Иногда ей снилось, что она забыла, как его зовут.

После того, как он уехал в последний раз, всё вокруг изменилось. Люди на улицах говорили иначе. По-другому ходили поезда. Даже собственное имя казалось чужим.

После его отъезда никто не называл её по имени. Имя стало лишним, ненужным. Словно она уже умерла.

Анаади́тва. Яркое короткое ласкающее «а».

Он называл её просто Ана.

Дом, в котором они жили, медленно разрушался. Настенные росписи потускнели и облупились, старинные изразцы покрылись длинными глубокими трещинами. Люди, приходившие из окружной управы, говорили что-то о недопустимой осадке фундамента. Может, именно поэтому по вечерам стонали стены.

Весь старый район на севере города построили за много лет до рождения Аны — кроме огромного стального бадва́на, по которому, нарушая оцепенелое спокойствие окраин, проносились скорые поезда, увлекая за собой свои длинные неровные тени. Соседство с хага́той разрушало ветхие здания. Их дом собирались снести ещё в прошлом году, в канун праздника, но вместо этого раскрасили фасад, обращённый к рассвету, в притворно-яркие неестественные цвета. Видимо, кто-то решил, что в городе и так достаточно разрушений.

Квартирка Аны была на восьмом этаже, и поезда проходили под её окнами. Раньше Ана жила здесь одна, но теперь всё вокруг напоминало о том, что его нет.

Шум, неясный и волнующий, доносящийся с неспокойной улицы даже после того, как отключают бадван. Тихое шипение дхаа́ва, очистителя воздуха. Помехи вместо выпуска вечерних новостей. Шприц с вставленной ампулой на тумбочке у постели, предусмотрительно заготовленный перед сном. Затёртая карта линий скоростных поездов с отметками, сделанными его рукой. Старые механические часы — угловатый металлический корпус, четыре стрелки разной длины и ширины, указывающие во все стороны света одновременно.

Часы перестали ходить после его первого полёта в мёртвые пески.

В жаркий сезон в городе чувствовалось дыхание пустыни. Песок скрипел под ногами, осыпалась со стен песчаная пыль.

Весь праздник Ана провела дома — сидела у окна и слушала радио. Любимые волны молчали, словно в честь праздника их отключили от эфира, а по другим передавали одинаковые бесцветные новости. Ана думала, что всё, о чём рассказывает монотонный голос — неизменный, как ни настраивай частоту — происходило давным-давно, столетия назад, но её приёмник уловил отголоски старых передач только сейчас, когда они уже не имеют ни малейшего смысла.

Вечером приём ухудшился, и Ана выключила радио, устав от треска помех. По бадвану пронёсся грохочущий состав. Ана оделась и вышла на улицу.

В старом районе было на удивление безлюдно. Все уехали в центр, в раскрашенные к празднику кварталы, где намечалось народное гуляние или парад.

Ана села на поезд на ближайшей станции — в залитый электрическим светом вагон, — и огромный яркий состав отправился на запад, к завершению дня.

На каждой станции в поезд заходили люди, которые возвращались домой или только ехали на праздник — определить было невозможно. Кто-то смеялся, громко разговаривал, шутил, но большинство вело себя как обычно, как и в любой другой день.

Раньше Ана отмечала праздник красок не одна.

Нив всегда тщательно планировал их маршрут. Они ездили весь день на поезде. Ана задыхалась, но не подавала виду — не хотела, чтобы он волновался. Она была счастлива. Нив рассказывал о чём-то — общая протяженность транспортных путей, самое высокое здание, самый древний храм, — а поезд с надрывным грохотом проносился над сверкающими улицами, город был ярким, живым, и даже ночь уступала права праздничным краскам и электричеству.

Теперь же за окном было темно.

Рядом с Аной со вздохом уселся седой обрюзгший мужчина. Он мельком взглянул на неё и тут же отвёл глаза. От незнакомца разило перегаром.

Ана ссутулилась, пряча лицо в дыхательной маске. Широкие улицы, над которыми громыхал состав, тонули в серости — лишь изредка внизу мелькали газовые гирлянды или цветные фонари.

Седой мужчина сказал что-то на га́ли — невнятно, заплетающимся языком, грубо выплёвывая слова, — но Ана ничего не поняла. В поезд набилась целая толпа — как в будни, в утренние часы, — и в этой шумной толкучке не было уже ничего праздничного.

За спиной громко разговаривали, Ана различала лишь отдельные слова и фразы, резкие и бессмысленные, точно кто-то неумело подражал человеческой речи.

Вскоре бадван пошёл ввысь, и старинный поезд со скрежетом и воем понёсся над плоскими крышами однотипных жилых домов. Казалось, что о празднике в этом году и вовсе забыли, но потом, после неприметной станции, на которой никто не вышел, они шумно влетели в недавно отстроенный район, и Ана даже прикрыла глаза от разноцветного сияния — ночь закончилась, не успев начаться, и наступил ослепительный электрический рассвет.

Город и вправду стал живым — как когда-то, в воспоминаниях Аны. Горели тысячи огней, по улицам искрил ток. Поезд пустел с каждой остановкой, люди выходили в обморочное сияние, в зарево гирлянд, которыми украсили перроны. Сосед Аны тоже вышел, и теперь она сидела одна.

Она смотрела в окно.

По стеклу, исцарапанному, с серыми клочками оборванных объявлений, скользили отблески городской иллюминации — переливчатые гирлянды, уличные фонари, круглые, как наполненные электричеством планеты, красные маячки, синхронно мигающие на остроконечных крышах абити́нских башен. Отражения двоились и расходились по затёртому стеклу неровными волнами, ярко вспыхивали и гасли, а когда поезд пролетал рядом с бессветными кубами муниципальных зданий, исчезали совсем, и на мгновение стекло темнело, отражая её лицо в дыхательной маске.

Ана чувствовала, как от жёсткого сидения телу её передаётся частая судорога вагона. Кругом что-то поскрипывает, пробивается шум ветра, и столетний поезд, чудом ещё ходящий по линии, несётся, превозмогая усталость металла, сквозь какую-то ненастоящую, расцвеченную яркими огнями ночь.

От города в окне, освещавшего тысячами огней пустоту ночного неба, Ану отвлекала лишь музыка — то протяжная, то ритмичная, — которая играла в вещателях всякий раз, когда поезд, усиленно замедляя ход, приближался к очередной станции.

Она проехала мимо вида́я-ла́я, в которой работала. Северная линия слилась с окружной, и поезд повёз её обратно. Ана представляла, что Нив сидит рядом, они оба устали под конец праздничного дня, и ей уже не хочется выходить на станциях, чтобы посмотреть на сверкающие улицы. Они едут домой. Нив снова рассказывает о городе, но голос у него неловкий и тихий, словно он признаётся ей в чём-то.

Ана вернулась домой, когда огромные пушки — где-то за северной окраиной, в песках — уже стреляли по ночному небу. По городу разносились нарастающие раскаты, отражаясь от бесчисленных стен, сотрясая залитые искусственным светом улицы.

Небо, пепельно-серое в вышине, выжгли пальбой. Поезда всё ещё пролетали по бадвану — по изменённому в честь праздника расписанию, — ослепляя серую старую улицу безжалостным светом. Кто-то возвращался домой.

Ана не понимала, что может быть торжественного в оглушающей канонаде, которую устраивали по праздникам вместо часа тишины. Её пугали грохот и надрывная радость на грани истерики, но Нив любил салют, и они всегда возвращались домой до его начала. Тихие и заброшенные северные окраины превращались ненадолго в бушующий городской центр — многие приезжали, чтобы услышать пушки и посмотреть на росчерки огня над линией заката.

Внизу, у наэлектризованных путей, толпились разодетые горожане. Даже сквозь плотно закрытое окно до Аны доносились громкие голоса, хохот и крики.

Она вдруг вспомнила, как в последний раз среди дня включилась тревога, и за несколько минут всех смело с улиц. Посмотрела вниз, представила — вот сейчас свет в круглых уличных фонарях сменится с безразличного синего на безумный красный, и во всём городе с истошным воем замкнёт сигнальная цепь. Толпа, вначале ошалевшая от паники, быстро поредеет, растечётся с тесных кварталов — все убегут, надеясь, что их защитят осыпающиеся пылью дома. Наконец последние волнения на улицах улягутся, сирена захлебнётся воплем и замолчит — станет тихо, как после контузии — так, что от этой тишины заложит уши.

После того как отгремел салют, и последний поезд отправился в сторону ночи, люди и правда разошлись с улиц. Начался калавиа́т — час тишины. Ана хотела спать, но не ложилась — и сама не понимала, почему.

Она включила радио.

Небо, которое совсем ещё недавно озаряли багровые вспышки, наконец погасло, выгорело от праздничной пальбы. Радио молчало. Даже волны, по которым днём крутили бравурные поздравления и торопливые марши, отзывались тихим шипением помех.

Праздник закончился. Город засыпал.

Ана посмотрела в окно — не пронесётся ли внеурочный поезд, опаздывающий вернуться домой, — но нет, весь город парализовало до утра. Она подумала, что улицы сейчас бдительно проверяют патрули — непременно три человека, одного роста, в особой форме, которая сливается с темнотой.

Но внизу никого не было, никто не следил за тишиной.

Завтра ей нужно на работу — её ждали обжигающий глаза рассвет, утреннее недомогание, толкучка в поездах, — но она никак не могла заставить себя отойти от окна. Радио судорожно хрипело — центральная новостная волна передавала чьё-то больное дыхание. Иногда сквозь помехи пробивались голоса — они доносились издалека, из ночного сумрака, как эхо, и исчезали, стоило Ане лишь слегка изменить частоту.

Вдруг радио громко заскрежетало, точно обезумев. Через секунду в шуме прорезался голос, поздравляющий горожан с праздником, рассказывающий о том, какие волнующие события ждут их в течение дня. Это же объявление Ана слышала много часов назад. Утром, когда только занимался рассвет, запись с торжественными поздравлениями передавали по всем городским волнам. Время сбилось со счёту, и вместо завтрашнего дня скоро вновь, как заведённый, повторится минувший праздник — загорятся газовые иллюминации, захрипит торжественная музыка, и забитые гуляками поезда полетят по бадванам в самое сердце города, переполненные людьми и светом.

Ану напугала эта странная несвоевременная передача, и она резко повернула ручку регулятора. Радостный голос ведущего сменился холодной тишиной.

Вдруг небо над домами рассекла яркая вспышка.

Стёкла в комнате задрожали.

Ана поначалу ничего не услышала — ударная волна опережала звук, — и лишь через мгновение по улицам разнёсся гулкий раскат, как от залпа всех праздничных пушек разом. Ана успела подумать, что вновь, вопреки порядку, начался салют — и тут же над крышей соседнего здания поднялось ввысь огромное облако пламени, озарив пустое выгоревшее небо.

Страшный огненный выброс вздымался всё выше и выше, выжигая зыбкие ночные тени. Казалось, горит сам воздух.

Завизжали полицейские сирены. Несколько кораблей пронеслись над багровыми домами, оставляя после себя длинные полосы дыма.

Ана застыла от ужаса, глядя сквозь своё отражение на страшный столб пламени. Она никак не могла поверить в то, что это происходит в действительности.

Огненное облако медленно осело, растаяло в дрожащем воздухе. Иногда над угловатыми крышами всё ещё взмывали резкие всплески неестественно-яркого пламени, но тут же опадали, превращаясь в тонкие полоски дыма.

Ана замерла, затаила дыхание. Полицейские ви́маны с рёвом и сиренами пикировали над улицами, где ещё мерцал летаргический ночной свет. Однако небо уже заливало багрянцем, уже занялся огненный рассвет. Калавиат завершился громом, от которого содрогнулись стены сотен домов.

Радио шипело, как бы ненароком напоминая о себе. Ана покрутила регулятор — не передают ли что-нибудь о произошедшем, — но на всех каналах царила тишина, исчезло даже запоздалое поздравление, напугавшее её перед взрывом.

Шум за окном угас. Доносились лишь бледные отзвуки полицейских сирен. Языки пламени по-прежнему вспыхивали над крышей соседнего дома.

Ана ещё долго смотрела на багровую дымку над разбуженной улицей — пока хватало сил бороться со сном. Потом легла в постель, но уснула не сразу и сквозь дрёму думала о произошедшем.

Где-то совсем рядом, всего в нескольких кварталах от её дома, беспомощно борются с огнём. Ана представляла людей в огнеупорных комбинезонах, пьяных и неуклюжих, уверенных в том, что их затянуло в зыбучий ночной кошмар, и они в любую секунду проснутся. Пожарные окатывают пламя шипящей пеной, но это не помогает. Пена мгновенно испаряется, от жара плавится воздух. Пожарные кричат. Огнеупорная ткань их комбинезонов покрывается волдырями и лопается. Огонь заливает оголённую кожу. Пожарные погибают — неумолимо и быстро, так и не проснувшись. Потом пламя гаснет, и всё вокруг окутывает чёрная тишина.

Калавиат.

Утром Ану разбудил громкий мужской голос — она забыла выключить радио перед сном. Ана даже не могла понять, что говорит ведущий — слова и интонации были знакомыми, но в то же время совершенно лишёнными смысла. Однако стремительный ритм речи и какая-то неестественная надрывная бодрость — на всей той громкости, которую способен был выдать её слабенький приёмник — заставили Ану поспешно встать с постели, превозмогая головную боль и тошноту.

Утренние сумерки за окном были неотличимы от вечерних.

Над соседними домами не взмывали языки огня, пожар потушили, полицейские корабли не пикировали с истошным воем над горящими кварталами — всё это закончилось, оборвалось, как сон. Городские улицы не сохранили следов недавнего светопреставления, утренний вид из окна был уныл и спокоен, как и в любой другой день, однако Ана чувствовала едва уловимые изменения вокруг — в зареве раннего рассвета, в чистом бесцветном небе, даже в домах на противоположной стороне улицы, всё ещё подёрнутых тенью. Как будто чего-то не хватало.

Голос говорил:

— Стал известен результат сложения общей площади. Как одна из возможных причин. Не исключается и настоящий момент магистрали. Далеко ведёт этот взрыв активности.

Левая рука заныла чуть ниже локтя — там, где краснели следы от уколов.

— Расследование для не успевших вовремя. Через прямую связь снова задерживается включение. Это не является первым признаком подобного. Но может стать усилением расчёта солнечной активности. Здесь, очевидно, отсутствует происшествие.

Комнату распаляла духота. Дхаав перестал работать — изношенный механизм в потёртом гофрированном корпусе не издавал ни звука. Приходилось дышать часто и глубоко, с силой втягивая в себя воздух.

Ане вдруг захотелось открыть окно. Не соображая, что делает, в сонной одури, она стала сдирать клейкую ленту с рамы, попыталась даже повернуть тугую, вросшую в оконный переплёт ручку, но вовремя остановилась.

Голос по радио говорил:

— Торжество проводов ночи кроется в причинах возникновения газа. Момент, когда представляется невозможным само представление, ради которого был перенесён час паники. Смысл становится понятен лишь через очертания трагедии.

Тошнота после укола усиливалась. Тёплый ком подступал к горлу, слезились глаза. Ана выключила радио, и ей полегчало.

День начинался.

Город в проеме окна казался бесформенным и пустым, как посмертный слепок.

До станции Ниварта́н, где Ана обычно садилась на поезд, нужно было пройти квартал пешком. Она не выспалась, и даже эта недолгая прогулка стала для неё мукой. Её тошнило после укола, лицо в дыхательной маске вспотело.

На фасаде одного из домов судорожно трепыхался синий флажок, призрак минувшего праздника. Ветер сдувал с высоких балконов пыль.

По утрам окрестности Нивартана тонули в шуме. В уши бил нескончаемый гомон. Люди в цветных одеждах толкались под бадваном, перекрикивая друг друга, пытаясь отыскать в слитном оре свой потерявшийся голос. Справившись с недомоганием и тошнотой, Ана наконец поняла, что вокруг никого нет — не проносятся над головой чёрные тени поездов, не слышно возгласов и шума шагов, никто не спешит на станцию. Царило удушающее затишье, как будто ночную тревогу ещё не отменили и по-прежнему запрещается выходить из домов.

Станция Нивартан занимала два первых этажа старого многоквартирного здания, построенного в абитинском стиле, который так нравился Ане раньше, когда она ещё обращала внимание на дома. Десятки этажей, очерченных тонкими карнизами, длинный заостренный купол на конической крыше, от одного взгляда на который, особенно если его скрывает утренний туман, кружится голова. Стены украшали округлые изразцы, которые побелели и потрескались от старости, но высокую арку над входом недавно отреставрировали, и влажная синяя краска смотрелась неестественно и чуждо на фоне поблёкшего фасада.

На первом этаже располагался плев, а второй выводил на перрон, похожий на длинный балкон с металлическим ограждением. Рядом с красивой синей аркой стояло несколько человек в красной полицейской форме. На плече у каждого висела отполированная автоматическая винтовка.

Ана растерянно остановилась, уставившись на полицейских.

Станция выглядела заброшенной, словно здесь уже много лет не ходили поезда.

Один из полицейских заметил Ану и раздражённо замахал руками. Ана собиралась спросить, что же произошло, откроют ли ветку к вечеру, но полицейский состроил презрительную гримасу и отвернулся.

Ана побрела обратно.

Через час солнце поднимется высоко над горизонтом, и начнётся иступляющая жара.

Добраться до видая-лая можно было и по другой линии, однако ближайшая станция, Самка́ра, находилась в семи кварталах от Нивартана. Ана редко ходила на такие расстояния пешком. Улицу, ведущую к Самкаре, не уродовал стальной бадван, и из-за этого обветренные своды старинных зданий казались выше, чем на самом деле.

Ана вздрогнула, когда за спиной забарабанил каменный град — с одного из фасадов отвалился кусок рассохшейся облицовки и, рассыпавшись в воздухе, упал на тротуар. Даже ходить по этим улицам было опасно. Ана вспомнила, как кто-то говорил ей — наверное, Нив, хотя ей редко доводилось забредать в такие опустошённые трущобы, — что нужно держаться подальше от стен. Дома здесь редко реставрировали, и те медленно разрушались, превращаясь в каменную пыль.

Ветер усилился и теперь дул Ане в спину. Она быстро устала. К тому же было трудно дышать — фильтры в дыхательной маске забились. Она судорожно, через силу втягивала в себя воздух.

Вскоре идти стало совсем тяжело.

Ана вспомнила странные и непонятные сны, в которых она снимает на улице маску, отдирая липкую резиновую кожу от лица, и дышит раскалённым воздухом, смертельно обжигающим лёгкие. С каждым вздохом дышать хочется только сильнее. Грудную клетку разрывает от боли. А улицу медленно затягивает сумрак, как во время затмения.

Ана разволновалась, вспомнив о своих кошмарах. Лицо под маской вспотело, и чёрная резина противно липла к коже. Она остановилась, чтобы передохнуть и, вопреки полузабытым советам, прислонилась спиной к пыльной стене.

Нужно продолжать идти.

Чем дальше она отдалялась от дома, тем более людными становились улицы. Куски облицовки больше не сыпались на тротуар, здания выглядели чище, многие даже сохранили следы бесчисленных реставраций, точно неудачных подтяжек лица. Скрипели передвижные лотки торговцев, слышались крики, хлопали двери подъездов. Раздался заунывный стон из невидимого вещателя, Ана попыталась прислушаться, но передача оборвалась.

От людей вокруг ей передавалось ощущение нервной спешки. Все шли в одном направлении, безвольно подчиняясь однообразному течению дня. Ана думала, что ей тоже следует поторопиться — она ещё не добралась до хагаты, а на работу придётся ехать с двумя пересадками, — однако поблескивающие вдалеке пути немного успокаивали, хоть и казались металлической челюстью, грубо врезанной в городской ландшафт.

Остаётся чуть больше квартала пешком.

Мостовая расширилась. Прохожие по-прежнему шли единым слепым потоком. Над улицей пронёсся чёрный полицейский виман, оглушив всю округу раскатистым рёвом моторов, но никто даже не посмотрел ему вслед.

Ана прошла под затейливой газовой вывеской, на которой тускло мерцали отдельные буквы, не успевшие остыть после ночи. Некоторые здания ближе к Самкаре выглядели новыми, однако, подойдя ближе, Ана поняла, что это всё те же столетние башни, покрытые толстым слоем белил и румянцем. Трещины на стенах замазали штукатуркой, оббитые изразцы размалевали узорами — точно покойника решили подкрасить и нарядить в последний раз.

Ане пришлось ещё раз остановиться, чтобы передохнуть — как раз рядом с таким, наштукатуренным к празднику красок домом, — но когда она вышла на забитую площадь перед Самкарой, её всё равно мутило от усталости.

У двух высоких винтовых лестниц перед перроном бушевало страшное столпотворение. Казалось, сюда согнали всё население города. Плева у Самкары не было, станция ограничивалась примыкающим к бадвану перроном, поэтому в огромный, открытый ветру накопитель превратилась вся городская площадь.

В разношерстной толпе часто мелькали броские фигуры полицейских. Можно было подумать, что они ищут кого-то, но прохожих полицейские не трогали, зато почему-то сгоняли с улиц недовольных торговцев.

У невзрачного приземистого здания напротив перрона грубо выворотили канализационный люк, и из круглого проёма валил густой прогорклый дым. Кто-то крикнул — совсем рядом с Аной, — и несколько человек в тошнотворно-красной форме устремились на крик. Ана невольно попятилась, испугавшись, что полицейские могут принять её за непонятного нарушителя, и попала под струю дыма из колодца.

Она прикрыла глаза, но было уже поздно.

Саднящая гарь чувствовалась даже через маску. Глаза слезились, как обожжённые кислотой. На несколько секунд Ана потеряла зрение — она видела лишь силуэты прохожих, которые сливались в клокочущую бурую массу, и неправильные, как в обратной перспективе, глыбы домов, скрывающие опустошённое небо.

Прохожие поглядывали на Ану с удивлением и даже опаской — она всё ещё стояла, оцепенев, в клубах дыма, прикрывая трясущейся ладонью уродливую маску, которая заменяла ей лицо.

Крик раздался снова, а затем сменился протяжным жалобным пением, как у бездомных, вымогающих подаяние.

Ана наконец выбралась из едкого чада и, по-прежнему загораживаясь рукавом — хотя ветер относил дым из колодца в противоположную сторону, — зашагала к бадвану.

Лестницы, ведущие к перрону, обступала яростная толпа.

Откуда-то сверху доносились отголоски объявлений, — наверное, сообщали о прибытии очередного поезда, — но Ана ничего не могла разобрать. Люди яро проталкивались на перрон, гремел резонирующий вещатель. Хотя одна из лестниц предназначается для подъёма, а другая — для спуска, все направления перемешались: те, кто торопился на поезд, пытались пробиться там, где спускались только что прибывшие, и на ступеньках образовалась сумасшедшая давка. Ана тоже полезла на лестницу, но её, как бездушное препятствие, снесла со ступенек вылившаяся из пришедшего состава толпа. Поезд лишь на несколько мгновений задержался на станции и пронёсся у неё над головой.

Ана укрылась в тени бадвана. Припекало, и у неё слиплись от пота волосы на лбу. Пролетел ещё один поезд, и линия замерла.

От раскалённого бадвана исходил жар.

Ана вытерла пот со лба. В это время она обычно готовится к началу урока в видая-лая. Исправно работают десятки очистителей, воздух пропитывает прохлада и свежесть, как ночью после пава́на-ваа́ри, чистого дождя.

Линию парализовало. Не звучали больше бессвязные объявления из вещателей, не громыхали тяжёлые составы. Ана вернулась на лестницу и в этот раз смогла подняться, но перрон по-прежнему переполняла осатаневшая толпа, и её оттеснили в самый конец балкона. Ана понимала, что нескоро ещё сможет уехать, даже если восстановится обычный ритм следования поездов.

Толпа внизу, в одеждах ярких цветов, модных в этом сезоне, редела только ближе к обступающим площадь абитинским башням. Дым всё ещё валил из незакрытого колодца. Полицейские не обращали на вывороченный люк внимания и с неизменным упорством преследовали тех, кто прятался от солнцепёка в тени зданий — как будто нарочно сгоняли людей к стальным колоннам бадвана. Поездов не было видно даже вдалеке — ни в одну из сторон.

Над головой Аны захрипел вещатель. Ровный металлический голос произнёс угнетающую бессмыслицу, похожую на радиопередачу, разбудившую её утром. Ана разобрала только «задерживается прибытие». По толпе прокатились недовольные крики.

Задерживается прибытие.

От прожигающих перрон запахов — пота, мочи, жжёной резины — не помогали даже дыхательные фильтры в маске. Глаза у Аны слезились.

— Задерживается прибытие, — настаивал голос. — Внимание сохраняет форму. Спокойствие выходит за линию ожидания.

Ана старалась не слушать неестественный голос, с металлическим звоном повторявший одно и то же, но тот упрямо преследовал её — хотелось зажать уши, лишить себя слуха, только бы избавиться от этой звенящей бессмыслицы.

Она была уверена, что провела на перроне несколько часов, когда за сверкающим изломом путей показались огни поезда. Она и в этот раз не смогла сесть в вагон, зато ей удалось пробиться к краю перрона.

Спокойствие выходит за линию ожидания.

Поскорее бы убраться с Самкары.

Ана сама поражалась, с каким слепым упорством проталкивалась к поезду, в который ей так и не удалось попасть. Её отпихивали, несколько раз она чуть не упала.

— Интервал поезда в движении, — сообщил голос из вещателя. — Сохраняйте спокойствие. Ожидание обретает контуры тишины.

Ана подумала, что, стоит ей уехать с Самкары, и невыносимое чувство губительного разлада, поразившего город с самого утра — как в мелодии, которую проигрывают задом наперёд, — тут же исчезнет. Весь этот день, наполовину сошедший с ума, станет точно таким же, как и сотни других дней до него.

Металлический голос за спиной неожиданной внятно произнес:

— Движение поездов восстановлено, — и затем снова: — Интервал поезда в движении. Важен только переход в ожидание. Важно только сохранение тишины.

Вдалеке засверкал на солнце ещё один состав.

Ана одной из первых оказалась в вагоне — толпа внесла её внутрь, едва открылись двери — и даже успела занять место у окна. Поезд пришёл на Самкару почти пустым.

Двери после упредительного гудка закрылись. Голос из вещателя, изрыгающий бессмыслицу, остался там, на заполненном перроне. Солнце уже не пекло голову. Никто не толкал. Ана могла отдохнуть.

Скоростной состав летел прочь от Самкары. Кто-то приоткрыл окно в лобовой части вагона, и в образовавшийся проём хлестал ветер. Разговоры людей сливались в неразборчивое усыпляющее бормотание, звучала негромкая электрическая музыка с примесью помех.

От Самкары Ана доехала до Келива́на, а там пересела на другую линию, где уже не было давки. Новый поезд, только стоячее место — Ана держалась за высокий поручень, до которого едва доставала рукой — и быстрое, под ритмичную, похожую на марш музыку путешествие до Хо́ры через весь деловой район. Потом Ана перешла на центральный бадван, и там ей снова пришлось пропускать поезда.

Она сильно опоздала, однако больше всего боялась не того, что дети ушли с урока, или что ей сделают выговор за поздний приход. Она боялась, что кто-нибудь из знакомых — И́ла или Сад — заговорит с ней, но она услышит лишь пугающую бессмыслицу, навсегда утратив способность понимать человеческую речь.

Коридоры видая-лая пустовали, как во время воздушной тревоги. Дверь класса, где по расписанию проходило занятие, была приоткрыта, но внутри тоже никого не оказалось.

Ана растерянно остановилась перед партами. Стулья отодвинуты — один даже опрокинулся, задрав кривые ножки. На полу — клочки исписанной бумаги.

Она неторопливо прошлась по комнате и села за учительский стол. Через несколько минут прозвучит быстрая мелодия из трёх нот, извещающая о конце урока. Ана вспомнила, что забыла взять в учительской журнал, вскочила, подбежала к двери, но остановилась. Дети же всё равно ушли, не дождавшись. Вряд ли ей потребуется журнал, чтобы обучать пустой класс иха́тра-вида́я.

И тут она поняла, что до сих пор не сняла дыхательную маску.

Когда-то давно, за много лет до встречи с Нивом, Ана ходила смотреть на запуск Вима́уны. Врачи тогда давали ей не больше года жизни, и она страдала от приступов по вечерам.

Самый большой па́тман в городе стоял на южной окраине — там, где обрывался недостроенный бадван, и простирался выжженный солнцем пустырь, одинаково безжизненный в любое время года. Именно в этом патмане и решили построить шахту для Вимауны, первого в истории космического корабля.

О таком торжественном событии — великом шаге в освоении пустоты — неоднократно сообщали по радио, не уточняя, однако, точное время запуска. Все другие полёты в тот день отменили, на территорию патмана никого не пускали, но целые толпы зевак всё равно с самого утра слонялись у высоковольтных заграждений.

Ана не пошла к врачу, хотя мучилась от удушья.

В тот день было на редкость пасмурно. Грозовые тучи, висевшие над раскалённым городом всю неделю, нарушали, как хотелось думать, законы природы. Бюро погоды неуверенно предупреждало о нечистом дожде, мизра́ка-ваа́ри, и рекомендовало горожанам оставаться дома.

Но Ана не боялась дождя.

Впрочем, и других не останавливали предсказания. Этот день был слишком важен, чтобы потерять всё из-за такой мелочи, как мизрака-ваари. Ана верила, что если не увидит взлёт Вимауны, то не доживёт до следующего рассвета. Ей не помогут ни осмотр у врача, ни выписанные лекарства. Вечерний приступ удушья станет для неё последним — весь обещанный год жизни промелькнёт за одно мгновение, закончится в тот самый миг, когда Вимауна оторвётся от земли.

Она и сама не понимала, почему её так волнует этот полёт. Она забыла о нём на долгие годы, и лишь случайная волна, пойманная, когда она настраивала вечером приёмник, напомнила о корабле, о котором она мечтала ещё в детстве, когда представляла его огромным, как самые высокие абитинские башни, способным весь город залить кипящим огнём из дюз. Но потом работы над Вимауной приостановили, и история о первом космическом корабле как-то позабылась, стёрлась в её памяти. Ане даже казалось, что она выдумала Вимауну от одиночества.

В детстве Ана воображала, что Вимауна — это гигантский межзвёздный ковчег, который строят для того, чтобы жители Дёзы улетели сквозь бесконечную ночь вселенной в другие миры. В миры, где после дождей не умирает земля, а воздух такой чистый, что даже она сможет дышать без маски. В миры, где днём, ещё до захода солнца, часто бывает холодно, и небо — всегда синее, а не жёлтое или белое, как соль. В миры, где нет песка, а вместо пустыни — обширные, до самого горизонта, поля, такого же невозможного цвета, как и небо.

Приёмник постоянно хрипел, сбиваясь с нужной волны, обрывая помехами тусклые голоса ведущих — как будто другая передача грубо вторгалась в эфир, — и Ана часто не слышала и половины из того, что рассказывали о Вимауне. Незавершённые фразы, чьи-то звучные имена, странные цифры, предназначение которых стирал похожий на ветер шум, лишали её сна, и она додумывала сама, вставляла пропущенные слова, завершала предложения, представляла таинственные места, искажённые названия которых пробивались сквозь помехи эфира.

Она была уверена, что когда вырастет — если вырастет, — то обязательно полетит в другие миры на этом корабле. В другие миры — насквозь синие, как безмятежный сон. Когда ей кто-то сказал, что только люди без… (Ана не разобрала слово) могут летать на ваха́тах, она всё равно была уверена. Никто не мог её разубедить. Ведь об этом говорили по радио.

Только потом Ана узнала, что Вимауна — это беспилотный корабль, управляемый сложной сангана́кой, вычислительной машиной. Он пролетит через солнечную систему и сгорит в огне ближайшей звезды.

Прошло более десяти лет, когда по радио вновь заговорили о запуске корабля. Как-то, делая себе утренний укол, Анна решила, что должна непременно его увидеть. Тогда ещё не открыли новых лекарств, мучительно продлевающих жизнь, и Ана думала, что ей осталось совсем немного — в лучшем случае она увидит ещё один холодный сезон, ещё один или два павана-ваари, после которых расцветает пустыня, а потом умрёт от удушья во сне.

Полёт Вимауны.

Ана повторяла эти слова, как молитву, хотя не особенно понимала, зачем Вимауну отправляют в космос.

Корабль должен был пересечь солнечную систему, посылая на Дёзу — через равные промежутки времени, соблюдая предписанный ритм — закодированные сигналы, похожие, как почему-то казалось Ане, на завывание помех. Сигналы эти принимала бы гигантская, построенная за городской чертой ла́мбда, приёмная станция в мёртвых песках. А потом Вимауне суждено было сгореть на солнце.

По радио это объясняли тем, что корабль всё равно не смог бы развить какую-то невероятную скорость, необходимую для того, чтобы вырваться из притяжения звезды. Но Ана считала, что в этой запланированной гибели сокрыт особенный, мистический смысл.

В день запуска Вимауны Ана поехала в загородный патман ещё ранним утром, взяв с собой лишь кружку с заваренным супом и бутылку воды. Она боялась, что может пропустить взлёт — ведь точное время так и не сообщили.

Поезд довез её до последней станции, от которой она долго шла пешком, задыхаясь от грозовой жары, а потом весь день, до позднего вечера, когда даже пасмурные облака затерялись на фоне сумеречного неба, провела у высоковольтного заграждения. Ветер приносил с заброшенных свалок сладковатый запах гнили, и Ана ощущала эту вонь даже через фильтры дыхательной маски.

Постепенно у заграждений собралась целая толпа.

Люди приходили, чтобы, как и Ана, посмотреть на взлёт корабля, о котором так взволнованно говорили по радио, однако на территорию патмана, давно уже закрытого для обычных полётов, никого не пускали. Недовольные зеваки шумно толпились у электрической ограды, пытаясь разглядеть, что происходит в порту. Сам корабль, поднимавшийся из глубокой шахты, походил на абитинскую башню с длинной конической крышей, которую венчал тонкий, отводящий грозовые удары шпиль. Невозможно было поверить в то, что эта монолитная, вросшая в каменную площадку громадина способна подняться над землёй. Вимауна больше напоминала гигантскую бутафорию, построенную, чтобы развлекать зевак.

На пустыре у заграждений постоянно слышались деловитые голоса, многие показательно возмущались, что их не пускают к кораблю. С Аной никто не говорил — её сторонились, как заразной. Она стояла одна, поодаль от остальных.

В то время урахкса́ту находили лишь у одного на тысячу, и увидеть человека в медицинской маске доводилось нечасто. Большинство спокойно переносило выжженный воздух Дёзы, но Ана могла дышать только благодаря уродливому устройству из чёрной резины, закрывающему половину лица. Из-за маски голос её становился тусклым и неживым, и она не узнавала саму себя. Резкий, обжигающий нёбо запах защитных фильтров лишал обоняния — Ана не различала ароматы духов, сладких напитков, растворимой еды из концентратов, которую продают на площадях, — однако саднящую вонь со свалок или тяжёлую гарь хагаты не мог остановить даже фильтр, и весь этот смрад отравлял ей дыхание.

Ближе к вечеру, когда обещанный дождь так и не начался, все подходы к патману наводняла шумная и пёстрая толпа. Люди расстилали на земле цветные вылинявшие тряпки — устраивались, как на празднике солнцестояния. Объявились из шума и гама приставучие торговцы и заладили свои надоедливые речёвки, предлагая сушёный хлеб и холодную воду.

Ана сжимала в руке принесённую с собой стеклянную бутылку. Горло у неё пересохло от жажды. Вчера она думала, что сможет быстро снять маску, задержать дыхание и сделать несколько глотков, однако у неё тряслись руки, когда она представляла, как откроет посреди этой вони лицо. Страх был сильнее жажды.

По-прежнему ничего не происходило.

Все устали от монотонного ожидания. Казалось, Вимауна и правда вмурована в глубокий ракетный колодец и никогда не взлетит. В порту стояла сонная тишина, как будто запуск давно отменили, но не удосужились об этом сообщить.

Ана закрыла глаза и представила, как двигатели корабля, скрытые в шахте, изрыгают кипящий огонь, от которого плавится камень. Взлётную площадку застилает чёрный дым. Земля под ногами сотрясается так, что теряешь равновесие. Проходит минута, из ракетного колодца вырываются с электрическим треском искривлённые молнии и скользят по отливающему холодом металлу корабля. Вимауна вздрагивает и через мгновение с грохотом взвивается в небо.

У пожилой женщины неподалеку от Аны оказалось переносное радио и, долго мучаясь с настройкой, вращая в разные стороны погнутый обруч приёмной антенны, та смогла наконец поймать неустойчивую волну, по которой рассказывали о корабле.

Люди вокруг оживились.

Ана сидела на земле, подстелив под себя куртку, как остальные, и наблюдала за неподвижным изваянием корабля. Рядом с Вимауной нарисовались люди в унылых робах — точно актёры немого театра. Они бегали по взлётной площадке между кораблём и приземистыми строениями патмана. На взлётной площадке вспыхивали красные огоньки.

Ведущий безымянной передачи торжественным голосом говорил:

— …самый значительный и смелый проект по исследованию велаа́ндри, великой пустоты. Сложно даже представить, каких…

Голос смешивался с помехами, и пожилая женщина нервно покрутила антенну. Передача на несколько секунд забилась шумом. Когда соседка Аны настроила приёмник, голос зазвучал тише, словно ведущий говорил благоговейным шёпотом, восторгаясь величием корабля:

— Хотя многие считали, что такой полёт невозможен, и даже учёные были долгие годы уверены в том, что не представляется возможным построить такой летательный аппарат, который сможет вырваться из гравитационного колодца Дёзы…

Серые тени людей за электрической оградой скрылись в одноэтажном строении, и взлётная полоса вновь опустела, однако сигнальные маяки замигали ярче и чаще, как нарастающий от нервного напряжения пульс.

— В отличие от вахатов, — доносилось из приёмника, — которые преодолевают зону молчания благодаря тому, что поднимаются к атмосферной короне, в пояс ветров, двигатели Вимауны обладают достаточной… вырваться из пояса ветров… преодолеть… молчания… навсегда…

— Пояс ветров — это же пустыня! — крикнул кто-то.

— Там наверху, — послышалось в ответ, и Ана невольно посмотрела на небо, — тоже есть пояс ветров.

Приём резко ухудшился, пожилая женщина подёргала антенну, но только впустила больше помех.

— Трудовой подвиг… — продолжал ведущий, которого бесцеремонно перебивал хрип неисправной радиолы. — …чем было доказано, что перед… не устоит даже непокорный…

Вимауна полыхнула, как факел — свет, бьющий ключом из взлётной шахты, заливал металлический корпус корабля. Ана не понимала, что происходит. Кто-то из стоявших позади предположил, что прогреваются двигатели. Одна из вспышек едва не выжгла глаза, и Ана, охнув, отвернулась. Когда она вновь посмотрела на Вимауну, то над взлётной площадкой уже вился дым.

Пожилая женщина опять сделала что-то с антенной, и голос ведущего зазвучал громче:

— Лучшие инженеры долгие годы… не покладая рук… над этим проектом. При постройке корабля впервые были использованы…

Передача затерялась в ряби помех, а когда голос, окрепнув, наконец заглушил шипение и треск, то ведущий рассказывал уже о чём-то другом:

— …антенна, самая большая из когда-либо построенных. Её размер превышает суммарные размеры…

Маячки на взлётной площадке на несколько секунд погасли, а потом замигали чаще, как аварийные огни — вспыхивали у ракетного колодца и тут же расходились широкой световой волной.

— …специальная приёмная ламбда, которая начнёт работу сразу после… — Снова шум помех. — …и будет получать от корабля…

Свет в шахте погас, и последовательность световых сигналов изменилась. Было совершенно непонятно, что творится в патмане — дым рассеялся, а вокруг корабля опять сновали люди в серых робах. На серебристом корпусе Вимауны мелькали стремительные отблески от сигнальных огней.

Диктор по радио увлечённо говорил о невероятном подвиге инженеров, работавших над Вимауной, и о громадной значимости этого дня для всей истории Дёзы. Многие так разволновались, что наверняка давно бы полезли через ограду, если бы не ток.

— План полёта был просчитан… — вещал ведущий. — …сразу же после выхода из атмосферной короны двигатели Вимауны, самые мощные из когда-либо…

Пожилая женщина подняла радио над головой.

— …придадут невероятное ускорение… превышающее силу притяжения Дёзы в…

Голос ведущего на секунду слился с шипением.

— …вырваться из колодца…

Ана заметила, что у пожилой женщины задрожали руки.

— …отключиться навсегда.

Точное время взлёта было неизвестно, и по радио никак не объясняли происходящее в порту. Казалось, ведущий и сам ничего не знает, а лишь тянет время, в который раз рассказывая об устройстве корабля.

Внезапно в ракетной шахте что-то засверкало, и всю взлётную полосу затянуло густым дымом — исчезли даже пульсирующие красные огни.

Ана подумала, что это не может быть обычной предполётной подготовкой. Наверняка у людей за оградой, пытающихся оживить огнедышащую громадину Вимауны, что-то не ладится, и огромные двигатели, самые мощные из когда-либо построенных человеком, сбоят, захлёбываясь огнем.

Однако ведущий невозмутимо продолжал:

— Особый код, над которым работали лучшие… специальная последовательность сигналов, в которых важна как тональность, так и… Это послание из… которое… сквозь… будет услышано… изменит навсегда…

Пожилая женщина раздосадовано застонала, руки её устало поникли, и приёмник, только что возвышавшийся над головами, опустился к самым ногам.

Голос дрогнул, исчез на какое-то время, провалился в удушающую тишину, а затем громко и удивительно чётко произнёс:

— Хотя многие считали, что такой полёт невозможен…

Передача пошла по кругу, с самого начала. На небе сгущались облака.

Прошло несколько часов.

Смеркалось. Ана уже не чувствовала жажды — лишь сухую горечь во рту. Двигатели корабля по-прежнему включались со строгой периодичностью, озаряя пустырь и угловатые строения патмана похожими на молнии разрядами, окутывая взлётную полосу чёрным дымом, который ветер относил к высоковольтным ограждениям.

Люди расходились.

Пожилая женщина упрямо настраивала приёмник на другие волны, но прямого включения так и не нашла — только помехи, музыку или всё ту же зацикленную передачу о священной миссии корабля. Женщина выкрикнула что-то на гали, сплюнула себе под ноги и побрела в сторону хагаты, обхватив, точно ребенка, свой истошно хрипящий приёмник. Ана с тоской посмотрела ей вслед.

Торжественный голос ведущего, в который раз сообщавшего о вкладе в освоение космоса, беспомощно бледнел и отдалялся.

Толпа у ограждений изрядно поредела и затихла.

Говорить было не о чем. Никто теперь не надеялся увидеть хоть что-нибудь, кроме дыма и сигнальных огней. Люди просто не решались уйти, простояв у электрических заграждений весь день.

Когда в очередной раз из шахты взвились молнии, никто не придал этому значения.

По всей округе разнеслась оглушительная сирена. На взлётной площадке разом загорелись все сигнальные огни. Двигатели работали, воздух вокруг дюз кипел, и Вимауна вмиг потеряла реальность и плотность, превратившись в дрожащий от зноя пустынный мираж.

