценностные установки привилегированных слоев, в немалой степени были причиной краха всех попыток реформ, предпринимавшихся представителями восходящих групп новой буржуазии. Еще до революции обессмыслилось и утратило свою функцию то, что представителям этих элит казалось высшим смыслом и высшей ценностью их жизни. Но могущественные элиты часто не могут без принуждения извне освободиться от привычной власти их лишившихся реального смысла идеалов Дело дошло до насильственного устранения потерявших свои функции социальных групп и их традиционных привилегий, в конечном счете, потому, что старая система институтов была скреплена настолько прочно, застыла в неподвижности настолько, что самостоятельно приспособиться к меняющейся общественной действительности она не могла.

О переводе слова «Figuration» и других понятий, вводимых автором, см. Предисловие переводчиков. — Прим. перев.

L. v. Ranke. Tagebuchblätter, 1831–1849, in: «Das politische Gespräch und andre Schriften zur Wissenschaftslehre», Halle, 1925. S. 52.

В этой связи может быть интересно то признание учености немецких историков, которое несколько лет назад выразил один из авторитетнейших английских ученых-историков, профессор А.У. Саутерн, в своей вступительной лекции, «The Shape and Substance of Academic History», Oxford, 1961, S. 15 ff.: «В своей вступительной лекции 1867 года Стэббс с уверенностью говорил о том, что „наступают хорошие времена“ в исторических исследованиях, ибо приходит историческая школа, построенная „на обильном собранном и организованном материале, который ныне готовится к публикации“. Он предвидел недалекое время, когда история сможет перестать быть простой задачей для детей или орудием, „которое может позволить людям произносить эффектные речи перед невежественными слушателями и издавать блестящие статьи для людей, которые читают только газеты“, и стать вещью, которую „любят и возделывают ради нее самой“, включая „широкое распространение исторического образования, которое сделает жульничество бесполезным, а фальсификацию невыгодной“.

В чем же оказалось неверным это предвидение? Говоря вполне откровенно, Англия не удержалась наравне с Германией и каждый год отставала все более и более. В 1867 году Стэббс знал, но, я думаю, не принимал в достаточной степени во внимание великую работу издателей Monumenta Germaniae Historica; и кроме того, так мог он подумать, у Англии ведь есть свои Record Publications и своя собственная Rolls Series, в которой за десять лет с 1857-го по 1867-й было опубликовано более семидесяти томов. В свете этого рекорда Стэббсу, возможно, простительно было не понять в 1867 году, что ситуация в Англии была совершенно отлична от ситуации в Германии. Но к 1877 и тем более к 1884 году он не мог не заметить различия. В Англии поток публикаций источников сократился; было обнаружено много недостатков в научном аппарате источников уже опубликованных. В Германии не только работа по изданию источников продолжалась в том же объеме и на заметно более высоком уровне научного обеспечения, чем в Англии — огорчительное различие, которое было бы еще заметнее, если бы не собственные публикации Стэббса, — но работа немецких издателей каждый год находила себе дополнение во все более и более впечатляющем множестве монографий. Теперь модно иронизировать над этими памятниками тевтонского усердия, но ни один серьезный ученый не почувствует склонности к иронии; и любому, кто видел, как это происходило, это должно было показаться самым поразительным событием в истории науки. Ничего подобного этому никогда прежде не бывало».

Max Weber, Wirtschaft und Gesellschaft, Grundriß der Sozialökonomik, III. Abt., Tübingen, 1922. S. 133 ff., 628 ff.

Max Weber, aaO., S. 740.

Max Weber, aaO., S. 133.

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd. 2, S. 123 ff.

См. об этом «Tableau du Siecle» par un auteur connu (Saint-Cyr), Genf 1759, S. 132 «Город — это, как говорят, обезьяна двора» (La Ville est, dit-on, le singe de la Cour).

Смысл понятия «двор» изменяется в зависимости от эпохи, о которой идет речь. Здесь и далее в тексте оно, как и производное прилагательное «придворный», относится, соответственно словоупотреблению самой изучаемой эпохи, к двору правителя. Если бы, впрочем, речь шла здесь в первую очередь не о Франции, а о Германии, то нужно было бы ввести одно характерное ограничение. Дело в том, что здесь, прежде всего на западе Германии, домовладения не столь высокой знати — например, графов — тоже имеют порою в некоторых отношениях характер, подобный «двору»; а поскольку в Германии не вся власть сосредоточивается в одном монаршем дворе, то и эти мелко-придворные образования, вплоть до двора владетельного сельского дворянина, имеют здесь совершенно иное социальное и культурное значение, чем аналогичные образования во Франции.

См. System der Soziologie, Bd. III, 2, 1. Jena 1924, S. 922.

В эпоху первых Бурбонов доход от государственных земель сравнительно с доходом из других источников, прежде всего от сбора налогов, уже играл лишь весьма незначительную роль в поддержании королевского хозяйства. Обширные части прежних государственных земель были проданы королями в эпоху войн и бедствий XVI, даже уже XV века. Сюлли, а вслед за ним Ришелье часто сетовали на это. Оба они тщетно старались выкупить земли королевского домена обратно. См. Marion, Dictionaire des Institution du XVI^éme et XVIII^éme Siècle, Paris 1923, статья «Domaine».

См. Max Weber, «Wirtschaft und Gesellschaft», Tübingen 1922, S. 750. Его подход к проблеме — а это, пожалуй, не более чем подход — идет дальше, чем концепция Торстейна Веблена, которому принадлежит та заслуга, что в своей книге «Теория праздного класса» (Veblen, Th. Theory of the Leisure Class, 1895) он — вероятно, первым — рассмотрел проблемы статусного потребления как проблемы социологические.

В предметном указателе к «Хозяйству и обществу» у него тоже упоминается только относящееся совсем к иной эпохе «придворное право».

W. Sombart, Der moderne Kapitalismus, 5. Aufl. Mchn. u. Lpzg. Bd. I, 2, S. 720/2 1.

«Королевские дома». См. В. Forbonnais, Recherches et considerations sur les finances de France, 6 Bde., Liège 1758, где перепечатано множество этих смет.

М. Weber, W. u. G., S. 679.

W и G., S. 684.

В полном соответствии этой формулировке Макса Вебера, хотя, возможно, и немного чересчур обобщая, говорит, например, М. v Boehn, Frankreich im 18. Jahrhundert, Blnо. D. S. 46: «Каждый француз видел в своем короле главу своего собственного семейства… В среде знати и высшего чиновничества не могли заключаться никакие браки без предварительного согласия короля. Король мог даже заключать браки без — и даже против — воли родителей. Его воли в подобных случаях было достаточно, чтобы сделать невозможным всякое сопротивление». «Каждый, — пишет Ретиф де ла Бретонн незадолго до революции, — смотрит на короля как на совершенно личного знакомого». См также La Bruyère, les Characteres, Du souverain ou de la république: «Назвать короля „отцом народа“ значит не столько восхвалять его, сколько назвать его своим именем или дать ему определение» (Nommer un roi «père du peuple» est moins fair son eloge que l’apeller par son nom ou faire sa définition) Хорошо правит тот король… «который делает из двора и даже из всего королевства как бы одну семью, полностью объединенную под властью одного хозяина» (qui fait d’une cour, et méme de tout un Royaume, comme une seule famille unie parfaitement sous un meme chef).

«Дом короля». Чтобы уже здесь дать общее представление об этом процессе, о котором мы еще будем говорить подробнее процитируем одну статью Мармонтеля (Энциклопедия, ст. «Grands»), который резюмирует его следующим образом: «Франция когда-то сформировала очень плохую федеративную государственную систему, лишенную единства и постоянно враждующую с самой собой. Начиная с Людовика XI все эти отдельные государства были объединены в единое целое. Но крупные вассалы сохраняли еще в своих доменах власть которую имели в эпоху своих первых сюзеренов, а губернаторы, занявшие место этих сюзеренов присвоили себе власть. Эти две группы создавали препятствия для королевской власти, которые необходимо было преодолеть. Наиболее мягким и потому наиболее мудрым средством было привлечь ко двору тех, кто, находясь в отдалении… и среди народа, привыкшего им подчиняться стали казаться такими грозными» (La France formoit autrefois un gouvernement fedéra lit très mal, combiné et sans cesse en guerre avec lui-méme Depuis Louis XI, tous ces coétats avoient ete réunien un. Mais les grands vassaux conservoient encore dans leurs domaines l’autorité qu’ils avoient eue sous leurs premiers souverains, et les gouverneurs qui avaient pris la place de ces souverains, s’en attribuoient la puissance. Les deux partis opposoient a l’autorité du monarque des obstacles qu’il falloit vaincre; le moyen le plus doux et par consequent le plus sage étoit d’attirer a la cour ceux qui dans l’eloignement… et au mileu des peuples accoutumés a leur obeir s’etoient rendus si redoutables).

Diderot et D’Alembert, Encyclopédie ou Dictionnaire raisonne des sciences etc. Мы цитируем здесь и далее по Женевскому изданию 1777 г. и сл. Далее ссылки на Энциклопедию обозначаются сокращенно «Enc.» с указанием названия статьи «Art.» — Прим. перев.

Enc. Recueil des Planches Bd. 2, Abt. Architektur, таблица 28. Представленный там план составлен Блонделем, королевским архитектором Конечно, не все дома XVIII века соответствовали в частностях этому плану, однако подобный план, воспринимавшийся как образец, полезен для нас, он показывает, как представляет себе опытный архитектор оптимальное строительное решение для подобных жилищных потребностей.