Через несколько секунд сирена оборвалась. Откуда-то снизу, из чёрной горловины взлётного колодца, поднимался ровный нарастающий рокот, от которого — в точности, как представляла Ана — задрожала закованная в камень земля. Чудовищные раскаты двигателей усиливались. Гарь от выхлопов застилала патман.

Ана не могла поверить в то, что это действительно происходит — что корабль, о котором она мечтала в детстве, сейчас поднимется в облаке огня над землёй, сожжёт тёмный вечерний воздух, насквозь прорежет пасмурные облака.

Она стояла, не двигаясь, застыв от ужаса.

Земля под ногами дрогнула, и Ана чуть не упала, беспомощно всплеснув руками. Рёв от двигателей стал настолько сильным, что вызывал почти физическую боль. Из взлетной шахты в небо взметнулись полосы огня, и чёрная гарь заволокла корабль. Люди у заграждения напряжённо всматривались в клубящийся дым, но в следующее мгновение корабль просиял уже высоко над землёй, рассекая в ореоле пламени вечернее небо. Вимауна быстро превращалась в бьющуюся огнём точку, а вскоре и вовсе исчезла в беззвёздной пустоте.

Люди ещё долго стояли у заграждений даже после того, как скрылся корабль, и погасло небо. Радио ни у кого не было. Все молчали. Только потом, когда даже обжигающая гарь от выхлопов развеялась, а спустившаяся темнота напомнила о приближении ночи, все медленно побрели в сторону хагаты.

Ана уже направлялась к станции, когда над её головой что-то вспыхнуло, и огромный чёрный шрам располосовал небо, протянувшись от облаков до горизонта.

Кто-то испуганно охнул, люди зашлись криками.

Через секунду за барханами взметнулся высокий столб огня, и ударил раскатистый грохот, от которого Ана на несколько секунд потеряла слух.

В патмане загорелись аварийные огни. Люди в комбинезонах выбежали на взлётную площадку. Врезались в небо ревущие виманы.

Ана долго смотрела на висящее в воздухе облако песка. Казалось, начинается песчаная буря, которая скоро накроет весь город.

По радио в учительской передавали статистику по заболеваниям дыхательных путей. По заверениям ведущего, процент умерших в этом году сократился на одну целую и три десятых процента, тогда как, к примеру, количество погибших от несчастных случаев в хагате увеличилось почти на три процента. Более того, настаивал ведущий, общее количество погибших в результате несчастных случаев значительно превышает количество умерших от заболеваний дыхательных путей.

Все это говорилось таким тоном, как если бы ведущий сообщал долгожданную радостную новость, часто вздыхая от волнения. Ана подумала, что ещё ни разу не видела несчастные случаи в хагате, но ей всё чаще попадаются люди в медицинских масках.

В учительской было прохладно.

Трудолюбиво шелестел на стене промышленный дхаав, однако лицо у Сада всё равно раскраснелось, а на лбу выступили капельки пота. Сад вытер лоб тыльной стороной ладони и расстегнул воротник рубашки.

— Драапа! О вчерашнем по-прежнему ни слова! — Он раздражённо покосился на приёмник.

— А много пришло? — спросила Ана.

— Трое или четверо. — Сад кашлянул. — И это со всех классов.

— И что, неужели никто не предупредил?

Сад махнул рукой.

— Да я их понимаю! Когда последний раз было такое? Ладно — дети! Из учителей с утра была одна Ила! В общем… — Сад потёр ладонью лоб. — Из управы до сих пор никаких распоряжений. Всё как обычно.

— А вечерние точно придут?

Сад пожал плечами. Вечерними называли подготовительную группу, в которую записывали детей, не успевающих по каким-либо предметам. Ана вела у вечерников ихатру-видая.

— Я переключу? — спросил Сад.

Он поднялся с кресла, радостно заскрипевшего, освободившись от его веса, подошёл к приёмнику и быстро крутанул регулятор, попытавшись с наскоку поймать нужную волну. Послышался ровный, хорошо поставленный голос. Сад удовлетворенно хмыкнул, присел на край стола и стал аккуратно поворачивать регулятор, избавляясь от шипения.

— …вчерашнем гулянии собралось почти двадцать тысяч человек! — радостно выпалил ведущий. — Это самое большое…

— Драапа! — выругался Сад. — Они совсем уже!

Он попробовал открутить регулятор назад, на волну, по которой рассказывали о несчастных случаях и заболеваниях, но не нашёл ничего, кроме помех, и раздражённо щёлкнул тумблером на крышке приёмника.

— Ничего не понимаю! — Сад повернулся к Ане. — Как будто вчерашние новости весь день крутят.

— Да уж, — сказала Ана.

— Говорят, здесь тоже какие-то проблемы с подстанцией. В некоторых зданиях отключался на время свет.

Сад слез со стола и прошёлся по комнате. Широкое окно в учительской старательно завесили шторами — комната находилась в восточном крыле, и днём её выжигало солнце.

Раздался пронзительный скрип — Сад снова уселся в расшатанное кресло.

— Вообще не представляю, как ты добиралась! Вся твоя линия перекрыта!

— Не лучший, конечно… — начала Ана.

Говорить было тяжело — горло воспалилось так сильно, что, казалось, ещё немного, и она начнёт отхаркивать кровь, вместо слов.

— Я отойду, — сказала Ана.

Она поднялась, в глазах у неё потемнело, и она ухватилась за спинку стула.

— С тобой всё в порядке? — спросил Сад.

Ана улыбнулась.

— Всё отлично. Слишком резко встала.

Она медленно, стараясь не показывать вида, вышла в коридор.

Коридор окутывал лёгкий сумрак — половина потолочных ламп не горела, а единственное окно вдалеке загораживал старый седой шкаф, который кто-то вытащил из класса. Ана шла, касаясь одной рукой стены, как слепая.

Дышалось в коридоре уже не так легко, как в учительской — воздух был спёртым и пах пылью.

Ноги подгибались от слабости. Ана остановилась и несколько раз глубоко вздохнула, опираясь о стену. Одна из круглых ламп над головой несколько раз мигнула с противным сухим треском.

Ана пошла дальше.

В туалете было светло и прохладно, однако всё портил въедливый запах нечистот. Ана открыла кран и подставила под клокочущую струю руки. Несколько раз промыла лицо.

У неё закружилась голова, она испуганно схватилась за раковину, руки предательски заскользили по влажной поверхности, но головокружение быстро отпустило.

Ана вздохнула и посмотрела на себя в зеркало.

Из-за жёлтого освещения лицо её выглядело выцветшим и уставшим. Следы от зажимов маски — вокруг носа и у висков — покраснели. Ана потёрла воспаления пальцем. Кожа в этих местах истончилась и отзывалась болью даже на лёгкое прикосновение.

Из коридора полилась странная ритмичная музыка.

Отрывистые сбивчивые удары — будто кто-то отсчитывал колебания воздуха — сменялись незатейливым струнным переливом, напоминающим журчание воды.

Ана вышла из туалета. Коридор по-прежнему пустовал. Всё так же горели заплывшие грязью лампы на потолке, двери в классные комнаты были закрыты, и обшарпанный шкаф с белесым налётом на лаке загораживал единственное окно, оставляя лишь тонкую полоску света.

Ритм мелодии ускорялся.

Теперь это походило на сердечный пульс страдающего от одышки больного. Ана уже не держалась за стену. Она с любопытством оглядывалась по сторонам, а музыка то усиливалась, то затихала.

У прохода на лестничную площадку она столкнулась с Илой.

— О! — воскликнула Ила. — Ты меня напугала!

Ана виновато улыбнулась в ответ.

Они вместе зашли в учительскую.

Сад снова колдовал над приёмником. Увидев Илу, он распрямился.

— А вот и наша героиня! — выпалил он.

— Да ладно! — заулыбалась Ила. — Я ведь живу неподалеку. Представь, каково ей, — она глянула на Ану, — было добираться.

— Это да! Тебе как, лучше? — спросил Сад и тоже посмотрел на Ану.

Ей вновь стало тяжело дышать — дыхание сбилось из-за навязчивого внимания.

— Всё хорошо. Просто я немного… — и, не договорив, она коснулась тыльной стороной ладони лба, хотя и сама не понимала, что должен означать этот жест.

— Кстати, новый звонок просто отличный! — усмехнулась Ила. — Я, правда, всё никак не пойму, что это урок кончается.

— Привыкнешь! — фыркнул Сад. — Уж получше, чем раньше. Как сирена аварийная. Сегодня это было бы явно…

Радио, убавленное почти на нет, тихо шипело на столе. Сад вернулся в кресло, которое опять страдальчески застонало под его весом.

— Что-нибудь передавали? — спросила Ила.

— Да уж, драа… — Сад с трудом удержался, чтобы не выругаться. — Даже не спрашивай! Весь день какую-то ерунду крутят.

— Понятно, — сказала Ила.

Она присела рядом с шипящим приёмником и коснулась захватанного регулятора. Толстая красная стрелка на длинном табло неохотно сдвинулась с места.

— Бесполезно! — сказал Сад. — Лучше просто выключи его.

— Кстати, у меня только что был рекорд посещаемости на сегодня! — сказала Ила. — Целых пять человек!

— Ну, пять человек… Хотя на сегодня это и правда рекорд.

Ила наконец оставила в покое приёмник.

— А пойдемте в сама́д! — предложила она.

— Идите, — махнул рукой Сад. — Меня сегодня мутит от одной мысли о еде.

Самад — большое квадратное помещение с раскрашенными в разные цвета стенами — находилось на подземном этаже, и Ила нередко шутила, что эта размалёванная столовая является по совместительству ещё и га́тикой, противовоздушным убежищем. Солнечный свет в самаде круглосуточно заменяло электричество, а вместо окон на стенах висели картины с похожими на ставни рамами, изображающими то неправдоподобно звёздную ночь, то хмурый облачный рассвет.

Обычно в середине дня в самаде топились дети, гремела посуда, играла музыка, возбуждающая аппетит, но сегодня Ила и Ана сидели одни в тишине — лишь уборщик зашёл на несколько минут, передвинул пару стульев, забрал непонятно откуда взявшийся пустой поднос и удалился в подсобку.

Они разместились у стены, рядом с картиной, изображающей закат над дюнами — песок походил на пепел, а небо, меняющее оттенок с тёмно-серого на масляно-красный, напоминало зарево от костра.

— Диковатое место, — сказала Ила, — когда здесь нет детей.

— Мы как будто совсем одни здесь, — сказала Ана. — Точно тревогу объявили.

— Это недалеко от правды. Я не про тревогу, а…

— Да, я поняла.

— Даже не представляю, как ты сегодня намучилась! Ты ведь через Самкару ехала, да? Утром ещё передавали о том, что там творится, пока не начался этот заговор молчания. А раз уж сообщали в новостях…

— Меня утром не пустили на Нивартан. Наверное, вся линия отрубилась.

— Нивартан? — хмыкнула Ила. — Да они почти все северные отключили! Страшные дела. Была бы эта до́лия побольше, от города бы ничего не осталось. Говорят, она распалась на несколько частей, и все упали на севере! Такого, по-моему, ещё никогда не случалось.

Ана поняла, что так и не рассказала никому о том, что видела вчера.

— Один ведь упал не так далеко от тебя, — задумчиво произнесла Ила.

— Да, я видела ночью, — сказала Ана. — Как раз, когда собиралась идти спать.

— И ты об этом молчишь!

Заиграла музыка, но быстро затихла — кто-то в подсобке игрался с приёмником.

— И как это было? Что ты видела? — Глаза у Илы странно загорелись.

— Да просто пламя над домами поднялось, высокий такой столб огня с дымом, и небо озарилось, как при рассвете. Повсюду виманы кружили. Я, признаться, и не сразу поняла, что происходит.

— Кошмар! Я бы, наверное, от ужаса в обморок упала.

— Да нет, ты знаешь, всё как во сне было. Хотя, может, это потому, что я сонная была.

— Кошмар! Но я бы точно перепугалась. Ведь он мог и на твоей улице упасть.

Ана нахмурилась — она даже не думала об этом. Но сейчас эта мысль совсем не вызывала у неё страха. Всё уже произошло, ничего нельзя изменить.

Ей показалось, что в самаде стало темнее, чем раньше. Длинные газовые лампы, установленные в карнизах — там, где стены переходят в потолок — горели совсем тускло, как будто наступали медленные подземные сумерки.

— Меня больше пугает, как я поеду обратно, — сказала она. — Опять через Самкару придётся, наверное.

Ила вздохнула и покачала головой.

— Погоди. Наверняка же можно как-нибудь по-другому. У тебя нет с собой карты? Глянули бы.

Ана запустила руку в карман. Растрёпанная схема линий — та самая, которую оставил ей Нив — действительно лежала там. Она и сама не помнила, как взяла её с собой.

— Так!

Ила нахмурилась, изучая переплетения путей.

— Да, можно ведь, наверное, и так, или… Вот, смотри, можно проехать здесь, — Ила провела пальцем по схеме, — и к дому тебя выведет уже вот эта линия.

Ана недоверчиво покосилась на тёмно-красную полоску, по которой Ила водила ногтем.

— Ты приедешь на Га́рни. А это всё же ближе, чем Самкара.

— Гарни?

Ана никак не могла вспомнить, когда в последний раз ездила куда-нибудь через Гарни, хотя станция находилась в паре кварталов от её дома.

— Так, конечно, получается длиннее. И, сама понимаешь, никаких гарантий. Но можно попробовать.

— Не знаю, — вздохнула Ана. — Я не уверена, что вообще когда-то ездила по этой линии. К тому же там тоже может быть давка. Да и я наверняка запутаюсь.

— Да ладно, как тут можно запутаться? Садишься на поезд, едешь до нужной станции, пересаживаешься на другую линию. Потом повторяешь всё с самого начала. И так до тех пор, пока не окажешься дома.

— Угу, — сказала Ана.

У неё совсем не было настроения шутить.

— Вообще, если ты боишься упа́дры, то добраться до дома можно и не самым прямым путем. В принципе несложно догадаться, на каких станциях будут толпы.

— И проехать зигзагами через весь город?

— Не всё так плохо! — Ила ткнула пальцем в переплетение цветных жилок. — Вот здесь, например. Прямо перевалочный пункт какой-то. Ясно, что сюда лучше не соваться.

Ила покрутила карту перед собой, будто маршрут мог измениться в зависимости от того, под каким углом на неё смотреть.

— А знаешь, давай попробуем, — сказала она. — Вполне может получиться.

Она достала из кармана ручку и стала что-то чертить на карте поверх пометок, оставленных Нивом. Ана дёрнулась, но Ила лишь махнула рукой и пододвинула схему поближе к себе.

— Погоди, погоди, не суетись. Мне кажется, я знаю…

— Но эта карта… — начала Ана.

— Старая? Да, но вроде давно ничего не менялось. Не беспокойся, здесь всё верно.

Ана покачала головой. В конце концов, это всего лишь карта. Старая схема транспортных линий, которую она уже несколько лет носит с собой.

Ила хмурилась, пристально разглядывая схематичные пересечения путей.

— Интересно, а какой здесь масштаб? — проговорила она.

Наконец она закончила расчерчивать маршрут и показала карту Ане.

— По-моему, это безумие, — сказала Ана.

— Может быть! — рассмеялась Ила. — Утром я бы, наверное, так ехать не стала. Ты и без того постоянно опаздываешь. А вот после работы можно попробовать. Вряд ли это хуже, чем на станциях толкаться.

Схема линий лежала на столе. Аляповатые стрелки, нарисованные Илой, пересекали, словно вычёркивая, надписи Нива.

— Точное количество погибших не известно. Спасательные работы ведутся до сих пор. Людей достают из-под завалов. Один из взрывов практически целиком разрушил жилое здание. Также выведен из строя участок хагаты протяженностью в…

Сад угрожающе возвышался над приёмником, опираясь о стол, и покачивал головой. Лоб его был влажным от пота. Радио ближе к вечеру заработало хуже, и диктора заглушали помехи, из-за которых казалось, что тот сбивается от волнения, проглатывая целые слова.

— Спасатели считают, что много выживших может до сих пор находиться под развалинами. Они будут… всю ночь…

— Драа́па, да что с ним сегодня! — Сад хлопнул по крышке приёмника, но помехи только усилились.

— Последнее время вечерами часто так бывает, — сказала Ана.

Сад покачал головой.

Ведущий опять говорил о том, что подсчёт погибших ещё производится, а спасательные бригады продолжают доставать из-под развалин выживших. Они будут работать всю ночь, и на следующий день, пока… Ана подумала, что новости закончились раньше эфирного времени, и ведущий пытается заполнить чем-то пустоту между отчётом о трагедии и рассказом о погоде на завтра.

— Да, а по сути ничего и не сказали! — вздохнул Сад.

Ана молчала, глядя на работающее радио. Ей почему-то хотелось убавить звук.

— Ладно, попробую добраться до дома, пока опять давка не началась, — сказала Ила, подходя к двери. — Надеюсь, успею до упадры.

— До завтра, — улыбнулась Ана.

— До завтра, — сказала Ила.

— У тебя вечерники через час? — спросил Сад, когда они с Аной остались одни.

Ана кивнула.

— Надеюсь, не сорвётся! — поморщился Сад. — Я звонил родителям, но, как ты сама понимаешь…

Он несколько минут нервно расхаживал по комнате, а потом как-то спешно выбежал в коридор, громко хлопнув дверью, вспомнив, наверное, о чём-то важном, что нельзя было откладывать ни на секунду.

Настенные часы показывали приближение сумерек.

По радио забренчала музыка — торопливо и суматошно, словно опаздывала куда-то. Заблеял фальцетом солист. Помехи усиливались, и козлиный голос певца тонул в отвратительном треске — казалось, его заглушает шум нарастающего пустынного ветра. У Аны от этой какофонии разболелась голова. Рука её невольно потянулась к тумблеру на крышке приёмника. На сегодня было достаточно новостей и помех.

Ей сразу стало легче.

Она откинулась на спинку стула и вздохнула. Потолочная лампа на секунду мигнула и разгорелась вновь, судорожно наливаясь жёлтым светом. Ана удивлённо посмотрела на потолок. Опять перебои с электричеством? Сад говорил что-то о проблемах на подстанции, но в новостях об этом не упоминали. Впрочем, если проблемы и были, то вовсе не обязательно, что их вызвал вчерашний пожар. Может, просто в видая-лая, построенной десятки лет назад, пришла в негодность старая электрическая сеть.

Лампа на потолке вновь замерцала — с тонким, чуть слышным потрескиванием, как от закоротившей проводки. Ана потянулась к круглой кнопке у двери — голая стена качнулась ей навстречу, шатко заскрипел стул — и выключила свет.

Стало темно настолько, что Ана даже вздрогнула от неожиданности. Затянутое плотной шторой окно совсем не пропускало свет. Поначалу Ана ничего не могла разглядеть. Комната опустела. Всё вокруг исчезло — приёмник, настенные часы, любимое кресло Сада. Однако она почувствовала себя лучше. Дышалось в темноте почему-то легче. До занятия с вечерниками оставался почти час, и Ана подумала, что могла бы провести всё это время одна, в наглухо закрытой комнате.

Под дверью тихо бледнела невыразительная полоска света.

Ана закрыла глаза. Смотреть всё равно было не на что.

Вскоре из-за двери просочились встревоженные голоса. Ана решила поначалу, что задремала, и непонятный шум ей только снится, однако гомон в коридоре усиливался. Полоски света под дверью больше не было. Ана потёрла глаза.

Раздался резкий, отдающийся в стенах грохот. Кто-то грубо распахивал двери — из глубины коридора, неумолимо приближаясь к Ане.

Она испуганно вскочила.

Глаза её так и не привыкли к темноте. Она неуверенно подалась вперед в поисках включателя и невольно вытянула руки, как слепая. Задела за что-то ногой, чуть не упала. Плечо её упёрлось в стену. Она провела по шершавой поверхности ладонью, но круглая кнопка как будто исчезла. Тогда она попыталась переместиться к противоположной стене, но её нога вновь за что-то зацепилась. На секунду потеряв равновесие, Ана привалилась к заскрипевшей двери.

В коридоре было светлее.

Лампы на потолке не горели, но свет падал из открытых дверей, пробивался через перегороженное шкафом окно вдалеке. Однако больше всего Ану пугало то, что не слышалось привычного шипения дхаавов. Во всём здании отрубился ток. Ана тут же почувствовала, как налился свинцовой тяжестью воздух. Каждый вздох вызывал ноющую боль в груди.

Она пошла куда-то вперёд, к призракам бледнеющего света, упираясь в стену и жадно, судорожно вздыхая. В конце коридоре объявился Сад и, помахав Ане, быстро засеменил ей на встречу.

— Линии гиира́зы работают! — крикнул он. — Но это всё! Драапа, хорошо хоть детей уже нет!

Лицо Сада казалось пунцовым даже в темноте.

— Что… что случилось? — с трудом произнесла Ана.

Дышать становилось всё тяжелее — как будто из видая-лая медленно выкачивают воздух.

— Подстанция! — брызнул слюной Сад. — Сегодня во всём районе были периодические отключения. Они, драапа, уверяли, что у нас всё будет в порядке! Что, понимаешь, у нас самый высокий приоритет! Я и поверил, а тут…

— И долго так будет? — выдохнула Ана. — Дхаавы не работают.

— Да, всё отключилось. Только гииразы — линии ещё работают. Я звонил, обещают, что всё наладится через несколько минут. Но, драапа, днём они обещали, что всё будет в порядке!

— Воздух… — пробормотала Ана.

Она невольно попятилась и уткнулась спиной в стену.

— Что? — спросил Сад. — Электричества нет буквально несколько минут. Ты никак не можешь…

— Мне нужно выйти на улицу. Я…

Сад хотел что-то сказать, но так и замер с приоткрытым ртом. Ана побрела по коридору. От волнения дыхание окончательно сбилось, и она решила, что начался приступ. Ноги задрожали, но она продолжала идти.

Впереди прорезался чёрный проём лестничной клетки.

Ана спускалась на первый этаж, наваливаясь всем весом на скрипящие перила, когда раздался отрывистый гудок, и над головой у неё вспыхнула газовая лампа.

Из группы в двенадцать человек на занятия пришла половина. Дети выглядели невыспавшимися, хотя за окном уже смеркалось, а на некоторых зданиях рядом с бадваном даже зажглись синие огни.

— Кто из вас помнит, какие города находятся на севере? — спросила Ана.

Класс молчал.

— Я даже подскажу — самый ближний называется Северный…

— Бахи́с? — попытался угадать кто-то.

— Нет, — улыбнулась Ана. — И поднимай сначала руку в следующий раз, договорились? Ближайший к нам город называется Северный Магхава́н. Вы, кстати, уже должны были это знать.

Ана подошла к доске и взяла мел.

— Что ж. Начнём в таком случае с самого начала.

Она рисовала на доске. Мел сыпался у неё в пальцах так, словно его вылепили из песка. Ана вывела неровный овал — столицу. Небольшой круг строго на севере — Северный Магхаван. Ещё один круг к северо-востоку…

— Сугу́ру? — спросил мальчик с первой парты. — А какая линия взорвалась вчера?

Ана опешила.

— Вчера ничего не взрывалось, — выдавила она из себя. — Некоторые линии на севере вышли из строя. Из-за этого сегодня и были проблемы. Но очень скоро линии заработают снова.

Мальчика не слишком удовлетворил её ответ.

— Но отец мне говорил, что линии взорвались! — повторил он.

— Дети, — покачала головой Ана, — давайте сосредоточимся на уроке. Движение по северным линиям скоро возобновится. Я…

— А когда? — спросил мальчик.

Ана вздохнула.

— Дети, я не знаю, когда. Об этом наверняка в ближайшее время сообщат в новостях. А пока нам нужно подготовиться к пересдаче зачета. Ну, никто не вспомнил северные города?

Дети молчали. Ана повернулась к доске и снова выводила мелом круги.

— Итак, ближайший к нам город — это Северный Магхаван. Он находится на расстоянии в пятьсот миль. Магхаван — небольшой город. Он на севере. На северо-востоке от нас — Качханта́. Это второй по удалённости город. Он находится от нас на расстоянии в тысячу сто миль. Третий город… Неужели никто не вспомнит третий?

Поднятых рук не было.

— Это же совсем просто!

Никто не решался ответить. Ана подумала, что нелегко будет подготовить детей к пересдаче за несколько дней.

— Третий город называется Южный Хапу́р. — Ана зачем-то заштриховала мелом самый дальний из кругов. — Южным он называется потому, что есть ещё и Северный Хапур — далеко-далеко на севере от нас. Но и Южный Хапур от нас на севере — тут важно не запутаться. Южный Хапур находится на расстоянии более четырёх…

Ана отложила мел и потёрла глаза. Пальцы у неё были в меловой крошке, и она испачкала лицо. Кто-то хихикнул.

— Нет, извините. Третий город — это Бахис. Бахис — на северо-западе от нас, и до него более тысячи четырехсот миль.

Дети молчали. Ана искала в сумке платок, чтобы вытереть лицо.

— К северу от Бахиса… — продолжала она.

Поначалу Ана думала задержаться в видая-лая после занятий, переждать упадру, самые напряжённые часы, однако побоялась, что снова отключат электричество.

Она вышла из видая-лая одна.

Вечер встретил её невыразительным небом и резким кислотным запахом, который издавали фильтры в дыхательной маске. Каждый вздох снова обжигал лёгкие.

В квартале за видая-лая быстро росла вечерняя толкучка, но из-за парализованного бадвана, похожего на огромный каркас недостроенного здания, весь город казался мёртвым.

Ана достала схему линий с пометками Илы, пробежала глазами и спрятала в карман. Она не была готова к такому путешествию, ей просто хотелось домой. И она влилась в толпу, которая донесла её до ближайшей работающей линии.

Первый же поезд пришёл почти пустым, как ночью, перед самым калавиатом. Ана пристроилась у окна и закрыла глаза.

Поезд со скрежетом летел над улицей. Ветер с хлопками и свистом бил в приоткрытые окна. Раскачивались пустые вагоны.

На Хоре Ана вышла, чтобы пересесть на соседнюю ветку. С приближением ночи похолодало, усилился ветер, и песчаная пыль под бадваном летела в лицо. Фасады городских домов выглядели унылыми и серыми, потеряв краски с приближением сумерек. Улицы были неотличимы одна от другой.

Нового поезда Ане пришлось ждать долго.

Поначалу на станции слонялось лишь несколько человек — один скучал в плеве, а двое других сонно бродили, словно лунатики, по перрону, — но постепенно, шаг за шагом, выросла взволнованная говорливая толпа. Все обсуждали, почему не приходит поезд. Кто-то кричал, что движение приостановлено на всей ветке.

Когда вдалеке засверкали огни прибывающего поезда, Ана поняла, что стоит на самом краю перрона, ей некуда отойти из-за плотной толпы за спиной, и её сметут приехавшие на Хору.

Однако состав оказался пустым.

Поезд замер напротив перрона с закрытыми дверями. По вещателям ничего не объявляли. В пустых вагонах горел ровный и яркий свет, угловато вытягивались жёлтые отражения окон под ногами. Казалось, этот призрачный состав совершает бессмысленный круговой объезд по всему бадвану, не забирая с переполненных станций ни одного пассажира.

Люди на перроне нервничали. Кто-то ударил ладонью по закрытым дверям. Взорвались возмущенные крики.

Наконец прогудели дребезжащие вещатели, решив вдруг сообщить о прибытии поезда, который стоял на перроне уже несколько минут, и двери с натужным сипением открылись. Ану втолкали в вагон, она споткнулась о металлический порожек и чуть не упала, успев ухватиться за металлическую колонну, подпиравшую потолок.

В вагон набилось столько людей, что двери не закрывались. Кому-то прищемило полу длинной куртки. Ану едва не оттеснили вглубь вагона, и она с трудом удержалась за колонну. Все и правда были уверены, что следующего поезда придётся ждать всю ночь.

Наконец, через силу, двери сомкнулись. После очередного протяжного гудка поезд тронулся и стремительно покатил прочь от станции. В вагоне было трудно дышать. Ана пожалела, что не осталась на станции. Руки у неё тряслись, лицо покрылось холодным потом, а маска больно вреза́лась в кожу. Лёгкие сводило от боли. Это походило на начало приступа — вдалеке от дома, без Нива, в вагоне, полном людей.

Ана постаралась успокоиться.

Это обычная усталость под закат заполненного суетой и болезнью дня. Поезд с головокружительной скоростью проносится над сверкающими улицами, с каждой секундой она приближается к дому, и этот безумный день подходит к концу.

Она стояла, прижавшись к колонне.

Вагон перекашивало, когда поезд разгонялся или тормозил. Обжигающий запах фильтров в дыхательной маске стал вдруг невыносимым — как те странные, отравляющие дыхание препараты, вонь от которых насквозь пронизывает отделения для безнадёжно больных. Ану подташнивало. Она боялась, что её может вырвать в маске. Рука невольно потянулась к тугим зажимам на затылке. Что бы ни говорили, ей не может стать ещё хуже — надо избавиться от этого отвратительного запаха, сорвать с лица удушающую маску. Но тут Ана поняла, что все остальные пассажиры, множество осатаневших людей вокруг, смотрят на неё с тупым безучастным интересом. И ждут, когда она откроет отравленному воздуху лицо.

Ана остановилась.

Ей нужно выходить на Келиване, почти через дюжину остановок, потом пересесть на другую линию и ехать до Самкары, а потом…

Она вышла на следующей станции.

Ноги сами принесли её в плев, и она села на единственную свободную скамейку напротив гииразы.

Кто-то входил и выходил. Широкие двери распахивались на тёмную улицу. Бесцветный вечер плавно перетекал в непроницаемую ночь.

Ана закрыла глаза и откинулась на спинку скамейки. Голоса людей стали приглушенными, затих грохот поездов. Она плыла по немому безвоздушному пространству. Вонь от фильтров не беспокоила, дышалось легко, тошнота прошла.

Вдруг над головой что-то пронзительно засвистело.

Ана вздрогнула и открыла глаза. Вещатель у потолка на секунду замолк, захлебнулся собственным ором, а затем в уши ударил резонирующий голос — что-то о поездах, увеличенных интервалах и путях объезда. Ана не вслушивалась — боялась, что вновь, как и утром, перестанет понимать человеческую речь.

Она осмотрелась.

В плев-заа́ле оставалось не так уж и много людей. Видимо, все, кто хотел уехать, поднялись на перрон, чтобы с боем пробиваться в переполненные вагоны.

Невысокий мужчина разговаривал о чём-то с полицейским, и полицейский отвечал нехотя и недовольно, часто хмурился и покачивал головой. Женщина в длинной тёмной одежде сидела на скамейке у стены и что-то медленно разворачивала, комкая в руках кусочки серебристой фольги, а перед ней переминался с ноги на ногу мальчик, совсем маленький, с лысой непокрытой головой.

— Да́ддхи! Даддхи! — клянчил мальчик.

Казалось, все эти люди и не собираются никуда уезжать.

Ана подумала, что именно так и представляла себе это раньше — сумерки, плев с сонными горожанами, чувство странной, сводящей с ума свободы, которую ощущаешь, когда уходишь, чтобы никогда не вернуться.

День, когда она покинет Нива, чтобы он не видел, как она умирает.

Откуда-то сверху полилась сдавленная музыка, которую вскоре заглушил шум прибывающего состава. Через минуту беспорядочная толпа хлынула по лестницам в плев.

Ана много раз представляла себе, как это будет.

Выписанные врачом препараты перестанут помогать, вызывая лишь головную боль и тошноту. Она не пойдёт за новым рецептом — в очередную ага́да-ла́я, где воздух пропитан вонью лекарств, — понимая, что ей уже ничем не смогут помочь.

Она не сразу убедит себя в том, что это необходимо.

Она раз десять отложит свой неотвратимый уход, придумывая повод, чтобы остаться с Нивом ещё ненадолго, провести с ним последний выходной, последний вечер, последнее утро. Но дышать с каждым днём будет всё труднее. Она уже не сможет скрывать приступы удушья. И тогда наконец решится.

Она проснётся ранним утром.

В их комнате, обращённой окном к рассвету, ещё тает прохладная свежесть после беззвёздной ночи. Тихо, стараясь не разбудить Нива, она сделает себе укол — самый последний и уже совершенно не нужный. Она почувствует себя значительно лучше, чем обычно — в это тихое, с лёгким налётом пустынной пыли утро. Силы ненадолго вернутся к ней, дышать станет легко.

Ана понимала, что не сможет: попрощаться с Нивом, послушать в последний раз приёмник, выпить горячего ха́раса, заварить себе сладкий суп на завтрак. Сложно будет бороться с желанием задержаться хотя бы на несколько минут, разбудить Нива, услышать его голос, насладиться прикосновением его губ. Но она знала, что стоит ему сказать лишь слово, и она уже не сможет уйти.

Поэтому она спешно оденется, натянет уродливую маску и тихо прикроет за собой дверь.

Вся улица покажется ей истошно-жёлтой, как на старом испорченном снимке. Ветер поднимет волны колючей пыли, словно в город идёт песчаная буря, и скоро все дома заметёт песком.

Несмотря на ранний час, на станции окажется людно и шумно.

День, сбившись с привычного ритма, заведётся раньше обычного, точно спешащие часы — загремят с металлическим звоном вещатели, предупреждая о прибытии бесчисленных поездов, заиграет постоянно повторяющуюся песню радио. Из-за столпотворения на перроне ей как обычно придётся пропустить несколько поездов.

Наконец она с трудом протиснется в переполненный вагон, встанет у самых дверей и увидит, как до отвращения знакомый перрон с огромной вывеской «Нивартан» застынет на секунду в исцарапанном стекле и унесётся с пугающей скоростью прочь, исчезнет в солнечной вспышке.

Состав раскачивается, как воздушный корабль, летящий над выгоревшими улицами в потоках раскалённого ветра. Ане кажется, что все вокруг говорят на языке, который она не знает, который она никак не может понять. Она закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на дыхании.

Выдох. Глубокий вдох. Запах кислоты в маске.

Постепенно — по мере того, как нарушающий законы тяготения поезд удаляется от дома — опустеют вагоны, затихнут разговоры, перестанут заходить на станциях люди. Ана проедет мимо видая-лая и выйдет через несколько остановок. Она пересядет на другую линию, и новый поезд понесёт её дальше на юг. Потом она пересядет снова. Во всём — в оттенках неба, в ветре, хлещущем в окна вагонов, даже в навесных перронах — чувствуется неумолимое приближение пустыни. Шумные улицы станут безлюдными проулками, широкие проспекты превратятся в строительные пустыри, заваленные медленно разлагающимся мусором, отходами жизни.

У Аны будет особый план — карта последнего пути, с кривыми стрелками, отмечающими направления. Она нарочно попытается сделать своё путешествие как можно более запутанным и длинным, опасаясь, что Нив может поехать за ней вслед, или что она сама захочет вернуться.

И вот она уже садится на последнюю линию.

В вагонах почти никого нет. Не слышно надоедливых разговоров. Несколько минут её окружает полная тишина.

Поезд плывёт в безвоздушном пространстве.

Звук возвращается постепенно — Ана слышит чьё-то дыхание, обрывок разговора, шипение в вещателях над головой. Солнце в окнах кажется огромным и страшным, как в самом сердце пустыни. Воздух пропитывает песчаная пыль. Музыка, играющая перед каждой станцией, напоминает заунывные, лишённые мелодий песни, которые звучат во время погребальных церемоний.

И вот поезд приходит на конечную. Город в пыльных окнах неотличим от песков.

Ана представляла, как спустится в плев, сядет на скамейку и закроет глаза. Долгий путь утомил её, она задыхается от усталости. И она снимет дыхательную маску — здесь, на конечной, маска уже не нужна.

Ана много раз воображала последний путь.

Ей снились сны, в которых она добиралась до самого края города — через десятки линий и пересадок — и видела, как бадван обрывается посреди улицы, как улица, наполовину стертая её воображением, переходит в бесконечные пески. Ей снилось, как она уходит в пустыню — навстречу страшному, поднимающему песчаные волны ветру, каа́ре, как называл его Нив. Ей снилось, как она бесцельно бродит по окраине — по улице, пролегающей между дюнами и старыми выцветшими домами, которые тоже постепенно превращаются в песок.

Но она не понимала, куда же ей в действительности нужно идти. Последний путь обрывался у края карты, и ей оставалось лишь вернуться обратно, домой, пока Нив ещё спит.

Или же и правда уйти в пустыню.

Уйти, обмотав лицо покрывалом вместо дыхательной маски, как паломники из древних писаний, которые всегда куда-то уходили, оставляя за собой тающую на ветру вереницу следов, и никогда не возвращались.

Но время шло, а последний путь — бегство от Нива, чтобы тот не видел, как она угасает — так и оставался её печальной фантазией, похожей на воспоминания о ночном кошмаре, которые не блекнут даже по прошествии множества лет.

И только потом она поняла, что в действительности никогда не сможет уйти. Даже если уколы перестанут действовать, а врач на очередном приёме скажет, виновато отвернувшись, что бессилен ей помочь. Нет. Она проведёт с Нивом всё время, которое у неё осталось — до самых последних минут, самого последнего вдоха. И только если он…

Мальчик, клянчивший что-то у матери, наконец успокоился. Мужчина, говоривший с полицейским, ушёл, и полицейский расхаживал теперь со скучающим видом у лестницы, поглядывая на свои отполированные ботинки.

В плеве появлялись другие люди. Они были взволнованы, в них чувствовался холод ночного города.

— Внимание! — заскрежетал вещатель. — Поезда идут с увеличенными интервалами! Выбирайте пути объезда!

Ана достала из кармана карту и развернула её, неспешно и аккуратно, как будто боялась, что та рассыплется у неё в руках. Маршрут, нарисованный Илой, уже не казался безумным. Она всё ещё могла воспользоваться её наметками — перейти на соседнюю ветку, а там пересесть на поезд до самого Келивана. Получалось гораздо длиннее, чем обычно, но если движение не восстановится, то она просидит в плеве до самого калавиата.

Ана поднялась со скамейки, вздохнула и вышла на тёмную, почти ночную улицу. Долгое путешествие пугало её, но ей не хотелось ждать поезда, который может никогда не прийти.

Она быстро добралась до западной линии. На перевалочной станции оказалось людно, несмотря на поздний час, но Ане удалось пробиться в первый же поезд и даже занять свободное место напротив уклеенной объявлениями стены.

Когда поезд уже подходил к Келивану, раздался чей-то удивлённый возглас. Люди облепили окна, Ана не могла ничего разглядеть. Поезд замедлил ход, бадван огибал район полукругом. И тут Ана увидела в окнах в конце вагона то, что так поразило остальных.

Абитинская башня раскололась пополам.

Вся верхняя часть здания обрушилась, точно её срезали под кривым углом. На нижних этажах в окнах горел свет, мерцали приделанные к стенам ночные фонари, даже переливалась неестественно-яркими цветами призывная иллюминация, верхняя же часть здания была черна, как от копоти. Из отверстого жерла башни уродливо торчали осколки каменных плит и согнутые стальные сваи. Над полуразрушенным зданием завис огромный воздушный корабль, похожий на пассажирские челноки, которые летают через пустыню. Неповоротливый виман ощупывал рваные стены мощным прожекторным лучом. Луч поднимался над чёрными запавшими окнами, выхватывая из темноты глубокие трещины в фасаде.

Виман направил луч на самый край разрушенной стены, луч скользнул в зияющую горловину здания — и башня вместе с кораблём скрылись за поворотом.

Ночью Ана никак не могла уснуть. Воздух в комнате был сухим и тёплым — как на окраине города в середине дня, где часто волнуется ветер, и песок быстро забивает фильтры у маски. Исправно гудел комнатный дхаав, каждый вздох обжигал лёгкие.

Ана порывалась встать, заварить себе хараса, настроить радио на запоздалую волну, но никак не могла решиться — признаться себе в том, что уже несколько часов кряду не может заснуть. Она верила, что вот-вот провалится в сон. Ещё немного, и волнения завершившегося дня поблекнут — бессвязный бред в вещателях утром, страшная духота в видая-лая, долгое возвращение домой… Если же она встанет, если включит хрипящий приёмник и пригубит терпкого кипятка, то уже точно не сможет заснуть всю ночь.

И она ворочалась на постели, не открывая глаз.

Наконец, устав притворяться, что засыпает, Ана поднялась и подошла к окну. Над городом медленно плыли редкие облака, освещённые снизу прожекторными лучами, но ей вдруг привиделось, что это ветер поднял в беззвёздное небо тучи песка, и скоро разыграется буря, ураган, какой бывает лишь в самом сердце спящих земель. Песок забьёт воздуховоды, станет нечем дышать.

Ану подташнивало, пить харас не хотелось. Она включила свет — темнота угнетала её, как если бы именно из-за сумерек затруднялось дыхание. Лампа на потолке злобно сверкнула, и Ана прикрыла ладонью глаза.

Вид за окном преобразился. Улица, бесплотно проступающая сквозь отражение комнаты, стала призрачной и пустой. Тёмные силуэты домов сливались с ночным небом.

Ана присела у окна. Сон совершенно развеялся, заняться было нечем. Она включила радио.

Из вещателя в комнату полилось заунывное завывание, сквозь которое неуверенно пробивался голос ведущего запоздалых новостей и музыка, медленная и сумеречная, едва различимая в шипении помех. Две волны гасили друг друга. Ана повернула регулятор, отрывистое бормотание новостного выпуска оборвалось, как тонкая нить, а музыка вместе с раздражающим шипением заиграла ярче — казалось, по ночной волне передают шум ветра и старую бесцветную песню, которую пели сказочные паломники в песках.

Ана вспомнила о чём-то.

Она выдвинула ящики стола, забитые ненужными вещами. На пол посыпались сломанные карандаши, сменные стержни для ручек, детали от старой радиолы, которую Нив когда-то разобрал.

Наконец нашла.

Потёртая кассета с магнитной плёнкой лежала в самом нижнем ящике под стопкой увядшей бумаги и альбомом с вырезками из газет. На железной крышке криво скалился ярлык с длинным многозначным числом — вроде порядкового номера у записей из архивов. Ана наткнулась на плёнку ещё до последнего отъезда Нива. Гу́птики у них не было, и она сама бы никогда не притащила заезженную кассету домой. Она собиралась спросить Нива, откуда взялась эта штука с непонятным номером, но забыла.

Кассета в металлическом футляре, раздражённо лязгнув, упала на стол.

Что это? Тайное послание, передача с исчезнувшей волны, а может, просто музыка, медленная пустынная песня, которую Нив хотел послушать вместе с ней, но не успел, отправившись в свой последний полёт?

Ана вспомнила, как Нив сетовал на то, что у них нет гуптики, как они присматривали вместе новенький проигрыватель, собираясь вскоре его купить.

После того, как он вернётся из-за стены.

В коридорах видая-лая голова кружилась от шума и духоты.

Первое занятие у Аны начиналось после полудня. Она приехала во время перемены, когда все этажи заливал звонкий детский гомон. Дхаавы не справлялись, под потолком блестела пыль. Ана шла по коридору, не сняв чёрную маску, и дети испуганно на неё косились.

По пути она чуть не столкнулась с учителем гали, который забавно пятился задом из класса, обхватив короткими толстыми лапками огромный проигрыватель.

— Добрый день! — сказал учитель.

Вместо приветствия Ана отрывисто кивнула и, осознав, что до сих пор выглядит, как песчаный паломник, стянула с лица маску.

— Вы позволите?

Учитель зашагал по коридору, крепко обнимая старую гуптику и покачиваясь при ходьбе.

Ана поморщилась. Кто-то вытащил из коридора шкаф, и яркое полуденное солнце било в глаза.

В учительской проходило внеплановое собрание.

Сад стоял у двери и вытирал платком пот со лба. Он был похож на ораторов, которые по праздникам выступают с трибун на городских площадях, обливаясь от пота. Незнакомый молодой мужчина — видно, из недавно принятых учителей — занял его любимое кресло. Вайс, учитель а́гка-вида́я, листал журнал, присев на край стола. Ка́нти, пожилая женщина, которая раньше вела занятия у вечерников, пристроилась на перекошенном стуле у стены.

Илы не было. Ана поморщилась, вспоминая, во сколько у подруги начинается первый урок…

— Ты как раз вовремя! — выпалил Сад. — У нас сегодня целый букет новостей!

— Говорят, это может произойти снова, — добавил сидящий в кресле.

— Что произойти? — спросила Ана.

— То же, что и вчера. Вернее, позавчера.

Сад нервно расхаживал по комнате, комкая в руках платок.

— Это просто смешно! То они перед самым падением не могут дать тревогу, то вот решили предупреждать заранее. На всякий случай, так сказать.

— А что, логично! — заявил Вайс. — Потом всегда можно будет оправдаться. Дескать, мы же предупреждали!

Сад покачал головой.

— А это точно? — Голос у Аны дрожал.

— Да нет, конечно! Упадут-то они точно — так, по крайней мере, сейчас заявляют, — а вот куда упадут и когда… Пока что утверждается, что есть небольшая вероятность. Знаю я эти их «небольшие вероятности». Драапа!

Приёмник внезапно взвизгнул и зашипел. Вайс извинился и поспешно выкрутил громкость на нет.

— По радио об этом ещё не сообщали, — сказал Сад, подозрительно уставившись на приёмник. — Пока не хотят обнародовать. Только избранным по секрету, на ушко, так сказать, в порядке, как они там выражаются, приоритета.

— И что мы должны делать? — спросила Ана.

— В этом-то весь вопрос. Они хотят, чтобы мы возобновили учения — в смысле, устраивали два раза в неделю учебную тревогу и собирали детей в гатике, то есть, в нашем самаде.

— Они там и так каждый день на обед собираются! — осклабился Вайс. — Миссия, можно сказать…

— Прекрати! — перебил его Сад. — Тебе лишь бы шуточки! Указание дано сверху. И мне лично совсем не до шуток.

Мужчина, сидевший в кресле Сада, хмыкнул. Канти скорбно прикрыла ладонью глаза.

— А это гениальное указание, которое дано сверху, — разве не шутка? — скривил губы Вайс. — Ты уж извини, но ни на что другое оно не тянет. Если здание обрушится, нас в этом самаде похоронит заживо.

— Не спорю, — пробурчал Сад. — Не зря тогда всё это отменили. К тому же дети и так напуганы, устраивать сейчас эти представления — не лучшая мысль. Но таково распоряжение, драапа!

— Может, стоит просто объяснить им ситуацию?

— Думаешь, я не пытался? — Сад протёр лоб платком. — Это, кстати, ещё не всё. Я как раз говорил, когда ты вошла. — Он взглянул на Ану. — Они собираются по закрытой волне делать передачу для всех видая-лая первой ступени. В учебное время, разумеется. Что они будут там передавать — непонятно. Но уже через четыре дня нам нужно организовать мероприятие. Со всеми, так сказать, подобающими…

— А у нас гаандха́рва-заа́ла ведь… — начал Вайс.

— А я, думаешь, забыл об этом?! — взревел Сад. — Третий год уже жалобы пишу, а сегодня утром встал и — забыл!

— Так, а делать-то что?

— Четыре дня, — повторил Сад. — Стулья, конечно, там сами не появятся, но ничего, будем стоять, как во время торжественных речей, драапа!

— Да что стулья, там вся аппаратура не работает! — всплеснул руками Вайс.

Они стали спорить. Вайс что-то упорно втолковывал про антенну, но Сад с ним упорно не соглашался. Он спрятал захватанный платок в карман и вытирал пот со лба уже рукавом. Лицо у него раскраснелось даже сильнее, чем обычно. Ана подумала, что они будут препираться так, пока не начнётся её урок.

— Извините, — сказала она, — но я…

Сад и Вайс замолчали и посмотрели на Ану.

— У меня не так много времени, — проговорила она. — Мне… У нас же есть гуптика?

— Что? Проигрыватель? — удивился Сад. — Тот, который был здесь, взял Икапада. А зачем тебе?

Ана замялась.

— Да нереально это! — не унимался Вайс. — Ты хоть сам видел, что там творится? Давно туда поднимался?

— Драапа! — Сад нервно закашлялся. — Так! — Он ткнул пальцем в Вайса. — Вот давай и сходим туда! Хватит уже тут…

— Давай сходим, — согласился Вайс и слез со стола.

Сад уже стоял в дверях, по лбу у него стекал пот. Он панибратски подтолкнул Вайса в коридор и повернулся к Ане:

— У меня есть ещё один, в кабинете. Можешь воспользоваться, только никуда не выноси. Он, правда, не очень хорошо работает. Но уж что есть.

— Спасибо, — сказала Ана.

— Так что, идём? — поторапливал его Вайс.

Запись начиналась с тишины.

По какой-то причине Ана была уверена, что тишина эта, как чей-то бесплотный голос, неведомым образом записана на плёнку.

Выжидающее молчание длилось, впрочем, недолго — меньше, чем глубокий вдох. В наушниках что-то едко, прерывисто зашипело. Ана поморщилась — запись подмывало выключить, рука сама потянулась к кнопкам. Но тут шипение оборвалось резким и громким треском, как во время вечерних выпусков новостей, когда голос ведущего неожиданно уходит в истерический шум, будто несколько радиоволн сливаются в один, мощный поток звука.

Последовало быстрое чередование высоких сигналов, вызывающее в памяти электрическую музыку из поездов. Ана представляла себе колебания маятника, удары которого обращаются в звон, и при этом ритм с каждой секундой усиливается, маятник звучит всё пронзительней, с нарастающим раздражением, пока вдруг не замолкает, резко, как оборванный крик.

Ана даже проверила, работает ли ещё гуптика.

В наушниках послышался тусклый шорох, шум осыпающегося с барханов песка, от которого стало спокойно и тепло — захотелось откинуться на спинку кресла, глубоко вздохнуть, расслабиться, закрыть глаза.

Сквозь шелест ветра пробился судорожный и высокий голос. Это походило на старинную песню, испорченную помехами так, что Ана не могла разобрать ни слова. Голос вздрагивал, растворялся в окружающем его шуме или срывался на пронзительный фальцет, точно кто-то пытался перекричать вой надвигающейся бури.

А потом проигрыватель остановился.

Ана долго сидела, уставившись на гуптику. Ей вдруг пришла в голову мысль, что число на кассете — это бессмысленный набор случайных цифр, вроде того, который выдают машины для предсказаний на основе радиопомех.

Запись испорчена.

Наверное, она размагнитилась. Нив взял домой старую никому не нужную плёнку на случай. И ей он не сказал, потому что такая мелочь не стоила упоминания.

Или же это одна из тех искажённых радиопередач, расшифровкой которых занималось бюро. Нив зачем-то притащил её домой, нарушив десятки правил, и спрятал в столе, надеясь когда-нибудь разгадать потерянное в песках послание, хотя у них не было даже проигрывателя.

Но нет, это совсем не имело смысла.

Сад предупреждал о том, что гуптика не очень хорошо работает. Наверняка ей не пользовались уже несколько лет. Может, она даже испортила запись.

Ана вздрогнула, содрала со штекеров кассету и быстро промотала плёнку вручную, но не нашла никаких повреждений.

Она поставила кассету на место.

Это и есть запись, которую Нив по непонятным причинам прятал от неё в столе. Странный шорох, молчание, нервная ритмичная музыка и чей-то высокий голос.

Ана прослушала плёнку пять раз подряд и вдруг почувствовала, что её собственное дыхание подчиняется звучащему в наушниках рваному ритму. Это чувство было несложно спутать с началом приступа, но она совсем не испытывала страха.

Ана сняла тяжёлые наушники и помассировала виски. Постаралась дышать глубоко и ровно, по советам врачей, но это не помогало. Она ощущала странный пульсирующий ритм во всём теле — с каждым вздохом, каждым мгновением. Даже тесный кабинет, ровные стыки выбеленных стен, идеальная плоскость потолка — все эти параллельные поверхности, пересекающиеся прямые — стали продолжением той сложной ритмической закономерности, которая таилась на магнитной плёнке.

Запись уже не была бессмысленным хаосом из радиопомех.

Ана неосознанно, интуитивно понимала её — как речь на чужом языке, в котором не разбираешь ни слова, но в самих интонациях, в придыхании, в повисающих паузах между фразами, во время которых говорящий делает глубокий вдох, даже в звенящих окончаниях слов ощущаешь некую тень, ускользающий призрак смысла.

Ана надела наушники и поставила ленту на перемотку. Дышать было тяжело, словно теперь ей даже в помещении требовалась маска.

Гуптика щёлкнула — запись готова к прослушиванию. Ана неуверенно нажала на затёртую, сохранившую отпечатки тысяч прикосновений кнопку, и в наушниках разлилась глубокая осмысленная тишина.

Лентопротяжный механизм чуть слышно поскрипывал, и гуптика часто вибрировала от напряжения. Ане показалось, что в комнате мигнул свет.

Вернувшись вечером домой, она спрятала кассету в стол. И подумала, что лучше бы никогда её не находила. Вечером ей не хотелось слушать радио. Не хотелось спать. Не хотелось выходить из дома. Она стала готовить себе ужин, хотя от одной мысли о еде её мутило.

Утром следующего дня её стошнило после укола.

Ана ненавидела уколы, с которых начинался каждый её день. Она старалась подготовиться заранее — многоразовый шприц с заправленной ампулой ещё с вечера лежал на тумбочке у постели, — но было так трудно заставить себя встать, зная, что тебя ждёт лишь очередной укол, после которого весь день болит голова, а есть приходится через силу.

Но после того, как к ней переехал Нив, утренние уколы перестали быть мучением.

Всё теперь делал он.

У него отлично получалось, он умело обращался со шприцом, и Ана порой не успевала ничего почувствовать — ещё не проснувшись, ещё не восстановив ту тонкую связь с реальностью, которая отличает бодрствование от сна. Это и был их странный ритуал пробуждения. После него сон окончательно отступал, и начиналось светлое пустынное утро — с поцелуя и лёгкой тошноты от внутривенных лекарств.

Перед последним, самым долгим своим отъездом Нив сильно переживал, как Ана справиться с уколами сама — как будто ему не приходилось уезжать раньше, как будто Ана до их знакомства не жила много лет одна.

Ане нравилась его преувеличенная забота.

В те последние дни Нив каждое утро объяснял ей, как делать уколы без боли, заставлял внимательно следить за тем, как он медленно и осторожно вводит под кожу иглу, а Ана лишь сонно улыбалась, слушая его тёплый голос — ей совсем не хотелось смотреть на шприц с хромированным поршнем, который Нив держал двумя пальцами, точно завзятый врач, ей хотелось закрыть глаза и поспать ещё немного, ведь мир, едва отошедший от ночи, был ещё так нереален, в комнате пахло духотой и приторным подсластителем для напитков, а за плотно зашторенными окнами уносились в самое небо первые скоростные поезда. Кровать пока сохраняла тепло их тел, но Нив уже оделся — в тёмные, пропахшие песком брюки, в наглухо застёгнутую рубашку.

Теперь же нереальным казалось то время, когда Нив был рядом.

Здание агада-лая ничем не выделялось среди обычных домов. Невысокое, подёрнутое пылью. В плеве на первом этаже плотно задрапировали все окна, и жаркое дневное солнце по обычаю многих городских заведений заменял газовый свет.

Новый врач встретил Ану приветливо и любезно — он поднялся из-за стола и сделал несколько шагов ей навстречу, словно она пришла не в лечебницу на окраине города, а в дорогой магазин.

— Я записывалась сегодня на приём, — сказала Ана. — Я — Ана-адитва.

— Да, да, я ждал вас, — сказал врач.

— Извините, я немного опоздала.

— Не страшно! — Врач улыбнулся. — Мы же никуда не спешим, верно?

Ана улыбнулась в ответ.

Врач выглядел не так, как она ожидала. Невзрачная серая одежда вместо белого халата, узловатые руки, усталый взгляд. Она почувствовала облегчение. Здесь всё будет значительно проще, без обследований и надоедливых вопросов — он выпишет ей новое направление, и она вернётся домой.

— Вы ведь в первый раз у нас? — спросил врач.

Ана кивнула.

— Меня перевели в эту агада-лая по рекомендации моего предыдущего врача. Сказали, что здесь используются какие-то другие…

— Хорошо, — сказал врач. — Очень правильно сделали, что перевели. Очень правильно.

Ана стояла в дверях, испуганно улыбаясь и не решаясь войти. Облегчение сменилось странной неприязнью к врачу. Было в его внешности что-то куда более жуткое, чем белый халат или смрад препаратов. Помятый костюм — на несколько размеров больше, чем нужно. Широкие рукава дрябло свисали с рук. Кожа на лице — бугристая, точно изъеденная молью. Ана попыталась вспомнить название кожной болезни — сложное мучительное слово, — о которой что-то слышала раньше.

Кабинет врача пронизывала резкая хвойная прохлада. Мощные дхаавы работали так складно, что на стенах едва не выступал иней. Дышалось необычно легко, и Ана совсем не чувствовала себя больной.

— Что ж, хорошо… — проговорил врач, усаживаясь в широкое кресло.

Ана наконец решилась к нему подойти.

На столе у него валялись стопки измятых протоколов, медицинские карты, пустые бланки для рецептов, отпечатанные на тонкой прозрачной бумаге с едва различимыми прожилками, но внимание Аны привлекла золотистая фигурка вахата — с длинным цилиндрическим корпусом и широко расправленными для горделивого полёта крыльями.

— Где-то у меня тут лежало… — Врач лениво искал что-то на столе. — Ах, вот!

Он вытащил из-под завала бумаг потрёпанную, с надорванной обложкой, медицинскую карту Аны.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал врач. — Но где справка о…

— Справка? — не поняла Ана.

— Нет-нет, вижу! Всё вижу.

Врач с выражением лёгкой брезгливости внимательно изучал мятый листок, вклеенный в середину карты.

— Хорошо. Вы проходили последнее обследование четыре месяца назад, всё верно?

— Да.

— Хорошо. — Врач закрыл медицинскую карту. — Что ж. — Он потёр опухшие руки. — Это не займёт много времени. Нужно будет сделать один небольшой тест. Нам как раз недавно привезли новый аппарат. Такого в вашей старой агада-лая точно не было.

Ана вспомнила название кожной болезни.

— У вас как, есть какие-нибудь жалобы?

— Нет, в общем всё… — Ана замялась. — Конечно, после уколов меня немного мутит. Тошнота, головная боль…

Врач несколько раз кивнул с таким видом, как если бы Ана сказала именно то, что он ожидал услышать.

— Но мне говорили, что такое возможно, что это нормально, — поспешила добавить Ана. — Сегодня меня не тошнит.

— Хорошо! — Врач ещё раз дежурно улыбнулся. — Что ж, приступим! — и встал из-за стола.

Они прошли в комнату, пропитанную едким, щелочным запахом, как в палатах, где кто-то недавно умер.

У Аны закружилась голова.

В центре комнаты стоял длинный стол с покалеченными ножками. К столу намертво прикрутили внушительный аппарат, напоминающий человеческие лёгкие. Две стеклянные колбы крепились на изогнутом стержне, как на металлическом хребте. Из колб торчали тонкие трубки, которые соединялись вместе, как кончики сжатого пинцета, и были слегка приплюснуты на концах, точно кто-то судорожно сжимал их зубами от боли. Колбы почти до верха заполняла ядовитая жёлтая жидкость.

Врач показал на стул, и Ана послушно села. Сам же он встал напротив, перед аппаратом.

— Так, — сказал врач. — Я всё уже подготовил перед вашим приходом. Вам нужно просто дышать через трубки.

Ана нехотя наклонилась к аппарату.

— Нет, нет, дышите только ртом! — тут же поправил её врач. — Это очень важно!

Ана вдохнула через трубки.

Жидкость в прозрачных колбах бурлила и пенилась. Горло обжигало кислотой, лёгкие разрывало от боли.

— Что чувствуете? — спросил врач.

Ана отодвинулась от аппарата.

Губы горели. От её рта потянулась к сплюснутым трубкам тонкая ниточка слюны.

— Нет, нет! — запротестовал врач. — Продолжайте дышать!

И Ана продолжила дышать.

В аппарате что-то кипело и потрескивало. Ана делала вдох, и лёгкие её пропитывались едким паром, а рот наполнялся горькой слюной. Она боялась, что если проглотит эту обжигающую желчь, то её тут же вырвет, вывернет наизнанку.

Липкая струйка потекла у неё по подбородку.

— Вот, сплюньте! — Врач пододвинул к ней судно.

Ана отвернулась от аппарата и сплюнула в облезшее от постоянной чистки судно. Гортань воспалилась, как во время катаракты. Хотелось прополоскать рот водой, но она постеснялась спросить об этом врача. Тот молча нависал над ней, глядя, как она, согнувшись над судном, справляется с очередным рвотным спазмом, сплёвывает густую жёлтую слюну.

— Продолжайте дышать, — улыбаясь, сказал врач.

Он коснулся аппарата, повернул незаметный переключатель, провел пальцами по металлическому хребту, как бы убеждаясь, что с устройством всё в порядке, что Ана не нанесла этой изощренной конструкции вреда. Жидкость в округлых резервуарах заметно потемнела.

Ана вновь зажала губами плотные трубки.

Она представила, что едкий пар, выжигающий лёгкие, постепенно её исцеляет. Лечение болезненно, но нужно терпеть, нужно продолжать дышать — как можно глубже и чаще, пропитывая себя едкими испарениями насквозь. И после этого она излечится, после этого ей будет не нужна маска.

Она вдохнула пар через трубки и едва сдержала приступ кашля. Боль в груди нарастала. Рот сводило от горечи.

Пар вытравляет болезнь из её тела. Лёгкие судорожно расширяются, набирая воздух, пропитанный спасительным лекарством. Нужно немного потерпеть, совсем чуть-чуть.

Когда её рвало в судно, врач, наверное, продолжал заботливо рассматривать аппарат.

Потемневшая, спёкшаяся жидкость в стеклянных лёгких сильно пенилась, и пузыри оседали на стенках сосудов. Врач недовольно покачивал головой. Ана уже знала, что он скажет, когда поднимала голову, вытирая губы. Он так и не предложил ей воды.

— Продолжайте дышать.

Ана тяжело вздохнула, всё тело её дрожало.

— Но я больше не могу, — тихо сказала она.

— Плохо! — Врач покачал головой.

Это звучало как приговор. Ана пожалела о своих словах — ведь если она сделает над собой усилие, если попытается…

— Впрочем, — врач опять повернул какой-то регулятор на аппарате, — быть может, этого достаточно.

Жидкость в колбах постепенно осела, но так и не вернула свой первоначальный цвет.

— Да, к сожалению, не самая приятная процедура! — сказал врач, когда они вышли из комнаты. — Но необходимая. И весьма эффективная.

Он развалился в кресле. Ана примостилась на стуле напротив. Она взволнованно ждала, когда врач что-нибудь скажет, объяснит, почему дышать было так тяжело, почему жидкость в колбах потемнела и стала похожа на гной, насколько плохо то, что её стошнило, для чего вообще нужен этот чудовищный аппарат. Она пожалела, что не жаловалась на самочувствие. Возможно, тогда врач не заставил бы её дышать через это страшное устройство. В старой агада-лая её всегда подробно расспрашивали, уточняли каждую мелочь. Её не травили кислотой.

— Хорошо. — Врач даже не смотрел на Ану. — Неприятные ощущения скоро пройдут. У всех бывает такое после…

Он не договорил и что-то торопливо начеркал в медицинской карте.

— Вы знаете, — начала Ана и закашлялась, — вы знаете, мне… мне последнее время становится немного хуже… И мне кажется, что это… из-за уколов.

Врач наморщил губы.

— Но вы же говорили…

— Нет, я, наверное, не совсем так… не совсем так выразилась. — Слова застревали в горле. — Это происходит не всегда. Сегодня я чувствую… чувствовала себя хорошо. Но часто бывает так, что мне становится плохо именно после уколов.

— Что ж, это возможно. Это нормально. Лечение не всегда бывает приятным. Я, к сожалению, тут ничего изменить не могу. Но зато вот сейчас я вам выпишу направление. Будете принимать совсем новый препарат.

— И мне станет лучше?

— Конечно!

Врач схватил тоненький, с прожилками, бланк.

— Но… — проговорила Ана.

Она и сама не понимала, что хочет сказать. Врач протянул ей рецепт.

— Возьмите. Карта ваша останется у меня. А дра́вия у нас в плеве на первом этаже, не нужно долго искать.

Ана взяла рецепт, исписанный витиеватыми каракулями, которые невозможно было прочитать.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам станет лучше! — добавил врач, но это прозвучало так неправдоподобно, что он даже виновато улыбнулся.

В дра́вия-ла́я для пациентов было пустынно и тихо. Ана протянула стоявшему за стойкой мужчине рецепт, опасаясь, что тот тоже ничего не сможет разобрать, однако мужчина тут же выдал ей несколько ампул. Она осторожно спрятала ампулы в карман, завернув их в платок.

Потом долго стояла посреди плева, где воздух пах так же, как после павана-ваари на окраине города. На неё стали удивлённо поглядывать другие посетители. Тогда Ана надела дыхательную маску и вышла на улицу.

Домой она вернулась уже под вечер, хотя и не понимала, как могла так долго ехать по линиям хагаты. Она ещё ощущала едкий кислотный привкус во рту и режущую боль в грудной клетке. Её мучила жажда — и сколько бы она ни пила воды, жажда не проходила. Она не помнила даже, как заснула — помнила только, что всю ночь почему-то работало радио, и в темноте тоскливо звучали песни, похожие на молитвы.

Проснувшись, Ана долго лежала в постели. Радио работало — и молчало. За окном давно рассвело. Шприц уже был заправлен ампулой с новым препаратом.

Ана взяла шприц. Села за стол. Выключила радио, которое всё равно передавало тишину. Потом спокойно и медленно, как учил её Нив, сделала себе укол.

Укол подействовал неожиданно быстро.

Тело налилось тяжестью. Мутило, как после скверной выпивки. Часы на стене неумолимо показывали приближение полудня, но Ана решила, что вполне ещё может немного поспать — или хотя бы полежать в постели, разглядывая солнечные блики на потолке. Нет нужды торопиться.

Она попыталась встать со стула — и не смогла.

Лёгкие вдруг стало распирать от боли, голова потяжелела. Ана забыла сделать вдох.

Она испугалась.

Нужно продолжать дышать, просто дышать.

Продолжайте дышать.

Ана как-то невольно ухватилась за край стола, точно боялась, что вся комната вот-вот перевернётся, и медленно вздохнула.

У неё закружилась голова.

Руки вспотели от волнения, сердцебиение участилось, но размеренное глубокое дыхание действительно помогало. Спёртый воздух в нагретой солнцем комнате показался свежим и прохладным, как в просторном плеве агада-лая. Ана дышала свободно и легко — даже когда вышла на улицу и надела маску.

Северная линия ещё была закрыта, и улица, отключённая от живой транспортной сети, выглядела заброшенной и пустой — оцепеневшей, как и Ана после укола. Всё вокруг двигалось неправдоподобно медленно, как если бы новый препарат искажал само течение времени. Полицейские на улице были похожи на окоченевших кукол — безвольные, обездвиженные. Громоздкий бадван над головой затмевал солнце, и всё мертвенно застывало в его неровной тени. Ане было сложно заставить себя сделать шаг — и не из-за того, что болели ноги, или расходился приступ удушья, а из-за какого-то упругого сопротивления окружающего пространства.

Чёрный полицейский виман, зависший над улицей на уровне бадвана, между сверкающими на солнце путями и цветной стеной жилого дома, медленно покачивался в кипящем воздухе. Его корма плавно поднималась и опускалась, как будто виман неподвижно плыл по невидимым волнам.

Улицы уходили в пустоту, небо было засвечено, как на фотографии. Толпа на площади сонно двигалась к винтовым лестницам. Ану никто не толкал. Все расступались перед ней.

Лишь подъезжая к видая-лая, Ана стала постепенно приходить в себя. Поезд нёс её к последней остановке. В вагоне звучала музыка, заглушая голоса людей.

Передача должна была начаться в полдень, сразу после третьего урока, и Ана опять опоздала. Сад, с которым она столкнулась на втором этаже, возмущенно потряс руками, процедил сквозь зубы «драапа!» и потащил её за руку с таким видом, словно она едва не сорвала торжественное собрание.

Все и правда уже собрались.

В гаандхарва-заале от яркого света болели глаза. Ана не заходила сюда уже несколько лет. Зал когда-то закрыли на плановое обновление, на которое не выделили достаточно средств, и в итоге большинство теперешних учеников даже и не подозревало, что в видая-лая есть гаандхарва-заала. Впрочем, сейчас это больше походило на склад, пропитанный пылью. Краска на потолке выцвела и облупилась, стены заставили тяжёлыми на вид ящиками из тёмной морёной фанеры и старой мебелью, сломанной и давно списанной. Даже пол под ногами скрипел и прогибался.

Скамеек в гаандхарва-заале тоже не оказалось. Сад, впрочем, предупреждал, что на собрании всем придётся стоять, драапа, как на молитве. Однако электрика работала, и лампы на потолке выжигали глаза. Сад лично руководил восстановлением заалы и очень гордился тем, что им удалось починить приёмное устройство и древний, вышедший из строя усилитель, подключенный к десяткам вещателей у потолка.

Ана попыталась вспомнить, какие мероприятия устраивали здесь раньше — и не смогла. Зал завершался сценой, часть которой несоразмерно затягивал плотный занавес из грубой ткани — как перед началом непонятного представления.

Всё это огромное, занимающее треть этажа помещение, заполняли дети. Ученики, правда, вели себя на удивление тихо — казалось даже, что они чем-то напуганы. На стенах висели яркие таблички с изображением указательного пальца, поднятого к напомаженным женским губам. Вокруг шелестел взволнованный детский шёпот.

Несмотря на дюжину работающих дхаавов, в заале быстро сгущалась духота. Ана подумала, что вряд ли сможет дотянуть до конца эфира.

Невысокий сутулый мужчина — из новых учителей — нервно покашливал, прикрывая рот кулаком. Слышался обеспокоенный голос Канти, которая говорила с кем-то на гали. Шуршала одежда — что-то было потеряно и срочно искалось по карманам. В воздухе витала пыль.

Сад измождённо вздохнул и потёр красный лоб. Он всё ещё держал Ану за рукав.

— Я и не вспомню, когда мы собирались вот так последний раз! — улыбнулась Ана. — Столько детей в одном месте!

Они протискивались вглубь заалы и столкнулись с учениками, которые предательски отступали к выходу. Сад раздражённо схватил одного из беглецов за плечо и что-то прокричал.

Люди в гаандхарва-заале постоянно менялись местами, некоторые придвигались поближе к сцене, другие же, напротив, жались к стенам, где висели таблички, призывающие к тишине.

Сад наконец оставил в покое незадачливого мальчишку и снова потащил Ану сквозь толчею. Ана высматривала в толпе своих учеников, но не видела ни одного знакомого лица.

Над головами неожиданно расплескалась звонкая мелодия.

— Скоро начнётся! — прошептал Сад.

Ана заметила Илу — та мелькнула вдали от сцены и вновь утонула в толпе. На секунду Ана замешкалась, и Сад настойчиво потянул её за собой.

— Пойдём, уже скоро! Ты должна это увидеть! Мы полностью его восстановили!

Свет мигнул и разгорелся вновь, но уже не так ярко, как раньше. Ана вздрогнула, решив, что сейчас во всём здании отрубится ток. Сад тоже задёргался. Шум в гаандхарва-заале нарастал волной.

Многие уже не стеснялись говорить в полный голос. Музыка ускорилась и напоминала теперь гудки в хагате, извещающие об отбытии поездов.

Ана и Сад стояли совсем близко к сцене, всё ещё таинственно скрытой от глаз, хотя занавес уже покачивался, вздрагивая от нетерпения. Они столкнулись с Вайсом, и Сад по привычке принялся с ним о чём-то пререкаться, как вдруг замолчал.

Пыльная штора поднималась.

Стоявшие в первых рядах — в основном, взрослые — задержали дыхание от волнения. Остальные ещё не понимали, что происходит. Музыка заливалась над головой.

На сцене высилось угловатое устройство, от которого тянулось за кулисы множество проводов.

Тень от занавеса спадала. Аппарат ещё не работал.

— Неужели это… — проговорила Ана.

— Да! — заулыбался Сад. — Мы его починили! Он, конечно, не выдаёт такую мощность, как раньше, но вполне…

— А зачем занавес и вся эта музыка?

— Так это же первое открытие после стольких лет!

Сад немного смутился и полез в карман за платком, чтобы вытереть со лба пот.

На сцену вышел мужчина в серой спецовке, похожий на невзрачных техников из патмана, раболепно встал перед аппаратом на колени и стал копаться в переплетениях цветных проводков, торчащих из бесчисленных разъёмов. Сад нервно посмотрел на часы.

Музыка смолкла, прерванная на высокой ноте, и рассыпалась шорохом помех. Учителя и даже неугомонные дети послушно замолчали, уставившись на аппарат. В зале повисла тишина.

Сад напряжённо смотрел на сцену. Воротник его рубашки смялся и вылез поверх пиджака, однако он не замечал или не придавал этому значения.

Мужчина в спецовке поднялся и поспешно удалился за край сцены.

Ана вздохнула.

Уши заложило от низкого нарастающего гула, который не предвещал ничего хорошего. Аппарат включился.

Сад снова взглянул на часы.

Ничего не происходило. По всем вещателям передавали тишину. Зашелестел возбуждённый шёпот. Кто-то из детей позади Аны рассмеялся.

— Да кто это там?! — Сад гневно обернулся.

Передатчик молчал.

— Может, просто опаздывают, — сказала Ана.

— Сейчас должны начать, — сказал Сад.

— Нет сигнала? — громко предположил кто-то.

Ана вновь заметила Илу — та стояла с другой стороны сцены, рядом с приёмным устройством. Ила нарядилась в пёстрое праздничное платье с длинной бахромой на рукавах, но выглядела странно уставшей. Она обнимала себя за плечи, как будто её знобило, несмотря на духоту, и глядела, закусив губу, в сторону сцены.

Но смотреть было не на что.

Электрический гул со всех сторон нарастал, и Ана поняла, что это не придурь старых вещателей, забившихся от многолетнего молчания пылью, а сама, какая она есть, передача. Сад покачал головой.

— Уже должны… — пробормотал он.

Зазвенела высокая нота — электрическая машина безуспешно попыталась изобразить человеческую речь. Люди в зале разволновались. Стоял гомон, как в утренние часы в хагате.

— Драапа!

Сад забрался на сцену и протелепал за кулисы. Через минуту он вернулся вместе с техником. Вещатели под потолком дребезжали. Сад что-то настойчиво втолковывал технику, резко, как при конвульсиях, подёргивая рукой. Техник молча мотал головой.

Они остановились у приёмного устройства, и техник церемонно опустился на колени.

Сад обратился к залу:

— Извините! У нас небольшие технические проблемы. Но, поверьте, скоро всё…

Зал взорвался возмущёнными криками.

— Не волнуйтесь! Скоро всё заработает! — Сад покосился на техника, копошащегося в проводах. — Немного терпения, мы всё починим! Пожалуйста, успокойтесь!

Спокойствие выходит за линию ожидания.

Искажённая передача затихла и сникла — звук убавили до предела. Сад неловко потоптался на сцене, безучастно наблюдая за работой техника и спустился вниз. Он подошёл к Ане и, вытащив из кармана огромный мятый платок, принялся натирать им лицо и шею.

Звук усилился. Техник поднялся на ноги и в ответ на удивлённый возглас Сада развёл руками и громко прокричал:

— Всё в порядке! Именно это и передают!

Сад выругался.

Из вещателей полилась дикая какофония. Протяжная электрическая мелодия, напоминающая неверно сыгранный человеческий голос, резво вклинивалась в остальной шум, и с каждой секундой становилась всё чётче и ритмичней, точно неведомая машина потихоньку училась произносить слова.

Громкость нарастала.

У Аны потемнело в глазах. Она покачнулась и уткнулась в кого-то локтем. Её оттолкнули. Дышать было тяжело. Ана тужилась вздохнуть полной грудью, но вместо этого ослабленно хрипела.

Надрывная музыка, которую передавал трясущийся от напряжения аппарат, не отличалась от записи на кассете Нива.

Но это было невозможно! Невозможно! Невозможно!

Ана зажала уши руками.

Несколько секунд она ещё слышала ровные оглушающие удары — будто старое здание содрогалось от чудовищных подземных толчков, — а потом её с головой накрыла мёртвая тишина. Ана решила, что лишилась слуха.

Она опустила руки. Из вещателей сыпался треск — помехи приёмника со сбившейся частотой. Все вокруг смотрели на Ану. Она попыталась улыбнуться — как-то показать, что у неё всё в порядке — и не смогла.

Треск в вещателях затих, потекло монотонное шипение — и тут же оборвалось тишиной.

— Всё! Хватит! — крикнули в зале.

Его поддержали другие.

— Ахи́ эту трансляцию!

Кто-то из детей вдруг начал смеяться.

— Спокойно! Спокойно! — Сад перекрикивал возмущённые возгласы. — Давайте ещё немного…

Тишина вновь сменилась причудливым шумом, вещатели загудели, как в самом начале передачи, а потом прорезался пронзительный электрический голос.

Сад закашлялся — лицо его лоснилось от пота, даже на воротнике рубашки выступили тёмные пятна.

Ана испугалась. Воздух в зале раскалился. Из-за яркого света перед глазами плыли круги. Голос надрывно нарастал.

Дети плакали. Кто-то отрывисто крикнул — за спиной Аны. Ана обернулась — одновременно с Садом, лицо которого уже воспалилось от пота, — и в этот момент голос стал до невыносимости громким.

Ана зажала уши.

— Выключай! Выключай! — заорал Сад, взбираясь на сцену.

Двери заалы распахнулись. Все повалили к выходу.

В коридоре стояла неразбериха. Приёмное устройство наконец отключили, но Ана слышала разрывающий барабанные перепонки шум, как если бы всё здание видая-лая захлестнуло нескончаемое дикое эхо.

Сад стоял у стены и спорил с кем-то, яростно жестикулируя. Ана различала лишь отдельные слова.

Женский голос:

— Почему не выключили раньше… Были дети…

Сад:

— Я пытался… мы могли…

Ана искала в образовавшейся толкучке Илу, но её нигде не было видно. Со всех сторон раздавались детские голоса, крики, плач. Ане показалось, что свет на потолке начал мигать.

Учительскую заполняла глубокая тишина, дышать было нечем.

Сад расшторил окно.

Он стоял, сцепив за спиной руки, и смотрел на людный перекрёсток внизу. Солнце садилось, цвета вокруг потеряли жизнь и яркость.

— Ты уверена, что с тобой всё хорошо? — сочувственно спросила Ила.

Из кабинета Сада донёсся нервный трезвон гииразы, и тот, вздрогнув, понёсся к двери.

Ана сидела на стуле рядом с неработающим приёмником. Сейчас никому бы и в голову не пришло включить радио.

— Нормально, — сказала Ана и коснулась ладонью лба. — Прихожу в себя потихоньку.

— Да, это было как-то… неожиданно, — неуверенно проговорила Ила. — Что-то у нас всё в последнее время не ладится.

— Сад звонил в управу? — спросила Ана.

— Звонил, конечно, — ответил Вайс; он стоял у шкафа и, не глядя, перебирал классные журналы на полке. — Говорил я, что ничего не будет работать, но нет! Понадеялись непонятно на что. Надо было сразу им сообщить, что мы не располагаем…

Вайс достал один из журналов, перелистнул несколько страниц и раздражённо бросил его на полку.

— А теперь мы во всём виноваты! — фыркнул Вайс.

Ана непонимающе уставилась на него.

— В управе сказали, что проблема была на нашей стороне, — объяснила Ила. — Что-то с вещателями.

— Что-то! — усмехнулся Вайс. — Этому хламу лет тридцать, и последние десять им никто не пользовался!

— Но вы же проверяли! — удивилась Ана.

— Один раз. — Вайс снова листал журналы. — Как видишь, этого не хватило.

— Ладно, — сказала Ила. — Мало ли что говорят в управе. Может, это они сами и устроили, а теперь…

— Дорогая, ты как себе это представляешь? — спросил Вайс, не оборачиваясь. — Ты серьёзно считаешь, что так было во всех видая-лая? И они всех теперь убеждают, что это не их проблема? Смешно, да!

— Ой, ну всё! — Ила повернулась к Ане. — Давай в самад сходим? А то что-то здесь сегодня, — она показательно кашлянула, — дхаав плохо работает.

Когда Ана вышла из видая-лая, уже стемнело, и на стенах домов зажигались синие фонари. Она некоторое время стояла, вдыхая тусклый вечерний воздух, словно ожидала кого-то. Вдалеке, увлекая за собой длинные слепые вагоны, пронёсся поезд.

— Только бы не сегодня… — едва слышно проговорила она.

В вагонах оказалось не так людно, как она боялась. В первом же забравшем её от работы поезде нашлись свободные места.

Ветер хлестал в приоткрытые окна.

Улицы смеркались, небо меняло цвет с пепельного на тёмно-серый. Поезд увозил её в ночь.

Ана вновь поехала по западной ветке, опасаясь, что угодит в давку — и поезд провёз её мимо обрушившейся башни, над которой всё ещё кружил огромный виман, прощупывая длинными лучами страшные разломы в стенах. Ана подумала, что завтра дети опять спросят её, когда заработают северные линии, и что случится, если на видая-лая упадёт долия.

Вид разрушенного, расколотого пополам здания больше не пугал Ану. Руины уже стали частью города — такой же, как синие огни или толкучка в плевах по вечерам.

Ана вернулась домой ночью.

На самых высоких башнях северного округа зажглись мощные прожекторы и насторожено, как часовые, осматривали погасшее небо, высвечивая редкие перистые облака.

Ана включила радио.

В новостях никаких прогнозов не сообщали — говорили о восстановлении города и дожде из долий в мёртвых песках. По другой волне лилась музыка, по ещё одной — образовательная передача, бессмысленная в такой поздний час. В комнате было почти невозможно дышать.

Весь воздух выгорел за день, и дхаав лишь бессильно шелестел, прогоняя через себя углекислый газ. Ана попыталась настроить очиститель, выкрутила до упора мощность, изношенный механизм натужно раскручивал что-то в своих металлических недрах, пока наконец не выдохнул слабую струю воздуха.

Ана достала из тумбочки у кровати ампулу и шприц. Резкий запах ша́ра, которым она смачивала бинт, ударил в нос.

Она вернулась к приёмнику и переключила его на волну, по которой всегда передавали поздний выпуск новостей, но вместо отрывистого голоса ведущего зазвучала протяжная медленная песня, мелодичный плач, переложенный для струнного оркестра. Помех не было, даже пыльный вещатель перестал шипеть.

Ана смотрела в окно, но видела лишь собственное отражение. Она задыхалась. После укола не полегчало.

Она выключила свет — в темноте дышалось почему-то легче. Песня зазвучала громче. Высокий, дрожащий женский голос затухал на тонкие мгновения — Ана почти слышала, как певица отрывисто вдыхает, — и вновь продолжал тянуть нескончаемо длинную ноту, до невозможности долго, пока не надорвутся голосовые связки, и вся песня не захлебнётся в тишине.

Приёмник опять задребезжал, и Ана переключила волну. В тёмную комнату быстро вливалось чьё-то торопливое бормотание.

— Непредвиденная трагедия… возможные последствия… повторного падения…

Ана закрыла глаза. Препарат так и не начал действовать, очень хотелось спать, но она боялась задохнуться во сне.

— Трагичная случайность… сочетание факторов… Изменение предсказанной каала́ки падения…

Ана вздрогнула.

— …как следствие непонимания… не можем разделить всей… безответственность…

Ана выключила радио, и в комнате стало ещё темнее.

Она разделась, легла в постель. Несколько минут смотрела в потолок. И заснула.

Во сне она видела ночной город, где вместо дождя шёл снег, а сама она ехала на поезде, который, презрев все законы, взлетал над домами по почти отвесным путям.

Вагоны раскачивались, в окна бил ураганный ветер. У неё развевались волосы.

Она была без дыхательной маски.

Вдруг поезд остановился — замер посреди чёрной пустоты. Свет в вагонах погас, и Ану оглушила страшная тишина.

Она собиралась выйти — хотя ей попросту некуда было выходить, — но не смогла встать. Из вещателей полился сдавленный, неотличимый от шёпота голос, который произносил какие-то слова по слогам. Ана прислушалась в надежде, что голос всё объяснит ей — где её маска, что это за поезд, почему кругом чёрная пустота, а она не в силах пошевелиться — и проснулась.

Она несколько минут лежала в постели, думая, что уже рассвело, пока не увидела, что улицу за окном ещё заливает глухая полуночная темнота. Тогда она повернулась лицом к стене и попробовала представить тот самый поезд из сна, иссиня-чёрную ночь, закрытые двери вагона, голос, шепчущий что-то, странно растягивая слова — но сон не хотел возвращаться.

Только спустя несколько минут Ана поняла, что всю комнату пронизывает дикий холод.

Она встала с постели.

Дхаав с выкрученным до упора регулятором натружено шумел, выдыхая ледяные струи. Ана убавила мощность, однако её всё равно трясло от холода. Тонкое одеяло не помогало. Она полезла в шкаф, чтобы достать тёплую одежду. Свет включать не хотелось — электрические лампы окончательно лишили бы её надежды заснуть.

Она вытащила большую куртку, с трудом нацепила её на себя одеревеневшими пальцами и уселась на постель.

Действие препарата, который она колола перед сном, почти не чувствовалось, но дышалось легко. Синий уличный свет слабо освещал потресканные стены.

Ана сидела на кровати в красивой синей куртке Нива, которую тот надевал только по праздникам. Днём она защищала от жары, а после заката — от холода. Куртка была удобной и мягкой, с длинными широкими рукавами и — неожиданно чужой.

Во внутреннем кармане что-то лежало.

Ана вытащила из кармана жёлтый конверт, аккуратно надорванный с края. Долго смотрела на него, решая — читать или не читать, — потом наконец вытряхнула сложенный пополам листок, от которого пахло песком.

Ядовито-белая гербовая бумага.

Ана подумала, что это какое-нибудь официальное извещение, но потом пробежала глазами первые несколько строк, и лицо её побледнело.

Она медленно прочитала послание до конца. Руки у неё дрожали — листок выпал и осел на пол.

Ана долго сидела, уставившись в одну точку. Её трясло, как от лихорадки. Она закрыла лицо и заплакала.

В этот раз на занятие пришли все ученики — все, кто был записан в вечернюю группу. Ана несколько раз перепроверила список, чтобы точно никого не пропустить.