S. Jombert. Architecture moderne, Paris 1728, S. 43 ff.

Задний двор — так называется либо двор в городской постройке отделенный от основного здания, вокруг которого сосредоточены помещения, предназначенные для каретного сарая конюшен, либо пространство, превращенное во внешний по отношению к зданию проход, ко торым слуги пользуются, не будучи замеченными из апартаментов хозяев и главного двора. (Basses-cour… on appelle ainsi dans un batiment construit a la ville une cour separee de la principale autour de laquelle sont eleves des bailments destinees aux remises aux ecuries ou bien ou sont places de degagement par les dehors, pour que le service de leur bailments se puisse faire et sans etn apperfu des appartements des maitresetde la cour principale) (курсив наш. — H.Э.). Enc. Art. «Basse cour». Во всех тех слоях и общественных формах, в которых жена хозяина дома исполняет функцию домохозяйки или в которых хозяин желает в той или иной форме сам надзирать за прислугой, помещения для слуг расположены, по возможности, так, чтобы нетрудно было осуществлять более или менее постоянный надзор. А здесь, как видим, относительная отделенность помещений для слуг, и прежде всего кухонных комнат, от комнат хозяев является характерным выражением того, что хозяева хотят как можно меньше соприкасаться с этими закулисными делами. Придворная дама — не домохозяйка. Об этом свидетельствует это полное отделение кухонных комнат от сферы ее надзора. Еще нагляднее это станет, если мы посмотрим на противоположный пример. Один писатель XVI века (Olivier de Serves, Theatre d’agriculture chap 5: Dessin du bastiment champestre Bd. 1, p. 21) следующим образом описывает устройство сельского усадебного дома знатного дворянина: «По плану ваша кухня будет помещаться на первом этаже дома, около гостиной, через которую вы будете входить в спальню. Из-за того, что те, кто находятся на кухне, пребывают совсем близко от гостиной и спальни, где вы часто бываете, вас будут касаться окрики, подгоняющие медлительных, скандалы, проклятия, мелкие кражи слуг и служанок» (Vostre cuisine sera posee au premier etage de la maison au plan et pres de vostre salle, de laquelle entrerez dans vostre chambre, par ainsi ceux qui sont dans la cuisine, par lapproche de la salle et de la chambre oil vous estes souvent, s’en trouvent cortrerolles et reprimes les paresses, crieries, blasphemes, larcins des serviteurs et servantes).

См. Приложение 2, с. 346.

См. Enc. Art. «garde-manger».

Enc. Art. «Office».

Если поискать, то, конечно, и в изящной словесности порой встретишь в примечании упоминание о некоторых из domestiques. Например, швейцарец в качестве стража, который смотря по полученному приказанию, должен впускать или прогонять гостей, многократно упоминается у Laitzun, Pariser Gespräche, in: Blei, Geist des Rokoko, München. 1923, S. 51 u. 55

См. об этом: A. Schulz, «Das hausliche Leben der europaischen Volker», München und Berlin 1903, S. 60.

«Кража, совершенная слугами, наказывается более строго, нежели любая другая поскольку она заключает в себе ужасное злоупотребление доверием и потому, что хозяевам приходится оставлять в руках своих слуг много вещей» (Le vol domestique est puni plus severement qu’un autre vol, parce qu’il renferme un abus horrible de la confiance et que les maitres sont obliqes de laisser beaucoup de choses entre leurs mains) Кстати, Вольтер в своей вышедшей позднее книге «Prix de la justice et de l’humanite» (1777) гневно протестовал против этого варварства — убивать людей из-за какой-нибудь мелочи только потому, что украдена она у хозяина дома К чему с другой стороны, приводит подобное экзистенциальное пренебрежение к «domestique» даже в ближайшем окружении Вольтера особенно отчетливо показывает нам случаи, о котором сообщает в своих мемуарах его секретарь Лоншам, бывший камердинер его подруги маркизы дю Шатле: маркиза явилась перед ним в ванной обнаженной таким образом, что повергла его в величайшее смущение, между тем как сама совершенно как ни в чем не бывало выбранила его за то, что он не подливал как следует горячей воды. Брандес, который цитирует это место из мемуаров в своей книге о Вольтере (немецкий перевод: Berlin о. D. Bd. I, S. 340/41), говорит в пояснение: «Ее не смущает, что она показывается неодетой перед лакеем; она не рассматривала его как мужчину в отношении к себе самой как к женщине». В этой связи находит себе объяснение один аспект в поведении людей двора. Постоянное распоряжение слоем людей мысли которых совершенно безразличны слою господ, приводит к тому, что люди, принадлежащие к этому последнему, несравнимо свободнее являются перед другими людьми обнаженными — например, при одевании и раздевании, но также и в ванной и даже при других интимных отправлениях, — чем это бывает в обществе, не обеспеченном таким обширным персоналом прислуги. Дворяне показываются такими перед своими слугами, а король — и перед дворянами.

Если перед комнатами господ была вторая передняя, то она предназначалась для людей «au dessus du commun» (см. Enc. Art. «domestique»), т. e. в данном случае прежде всего стоящих выше слуг. Но под людьми, стоящими выше простого народа здесь следует понимать не гостей, например, с таким же социальным статусом, как у хозяев дома; этих людей вхожих в круг общения господ, ведут в саму спальню либо в кабинет, находящийся между передней и спальней, если речь идет о приватных покоях господ, — или же, если речь идет об общественных комнатах, чаще всего в следующий за передней салон. А в рассказе из жизни мадам д’Эпинэ, (Thirion, La vie privée des financiers, 1895, S. 306.) мы находим описание всех, кто собирается в передней перед дверью спальни богатого господина или если передних две, то в зависимости от своего социального ранга — частью в первой, частью во второй из них,

Enc. Art. «appartement».

Due de Lauzun, Pariser Gespräche, цит. по Blei. Geist des Rokoko, München 1923. S. 49.

См. Enc. Art. «manage (droit naturel)», где о женщине один раз прямым текстом сказано, что благодаря браку она приходит «к свободе» (a la liberté).

См. Enc. Art. «famille», «maison».

При этом следует признать, что первая, до известной степени, оказывала влияние на воззрения последней, так что границы употребления понятии «maison» и «famille» в ancien régime не безусловно совпадают с намеченными выше границами между реальным типом дворянского брачного союза в смысле «дома» и буржуазного в смысле тесной по объему и полной контактов семейной жизни.

D’Avenel, Histoire de la fortune française. Paris 1927, S. 302.

«Les habitations prennent dirferens noms selon les difterens etats de ceux qui les occupent. On dit „la maison“ d’un bourgeois, „l’hôtel“ d’un grand, „le palais“ d’un prince ou d’un toi». Enc. Art. «hôtel».

См. Enc. Art. «Palais».

Это обозначение, равно как и переработанные далее материалы, взяты из Enc. Rec. d. Planches Vol. 2, Architecture.

То, что и финансисты — налоговые откупщики и их близкие — причисляются к сословным слоям общества, может казаться сегодня удивительным только в силу некоторой искаженности перспективы. Старание финансиста направлено, прежде всего, на то, чтобы приобрести ранг, положение, социальный престиж и, если это возможно, поучить для себя или, по крайней мере, для следующего поколения дворянский титул и вести жизнь дворянина, т. е. жизнь, определяемую в первую очередь соображениями престижа. Это важно уже и потому, что показывает нам: обладание капиталом или точнее говоря, обладание деньгами вовсе не обязательно должно быть связано с «капиталистическим» умонастроением или образом жизни. От общей структуры данного общества зависит, каких целей надеются достичь путем приобретения капиталов восходящие семейства третьего сословия, и каких целей они могут достичь.

«Les autres fonctions des citoyens e’est a dire les plus utiles se content du nom humiliant du projes sion ou métiér». Dangeul, Remarques sur les avantages et les désavantages de la France, 1754 S. 72.

«Particulier» как антоним «public». Enc. Art. «particulièr».

Планы различных типов домов, которые мы использовали здесь только для проверки наших суждений, см. также Jombert, Architecture modern. Paris, 1728.

В развитии общества есть поднимающиеся и спускающиеся формы культуры и идеи. Здесь перед нами пример постепенного подъема культурных форм. Легко заметить, что он находился в функциональной связи с восхождением профессиональных и массовых слоев общества. Экономичность, удобство, симметрия и прочность до известной степени утвердились по мере этого восхождения как главные качества домов, но утверждаться им пришлось прежде всего в соперничестве с тем типом дома, который в ancien régime был привилегией домов высших сословий и для которого особенно характерны «пять архитектурных ордеров» (см. след. прим.). Этот традиционный способ украшения домов, ориентированный на социальное обособление, на престиж и представительность уже в самом ancien régime оказал некоторое влияние на устройство домов в низших сословиях. Уже здесь этот способ оформления дома и фасада постоянно в трансформированном и упрощенном виде опускался с верха общества в более низкие слои. Борьба между этими двумя тенденциями — между экономичностью и репрезентативным украшением орнаментами, которые считаются одновременно символами сословия и престижа, — продолжалась еще долго она продолжается и по сей день, хотя репрезентативный характер старых украшений со временем и потускнел. Эта борьба поддерживалась тем, что вслед за аристократическими слоями, а отчасти вместе с ними все новые и новые волны восходящих буржуазных слоев, стремясь к социальному обособлению, представительности и престижу, используют в качестве выражения своей воли к престижу и элитарности старые сформированные высшим сословием ancien régime стилистические элементы, с определенными вариациями (особенно во Франции, а в Германии присоединяется еще тот или иной стилевой элемент из других эпох), между тем как одновременно обусловленная потребностями широких слоев работающей буржуазии непременная экономичность жилья способствовала выдвижению иных тенденций в архитектурных формах. Конфликт между экономичностью и стремлением к украшению дома в смысле традиционных символов престижа стал одним из источников кичевого стиля в архитектуре.

«… Doivent avoir un charactère qui ne tienne ni de la beaute des notels n de la simplicite des maisons ordinaries. Les ordres d’Architecture ne doi ent jamais entrer pour rien dans leuis decoration, malgré l’opulence de ceux qui les font elever». В эпоху старого порядка существовало пять таких «ordres d’Architecture»: ионический, дорический, коринфский, близкий коринфскому ордер под именем «l’ordre composite» и тосканский. Выразительное содержание этих разновидностей стиля весьма точно различают в отношении различных социальных слоев (см. Enc. Art. «ordre»).