С самого утра она мучилась от мигрени, и боль усиливалась волнами — от яркого света, шума, даже от музыки в поездах. Классная комната находилась на солнечной стороне здания, поэтому, несмотря на вечерние часы, все окна тщательно зашторили, а у потолка горела режущая глаза электрическая лампа.

— Сегодня, — сказала Ана, машинально переворачивая страницы учебника, — у нас последнее занятие, после чего вам предстоит пересдача.

Парень на первой парте нахмурился. Кто-то хихикнул на заднем ряду. Со скрипом сдвинулся чей-то стул.

— Поэтому сегодня у вас последняя возможность. Я готова задержаться, если это понадобится. Если у вас будут какие-то вопросы…

Дети молчали.

— Хорошо. Мы ещё вернёмся к этому в конце урока. У нас осталась последняя тема, по ней тоже будут билеты. Откройте учебники на странице…

Ана быстро пролистала свою потрепанную книгу.

— Пустыня разделяется на несколько лок. Что, никто не помнит? Это нужно обязательно знать. Первая ло́ка…

Ана повернулась к доске, но, увидев раскрошенный кусочек мела, передумала рисовать.

— Первая лока называется нанди́н, — сказала она. — Это двенадцатая глава. Раньше так называли степь, переходящую в пустыню. Сейчас нандин — это граница пустыни с городом. Вот, например, наш город со всех сторон окружён нандин. Правда, северные районы сейчас активно орошаются и…

— Сугуру? — послышался знакомый голос.

— Да?

— Сугуру, а почему…

Паренёк, поднявший руку, тут же замялся.

— Давай же! Смелее! — Ана улыбнулась, хотя голова всё ещё раскалывалась от боли. — Мы пока не на зачете. Можно задавать вопросы.

— А это правда, что пустыня движется?

Ана закрыла учебник и помассировала виски.

— В каком-то смысле — да. Движутся дюны, но буквально на дюйм за несколько лет. Общая площадь пустыни при этом не увеличивается, как раз, напротив… — Ана попыталась вспомнить цифры, которые однажды передавали по радио. — Если взять наш город или соседние города, то можно увидеть, что города растут, наступают на пустыню.

Ана вдруг разволновалась и встала из-за стола.

— Итак, нандин! Как я уже сказала, это первая лока пустыни, часто переходящая в степь. В нандин обычно нет высоких дюн, изредка можно даже встретить заросли джата.

Ана вздохнула.

— После нандин следует карпара́за. Карпаразу ещё часто называют «открытой пустыней». Открытой — потому что она не граничит ни с чем, кроме пустыни. Если нандин — это граница пустыни, и её протяженность невелика, то карпараза может быть огромна. Зачастую она простирается на сто, двести, триста, четыреста миль.

Ана, сама того не замечая, нервно расхаживала перед доской.

— Следующая лока пустыни называется мекха́ла-агка́ти. Мекхала-агкати означает «пояс ветров». Климат и уровень магнетизма…

Ана покосилась на закрытый учебник, решив, что её объяснения звучат слишком заумно. Вряд ли об этом будут спрашивать на зачёте.

— Многие на самом деле путают пояс ветров с зоной молчания. Это неверно. Запомните, на это будут обращать особое внимание на зачёте. Через пояс ветров можно передавать сигнал по радиорелейным путям, там могут летать специально подготовленные виманы. Однако магнетизм в мекхала-агкати уже довольно силён, поэтому на виманах как правило отсутствует электронное оборудование.

Ана остановилась перед доской. Неплохо как-нибудь изобразить всё это, нарисовать карту пустыни — тогда дети лучше запомнят, — однако мел наверняка опять начнёт крошиться.

— В мекхала-агкати часто падают долии, дюны там обычно не очень высокие, не такие, как в карпаразе, и песок…

Ана снова вздохнула. Головная боль не отпускала.

— Кстати, самую вершину атмосферной короны тоже часто называют поясом ветром — это граница, выше которой корабли уже подняться не могут. Попытки были, но… — Ана на секунду прикрыла глаза. — После пояса ветров следует нирутта́ра, или «зона молчания». Кстати, кто знает, почему она так называется?

— Там не работает связь! — выкрикнул кто-то.

— Правильно! Только надо сначала поднимать руку. В зоне молчания не работает связь. И не могут летать корабли, кроме особых ракет, вахатов. Но вахаты на самом не летают над зоной молчания, а поднимаются высоко-высоко, чтобы…

Дети внимательно следили за Аной. Рассказ о вахатах заинтересовал их куда больше, чем локи пустыни, которые они не смогли выучить на прошлом зачёте.

— Итак, зона молчания, — продолжала Ана. — Считается, что причиной высокого магнетизма в этой локе являются частые падения долий, однако это точно неизвестно. Зона молчания постоянно меняется. Она может расти или, напротив…

Ана замолчала — она была не уверена, действительно ли когда-нибудь мёртвые пески отступали, или же она придумала это сейчас, чтобы не пугать детей.

— Зона молчания окружает наш город со всех сторон, — говорила Ана. — Даже на севере, далеко на севере, после Магхавана, тоже начинается зона молчания. Но ближе всего она находится на юге — около двухсот пятидесяти миль. Поэтому у нас нет прямого сообщения со всеми южными городами. Например…

Дети заскучали и перешептывались.

— Вы уже один раз не сдали зачёт! — громко сказала Ана. — Постарайтесь сосредоточиться. Вам нужно будет знать все локи, все их особенности, включая температурные режимы. Например, где обычно наиболее высокая температура?

Дети молчали.

— Разумеется, это зона молчания. Обезвоживание там может наступить уже в течение получаса. Даже в поясе ветров, куда часто летают исследовательские корабли, воздух настолько тяжёлый, что приходится постоянно носить дыхательную маску. Все эти вещи вам нужно будет знать. Вам это понятно?

Несколько учеников активно закивали головами.

— Обязательно прочитайте двенадцатую главу. Там это описано.

— Сугуру! — крикнул кто-то с заднего ряда.

Ана посмотрела на полного мальчишку, который нетерпеливо тянул вверх руку.

— Да, можешь спросить.

— А что потом, после нируттары?

Ана вздохнула.

— Потом… — сказала она.

После занятия Ана вышла из видая-лая одна. Она раскрыла карту с пометками Илы. Ещё не стемнело, но по холодному ветру и сонной усталости прохожих уже чувствовалось приближение ночи.

Её путь домой, задуманный Илой, начинался на той же самой линии, в том же направлении, что и обычно, но ей нужно было проехать куда больше станций, добраться почти до самой конечной у границы песков, пересесть на западную ветку, потом пересесть снова… — и в итоге дважды пересечь весь город изломанным, как лабиринт, путём.

На перроне снова оказалось людно, мелькали полицейские, вопил вещатель, предлагая пути объезда. Ане пропустила два поезда, прежде чем смогла уехать со станции — в переполненном и душном вагоне, стоя у самых дверей и держась за высокий поручень у потолка.

До западной линии Ана ехала долго; несколько раз ей хотелось выйти — в вагоне выгорел весь воздух, — но она боялась, что следующего поезда придётся ждать несколько часов.

Добравшись до нужной остановки, Ана долго стояла на перроне, над засыпающей улицей, глубоко и часто вздыхая.

В плеве на западной линии, до которого Ане прошла квартал пешком, никого не оказалось. Она поднялась на перрон как раз в тот момент, когда отходил поезд, и едва успела заскочить в закрывающиеся двери.

Поезд уносил её прочь — сквозь ранние сумерки и досаждающий гам голосов, сиплое хрипение дежурных вещателей и занимающиеся уличные огни. Она взволнованно теребила в руках карту линий. Ей редко приходилось ездить по этой ветке, и она боялась пропустить нужную станцию, которую Ила отметила заштрихованным кружком.

Северные города. Хапур, Бахис.

На следующей линии будто множество лет не ходили поезда. Пустынный плев, в котором всё покрылось пылью, искалеченные перила на лестнице, заляпанный перрон. Ана удивилась, когда состав всё же пришёл — старый, давно снятый с производства, с пятнами ржавчины на стенках.

Она проехала две остановки, а потом вышла снова — по плану ей предстояла ещё одна пересадка. До новой станции пришлось идти почти три квартала пешком, и там уже оказалось людно. Ана смогла пробиться в первый прибывший поезд, но свободных мест на скамейках не оказалось.

Неподалеку от неё сидела пожилая женщина и прикрывала лицо платком, как если бы в вагоне плохо пахло, хотя Ана не чувствовала никаких запахов. Заметив Ану, бессильно повисшую на поручне у двери, женщина быстро убрала платок от лица и как-то наигранно посмотрела в другую сторону.

Через несколько остановок толпа в вагоне спала. Ана достала из кармана карту, чтобы свериться с маршрутом.

Выходить нужно уже на следующей станции.

Ей предстоял долгий путь пешком через широкую улицу, похожую на спешно сооружённый базар. Разноцветные шатры, примыкающие к стенам. Люди с круглыми подносами, заваленными цветистой мишурой, похожие, скорее, на приставучих попрошаек, чем на торговцев.

Большинство деляг уже прикрывали лавки, считая, видимо, что торговать в сумерки — это плохая примета, но улица всё ещё бурлила толпой. Многие, как и Ана, возвращались с работы, задерживаясь по пути у броских лотков.

Вокруг кипел гомон, как во время народных гуляний — билась ключом заводная речь на гали, приёмники играли со всех сторон разом, яростно перекрикивая друг друга, какой-то зазывала включил вещатель, и тот оглушал прохожих раскатистым звоном.

Ана старалась побыстрее пройти через торговую улицу, но уже на выходе с рынка чуть не столкнулась с высоким парнем в расшитой куртке, надетой поверх ещё одной, точно такой же. Парень тащил переносной лоток с огромными бусами из ненатуральных синих камней и не глядел перед собой, уставившись на раскидистый прилавок у стены. Ана едва увернулась от него и тоже невольно посмотрела на торговый развал.

И тут она увидела его.

Нив!

Он стоял к ней спиной и о чём-то спорил с торговцем. Ана крикнула — так громко, насколько ей позволяла дыхательная маска, — однако он даже не обернулся, как будто забыл собственное имя. Ана бросилась к прилавку, но ей преградил дорогу кряжистый мужчина с большим потёртым радиоприёмником. Ана оттолкнула его, и мужчина, чуть не выронив свою драгоценную покупку, прокричал ругательства ей вслед.

Нив тем временем быстро шагал по направлению к хагате.

Ана что было сил побежала за ним, но спазмы в груди быстро её осадили. Она опёрлась о какую-то стену, с которой посыпалась штукатурка. Перед глазами всё плыло. Она несколько раз хрипло вздохнула. Забившиеся фильтры в маске издавали протяжный свист.

Нив же только прибавлял шаг.

Отдышавшись, Ана пошла вслед за ним — так быстро, насколько могла, — хотя и понимала, что догнать не сможет. Нив неумолимо удалялся, пока не скрылся под навесом у входа в хагату.

Когда Ана зашла в плев, то едва дышала.

Нива нигде не было. На скамейке у стены сидела молодая женщина. Пожилой мужчина говорил по гииразе, прикрывая ладонью рот. Привычный полицейский в красном балахоне со скучающим видом расхаживал у лестницы на перрон.

Затишье прорезал громкий гудок — на станцию прибывал поезд.

Ана полезла вверх по лестнице, опираясь о шаткие перила. Её толкали спускающиеся пассажиры. Когда она поднялась, то поезд уже отбывал, и двери захлопнулись сразу после того, как она ввалилась в вагон — обессиленно хрипя, на грани обморока.

Нива в вагоне не было видно. Состав раскачивался, стремительно набирая ход. Ана измождённо прислонилась к стене.

Она не понимала, в какую сторону едет. К восточной окраине? На северо-запад? Может, Нив не зашёл в хагату, а спустился вниз по улице. Она потеряла его. Навсегда.

Придя в себя, Ана осмотрелась.

Все скамейки заняли. Несколько человек кучковались напротив окон, держась за поручни у потолка. Ана, всё ещё покачиваясь от слабости, доковыляла до конца вагона и выбралась в тамбур.

Следующий вагон.

Здесь уже дышалось посвободнее. Мальчишка лет десяти вцепился в колонну и раскачивался так, словно хотел опрокинуть поезд. Ана хромала между рядами, вглядываясь в лица.

У потолка взорвалась истеричная музыка, поезд прибывал к станции. У Аны сжалось сердце. Несколько человек встали со скамеек и обступили двери. Поезд дёрнулся, замедлил ход. В окнах протянулся длинный перрон.

— Нив! — крикнула Ана.

Пассажиры уставились на неё. Мальчишка, обнимавший колонну, испуганно вздрогнул. Пожилой мужчина, сидевший в тени, нахмурился и покачал головой.

Поезд устало выдохнул, покачнулся и встал. Ана метнулась к дверям, ещё не решив, выходить или нет.

Перрон забивала толпа — и хлынула в вагон потоком, когда открылись двери. Ану толкали — она мешала входящим. Воздух пробил сигнальный гудок — завершение посадки. Ана увидела знакомую фигуру на дальнем конце перрона. Нив на мгновение мелькнул перед её глазами и тут же утонул в толчее.

— Нив! — крикнула она.

Ана выскользнула из вагона в последнюю секунду и побежала к спуску с перрона. Пролетела по лестнице, пересекла плев и, уже на улице, чуть не рухнула от слабости на колени. К горлу подступил тёплый комок.

Широкая мостовая шла под откос. На стенах домов висели грязные флаги и отключённая иллюминация, доставшиеся в наследство от праздника.

Нива не было.

Над головой Аны пролетела чёрная тень скоростного состава, уходившего обратно во тьму.

Приближалась ночь, нужно было возвращаться.

Ана проводила взглядом поезд и заковыляла вниз по улице. Зажигались летаргические синие фонари. Свет плавно накатывал на неё из глубины улицы.

Вдалеке мелькнул чей-то силуэт.

— Нив!

Это он! Это именно он!

Ана побежала навстречу разгорающимся огням, свернула за угол.

И встала.

Её занесло на узкую, проникнутую духом запустения улочку. Она прислонилась спиной к стене и зашлась тяжёлым кашлем. Так хотелось стащить с лица липкую маску! Она надрывно хрипела, пытаясь вздохнуть.

Вокруг никого не было. Только горел свет.

Рука Аны потянулась к зажимам на затылке. Где-то поблизости хлопнула дверь. Пробасил мужской голос.

— Нив! — прошептала Ана. — Нив, ты должен мне всё объяснить!

Она пошла на голос, борясь с дыханием, и оказалась у трухлявой двери какого-то подъезда. На двери висел выцветший плакат — стремительный, с чёрным отливом вахат, летящий сквозь расходящееся по швам небо.

Без Нива ей часто снились сны.

Ночи были тусклые и душные. Дхаав чуть слышно шелестел, а иногда и вовсе замолкал, захлёбываясь уличной гарью.

Ана подолгу не могла уснуть.

Она представляла, что за окном не улица в призрачном свете газовых рожков, а мёртвая безветренная пустыня — пронзительно-чёрное звёздное небо и одинаковые дюны, перекатами бегущие до самого горизонта, где сходятся в сумрак небо и песок.

Ана думала, что пролежит так всю ночь — в темноте, воображая безмолвные просторы спящих земель, чувствуя ноющую боль в руке и тошноту от растворимого супа. Утром она уже и не помнила, как, в какой момент у неё все же получалось заснуть. Но она всегда помнила сны.

И снилось ей то, чего в жизни она не видела никогда.

Огромные низкие облака над дюнами. Звёздное небо над домами — как в музее пустоты. Дождь, во время которого горожане высыпают на улицы, пожирают глазами небо в густой накипи облаков и вытирают ладонями мокрые счастливые лица. Ручьи, бурлящие по тротуарам. Стекающие по расписанным стенам потоки, смывающие яркую, наложенную в несколько слоев краску. Просторные поля и холмы — одинаковые, точно один и тот же пейзаж отражается в воздухе, повторяясь до тех пор, пока хватает глаз, — где по каким-то неведомым причинам можно дышать без маски, и дыхание от холода обращается в пар.

Но потом эти образы сменялись другими — знакомыми и пугающими.

Страшные чёрные корабли, зависшие над улицами в облаках гари и огня. Абитинские башни, похожие на храмы забытой религии. Одинаковые дюны. Длинные коридоры, узкие и едва освещенные, напоминающие бесконечный, не имеющий выхода лабиринт.

И ещё Ане снился Нив.

Он был во всех её снах, он улетал от неё на гигантских кораблях, сжигающих небо, именно его она искала в запутанных лабиринтах. И даже когда он стоял рядом, и оставалось лишь его окликнуть, Ана с ужасом понимала, что не может вспомнить его имя.

Имени у него больше нет.

Яркий дневной дождь превращается в пасмурную ночь. Синяя долина, напоенная прохладой, сменяется душными коридорами.

Сон быстро переходит в другую фазу, когда образы, рождённые где-то на грани безумия и памяти, становятся пугающе похожими на реальность, и Ана безоговорочно верит всему, что происходило вокруг.

Он не один.

Ана видит его с другой женщиной, невысокой и худощавой, похожей на Илу. Он идёт вместе с ней по невзрачному коридору видая-лая, и свет медленно гаснет у них за спиной. Близится калавиат, час тишины — говорить запрещено. Но он упорно шепчет что-то на ухо своей спутнице, обнимает её за плечо, и та отзывчиво улыбается, прижимается к нему, не обращая внимания на темноту, которая на них наступает.

Ане обидно и больно, ей не хочется верить в его предательство. Нет, это не может быть он. Это кто-то другой.

Страшное наваждение, жестокий обман.

Но она не обозналась.

Он невозмутимо целует чужую женщину, похожую на Илу, игриво привлекает её к себе. Женщина громко смеётся, неестественно откидывая назад голову, как кукла. Они не замечают Ану. Для них её просто не существует.

Ана плачет во сне, отворачивается, закрывает лицо, но всё равно слышит их шёпот, смех и поцелуи. Она думает, что вся её жизнь теперь потеряла смысл, поблекла, словно мимолетный сон по утру, ведь она больше не нужна ему, он забыл о ней, как будто весь этот перевёрнутый мир, город на границе песков, с поездами и высокими башнями, жил лишь в его памяти и теперь бесследно сгинул, осыпавшись песком.

В тот момент, когда он поцеловал другую.

Ближе к пробуждению сон становится хаотичным и бессвязным. Яркие головокружительные образы сменяют один другой. Ускоряется течение времени, путаются мысли, смешиваются краски, звуки вырождаются в дрожащее эхо. Неуловимая сила, придающая снам очертание и смысл, беспомощно слабеет с приближением рассвета. Весь мир рассыпается, как пепел после пожара, и ветер уносит невесомый прах, оголяя пустоту. Воздух выгорает, вобрав в себя горечь чужого дыхания, и пахнет то ли песком, то ли пылью — как в маленькой плотно закрытой комнате, где едва работает дхаав.

И тут Ана вспоминает, как его зовут.

Она выкрикивает его имя сквозь слёзы — с ненавистью, точно проклятие. Нив вздрагивает и замирает, другая женщина исчезает, как призрак. Какое-то страшное холодное мгновение Нив неотрывно смотрит на Ану и тоже проваливается в бесцветную пустоту. В глазах его читаются страх и непонимание, словно всё, что происходило до этого, было лишь миражом, навеянным вечной близостью бесконечной пустыни, и только теперь — это он, настоящий, тот, кто всегда помнит, тот, кого она ждёт, и он наконец увидел её, но его затягивает в пустоту.

Ана понимает, что совершила непоправимое, она кричит Ниву, умоляет простить — она готова пожертвовать всем, лишь бы подарить ему хотя бы мгновение жизни. Но пустота неотвратима — как и пробуждение с судорожным вздохом в тесной и душной комнате, где едва работает дхаав.

Дождь так и не пошёл. Ещё не рассвело. На тумбочке у постели лежит шприц, заготовленный перед сном.

Занятий у Аны не было, но она не собиралась весь день валяться дома.

Она и сама не понимала, куда пойдёт. Разгорался опаздывающий рассвет, багровое зарево заливало небо над спящими землями.

Ей нужно торопиться.

Город постепенно приходил в себя, бледнели и таяли тени, появлялись на улицах люди, материализуясь из воздуха, как духи. Ана чувствовала их взгляды, но не успевала рассмотреть лиц.

Остановившись у проулка, который вёл к соседнему бадвану, Ана привалилась к обшарпанной стене здания, пытаясь восстановить потерянную точку опоры.

Она направлялась к Гарни. Добираться до Самкары не было ни желания, ни сил.

Ана села на первый же поезд и поехала туда, где серые здания, похожие на дрожащие в воздухе тени, заслоняли багровое небо, из-за чего казалось, что город не имеет конца, и поезд по этой линии вечно идёт до конечной.

Ярко сверкали окна, когда состав выезжал на солнечную сторону улиц. Бадван проходил над мостовой пологими волнами, и поезд, словно движимый пустынным ветром, взлетал в потоках воздуха навстречу рассвету и мёртвым пескам. На перронах нетерпеливо толкались ожидающие, и вскоре в вагоны набилась целая толпа. Все скамейки заняли, кто-то повис на поручнях, кто-то прижался к подпирающим потолок колоннам, кто-то облепил заплывшие окна.

Вагон раскалился, как парна́я. Пожилой мужчина рядом с Аной долго возился с заедающей створкой окна и наконец опустил, застонав от натуги. Ветер бил в образовавшийся проём.

Ана не понимала, куда едет.

Дышалось странно легко — возможно, благодаря уколу. Глядя в окно на незнакомые улицы, гармии, перроны, икавезманы, она поняла, что ей всё равно, куда отвезёт её поезд, только бы движение не прекращалось, только бы играла музыка из вещателей над головой. Хотелось убраться подальше — от своего старого квартала, от мёртвого бадвана и тесной квартирки на восьмом этаже, от страшных снов и неработающего дхаава.

Северо-восточная линия проходила через множество городских районов, как сверкающее лезвие. Стиль архитектуры и плотность застройки менялись в зависимости от улицы, жилые дома и даже гармии становились ниже по мере приближения к горизонту, и город, едва успевший ожить после ночного сна, вновь умирал. Поезд безучастно пролетал над пустырями и свалками, над заброшенными постройками, которые подлежали скорейшему сносу, но вместо этого медленно разлагались, напоминая руины от долий.

Линия не замыкалась в круг.

Отыграв последнюю мелодию, похожую на электрический шум, поезд, вздохнув, встал напротив непривычно пустого перрона. Ана замешкалась, не сразу разобрав, что дальше состав не пойдёт.

Вдалеке нарисовался мужчина невысокого роста — он двигался через вагон, опираясь на спинки сидений, как калека. Ана поначалу приняла его за полицейского и испугалась, решив, что эту линию тоже закрыли. Мужчина подошёл к Ане и что-то неразборчиво пробормотал на гали, уставившись на неё старыми слезящимися глазами.

Конечная.

Ана вышла на перрон.

Из ржавых перекладин торчали опорожненные флагштоки, которые забыли убрать после праздника. Ветер вздымал с улиц жёлтую пыль, и Ана прикрыла глаза. Она представила, как развеваются на перроне флаги. Послышался шелест материи, взволнованные разговоры людей.

Прорезали тишину протяжные сигналы — первый, второй, третий — с каждым разом всё тише и тише, обрываясь на середине, точно невидимый вещатель сбивался и пропускал окончания нот, и поезд, простоявший на перроне дольше обычного, нехотя набрал скорость. Ана понятия не имела, где находится. Линия завершилась. Бадван, снижаясь над улицей, уходил обратно, за поворот.

Она спустилась с перрона.

Её окружали слепые, без окон, гармии, жилые дома, пережившие не одно поколение жильцов, искусственно выровненные площадки за колючими ограждениями, заваленные гниющими отходами. У неё вдруг возникло чувство, что она приехала к кому-то на встречу, что кто-то давно её ждёт.

Раньше Ана боялась хагаты.

Её пугали поезда, станции с отвесными перронами, запутанные переходы между линиями и полицейские в красной форме, которые слонялись по плевам и останавливали случайных людей.

Однажды она полдня искала нужную станцию. Не помогали ни схема линий, ни советы случайных прохожих. Непокорные поезда увозили её всё дальше и дальше. Линии, которые должны были пересекаться, пролегали одна над другой или расходились в тоннелях. Ана не понимала даже, как вернуться домой.

На одной из станций она решила, что никуда больше не поедет. Пусть даже стемнеет, и ей придётся провести в плеве всю промозглую беззвёздную ночь. Она уселась на скамейку напротив гииразы, тяжело вздыхая в калечащей лицо маске.

Вещатели раздражённо гудели, прогоняя замешкавшихся пассажиров из плева — на станцию прибывал очередной поезд и приносил новые толпы. Места на всех не хватало. Ана искоса поглядывала на спускающихся с перрона, но их точно волной выносило из зала. Вскоре она уже перестала надеяться на чью-то помощь.

Неподалёку от неё растерянно встал высокий мужчина — в аккуратно выглаженном костюме, в новых лаковых ботинках с блестящими мысками. Его куртка, тёмно-синяя, как у пилотов, не подходила по цвету к остальной одежде. На руке поблёскивали часы в хромированной оправе.

Он был первым, кто никуда не спешил.

Ана быстро взглянула на него и отвела глаза. Сейчас он заговорит с ней, спросит о чём-то — наверное, он тоже потерялся и не может найти дорогу домой. Ана невольно улыбнулась, представив, как будет ему помогать, и дыхательная маска больно вре́залась в скулы.

Плев опустел. Не распахивались ведущие на улицу двери, замолчали вещатели у потолка. Повисла тишина.

Мужчина прошёлся вдоль скамейки, на секунду замер, задумался о чём-то и неторопливо направился к выходу. Ана, не слишком соображая, что делает, неуверенно поднялась со скамейки и окликнула его.

Мужчина остановился.

Он повернулся и посмотрел на Ану странным и долгим взглядом, в котором читались недоумение и, как ей тогда показалось, страх.

— Извините, — проговорила Ана. — Но я… я немного заблудилась. Вы не могли бы мне помочь?

Мужчина оторопело кивнул. Он смущённо поглядывал на маску Аны.

— Вот, — сказала она, показывая ему карту хагаты. — Мне нужно на Пра́пату. Но я никак не разберусь, как пересесть на эту вот линию.

Мужчина осторожно взял у неё замятую карту.

— Прапата? — спросил он. — Сейчас посмотрим… Правда, я тоже не очень хорошо во всём этом разбираюсь.

— Хуже меня, наверное, никто не разбирается! — поспешила заверить его Ана. — Я уже с утра тут блуждаю!

— Да, в этих схемах и правда несложно запутаться. К тому же они часто бывают не совсем точными.

Мужчина немного оживился и даже улыбнулся Ане. Его наконец перестала смущать дыхательная маска, но он всё ещё не решался смотреть Ане в глаза.

Он был молод — может, даже моложе Аны. Его лицо, плечи, руки казались ей мучительно знакомыми, как будто она знала его когда-то — в другой, позабытой жизни.

— Вот, смотрите.

Мужчина показал Ане схему. Захватанный листок, весь в продолговатых складках, упрямо сворачивался в его руке.

— Отсюда вам нужно проехать три станции на юг. Вот до этой станции. А там, если не ошибаюсь, должен быть переход. Правда, здесь он почему-то не обозначен.

Сейчас он вернёт ей карту, попрощается, не встречаясь с ней взглядом, вяло улыбнётся в ответ на благодарность и уйдёт, вышагивая, точно заводной болванчик, чтобы не помять мыски новых лакированных башмаков. Повернётся к ней спиной, закутается в свою непомерную куртку. И она снова останется одна. Посреди грязного плева, где бьют по голове протяжные гудки, и люди, боясь задержаться на секунду, ломятся в хлопающие двери. Неважно даже, поможет ли ей его наспех придуманный совет или снова заведёт на заброшенную окраину, где уже много лет никто не живёт. Совершенно неважно.

Его праздничное облачение смотрится вычурно и необычно в серый будничный день. Наверняка он куда-то спешит. Кто-то давно его ждёт.

— Я что-то не так говорю? — нахмурился мужчина. — Вам непонятно?

— Нет, нет, извините, — пролепетала Ана. — Я просто… Извините, я совсем уже запуталась. Сегодня я весь день тут блуждаю. Меня, наверное, пугает само слово «пересадка». Наверняка я опять заеду куда-нибудь не туда.

— А хотите я вам тут нарисую? Здесь всё не так страшно, как может показаться на первый взгляд. У вас есть ручка?

Ана проверила карманы, хотя знала, что у неё нет ручки. Она задержала его ещё несколько секунд. Но сейчас он уйдёт.

— Давайте я всё-таки попробую объяснить.

В голосе мужчины слышалось нетерпение.

— Давайте.

— Так вот, смотрите. Отсюда вам нужно доехать до станции…

С потолка выстрелил сигнальный гудок — с механическим треском, как будто у вещателя рассыпались электрические внутренности от напряжения. Новый поезд подходил к платформе. Ана вздрогнула. С перрона потекла пёстрая толпа — сливались в звенящий ор разномастные голоса, скрипели шатающиеся перила. Ещё один пронзительный сигнал оборвал поток прибывших, как по команде, и последний запаздавший пассажир спустился с лестницы в плев.

Опять перерыв.

Ану и её помощника несколько раз толкнули. Мужчина чуть не выронил карту и раздражённо обернулся. Резко распахивались уличные двери. Мужчина покачал головой и, повернувшись к Ане, провёл пальцем по цветному оттиску скоростного пути.

Отсюда — сюда.

Ана глубоко вздохнула, воздуха не хватало.

Плев опустел. Из вещателя прозвенел голос, с металлическим безразличием напоминая о расписании поездов.

— Подождите-ка! — спохватился мужчина. — Я совсем забыл!

Он с проворством фокусника извлёк из нагрудного кармана красивую сувенирную ручку. Ана засмотрелась на колпачок в виде вахата.

— Вот теперь будет проще!

— Какая красивая ручка!

Мужчина улыбнулся.

Он развернул карту на стене и вырисовывал поверх цветных линий тонкие заострённые стрелки. Ручка плохо писала в таком положении, он несколько раз встряхнул её, как градусник.

— Да, значит отсюда… нужно сюда… Здесь переход, как я уже говорил. Правда, почему-то он здесь не обозначен. Но переход точно есть! Он должен быть вот таким…

От одного цветной точки до другой протянулась стрелка — неровная, ведь рука почему-то дрожала.

— Потом по этой вот линии — и до самой…

Ана внимательно следила за тем, как он рисует, словно собиралась потом восстановить весь рисунок по памяти, на новой схеме движения поездов. Она хотела спросить, почему он нарядился в парадный костюм. Где взять такую красивую ручку с колпачком в виде вахата. Но молчала.

Мужчина закончил вычерчивать стрелки, спрятал ручку и протянул карту Ане.

— Надеюсь, это поможет.

И тут Ана решилась. Ведь если он откажется, если он и правда куда-то спешит, жалея даже о том, что она задержала его на эти несколько неловких минут, то для неё всё равно ничего не изменится — она поблагодарит его за беспокойство, извинится и пожелает удачного дня, а он торопливо уйдёт, надеясь наверстать потерянное с ней время.

Но ведь всё это произойдёт, даже если она ни о чём не попросит.

— Извините, — дрогнувшим голосом сказала она. — Я понимаю, что у вас, наверное, дела, наверное, вы торопитесь. И это, — она сглотнула, — слишком нагло с моей стороны. Но, вы знаете, я…

Мужчина удивлённо смотрел на неё, сжимая в руке карту.

— Я так намучалась сегодня. Вы не могли бы… меня проводить.

Мужчина растерянно сминал уголок карты. Ана решила, что его молчание и есть ответ.

— Ещё раз извините. Мне, правда, не стоило. Я совсем не хотела быть такой навязчивой. Просто я очень устала сегодня. Большое спасибо вам за помощь!

— Погодите, — сказал мужчина, — я в принципе не против. В конце концов, — улыбнулся он и в этот момент впервые посмотрел Ане в глаза, — почему бы и нет?

Ана почувствовала приятное тепло в груди. Она пожалела, что не может улыбнуться своему проводнику в ответ.

— Что ж, — деловито сказал мужчина, — в таком случае нам нужно на противоположный перрон, — и вернул ей карту транспортных линий, теперь не нужную.

— Кстати, меня зовут Анаадитва, — сказала Ана таким голосом, точно извинялась за что-то. — Но все обычно называют меня Аной.

— Ана — какое красивое имя! — сказал мужчина. — А меня зовут Ни́верт. Или Нив.

Они вместе вышли со станции и пересекли улицу.

Нив молча шёл впереди. Он молчал и на перроне, и в поезде. В вагоне оставались свободные места, но Нив не садился, и Ана тоже стояла с ним рядом, напротив помутневшего от грязи окна.

— А что там такого интересного на Прапате? — спросил наконец Нив.

— Там агада-лая, медицинский центр, — сказала Ана.

Нив понимающе кивнул.

Вечернее солнце тускло мелькало в окне. Старый расшатанный поезд сбавлял ход под хрипение невыразительной музыки, похожей на электрический гул в проводах.

— Я не больна, — сказала Ана.

— Да я и не думал…

— Я не больна. Вернее…

Ане захотелось снять маску. Она вздохнула — попыталась вздохнуть. В вагоне стояла духота, боль в груди нарастала, тряслись ослабшие руки. Она могла бы попросить Нива открыть окно, но тогда бы он понял, что её разрывает удушье.

— Это не совсем болезнь, — проговорила Ана. — Просто…

Она с трудом подбирала слова.

— У меня есть некоторая особенность. И мне нужно время от времени проходить обследование.

— Понятно, — сказал Нив.

Поезд приближался к станции — они выходили. С потолка полился неторопливый музыкальный фрагмент, красивый и плавный.

— Со мной всё в порядке, — сказала Ана на перроне. — Просто мне нельзя дышать неочищенным воздухом. И приходится носить эту маску.

— Я так и подумал, — пробормотал Нив. — Я что-то слышал об этом раньше.

Он огляделся, сощуриваясь от яркого вечернего солнца.

Первая пересадка.

— А вы хорошо разбираетесь в хагате? — беспомощно спросила Ана.

Она не понимала, о чем ещё его можно спросить, достаточно ли они знакомы, чтобы она могла поинтересоваться его праздничным нарядом, не решит ли он, что она слишком навязчива, не бросит ли её здесь, на очередной незнакомой станции, посреди этого жёлтого пустынного вечера и духоты.

— Что вы! Вовсе нет!

Нив шёл слишком быстро, размашистым и резким шагом, как у военных, и совсем не смотрел на Ану. Она с трудом поспевала за ним, грудь её распирало от боли, маска мешала дышать. Она думала, что Нив торопится поскорее вернуться. Удивительно, что он вообще согласился ей помочь.

— На самом деле, — сказал Нив, обернувшись — он наконец заметил, что Ана от него отстаёт, — я тоже не очень люблю хагату. Как-то тут всё не слишком логично. Как будто строили и сами не понимали, чего построить-то хотят. Впрочем, не знаю. Может, те, кто здесь всю жизнь провёл, всё иначе видят. И для них хагата — просто образец совершенства.

— А вы давно в городе?

— Не знаю даже, как сказать! Лично мне кажется, что очень. Хотя если посчитать, — Нив забавно растопырил пятерню, словно и правда собирался считать по пальцам, — не так уж и давно. Меня перевели по работе. Из Южного Хапура.

— Из Южного Хапура? Далековато. А я всю жизнь здесь.

Ана вздохнула.

— Расскажите, как там, в Южном Хапуре?

— Да сложно так, в двух словах. — Нив пожал плечами. — Разные совершенно города. Южный Хапур гораздо меньше. У нас нет таких гигантских бадванов. Строго говоря, вообще никаких бадванов нет! — Он рассмеялся. — Но, думаю, вам бы у нас понравилось. В Хапуре довольно сложно заблудиться.

Теперь они уже шли неторопливо, как на прогулке.

— Вы не подумайте, что у меня всегда так! — говорила Ана. — Просто мне нечасто приходится ездить. Вернее, нет, езжу-то я каждый день, но…

Она задыхалась от волнения.

— Кстати, станция наша куда дальше, чем я думал, — хмыкнул Нив.

— Езжу я каждый день, но искать что-то мне приходится не так часто. Обычно просто на работу езжу и домой. Вот и всё.

— А вы где живете?

— Неподалеку от Нивартана, на севере. Ну, знаете, старый район.

— Да, примерно представляю. Нивартан… — Нив сощурился. — Мне кажется, оттуда немножко ближе до Прапаты, чем там, где мы встретились. Или вы не из дома ехали?

— Из дома. И это хорошо, что только немножко! Я могла бы на другой конец города ускакать. Думаю, я бы скоро начала спрашивать, как мне домой вернуться. Или совсем бы куда-нибудь в пустыню уехала, за стену. В эту, как её…

Нив улыбнулся.

— Как-то неправильно с их стороны, что вам даже нормально не объяснили, как нужно проехать.

— Мне объясняли, но толку? — Ана покачала головой. — Наверное, у меня просто неправильная схема.

— Да, — согласился Нив. — Наверное, в этом всё дело.

Ана пожалела, что не может рассмеяться.

Они наконец добрались до очередной станции, занимавшей первые этажи в густо накрашенной новостройке. В плеве сквозило прохладой, как в икавезманах — Ана даже порывалась снять маску.

— А я то часто езжу, то редко, — сказал Нив. — Как повезёт. Я ведь вообще связист. Вернее, был им до перевода. А здесь…

Полицейский в зале, утомлённо расхаживающий между скамейками, поглядывал на них с интересом. Дежурный гудок известил о прибытии поезда.

— А вы чем занимаетесь? — спросил Нив.

— Я учитель в видая-лая, — сказала Ана.

— О, сугуру! — Нив шутливо склонил голову.

— Всего лишь в видая-лая первой ступени.

— И что преподаете?

— Ихатра-видая.

Ана зашла вместе с Нивом в вагон.

— А ещё иногда итиха́за-вида́я.

Она рассказывала о работе, о зашторенных весь день окнах, о детях, даже о занятиях с вечерниками. Нив заинтересовался — или же изображал интерес из вежливости.

— Хорошая, спокойная у вас работа, — сказал он.

— На самом деле не всегда. Вернее, практически никогда. Вы, наверное, давно не были в видая-лая. Уж что-что, а спокойной я бы её точно не назвала!

— Ах, ну точно! Дети! Первая ступень?

Поезд набирал ход. В вагоне послышалась громкая некрасивая мелодия.

— Кажется, — Нив выглянул в окно, — мы подъезжаем.

Когда они подходили к агада-лая — невыразительной пятиэтажной гармии, которая отличилась от жилых зданий лишь обветренными вывесками у дверей, — то уже болтали как старые знакомые.

— Надо же! — пошутил Нив. — Я и сам, признаться, не был уверен в том, что мы её найдем.

— А я бы одна точно не смогла! — затараторила Ана. — Я и сейчас не запомнила, как мы ехали! Голова кругом идёт от всех этих пересадок! Это же настоящий лабиринт! И как только у вас получается…

Они стояли у дверей в агада-лая. Проходили мимо люди, летел по бадвану огромный пассажирский состав, поднимался ветер — вся улица была в движении, — но Ане казалось, что мир вокруг неё застыл, замер в ожидании.

Она лихорадочно соображала, у неё оставались последние секунды перед тем, как он попрощается и уйдёт. Надо заговорить, найти какой-нибудь повод — встретиться там, где она сможет снять маску.

— Было очень приятно с вами познакомиться, — сказал Нив. — Вам в ближайшее время никуда больше не нужно? А то я бы с радостью…

Ну, конечно же, ей нужно.

Ана выдумала вымученный предлог, поиски несуществующей станции в лабиринте переплетённых путей, но в итоге они просто договорились о встрече.

Там, куда Ана доехала бы без карты.

Нив ушёл. Она смотрела ему вслед, но потом почему-то испугалась, что он обернётся, и зашла в агада-лая. У её врача давно закончились приёмные часы.

Ану не беспокоило то, что она не получила направление на новый препарат. Уже на следующий день после ненавистного укола она ехала в поезде с волнующим чувством, что её ждут, что она не просто ищет жирную точку на неправильной схеме движения скоростных поездов.

Иногда, вспоминая об этом дне, самом долгом за всю её жизнь, Ана думала, что Нив тогда согласился встретиться с ней из жалости и любопытства — захотел узнать, что скрывает дыхательная маска. Она не была уверена, что он не разочаровался. Раздражение от маски уже тогда уродовало её лицо. Но почему в таком случае он с ней встречался?

Первое время они много ходили по городу, хотя Ана не любила много ходить. Она не хотела рассказывать Ниву о своих приступах, зато часами болтала о работе. Когда однажды ей стало настолько плохо, что она уже не смогла это скрывать, то испугал её вовсе не приступ удушья, а то, что Нив его видит.

Нив тоже рассказывал о работе. Ана взволнованно слушала его истории и как-то невольно искала что-нибудь общее в их таких непохожих жизнях.

Они оба любили радио — как и большинство людей на Дёзе.

Ана долгое время не приглашала Нива к себе — поначалу она не решалась, а потом ей стало неловко показывать свою душную и тесную квартирку. Нив, как любой контрактник, жил в общественной гармии, каморку в которой ему предоставляла городская управа, и считал, что его обиталище не подходит для того, чтобы водить туда гостей. Они встречались как друзья или коллеги, обсуждали события последних дней, жаловались на начальство и вместе обедали. Как-то они сходили в музей пустоты, где было холодно и темно, а толстые стеклянные сферы изображали открытые учёными планеты, покачиваясь на тонких нитях вокруг большого газового фонаря. Все это выглядело комично и странно, но Нив любил такие места, а Ане было всё равно, куда идти.

Нив быстро разобрался, где системы фильтрации воздуха достаточно мощные для того, чтобы Ана могла снять уродливую маску. Он удивился, узнав, что лучшие дхаавы обычно устанавливают в икавезманах, а также в больницах — но в больницы им совсем не хотелось ходить.

В ярком газовом свете, под мерное дыхание очистителей, Ана аккуратно расстёгивала крепления на маске, отворачивалась, чтобы убрать её подальше от глаз, и всегда улыбалась Ниву, как бы здороваясь с ним во второй раз — вот я, настоящая. И они становились обычной парой, на них уже никто не смотрел.

Днём в икавезманах часто бушевали толпы, от постоянного шума и заносчивых объявлений раскалывалась голова, но перед закрытием они превращались в самые пустынные места в городе. Там, где ещё совсем недавно звенел в ушах оголтелый гомон, теперь царила глубокая тишина, вызывающая смесь ужаса и восторга. Опечатанные магазины, манекены из подтаявшего воска, примеряющие модные цветастые платья, блеск газовых ламп в зеркальной плитке пола. И Ана — без дыхательной маски.

Она даже не спрашивала Нива, есть ли у него кто-нибудь. Она предпочитала думать, что всё и так ясно. Но в действительности ничего не было ясно. Их отношения оставались такими непонятными и хрупкими, что их могла разрушить любая мелочь или случайность — неверный взгляд или плохо выбранное слово.

Они встречались больше месяца, прежде чем Нив впервые её поцеловал.

Она о чём-то быстро говорила, часто дыша — лёгкие её устали от такого количества слов, — а Нив склонился над ней и молча, глядя ей прямо в глаза, из-за чего Ана поражённо замолчала, поцеловал её, едва коснувшись губ.