Как случилось, что подобные воззрения выражаются в Энциклопедии, — на этот вопрос мы в данном контексте ответить не можем. Укажем, однако, по крайней мере, на то, что в Энциклопедии есть целый ряд статей, в которых сословная дифференциация описывается как нечто совершенно естественное (см., например, Enc. Art. «noblesse»), хотя в большинстве случаев и производятся разного рода идеологические перетолкования.

Планы таких домов находим в Энциклопедии, аaО, PI. XXV и XXVI.

В данном описании, что вполне понятно, мы можем отвлечься от промежуточных слоев, таких как финансисты или юристы, которые хотя и принадлежали к буржуазии, однако в образе жизни подражали знати и отчасти превосходили ее. Также и для того, чтобы понять эти промежуточные слои, необходимо прежде всего понять сначала придворные слои, задающие общественную модель.

«Le caractere de leur decoration exige une beauié asso rtie a la nais sanc eau rang des per sonnes qui la font batir, né anmoins ils ne doivent jamais annoncer cette magnificencre réservée pour les palais des ro is». См. Enc. Rec. d. PI. Vol. II Arch. Vième Parrie

«…qui ne tenant pas le méme ra ng dan s l a s oci été doi ve n t avoir des habitations d on t l ord on nance annonce la superiorite ou l ’ inf é riorite des differents ordres de l ’ etat».

«Pour l a demeure du militarie on devia faire presider un caractere martial, annoncé par des corp s rectilignes, par des pleins a-peu-près égaux aux vuides, et par architecture qui puise son source dans l’ordre dorique.

Pour la demeure de l’homme d’Eglise on fera choix d’un caraclère moins sévere qui s’annoncera par la disposition de ses principaux membres, par des repos assortis et par un style soutenu qui ne soit jamais démenti par la frivolite des ornements.

Enfin pour la demeure du magistrat on saisira un caractère qui devra se manifester par ia disposition générale de ses forms, et la distribution de ses parties, les seuls moyens de parvenir adésigner sans équivoque des les dehors de I’édifice, la valeur la piété, l’urbanite.

Au reste, nous le répetons, il faut se ressouvenir d’éviter dans ces différents genres de composition la grandeur et la magnificence du ressort des palais des rois».

В буржуазно-капиталистическом мире XIX века предметы потребления также получают функции представительства и престижа. Но то, что подлежит репрезентации в сословном обществе старого порядка, — это как мы сказали, в первую очередь сословие и ранг, которые однозначно связывают индивида с рядом других людей, с более или менее многочисленным слоем или группой. Каждый вновь вступающий в сословие тоже должен приспособляться к традиционным, изменяющимся лишь постепенно формам выражения в своей группе. Группы, или касты, как целое — вот настоящие источники престижа; поэтому внешний вид имущества человека, предметов его потребления на самом деле призван выражать именно его принадлежность к той или иной сословной группе, место на определенной ступени в иерархии, причастность к ее привилегиям и ее авторитету. В буржуазном же обществе прежде всего в конце XIX века, подлежит репрезентации прежде всего богатство, причем богатство отдельной семьи. Не останавливаясь здесь обстоятельнее на этом знаменательном различии, противопоставим вышеприведенному описанию другое относящееся к буржуазной эпохе, которое может быть в некоторых нюансах чересчур однозначно представляет нам сложные обстоятельства, но которое все же дает нам в этой связи довольно хорошее представление о перемене смысла и форм репрезентации и стремления к престижу. «Чтобы узнать, как выглядит господин Женни Трайбель, нужно поглядеть на собачку-болонку, сидящую с ней в экипаже. Ценность этой болонки определяется не столько ее прелестным видом, не только хорошим и любезным нравом, который ее, видимо, отличает, но прежде всего тем, что вы знаете — эта болонка очень дорогая. Так и с представительностью, исходящей от госпожи Женни Трайбель: все равно, выглядят она смешной или нравится, довольно того, что она недешево стоит. Деньги, которые госпожа Женни Трайбель тратит на себя на свои платья, свои обеды, свое окружение, определяют ее, Женни Трайбель, общественную ценность… наступило разделение труда — мужчина обязан зарабатывать деньги, женщина — представлять мужчин». Из Ernst Heilborn , Zwischen zwei Revolutionen, Bd. II, S 127/28).

См. об э том также Enc. Art. «noblesse d’épée».

Материал об этом, а также о дальнейшем мы заимствуем прежде всего из Eam. et J. de Goncourt, la Femme au XVIIIe siècle Paris 1877, und V. du Bled, la société française XVI^e au XX siècle Bd. 5.

aaO., Перевод по немецкому изданию Hyperionverlag, Mchn. 1920, Bd. I, S. 61.

Аббат Куайе (Abbe Coyer) в своем сочинении «Noblesse commerçante» предлагает поправить бедственное положение дворянства предоставив ему свободу заниматься профессиональной и торговой деятельностью. Обсуждая это свое предложение, он говорит в том числе (D é veloppement et d é fense du syst é me de la Noblesse commer ç ante Amsterdam 1757, S. 136/37): «Те из нас, кто пугаются идеи „коммерческого дворянства“, изучают вместе с г-ном де Монтескье принцип монархий — честь, этот предрассудок, порождающий достоинство. Они говорят, что этот принцип уничтожится противоположным принципом, характеризующим коммерцию, — интересом» (Ceux d’entre nous qui se laissent effaroucher par l‘idee d’une Noblesse commerçante examment avec M. de Montesquieu le prindpe des Monarchies I’honneur, cet honneur de prejuge, pere de la valeur Principe que se detruirait, disent — ils, par un principe tout contraire, qui se trouve dans la commerce, l’interet). Мы видим, как отдавали себе отчет в различиях побуждающих мотивов у буржуазии и дворянства в эпоху старого порядка.

Отголосок этого рода оценок слышится еще и сегодня в выражениях вроде «изысканный господин» (ein distinguierter Herr); но строгий смысл понятия «изысканности» как выражения социального ранга ощущается лишь весьма слабо, и на первый план выступило значение слова как выражения для внешнего вида, который прежде был неотделим от социального ранга.

«С той поры как третье [сословие] обогатилось, многие наемные солдаты стали светскими людьми. Наследники Самуэля Бернара теперь не Тюркарэ, а Пари-Дюверней; Сен-Джеймс, Лаборд — утонченные, образованные сердцем и духом, тактичные, знающие литературу философию, благотворительные, организовывающие праздники, гостеприимные. Один нюанс: мы встречаем у них то же общество, что и у больших вельмож. Их сыновья бросаются деньгами так же элегантно как молодые герцоги, с которыми вместе они ужинают» (Depuis que le Tiers s’est enrichi beaucoup de roturiers sont devenus gens du monde Les successeurs de Samuel Bernard ne sont plus des Turcaret mais des Paris-Duverney, des Saint-James, des Laborde, affines, cultives de coeur et d ’ esprit, ayant du tact, de la litterature, de la philosophic de la bien — faisance, donnant des fltes, sachant recevoir A une nuance pres, on trouve chez eux la meme societe que che un grandseigneur Leurs fils jettent i’argent par les fenetres aussi elegamment que les jeunes dues avec lesquelles ils soupent). Taine, Les origins, ancien regime, Bd II, Кар III, 3, S. 173.

Henry See, Franzosische Wirtschaftsgeschichte, Jena 1930, S. 170.

О растущем обнищании знати см. также Токвиль, l’ancien regime, Кар. 8. Он цитирует также жалобу одного дворянина в 1755 году, который говорит: «Несмотря на свои привилегии, знать разоряется и с каждым днем теряет свое значение, в то время как третье сословие завладевает ее богатством».

Н. Taine, Les origines, Ancien regime, Bd 1, К 2, 2.

Montesquieu, Esprit des Lois, книга XIII, глава XX.

См. об этом также Приложение 1.

См. D. Ogg, Louis XIV, London 1967 (О.U.P.), S. 140.

Тем не менее, французский двор, как еще выяснится в дальнейшем, отнюдь не вписывается в тот образ, который обычно связывают с понятием «общности». Но этим мы не хотим сказать того, например, будто общественная формация абсолютистского двора лучше соответствует противоположной ему категории «общества».

См. об этом Taine, les origines…, l’ancien regime, Bd, I, Кар. 2. I, S. 191: «Монархия произвела двор, который произвел утонченное общество».

См. Е. е J. de Goncourt, La femme… Кар. 2.

Этот перенос центра тяжести хорошего общества и общества из дворца короля во дворец принцев, а оттуда — в отели высшей знати и — на некотором расстоянии от них — богатого сословного бюргерства нашел себе выражение, помимо прочего, в стиле хорошего общества. Шаги от классицизма к рококо, от рококо к стилю Людовика XV довольно точно соответствуют этому переносу акцента и трансформации придворного общества.

При нем впервые часть крупных придворных фамилий, например Роан, Ноай, Монморанси, удалились от двора См. в том числе Boehn, Frankreich im 18. Jahrhundert, Bln. о. D, S. 67.

Что эта граница еще есть, заметно, например, по таким проявлениям, как следующее, которое одновременно характерно как подтверждение кое-чему из сказанного выше о ценностных предпочтениях и мотивациях «monde». Неккер, как министр, дает блестящий праздник. «Обнаружилось, — говорит современное известие, — что это событие создало ему больше кредита королевской милости и прочности положения, чем все его финансовые операции. Говорят, что даже в день, когда он составлял свое завещание, двадцатую часть того, о чем он говорил, составляли воспоминания о празднике». Corresp. secrete V, 277, цит. по: Taine I, Кар. 2, 2, S. 108.

«Он, — говорит однажды Сен-Симон в обобщающей характеристике Людовика XIV после его смерти — повелел устроить в Версале бесчисленное множество квартир, и, если вы просили об одной из них, вы этим льстили ему». Там же он говорит о «громадных зданиях», которые король одно за другим велел выстроить в Версале.

Memoires, Paris, Delloye, 1843, Bd. 17, Кар. 35, S 248.

См. Boehn, Frankreich i m 18. Jahrhundert, Bln. о D., S. 109.