Она смутилась. Она как будто не ожидала, что Нива может заинтересовать в ней что-либо, кроме разговоров. Да и Нив вдруг запутался в извинениях — случайность, неосознанный порыв. Они долго молчали — посреди безлюдного икавезмана, вдыхая отфильтрованный воздух с резким запахом хлора.

Ночью Ана никак не могла уснуть.

Она думала, почему он поцеловал её, почему именно тогда, почему так медленно и осторожно, точно на самом деле не хотел или боялся. Она думала, почему он извинялся, почему она сама ничего не сказала в ответ. Это было так непривычно и непонятно — чувствовать себя желанной для кого-то.

Они не виделись несколько дней, а когда встретились вновь, и Нив, дождавшись, когда она снимет дыхательную маску, опять принялся оправдываться за свой поцелуй, она не дала ему договорить.

Вспоминая о первых днях знакомства, Ана часто представляла себе пустыню, хотя они никогда не ездили вместе на окраину, где ощущение пространства, свободы, открытого неба, которого так не хватало на закатанных в камень городских улицах, быстро сменялось чувством какой-то гнетущей и пронзительной пустоты.

Это было странно — помнить о том, чего в действительности не было. Если только движение песков, порывистый пустынный ветер, приносивший пыль, которая забивала фильтры в дыхательной маске, не были как-то связаны с их знакомством, с обстоятельствами их встречи, с первой разлукой, с первым его возращением домой.

Они встречались, ездили на скоростных поездах, но Ана не запоминала ни маршрутов, ни названий станций, а думала только о том, как забежать с Нивом в какой-нибудь музей, накрытый прозрачным колпаком сад или икавезман, избавиться от ненавистной маски и стать наконец собой, настоящей, такой же, как все.

Сокровенная темнота искусственной галактики, растения в герметичных колбах, похожие на крашеные муляжи, радиоприёмники в витринах, умеющие ловить бессчётное количество волн, и дыхательная маска, мешавшая, когда становилась ненужной.

Духота и приступы удушья. Онемение от лекарств.

Вот Нив пытается открыть для неё дверь и почему-то колеблется.

Вот они встречаются на станции, в плеве, и он не решается её обнять.

Вот он помогает ей одеться — они уходят из самада, — и маска, словно напоминание, выпадает из её куртки.

Нив часто бывал неловок.

Ему требовалось сделать над собой усилие, чтобы похвалить её платье, которое она тщательно подбирала перед свиданием. Казалось, он боится её ненароком обидеть, сказать что-нибудь не то. Но Ану это не волновало. Её даже смешили его неуклюжие шутки, в которых не было ничего смешного, как будто шутил он от волнения и тут же, вместо того, чтобы улыбнуться, растерянно поджимал губы, как бы извиняясь.

И только когда она снимала маску, вся эта неловкость исчезала.

Нив постоянно говорил ей, какие у неё красивые глаза — именно глаза. Он говорил, что не мог себе представить, что глаза бывают такого удивительного цвета — серые, почти голубые, как небо после дождя.

Не одному Ниву было неловко. Прошло немало времени, прежде чем Ана пригласила его к себе. И попросила остаться.

Она жила в старом районе, где несколько лет назад проложили бадван. Дом её, старый и обветренный, с потрескавшимся фасадом, построили ещё до её рождения. Ана боялась, что им будет тесно, но после общественной гармии её квартирка представлялась Ниву роскошными хоромами.

Даже спустя неделю после его переезда Ана не могла поверить, что она больше не одинока. Как не могла потом поверить, что остаётся одна, когда Нив улетал в пустыню. Иногда она думала, что всё то время, которое они встречались перед тем, как Нив поселился вместе с ней на восьмом этаже, длилось лишь один стремительный и яркий день.

Когда Ана возвращалась домой, уже темнело.

Приступ, который так пугал её утром, не начался, но она снова заблудилась в хагате и долго не могла отыскать дорогу назад. Теперь она уже не думала, что едет к кому-то на встречу — её ждал бесцветный и одинокий вечер, хрипящий приёмник и дхаав, который едва справлялся с настоявшейся духотой.

Ана устала, её утомило путешествие по заброшенным окраинам, где город умирал, отдавался во власть песков, надоели станции, где никто не ждал поездов, надоели разрушенные дома и зловонные свалки. Она хотела поскорее вернуться домой.

Она сидела в поезде у прохода, склонив голову и закрыв глаза. Где-то далеко вспыхивали голоса людей, звенела электрическая музыка, бил по стенам гвалт старого скоростного состава.

Она не сразу заметила, что творится за окнами.

На одной из станций люди с панической спешкой ввалились в полупустой вагон и взволнованно облепили окна. Протяжный гудок об отбытии напоминал воздушную тревогу.

Поезд двигался необычно шумно.

Ана поначалу не придавала этому значения — старый расхристанный состав давно подлежал списанию. Однако потом она посмотрела в окно, как и все остальные.

Улицы опустели, как если бы во всём городе объявили внеурочный час тишины, или странная тревога, беззвучная, как в глухой пустоте, распугала последних прохожих. Изредка можно было заметить испуганного одиночку, бежавшего так быстро, словно от этого зависела жизнь.

Ана никак не могла понять, что происходит.

Не было истошного воя сирен, не пылали на стенах домов панические огни. Поезд с режущим свистом рассекал вечерний воздух, пролетая над безлюдными кварталами. И только когда стёкла вагонов обдало колкой уличной пылью, она наконец увидела.

Маленькие песчаные вихри под бадваном.

Обрывки бумаги, пустые банки и другой неразборчивый мусор, бешено несущийся над мостовой.

Мечущиеся тени от фонарей на стенах.

Ветер.

За окном что-то ярко блеснуло и затем, чуть запаздывая за молнией, прокатился громовой раскат, отражённый от множества стен, усиленный слепыми тоннелями кварталов.

Когда поезд подъезжал к её станции, то по хлипким стенкам вагона уже вовсю хлестал ливень, а улицу в окне затягивала густая серая пелена. Весь город заливали тёмные потоки воды.

Ана колебалась, решая, выбежать ли ей под дождь, на открытый перрон, или поехать дальше, не зная даже, куда завезёт её поезд. Казалось, что несущийся сквозь потоки воды состав даже не остановится на станции — музыка из вещателей не играла, машинист не сбавлял ход, — но потом под ногами что-то страшно заскрежетало, и весь вагон покачнулся, словно поезд сошёл с залитых дождём рельс.

Когда состав всё же открыл ураганному ветру двери, Ана была единственной, кто выбежал в ревущий поток воды на перрон.

Она быстро спустилась в плев, но всё равно промокла насквозь. Ноги её дрожали, она впервые в жизни попала под мизрака-ваари.

Плев был забит людьми.

Некоторые стояли даже на лестнице и у подступов к платформе. Большинство, наверное, просто хотели переждать в плеве грозу.

Ана спустилась, отряхивая мокрую куртку. Широкий обмякший воротник тяжело свисал у неё на спине. В обувь попала вода.

На неё смотрели, как на прокажённую. Она протиснулась поближе к окну — ей вдруг захотелось посмотреть на дождь, гул которого отдавался в каменных стенах, — и её с опаской пропускали, точно боялись к ней прикоснуться.

Но Ану почему-то не волновало то, что она попала под дождь.

В окно почти ничего не получалось разглядеть. Косые струи били по мутному стеклу. Ана подумала, что этот дождь, не предсказанный бюро погоды, должен был начаться много дней назад — вместо праздника красок.

В плеве грубо врубились вещатели — на полную громкость, до надрывного звона, — и электрический голос сообщил об изменённом графике движения поездов. Люди заохали, завозмущались, и из вещателей вдруг заревела надрывная музыка, затыкая им рты.

Дхаавы едва работали.

Все вокруг разговаривали, ругали бюро прогнозов, обсуждали мизрака-ваари. Воздух в плеве накалялся от этих разговоров. Ана старалась дышать медленно, как во время приступа, но это не помогало. Каждый вздох давался ей через силу.

Станция не была рассчитана на такую толпу. У Аны мелькнула мысль, что, если ей станет плохо, никто ей не поможет, никто не вызовет врачей, да те и не поедут в дождь. Все решат, что у неё случился обморок из-за волнения. Впрочем, кто-нибудь наверняка снимет с неё маску. Хотя бы из любопытства. Или чтобы проверить, не перестала ли она дышать.

Размеренно и глубоко.

Мелодия в вещателях сменилась — новая музыка подражала тембру дождя.

Ана достала из кармана письмо, которое нашла в куртке Нива. Она устала стоять и перебралась поближе к стене. Все скамейки в плеве заняли, и Ана уселась прямо на затоптанный пол. Рядом стояла загаженная урна, вся почерневшая изнутри, но Ана не различала запахов.

На улице лил дождь.

«Мы рады Вам сообщить, что нами было принято положительное решение о переводе Вас в бюро радиорелейной связи в…»

Струи дождя барабанили в окна.

«…в Южном Хапуре».

Зачем он постоянно пытался научить её разбираться в схеме движения поездов? К врачу они всегда ходили вместе. Последнее время она редко ездила в хагате одна — лишь на работу, по одной и той же северной ветке, и для этого ей точно не требовалась карта. Почему же тогда? Ведь они бы не встретились, если бы она не заблудилась в тот день. Не жалел ли он? О чём он думал, когда уезжал в последний раз?

Незадолго перед отъездом он говорил, что приёмник стал плохо работать. Они расставались, а его беспокоило радио. Плохо работает приёмник, нет чёткого сигнала. Может, сто́ит купить новый? Сто́ит. Сто́ит подумать об этом, когда…

Ана вспоминала последние дни перед его отъездом. Всё вокруг — гул голосов в переполненном плеве, музыка с металлическими нотками, шум ливня — поблекло и отдалилось.

Ана увидела свою комнату. Вечерний свет окрашивал голубой пастелью стены, Нив возился с шипящим приёмником на столе. Тишина сменялась шумом помех и обратно — помехи сменялись тишиной. Всё было без толку. Вечер потрачен напрасно. Нив повернулся и сказал, что надо купить новое радио, когда он вернётся.

— Этому в любом случае уже пора на свалку.

Ана услышала его голос, но воспоминание тут же угасло, исчезли окно и вид из окна, стол, приёмник, Нив. Ана помнила, но увидеть уже не могла.

Любил ли он её? Или ему было просто любопытно? Или же он устал от одиночества, как и она сама — в этом городе, окружённом пустыней, где так много людей, что невозможно дышать.

Ана глубоко вздохнула, и её маска страшно захрипела. Что-то не так. Забились фильтры.

Она сидела, прислонившись к стене.

Свет в плеве медленно гас. Голоса людей тускнели и сливались в неразборчивый гул. Всё вокруг странно замедлялось, застывало в воздухе.

Вот мальчик, совсем ещё маленький, настойчиво тянется к матери и замирает в сумраке. Пожилой мужчина на скамейке, читающий мятую жёлтую листовку, устало морщится, касается пальцами лба, и ненароком выскользнувший лист оседает с бледным шелестом ему под ноги, но вдруг застывает, не касаясь пола. Даже грохот ливня становится тише.

Но Ана по-прежнему отчётливо слышит каждый свой вдох.

Она закрыла глаза, попробовала сосредоточиться на образах — комната, приёмник, Нив, — чтобы вновь услышать его голос, и почувствовала, как её затягивает глубокая головокружительная темнота.

И не стала сопротивляться.

Когда она пришла в себя, толпа в зале оживилась. Раздавались возбуждённые крики, топот ног. Дождь закончился, все спешно ломились в двери. Никто не сомневался, что это — лишь краткий перерыв перед началом ещё более сильного дождя, и нужно найти местечко получше, с просторными залами и работающими дхаавами, где можно спокойно провести хоть целую ночь. Кто-то сказал, что неподалёку, в паре кварталов от станции, есть икавезман.

Люди задевали Ану, некоторые даже спотыкались об её ноги. Она попробовала встать. Двери станции были распахнуты, и в плев потянуло холодом. Но идти Ана не могла — её качало. Она с трудом поднялась — в глазах потемнело, — и привалилась к стене.

Она дождалась, пока не опустеет плев, и осторожно, как калека, выбралась на улицу.

Дышалось после дождя как-то неестественно легко, но в лёгких оседал едва различимый едкий запах, который не могла остановить даже маска. Вместо неба над головой простиралась огромная ненастная марь — невозможно было поверить, что когда-нибудь вновь встанет солнце, и жаркие ветра забьют тротуары пылью.

На многих домах, казавшихся только что окрашенными из-за размокшей штукатурки, не доставало водостоков, и мыльная дождевая пена стекала по стенам, образуя ручьи и лужи. Ветер усиливался порывами и мешал Ане идти. С вывесок и фонарей, криво державшихся на металлических опорах, слетали брызги и рассыпались дробью по мостовой — как если бы вновь, после минутного затишья, расходился нечистый дождь.

Ана могла пойти в икавезман, как другие — два квартала вниз по улице, как сказал кто-то на станции. Там просторно, там работают сотни дхаавов. Или могла добраться до соседней ветки и, если по ней ещё ходят поезда, рискнуть вернуться домой до начала мизрака-ваари.

Ветер усиливался.

Ана достала письмо о переводе Нива. Белая гербовая бумага, ровно отпечатанный текст. Нив жестоко пошутил над ней на прощание, когда оставил ей это письмо, не забрал с собой, точно хотел, чтобы она его прочитала.

Ана порвала письмо по полосе сгиба. Гербовая бумага разошлась легко и беззвучно. Над её головой вместе с ревущим ветром пронёсся скоростной поезд, уходя куда-то вдаль и ослепляя сумеречную улицу прожекторным светом.

Ана разорвала листок снова. И ещё раз. Как можно мельче. Пока сложенная во много слоёв бумага не перестала поддаваться. Тогда она скомкала обрывки, почему-то влажные, хотя дождь ещё не начался, и бросила их в ручей на тротуаре.

В грудь ударила резкая боль, Ана заплакала. Стоны, заглушённые дыхательной маской, срывались в хрип, но Ана не могла остановиться. Всё было напрасно, всё потеряло смысл. Слёзы стекали по маске. Ана вздрагивала, как от холода. Она стала стаскивать с себя маску, но та словно приросла к её лицу, и непослушные пальцы соскальзывали с тугих зажимов.

Небо над серыми силуэтами остроконечных гармий совсем почернело. Ещё один поезд пролетел по бадвану — последний, как подумала Ана, перед тем, как парализует весь город. Она посмотрела вслед удаляющемуся составу, и огни на бадване вспыхнули красным. Дыхание её постепенно восстановилось, но она была уставшей, обессиленной, больной.

Ана закуталась в отяжелевшую от воды куртку и пошла — с трудом, превозмогая усталость — вниз по улице. Высокие дома вдалеке уже вовсю поливал дождь.

Ночью в городе почти не видно звёзд.

Неустанное городское освещение, бессмысленное — ведь в этот час на улицах ни души, — вызывает глубокую, тянущую боль в груди, вроде чувства одиночества. Небо, необычно светлое у горизонта, постепенно темнеет в вышине, возвращая себе свой естественный ночной цвет, но не звёзды, и их тщетно пытаются заменить электричеством. Под этим небом всё становится бесплотным, и даже мерцание ночных фонарей странно усиливает ощущение беспомощной слепоты, какое бывает, когда глаза ещё не привыкли к отсутствию света, и ты ждешь, надеешься, что вот-вот перед тобой возникнет знакомая улица, скелет бадвана, созвездия в вышине, но время идёт, и ничего не происходит.

Изредка в вышине вспыхивает одна или две тусклые песчинки, хотя всё равно, уверившись в то, что свет города мешает настоящим звёздам проснуться, не остаётся сомнений, что это лишь причудливые галлюцинации, обман зрения, наподобие пустынных миражей.

Всякий раз, когда Нив вспоминал о доме, он видел звёздное небо, десятки созвездий, светящие сквозь тающие облака. То, что раньше было таким обычным, но между тем навсегда врезалось в память.

Как-то, почти решившись подать заявление на досрочный перевод — домой, туда, где звёзды, — Нив, который уже день мучаясь от бессонницы, нашёл по радио полуночную волну, специально для тех, кто не может совладать со сном.

Деловито бубнила научно-популярная передача, ведущий с шепелявым выговором рассказывал о песчаных бурях и магнетизме песков, о долиях, падающих в пустыне, и о том, что нируттара расширяется из года в год.

Передача, как запомнилось Ниву, длилась несколько часов — он выключил радио, когда уже светало. Усталость, несмотря на бессонную ночь, почти не ощущалась. Он решил, что не ляжет спать — примет душ, выпьет чашку горячего хараса, немного прогуляется по утренним улицам, которые ещё пронизывает приятная ночная прохлада.

Но потом он всё же ненадолго прилег — и тут же провалился в сон. Небо за окном просветлело, с города спадала тень.

Ниву приснилось, что он гуляет на рассвете.

Город был другим. Дома уменьшились и не выглядели так вычурно, как раньше. Пропал скоростной бадван. Но больше всего изменилось то, что не дано увидеть глазами. Воздух. Нив даже остановился, ошалело озираясь и глубоко, часто вдыхая. Он больше не чувствовал пустыню. Небо затягивали облака, дул лёгкий прохладный ветер, под ногами не скрипел песок.

Он был дома, в Южном Хапуре.

В следующее же мгновение зарядил ливень, вода загремела по водостокам, в лужах вспучились пузыри. Нив перенёсся в другую часть города, к единственной в округе высокой башне с огромными часами. Стрелки растерянно показывали во все стороны света одновременно. Нив присмотрелся, и ему показалось, что часы идут задом наперёд.

Его кто-то толкнул, и он обернулся.

Нарастала торопливая беспорядочная толкучка, все прикрывались одинаковыми чёрными зонтами, как актёры из массовки для рагаза́ла. Ливень валил стеной, весь город смывали ревущие потоки.

Нив моргнул — и оказался на окраине.

Дождь иссяк, растаяли на небе облака. Нив быстро шёл вниз по улице, где-то вдалеке загорались первые фонари, но сумерки сгущались, и время неумолимо опережало его шаг. Когда Нив добрался до перекрёстка, опустилась глубокая ночь.

Он остановился и посмотрел на небо.

Сверкали сотни звёзд — и одна особенно яркая. Нив улыбнулся и попытался вспомнить созвездие, которое мерцало у него над головой. Название крутилось на языке. Он нахмурился, задумчиво склонил голову, а когда наконец вспомнил и вновь посмотрел на небо, то увидел лишь глубокую бездонную пустоту.

И проснулся.

Он написал заявление в тот же день и был уверен, что ему стоило решиться на этот шаг ещё раньше, однако, вернувшись после работы домой, засомневался.

Согласно порядкам — не формальным правилам, а именно негласным порядкам, о которых, тем не менее, знал каждый сотрудник бюро, — он должен был отработать в городе не меньше пяти лет. Никто не просил перевода по собственной прихоти, соскучившись по родным местам. Нив уже представлял, как ему придётся оправдываться за свою дерзость перед начальством. И даже если каким-то чудом его вернут в Южный Хапур, он может забыть об успешной карьере.

Вечером он снова включил радио, чтобы немного отвлечься, однако ничего похожего на вчерашний рассказ о пустыне не передавали; в комнату по центральной волне медленно вливался чей-то тоскливый голос.

Поначалу Нив не вслушивался, думая о заявлении и вспоминая подтолкнувший его к этому безумию сон, но потом заунывный голос борющегося со сном ведущего внезапно прервала бодрая мелодия, и уже совсем другой диктор объявил начало экстренного выпуска новостей.

Нив прибавил громкость.

— Нам только что стало известно, — послышалось из приёмника, — что около часа назад потерпел крушение пассажирский вахат, летевший из Южного Хапура.

Нив напряжённо уставился на радио.

— Вахат из Южного Хапура упал в северной пустыне в четырёхсот пяти милях от города. По предварительным заключениям, причиной крушения стала ошибка пилота. Каалака полёта была рассчитана неправильно, в результате чего снижение до слепой высоты началось ещё над поясом ветров…

Нив качнул головой. «Слепой» в городе называли высоту, на которой летали обычные виманы, не умевшие преодолевать зону молчания из-за магнетизма песков.

— На борту упавшего вахата находилось шестьдесят пять человек. По нашим данным, температура в мекхала-агкати сейчас…

Нив неожиданно рассмеялся. Ведущий по радио говорил о том, что крушение пассажирского вахата — это страшная трагедия, что будет проведено доскональное расследование, что спасатели будут спасать, а власти накажут виновных. Но он смеялся.

— Мы все шокированы произошедшим. Мы призываем наших слушателей почтить…

Нив выключил радио и подошёл к окну.

Уже стемнело, и на улице загорались ночные фонари. На небе не было ни единой звезды.

Нив работал в центре города, где пересекались все городские бадваны, и постоянное движение — толкучка на улицах, рёв пролетающих виманов, поезда, включавшие головной свет задолго до сумерек — продолжалось до тех пор, пока не садилось солнце, и на всех транспортных линиях не отрубался ток.

К западу тянулись скоростные бадваны, поднимавшиеся один над другим, чтобы разойтись во всевозможных направлениях — север, запад, юг, восток. Глядя на эти страшные воздушные развилки, кружилась голова. Дорожный камень под ногами дрожал из-за очередного пролетающего поезда. Восход солнца заслоняли высотные гармии, и солнечные лучи пробивались над остроконечными крышами лишь ближе к полудню.

Город днём всегда изнывал от духоты — особенно если по радио обещали дожди. Одежда Нива успевала потемнеть от пота, пока он ехал в раскалённом поезде по бадвану и толкался у перронов в очумелой толпе. Небо в будние дни нередко чернело от копоти. На окраинах порывистый ветер обычно разгонял смог, но в центре ветер расходился редко, и едкая гарь скапливалась в воздухе, из-за чего даже здоровые люди мучились от одышки.

Многие носили маски.

Нив жил в городе уже больше года.

Он переехал из Южного Хапура, где отработал пять лет по первому контракту после акаа́ра-ла́я. Тогда он мечтал вырваться из Хапура и соглашался на любую должность. Пустыня, высоченные абитинские башни, скоростные бадваны, даже пояс ветров — всё это странно привлекало его в те дни. Нив боялся, что если не подсуетится, то его рано или поздно переведут в какое-нибудь невзрачное захолустье, как уже случалось с его товарищами, и ему придётся торчать там до самой старости, вспоминая об упущенных возможностях под шум радиопомех.

Нив отчётливо помнил свои первые дни в городе.

Ему нездоровилось после перелёта, голова раскалывалась от боли, хотелось спать. К тому же его постоянно изводила жажда, как будто один лишь вид пустыни на горизонте вызывал обезвоживание организма.

Ниву казалось, что он проснулся после многолетнего сна. Всё вокруг — безумная суета, шум забитых толпами улиц, реактивный рокот кораблей, пролетающих над домами в зареве огня — было чуждым, отталкивающим и даже враждебным.

Делать ничего не хотелось. От радио, по которому с гипнотической настойчивостью повторяли одни и те же передачи, лишь усиливалась головная боль. После простой прогулки он выбивался из сил. Воздух, пропитанный миллионами запахов — раскалённого камня и песка, чада и пота, благовоний и сладкой гнили с ближайшего базара, — оглушал его, вызывая временный паралич чувств. Хотелось спрятаться от всего этого, надеть дыхательную маску. Тёплый пустынный ветер, приносивший песчаную пыль, обжигал при каждом вздохе лёгкие, и Нив с трудом заставлял себя куда-то выйти. Тесная комнатка в общественной гармии становилась убежищем, спасавшем его от непонятного мира за окном.

Всё вокруг было невыносимо огромным.

Дома в десятки этажей высотой, бадваны, которые тянулись на много миль, вечно забитые улицы, площади с толпами людей — всё это пространство, заполненное хаосом и криком, и ослепительная белизна бесконечной пустыни за последним кольцом было непостижимым и невозможным, как и сны, которые снились ему каждую ночь после приезда.

Нив занимался расшифровкой передач, приходивших по релейным путям — искажённых из-за сбоев в радиосети так, что их не могли разобрать на приёмных ламбдах. Задачей Нива было восстановить то, что ещё хоть как-то поддавалось восстановлению, определить причины искажения сигналов и отправить результаты другому инженеру на проверку.

Он днями напролёт слушал шум, отдалённо напоминающий завывание пустынного ветра, сквозь который пробивался страшный хрипящий голос, словно человек, брошенный в сердце песчаной бури, произносил на выдохе свои последние слова. Это могли быть обычные дежурные сводки, статистики, отчёты или же сигнал бедствия с корабля, упавшего в пески.

В центре города, в самой отдаленной от пустыни точке, всё равно порой возникало чувство, что стоит только выглянуть в окно, как вместо задыхающейся от гари улицы глазу откроются бесконечные пески. Жар пустыни, запечатлённый на магнитной плёнке, в записи причудливых шумов, необъяснимо передавался и самому Ниву. Частенько посреди рабочего дня он поднимался из-за стола и, встав у стены, подставлял лицо под холодные струи воздуха, которые выдыхал настенный дхаав, работавший, не переставая, весь день.

Это помогало ему думать. Или, напротив, забыться на несколько секунд, отвлечься от мучительных попыток услышать в записях что-либо, кроме шума.

После целого дня, проведённого в тяжёлых наушниках, Нив верил, что из пустыни и не приходит других передач, кроме той мешанины звуков, которую присылали в бюро на кассетах. Зачастую даже восстановленное послание, в котором чётко прорезался чей-то голос и отчётливо слышались отдельные слова, оставалось пугающей бессмыслицей — казалось, что человек, зачитавший сообщение, попросту сошёл с ума.

Нив часто вспоминал о доме.

У него было бессрочное назначение, и он мог оставаться в городе хоть до конца жизни. Или перевестись — это не возбранялось, — отработав на новом месте хотя бы пять лет.

Пять лет.

Этот срок был невыносимым. Даже один год, проведённый в городе, длился дольше, чем вся его прошлая жизнь. Нив боялся, что за эти пять лет с ним произойдёт что-то непоправимое — он сойдет с ума, как авторы разгадываемых им посланий, забудет свой дом, или его лёгкие не выдержат отравленного городского воздуха, и ему придётся до конца дней ходить в дыхательной маске.

И Нив решился. Спустя всего год.

Существовала специальная процедура подачи прошений о переводе: сначала писалось заявление на стандартном гербовом бланке, спустя несколько дней приходил официальный ответ о начале рассмотрения, после чего (обычно через неделю или две, но иногда и позже) назначалась пари́кша, которую всегда проводили в гармии на северо-западе, где в ясный день, за косогорами обветренных домов, сверкала на солнце песчаная коса.

Нив думал, что его вызовут в первый же день.

Он и боялся, и желал этого. Утром на станции он был уверен, что ждёт поезда уже несколько часов, хотя минутная стрелка его старого хронометра не успела даже сместиться с востока на север. Потом вдруг захотел выйти на первой же остановке.

Он нарушил порядки, он проработал по контракту всего лишь год.

В бюро утром всё текло обыденно и привычно — мерцающие лампы в коридорах, шипение приёмников, сквозняк, — но Нив во всём искал подвоха. Он не сомневался, что коллеги уже знают о его переводе. Он на всё обращал внимание. Кто-то отвернулся, увидев его в коридоре. Кто-то нервно почёсывал щёку при разговоре. Ниву постоянно слышалось собственное имя — в обрывках разговоров, даже в трещащих записях на плёнке. Он вздрагивал, когда кто-то проходил мимо.

Во время перерыва — сразу после полудня, в самый солнцепёк, — Нив не пошёл с другими в самад, а спустился на улицу. Ему не хотелось есть.

Он быстро шагал вдоль бадвана, против движения поездов, навстречу слепящему солнцу. На лбу выступил пот, рубашка на груди потемнела. Из-за дрожащего в воздухе зноя дома впереди походили на пустынные миражи, словно там, в конце улицы, открывались бесконечные пески. Нив шёл с таким упрямством, словно не собирался возвращаться. Сил уже не хватало сидеть на сквозняке, вздрагивая от малейшего шума — ожидая, что вот-вот ударит в спину дежурный сигнал, и его вызовет к себе начальство, чтобы отсчитать за самоуправство.

Он добрался до конца улицы.

Перед ним открылась не пустыня, а широкий и шумный проспект. Два вимана низко пролетели один за другим, оставив после себя длинные дымные полосы. Скорый поезд пронёсся по бадвану, поднимая пыль. Нив постоял так несколько минут, прикрываясь от полуденного солнца, и побрёл обратно.

После оглушающего пекла улицы здание бюро показалось ему промёрзшим насквозь. Он сел за стол. Дхаав бил струёй холодного воздуха в спину. Нив передвинул стул, и теперь дхаав садил в плечо. Запись, которую ему приходилось слушать, была совершенно лишена смысла.

Он не выдержал и ушёл с работы задолго до сумерек, когда ещё стояла изматывающая жара. На следующий день всё повторилось снова — и снова ничего не происходило. Как и спустя неделю. Однако Нив ждал.

Через месяц он нашёл в почтовом ящике письмо с печатью бюро — официальное приглашение на парикшу.

До этого Нив проходил парикшу только однажды — когда жил и работал в Южном Хапуре. Тогда всё закончилось легко и быстро, как если бы решение приняли задолго до его прихода. Ему задали несколько дежурных вопросов, попросили рассказать о текущей работе и прервали его тщательно отрепетированную речь на полуслове. Пожелали удачи — не искренне, а по протоколу.

Когда Нив ехал на поезде на вторую в своей жизни парикшу, то уже представлял, как через несколько дней вернётся домой, в Южный Хапур. Не будет ни бадванов с ревущими поездами, ни высотных зданий, раскрашенных в немыслимые цвета. В день его возвращения наверняка пойдёт дождь — чистый грозовой ливень, какие нечасто увидишь на границе песков. На улицах соберётся множество людей с одинаковыми чёрными зонтами, ветер принесёт запах чистой воды. А ночью он выйдет из дома, чтобы немного пройтись перед сном и увидит на небе звёзды.

Заами́тром — ответственным за парикшу — оказался пожилой мужчина с совершенно седой головой. Комнату распирало от духоты. Шторы на окне слегка приоткрыли, и глаза резало солнце. На столе лежало личное дело Нива.

— Значит, хотите вернуться в Южный Хапур? — спросил заамитр.

— Да.

Заамитр устало сощурил глаза.

— Что не понравилось? Город? Работа? Может, местные жители?

— Я просто соскучился по дому, — улыбнулся Нив.

Старик полистал его личное дело.

— Так. Это понятно.

Он отложил папку, сцепил пальцы и деловито посмотрел на Нива.

— Значит так. Хотите вернуться — это понятно. В какой роли вы видите себя в Южном Хапуре?

— Меня бы полностью устроила позиция, которую я занимал раньше.

— Позиция, которую вы занимали раньше. Это понятно. А вас, простите, не пугает, что это будет, по сути, серьёзный шаг назад?

— Не пугает. Я люблю свою работу.

— Но только не ту работу, которая у вас здесь?

Заамитр осклабился, развернул личное дело Нива и лениво перевернул несколько страниц. Казалось, ему просто нечем занять руки.

— Год — это, конечно, маловато. Но, кстати, я сам приехал из небольшого города. Так что вполне могу вас понять.

Он поднялся из-за стола, вздохнул и протянул Ниву руку на прощание.

— Я вас услышал. Было очень приятно с вами пообщаться. Мы сообщим вам о нашем решении.

Нив возвращался домой в недоумении. На следующий день ему пришёл официальный отказ.

Согласно процедуре о переводах, с которой Нив детально ознакомился ещё в акаара-лая, заявление можно было подавать не чаще двух раз в год. В конце письма с отказом вежливо сослались на отсутствие «открытых позиций» и порекомендовали попытать счастье ещё раз.

Нив сделал пометку в календаре и прождал ещё полгода. Он постоянно думал о том, в чём ошибся на парикше — может, ему отказали, потому что он не смог внятно объяснить, с чего вдруг решил вернуться в Южный Хапур?

Спустя полгода Нив подал второе заявление, и приглашение на парикшу пришло уже через неделю.

На сей раз его принимал другой заамитр — гораздо моложе, в опрятном костюме, с редеющими волосами и необычно бледной кожей, которую в городе Нив видел только у больных. Он сразу не понравился Ниву — мужчина с бледным лицом нервничал, явно опаздывал куда-то, постоянно смотрел на наручные часы и нетерпеливо барабанил по столу пальцами.

— Значит, вы — в Южный Хапур? — спросил он, даже не поздоровавшись. — Расскажите для начала, чем занимаетесь на текущей позиции, но только кратко.

— Я работаю инженером в бюро анализа данных, — начал Нив. — В мои обязанности входит дешифровка сообщений, которые не прошли первичную обработку. В основном…

— Достаточно! — перебил его заамитр. — А вы на этой позиции меньше двух лет?

— Да, но…

— А вас не смущает, что это противоречит, скажем так, устоявшейся процедуре?

— Смущает, и я прекрасно понимаю, что моё заявление может показаться несколько преждевременным, но у меня в действительности есть очень…

— Да, и это, к тому же, ещё не первое ваше заявление?

— Да, но понимаете…

— Подождите! — Заамитр раздражённо взмахнул рукой. — Я и так всё прекрасно вижу, всё прекрасно понимаю и так далее. Давайте всё-таки перейдем к основным вопросам.

Он впервые взглянул Ниву в глаза. Нив невольно заёрзал в кресле.

— Что произошло? В чём конкретно ваша проблема здесь?

— У меня нет проблемы. Я бы, скорее…

— Тогда почему вы хотите перевестись? Не переводитесь!

— Я как раз и пытаюсь вам объяснить, — как можно спокойнее сказал Нив. — Если вы дадите мне возможность…

— Я не хочу слушать от вас пересказ того, что записано здесь! — Заамитр потряс папкой с личным делом Нива. — Я и так всё это слушаю по двадцать раз в день! Я хочу реальных ответов. У вас проблемы? Конфликты с кем-то?

— Да нет у меня никаких проблем и конфликтов!

— Что ж, как хотите. Рассказывать или нет — это дело сугубо ваше. Но в таком случае — это всё. Остальное есть в вашем личном деле, пересказывать его мне не надо. — Заамитр резко вскинул голову. — Удачного дня!

На сей раз, возвращаясь домой, Нив не сомневался в том, что ему снова ответят отказом. Официальное письмо пришло уже на следующий день.

«К сожалению, на настоящий момент в Южном Хапуре нет открытых позиций, которые соответствовали бы Вашему опыту и уровню компетенции. Мы будем рады рассмотреть Ваше новое заявление, если Вы решите его подать…»

Нив убрал письмо в стол и сделал очередную пометку в календаре.

Это превратилось для него в традицию. Он всегда специально отмечал в календаре те дни, когда можно было подать очередное заявление — обязательно чётные, как если бы это имело особое значение. А когда наступал день парикши, он брал на работе отгул, хотя мог бы прийти с заранее оговорённым опозданием.

Так продолжалось несколько лет.

Нив просыпался совсем рано, ещё до рассвета. Умывался ледяной водой, брился, надевал тщательно выглаженный праздничный костюм, даже если такая одежда была не по погоде, новые лакированные ботинки, которые не носил в обычные дни, и выходил из дома, когда только оживали после ночной спячки поезда.

Со стороны можно было подумать, что он едет отмечать какой-нибудь долгожданный праздник, день рождения, известный только ему юбилей, или же спешит на внеурочное свидание в самом начале серого буднего дня.

Эти поездки особенно сильно запоминались ему, как если бы путешествия в пустом поезде в сонную сумеречную рань имели даже большее значение, чем беседы с безразличным клерком о причинах, по которым он так хочет перевестись.

В вагонах было тихо, все места пустовали. Лишь надсадно скрипели вещатели, изрыгая электрическую музыку, да гудел ветер за окном. Самое заурядное везение, хорошее настроение очередного заамитра — Нива устраивало любое стечение обстоятельств, — и он будет вспоминать об этой поездке как о границе между его старой жизнью и новой.

Наверное, именно поэтому Нив всегда отправлялся ранним утром, когда ещё чувствовался успокаивающий холод ночи, а небо в вышине было тёмно-серым, с прозрачной палевой дымкой над крышами домов. Казалось, в городе начинается не опаздывающий за механическими часами рассвет, а мягкие вечерние сумерки, и последний поезд медленно увозит Нива на окраину, где его уже ждёт пассажирский вахат.

Пункт назначения — Южный Хапур.

Нив всегда приезжал слишком рано, и ему приходилось больше часа торчать в душном затоптанном плеве. Он сидел перед закрытой дверью, терпеливо ожидая, когда его вызовет секретарь. Ближе к началу приёмных часов появлялись другие люди. Некоторые пытались заговорить, рассказывали о задуманных переводах, но Нив всегда неохотно делился планами. Ведь это плохая примета — говорить о том, что ещё не произошло.

Парикшу всегда проводили разные люди. Ни разу Нив не попадал к одному и тому же заамитру, как будто это планировалось умышленно, по причинам, о которых ему оставалось только гадать. Результат, однако, всегда был неизменен.

Нив часто думал, что отвечает неправильно, что те, кто умудряется добиться желанного перевода на первой же парикше, умеют подбирать более уместные ответы — им известно обо всех этих бюрократических формальностях что-то такое, о чём он сам за все прошедшие годы так и не удосужился узнать.

В роли заамитров обычно выступали мужчины, хотя однажды Ниву попалась женщина средних лет с сединой на висках.

Нив тогда волновался сильнее обычного.

Он поздоровался, остановился в дверях и неловко улыбнулся, не решаясь даже зайти в кабинет. Женщина пригласила его небрежным жестом. Башмаки Нива, купленные за день до собеседования, поскрипывали при каждом шаге.

Он остановился у стола. Ему предложили сесть. Он сел.

У кресла не было подлокотников, и Нив не знал, что ему делать с руками — он пробовал сцепить их на груди, положить на колени, даже засунуть в карманы брюк.

— Скажите, а что входит в ваши обязанности? — спросила женщина, как и многие другие до неё, хотя обязанности Нива подробно описывались в его личном деле.

Вначале Нив думал, что ему следует рассказывать о своей должности с большим воодушевлением — ведь в противном случае могут подумать, что он попросту выгорел, потерял к работе интерес. Однако потом он засомневался. Зачем переводить кого-то, кто и так всем доволен? Важнее было показать, что он может принести больше пользы на новом месте. Вернее, на старом — там, где он родился.

— В общем-то, и рассказывать особо нечего, — начал он. — Обычная история. Я работаю в бюро анализа. Занимаюсь расшифровкой сообщений, которые не прошли первичный анализ. Повышений за всё время работы у меня не было. Нареканий, впрочем, тоже. Должностные обязанности не менялись.

— И, я так понимаю, вас не слишком всё это устраивает? — спросила заамитр.

Она была спокойной и даже доброжелательной. Нив решил, что это хороший знак.

— Дело не в работе. Я прекрасно понимаю, что работа — это работа, и, конечно, у нас много рутины, но так, наверное, будет на любой позиции. По правде сказать, я просто хочу домой.

— А вы хотите перевестись в… — медленно проговорила заамитр, пролистав несколько страниц в папке на столе.

— Хапур, — подсказал Нив. — Южный Хапур. Там я родился.

Несколько секунд женщина молчала.

— Как я понимаю, — сказала она наконец, — вас в целом устраивает позиция, а заявление вы подали, потому что хотите вернуться в Южный Хапур. Но переводились вы сюда тоже по собственному желанию. А когда вы были в Южном Хапуре, что побудило вас подать прошение на перевод? Почему вы не остались работать в родном городе?

Нив вздохнул и взволнованно сцепил пальцы. Как ни странно, такого вопроса ему ещё не задавали.

— Понимаете, я всю жизнь занимаюсь системами связи. Не просто системами связи. Радиокартография, релейная передача данных. Мне тогда казалось, что здесь, в такой… — на секунду послышался жаркий шелест песка — едва слышимый, как шёпот, — в такой близости от пустыни, от настоящей пустыни, будет очень интересно.

Нив кашлянул, горло его пересохло.

— Сами понимаете, зона молчания, нируттара, как здесь говорят. Огромные радиореле в песках. Мне тогда казалось…

— Понимаю, — сказала женщина. — А закончилось всё тем, что вам поручили заниматься расшифровкой сообщений, которые не прошли первичный анализ, и сидеть днями напролёт в душной гармии в центре города? А это вы могли бы делать и в своём Хапуре?

— Как раз напротив — там у нас обычно сквозняк, — улыбнулся Нив.

Заамитр молчала.

— Вы, конечно же, правы. Всё оказалось не совсем так… Нет, я, бесспорно, понимал, что в самое пекло меня бросят далеко не сразу. И не то, чтобы меня совсем не устраивала эта работа…

— У меня пока складывается впечатление, что именно работа вас и не устраивает, — перебила Нива заамитр. — Мы же здесь для того, чтобы во всём разобраться, обсудить ваши планы на дальнейшую карьеру. Вы, кстати, не думали подать заявление на другую позицию здесь — вместо того, чтобы возвращаться в Южный Хапур, где, по правде сказать, у вас не будет совершенно никаких перспектив?

— Нет, вы знаете, всё-таки дело совсем не в этом. — Нив заёрзал на стуле. — Я достаточно долго думал о том, чем хочу заниматься в будущем, о том, где хочу быть в будущем. Точно не здесь.

— Что ж, дело ваше. Но я уверена, что вы совершаете ошибку. Вернётесь вы в свой Южный Хапур, пройдет несколько лет, поймёте, что на самом деле здесь потеряли, но вас уже обратно не переведут. Надеюсь, это-то вы понимаете?

Заамитр помолчала, выдерживая паузу.

— У вас же хороший опыт и рекомендации. Уверена, что для такого, как вы, вполне можно было бы найти куда более интересную работу. Нируттара, радиокартография… Люди в Хапуре мечтают хотя бы раз в жизни такое увидеть. Вы и сам мечтали. Вспомните, ради чего вы сюда переводились.

— Да, но… Думаю, хорошие специалисты нужны везде. Даже в Южном Хапуре. Не имеет значения, работаешь ты в областном центре или столичном — главное, чтобы ты находился на своём месте, чтобы ты мог…

Нив запнулся. Его тщательно отрепетированная речь звучала глупо. Как отрепетированная речь. Он не думал о карьере, новых обязанностях, повышениях. Он просто хотел вернуться домой.

— Да, да, понятно, — с лёгким нетерпением сказала заамитр и вновь погрузилась в личное дело Нива. — Скажите, а вы уже раньше проходили собеседование? Я тут что-то не вижу…

— Да, проходил.

— Нашла. Однако…

Заамитр закрыла папку, откинулась на спинку кресла и посмотрела на Нива.

— А вы весьма целеустремленный молодой человек! Ваши отказы даже стали подшивать на отдельной странице — так много их накопилось. Нечасто такое увидишь. Люди обычно боятся, что это повредит их карьере. Вы же, несмотря ни на что, просто с поразительным упорством продолжаете писать заявления два раза в год.

— Повредит карьере?

— Ах да, я же забыла. Вы же как раз и хотите повредить карьере. Южный Хапур. Откуда такое упорство?

— Я хочу вернуться домой. Единственный способ перевестись обратно — подать заявление.

— Есть и другой способ. Уйти из бюро.

Нив побледнел.

— Нет! — рассмеялась женщина. — Не волнуйтесь. Я не собираюсь рекомендовать вас к увольнению. Вы — хороший работник. Просто мне показалось, что если вам и вправду так хочется вернуться домой…

— Перелёт в Южный Хапур мне обойдется… — проговорил Нив. — Да я за всё время работы здесь столько не отложил! Потом, ещё надо получить разрешение, что непросто.

— И остаться без работы.

— Да. Без возможности восстановиться. Насколько я знаю политику бюро. В общем, я…

— Да поняла я! Вы просто упорный, вы не глупый.

Заамитр подняла со стола папку с личным делом, взвесила в руке и бросила обратно на стол, к другим бумагам.

— Что ж, — сказала она. — Думаю, я узнала всё, что мне было нужно. Спасибо вам за беседу, мы с вами скоро обязательно свяжемся.

Нив встал, попрощался и уже подошёл к двери, как вдруг остановился.

— Извините… — начал он.

— Да-да?

Заамитр удивлённо подняла на него глаза.

— Я понимаю, что это не совсем по правилам, но сами знаете, я уже довольно долго хожу сюда, целые годы. Мне просто хочется разобраться, как вообще всё это работает. Я, по правде, уже и понятия не имею…

Заамитр хотела его перебить, но Нив продолжал:

— Каждое моё собеседование завершается вот так, как сегодня, а на следующий день я всегда получаю отказ. И последнее время уже не жду ничего, кроме отказа.

— Мне очень жаль, но… — проговорила женщина.

— Почему? — спросил Нив. — В чём причина? Это потому, что я написал первое заявление так рано? Я говорю что-то не то? Или всё дело в Южном Хапуре? В Хапур не переводят?

— Я не думаю, что дело в Южном Хапуре. Я…

— Кто принимает решение? Кто вообще отвечает за всё это? Вы?

— Нет, — вздохнула женщина. — Решение принимаю не я. От меня зависит не так много, как вы думаете. Я всего лишь должна разобраться в причинах, по которым вы подаёте на перевод. И дать свою рекомендацию.

Нив молча кивнул и открыл дверь.

— Ниверт! — окликнула его заамитр.

Нив обернулся.

— Хотя я искренне считаю, что вы совершаете ошибку, если бы решение полностью зависело от меня, то я бы одобрила ваш перевод. В конце концов, мне вполне понятно ваше желание вернуться домой.

— Спасибо, — сказал Нив.

Он возвращался в подавленном настроении и был так погружён в свои мысли, что проехал на поезде чуть ли не до конечной станции. Сам не понимая зачем, он спустился в плев.

На скамейке сидела женщина в дыхательной маске и взволнованно теребила в руках мятую схему транспортных линий.

На следующий день Нив получил стандартный отказ.

Последний раз Нив поехал на парикшу спустя полгода после знакомства с Аной.

Молодой и бойкий заамитр уверял его в том, что в Южном Хапуре есть множество интересных позиций, что Нив проработал на текущей должности уже достаточно долго и что нет никаких причин, которые могли бы препятствовать переводу, но на следующий день снова пришёл отказ.

И тогда Нив пообещал себе, что больше не будет добиваться перевода. Слишком многое поменялось в его жизни. Даже работа — каждодневные поездки в душный городской центр и бессвязный шум помех на плёнке — стала обыденной и привычной. Он начал забывать Южный Хапур.

И не было смысла что-то менять.

Спустя несколько лет Ниву приснился сон — из тех, которые хочется забыть сразу после пробуждения.

Он поехал на парикшу. Гармия почему-то стояла посреди пустыни. Стальной бадван тонул в дюне. Однако внутри здания оказалось свежо и прохладно. Работали на полную мощность дхаавы. Мерцали лампы.

Нив ждал своей очереди в просторном плеве, похожем на роскошный зал в старинном театре. Кроме него, не было ни души. Горел электрический свет, поблёскивал чистый зеркальный пол. Никто не выходил из комнат. Только нервно дёргалась минутная стрелка на настенных часах.

Приближалась ночь. Ждать уже не было смысла. Нив направился к выходу, однако двери оказались закрыты. О нём попросту забыли.

Большинство зданий в городе соединялись переходами. Во сне Нив был почему-то в этом уверен. Он мог с легкостью представить себе глубокие подземные туннели, едва освещённые пыльными лампами, пристройки, соединяющие две непохожих, принадлежащих разному времени гармии, высокие, открытые ветру балконы.

Нив быстро пересёк плев и вышел на лестничную клетку. Спуск на подземный этаж был открыт.

Он и сам не особенно представлял, что делает. Ана ждала его. Оставаться в плеве на всю ночь было невыносимо.

И Нив спустился вниз.

Он оказался в узком и прямом тоннеле. Густая тьма заливала глаза. Большинство потолочных ламп перегорели. Пахло сыростью и мочой. Идти приходилось почти что на ощупь. Он не знал, куда его выведет тоннель — он мог оказаться в соседнем корпусе, в другом здании или перед очередной закрытой дверью.

Но подземный коридор закончился ещё одной лестничной клеткой. Нив поднялся на первый этаж.

Снова плев.

Он стоял посреди огромного зала с зеркальными полами, испуганно озираясь по сторонам. Перед ним простирался точно такой же плев, как и тот, из которого он только что выбрался — те же двери, утопающие в стенах, те же отражения потолочных люстр в отшлифованной до блеска напольной плитке. Даже едва заметные трещины на ярких изразцах повторяли до мельчайшей черты другие, уже виденные трещины.

Двери на улицу были закрыты.

Нив не помнил, что произошло потом. Конец сна забылся сразу — да он и не пытался его вспомнить.

С утра ему нездоровилось, и он чуть не заснул в поезде, несмотря на шум.

На работе тянулась привычная волокита. Его ждали кассеты с записями помех и старая, гудящая от пыли санганака. Нив сидел за столом, уставившись невидящим взглядом в экран. Дхаавы, как всегда, работали на полную мощность, но ему не хватало воздуха, он не мог вздохнуть полной грудью.

Он скинул с головы шипящие наушники, встал и прошёлся по залу. Никто не обращал на него внимания — все сидели, устало склонив головы, сосредоточенно высматривая что-то в мерцающих экранах. Неподвижно, безмолвно. Как под гипнозом. Ещё занималось пыльное утро, за окном пролетали переполненные пассажирские составы, оглушил улицу раскатистым залпом из дюз спикировавший виман, стрелки часов на стене показывали в разные стороны света. Словно запутавшись.

Нив остановился напротив настенного дхаава, закрыл глаза, подставил лицо под холодную струю воздуха, однако именно этот дхаав почему-то не работал.

Уже вечером, возвращаясь домой, Нив заметил, как на стенах гармий вспыхивают тревожные красные огни. Он протолкнулся к окну — разгоралась упадра, все ехали с работы, — и замер от удивления. Ветер — широкими приливными волнами — поднимал жаркую колючую пыль.

Город тонул в песке.

Поезд, летевший навстречу урагану, со скрипом покачивался на рельсах. Пассажиры взволнованно переговаривались. Трещали вещатели в стенах.

На следующий день Ниву пришло официальное письмо.

Нив был измотан, выжат, как старик. Он взял больничный, но Ане сказал, что получил внеурочную премию отпускными днями и хочет провести с ней побольше времени. Она поверила. Нив разыгрывал радость и беззаботность, чтобы Ана ни о чём не догадалась, однако по утрам приходилось заставлять себя подниматься с постели, а руки у него тряслись, когда он ставил Ане укол.

Нив чувствовал себя так же, как и много лет назад, когда только приехал в город, и всё вокруг представлялось ему невыносимо огромным, враждебным и чужим. Переполненная хагата. Улицы, исходящие истерическим криком. Рёв пикирующих виманов, от которого закладывает в ушах. Всё это — всё то, что он научился не видеть — стало вдруг пронзительным и ясным.

Ана возвращалась с работы пораньше, чтобы проводить с ним больше времени. Нив радовался, смеялся, шутил, слушал вместе с ней вечернее радио, несмотря на головную боль. И никак не мог найти в себе силы, чтобы сказать ей о переводе.

Он не поверил глазам, когда прочитал пришедшее к нему на рабочий ящик официальное письмо. Он и раньше слышал, что некоторым счастливчикам доставалась совсем не та должность, о которой они просили, но не придавал этому значения. К тому же он уже несколько лет не ходил на парикшу. Почему о нём вспомнили именно сейчас? Как будто кто-то просматривал от безделья архивы и заметил его толстую подшивку с отказами. Как будто кто-то решил над ним подшутить.

После одинаковых заявлений, которые Нив писал пять лет подряд, мечтая только о том, чтобы вернуться домой, его перевели на работу в пески.

Он собирался оспорить принятое в управлении решение, но никто не стал ему помогать — официальной процедуры для отказа попросту не существовало, а жаловаться высшему руководству его настоятельно отговаривали, намекая, что после такого он может и вовсе лишиться работы. Ниву ничего не оставалось, кроме как согласиться на новую должность.

Радиокартография. Южные пески.

Письмо о переводе написали так торжественно, как если бы ему собирались вручить почётную награду, повысить на недосягаемо высокую должность, о которой он всю жизнь мечтал.

Пустыня. Идиотская ирония. Ведь именно от пустыни он и хотел сбежать.

И Нив стал убеждать себя в том, что его жизнь меняется к лучшему. Новая должность куда интереснее сводящих с ума помех на магнитной плёнке. Быть может, это именно то, чего он на самом деле хотел — втайне от себя самого. К тому же ходили слухи, что достаточно проработать лишь год за стеной, и можно подавать любое заявление, на любую позицию, в любой город — тебя обязательно возьмут.

Нив всё ещё не понимал, как скажет об этом Ане; он думал, она испугается таких перемен. Но ведь всё меняется к лучшему — именно так. Всё меняется к лучшему, надо только поверить. Да, придётся часто уезжать, но после недели в пустыне он останется на неделю в городе. Вместе с ней. Он каждый вечер будет встречать её после работы, а по утрам ездить с ней в видая-лая.

Нив рассказал Ане о назначении вечером, в последний день на больничном. Она тогда задержалась на работе, и Нив ждал её, нетерпеливо расхаживая по комнате, но долго не решался начать разговор, когда она наконец пришла.

Ана выслушала его — и молчала.

Она выжидающе смотрела на Нива, надеясь, что он сам подскажет ей — вздохом, взглядом, улыбкой, — хорошая это новость или плохая. Она, наверное, и не понимала, о чём он говорит — пустыня, радиомаяки, ламбды, голосовые карты, виман, который увезёт его в пески.

Нива пугало её молчание.

— Я, по правде, сам подавал заявление, — оправдывался он. — Давно очень, ещё до нашего знакомства. Уж и забыть успел — все эти заявления так долго рассматриваются. Не думал, что они в итоге…

— Это опасно? — спросила Ана.

— Опасно?

Нив не думал об опасности. Виманы иногда падали в пустыне, но это случалось нечасто. Исследовательские ламбды хорошо оборудованы и защищены — там можно протянуть несколько месяцев, даже если их полностью заметёт песком.

И всё же…

Нив никогда не бывал в карпаразе, в открытой пустыне. На работе его убеждали, что несчастные случаи на ламбдах — это редкость на уровне статистической погрешности, что у него куда больше шансов погибнуть в хагате, свалившись перед прибывающим поездом на пути, но он до сих пор не встречал никого, кто бы на самом деле летал в пески.

Только год. Одобрят любой перевод. Ему вдруг стало страшно.

— Вовсе нет, — сказал он, — совсем не опасно. Бо́льшую часть времени я буду проводить на ламбде. А ламбда — это настоящая цельнометаллическая крепость! Там есть запасы еды и воды на несколько недель. Никакой шторм не страшен.

— А как же долии?

— Обычно ламбды стоят далеко от пояса ветров. — Нив поморщился, как бы вспоминая, хотя в действительности ничего толком не знал. — Рядом с ними долии падают редко. В городе куда опаснее, чем там! К тому же я никогда не слышал, чтобы ламбду…

— Но ты ведь всё равно не сможешь отказаться?

Щёки у Аны раскраснелись, слезились глаза. Нив невольно покосился на дхаав. Тот работал на удивление ровно, комнату продувало химической свежестью.

— Нет, — сказал он. — Отказаться не смогу. Я ведь сам подавал заявление на перевод, хоть и давно. Это было бы очень странно — сначала подавать заявление, а потом отказываться. Да и вряд ли это вообще возможно, нет у нас такой процедуры. Но это всего лишь на год. И потом я смогу просить о любой должности, в любом…

Ана кивнула — и тут же недоверчиво нахмурилась.

— Это правда, — сказал Нив. — Думаешь, я тебя обманываю? Никто не держит в песках насильно. Не та эта работа, чтобы через силу. Только год. Многие, конечно, остаются там по своему желанию и куда дольше, но…

Ана посмотрела Ниву в глаза.

— Только год, — повторил он.

— И ты будешь уезжать каждую неделю?

— Раз в две недели. Одну неделю там, одну здесь, с тобой.

Ана вздохнула.

— Это ведь совсем недалеко. — Нив обнял Ану за плечи. — Все наши ламбды неподалеку от города, практически сразу за стеной. Всего какой-нибудь час на вимане от центральной, а то и меньше.

Ана молчала.

— Перелёт меньше времени займёт, чем ты с работы сегодня возвращалась! — улыбнулся Нив.

— Да, но… — проговорила Ана. — Это же карпараза, глубокая пустыня! Там по многу дней бушуют страшные бури, там падают огромные долии, там… Один бог знает, что там может произойти!

— Не волнуйся. Если что и произойдёт — ламбдам даже большая долия не страшна!

Нив закусил губу. Лучше уж соврать, чем расстраивать Ану.

— И я, по крайней мере, перестану сидеть весь день с наушниками на голове. А то оглохну скоро. Или с ума сойду.

Ана глубоко и часто дышала. Шелестел очиститель воздуха.

— Ты знаешь, — сказала она, — если ты действительно этого хочешь… И потом — целая неделя вместе! Но я буду очень переживать.

Нив не знал, что ответить.

— Когда тебя переводят?

— Через две недели. Хотя, нет, погоди. — Он потёр лоб. — Осталось уже меньше недели.

— Так скоро?

Ана сидела, прижавшись к нему плечом.

— Да, мне и самому не верится.

— Ты меня извини. Я всего боюсь. Но я понимаю, что для тебя это очень важно. Ты этого так сильно хотел. А я уж как-нибудь переживу, что некоторые вечера мне придётся проводить одной.

— На самом деле, мы теперь даже больше времени будем вместе.

— Да, я на работе, а у тебя выходной.

Ана быстро вздохнула и задрожала, как от озноба.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Нив.

— Да, просто сегодня… Я немного устала.

Нив поцеловал её в лоб.

— Я рада за тебя, — сказала Ана. — Надо будет отметить это на выходных. Твоё повышение.

— Обязательно отметим. К тому же, знаешь, я ведь, наверное, смогу встречать тебя у видая-лая после работы.

— Обещаешь?

Нив обнял Ану. Она тяжело и часто дышала, но всё равно улыбалась.

На следующий день начиналась куланаа́са, праздник красок.

Ана хотела кататься на поездах, пересаживаясь с одной линии на другую, и Нив придумал особый маршрут — чтобы они смогли посмотреть на раскрашенный к торжеству город, но не попали в толкучку на станциях и в поездах.

Они вышли рано, когда ещё не погасли ночные огни. Ане не терпелось поскорее выбраться из дома, сбежать от хрипящего на последнем издыхании очистителя и духоты, и она даже не успела толком отойти после укола.

Занималось утро — как в самые обычные будни. Нив как будто провожал Ану до видая-лая.

В праздник день всегда длился дольше — после сумерек солнечный свет заменяло электричество, — поэтому город ещё спал, никто никуда не торопился, и по пути им не попадались прохожие. Ана жаловалась на холод, хотя, несмотря на утренние часы, уже припекало. Ветер — теплый, как чьё-то дыхание. Небо — чистое и светлое, без облаков. Нива пугал этот странный озноб Аны. Надо было предложить ей вернуться, но он не решался. Она так ждала праздника, он не мог заставить её весь день проваляться в постели.

Старый район почти не украшали.

Ни газовых гирлянд, ни ажурных фонарей, ни цветных флажков, которыми обычно пестрили в куланаасу улицы. Люди вопреки этой давящей серости приклеивали на свои окна яркие фигурки — вырезанные из бумаги силуэты богомольцев с комично распростёртыми руками. Издали аппликации превращались в аляповатые кляксы, и казалось, что стёкла домов замазаны масляной краской. Нив пожалел, что сам не догадался вырезать смешных человечков из бумаги. Ана наверняка бы обрадовалась.

Но она и так улыбалась, её не смущала серость окраин.

Уже рядом с Нивартаном они увидели несколько растяжек с поздравлениями и одинокий синий флажок у входа в плев. Со станции они уехали в почти пустом вагоне — праздник ещё не начался.

Ана сидела у окна и смотрела на проносящиеся мимо дома. Они выходили там, где она хотела. Она не знала названий, она просто говорила — когда заводили музыку, и весь состав, вздрогнув, замедлял ход, — что им обязательно нужно посмотреть на эту древнюю гармию, газовую иллюминацию, длинный икавезман, или постоять на красивом перроне, накрытом, как саваном, тусклой гирляндой, от которой исходила тень, а не свет.

Город оживал.

На станциях толкались люди в нарядных одеждах, бренчали бравурные мелодии, звенели радостные голоса. Вагоны теперь заливало раскатистым шумом — все смеялись, пересказывали выпуски новостей, обсуждали то, что творится в сердце города.

Нив волновался, что Ане нездоровится. Она иногда замирала, точно задерживала дыхание, и сидела, не двигаясь, неподвижно глядя в окно. Он даже решил, что разбудил её от странного сна, когда слегка тронул за плечо и сказал, что им пора выходить — они пересаживались на соседнюю ветку, чтобы объехать праздничные толпы стороной.

И снова их вёз пустой поезд, снова музыка из вещателей играла только для них.

Ана с интересом разглядывала в окно крашеные дома, людей в модных одеждах, предпочитающих скоростным составам неторопливые прогулки пешком, полицейских, истошно-красная форма которых неожиданно вписывалась в палитру безумного дня. Она по-прежнему просила выйти на станциях, но теперь они не спускались и молча стояли, наблюдая за улицей внизу. Ветер перебирал материю украшающих перрон флагов, придирчиво пересчитывал цветные складки. Пустыня была далеко, но почему-то казалось, что уже за поворотом поднимаются высокие барханы, и дорожный камень рассыпается песком.

На очередном пустом перроне Нив подумал, что, благодаря его стараниям, они объехали все интересные места стороной, и от праздника им достались только запах песка да цветные флаги.

Ана молчала.

Нив вопросительно кивнул. Она пожала плечами и убрала прядь волос со лба.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил Нив. — Не устала?

— Всё хорошо, — сказала Ана, но глаза её говорили об обратном.

Дальше по плану у них значилась прогулка по икавезману. Нив беспокоился, что в торговых кварталах не протолкнуться из-за ряженых толп, решивших растранжирить в честь праздника все сбережения, но Ане требовался отдых — от жарких улиц, от песка, от дыхательной маски, — а в икавезманах трудились сотни дхаавов, и воздух так насыщался свежестью, что кружилась голова. Они могли пообедать, выпить стаканчик макара́нды, о чём-нибудь поговорить.

Ана сняла дыхательную маску.

Они зашли в самад на последнем этаже и сели рядом с парапетом. За перилами открывался головокружительный вид на огромную винтовую лестницу, а с прозрачного, в пылевых разводах, потолка падали солнечные лучи. Ана неожиданно разговорилась. Она спрашивала обо всём, что видела — сколько лет тем гармиям, которым, как убеждал её Нив, уже десятки раз перекрашивали фасад, когда включат всю праздничную иллюминацию, что означают различные цвета у флагов.

Вокруг кипела жизнь. Люди спускались и поднимались, вещатели о чём-то вещали, перекрикивая друг друга, бренчала суматошная музыка, хлопали невидимые двери.

Ана потягивала ледяную макаранду, а Нив взял себе немного катто́йи. Он слегка опьянел, и ему вдруг захотелось остаться здесь, на последнем этаже огромного икавезмана, никуда не уходить.

— А как называется эта станция? — спросила Ана. — Которая тут рядом?

Щёки её раскраснелись, но дышала она легко.

— Келиван, — ответил Нив.

Ана задумалась, решая что-то.

— И куда мы поедем теперь? — спросила она, отодвигая стакан.

— Так, по плану у нас… — начал Нив и вдруг осёкся. — А ты бы куда хотела?

— Не знаю. Решай ты.

— Можем съездить в центр города, но там наверняка началась упадра — толпы будут страшные.

— Да, я знаю. И на станциях тоже. Так мы домой к салюту не успеем.

— Вряд ли, конечно, всё настолько плохо, но…

Каттойя обжигала горло.

— Можем ещё съездить в музей пустоты. Там было здорово. Там можно посмотреть, как…

Как солнце выжигает землю намертво, превращая её в пустыню. В зону молчания. В пояс ветров.

Пора было идти. Нив подхватил куртку, перекинутую через спинку стула, проверил, что ничего не забыл на столе.

— Ты точно не устала? Этот румянец на щёках…

Ана покачала головой.

Когда они спускались, объявления из вещателей сливались в надсадный шум, бесцеремонно перебивая друг друга. Чей-то бодрый голос торжественно зазывал на распродажу — только в этот день, невозможные скидки, никак нельзя пропустить, — и его тут же заглушала ритмичная музыка, похожая на танцевальную. В мелодию вклинивались протяжные гудки, и уже совсем другой голос, в другой тональности, подхватывал прерванное объявление и на одном дыхании приглашал всех подняться, спуститься, найти этаж, отдел с порядковым номером, запрятанный где-нибудь магазинчик, после чего обрывался, и новый диктор радостно поздравлял всех с торжеством.

Они спустились на первый этаж. Голоса и музыка затихли, оставшись где-то высоко, наверху.

Ана надела дыхательную маску.

На Келиване образовалась совершенно не праздничная, яростная давка, и им пришлось пропустить несколько поездов. Нив обнимал Ану за плечи, защищая её, когда они проталкивались в вагон. Хмельная толпа прижала их к самой стене, до окон было не дотянуться, и Ана задыхалась от духоты.

Нужно продержаться несколько станций, пересесть на новую ветку — и продолжить путешествие в пустом составе.

Ана прижималась к Ниву и тяжело, устало вздыхала. Поезд трясло на поворотах, руки соскальзывали с поручней, и люди в вагоне едва не падали, грубо наваливаясь друг на друга. Слышались ругательства на гали, сопение, хрип. Нив жалел, что не настоял на возвращении домой. Можно выйти на первой же остановке, сбежать подальше от праздничных толп. Но Ана вдруг посмотрела на Нива, чуть склонив набок голову — её влажные глаза блестели, — и он понял, что она улыбается в дыхательной маске.

В поезде на другой линии, и правда, было безлюдно.

Ана снова села у окна. Вагон раскачивался на рельсах, состав стремительно набирал ход. Нив успокоился. Они просто сбились с пути, заблудились в бесчисленных переходах между станциями хагаты, но теперь вернулись на нужную линию, где снова одни.

Ана смотрела в окно на размалёванную улицу. Поезд ускорялся рывками, как ветер, и взмывал над полыхающим от флагов городом. Они молчали — и Нива пугало молчание. Он принялся рассказывать Ане о городе, хотя она-то как раз, в отличие от него, прожила здесь всю жизнь. Нив говорил всё, что приходило ему на ум, всё, что он вычитал в листовках или услышал по радио — общая площадь, протяжённость транспортных линий, суммарная высота всех зданий, среднее количество места на одного человека. Поезд со скрежетом и свистом нёс их над заполненными улицами. По стёклам вагона скользили отблески фонарей и отражения разукрашенных домов.

Ана слушала с удивлением и даже перестала разглядывать улицы в окне. Она смотрела на Нива так, словно никогда не представляла, что город настолько большой, а людей так невыносимо много, и дома такие высокие, хотя вся забавная статистика, которую запомнил Нив, не имела ни малейшего смысла.

Поезд остановился у переполненного перрона, и, когда открылись двери, в вагоны хлынула шумная праздничная толпа.

Вскоре они вышли на станции со звучным названием на гали. Неподалёку — среди доживающих последние годы гармий — прятался музей пустоты. Нив и сам не понимал, зачем потащил туда Ану.

Музей пустоты был пустым.

Модели планет и долий не вызывали у горожан заметного интереса, поэтому в музее, как в храме, всегда соблюдалась невольная тишина. Казалось, что там, по всем законам открытого космоса, не распространяется звук.

Музей был небольшим — лишь несколько сквозных комнат, где глаза поначалу, не успев привыкнуть к темноте, не различали ничего, кроме искусственных небесных тел, подвешенных на толстых нитях. Ана даже не решилась снять дыхательную маску.

Первый зал занимала наэлектризованная модель солнечной системы, и Дёза, пасмурно-мглистого цвета, была необъяснимо больше в размерах, чем ярко подсвеченный солнечный шар. В остальных комнатах в странном и нелогичном порядке красовались глобусы известных планет, огненные короны звёзд и долий. В самом последнем зале снова стояла на пьедестале Дёза — как памятник одиночеству среди нарочитой темноты. На огромном светящемся шаре, которому не требовалось солнце — ведь он сам прожигал себя насквозь, — тщательно воссоздали реальный рельеф по снимкам с вахатов.

Нив долго разглядывал города, напоминающие мелкие соты с россыпью разноцветных огней. Ночное освещение кварталов словно образовывало знаки на неведомом языке, послание в пустоту, выведенное на поверхности планеты.

— А куда ты будешь летать? — спросила Ана.

— Сюда, — сказал Нив, ткнув пальцем в глобус. — Южная пустыня, видишь?

— Нандин, — ответила Ана.

Её лицо таяло в полумраке из-за чёрной маски.

— Карпараза.

Она прочертила пальцем невидимую дорожку, которая уходила далеко на юг, где наверняка уже простирался пояс ветров.

Когда они вышли из музея, Ниву пришлось зажмуриться, защищаясь от непривычно яркого вечернего солнца.

— Куда теперь? — спросила Ана.

Они вернулись на перрон и сели на ближайший поезд в сторону северо-востока. Нив уже забыл о своём маршруте — ему просто хотелось ехать дальше, неважно куда — в центр, в другой конец города, на окраину, к пескам.

Улицы переливались яркими огнями, сверкала газовая иллюминация, мерцали фонари.

Ане захотелось выйти на одной из станций.

Люди, стоявшие на перроне, заняли в поезде их места. Это походило на смену караула — ранний вечер, забытый пост на высоте в несколько этажей, растрёпанные ветром пёстрые флаги.

Они встали на перроне над бурлящей улицей.

Праздник только разгорался. Ана молча смотрела на толпы внизу. Она выглядела спокойной и умиротворенной. Дул лёгкий ветер, спадала дневная жара.

— Поехали домой, — тихо сказала Ана.

— Тебе стало хуже? — обеспокоено спросил Нив.

— Нет. Просто…

Ана повернулась к нему, коснулась его плеча. Ветер неожиданно усилился. Красное праздничное знамя часто трепыхалось за её спиной, обмотавшись вокруг флагштока.

— Просто я устала, — сказала она. — Так много впечатлений за один день.

И они поехали обратно — снова по разным линиям, на разной высоте над городом, в непохожих поездах, старых и новых, переполненных и пустых. Теперь они уже не выходили на станциях, хотя праздничные огни стали ярче, и улицы сверкали, тревожа надвигающийся сумрак. По стёклам вагонов проносились ослепительные отражения гирлянд, но Ана даже не смотрела в окно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Нив.

Ана ничего не ответила и лишь непонятно кивнула.

— Надо было всё-таки придумать маршрут покороче, — сказал Нив.

— Всё в порядке. Я… — Ана положила голову Ниву на плечо. — Сегодня было так хорошо. Спасибо тебе.

Они вернулись домой.

Ана включила радио. Передавали какой-то праздничный шум, бравурную музыку, шипение помех. Нив пошёл на кухню разогреть воду для хараса.

Он вернулся с дымящейся кружкой в руке.

Ана спала.

Она лежала в постели, не раздевшись. Дыхательная маска валялась на столе, радио натужно работало — диктор наигранно-торжественным голосом рассказывал, какие пёстрые гуляния наводняли город при свете дня. Люди радовались до слёз, размалёванные улицы волшебно преобразились. Диктор вдруг дико загоготал над собственной шуткой, и Нив выключил радио. Через несколько часов начинался праздничный салют, который он хотел посмотреть с Аной.

Нив присел рядом с ней на кровать. Потянулся, чтобы накрыть её одеялом, но передумал — дхаав надрывался, но комнату всё равно выжигала духота. Ана легла спать в одежде. Перепутанные волосы закрывали её лицо, на щёках выступил болезненный румянец.

Пока Нив возился на кухне, ему пришла в голову мысль предложить Ане остаться на следующий день дома — устроить маленькое продолжение праздника, о котором не знает никто, кроме них двоих. И пусть город уже не будет таким бушующим и ярким, пусть даже они весь день проведут в тесной квартире, напротив опечатанного окна.

Но Ана уже спала.

Нив сел за стол. Пить харас теперь не хотелось. Нив подумал, что нужно разбудить Ану, помочь ей раздеться, может, даже сделать укол — но не стал. Наверняка ей снится, что они сейчас сидят за столом, пьют ароматный харас, слушают радио и ждут праздничной канонады, оглушительного завершения дня.

До салюта оставалось ещё несколько часов. С улицы доносились чьи-то крики и смех. Проносились по бадвану сверкающие поезда.

Нив встал и осторожно, стараясь не шуметь — хотя Ане не помешал заснуть даже гогот ведущего по радио, — оделся и вышел на лестничную клетку.

Ветер приносил запах песка и соли. Под бадваном кучковалась разряженная молодежь, но на Нива никто не обращал внимания. Он зашагал вниз по улице, к Нивартану, словно собирался повторить дневное путешествие. В паре кварталов от дома открылась недорогая забегаловка с крепкой домашней каттойей — Нив заглядывал туда несколько месяцев назад.

Там оказалось людно.

Нив взял бутылочку у недружелюбной женщины за стойкой и неловко топтался в поисках свободного столика — ему не хотелось ни с кем говорить. Лампы на потолке часто мерцали, распрыскивая скудный свет, и всё вокруг — стены с фотографиями пыльных башен, песчаных дюн и парящих в воздухе кораблей, затоптанный пол, низкий потолок с тёмными разводами, даже лица посетителей — казалось жёлтым, как в глубокой пустыне на закате дня. Нив подумал, что даже в такой день владелец не позаботился заменить потолочные лампы, как будто нормальное освещение помешало бы людям пить.

Свободных столиков не оказалось. Нив подсел к мужчине, который в одиночестве пил каттойю. Незнакомец поприветствовал его энергичным кивком и сказал что-то на гали. Нив улыбнулся и тоже кивнул в ответ. Лампы снова замерцали. Праздник подходил к концу.

Нива не отпускало непонятное беспокойство. Он надеялся, что этот день, проведённый с Аной, поможет ему во всём разобраться — новая работа, зона молчания, ламбда в песках, — но Ана спала дома, а он пил каттойю в переполненном самаде.

Всего через несколько недель он полетит в пустыню — в самое сердце песков, где даже обычные люди не могут дышать без маски. Нив вспомнил, что небо в пустыне чёрное и ясное по ночам. Там, за высокими стенами, которыми обнесён задыхающийся город, можно увидеть звёзды. Ночная пустыня напомнит ему о родине. Нив рассмеялся.

Его сосед поднял рюмку, предлагая безмолвный тост. Нив поддержал. Каттойя была приторной и тёплой. Нива подташнивало. Он скривился так, словно глотнул разъедающей кишки отравы, и вытер рот рукавом. Его сосед сказал что-то на гали и, ухмыльнувшись, вновь наполнил рюмку.

За другим столиком громко спорили двое молодых мужчин, яро, с пьяной хамоватостью, перебивая друг с друга. Из-за стойки сочилась сдавленная музыка из приёмника, шипел старый вещатель, заунывно тянул гласные певец, и голос его, точно обрывчатое послание из далёких песков, тонул в треске помех. Резко хлопала входная дверь — кто-то уже торопился домой. Загрохотала разбитая посуда.

Нив вздохнул.

Зачем он пришёл сюда? Его мутит от здешнего пойла, Ана может проснуться и увидит, что его нет, а он не оставил даже записки. Вдруг ей снова станет плохо — в тесной и душной комнате, где едва работает дхаав? Радио молчит. В квартирке темно — он выключил свет. Кружка с кипятком остыла на столе.

Нужно вернуться. Оставить недопитую каттойю и вернуться, пока не проснулась Ана.

Но Нив не уходил.

Тошнота улеглась, и он выпил ещё, на выдохе, глотая каттойю, как лекарство. Напиток обжёг горло, грудь заполнило приятное тепло.

Нужно вернуться.

Он не уходил. Он налил себе ещё рюмку.

Сосед порывался заговорить с ним, Нив угрюмо кивал. И продолжал пить. Каттойя теперь не походила на рвотное зелье, ему захотелось выпить ещё. Уже не нужно никуда возвращаться. Ана проспит всю ночь. Она ничего не заметит.

Голова слегка кружилась. Праздник завершался в дешёвом самаде под мерцающими лампами — рядом с пьяным незнакомцем, бормочущем что-то на непонятном языке. Под звуки протяжной музыки, искажённой шипением помех, шумом осыпающегося с барханов песка.

Нив закрыл глаза и представил, как летит в вимане над пустыней — под ним тянутся одинаковые дюны, а город остался где-то далеко позади, превратился в мираж.

Он наполнил рюмку.

— Салют, диди́тсу? Скоро начнут палить! — дружелюбно сказал сосед и качнул рюмкой, предлагая очередной тост.

На стол упало несколько капель. Праздник завершался.

Забегаловка быстро пустела. Нив взял себе ещё каттойи, не понимая, почему торчит в прогорклой питейной, которая давно бы уже закрылась в будний день. Накатило вялое отупение от каттойи, делать ничего не хотелось, улица в окне казалась совершенно чёрной, как будто давно наступила ночь.

Музыка теперь не играла — кто-то переключил приёмник на вечерние новости и прибавил громкость. Мощный грохочущий голос рассказывал о салюте. Эта поздняя передача как бы невзначай намекала засидевшимся в самаде, что пора домой. Но Нив не прислушивался. Не слышал он и соседа, бормочущего на гали. Нив опьянел, но странная боль не унималась.

Пора возвращаться. Ана всё же могла проснуться. Вдруг опять сбоит дхаав?

Нив выпил последнюю рюмку, и рот снова свело от приторной горечи. Едва не стошнило.

Всё, с него хватит.

Он с трудом поднялся из-за стола. Радио настойчиво орало ему вслед о грядущей ночной канонаде.

На улице стемнело, на стенах домов зажглись синие фонари. Всё так же дул ветер. Нив побрёл под бадваном, но вдруг остановился.

Город пугающе преобразился, пока он сидел в самаде, и теперь он не понимал, куда идёт. Его тошнило, он с трудом передвигал ноги, но ему захотелось выпить ещё. Всё не так, как должно быть. Этот день должен завершиться иначе.

Наверху, ему навстречу, пронеслись два ярких огня. Поезд, опаздывающий в ночь. Фасады зданий, выхваченные на мгновение из темноты, напомнили изваяния из рассохшегося песка — весь город был бесформенной бутафорией, которую наспех прикрыла ночная темнота. Огни пролетели у Нива над головой и устремились дальше, в сумрак, показывая верный путь.

Нив потащился вслед за поездом.

Его покачивало. Он держался середины тротуара, словно от этого зависело равновесие. Ноги отяжелели — идти приходилось через силу. Он представил, что его ноги вязнут в песке.

Скоро он улетит в пустыню, где по ночам видно звёзды.

На улицах ещё попадались редкие прохожие, которые в сумерках выглядели одинаково серыми. Все они вышли посмотреть, послушать, как огромные пушки за чертой города слепо обстреливают небо. Надо подойти к ним и сказать, что они ошибаются, что это не праздничные выстрелы, вовсе нет, это грохот от падающих в пустыне долий, которые насквозь пробивают сверкающие купола исследовательских ламбд.

Улица, несмотря на поздних гуляк, опустела, лишилась формы и цвета. Нив с трудом продирался сквозь эту пустоту — руки его дрожали, а дышалось через силу, ведь воздуха вокруг становилось всё меньше.

Кто-то окликнул его. Нив явственно услышал собственное имя и испугался. Он свернул в пропахший дымом проулок и опёрся о стену — ноги его не слушались. Уселся на тротуар — сполз по стене, ударившись обо что-то тёмное и холодное.

Но всё это уже не имело значения. Над ним нависала огромная чёрная стена.

Где-то вдалеке, в синем зареве ночного освещения, раздавались шаги, голоса, смех и гортанный шум ветра, окрепшего с сумерками. Ветер напоминал о пустыне. Салют запаздывал. Пронёсся по бадвану отстающий от расписания поезд — стремительные отблески из его окон на секунду осветили проулок.

Не стоило уходить из питейной. Он мог провести там всю ночь, праздник бы не кончался, по радио бесконечно передавали бы одну и ту же песню, один и тот же выпуск новостей.

Нив представил: он сидит в дешёвом самаде, в тепле, в духоте, в нарочито жёлтом свете потолочных ламп, из-за которых кожа выцветает, как у покойников. Хрипит неисправное радио. Он наливает очередную рюмку — он уже сбился со счёта. Его сосед, пьющий каттойю несколько дней подряд, рассказывает о том, что чувствует человек в самом центре мёртвых земель без маски — десять секунд жизни, лёгкие разрывает от боли, невозможно вздохнуть. Похоже на приступ у Аны. Нив сонно кивает и выпивает каттойю залпом. Начинается салют, и от чудовищного грохота в питейной вылетают все стекла.

Нив попробовал встать и поскользнулся. Голоса прохожих на улице отдалялись. Не проносились по бадвану поезда.

Нив закрыл глаза.

Он летел над пустыней. Одинаковые барханы, бесконечный океан песка, высокое полуденное солнце — в особой точке равновесия между небом и землёй. Виман повторяет в воздухе плавные изгибы дюн, слегка покачиваясь под натиском встречного ветра.

Вот наконец-то, вот то, что беспокоило его, то, что не отпускало его последние дни! Как же он был глуп, как же не мог понять, насколько в действительности рад своему назначению — он станет покорителем пустыни, королём использованных земель! Он изучит каждый бархан, каждую скалу, каждый кратер. Он занесёт всё это на карту. Он исследует все пески. Его виман пролетит от городских стен до самого горизонта, пока не закончится весь запас свободного пространства, пока всё не будет изучено и расчислено, пока…

Виман летел над пустыней. Навстречу тёплому порывистому ветру, который обдавал его горячим песком — как пенными брызгами во время прибоя. Песок барабанил по обшивке.

Через несколько лет, когда вклад Нива в покорение спящих земель отметят на торжественном заседании в главной управе, когда за выслугу лет ему дадут лишний выходной, когда Ана…

Он снова безуспешно попытался подняться.

…когда Ана сможет наконец дышать без своей уродливой маски, когда море песка выйдет из берегов, когда весь город превратится в пустыню…

Где-то совсем близко — так, что задрожали нависающие над Нивом стены — прокатился громовой раскат. Нив вздрогнул.

В проулке запахло едким дымом.

Он с трудом распрямился. Голова у него болела, во рту скопилась отвратительная горечь, хотелось пить. Гром ударил вновь. Казалось, что-то взорвалось на главной улице, совсем рядом — там, где недавно ходили люди и пролетали поезда.

Нив выбрался из проулка.

Широкая мостовая. Закрытый бадван. Газовая вывеска над опустевшим самадом. Свет фонарей, который спорил с ночной темнотой и неумолимо ей уступал.

Надо возвращаться.

Теперь громовые раскаты били откуда-то сверху, обрушивались с неба на ночной город.

Нив поднял голову.

Закат смыл с неба все краски, и над городом разверзлась незыблемая чёрная пустота. Как поверхность воды, не тронутая ветром. Ещё одна взрывная волна с грохотом разбилась о стены, у Нива закружилась голова, он покачнулся, и вся улица зашаталась ему в такт.

Нива стошнило.

Живот сводило от рвотных спазмов. Он прислонился плечом к холодному столбу, чтобы не упасть. На глазах выступили слёзы.

Нив несколько раз глубоко и судорожно вздохнул. По щекам стекали слёзы. Он опять посмотрел на небо — чёрное и пустое. И тут понял, что плачет вовсе не потому, что его тошнит.

Вся улица содрогалась от пальбы.

Через несколько лет эти улицы занесёт песком. Через несколько лет Ана…

Нив упал на колени и заплакал.

Усилился ветер. Нив поднялся. Страшное эхо праздничного салюта подгоняло его. Он быстро, насколько мог, зашагал по улице. Он уже не чувствовал себя пьяным.

Ану разбудил этот оглушительный салют. Она волнуется, не понимая, куда он мог уйти. Она ждёт его, сидя у окна. По радио тем временем передают отголоски бессвязных дневных новостей.

И завывание пустынного ветра.

Нив шёл, ссутулившись, не глядя вверх. Темнота над домами давила на него.

Через несколько лет… Это ещё так далеко. Это в другой жизни. В другом месте. Не здесь. Это так же далеко, как и…

Уже миновав Нивартан — пугающее эхо праздничного салюта затихало, тишина нагоняла его, — Нив не удержался и вновь посмотрел на небо.

Где-то в вышине заблестела звезда.

Каждый год пустыня наступала на город — не помогали даже ба́дхи, высокие металлические стены, которые медленно разрушались под упорным натиском песков. Стены часто перестраивали, укрепляли грунт, взрывали дюны, заполняя кратеры цементом, загоняли глубоко под землю тяжёлые металлические стержни и вливали в вырытые скважины строительную известь. Там же, где песок был совсем мелким, как пыль, целые равнины заливали жидким стеклом.

Но ничего не помогало.

Нив раньше и не подозревал, что существует такое множество способов бороться с наступлением пустыни, но Кханд, его новый напарник, знал об укреплении песков почти всё. Кханд говорил, что когда-то пытались даже высаживать особые цветы, чтобы те оплели цепкими, как проволока, корнями иссушенную землю, однако цветы эти погибли после первого же мизрака-ваари.

Кханд странно восхищался тем, что в пустыне всё обречено на смерть. Он говорил, что люди научились очищать воздух, строить огромные корабли, которые поднимаются в самую тёмную часть неба, однако до сих пор не могут понять пустыню.

В городе испокон веков изучали движение песков, менявшееся с каждым годом в зависимости от направления ветра, однако, если пустыня вблизи стен ещё хорошо поддавалась исследованию с помощью радиовышек, то потом сигнал неумолимо слабел, и разобрать что-либо уже не представлялось возможным. Едва работала связь, компасы путали направления света, ломались часы. А ещё дальше простиралась великая нируттара, зона молчания, где сходили с ума все приборы, а корабли теряли управление и падали в пески.

Для составления карт пустыни использовали особое, как короткая молитва перед сном, устройство — ги́ру. Гира отслеживала колебания звуковых волн и записывала их продольными дорожками на плоские чёрные диски. В вимане, над землёй, гира не работала. К тому же её сигнала хватало лишь на десяток миль, поэтому инженерам, которые занимались изучением ландшафта мёртвой земли, приходилось по многу раз высаживаться в поясе ветров — в красные пески, где никогда не шёл дождь, а из-за раскалённого, обжигающего лёгкие воздуха приходилось носить маску.