Enc. Rec. d. PI. Archit. Vieme partie, S. 25.

S. Blondel, De la distribution des maisons de plaisance, Paris 1737.

См. выше, S. 17

См. о дальнейшем Marion, Dictionnaire des Institutions de la France au XVII et XVIII siecle, Paris 1923, статья Etiquette, а также St. Simon, Memoires, 1715.

Сен-Симон описывает здесь несколько иначе: он говорит, что сначала входили врач и кормилица короля (пока она была жива), которые обтирали его.

Должность grand chambellan, или старшего спальника, — одна из значительных должностей при дворе. Занимающий ее надзирает за всеми officiers de la chambre du roi, см. Enc. Art. «chambellan».

Точное название ее — «bouche», см. об этом также с. 26 и Enc. Art. «bouche».

На этом примере видно, почему очень многие из этих титулов оставлены здесь без перевода. Можно было бы говорить о великих или старших камер-офицерах или о старших камер-служащих. И то и другое выражение вызвало бы совершенно неверные ассоциации. Все эти придворные чины покупаются за деньги; впрочем, на это нужно разрешение короля, а кроме того, в эпоху Людовика XIV они были исключительной привилегией знати. Ни структура, ни функции этой придворной иерархии даже отчасти не тождественны тому, что мы понимаем сегодня в немецком языке под «офицером» или «чиновником».

Аналогичные структуры, к примеру очень большая терраса, часто встречались в загородных домах высшей знати. Интересно видеть, как архитектурный обычай использовался здесь для целей придворного этикета. Галерея или терраса (см также Blondel, de la distribution des maisons de plaisance Paris 1737, S. 67), бывшая, возможно в других случаях местом непринужденного светского общения, приобретала здесь одновременно функцию Antichambre, служебного помещения для придворной знати, и ее вместительность позволяла собрать здесь весь двор

См. Enc. Art. «chambellan».

Реконструкция подобного церемониала с близкого расстояния облегчает, как видим, понимание значения этого общественного феномена в более широком контексте структуры господства. В этом придворном церемониале слились в неразделимый функциональный комплекс по меньшей мере три слоя функций: пользы, престижа и господства, или государственные. Постулированная Максом Вебером полярная противоположность целевой и ценностной рациональности оказывается не столь адекватной, если мы попытаемся применить ее к феноменам подобного рода

По сообщению камеристки Марии-Антуанетты, мадам Кампан. цит у Вoehn. Frankreich im 18. Jhdt., S. 75.

См. Boehn, Frankreich im 18.Jhdt. S. 75.

По сообщению мадам Кампан, цит у Boehn. Frankreich im 18 Jhdt, S. 73.

См Boehn, Frankreich im 18. Jhdt. S. 128.

St. Simon, Memoiren (1702) übers. v. Lotheisen, Stuttgart 1814/15, Bd. I, S. 142/43.

St. Simon, Memoiren, Bd. I, Кар. 16.

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Basel 1939, Bd. 2, S. 312 ff.

См. как пример общественной формации соответствующего рода в рабочем поселке: N. Elias, W. Scotson, The Established and the Outsiders, London 1965.

«…Никогда не судят о вещах как таковых, но через суждение человека о них…» — St. Simon, Memoires, Bd. X, Кар. 185.

Поскольку этот параграф представляет собой одновременно статью по социологии престижа, укажем еще на книгу Ludwig Leopold, «Prestige» (Bln. 1916), которая также посвящена теме престижа. Автор подходит к своей теме с другими предпосылками и с другими намерениями, и потому в данной связи эта книга не могла найти никакого полезного применения. Леопольд констатирует как общие признаки престижа то, «что он относится к ценности чувства и что он извещает о себе практически, деятельно в актах покорности и воздержании от действия». Уровни наших двух исследований не пересекаются

La Bruyere, Caracteres (Firmin-Didot 1890), De la Cour, S. 178.

«Следует очень пристально наблюдать за фаворитом. Если он заставляет меня ждать в своей приемной меньше, чем обычно; если его лицо стало более открытым; если он меньше хмурит брови; если он слушает меня более охотно и если он ведет себя со мной более рассеянно, я подумаю, что его влияние уменьшается, и я подумаю правильно». La Bruyere, Caracteres de la Cour, S. 185.

St. Simon, Memoires, Bd. XVIII, Кар. 31, S. 172.

См. Примечание 1.

Легко можно понять, что придворно-аристократическое общество не было подходящей почвой для литературы и форм знания, которые не удовлетворяли нуждам придворно-светской жизни и потребности в социальном обособлении. Те формы знания и литературы, которые характерны для придворного общества, соответствуют его специфическим потребностям и нуждам. Это прежде всего мемуары, собрания писем, афоризмы («максимы»), определенные виды лирики, то есть формы литературы, которые косвенно или непосредственно вырастают из никогда не прерывающейся беседы в обществе и врастают в нее. Наряду с этим, начиная с середины XVIII века, пишутся книги по определенным формам знания, обладание которыми могло дать придворным особую славу в их обществе и тем самым право на занятие придворной или дипломатической должности. Так, например, будущий кардинал Берни писал в своих воспоминаниях (в переводе Конрада, München und Leipzig 1917): «Изучение истории, фортуны и морали (мораль в придворном обществе есть знание о нравах и характере людей. Выражение вроде „французские моралисты XVII в.“ следует также понимать в этом непривычном смысле — Прим. авт.) составляло отныне единственное мое занятие; я хотел незаметно приучить людей рассматривать меня как нечто серьезное, как человека, пригодного к делам (т. е. дипломатической службе)». Характерна в этой связи также следующая цитата из мемуаров кардинала Берни который сам происходил из древнего дворянского рода: «Нужно признать, что нынешние знатные сеньоры не так невежественны как в старое доброе время. Нередко даже встречаем между ними хороших писателей, но зато среди прежних, из которых иные едва умели читать и писать, вы находили изрядных полководцев и умелых министров. Великих людей создают не книги, а события, благородство души и чувство чести». Какие формы знания и литературы принимались в расчет в этом обществе, а какие нет, особенно наглядно видно из нижеследующего фрагмента письма. Он принадлежит перу мадам де Сталь, язвительной и наблюдательной камеристки герцогини Мэнской. Однажды в Анэ, резиденции герцогини, появились путешествующий Вольтер и его подруга, мадам дю Шатле, причем посреди ночи. С некоторым трудом им нашли квартиру, но на следующий день они вообще не показывались. «Они появились, — пишет мадам де Сталь 15 августа 1747 года маркизе дю Деффан, — вчера после десяти часов вечера. Я не думаю, что сегодня их вообще кто-нибудь видел. Один взялся описывать высокие деяния (речь идет о „Веке Людовика XV“) вторая комментировать Ньютона». Они не хотели ни играть, ни прогуливаться. А это вовсе не доблести с точки зрения общества, в котором ученые труды не внушают особого почтения. А 20 августа 1747 года мадам де Сталь пишет о мадам дю Шатле. «Она так и не выходила вплоть до самой ночи». Вольтер сочинил галантные стихи (в том числе «Epitre a Mme. Ia duchesse du Maine sur la victoire, remportce le 2 juillet a Laweld»), которые несколько сгладили плохое впечатление от их необычного поведения. Ученые сочинения не имеют никакого отношения к светской жизни этого общества. Они отвлекают от нее, а это неприлично. Но «галантные стихи» принадлежат к кругу этой жизни. И с их помощью Вольтер исправляет неприличие поведения своего и своей подруги, это так же точно поясняет нам социологию Вольтера, как и социальную ситуацию характерных для придворно-сеньориального общества форм знания и литературы; впрочем, в данном контексте мы не можем дать этому обстоятельству такое подробное истолкование, какого оно заслуживает.

Назовем, по крайней мере, одну линию истолкования: от описания людей у Сен-Симона прямая линия ведет — в том числе через Бальзака, Флобера, Мопассана — к Марселю Прусту, для которого «хорошее общество» также было одновременно жизненным пространством, сферой наблюдения и материалом описаний.

St. Simon, Memoires, Bd. 18, Кар. 106, S. 11 ff.

Иными словами, он касается вначале такого пункта, в котором на карту поставлены собственные интересы дофина.

Сен-Симон показывает дофину, что его собственным интересам и интересам той касты, к которой принадлежит сам герцог, угрожает один и тот же противник

Насколько типичен такой образ действий, мы видим, например, когда читаем следующую рекомендацию Грасиана в его «Карманном оракуле»: «Уверенность благоразумия состоит во внутренней умеренности. Ловушки, которых надо остерегаться, состоят в том, что люди нередко противоречат для того, чтобы вынудить человека объясниться, и бросаются острыми словечками для того, чтобы заставить разгорячиться» (цит. по французскому переводу de la Houssaie, Paris 1691, S. 217 (Максима 179)).

Максима 117 (в переводе Amelot de la Houssaie. S. 143).

См. обо всем этом Gracian, ааО. Maxime XIV, La chose et la maniere. «Вовсе не суть вещей, но обстоятельства играют решающую роль. Плохая манера все портит, она обесценивает даже сами справедливость и разум. Напротив, хорошая манера всему служит украшением и позолотой, она смягчает то, что в реальности слишком остро, убавляет морщин у слишком старого. „Как“ особенно важно для стольких вещей… Ничего не значат великое усердие министра, доблесть офицера, ученость образованного человека, мощь принца, если все эти достоинства не сопровождаются этой важнейшей формальностью. Но нигде употребление хороших манер не является столь важным, как в правлении государей. Для них это прекрасное средство преуспеть в том чтобы быть более гуманными, чем деспотичными. То, что властитель заставляет свое величие склоняться перед человеческими норма ми, обязывает любить его вдвое сильнее». В переводе Amelot de la Houssaic, S 14.

См. об этом также вышеприведенную цитату из La Bruyere, S. 122.

Нужно только сравнить, скажем, Гете допридворной поры с придворным Гете, чтобы яснее увидеть эти взаимосвязи. Впрочем, не следует забывать, что Веймар был очень маленьким, в некоторых отношениях почти буржуазным двором.