Кханд говорил, что эти попытки записать изменение облика пустыни так же бессмысленны, как и борьба с песком, но почему-то старательно вёл счёт своим полётам и в день знакомства объявил Ниву, что отправляется в мекхала-агкати в трехтысячный раз.

Познакомились они во время первого назначения Нива в пески.

Нив не успел толком распаковать вещи, когда Кханд обрадовал его, что через пару часов дежурный виман отвезёт их в пояс ветров. Кханда назначили ответственным за полёт, и он поначалу старательно изображал из себя придирчивого наставника, долго и надоедливо разъяснял, как следует вести себя в пустыне, повторяя правила безопасности, которые Нив и так знал наизусть.

Не смотреть на солнце. Не дышать без маски. Не отходить далеко от корабля. Не кричать.

— Почему? — спросил Нив.

— Ахи его знает! — рассмеялся Кханд. — Может, потому что ты, — он приоткрыл беззубый рот и показал скрюченным пальцем на обмётанный язык, — теряешь влагу. Или пустыня просто не любит крикунов.

— Не любит крикунов?

— Думаешь, я шучу? В нируттаре вообще нельзя говорить. Оттого она и зона молчания. Там надо соблюдать калавиат — закон тишины!

— Калавиат? — нахмурился Нив. — Что ещё за калавиат? Мне казалось, в нируттаре даже в маске и пары минут не протянуть. И неважно, молчишь ты там или нет.

Вскоре Кханду самому надоело учительствовать, и они разговорились о закреплении песков и о том, что пустыня с каждым годом наступает на город.

— Вообще я всегда думал, что как раз город постоянно растёт, — сказал Нив. — Строят новые здания на севере. Хотя…

— Новые здания? На севере? — усмехнулся Кханд. — Да кому ты веришь, маава́н!

Он тогда вытащил Нива из ламбды задолго до прибытия вимана и повёл его куда-то далеко, в пески. Нив даже забеспокоился, не нарушают ли они те самые правила, о которых старик только что распекался.

Кханд грозился показать то, что он называл велаандри — какие-то особенные дюны, как понял Нив.

Он впервые был в карпаразе и после переполненного суматохой города, где даже песчаные ветра порою приносили лишь запах гнили с рынка да едкую гарь от пролетающих кораблей, пустыня оглушила его. Он отходил от контузии. Чувства его метались между восхищением и ужасом. Порою он не мог узнать даже собственный голос, словно вместо него говорил кто-то другой. Ровный шум сухого и тёплого ветра — каара, как называл его Кханд, — был похож на чьё-то неровное больное дыхание.

— Видишь, там! — Кханд показывал на высокую дюну. — Сайка́та-ги́ри. Я помню, когда её ещё нельзя было даже разглядеть отсюда. А совсем скоро бхави́та-вията́а накроет ламбду.

Кханд часто переходил на гали — как бы неловко сбиваясь с привычного течения слов, но в то же время показывая, что это и есть подлинный языка песка, язык, достойный пустыни. Нив знал лишь несколько слов на гали, и речь Кханда представлялась ему смешной и косноязычной.

— И что будет? — спросил Нив. — Дюну сроют?

— Гхат! — сказал Кханд и сплюнул на песок. — А потом абхипрапа́д новая дюна.

Старик втолковывал Ниву, что то же самое происходит и с городом, что, как бы ни пытались они бороться с песком, ничего нельзя противопоставить пустыне.

— Не знаю, — вздохнул Нив, глядя на окружающие их дюны. — Я всё же предпочитаю думать, что когда-нибудь здесь будут ходить поезда.

Он представил, как над барханами вырастает высокий стальной бадван, и по нему спешат загруженные пассажирские составы, взмывая в облаках песка к выгоревшему небу.

— И в нашу честь обязательно назовут какую-нибудь станцию! — пошутил Нив. — Хотя потом наверняка переименуют.

Кханда неожиданно задели его слова.

— Ты сначала поработай здесь с моё, мааван! Хагата! Первое, о чём вы думаете — это когда здесь запустят поезда!

— Так, а ради чего мы здесь? — поразился Нив.

Кханд не ответил.

Они вернулись к ламбде. Ноги Нива увязали в песке, по лбу струился пот. Виман задерживался уже на несколько минут. В пустыне, как объяснял Кханд, любое опоздание — это повод для беспокойства. Особенно при порывистом встречном ветре, который, вопреки прогнозам, поднялся с самого утра.

Кханд заметно разнервничался — и Нив этого не понимал. За столько лет в пустыне можно было бы привыкнуть к опозданиям кораблей.

Они встали в тени ламбды — так, чтобы не пекло солнце, и виднелась похожая на песчаную косу посадочная полоса. Нив предложил подождать корабль внутри ламбды, но старик пренебрежительно промолчал.

Когда вдалеке показался виман, Кханд облегчённо вздохнул. Корабль летел низко, над самыми гребнями дюн, в туче клубящегося песка. Можно было подумать, что его двигатели, забитые пылью, сбоят и теряют тягу, из-за чего он не может набрать высоту.

— А вот и наш вима́нас! — проговорил Кханд, презрительно скривившись.

Он толкнул Нива в плечо, и они вместе отошли подальше от поднятой кораблём песчаной бури.

— Это будет интересный полёт! — Кханд подмигнул Ниву. — Особенно для первого раза.

— Почему?

Но Кханд загадочно промолчал.

Пилот не сразу заглушил двигатели, и несколько секунд в их сторону летели клубы песка в сопровождении раскатистого утробного рёва. Кханд выругался на гали. Нив подумал, что стоило всё-таки дождаться вимана внутри ламбды.

Когда волны песка улеглись, пилот вылез из кабины, чтобы их встретить. На нем криво висела мятая, не размеру подобранная форма, сильно вылинявшая на солнце, а лицо закрывала дыхательная маска, уродливая, как смерть, из-за чего он походил на кошмарное пустынное создание, приспособившееся к вечной жажде в пустыне, с блестящими стекляшками вместо глаз. Пилот решительно зашагал к Кханду, но старик яростно зарычал на гали и замахал руками:

— Виманас! Кала́ти!

Пилот застыл, как вкопанный, и что-то прокричал Кханду в ответ. Старик отвернулся.

— Вот же виманас! — процедил он сквозь зубы.

— Да что такое? — удивился Нив. — Ты знаешь пилота? Как ты вообще узнал его в такой маске?

— Такие виражи только он тут закладывает! — Кханд сощурился и хитро посмотрел на Нива. — Я же говорю, это будет интересный полёт!

В пассажирском отсеке царила сумеречная духота. У потолка висел компас с пустым циферблатом. Двухцветная стрелка, раздвоенная тенью, указывала на подразумеваемый юг.

Кханд устроился в самом тёмном углу, рядом с переборкой, которая наглухо отделяла от них кабину пилота. Лампы там перегорели, и старик скрылся в тени. Рядом с ним стоял высокий металлический контейнер, прихваченный к настенным поручням повидавшими виды ремнями.

— Гира? — спросил Нив.

Кханд кивнул.

Нив сел рядом с единственным в отсеке иллюминатором. Дверь с лязгом закрылась. Свет едва пробивался в отсек. Их заперли в оцинкованном гробу и сейчас зароют в песок. Нив невольно протёр иллюминатор рукавом. Ламбда и песчаный холм, сайката-гири, искажались в стекле, как в лупе, и были похожи на причудливые миражи.

Двигатели заревели, и всё затянуло тучей песка.

Виман медленно поднимался, закручиваясь штопором в плотный от зноя воздух. Набрав нужную высоту, он завис на несколько секунд. Нив сообразил, что сейчас начнётся ускорение, взволнованно стиснул подлокотники — и чудовищная сила вжала его в жёсткое кресло так, что у него перехватило дыхание. От рёва заложило уши. Можно было подумать, что огромные дюзы вимана за одну секунду выбрасывают в воздух тонны расплавленного вещества.

Когда перестала трещать под напором скорости грудная клетка, Нив судорожно вздохнул и бросил взгляд в заплывший иллюминатор. Под ними тянулись дюны — покатые и яркие с наветренной стороны и отвесные, почти чёрные с другой. Из-за того, как причудливо преломлялся свет, казалось, что дюны движутся, переливаются, словно ртуть, превращаются в остроконечные гребни песка, и тут же распадаются, рассеиваются в пыль. Тень от корабля, страшно искажённая и большая, стремительно скользила по дюнам.

— Странный виман, — сказал Нив. — Никогда не летал на таких. Грузового отсека нет, и пилот от нас замуровался.

— А у пилота свой персональный дхаав! — Кхнад причмокнул языком. — Если что за атья́хита, ему-то дышать важнее!

— Весело.

— А грузовой отсек тут есть. Чем мы с тобой не груз, мааван?

Двигатели замолкли, захлебнувшись огнём, и виман, вздрогнув, накренился на бок. Нив чуть не вылетел из кресла и едва успел ухватиться за перекладину в стене. Кханд рассмеялся. Нив поспешно накинул на себя ремень безопасности.

— Да уж, интересный полёт! — проговорил он.

— Я же говорю, повезло нам сегодня с пилотом!

Нив проверил, хорошо ли пристёгнут ремень.

— Я уже падал в пустыне! — заявил Кханд. — Не самый лучший способ провести день. Даже в тех местах, где работает радио.

— И часто бывает…

Договорить Нив не успел — корабль снова тряхнуло. Кханд рассмеялся.

— А как думаешь, мааван, сколько из наших дурпта, то есть, простите, доблестных борцов с пустыней переводились по собственному желанию? Абхи́ла-си́та?

Нив нервно заёрзал в кресле.

— Да ладно тебе! Нир бхайа́на! Над карпаразой летать не опаснее, чем над городом. Эти малышки, — Кханду ткнул пальцем в переборку за спиной Нива, — и не такое выдержат!

— Надеюсь.

— Я тебе скажу, когда нужно будет бояться, мааван!

Дюны уменьшились — или же виман всё ещё набирал высоту. Багровое солнце казалось пугающе огромным из-за пронизывающей воздух пыли. Лучи падали в иллюминатор, Нив прикрывал ладонью глаза. В иллюминаторе в эти мгновения не было видно ничего, кроме сияющей пустоты.

И тут ему впервые стало по-настоящему страшно.

Они почти в двух сотнях миль от города, даже абитинские башни давно скрылись за горизонтом, растаяв, как мираж, двигатели корабля сбоят, а пилот ведёт себя так, словно хочет свести счёты с жизнью.

В пассажирском отсеке занималась тяжёлая неестественная жара — как если бы у корабля отказывала система охлаждения, и воздух внутри накалялся от перегревшихся двигателей. Нив расстегнул верхние пуговицы рубашки и ощупывал карманы в поисках платка.

— Да не сваримся мы тут! — проворчал Кханд. — Скорее уж…

Корабль опять передёрнуло, корма резко взмыла ввысь. Нив на мгновение испытал пронзительное чувство невесомости и повис на трещащих ремнях.

— Да что ж такое-то! Драапа! — рявкнул Кханд, постучав кулаком по переборке.

— Многовато для первого раза! — пожаловался Нив.

— Он так из нас всю душу вывернет! Прислали ахи кого! Нава́ка! Вот из-за таких виманы-то и падают!

Нив стиснул подлокотники кресла.

— Хотя ветер сегодня, конечно, не подарок, — сказал Кханд. — Наш ас мог бы и сигнал включить.

Он показал на здоровенную пыльную лампу на потолке.

— А что, пилот, правда, — новичок? — спросил Нив.

— А то! Чистый навака! Да ещё и виманас в придачу! Я бы ему и полдюжины полётов не дал.

— Мне казалось, здесь опытные пилоты летают.

— Гхат, опытные летают тоже. А так — кто есть, тот и летает. Тут как везде, мааван!

Нив посмотрел в иллюминатор, надеясь увидеть хоть какие-нибудь признаки жизни — иссушенные растения, похожие на мотки ржавой проволоки, умирающие в ожидании дождя, огромных ящериц, которые, как он слышал, жили когда-то в карпаразе, следы присутствия людей, — однако внизу не было ничего, кроме струящегося песка.

— А вы сколько лет здесь уже работаете? — спросил Нив.

— Всю жизнь! — Кханд почесал ногтем небритый подбородок. — У меня здесь бессрочное назначение!

— Это как?

— Абхила-сита.

Стрелка на компасе у потолка — с пустым циферблатом без обозначений сторон света — дёрнулась, прыгнув на запад и тут же вернулась на юг.

— Это обнаружитель! — подмигнул Кханд. — Скоро мекхала-агкати!

Нив нахмурился.

— Никогда не подводит! — Старик ухмыльнулся. — Как и твои наручные часы!

— В смысле? — не понял Нив. — Причём здесь часы?

Но Кханд ничего не сказал.

Остроконечные скалы взрезали песчаное полотно. Хотя, из-за искажений в иллюминаторе, Нив даже не был уверен в том, что видит. Всю песчаную равнину покрывала гряда камней, которые вскоре превратились в невысокие горы с пролежнями багрового, блестящего на солнце песка.

Стрелка компаса дёрнулась, описала полный круг, метнулась назад, а затем стала медленно двигаться от севера к югу, отсчитывая невидимые секунды. Кханд покосился на компас.

— Добро пожаловать в мекхала-агкати! — радостно возгласил он.

Корабль снижался. Пилот включил посадочные огни. Лампа на потолке загорелась, и весь отсек залило красным светом.

— Ага, точно! Нас ведь там ждут! — фыркнул Кханд.

Нив хотел о чём-то спросить, но виман снова затрясся в восходящих потоках воздуха, и он тут же забыл о своих вопросах.

— Интересно, — проговорил Кханд, — садиться наш виманас тоже будет по учебнику?

Виман заходил на посадку, медленно закручиваясь вокруг своей оси. Ниву хотелось посмотреть, куда они садятся, но в иллюминаторе из-за поднявшихся туч ничего нельзя было разглядеть.

Они проваливались в зыбучие пески. В оцинкованном гробу.

Виман содрогнулся от оглушительного удара, перекосился со страшным скрипом, точно на краю бездонного обрыва, и — застыл. Через несколько секунд замолкли двигатели. Ремень безопасности соскользнул с плеча и удавкой вцепился Ниву в шею. Нив с силой дёрнул за крепёжную пряжку, скинул с себя ремень и вывалился из кресла. Кханд лениво поднялся и потягивался, как после полуденного сна. Нив подошёл к двери отсека.

— Драапа! Куда! — крикнул Кханд. — Маска!

Нив вздрогнул. Он мог выйти в пояс ветров вот так, без дыхательной маски.

— Не хватало мне тут ещё одного наваки! — прорычал Кханд. — Анедамуу́ка! Жить вам, что ли, всем надоело?

Кханд распахнул лючок у двери, вытащил две маски и кинул одну Ниву. Нив никогда раньше такой не видел. Маску отлили из бледно-серой, как кожа смертельно-больного, резины; из той её части, которая закрывала рот, торчали две гофрированные чёрные трубки, смыкающиеся на затылке.

— Ага! — сказал Кханд. — У кого-то всё в порядке с чувством юмора, правда? Будешь дышать затылком, мааван!

— Наверное, это… — начал Нив, но не договорил.

Он нерешительно крутил в руках странную маску.

— Ты хоть знаешь, как её надевать?

Нив кивнул. Но ему потребовалось не меньше минуты, чтобы разобраться с зажимами на затылке и нацепить маску. Та оказалась слишком узкой, словно была рассчитана на людей с вытянутыми лицами, и болезненно стискивала скулы. От смрада, который издавали дыхательные фильтры, у Нива моментально разболелась голова. Кханд тем временем ловко натянул маску, замотал голову грязной серой тряпкой, вроде захватанного вафельного полотенца, нацепил чёрные пилотные очки и молча наблюдал за Нивом. В таком наряде, низкорослый и сухощавый, с криво намотанным тюрбаном на голове и мешковатыми бахилами на высоких ботинках, он потерял всякое сходство с человеком — даже голос его под маской казался надтреснутым и чужим. Только слова на гали по-прежнему звучали естественно и мелодично.

— Ина́а! Вот! — Кханд бросил Ниву скомканное полотенце. — Обмотай вокруг головы, мааван!

На это потребовалась ещё минута.

— Аа́дхи? — спросил Кханд, уставившись на Нива блестящими стекляшками.

— Да-да, аадхи, — пробормотал Нив, хотя ничего не понял.

Кханд ударил кулаком по выпуклой кнопке на стене — дверь отсека с лязгом поползла вверх, — и, пригнувшись, спрыгнул в горящий на солнце песок.

В пассажирский отсек дохнуло жаром.

Нив неуверенно подошёл к сверкающему проёму. Кханд сидел на корточках у вимана и разглядывал что-то у себя под ногами. Он коснулся двумя вытянутыми пальцами красного песка и тут же отдёрнул руку.

— Тащи гиру! — крикнул старик, не оборачиваясь.

Нив скинул с металлического контейнера кожаные ремни — и едва удержал гиру, когда та завалилась на бок. Кханд даже не думал ему помогать. Нив — волоком, как мог — потащил контейнер по полу. Уши едва не кровоточили от чудовищного скрежета.

— Драапа! — выругался Кханд.

— Было бы проще, — простонал Нив, выбрасывая гиру на песок, — делать это вместе.

Кханд сделал вид, что не расслышал.

— А оборудование у нас сегодня бывалое!

Он присел на карачки и смахнул ладонью песчаную пыль с побитой таблички на контейнере.

Нив разминал сведенные от натуги мышцы и смотрел на корабль, завалившийся на бок, как подбитая птица.

— А бывало такое, что виман садился прямо в зыбучие пески? — спросил Нив.

— Обычно это не проблема. Суупасарпа́на. Если, конечно, пилот знает своё дело. Эти малышки, — Кханд показал на двигатели корабля, — могут своротить целую дюну.

Он распрямился и вперил взгляд куда-то вдаль, прикрываясь от солнца ладонью, словно позабыл про свои чёрные очки.

— Садху́ни, — сказал Кханд. — Я пойду искать место для гиры.

Нив хотел возразить, что проще поставить гиру у корабля, пока не разошлась буря или смерч — или что тут на границе зоны молчания путает местами небо и песок, — но решил, что не стоит спорить со стариком, который совершил уже три тысячи вылетов.

У Нива было время, чтобы осмотреться.

Горы, которые мерещились ему в иллюминаторе корабля, оказались припорошенными пылью камнями. По сравнению с величественными холмами рядом с ламбдой мекхала-агкати была плоской, как равнина. Над мелкими дюнами, причудливо повторяя их изгибы, текли тонкие ручейки красноватой пыли. Единственный высокий бархан, похожий на застывший в песке гребень волны, лишь немного возвышался над виманом.

Небо, пугающе багровое в вышине, необычно темнело у горизонта. От серповидных дюн вдалеке поднималась страшная полуденная ночь.

Кханд, закончив свои непонятные поиски, неторопливо возвращался к виману.

— Смотри, там! — крикнул Нив старику.

— Яна́ти! — хмуро ответил Кханд.

— Что? В смысле? Мы успеем?

— Это до нас вообще не дойдёт, мааван! Здесь всегда так. Нир бхайана!

Маска у Кханда засвистела, как прохудившийся баллон с воздухом, и Нив понял, что старик смеётся. Кханд встал рядом с контейнером и с важным видом упёрся костистыми кулаками в поясницу.

— Я подыскал там местечко хорошее. Песок пока проверю, а то лопатку взять забыл. А потом вместе перенесём эту ва́сту. Праса́р?

Кханд нырнул в пассажирский отсек, что-то торопливо погремело, металл об металл, и старик вылез обратно на пекло с короткой изогнутой лопаткой, больше похожей на какое-то изощрённое орудие для пытки.

— А почему нельзя установить гиру здесь? — спросил Нив. — Насколько я понимаю, не должно быть никакой разницы.

Кханд недовольно покачал головой и направился к ближайшей дюне, закинув лопатку на плечо. Нив поплёлся за ним.

Ветер усиливался, обдавал их колкими брызгами песка. Темнота у горизонта поднималась всё выше. Нив шёл, опустив голову. Его ноги в тяжелых и неудобных ботинках с толстыми, как у хромых, подошвами глубоко проваливались в песок.

— Ветер тут всё-таки совсем нехороший, — пробормотал он.

— Вон там! — крикнул Кханд.

Нив поднял голову.

— Читра́йя! — проскрипел старик сквозь забитые фильтры маски, показывая на темноту у горизонта.

— Да что вон там-то?

— Ветер, как ты говоришь, нехороший. Ре́шма! А здесь — так, приятный ветерок.

Раскалённая песчинка угодила Ниву в глаз, он вздрогнул и зажмурился. По щеке заскользила слеза.

— Мне казалось, в таких случаях вообще не летают, — проговорил он, смахнув слезу.

— Здесь по-другому и не бывает. Когда летать, если в таких случаях не летать? Вообще, что ли, не летать абхила-сита? Это же мекхала-агкати! Думаешь, почему её так назвали?

Кханд остановился, скинул с плеча лопату и вдавил её ногой в рыхлый песок.

— Но всё-таки, — не унимался Нив, — не может вся эта пыль как-нибудь повредить двигатели?

— Аса́тья, — ответил Кханд.

На крыше вимана загорелись сигнальные маячки. Их частое нервное мерцание было похоже на беззвучный крик о помощи.

— Вот, ещё один боится ветра! — пробурчал Кханд. — Виманас! На кой ляд тут включать систему оповещения, если всё равно ничего не работает?

Нив вдруг подумал, что пилот испугается бури и улетит, не дождавшись их возвращения — бросит их здесь, посреди мёртвых песков, где они не протянут и часа.

Кханд копал, нетерпеливо переходя с места на место. Он глубоко зачерпывал лопаткой песок, но стенки ямки тут же осыпались. Наконец он остановился и, выругавшись, вытер лоб рукавом.

Он тяжело и хрипло дышал. Его куртка потемнела на груди от пота.

— Может, попробовать там? — предложил Нив, показывая на подветренную сторону дюны.

— Плохое место! — сплюнул Кханд. — Кустхаа́на!

Но всё же направился к дюне. Там он копнул несколько раз и, удовлетворившись, кинул лопатку в песке и махнул Ниву. Они вместе перетащили гиру к дюне, но нести её по песку, расползающемуся под каждым шагом, было непросто даже вдвоём.

Контейнер открывался сбоку и тут же распадался на две половинки, как сломанная скорлупа — Нив неудачно разомкнул тугие, похожие на когти крепления, и гира с глухим стуком повалилась в красный песок.

Он удивлённо уставился на длинное клиновидное устройство из тёмного металла, которое напоминало огромный бур для зыбучих песков. К верхней части гиры крепилась сфера из мутно-белого стекла, выглядевшая точь-в-точь, как уличный фонарь, а посередине корпус обхватывал толстый обруч с раздвижными креплениями — тренога.

Придерживая гиру за обруч, спотыкаясь, поднимая облачка пыли, Нив и Кханд воткнули её, как флагшток, в разрытую яму. Кханд, сверившись со своими записями, заставил развернуть гиру в противоположную сторону, а затем стал поворачивать по часовой стрелке сферический фонарь. Гира скрипела так, точно весь её механизм проржавел насквозь. Сделав несколько оборотов, Кханд отошёл на пару шагов и, повернувшись к Ниву, сказал:

— Сейчас!

Гира ритмично раскачивалась вверх и вниз — медленно, как маятник, отсчитывающий время, оставшееся до того, как всю пустыню вокруг накроет бушующий у горизонта смерч. Всякий раз, когда её подбрасывало вверх, из ямки вылетали брызги песка, а фонарь ярко вспыхивал, окрашивая пески в неестественный белый цвет. Радар издавал неприятные электрические звуки, похожие на резкие отрывистые хлопки, с которыми взрываются газовые лампы.

Хлопок и вспышка. Хлопок и вспышка.

— Долго это обычно? — спросил Нив.

— Нет, — сказал Кханд. — Хотя по-разному бывает. Гира сама встанет, она лучше нас всё знает. А ты можешь пока это, прогуляться, осмотреть тут всё сарва́тас.

Нив сначала подумал, что старик издевается, но стоять рядом с гирой, которая выжигала глаза световыми разрядами, и правда не хотелось. Он огляделся и заметил вдалеке невысокую скалу, утопающую в дюне.

Кханд продолжал невозмутимо наблюдать за гирой. Ритмичные вспышки отражались в его пилотных очках.

Нив шёл по наветренной стороне дюны.

Ноги его глубоко увязали в песке, он наклонялся вперёд, к гребню дюны, чтобы не поскользнуться из-за осыпающегося песка, однако всё равно оступился и чуть не упал. Ветер дул ему навстречу, поднимая лёгкий, почти невесомый песок, который тут же растворялся в воздухе. Жар чувствовался даже через толстые подошвы. Дойдя до середины гребня, Нив устал бороться с песком и остановился.

Он обернулся на Кханда, который по-прежнему стоял, сцепив на груди руки и рассматривал что-то вдали — быть может, клубящиеся у горизонта песчаные тучи. Ритмичные вспышки гиры освещали его невысокую ссутуленную фигуру. Нив вспомнил, как ещё несколько дней назад думал о первом полёте в мекхала-агкати, представлял современные скоростные виманы, специально построенные для открытой пустыни, слаженные действия команды опытных инженеров, которые строго следуют инструкциям, отработанным за долгие годы исследования песков. Все действия рассчитаны по минутам, у каждого — своя чёткая роль, никто не совершает ошибок, и пилот не включает сигнал паники, когда дует привычный для этих мест ветерок. Но Ниву достался разваливающийся виман и косноязычный старик, помешанный на пустыне.

Он уже хотел повернуть назад, когда в небе что-то сверкнуло. Над его головой пронёсся шар из кипящего огня — и рассёк всё небо, оставив после себя чёрный дымный шрам. Долия упала, как показалось Ниву, совсем рядом с кораблем, опалив брызжущим пламенем обшивку, и взметнула в воздух багровый фонтан песка. Нив испуганно попятился, ноги его запутались в неловких шагах, он оступился и, взмахнув руками, покатился по дюне. Он едва успел зажмурить глаза и прикрыть незащищенную часть лица локтем.

Нив летел вниз в облаке пыли.

Горячий песок попал ему под одежду, забил дыхательную мембрану маски. Серая тряпка, которой он прикрыл волосы, слетела с головы. Растянувшись у подножия дюны, Нив долго боялся открыть глаза. Он был уверен, что пески разверзлись под ним, и он провалился в пропасть.

Его растолкал Кханд.

Придя в себя, Нив увидел склонившегося над ним старика, в огромных очках которого отражалось багровое небо.

— Наконец-то! Прама́тта, хватит лежать! — крикнул Кханд.

Он настойчиво потянул Нива за руку. У Кханда была сильная судорожная хватка. Поднявшись, Нив на секунду решил, что слепнет от жгучего песка, и всё видится ему приглушенным, сумеречным, как в поздний вечер. Но потом он понял, что действительно стемнело.

— Ты как? Цел? — спросил Кханд.

Длинная полоса серой ткани выпросталась из криво повязанного тюрбана на его голове и развевалась на ветру.

— Да… кажется, — пробормотал Нив.

— Нет, всё-таки я таким не был! — Кханд покачал головой.

— Я просто оступился.

Нив раздосадовано отряхивал одежду от песка, как будто это могло стереть, вычеркнуть из памяти произошедшее. Его маска хрипела при каждом вздохе.

— Понимаю, мааван, что ты не сам спрыгнул! — хмыкнул Кханд, оглядывая Нива.

— А что это было?

— Долия. Тут это не редкость. Я думал, ты знаешь.

— Но она же упала совсем рядом с виманом!

— Нет, тебе показалось.

Нив всё ещё не мог прийти в себя.

— Садхуни! Все живы-целы, всё отлично! — Кханд показал на гиру. — Она уже заканчивает, и нам пора нисты́р отсюда!

С гребня дюны сорвалась струйка красного песка и закрутилась вихрем.

— Я, даари́дра, немного ошибся с направлением ветра, — добавил Кханд.

Он снова дёрнул Нива за рукав, и они пошли в обход дюны. Кханд ступал широко — насколько позволяли его короткие ноги, — и будто перешагивал через что-то.

Гира перекосилась — то ли от ветра, то ли от собственной раскачки, — и больше не загоралась. Кханд свернул фонарь на бок — тот повис на тонком креплении, как свёрнутая башка, — снял с выглянувшего штыря чёрный диск и спрятал его в куртке.

— А мы успеем дотащить эту штуку до корабля? — спросил Нив.

— Таава́т! Ты знаешь, сколько она стоит?

Они подняли гиру из песка и быстро, насколько могли, понесли к кораблю. Без защитной скорлупы приходилось ещё тяжелее, чем раньше — гира упорно норовила выскользнуть из рук. Однако времени на возню с контейнером уже не хватало — тот валялся рядом с ямкой, и их быстро заносило песком.

Пилот вылез из кабины, но вместо того, чтобы помочь им с гирой, возбужденно размахивал руками, как припадочный. Пассажирский отсек не закрыли, и в него наметало песчаную пыль.

— Постой-ка!

Кханд взвалил гиру на Нива и подбежал к пилоту. Тот мигом перестал кривляться. Кханд выкрикнул что-то на гали и грубо толкнул пилота в плечо. Пилот попятился и, сообразив, попытался вручную опустить дверь отсека, наваливаясь на неё всем весом. Кханд снова выругался и отпихнул пилота от двери.

Нив едва справлялся с гирой. Он тащил её, ухватившись обеими руками за фонарь и постоянно приседая, отталкиваясь ногами, увязающими в песке. Кханд прокричал что-то — Нив не разобрал, человеческие голоса почти не отличались от завывания ветра, — и показал куда-то рукой. Нив не смотрел. Пот заливал ему глаза.

Старик вернулся, и они вместе приволокли гиру к виману, но теперь пассажирский отсек был закрыт. Кханд яростно забарабанил кулаками по кабине пилота.

— Виманас! — выкрикнул он. — Дурпта! Ахи тебя! Совсем мозгов нет, драапа!

Огромный люк пассажирского отсека медленно, со скрежетом поднялся. Ветер бил в спину, Нив едва стоял на ногах. Он боялся обернуться.

Когда они наконец занесли гиру в отсек, Нив был на грани обморока. Он упал в кресло рядом с иллюминатором и закрыл глаза. Дверь отсека закрылась со звонким лязгом, и корпус корабля затрясся. Нив вздрогнул, точно пробудившись от кошмара, и пристегнул ремень безопасности. Через несколько секунд виман уже набрал высоту.

Напряжённый гул двигателей сменился истошным рёвом, и сила ускорения впечатала Нива в жёсткое кресло.

Кханд внезапно рассмеялся:

— Поздравляю! Отличный первый день!

— Да уж… — проговорил Нив.

Виман летел быстрее, чем раньше — пилот боялся задержаться в мекхала-агкати даже на несколько лишних секунд. Корабль раскачивался на воздушных волнах, двигатели завывали, и по всему корпусу проходила частая дрожь. Стонал уставший металл.

Пояс ветров никак не хочет их отпускать — песчаная буря вот-вот догонит надрывающийся виман и накроет его страшной багровой тучей, расколет, как тонкую скорлупу.

Гира, которую они не успели закрепить перед взлётом, каталась по полу, когда виман нырял в потоки восходящего ветра, и билась фонарём о гулкие стены.

— Интересно, она всё ещё работает? — спросил Нив.

— Ахи его знает! — усмехнулся Кханд.

Нив посмотрел на свои наручные часы. Стрелки на циферблате беспомощно застыли, показывая неправильное время, хотя пружинка завода была взведена до упора.

— Всё! — сказал Кханд. — Теперь можешь выбросить!

— Что? Почему?

— Мааван, ты откуда вообще такой взялся? Это же мекхала-агкати! Такое ещё в видая-лая изучают! Ахи ты вообще часы с собой взял?

— Я не подумал, — пробормотал Нив.

Ему всё ещё казалось, что их преследует буря. Прошло несколько минут, прежде чем он решился посмотреть в окно.

Под ними вновь тянулись одинаковые текучие дюны. Испорченное стекло причудливо искажало вид — дюны то вздымались вверх, подобно волнам, то опадали, рассеиваясь на ветру. Не было ни иссушенных пустынных растений, ни исследовательских ламбд — только горящий на солнце песок.

Пояс ветров оставался позади, и его красные дюны, долии и шторм, рвущий на части небо, казались теперь странным мороком, навеянным пустыней. На самом деле они ещё не добрались до места высадки — не ставили гиру, не спасались от бури. Просто Нив на несколько минут провалился в болезненный липкий сон, в его часах лопнула взведённая пружина, а компас у потолка, забывший о своём предназначении, отсчитывает какое-то неправильное пустынное время.

— Ты как, ничего? — спросил Кханд. — В сознании?

— Нормально, — сказал Нив.

Он посмотрел на полотно безжизненного песка. И вдруг подумал, что пустыня так пронзительно и необъяснимо красива именно потому, что лишена жизни. Он понял, почему Кханда рассердили его слова о строительстве хагаты в песках.

Кханд тем временем отвязался от кресла и, осторожно придерживаясь за поручни в стенах, перебрался к Ниву.

— Рассказать тебе о том, как я сам летал в мекхала-агкати в первый раз? — спросил он.

Нив думал, что время в пустыне необъяснимо отличается от городского. Оно течёт то медленнее, то быстрее. Здесь компас отсчитывает время, но перестаёт работать хронометр, часы пролетают, как секунды, а секунды становятся долгими, как часы.

После первого полёта в мекхала-агкати руки у него тряслись, он с трудом стоял на ногах. Он не мог поверить в то, что несколько часов назад виман привёз его из синей полумглы утреннего города. Казалось, он провёл в песках десятки дней — без отдыха и сна, — и за всё это время не сделал ни единого глотка воды.

Когда они вернулись на ламбду, Нив выпил несколько бутылок, однако ему не полегчало — наоборот, чувство жажды странно усилилось. Он открыл ещё бутылку.

— Эй, полегче! — сказал Кханд. — Это тебе не поможет, мааван! Тебе на самом деле не хочется пить. Так бывает в первый раз. Приляг лучше.

Комнатка Нива была настолько тесной, что туда влезли только узкая кровать, повидавшая виды санганака и приделанный к стене узкий стол. Единственное окно закрывалось толстым металлическим веком, позволяя полностью заградиться от солнцепёка. У потолка вполсилы горела газовая лампа. Дхаав в стене работал на износ.

Нив присел на кровать, и его взгляд остановился на больших настенные часах с секундной стрелкой, которая раздражающе пощёлкивала, рывками передвигаясь по циферблату. В городе в это время он обычно возвращается с обеда.

Он выключил свет. Лёг в кровать, не раздеваясь, чтобы немного отдохнуть, очистить мысли, однако стоило ему расслабиться и закрыть глаза, как он тут же услышал голос Кханда, рассказывающего свою бесконечную историю — первый полёт к поясу ветров, неопытный пилот, по сравнению с которым даже их сегодняшний виманас мог бы сойти за аса, и страшный пустынный смерч, подобных которому сам Кханд никогда больше не видел. Нив спросил старика — как же они умудрились остаться в живых? А Кханд ответил что-то на гали. На этом рассказ закончился. Виман сел рядом с ламбдой, и земля пошатнулась у них под ногами.

Ниву рассказывали о пустынных смерчах ещё задолго до того, как он получил назначение в пески. Он даже слышал записи передач с какой-то затерянной ламбды — взволнованные голоса (большинство видели смерч впервые), помехи, напоминающие шелест песка, монотонные сигналы дежурной сирены, которая должна была предупреждать об опасности, но в действительности лишь выводила из себя. Нив не думал, что сам когда-нибудь попадёт в такой смерч.

Постепенно, утопая в воспоминаниях и мыслях, как в зыбучем песке, Нив заснул.

И ему приснилось, что он спит. Но только не в цельнометаллической камере посреди песков, а у себя дома, где душно, а сквозь шторы с улицы бьёт синий газовый свет.

И Аны рядом нет.

Нив просыпается, понимает, что лежит один, но не хочет вставать. Ещё не время. Весь город во тьме. Бьёт в уши протяжное шипение, похожее на шум пустынного ветра — он забыл выключить радио перед сном. Но он всё равно не встаёт. Ещё слишком рано, чтобы бодрствовать — плохое время, кустхаана, — на улице ещё горят синие фонари. Правда, теперь именно шум радио мешает ему забыться.

Он ворочается на постели и вдруг понимает, что проснулся вовсе не из-за шипения помех. Его изводит страшная жажда — губы рассохлись, гортань кровоточит, даже дышать получается с трудом.

Нив поднимается с постели, и в этот момент распахивается дверь.

Он видит Кханда — в смешной дыхательной маске и огромных очках с круглыми стёклами.

— Пойдём, мааван! — говорит Кханд.

Они уже не в городе. Перед ними до самого горизонта, до боли в глазах — пустыня. И Кханд настойчиво тащит Нива за рукав. Нив — полуголый, босиком. Песок обжигает ему ноги.

— Пойдём! — повторяет Кханд.

Они удаляются от ламбды. Каждый шаг для Нива подобен пытке — он будто ступает по стеклу. Но Кханд непреклонен.

Наконец они останавливаются.

На Кханде уже нет ни очков с огромными стеклами, ни дыхательной маски, исчез и грязный тюрбан с головы — он почти седой, его редкие волосы смешно топорщатся на затылке. Кожа у Кханда жёлтая и морщинистая, а подслеповатые глаза слезятся.

— Смотри! — говорит Кханд и показывает куда-то дрожащей старческой рукой. — Это то, о чём я тебе рассказывал!

Нив боится смотреть. Нет. Не нужно. То, о чём говорит Кханд, не существует в действительности. По крайней мере, пока он сам это не увидит. И пусть песок обжигает его ступни. Пусть его губы побелели и облупились, как у мертвеца, пусть вся гортань превратилась в огромную кровоточащую язву от жажды. Всё это нереально. Пустыня — это то, что придумал Кханд.

— Смотри! — требовательно повторяет старик, и Нив невольно поворачивает голову.

И видит, как от горизонта на юге поднимается тьма.

Кханд исчезает — растворяется в окрепшем ветре, становится струящимся над дюнами песком.

Нив остаётся один в безбрежной пустыне.

Высокие дюны, застывшие волны песка, бесконечно повторяют друг друга, как отражения. Нив знает, что дюнам нет конца, что горизонт — это лишь черта, где пустыня сливается с небом. Он поднимает голову. И замирает от ужаса. Небо абсолютно чёрное, не видно ни единой звезды — над его головой зияет пронзительная пустота.

И тут он просыпается — забившись в конвульсиях и чуть не свалившись с узкой кровати. Его трясёт от ужаса. Он не сразу понимает, где находится.

В комнате совершенно темно.

Густо гудит очиститель воздуха. Настенные часы, циферблат которых едва различим в темноте, показывают то ли направление света, то ли время суток.

Нив проспал весь день, но всё равно чувствовал себя уставшим. Он усмехнулся, представив, что Кханд всё ещё терпеливо поджидает его в общей комнате, чтобы продолжить историю о первом полёте в пески. Историю, которую Нив теперь услышит неоднократно.

Однако в общей комнате никого не оказалось.

На столе стояла откупоренная бутылка воды.

Нив сделал несколько глотков, хотя даже не понимал, хочет ли на самом деле пить. Все его чувства сошли с ума. Однако ему стало лучше. Он подумал, что сейчас вернётся в свою каморку, хорошо выспится, а завтра будет здоровым и бодрым, будет готов к новому полёту в пояс ветров, к новым историям Кханда.

Но потом он вспомнил сон.

Где-то в отдалении пощёлкивали часы. Стояла ночь — глубокая, как пустыня вокруг. Нив прошёлся по комнате. Вернул бутылку на стол и тут же схватил её со стола. Наконец решился — распахнул заскрипевшую дверь и вышел в пустыню.

Кожу резало холодом, дул порывистый ветер, шелестел песок. Нив сделал несколько шагов в темноту и замер, восторженно глядя на небо.

Над его головой рассы́пались сотни, тысячи звёзд — ярких и тусклых, мерцающих и горящих непрерывным уверенным светом. Всё небо переливалось. От свечения кружилась голова.

Нив никогда в жизни не видел такого звёздного неба. Ночь в Южном Хапуре была лишь бледным подобием. Загадочные созвездия, росчерки от падающих долий, тусклые песчинки планет, крадущие свет у солнца. Вся вселенная проступала сквозь ночную темноту.

Нив долго стоял в пустыне.

Он забыл про сон. Лишь когда его пробрал ночной холод, а окрепший ветер сбивал с ног, он вернулся на ламбду. Ему хотелось поговорить с кем-то — хотя бы с Кхандом, — рассказать об удивительных звёздах. Теперь у него была своя история — куда интереснее песчаных бурь и неопытных пилотов. Но Кханд спал.

Оставалось несколько часов до рассвета.

Каждое утро они летали в пояс ветров, а вечером Нив проверял собранные во время полётов данные и переписывал их на магнитную плёнку, которую по завершении своей семидневной миссии должен был отвезти в город. Он сидел напротив маленького окошка с видом на закат — безжизненное небо, подёрнутое пылью — и смотрел, как старая санганака с шипением и треском считывает с чёрного диска данные. От усталости слипались глаза. Дюны в окне отливали багрянцем, как в поясе ветров.

Во время полётов они записывали рельеф пустыни на круглые пластины. Пластина представляла собой диск из гибкого чёрного материала — её можно безо было всяких последствий согнуть пополам, удерживая за края, — на котором гира вычерчивала непрерывные круговые дорожки разной ширины и глубины. Для считывания использовалась специальная санганака с приёмником для дисков.

Нив вставлял диск в прорезь приёмника и поворачивал рычаг — медленно и осторожно, как объяснял ему Кханд, чтобы не повредить пластину. Санганака отрывисто гудела, в её электронных недрах расходился назойливый треск — и Нив боялся, что драгоценная пластина, ради которой они рисковали жизнью, растирается жерновами в графитовую пыль. На лицевой панели санганаки перемигивались друг с другом разноцветные лампы — лампа питания, лампа считывания, лампа частоты, — так яростно и быстро, что, казалось, вычислительная машина сходит с ума из-за испорченного диска. Считывание обычно занимало десять-пятнадцать минут, после чего на огромную лучевую трубку, строка за строкой, выводились длинные последовательности цифр — карта рельефа песков.

Отдельные значения никогда не поднимались выше семи, а за минимальную высоту принимали единицу. Нив не понимал эту систему расчёта, но Кханд ничего не мог ему внятно объяснить.

Нив каждый вечер проверял собранные данные.

Когда санганака ошибалась (или гира записывала рельеф неверно — так, что её загадочная вязь уже не поддавалась расшифровке), на экране высвечивались ровные ряды невозможных нулей. Нив перечитывал диск повторно — зачастую даже по несколько раз, — и обычно это помогало. Но иногда санганака не справлялась — в таких случаях Нив делал в цифровой карте пометки, выделял ошибочные куски.

Вся пустыня становилась строго расчисленной, простой и неодушевлённой. Подо всё можно было подвести жёсткое математическое основание, набор нерушимых аксиом, универсальные законы, как если бы даже песчаные холмы росли и опадали не под действием ветра, а согласно формулам, которые подсчитывал трещащий вычислительный аппарат.

Как-то вечером Кханд предположил, что система измерений, которую они используют — ровно в семь градаций, от единицы до семёрки, — это дань традициям, чему-то такому, о чём никто уже толком не помнит. Нив тогда подумал, что такой бессмысленной традицией были и поиски особого места для установки гиры в песках.