Иными словами, будучи преобразовано в таком роде, оно во многих случаях составило существенный элемент той своеобразной формы жизни, которую — и совершенно напрасно только в пренебрежительном смысле — обозначают обыкновенно понятием «кич».

В наиболее развитых индустриальных обществах профессиональное время медленно сокращается, а частное время увеличивается. Может быть, еще слишком рано исследовать, какое влияние имеет или будет иметь это смещение, если и далее пойдет в том же направлении, на облик человека вообще и на образование совести в частности. Предварительную работу к теории занятий в свободное время мы находим в Elias N. и Dunning E. The Quest for Excitement in Leisure, см. Dunmng E., The Sociology of Sport, A Reader. London. Cass. 1968 S. 64.

На католическую природу этой позиции указано здесь лишь мимоходом, поскольку в контексте этой работы не могли быть затронуты отношения между придворным и церковным ритуалом.

Jurien, Soupirs de la France esclave, 1691.

St. Simon, Memoiren, übers. v. Ferdinand Lotheisen, Berlin und Stuttgart Bd II, S. 84.

St. Simon, Memoiren, Bd. 18, Кар. 360, Bd. 2.

Из многих примеров, описывающих положение министров и являющихся одновременно подтверждением тому, сколь тщательно продумывалось и соблюдалось положение каждого человека во власти, приведем следующие описания (St. Simon. Memoires. Bd. XIII, Кар. 234, S 111.). Следует обратить внимание также на то, что важное в этой связи понятие «credit» используется здесь как выражение, обозначающее ценность человека при дворе. Сен-Симон описывает борьбу придворных клик против Шамийара, одного из министров короля. «Шамийар никогда не потворствовал монсеньору. Принц, робкий и застенчивый, находился под давлением „jaloux a l’exces“ своего отца и не пользовался у него ни малейшим доверием. Шамийар не шел навстречу пожеланиям монсеньора. Он ошибочно полагал, что если за него король и мадам Ментенон, то ему больше не нужны никакие другие опоры. Принимая во внимание их отношения с монсеньором, он боялся навредить себе, сделав в угоду монсеньору какую-то мелочь, известие о чем, если оно достигнет короля и его фаворитки, могло дать им повод для подозрений в том, что Шамийар хочет сблизиться с монсеньором». Министр, опираясь на короля и мадам Ментенон, полагал, что ему нет надобности «менажировать» наследника престола («menage» — типичное непереводимое придворное слово!), тем более что король «jaloux a l’exces» не очень любил, когда кто-то пытался добиться расположения наследника престола

См. «Wirtschaft und Gesellschaft», Кар. 3, § 9, S. 138.

См «Wirtschaft und Gesellschaft», S. 142 «Харизматическое господство в чистой его форме специфически неординарно по характеру».

Конечно, продвижение может означать при этом нечто весьма различное Речь идет здесь о гораздо более общем социологическом феномене, чем то представляется при обычном ограничении смысла этого слова понятием продвижения в буржуазно-профессиональной среде. Спасение определенных индивидов или определенных групп гибнущего социального слоя и появление их в новом положении, не испытывающем угрозы исчезновения тоже «продвижение», и оно производит, со специфическими модификациями, известные черты, типичные для людей, возвышающихся в общественном положении. Следовательно, продвижение означает здесь всякое изменение в социальном поле, которое предоставляет данному индивиду или индивидам сравнительно с их исходным положением возможности для повышения их социального престижа и их самосознания.

См. об этом также Приложения.

Lavisse, Louis XIV La fronde. Le Roi Colbert, Hist d. Fr. Bd. VII, I, Paris 1905, S. 157.

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. II, S. 69.

См. Lavisse, Louis XIV., S. 125.

См. Lavisse, Louis XIV., S. 134.

См. Lavisse, Louis XIV., S. 130.

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. I, S. 156.

St. Simon, Memoiren, übers. v Lotheisen, Bd. I, S. 167.

См. Lavisse, Louis XIV, S. 158.

St. Simon. Memoiren, übers, v. Lotheisen Bd II. S. 86.

См. Lavisse, Louis XIV., S. 124.

Так, напр., St. Simon. цит. у Lavisse. Louis XIV, S 149.

См. Lavisse. Louis XIV, S 122.

См. Lavisse. Louis XIV, S 131.

См. Marion, Dictionnaire, статья «Etat».

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134–135.

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134.

См. Lavisse, Louis XIV, S. 134–135.

См. Lavisse, Louis XIV, S. 139.

Characteres, ааО., S. 218, Кар. «Du Souverain et de la Republique».

Проблемы монополии власти и налоговой монополии как инструментов господства по дробнее обсуждаются в N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969 Bd. II, S. 123 ff.

Lemonnier, La France sous Charles VIII, Louis XII. et François I, Paris (Hachette) 1903, S. 244.

См. об этом и последующем Lemonnier, ааО., S. 188.

См Ranke, Frz. Gesch, Leipzig 1876/77, 4 Aufl. Bd I, Buch 6, Кар, I,

См. Pelisson, Histoire de Louis XIV, I, 26, цит. у: Ranke, aaO., Bd. Ill, Buch 12, Кар. 3. S. 204.

См. об этом и последующем в особенности Н. See, Französische Wirtschaftsgeschichte, Bd, I, Jena 1930, S. 118 и след., и Lemonnier, aaO, S, 266. где даны также более точные ссылки на литературу

См. Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., Paris (Hachette) 1905. S. 2.

«… La livre tornois ne cessa pas de descendre et le Pi ix des choses d’augmenter insensiblement. De ce phenomene on peut deja signaler quelques consequences sous le regne de François Premier: hausse des fermages et de la valeur venale du sol; au contraire affaiblissement des revenus fixes, tels que les censives; les resultats ne furent facheux ni pour les agriculteurs, ni pour les industriels ou les commergants, qui pouvaient montrer leurs prix proportionellement Ils le furent en haut et en bas, pour les seigneurs fonciers et pour les ouvriers… Les seigneurs et les nobles chercherent les fonctions de cour ou du gouvernement; les bourgeois, les charges administratives ou les offices Les un se presserent autour du Roi, les autres se repandirent dans les emplois. Par la, se precipita le mouvement qui entrainait tout vers un regime d’absolutisme, de centralisation, d’aristocratie. de fonctionnarisme». См. Lemonnier, aaO., S. 269.

Soldat — итал. soldato — происходит от soldo — деньги, жалованье. — Прим перев.

См., Ranke, ааО. Buch 6, Кар. 2, S. 368.

«vraie force active, le corps vivant du pays», См. Lemonnier, aaO, S. 244.

См. об этом более обстоятельное исследование данного процесса в N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd. II, S. 160 ff.

«Le XVI. siecle a vu naitre quelque chose de nouveau en France: la societe aristocratique. La Noblesse remplace definitivement la Feodalite, ce qui est une revolution». См. Lemonnier, La France sous Charles VIIL, Louis XII et François Ier, Pans 1903 (Hachette), Hist. d. Fr. Bd. V, S. 243. — Как видим, во французском языке различие между натурально-хозяйственно-феодальным и денежно-хозяйственно-придворным типом дворянства выступает отчетливее, чем в немецком языке. Происходит это, понятно, потому, что это различие типов и фактически было во Франции более строгим, чем в Германии.

Материал на эту тему см у: Lemonnier. La France sous Charles VIII., S. 244 ff.

Sombart W. Luxus und Kapitalismus Leipzig 1913, Кар. 2. Зомбарт обратил внимание историков на существование и значение обширных слоев потребителей в XVII и XVIII веках. По его мнению, города суть в первую очередь скопления слоев потребителей, причем прежде всего придворных слоев потребителей. Он ссылается в том числе, на теорию городов Кантильона из изложения которого цитирует следующие положения: «Если государь или сеньор… поселится в каком-нибудь приятном месте и если еще несколько сеньоров устроят там свои резиденции, чтобы иметь возможность часто видеться и наслаждаться приятным обществом, то это место превратится в город…» (Si un Prince ou Seigneur. fixe sa demeure dans quelque lieu agreable et si plusieurs autres Seigneurs у viennent faire leur residence pour etre a portee de se voir souvent et jouir d une societe agreable, ce lieu deviendra une ville).

См. совершенно аналогичное описание из эпохи Генриха II. L.Е. Marks. Gaspard v. Coligny, Stuttgart 1892, Bd, I, I, S 159/160: «С многотысячной свитой, с тысячами лошадей едет этот двор по королевству, посещая, тяжко и жестоко обременяя дворцы короля, знати города».

«De ces temps (de François I^er), les rois et les grandes princes du sang se servoient de gentilhommers pour valletz de la Chambre, ainsi que je Fai ouy dire a force anciens» (Brantome, цит.). Lemonnier, La France sous Charles VIII., S. 207).

См. Lemonnier, La France sous Charles VIII., S. 211.

См. Koser, Die Epochen der absoluten Monarchie in der neueren Geschichte. Historische Zeitschrift, Bd. 61 München — Leipzig 1889.

«La cause direct et fatale… c’est la transformation graduelle et incessante de la feodahte, la diminution insensible, mais constante du pouvoir des seigneurs et 1 immense developpement du pouvoir royale». Callery, les premiers Etats generaux Revue des questions historiques 1881, S. 87.

N. Baumgarten, Karl V., II. 111; цит. у: Koser, aаО, S. 225.

Koser, aаО, S. 260.

См. об этом Ranke. Frz. Gesch. 6. Buch, Кар. 3. «Целью городов, — говорит он между прочим, — было утверждение свободы немецких имперских городов».

См. в том числе Delbrück, Geschichte der Kriegskunst, Berlin 1926, IV. Teil, S. 258. «Гугенотские войны не способствовали прогрессу национального французского военного дела, но даже, можно сказать, снова отодвинули его несколько назад. Гражданская война опирается на приверженцев, которых находит себе в стране каждая из воюющих сторон и которые более или менее вольны прийти и уйти по собственному усмотрению. Страстная приверженность одной идее, которая должна быть налицо, чтобы зажечь огонь гражданской войны, и которая бывает особенно сильна в религиозных войнах, породила в гугенотских войнах своеобразный поздний цвет рыцарства. Дворяне лично и по собственному почину отправлялись на битву и несли воинскую службу без жалованья Они бились мужественно, но обозначилась и оборотная сторона этих рыцарских подвигов: когда Александр Пармский в 1590 году снял осаду Парижа, он маневрировал и уклонялся от битвы. После этого армия Генриха IV, состоявшая большей частью из добровольно служащих дворян, разошлась по домам, ничего не предприняв. Он говорил, что ведь, в конечном счете, вся разница между ним и принцем Пармским состоит лишь в деньгах. Будь солиднее его денежные средства, он тоже мог бы удержать свою армию в поле. Серебро из Потоси как заметил Ранке, потребовалось для развития духа постоянных армий в Европе. Нет сомнения, что испанцам весьма помог благородный металл из Америки».

Цит. по «Биографическим фрагментам» Брантома в: Allgememe Sammlung Historischer Memoiren hrsg. v. Friedrich Schiller, Bd. XIII 2. Abt. S. 193. Jena 1797.

Brantome, ааО. S. 197.

«Les membres du Parlament font quelquefois du bruit en remuant leurs chaises curules, mais i ls n’ont pas envie de mourir dessus, frappes par la main des barbares. Ces peres de la patrie se souviennent toujours au dernier moment qu’ils sont peres de famille et que la bonne et saine tra dition bourgeoise veut qu ’ on ne laisse pas diminue a ses enfants le capital qu’on a recu de ses aieux. Et ainsi le conflit entre le Roi et la grande Robe prend un caractere aigu qui va quelquelois jusqu’a la prison mais s’arrete devant la bourse». Charles Normand, la bourgeoisie frangaise au XVII siecle, S. 249.

«Deliberation de l’assemblee des Chambres, arret du conseil, qui casse la dehbeiation, resistance de la Compagme, colere du prince, amertumes, regrets et finalement obeissance des rebelles». Normand. aaO., S. 264.

Выражение «Grands» — общеупотребительное выражение во французском обществе ancien régime — в немецком языке нуждается в пояснении, поскольку в немецком обществе ancien régime не было точно соответствующей социальной группы, а потому не было и соответствующего общепринятого выражения. Отсутствие подобной группы не в последнюю очередь определило собою различия структуры общественного баланса сил в этих двух странах. Если мы станем искать в иерархии немецкого дворянства такую группу, положение которой соответствовало бы до некоторой степени положению «грандов» в иерархии французского дворянства, то мы встретим здесь, прежде всего, князей малых областей Германии. Но в этом уже обнаруживается чрезвычайно значительное различие в структуре двух этих обществ.

Елизавета Шарлотта Пфальцская, которая, вследствие своего замужества, оказалась после немецкого княжеского двора при французском королевском дворе, оставила нам некоторые наблюдения, проливающие яркий свет на это различие. Так, она писала, в частности (цит. по Ranke, Franzosische Geschichte, 4. Aufl., Leipzig 1877, Bd. 4, S. 230.) что она замечает огромную разницу между тем, что называют во Франции «герцогом», и тем, что называют так в Германии. Там это слово означает прирожденных князей и свободных господ, а здесь — только титул, дарованный правительством (т. е. королем. — Прим. авт.). Даже принцев крови, хотя бы притязания их шли намного дальше, она ставила намного ниже немецких князей. А ведь великий Конде был обручен с племянницей кардинала Ришелье, принц де Конти с племянницей кардинала Мазарини. В этих домах кичатся величием, но не знают в чем оно состоит. Это намного лучше чувствует немецкий князь, у которого нет бюргеров в родне, и который не является ничьим подданными.

Часто мы не вполне ясно отдаем себе отчет в том, до какой степени самобытная традиция немецкого дворянства, которая карала тяжкими общественными наказаниями брак дворянина с девушкой социально ниже его, девушкой буржуазного сословия (эта традиция, обуржуазившись, продолжилась в национал-социалистических семейных порядках, в санкциях против брака буржуазии, которая рассматривалась, как народная знать, с девушками из групп, которые считались социально нижестоящими) была связана с расколом Германской Империи на множество самостоятельных территориальных владений. В процессе интеграции государства, нарастающей централизации монополий центральной власти, игравшей решающую роль в образовании единого государства, властные функции территориальных государей во Франции, как и в Англии, постепенно отмирали. Дворянские титулы, такие как принц, герцог, князь и другие, сохраняли свое значение разве что как обозначения наследственного ранга некоторого семейства. И даже принц был — по отношению к королю — «подданным». Сохранение различий и барьеров между дворянством и буржуазией оказывалось, соответственно, в конечном счете, во власти королей. В Германии дворянство взяло сохранение этих различий и барьеров в гораздо большей степени в собственные руки. Соответственно, бесчестие, подозрение, поношения и обиды в адрес дворянина, женившегося ниже своего сословного ранга или имевшего «темное пятно» в своей родословной, нельзя было компенсировать королевской милостью или иными властными возможностями. В Германии, в связи с соперничеством между дворянскими семействами каждого ранга, они были гораздо неумолимее, чем во Франции. Случались, конечно, мезальянсы, и строгие табу относились, прежде всего, к бракам сыновей, и в гораздо меньшей степени — к бракам дочерей. Но благодаря воспитанию с самого юного возраста дурная репутация брака дворянина с девушкой из буржуазной семьи, дурная слава «нечистой крови», глубоко запечатлевалась в системе эмоциональных ценностных установок. Как это часто бывает, социально нижестоящие воспринимали ценностные установки социально вышестоящих, даже если они означали бесчестие для них же самих. Так и в Германии широкие круги состоятельной буржуазии усвоили себе эти ценностные установки своего дворянства. Перед социологами будущих времен встанет интересная задача: понаблюдать, сколь долго может прожить традиция ценностных установок, которые, как в данном случае, способствуют поддержанию строгих различий общественного ранга, при такой структуре общества, в которой эти установки уже не выполняют более никакой реальной функции.

Ситуацию французского дворянства невозможно понять, если мы не заметим, что сохранение барьеров между различными сословными рангами дворянства и между дворянством и буржуазией имело во Франции иную структуру, чем в Германии.

«Premiers sujets, ils sont esclaves si l’etat devient despotique; ils retombent dans la foule, si l ’ etat devient republicain; ils tiennent done au prince par leur superiorite sur le peuple; ils tien nent au peuple par leur dependance du prince … aussi les grands sont attaches a la constitution monarchique par interet et par devoir, deux liens indissolubles». Enc. Art. «Grand» (Philos. Moral. Politiq.).

Бумага, напечатанная в Шампольоновом издании мемуаров Конде. Collection de Michard, II 205, цит. по Ranke, Frz. Gesch., Buch II, Кар. 4.

ааО., Buch II, Кар. 4.

От этой ситуации ведет одновременно путь и к пониманию определенных сторон двора. Двор и придворное общество были если не полем битвы, то, во всяком случае, пространством за кулисами, на котором союзы и позиции отдельных фракций, по крайней мере, подготовлялись, прежде чем они воплощались в действиях. Это было так, начиная с эпохи Людовика XIV, и именно в этом смысле нужно понимать то, что, например, Д’Аржансон в своих записках 1736 года, изданных впоследствии в 1787 году под заглавием «Loisirs d’un Ministre», говорит о великом Конде, восхвалив прежде в самых возвышенных выражениях его превосходные военные дарования, его инстинктивное чутье к военной технике, его храбрость и присутствие духа в бою: «Этот герой войны при дворе и в делах показал себя весьма посредственным политиком. Он совсем не умел принять верное решение» (Се heros a la guerre n’aete a la Cour et dans les affaires qu ’ un ties — mediocre politique II ne savoit point prendre son parti a propos). Д’Аржансон — человек двора, предел его честолюбивых мечтаний — стать министром. Записывая эти заметки, он, понятно, не видит неизбежности того скованного положения, в котором находился принц; из всего того, что ему сообщают о принце, он понимает только, что тот доказал свои способности лишь на войне, но не смог сделать этого в игре придворных интриг И это тоже указывает нам на связь того, что обычно считали элементом характера придворных, а именно их своеобразной манеры лавировать, балансировать и интегрировать, с той фигурацией, которую они образуют друг с другом. Этот характер воспитывался в борьбе многих противостоящих и соседствующих друг с другом групп (см. об этом также Главу 3, часть 1, 12). Никакое военное искусство не могло принести пользы тому, кто не владел в то же время и придворным искусством и придворной стратегией. — Прим. авт.

«d’etre ami ou ennemi de celui, selon que sa conduite lui donnerait sujet de l’un ou de l’autre …» Ranke, Frz, Gesch., Buch II, Кар. 4.

Ranke, Buch II. Кар 5. S 108. в порядке введения также характеризует здесь типические черты в этом ходе событий: «Преобладающее большинство имущих допускают свержение правительства, от которого чувствуют для себя отягощение, хотя это большинство и не принимает непосредственного участия в победе противника — как только этот против ник достигает власти и формулирует свои, с необходимостью все такие же обременительные требования, наступает эпоха возврата к старому порядку, из пробуждающихся в эту пору симпатий возникают реставрации». Эта закономерность, впрочем, не вполне точно соответствует разбираемому нами случаю Фронды. Как мы видим, здесь имеются и другие, может быть более существенные, линии структурного развития, определяющие ход событий в этой эпохе.

«Политически активны» во Франции ancien réegime, по крайней мере, до 1750 года, а в значительной степени и до самой Революции были консервативные группы элиты, то есть, прежде всего, элитные группы сословно-буржуазной пирамиды и пирамид дворянства и духовенства. Оказывали ли и если да, то в какой степени оказывали влияние на ведение государственных дел реформистские группы как, например, группа ведущих энциклопедистов, — это еще предстоит исследовать.

Суждение, с которого Ранке начинает описание деятельности герцога Орлеанского в роли регента, сразу же раскрывает перед нами вышеизложенные структурные закономерности: «Однако не без компромиссов в пользу тех, кто поддерживал его своими решениями, достиг герцог высшего положения в государстве». См. Ranke, Franz. Gesch Leipzig 1877, Bd. IV, S. 323.

Впрочем, наблюдая вновь и вновь повторяющиеся мятежи этих «грандов» против короля вплоть до эпохи правления Людовика XIV, не следует забывать, что и их «потолок» денежных возможностей, а тем самым и положение их сравнительно со стандартом короля и денежным имуществом буржуазных слоев постоянно понижались. См. об этом: Ranke, 7, VII. S. 98, Anm. 2.

Цит. по. Koser Die Epoche der absoluten Monarchic in der Geschichte. S, 263.

«…de s’assembler et de partir de leurs maisons pour le venir trouver et servir aux occasions qui se present en par deca» Avenel, lettres de Henry IV collection des documents medits de l’Histoire de France, Bd. IV, S. 403.

«…Sa fidele noblesse de File de France, Beauce, Champagne et Brie… ses bonnes et affectionnes serviteurs». По Avenel, цит. по: De Vamiere, aaO., S. 217.

«Король знает, что я такой же дворянин, как и он сам», — говорит мелкопоместный дворянин в одном из романов этой эпохи. De Vaissiere, aaO., S 198.

Mariejol, Henri IV. et Louis XIII, Hist, de Fr., IV, S. 3.

Ranke (aaO., VII, 5, S. 64) цитирует высказывание Бирона: «Где бы был Ты теперь, если бы не мы?» См. также Mariejol, aaO., S. 43. «Если слова его были плохи, — говорил о себе Бирон, — то дела были хороши» (S’il avoit mal parle ll avoit bien faict).

Etienne Pasquier, цит по: Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., Paris 1905, S. 30.

См. выше, гл. VI.

«Tant s’en faut que ceste guerre (civile) ail appauvry la France, elle la du tout enrichie, d’autanl qu’elle descouvnt et mit en evidance une infinite de tresors cachez soubz terre. qui ne servoient de rien et dans les eglises, et les rrnrent si bien au soleil e convertirent en belles et bonnes monnoyes a si grand’quantite, qu’on vist en France reluyre plus de millions d’or qu auparavaut de millions de livres et d’argent, et paroistre plus de testons neufz, beuax, bons et fins, torgez de ces beaux tresors cachez, qu’auparavant ll n’y avoit de douzains…

Ce n’est pas tout: les riches marchans, les usuners, les banequiers et autres raque-demersjusques aux prebstres, quintenoient leurs escus cachez et enfermez dans leurs coffres. n en eussent pas faict plaisir n’y preste pour un double, sans de gros interestz et usures excessives ou par achaptz et engagemens de terres, biens et maisons a vil prix; de sorte que le gentilhomme qui durant les guerres etrangeres, s’estoit appauvry et engage son bier ou vendu, n’en pouvoit plus et ne sgavoit plus de quel bois se chauffer, car ces marauts usuriers avoient tout raffle· mais ceste bonne guerre civile les restaura et mit au monde. Si bien quej’ay veu tel gentilhomme, et de bon lieu qui parad vant marchmt par pays avec deux chevaux et un petit lacquays, il se remonta si bien qu’on le vist durant et apres la guerre civile, marcher par pays avec six et sept bons chevaux Et voila comme la brave noblesse de France se restaura par la grace, ou la graisse, pour mieux dire, de ceste bonne guerre civile». Brantome, CEuvres completes, publiees par L. Lalanne pour laSociété de l’Histoire de France, Bd. IV, S. 328–330.

См об этом, в частности De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards, Paris (Perrin) 1925, S. 220 ff.

«Les seigneurs qui avaient cede des terres a leurs paysans, contre des redevances en especes, contmuaient a percevoir le meme revenu, mais qui n’avait plus le meme valeur. Ce qui coutait cinq sols au temps passe en coutait vingt au temps d ’ Henri III Les nobles s ’ appauvrissaient sans le savoir». Mariejol, Henri IV. et Louis XIII., aaO., S. 2.

«Si les nobles, qui ont perdu leurs revenus et qui sont incroyablement greves de deties voulaient user de prudence et de bon gouvernement, nul doute quavec la faciHte de vie qu ils ont, ils ne puissent esperer retablir leurs affaires, sinon completement, en grande partie pour le moins, car demeurant ordinairement en leurs domaines, ils у pourraient vivre sans avoir, pour ainsi dire, a mettre la main a la bourse. II nen est aucuns, en effet., qui naient la du bois pour se chauffeur, des champs pour recolter du ble et du vin, des jardins pour les fruits, avec de belles avenues couverts de verts feuillages pour se promener, des garennes pour les lievres et les lapins, la campagne pour la chasse, des colombiers pour les pigeons, une basse — cour pour la volaille, etc.». Отчет Пьетро Дуодо (1598), в: Alberi, Relazioni Venete, Appendice, S. 99; цит. по: De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards aaO., S. 226.

«Еllе (sc. la Noblesse) est au plus pitoyable etat qu’elle fut jamais… la pauvrete l ’ accable … l ’ oisivete la rend vicieuse l’oppression l’a presque rcduite au desespoir». Mariejol, Henri IV el Louis XIII., S. 390.

«Frederic II., s’etant fait expliquer cette etiquette, disait que, s’il etait roi de France, son pre mier edit serait pour faire un autre roi qui tiendrait la cour a sa place; en effet, a ces desoemres qui saluent, il faut un desoeuvre qu ’ ils saluent. II n ’ y aurait q un moyen de degager le monarque: ce serait de refondre la noblesse frangaise et de la transformer d apres le modele prussien en un regiment laborieux defonctionnaires utiles». См. Taine, Les Origines, Bd. II, Buch. 4, Кар. I, S. 170.

См., например. Ad. Stölzel, Die Entwicklung des gelehrten Richtertums in deutschen Terntorien, Stuttgart 1872, S. 600. «Большинство ученых судей XVI и XVII веков принадлежали в основном к семействам ратманов значительных, но также и малых гессенских городов; высшие государственные посты оставались привилегией дворянства: чтобы достичь этих постов, со времен Реформации все больше представителей дворянского сословия шло в университеты». Можно было бы привести еще целый ряд примеров, подтверждающих, что очиновление дворянства это, вероятно, в основном был путь, избираемый младшими сыновьями в семействах, — начинается в Германии уже довольно рано Причины такой тенденции развития остаются, впрочем, проблемой еще нерешенной, которой до сих пор, может быть, уделяли несколько недостаточное внимание, хотя она имеет величайшее значение для развития немецкого и французского национального характера и для понимания этого развития. При современном состоянии исследования вопроса можно высказать лишь предположения, почему немецкие дворяне, по крайней мере отчасти, отправлялись в университет и почему это вполне согласовалось с их сословной честью, между тем как во Франции все было совершенно иначе. Следовало бы прежде всего исследовать подробнее ограничивалось ли это обыкновение только протестантскими землями Германии или обнаруживается также и в католических.

См. об этом также Brantome. Biographische Fragmente, Jena 1797, Allg. Samml. hist Mem. Abt. II, Bd. 13, S. 159: «Король Франциск составил свой Тайный совет также из различных лиц духовного звания, к чему его вынудило преимущественно то обстоятельство, что дворяне его королевства, по крайней мере младшие сыновья (т. е те, для кого только и была возможна учеба в университете), не учились и не приобретали довольно знаний, чтобы их можно было использовать и дать им должность в королевских парламентах и в большом и малом Государственном совете»

От ранних форм династических государств, какие мы встречаем, к примеру, в Африке еще и до сегодняшнего дня, прослеживается весьма разветвленное, но по своему направлению достаточно ясное развитие, которое приводит к этим поздним формам. В ранних формах, несмотря на полновластие того или иного единоличного правителя, весь его «дом» — его семья и зачастую, прежде всего, мать — оказывает определяющее обычно закрепленное традицией влияние на определенные правительственные дела. В руках династии часто находится, в особенности, выбор престолонаследника.

Manejol, Henri IV. et Louis XIII., S. 363.

«De croire que pour etre fils ou frere du Roi ou prince de son sang, ils puissent impunement t r o ubler le Royaume с est se tromper II est bien plus rasisonnable d’assurer le Royaume et la Royaute que d ’ avoir cgard a leurs qualites qui donneroient impunite». Memoires de Richelieu VII, S. 177. цит по Ranke, aaO., S. 293.

Ranke, aaO., Buch. 10, Кар. 3, S. 315/16.

Lavisse, Louis XIV, S. 128.

St. Simon, Memoires. цит. по русскому переводу в кн.: Из записок герцога Сен Симона. СПб, 1899 c. 36. В этом издании примечание редактора (с. 2) гласит: «Предлагаемые в русском переводе отрывки из записок Сен-Симона не везде с буквальной точностью воспроизводят подлинный текст». — Прим. перев.

St. Simon, Memoires, цит. по русскому переводу в кн.: Из записок герцога Сен-Симона. СПб, 1899. c. 37–38.

St. Simon, Memoiren, Übers. v. Lotheisen, Bd. XVII, Кар. 107, S. 24. В русском переводе Ю.Б. Корнеева (Сен-Симон. Мемуары. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1. Москва, 1991. c. 485.) — эта формулировка переведена как «что повлекло бы за собой новый раздел двора». Поскольку ни одно из русских изданий мемуаров Сен-Симона не является полным, часть приведенных Элиасом цитат дается здесь в нашем переводе со ссылками на немецкое издание. — Прим. перев.

Сен-Симон. Мемуары. Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1, Москва, 1991 c. 519.

«Si М. de la Rochefoucauld passa sa vie dans la faveur la plus declaree il taut dire aussi qu elle lui coiita cher, s ’ il avait quelques sentiments de la liberte. Jamais valet ne le fut de personne avec tant d’assiduite et de bassesse, il faut lacher le mot, avec tant d’esclavage II n’est pas aise de com prendre qu’il s’en put trouver un second a soutenir plus de quarante ans d’une semblable vie, Le lever et le coucher, les deux autres changements d’habits tous les jours, les chasses et les promenades du roi tous les jours aussi, il n’en manquait jamais, quelquefois dix ans de suite sans decoucher d ou etait le roi, et sur le pied de demander conge, non pas pour decoucher, car en plus de quarante ans il n’ajamais couche vingt fois a Paris, mais pour aller diner hors de la cour et ne pas etre a la promenade: il ne fut jamais malade, et sur la fin rarement et courtement de la gouttev». St. Simon, Memoiren, Bd. XIII, Кар. 229. S 71.

«Cette histoire de La Rochefoucauld ressemble a celle de Conde. M. le Prince est devenu cour tisan. lui aussi; son fils ne bougera pas de chez le Roi; son petit-fils epousera une batarde du Roi. Les La Rochefoucauld et les Conde tomberent de revoke en servitude». Lavisse, Louis XIV, S. 103/104.

Сен-Симон. Мемуары Полные и доподлинные воспоминания герцога де Сен-Симона о веке Людовика XIV и Регентстве. Избранные главы. Кн. 1 Москва 1991. c. 461–465.

St. Simon, Memoiren, Bd. XVII, Кар. 299, S. 89. Как видим, понятие «буржуа» получило пренебрежительный оттенок не в борьбе между буржуазией и пролетариатом, а в борьбе между буржуазией и дворянством. Из придворного общества оно постепенно перекочевало в труды теоретиков пролетариата.

«Laneantissement de la noblesse lui etait odieux, et son egalite entre elle insupportable. Cette derniere noveaute qui ne cedait qu aux dignites, et qui confondait le noble avec le gentilhomme, et ceux-ci avec les seigneurs, lui paraissait de la derniere injustice et ce defaut de gradation une cause prochaine de ruine et destructive d’un royaume tout militaire II se souvenait que le monarque n’avait dii son salut dans les plus grands perils sous Philippe de Valois, sous Charles V., sous Charles VII, sous Louis XIL, sous Francois I, sous ses petit-fils, sous Henri IV., qu’a cette noblesse, qui se conaissait et se tenait dans les bornes de ses differences reciproques qui avait la volonte et le moyen de marcher au secours de l’etat, par bandes et par provinces, sans embarras et sans confusion, parce que aucun n’etait sorti de son etat, et ne faisait difficulte d’obeir a plus grand que soi. II voyait au contrane ce secours eteint par les contraires; pas un qui n en soit venu a pretendre l’egalite a tout autre, par consequent plus rien d’organise, plus de commandement et plus d obeissance.

Quant aux moyens, il etait touche, jusqu’au plus profond du coeur, de la ruine de la noblesse, des voies prises et toujours commutes pour l’ у reduire et l’y tenir, de l’ab abatardissement que la misere et le melange du sang par les contmuelles mesalliances necessaires pour avoir du pain, avaient etabli dans les courages et pour valeur, et pour vertu et pour sentiments II etait indigne de voir cette noblesse francaise si celebre, si illustre, devenue un peuple presque de la meme sorte que le peuple meme, et seulement distinguede lui en ce que le peuple a la libertede tout travail, de tout negoce, des armes meme, au lieu que la noblesse est devenue une autre peuple qui n’a d autre choix qu’une mortelle et ruineuse oisivete, qui par son inutilite a tout la rend a charge et meprisee, ou d aller a la guerre se faire tuer, a travers les insultes des commis des secretaires d’etat, et des secretaires des intendants, sans que les plus grands de toute cette noblesse par leur naissance, et par leur dignite qui, sans les sortir de cet ordre, les met au-dessus d’elle, pmssent eviter ce meme sort d’inutilite, ni les degouts des maitres de la plume lorsqu ils servent dans les armees.

Ce prince ne pouvait s accoutumer qu on ne put parvenir a gouverner l etat en tout ou en partie sie on n’avait ete maitre des requetes, et que ce fut entre les mains de la jeunesse de cette magistrature que toutes les provinces fussent remises pour les gouverner en tout genre, et seuls, chaqun la sienne a sa pleine et entiere discretion, avec un pouvoir infiniment plus grandet une autorite plus libre et plus entiere, sans nulle comparaison que les gouverneurs de ces provinces n’en avaient jamais eue». St. Simon, Memoires, Buch XVIII, Кар. 322, S. 222 ff.

Для обозначения явлений, относящихся к периоду, предшествовавшему институализированному перемещению земельной и военной знати ко двору (Verhofung) мы вслед за Элиасом будем употреблять термин — «допридворные» (vorhöfisch). — Прим. перев.

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bern und München 1969, Bd II, S. 351 f f.

См. N. Elias, Über den Prozeß der Zivilisation, Bd II, S. 312 ff.

St. Simon, Memoiren, übers. v. Lotheisen, Bd. II, S. 89.

Lemonnier, La France sous Henri II., Hist, de Fr. Bd. V., S. 294.

Lemonnier, ааО., S. 295.

См. Desportes, Oeuvres completes, изданные A. Micheles, 1858, S. 435–437.

См. также De Vaissiere, Gentilshommes Campagnards, S. 175, где приведен целый ряд примеров нежелания дворян «проводить в деревне свою жизнь», «а faire es villes sa demeu rance». Там показано, как восходящее третье сословие (Roture) было сперва охвачено движением в противоположном направлении, ибо, чтобы вести «дворянский» образ жизни и полностью очиститься от «буржуазности» («Se nettoyer de toute roture»), оно поселялось в деревне. Отчасти это привело к новому обеднению и их появлению при дворе в качестве обедневшего дворянства.

Desporte, Oeuvres completes, S. 431.

Agrippa d’Aubigné, Les Aventures du Baron de Foeneste, Oeuvres Completes, ed. par Réaume et Caussade, Paris 1877, S. 395–396.

Переход в иной род (иное качество) (греч.). — Прим. перев.

Les Oeuvres de Ph. Vitry ed. G. P. Tarbé, Reims 1850.

d’Urfe, L’Astree, Nouvelle Edition, Lyon 1925. Bd. I, S. 438–439.

Marguerite de Valois, Oevres, Hrsg. M.F. Guessard, Paris 1842, S. 56.

d’Urfe. L’Astree, ааО, Bd. I., S. 389.

d’Urfe. L’Astree, ааО, Bd. I., S. 7.

Полное интересных мыслей и гораздо более подробное исследование этой проблематики с определенных сторон (удаление от мира, меланхолия, скука бегство в природу и т. п.) мы находим в работе W. Lepenies, Melancholie und Gesellschaft, Frankfurt a. M. 1969.

Heinz Höhne, Der Orden unter dem Totenkopf, in: Spiegel, 1966/67.

Der Spiegel, 21. Jahrg., Nr 11, Hamburg, 6. Marz 1967, S. 71–75.

Der Spiegel, aaO., S. 71.

Der Spiegel, ааО., S. 72.

Der Spiegel, ааО., S. 74.

Der Spiegel, ааО., S. 74.

Der Spiegel, ааО., S. 74.

Der Spiegel, ааО., S. 75.

Der Spiegel, ааО., S. 74.

Der Spiegel, ааО., S. 75.

La Maison, reglee et l ’Art de diriger la Maison, Amsterdam 1700.

«C’est ainsi que des Intendants par leur soin et capacite soetiennent et remettent sur pied des Maison presque ruinees: ou bien que d ’ autres par leur faute et negligence abisment, et sont cause de la ruine totale des plus illiustres, ainsi que nous avons vingt exemples recens et notables dans les Maisons de plusiers Princes, et autres grands Seigneurs assez connus parmi le monde».

«Sa charge et fonction concernent generalement tous les biens, revenues et affaires d’un grand Seigneur desquelles il doit sgavoir de point en point I ’ etat, la force et le produit afin que sur cela il gouverne la depense. et donne order aux dettes les plus pressees, dont il doit sur tout prendre une exact connoissance afin d eviter l ' embaras et les chicanes qui pourroient arriver a ce sujef.

Comme la plupart des plus grands biens des personnes de qualite sont a la campagne, et qu ’ ils ont des Fermiers ou Receveurs en chacune de leurs Terres, l ’ lntendant en doit avoir som, et choisir au renouvellement des Baux, les meilleurs et les plus solvables: prendre garde que pendant le temps de leur fermes ils ne dissipent point les revenus, qu ils ne dcgradent point les fonds and qu ’ ils ne coupent aucuns bois ny arbres que ceux portez par leurs Baux II doit aussi avoir soin des Etanges, Bois Praines Metairies Maisons de Ville et particulierement des Droits Seigneuriaux pour qu'ils se ne perdent ny ne presci ivent point, faute de les percevoir en temps et lieu, ou d ’ avoir fait pour cela les diligences necessaires.

II faut encore qu’il tienne memoire de largent qu’il donne au Maistre d’Hostel pour les depenses ordmaires de la Maison. voir s’il est employe utilement et lui en faire rendre compte tous les huit jours, afin que rien n’echappe a sa connoissance; l’obliger a luy fournir tous les mois un etat regulier et general de la depense qui se fait, ou qui se peut faire, afin qu'il le montre au Seigneur, pour qu’il proportionne toutes choses suivant ses revenus, et ne s engage point mal a propos en des depenses superflues et hors de ses forces. II doit pareillement tenir reglstre… de tout l argent qu’il regoit, ainsi que de la distribution qu’il en fait, tant au Seigneur, qu’aux Offlciers et aulres Domestiques de la Maison, comme aussi aux Marchands, et pour les paymens des pensions, et reparations des biens et maisons tant de la ville que de la campagne, dont il tirera bonnes quittances des uns et des autres, pourjustifier valablement de ses emplois. lorsqu’il sera oblige d’en rendre compte.

II est encore de son devoir d’eviter la broullerie et la confusion dans les affaires autant qu’il luy est possible, et de ne point laisser tomber de Seigneur dans des fraiz et depens inutiles, et lorsqu’il se presente quelque affaire nouvelle et difficile, il doit avant que de s engager dans des procedures prendre bon conseil, et le bien executer».