И вдруг понял.

Традиции. Компас в роли обнаружителя мёртвых песков, особое расположение гиры — и сотни других вещей, о которых он ещё не успел узнать. Жизнь в пустыне строится на суевериях, и без них всё вокруг становится лишь тем, чем и является на самом деле — сотнями миль безжизненных песков.

Кханд не помогал Ниву — он не слишком любил возиться с цифрами и всячески отнекивался, когда выпадал его черёд сидеть перед гудящей санганакой. Он закрывался в своём отсеке, утверждая, что занимается делом куда более важным, чем сложение и вычитание высот, и Ниву как бесправному новобранцу приходилось расхлёбывать всю работу в одиночку.

Исследовательская ламбда — сто седьмая линия, как её называли — походила на отливающий металлом купол заброшенного храма. Ламбда уходила на высоту на три человеческих роста, удерживаясь на дюжине стальных колонн, которые тонули в песке. Посадочную площадку перед ламбдой окружал частокол сигнальных ангу́л — кривых и разномастных, как сточенные временем зубы. Площадку постоянно чистили — Кханд утверждал, что однажды её даже заливали жидким стеклом, — однако пустыня всё равно брала своё, и виманы при посадке поднимали настоящий песчаный шторм.

На ламбде круглосуточно работали мощные дхаавы, но Нив мучился от духоты, как будто никакие машины не могли справиться с каара, сухим и сильным ветром, заносившим в помещения повисающую в воздухе пыль. Нив знал, что каждая исследовательская ламбда оборудована специальными устройствами, которые при помощи сложных химических реакций умеют создавать пригодный для дыхания газ, чтобы при необходимости можно было отключить подачу воздуха снаружи, однако Кханд, желая, видимо, попугать Нива, сказал, что вся эта машинерия на сто седьмой уже год как вышла из строя, центральная о проблеме прекрасно осведомлена, но до сих пор не отправила ремонтную бригаду, полагая, что на сто седьмой ничего не может произойти.

Согласно стандартной планировке, которую Нив тщательно изучал перед первым полётом, на каждой ламбде должны быть оборудованы четыре личных отсека, предназначенных для работы и сна, однако на сто седьмой один из отсеков превратился в склад для изношенного оборудования, а в другом нарос такой толстый слой пыли, словно там никто не жил уже с полсотни лет.

В комнате Нива кто-то из предыдущих жильцов забыл фотографию — вид на город со стороны пустыни, поздним вечером или ранним утром, когда ещё горят синие фонари. Ниву не нравился снимок — от него сквозило фальшью. Он хотел содрать его со стены, но не решался — через несколько дней он всё равно улетит отсюда и, возможно, никогда уже не вернётся.

Сто седьмая.

Убранство всех комнат отличалось утомительным единообразием — две из них так и вовсе представляли собой точные копии друг друга, если забыть про пыль, и, перепутав впопыхах дверь, Нив не сразу замечал ошибку. Помогала только фотография города на стене.

В ламбде находились ещё и технические помещения, а также просторная по сравнению с личными отсеками общая комната — с обстановкой, позаимствованной из дешёвого самада, — которую Кханд называл гаандхарва-заалой.

Всю первую неделю Нив и Кханд провели на ламбде вдвоём — единственные живые люди, как несколько раз заявлял Кханд, на расстоянии в сотню миль. Впрочем, Нив подозревал, что это не совсем соответствует действительности, но предпочитал со стариком не спорить.

Поздним вечером, когда от вычитки числовых последовательностей с экрана болели глаза, а вид гаснущего в окне неба вызывал ощущение тревоги и тоски, Кханд вытаскивал Нива в гаандхарва-заалу и заводил очередную историю о пустыне с обилием названий и ругательств на гали, количество которых имело склонность удручающе увеличиваться к концу, из-за чего Нив зачастую вообще не понимал смысла его рассказов.

Во второй вечер они просидели в гаандхарва-заале почти до полуночи.

Нив скучно помешивал ложкой растворимую баланду, которая заменяла им завтрак, обед и ужин. Небо за окнами усеивали тысячи ярких звёзд — казалось, что, пока они говорили, ламбду вынесло на орбиту. Кханд постоянно пил воду из бутылок и часто ходил в уборную.

— Сто седьмая! — удовлетворённо сказал он, возвращаясь за стол после очередного перерыва. — Это даже ещё не настоящая валукаа́бхи! Так, окрестности песков для паа́м-сукрии́да. Им и до этих штук, которые воздух создают, поэтому нет никакого дела.

Всего несколько часов назад, когда они вышли посмотреть, как из вечернего зноя и пустоты рождаются над дюнами маленькие взмывающие в небо вихри, Кханд утверждал, что их ламбда стоит чуть ли не в самом сердце пустыни, куда редко посылают новичков.

— Самое интересное начинается ближе к двухсотой! — говорил старик. — Там уже и радио толком не работает. Упаса́ма! Там уже точно кажется, что вокруг никого, кроме тебя, нет. Да и не было никогда.

— А вы часто оказываетесь на ламбде один? — спросил Нив.

— Бывает и такое. На сто восемьдесят первой я и был всё время один. Ну, кроме виманас. — Кханд засмеялся. — Туда абхила-сита никто, наверное, и ехать не хотел. Когда летали в мекхала-агкати, то пилот мне обычно помогал устанавливать гиру.

Нив кивнул, представляя, как Кханд вместе с пилотом в выцветшей форме тащат гиру по красному песку.

— Когда я впервые попал на сто восемьдесят первую, то ламбда выглядела так, как будто уже с десяток яная́ти пережила, если не с сотню.

Нив тогда подумал, что старик работает в пустыне лишь несколько дней, прилетел на неделю раньше, чем он сам, и теперь дурачит ему голову, изображая из себя бывалого жителя песков, постигшего какие-то невразумительные тайны и тысячи раз летавшего в пояс ветров. Нив даже удивился, когда узнал, что Кханд действительно провёл в пустыне всю жизнь.

На следующий день старик снова взвалил на Нива всю работу, а сам закрылся до сумерек в своём отсеке. Вечером Ниву довелось наконец узнать, чем он занимается.

Кханд мастерил непонятный прибор, который он показал только после заката. Можно было подумать, он нарочно дожидался, пока стемнеет, как если бы его творение не умело работать при свете дня.

— Хочешь узнать, как звучит мекхала-агкати? — спросил Кханд, хитро ухмыляясь.

Нив, осатаневший после нескольких часов с трещащей санганакой, только что выбрался в гаандхарва-заалу и ещё ничего толком не соображал.

— Кто звучит? — заморгал он.

Вместо ответа Кханд юркнул в свой отсек и тут же вышел с уродливым коробом, из которого торчала огромная, мятая по краям воронка. Застонав, Кханд взгромоздил устройство на стол и шумно вздохнул.

— Пришлось делать из того, что было, — объяснил он. — Корпус — практически чистая чиина́йя.

Для убедительности Кханд постучал по устройству костяшками пальцев.

Его поделка представляла собой увесистый металлический короб, из которого торчал широкий раструб, похожий на воронку для переливания масла. Под воронкой, один над другим, крепились два круглых диска, совпадающих по размеру с пластинами для гиры — причём из верхнего вылезала острая плавающая игла.

— Что это? — спросил Нив, уставившись на аппарат.

Кханд удовлетворённо хмыкнул.

— Янпата́ла! Принеси-ка пластинку, которую мы записали сегодня.

— Зачем?

— Да не бойся ты, ахи! Ничего с ней не будет! Нир бхайана, я уже проверял её раньше. Сейчас только доработал чуток.

Нив принес пластину, Кханд тут же схватил её и стал жадно разглядывать выведенные гирой бороздки, беззвучно шлёпая губами, точно умел считывать их на глаз. Удовлетворившись, он аккуратно вставил пластину в щель между дисками янпаталы.

— Это не опасно? — нахмурился Нив.

— Спокойно!

Кханд поворачивал диск с иглой по часовой стрелке — как будто приводил в действие бомбу с часовым заводом.

— Ты же сейчас исцарапаешь всю пластину! — испугался Нив.

Он уже переписал данные на плёнку, однако, согласно порядкам, пластины требовалось передавать в управление вместе с магнитной записью — видимо, чтобы там могли сделать перепроверку.

— Нир бхайана! — фыркнул Кханд.

Закончив, он надавил ладонью на верхний диск так, что игла уперлась в пластину, распрямился и встал, выжидающе скрестив на груди руки. Верхний диск медленно вращался вокруг оси.

— И что? — спросил Нив. — Для чего это?

Он услышал тонкий шорох, напоминающий помехи во время радиопередач, а затем слабый сбивчивый свист — как ветер, который пробивается сквозь неплотно закрытое окно.

— Вот! Вот! Ниба́дхи!

Лицо у Кханда расплылось в улыбке. Он склонился над янпаталой, глядя с горящими глазами, как игла скользит по пластине.

— Драапа, это она! — выкрикнул Кханд и тут же поднял вверх ладонь, призывая к молчанию, хотя Нив не говорил ни слова.

Прерывистый свист напоминал теперь сигнал о помощи, который кто-то посылает навстречу пескам. С каждой секундой свист нервно нарастал, пока вдруг не сменился оглушающей тишиной.

— Да что это? — поражённо спросил Нив.

— Погоди, погоди! Сейчас бхави́та-вията́а, судя по дорожкам…

Вновь прокатился шорох, похожий на шум осыпающегося песка. А потом произошло что-то странное — из янпаталы полился грудной женский голос, произносящий нараспев длинное непонятное слово.

— Это… пение? — выдавил из себя Нив.

— Похоже, да? — улыбнулся Кханд. — Песня песка, ре́ну-гаа́йа!

Голос вздрагивал и сливался с треском помех — как песня, которая доносится сквозь песчаный шторм и обречённо в нём гаснет.

— Это прекрасно, — прошептал Нив.

— Куда больше вдохновляет, чем измерения высот? Да, мааван? — рассмеялся старик.

Песня песков оборвалась, сменилась тишиной. Прекратил вращаться диск. Кханд вздохнул и покачал головой.

— Пружина слабовата, — сказал он.

Нив сел рядом с янпаталой, не говоря ни слова. Кханд вытащил из проигрывателя пластину, провёл по ней ладонью, как бы смахивая пыль, и протянул Ниву.

— Бери! Всё в порядке с твоей драгоценной пари́сой, как видишь!

Нив молча смотрел на пластину у Кханда в руке.

— Ты как, аадхи? — усмехнулся Кханд. — Все уже закончилось, можешь отмереть.

Нив взял пластину. Ему вдруг захотелось пить.

— Но в этом ведь нет… — начал он.

— Смысла? — подсказал Кханд. — Ну, как скажешь…

Старик уселся на стуле рядом с Нивом и устало вытянул ноги.

— Хочешь послушать ещё одну?

Всю первую неделю Нив тяжело уставал, работая с санганакой, Кханд упрямо отказывался ему помогать, и Нив чувствовал себя, как заключённый, которого насильно держат в металлической камере, заставляя вчитываться в мерцающие на экране цифры, пока не откажут глаза. Он даже радовался, если Кханд, устав от своих музыкальных изобретений и ощутив потребность в собеседнике (или, вернее, слушателе), вытаскивал его под вечер из личного отсека. Их трапеза нередко длилась до самой ночи — они разговаривали, слушали песню песка, рену-гаайя, которая зачастую почти не отличалась от радиопомех. Нив предложил Кханду записать песню песка на магнитную плёнку, сохранить её на память о пустыне. Старик поначалу заявил, что ничего не получится, что слушать рену-гаайя можно только так, с помощью магической коробки с мятой воронкой для масла, но в итоге даже вызвался ему помочь.

А ещё Кханд продолжал рассказывать истории о пустыне.

Например, Нив узнал, что ежегодно на Дёзу из великой ночной пустоты падает сто тысяч тонн пыли, которая необратимо изменяет климат планеты, и скоро все города окружит мёртвая земля. Кханд был кладезем подобных фактов, которые до смерти испугали бы обычного человека, привыкшего к скучной предсказуемости города, к тому, что взгляд всегда ограничен стенами домов и сверкающим на солнце бадваном.

Однако к концу своего первого назначения Нив и сам накопил немало историй. Он летал в мекхала-агкати, где дышать можно лишь в маске. Он видел, как упала долия. Их чуть не настигла страшная буря, превращающая день в ночь. Он любовался удивительным звёздным небом, к которому — как он сознавал с ужасом — успел привыкнуть за прошедшую неделю.

Но при этом он с нетерпением ждал возвращения домой.

Кханд же утверждал, что его отправляют в город чуть ли не насильно, дважды в год, согласно бессмысленному уставу. Нив так и не решился спросить, почему Кханд приговорил себя к добровольному изгнанию в пески. Под конец назначения он думал только об Ане, а Кханду предстояло остаться на ламбде и встретить очередного наваку для полётов в пояс ветров. Нив не сразу понял, что это разделяет их куда больше, чем привычка Кханда говорить на гали.

Перед отлётом он зашёл в отсек Кханда, чтобы попрощаться, а тот лишь раздражённо пробурчал, что занят, что у него нет времени на разговоры, и что Ниву лучше поторопиться, чтобы не пропустить свой «виманас». Это было так странно — Кханд, у которого нет времени на разговоры. Нив тогда подумал, что мог ненароком обидеть старика.

Впрочем, ему было некогда размышлять о причудах Кханда. Предстояло возвращение домой, в город, к Ане. И целая неделя вдали от песков.

Виман снова опоздал и появился как-то внезапно — воплотился из ветра и зноя над куполом ламбды, величественно поблёскивая в лучах вечернего солнца. Нив слишком близко подошёл к посадочной площадке — он впервые ждал корабля в одиночку, — и его забросало песком, а несколько горячих песчинок попали в глаза. Сидя в пассажирском отсеке, он едва сдерживал тяжёлый кашель. Глаза его слезились.

Он был единственным пассажиром.

Он сидел у иллюминатора и смотрел на ламбду.

Виман медленно поднимался над площадкой, поворачиваясь в том же направлении, что и часовая стрелка, а песок вокруг него вздымался вихрями. Когда корабль набрал достаточную высоту, и двигатели заработали на полную мощность, Нив успел краем глаза увидеть купол сто седьмой, сверкающий на солнце.

По щекам у него стекали слёзы.

Во время второго полёта Нива назначили на сто двенадцатую, и он волновался так, словно разница в несколько миль могла полностью изменить его представление о пустыне.

На ламбде, кроме него, работали ещё два инженера — Ака́р, который был одного с Нивом возраста, хотя и выглядел старше из-за преждевременной седины на висках, и Эва́м, молодой на вид парнишка, получивший назначение в пустыню впервые. Ниву предстояла, как говорили в управлении, ата́нтра — долгое назначение. Вместо привычной недели он проводил на сто двенадцатой две, причём его напарники, Акар и Эвам, прибыли за неделю до него. Нив собирался отказаться, переживал за Ану, однако ему пообещали двухнедельный отпуск по возвращении, и он сдался.

Атантра.

Нив был рад, что теперь их трое, а неопытность Эвама даже немного воодушевляла. Больше никто не будет поучать его безумным премудростям жизни и разглагольствовать о философии пустыни, подспудно пересказывая учебники по безопасности, которые он и сам знал наизусть — они просто выполнят свою работу и вернутся домой.

Кханда в тот раз направили на какую-то отдаленную ламбду — так, по крайней мере, говорили в бюро. Если, конечно, «удалённая ламбда» не была иносказанием для чего-то другого, не имеющего никакого отношения к исследовательским станциям в песках. Нив представлял, как старик скучает где-нибудь ближе к двухсотой миле, один, без напарников, ворочает тяжёлую гиру по зыбучему песку, а вечерами разговаривает сам с собой, выпивая за один присест несколько бутылок воды.

Нива встретили уже на ламбде. Едва он успел разложить вещи в отсеке, как к нему зашёл Акар и сообщил, что в мекхала-агкати они полетят вдвоём.

— У Эвама тут есть чем заняться после нашего последнего полёта, — заявил Акар.

— Что произошло? — спросил Нив.

— Работы на санганаке много накопилось. — Акар поморщился; было понятно, что дело совсем не в этом. — А мы и вдвоём отлично справимся.

Виман прилетел раньше намеченного времени, но Акар задержался в своём отсеке, и они вышли, когда корабль уже несколько минут стоял на посадочной площадке. Пилот зачем-то включил аварийные огни. Нив беспокойно взглянул на Акара, но тот не придавал этому никакого значения. Они молча залезли в пассажирский отсек и устроились в креслах. Послышался знакомый гул двигателей, и виман на несколько секунд накрыло облаком песка.

Корабль почти всё время летел ровно, не кренился и не терял высоту. Их не бросало на воздушных волнах. Акар сидел рядом с единственным иллюминатором, и Нив почти ничего не видел. Впрочем, это была всё та же пустыня, что и неделю назад — выточенные ветром дюны, песок, постепенно меняющий цвет с бледно-желтого на багровый, невысокие скалы, подёрнутые песчаной пылью.

— Это у тебя какое уже по счёту назначение? — неожиданно спросил Акар.

— Второе, — ответил Нив.

— Ну, это… хоть что-то, — проговорил Акар и замолчал.

Он сидел, опустив голову, устало массируя виски.

— А сегодня как будто совсем нет ветра, — сказал Нив. — Наверное, это тут хорошая примета. Или плохая?

Он улыбнулся и посмотрел на Акара.

— Как хочешь. Тут не угадаешь с приметами.

— В самый первый мой полёт нас немного потрепало. Интересное было приключение. Еле удрали тогда.

— Это раз на раз. То, что в карпаразе ветер слабый, ещё ни о чем не говорит. В поясе сейчас может быть ураган.

— Пожалуй, — согласился Нив.

Они долго молчали.

Нив невольно прислушивался к надрывному рёву двигателей, к скрипу обшивки — казалось, виман не выдерживает перегрузок, и его корпус расходится по швам прямо во время полёта. Жёлтый свет из иллюминатора резал глаза, как в городе по вечерам, когда солнечные лучи едва пробиваются сквозь завесу висящего над домами чада. Внезапно свет погас, и в иллюминаторе на несколько секунд повисла темнота, словно корабль нырнул в песчаную бурю.

Нив вздрогнул.

Акар презрительно покосился на него и отодвинулся в сторону.

Они летели рядом с высокими скалами — настоящей горной грядой, покрытой густыми залежами песчаной пыли. Огромные тени от остроконечных пиков тянулись по дюнам на целые мили, неимоверно чёрные, как выжженные на песке.

Нив поражённо смотрел в окно, но потом виман, точно волной, вынесло выше, и он отвернулся, прикрываясь от яркого солнца.

— Давай просто сделаем свою работу, — сказал Акар. — Тут нет ничего сложного. Нужно всего лишь установить эту раздолбанную гиру, постаравшись не изжарить себе задницу при этом. Я просто хочу покончить со всем этим и вернуться домой. Ты понял?

— Конечно! Я и сам предпочел бы здесь не задерживаться.

— Вот и отлично.

— Всё будет в порядке. Я ведь уже не новичок. На моем счету целых семь боевых вылетов! — Нив шутил, понимая, что его опыт пока ничего не значит в пустыне.

Акар хмыкнул и повернулся к окну.

Они замолчали. Корабль со свистом рассекал встречный воздушный поток. Двигатели подвывали. Они были уже недалеко от пояса ветров.

— Интересно, а здесь ещё стоят ламбды? — спросил Нив.

— Где здесь? — не понял Акар.

— Я имею в виду, на таком расстоянии от стен. Тут ведь уже миль сто восемьдесят, наверное.

— Какие тут тебе сто восемьдесят? Мы сколько летим-то? Тут уже далеко за двести, почти пояс ветров. В такой заднице можно разве что камеру для самоубийц построить! Связь уже не работает, ветра сильные. Если что случится…

Виман затрясся — Нив вцепился в подлокотники, — и двигатели на мгновение потеряли тягу. Они падали в пески. Но через секунду корабль выровнялся и уверенно пошёл на снижение.

— Интересный, — проговорил Нив, стараясь скрыть дрожь в голосе, — манёвр.

Акар не ответил. Лампа у потолка загорелась.

— Вот и мекхала-агкати! — объявил зачем-то Нив.

Виман стремительно планировал над дюнами. Нив подумал, что пилот кружит из-за того, что никак не может найти подходящее место для посадки. Они сели лишь спустя несколько минут — и на удивление мягко. После глухого толчка корабль погрузился в песок, и двигатели, проскрежетав, заглохли.

Акар отстегнул ремень безопасности, вылез из кресла и стал освобождать от ремней ящик с гирой. Нив волновался, как в первый раз. Надо всё сделать правильно. Проверить, плотно ли застёгнута куртка, не разошлись ли бахилы на ногах, внимательно осмотреть дыхательную маску.

Он вздохнул и попытался успокоиться.

Он здесь уже не в первый раз. В этом, как правильно заметил Акар, нет ничего сложного. Сегодняшний полёт ничем не отличается от остальных.

Нив открыл лючок в стене и достал маску. Тщательно проверил мембраны, как полагалось по инструкции, и тут же подумал, что слишком долго возится, прямо как навака, рассеянный новичок, который, кроме учебников, ничего толком не знает.

Акар быстро нацепил маску и уже ждал Нива у дверей.

Двери отсека открылись, в глаза ударили солнечные лучи. По выгоревшему небу невозможно было определить время суток.

Пояс ветров выглядел в точности так же, как Нив его запомнил. И в то же время совершенно иначе. Нив не мог это объяснить. Он подумал о долиях и стал озираться в поисках кратеров, но если здесь когда-то и падали долии, то их давно уже занесло песком.

— Куда будем ставить? — спросил Нив.

— Выбирай сам, — сказал Акар. — Можно прямо здесь. Место просто отличное. Лучше и не придумаешь. И в самом пекле заодно.

Нив кивнул и полез в пассажирский отсек за гирой.

— Место такое отличное, что у меня сейчас мозги вскипят! — добавил Акар.

Они воткнули гиру в рыхлый песок рядом с кораблем. Нив направился к ближайшим дюнам, чтобы не стоять рядом со слепящим глаза фонарём, но Акар его окликнул:

— Куда ты? Совсем сдурел? Это тебе место для прогулок, что ли?

— Да я просто… — начал Нив.

— Везёт мне в этот раз на напарников! — прохрипел Акар.

Нив чувствовал себя полным кретином.

— Ладно! — сказал Акар. — Пойдём в виман. Здесь и правда свариться недолго.

В корабле жарило, как духовке — дхаав отрубился вместе с двигателями. Нив предпочёл бы постоять снаружи, на ветру, но ему не хотелось перечить Акару.

— Ты с кем летал-то? — спросил Акар.

— С Кхандом.

Акар хмыкнул.

— Что? — спросил Нив.

— Да ничего! — Акар махнул рукой. — Придурок полный этот твой Кханд! Летал я с ним когда-то. Да и кто не летал-то! У него совсем там под черепком сварилось что-то.

— Не знаю. Мне он показался вполне…

— Нормальным? Да он совершенно безумен! Или, вернее, нет. Как там это? Совершенно дурпта! Он же у нас так любит говорить на гали!

— По крайней мере, ему нравится его работа.

Акар долго смотрел Ниву в глаза.

В открытую дверь отсека было видно, как ритмично раскачивается гира, озаряя вспышками дюны.

— А ты давно здесь работаешь? — спросил Нив.

— Два года, — ответил Акар.

— Два года? Ты разве не писал заявление на перевод?

— Конечно, писал. Как первый год прошёл — так сразу и написал. Но как видишь… Наверное, они ждут, пока у меня окончательно не сварятся мозги, вот тогда и переведут.

Маска у Акара судорожно захрипела, будто он зашёлся в раздирающем глотку кашле.

— Или ждут, когда я сам по себе переведусь, — просипел он. — На тот свет.

— Как ты вообще здесь оказался?

Акар не ответил.

Дышалось всё тяжелее. Акар сидел, сцепив на груди руки и опустив голову. Казалось, он задремал, хотя Нив не понимал, как можно заснуть в такой духоте.

Он вылез из корабля.

Небо затягивали огромные чёрные тучи, а солнце было багровым, как во время заката.

Нив вдруг подумал, что сейчас он увидит то, чего не видел ещё ни Кханд, ни Акар, ни другие обитатели пронумерованных ламбд, ненавидящие или влюбленные в пустыню. Это будет удивительно и невообразимо — начало дождя в поясе ветров.

Но потом он понял, что даже если тут и пойдёт дождь, то ни одна капля не долетит до земли.

Снаружи дышалось легче, чем в душном пассажирском отсеке. Можно вернуться, растолкать Акара, вытащить его из раскалённой душегубки в пески, хотя Акар наверняка предпочтёт пустынным прогулкам духоту в металлической банке да ещё обзовёт его безумцем, дурптой — ведь человек в здравом уме ни за что не захочет выходить из вимана в поясе ветров.

Гира методично раскачивалась, отсчитывая последние мгновения до начала страшного пустынного дождя — там, где в пески не падает ни единая капля. Глаза резали световые разряды, но Нив не отводил взгляда.

Он стоял, глядя на дюны.

Ветер дул в лицо, запах соли чувствовался даже через фильтры. Над головой Нива плыли грозовые облака, не предвещающие грозы. Часто ли можно увидеть в поясе ветров такое небо? Пусть даже здесь никогда не пойдёт настоящий дождь, быть может, он всё равно стал свидетелем чего-то уникального, чего-то такого, что раньше никто не видел.

И это ещё одна история, которую он сможет рассказать.

Возвращаясь на ламбду, Нив чувствовал привычную уже усталость. Хотелось спать, губы пересохли от жажды.

Акар уступил ему место рядом с иллюминатором. Внизу проносились одинаковые дюны. Пустыня оставалась позади, но и впереди была только пустыня.

Вечером Эвам показался из своего отсека. Нив вышел в гаадхарва-заалу, чтобы перекусить и поговорить с кем-нибудь о пустыне, как он привык во время прошлого назначения с Кхандом, однако Акар отказался составить ему компанию. Зато появился Эвам. Парнишка был невысоким и тощим, как больные в акара-лая, которых снедает желудочный червь.

Нив приветливо улыбнулся и протянул ему бутылку воды.

— Что, работал весь день? — спросил Нив.

Эвам молча кивнул.

Он взял бутылку, продолжая напряжённо поглядывать на Нива.

— Да, мы ведь даже не успели толком познакомиться! — спохватился Нив. — Я — Ниверт. А тебя зовут Эвам, да?

Эвам снова кивнул.

— Мы неплохо слетали сегодня, — сказал Нив. — Без приключений. Всегда бы так.

Эвам молчал.

— Вы ведь здесь уже неделю вдвоём? — спросил Нив.

— Да, неделю, — сказал Эвам.

— И это твоё первое назначение в пустыню? Тяжело, наверное, так сразу во всё погружаться. Я и сам ещё новичок.

Эвам сел и попытался открыть бутылку, крепко вцепившись тонкими пальцами в глубоко засевшую пробку. Та не поддавалась.

— Я сам согласился, — сказал Эвам. — Атантра, или как её там. Три недели. Я подумал, будет даже в чём-то проще. Успею…

— Привыкнуть? — подсказал Нив.

— Вроде того. — Эвам всё никак не мог вытащить пробку. — Хотя дурость это была, конечно. Привыкнуть! Как к такому вообще можно привыкнуть?

— А почему нет? Я уже немного привык, не знаю. Пустыня, конечно, разная всегда, но и то, что она всегда такая разная, тоже ведь когда-нибудь удивлять перестанет.

Эвам наконец справился с бутылкой и сделал несколько жадных глотков.

— Акар всегда такой нелюдимый? — спросил Нив.

— Наверное, — сказал Эвам.

— Что у вас вчера произошло?

Эвам вытер губы рукавом.

— Долии. Даже целый дождь из долий. И все падали так близко от вимана.

— Что ж, бывает. Я тоже видел долию в первый свой полёт.

— Мои родители погибли в городе при падении долии.

— Извини.

Ниву хотелось приободрить парня, рассказать ему какую-нибудь многозначительную историю о пустыне, о песчаных ветрах, о ночных звёздах, от которых кружится голова, но это было бы слишком похоже на Кханда, дурпту, сумасшедшего старика.

— Это уже очень давно произошло, — сказал Эвам. — Я ребёнком был. Правда, до сих пор…

Эвам замолчал, словно выдохся.

— Да уж, не представляю, каково это — когда в городе долия падает, — сказал Нив.

— Такое очень редко бывает. Обычно долии в пояс ветров или в нируттару падают. Их как будто притягивает пустыня эта.

— И зачем ты сюда перевёлся?

— Перевёлся? — Эвам испуганно качнул головой. — А вы что, сами на перевод подавали?

— Я? Нет, но…

Нив подумал — а чего он, собственно, ожидает? Кто будет стремиться к переводу в пески в надежде, что бюро потом позволит выбрать любую работу?

На него вдруг навалилась болезненная усталость — глаза слипались, мысли путались, бутылка с водой чуть не выскользнула из руки.

— Ты, кстати, видел, какое здесь небо? — проговорил Нив. — Столько звёзд! В Южном Хапуре по ночам тоже видно звёзды, но — ничего подобного. Даже близко! Иногда мне кажется, что только ради этого…

— Не знаю, — сказал Эвам. — Как-то я не особенно обращал внимания на звёзды. Звёзды видны сразу за стеной, не так, как здесь, конечно, но вовсе не обязательно забираться в самую карпаразу, чтобы ночным видом полюбоваться.

— Наверное, ты прав! — рассмеялся Нив. — Просто звёздное небо напоминает мне о доме. Я-то сам из Южного Хапура, там и в городе звёзды видно. Да, наверное, в этом всё дело. Не думал я, конечно, что мне пустыня будет о доме напоминать.

Нив встал.

— Ты извини, — сказал он, — но что-то я совсем замотался сегодня, глаза сами закрываются.

— Доброй ночи! — сказал Эвам.

Нив уже уходил, но обернулся в дверях.

— Ты знаешь, — сказал он, — в первый полёт всякое бывает. У меня вот тоже много чего было — радовался, что в живых остался. У нас впереди ещё две недели. Привыкнешь, втянешься. Акар твой, как мне показалось, любит судить сгоряча. В общем, уверен, мы ещё обязательно слетаем вместе.

— Слетаем, — согласился Эвам.

Они полетели через три дня. Нив сам уговорил Акара, который числился у них за главного, отпустить паренька, благо лететь им на этот раз предстояло не в пояс ветров, а к скальной гряде в карпаразе.

Эвам нервничал, и его волнение передавалось Ниву.

В вимане Нив сел у иллюминатора, а Эвам пристроился в углу, где перегорели лампы — и спрятался в тени. Виман сразу показался Ниву знакомым. Кривое стекло в иллюминаторе преломляло свет, и купол сто двенадцатой вытянулся, как шпиль на абитинских башнях.

Пилот не спешил. Прошло несколько минут после того, как они устроились в отсеке, прежде чем корабль поднялся. Песок забарабанил по обшивке. Виман завалился на одно крыло, и Нива впечатало в стенку. Эвам не успел пристегнуться и чуть не вывалился из кресла.

— Виманас! — усмехнулся Нив.

— Что? — не понял Эвам.

— Пристегни ремни! — крикнул Нив, и его заглушил рёв моторов.

Виман судорожно набирал скорость. В спину Нива отдавались размашистые ритмичные удары. Он закрыл глаза. По крайней мере, этот полёт будет недолгим.

Воздух в отсеке обжигал, как жар из дюз. Дхаав едва работал, Нив не мог вдохнуть полной грудью. На лбу выступил пот. Он вспомнил о своём первом полёте в пояс ветров, вспомнил шуточки и наставления Кханда, сошедший с ума компас, вставшие при полном заводе часы. Теперь, всего пару недель спустя, ему самому нужно играть роль опытного товарища, а не уповать на чью-то помощь.

Град из песка лупил по обшивке так, будто они летели сквозь дюны. Наверное, виманас просто не набрал достаточную высоту. Но Ниву даже не хотелось открывать глаза, чтобы посмотреть в иллюминатор. Мысль о том, что он теперь — самый опытный и главный, пугала. Он ещё не готов отвечать за кого-то, он сам только что перевёлся на работу в пески.

Виман превратился в жаровню. Нив стёр ладонью пот с лица.

Рёв двигателей причинял почти физическую боль, а после каждого толчка и воздушной ямы к горлу подкатывала тошнота. Нив решил, что лучше пересесть поближе к Эваму — там тряска не ощущалась так сильно, — и уже потянулся к ремню безопасности, как виман задрожал и страшно накренился.

— Ниверт! — крикнул Эвам.

Нив посмотрел на парня, пот застилал ему глаза.

— Мне кажется, здесь что-то не так! Я… — Лицо у Эвама лоснилось от пота, однако губы посинели. — Я не могу дышать.

Нив попытался вздохнуть, но раскалённый воздух в отсеке обжёг ему лёгкие.

— Постучи пилоту! — прохрипел он.

— Что? — не понял Эвам.

— Пилот! — крикнул Нив так громко, как мог.

Эвам качнул головой и с ужасом уставился на прорезь в стене, из которой торчали оборванные провода.

— Здесь нет гииразы! — просипел он. — Её нет!

Нив расстегнул ремень и резко, с надрывом, поднялся. Он покачнулся, корабль трясло. Было непросто удержаться на ногах, даже вцепившись в поручни на стенах.

Нив добрался до переборки кабины пилота и несколько раз ударил в неё кулаком. Руки тряслись, и он не услышал собственного стука. Рёв двигателей заглушал всё. Нив ударил ещё раз.

Эвам тоже встал, но пошатнулся и упал в кресло.

— Это, наверное, теплоотвод, — пробормотал Эвам. — Там есть циферблат в стене, в щитке, показывает температуру.

— Да.

Нив опустился на пол. Ноги подкашивались.

— Или это дхаав, — сказал Эвам. — Или…

— Да что угодно! — перебил его Нив. — Нам это сейчас не поможет!

Он осматривал отсек в поисках того, что могло бы помочь. Взгляд его упёрся в гиру, привязанную ремнями к стене. Внезапно Нив почувствовал странное тупое безразличие. Делать ничего не хотелось. Пусть Эвам во всём разберётся.

Он закрыл глаза.

Тело его потеряло вес, он проваливался в приятную обморочную темноту. Рёв двигателей и даже чудовищная жара больше не беспокоили.

— Здесь! — послышалось откуда-то издалека. — Этот датчик давно не работает. Даже непонятно, что отказало.

Нив уже не сопротивлялся сковывающей его слабости.

— Ниверт! Нив!

Нив хотел ответить, но губы не слушались. Кто-то грубо встряхнул его за плечо. Над ним склонился Эвам. Жилы на лбу у парнишки вздулись.

— Мы можем как-то связаться с пилотом?

— Стучать! — Нив показал на переборку. — Это единственный способ. Здесь нет гииразы. Этот корабль… просто забыли списать.

Эвам смотрел на него с ужасом.

— Но почему пилот ничего не делает? Неужели он не видит?

— Может, у него тоже… не работает датчик.

Нив неожиданно рассмеялся, но смех его тут же сорвался на хрип. Эвам обессиленно опустился в кресло.

— И что же делать! Мы ведь так долго не протянем.

— Нам лететь ещё несколько минут, — сказал Нив. — Наверное. Ещё несколько минут. Совсем чуть-чуть.

Эвам снова встал, неожиданно решительно и быстро, и яро забарабанил в перегородку. Нив удивлённо посмотрел на него, но тоже поднялся. Его покачивало, по лбу стекал пот, лёгкие обжигало при каждом вдохе. Несколько секунд он стоял, упираясь в переборку, по которой молотил Эвам, потом осторожно переместился к гире и стал отстёгивать ремни.

— Что ты делаешь?

Нив не ответил. Эвам ударял в переборку всё реже и тише. Он уже рассадил себе в кровь кисти, но ещё не сдавался.

Нив отвязал последний ремень, и контейнер упал, едва не припечатав его к полу.

Нив понимал, что в любую секунду может отрубиться. Руки тряслись. Он встал на колени, чтобы вытащить гиру из контейнера, но очередной толчок сбил его с ног. В переборку уже никто не стучал.

Нив ухватился обеими руками за огромные скобы замков. Сил у него не оставалось, он не мог даже разомкнуть металлические зажимы. Новый толчок опрокинул его на спину, а когда он поднялся, то увидел, что замки наконец слетели с петель, и ящик открылся, как расколотый орех. Одна из скорлупок заскользила по полу и засадила ему по ноге.

Нив едва видел, темнота перед глазами сгущалась.

Он согнулся над гирой, хрипло вдохнул и закашлялся. Обхватил фонарь, повернул его вокруг оси. Фонарь еле двигался. Пружину заело, и она сопротивлялась Ниву с отчаянной силой, в десятки раз превосходящей его собственную. Потные руки скользили по фонарю. Нив уже ничего не видел. В ушах стоял гул.

Вдруг что-то отрывисто щёлкнуло — как перемкнувшее реле, — и фонарь окончательно заклинило. Нив даже не понял толком, что произошло. Он поднимался с колен, когда что-то наотмашь ударило его в грудь и отбросило к стене. Гира оглушительно загрохотала, весь отсек ослепила яркая вспышка, и Нив потерял сознание.

Очнулся он, когда его поднимал с пола пилот.

Дверь отсека открыли. Перед Нивом простирались горящие на солнце пески.

Он выбрался из корабля, опираясь на плечо пилота. Дул, как ему показалось, прохладный ветер. Эвам стоял неподалеку от вимана, согнувшись так, словно его рвало. Нив отстранил пилота, сделал несколько шагов по направлению к ближайшей дюне и упал на колени.

Песок обжигал ему ноги, но он ничего не чувствовал.

По результатам инцидента было назначено расследование, которому даже присвоили пугающе длинный номер, намекающий на то, что подобные случаи не так уж редки в песках. Впрочем, расследование не затянулось.

Нива только один раз вызывали в центральную и спрашивали в основном о разбитой гире. Он поначалу боялся, что его заставят возмещать ущерб или даже сократят по какому-нибудь раздутому обвинению, но заамитр, который его допрашивал, не слишком-то беспокоился о судьбе гиры — как и о том, что на самом деле произошло в песках.

Нив даже не понял, чем завершилось расследование. Вроде бы виман с отказавшей системой очистки воздуха наконец списали, но даже в этом он не был уверен. В награду за «действия, спасшие жизнь товарища» ему дали лишнюю неделю отпуска.

На этом всё.

Ане Нив ничего не сказал, а огромный синяк на груди объяснил тем, что упал во время сильной тряски в вимане, забыв по неопытности пристегнуться. Зато, когда он в следующий раз попал на одну ламбду вместе с Кхандом, ему было чем поделиться со стариком.

— Вот же зи́рна! — качнул головой Кханд. — А ты, я смотрю, везучий парень! В первый раз мы с тобой едва ноги унесли, а теперь эта вот вира́та. Я уж сколько летаю, а о таком и не слышал ни разу. Вот падение в песках — это да!

— Как бы мне не откинуться от такого везения, — сказал Нив.

— Надеюсь, оно у тебя не заразно! Но вообще ты молодец. С гирой отлично придумал.

Кханд поднялся, чтобы взять ещё бутылку воды, и, проходя мимо, похлопал Нива по плечу.

— Что-то у меня особое чувство по поводу тебя!

— В смысле?

— Как тебе сказать. Я вообще-то не шибко во все эти случайности верю, но тут поверит даже неверующий. Интересная у тебя тут будет жизнь, интересная дайвага́ти.

— Ну, спасибо!

— И всё-таки ты легко отделался! — нравоучительно покачал пальцем Кханд. — Неделю отпуска дали за то, что гиру разбил. Везучий ты парень, я же говорю!

После этого разговора Нив начал считать дни, которые оставались до конца его первого года в песках.

На пятидесятый день он полетел в мекхала-агкати вместе с Кхандом. Он даже поразился, что этот полёт так совпал с его маленьким юбилеем, но Кханду ничего не сказал. Он убедил себя в том, что снова увидит в поясе ветров падающую долию, но полёт прошёл без происшествий, буднично, скучно — Кханд даже не слишком долго упрямился, выбирая, где установить гиру.

Сотый день был днём его возвращения в город. Он сильно устал за проведённую в пустыне неделю. Его напарниками назначили Акара и Куси́да, мужчину средних лет, который, как и Акар, не отличался приветливостью. Ламбда стояла глубоко в карпаразе, на сто семьдесят четвертой миле, и Нив едва не сошёл с ума от жары. Он тосковал по Ане. К тому же этот юбилей — ровно сто дней после первого назначения в пески — казался ему необычайно важным и, несмотря на усталость, он хотел сводить Ану куда-нибудь вечером, посидеть с ней в самаде или прогуляться по улице в свете ночных фонарей. На обратном пути он торопился и мысленно подгонял виман, летевший над сумеречной пустыней, однако, вернувшись домой, сразу свалился в кровать.

Нив частенько ловил себя на мысли, что скучает по Кханду. Он был рад, когда в прихотливой лотерее назначений ему выпадало общество этого чудаковатого старика, хотя тот постоянно сваливал на него всю работу. Благодаря Кханду, пустыня переставала быть мёртвой землёй, где едва работает радио и падают виманы — она приобретала смысл, пояс ветров пел, у каждой дюны появлялось имя на гали, да и сам Нив как-то необъяснимо верил в то, что с ним ничего не может произойти. Ведь у Кханда по поводу него особое чувство.

На сто пятидесятый день Нив снова оказался на одной ламбде вместе с Кхандом. Никто не встречал его ни на посадочной полосе, ни на станции. Высокий песчаный холм за сверкающим куполом девяносто девятой накрывал густой тенью всю ламбду. Дюна абхипрапад, подумал Нив.

Девяносто девятая была пуста.

Нив взял бутылку воды, зашёл в ближайший жилой отсек, бросил на пол тяжёлую сумку, собранную вместе с Аной — множество якобы нужных вещей, которые совершенно ему не пригодятся — и, смочив ледяной водой руки, протёр лицо.

Ещё только занималось пустынное утро, но после города казалось, что стоит иступляющая жара. Нив даже проверил дхаав в отсеке — тот случай в вимане так и не забылся. На ламбду, как застывший прибой, набегали покатые волны бледного песка, которые превращались в сплошное жёлтое марево у горизонта. Нив включил радио, но приёмник не смог поймать ни одной волны.

Кханд прибыл час спустя — вместе с облаком песка и сухим пустынным ветром, каарой. С ним прилетели и два тяжёлых потёртых чемодана, которые старик, рахитично сгорбившись, еле выволок из вимана и бросил на песок. Нив, услышав рёв двигателей, выбежал встречать Кханда, и тот приветливо помахал ему рукой.

Пилот не стал дожидаться, пока они дотащат поклажу до ламбды, и начал взлетать — как во время срочного вызова, когда нельзя ждать ни секунды. Их накрыло волной песка. Ламбда на мгновение исчезла в облаке пыли, которая столбом взмывала в жёлтое небо.

Кханд ссутулился и, закашлявшись, поднял воротник куртки. Нив выругался, но Кханда почему-то не возмутила выходка пилота.

— Из города? — спросил Нив, помогая Кханду занести в отсек багаж.

Кханд вздохнул.

— Две недели, — и тут же добавил, как бы оправдываясь: — Я бы и не улетал, но таковы правила.

У Кханда в городе не было никого и ничего. Управление предоставляло ему временную каморку в общественной гармии, где он проводил время с полоумными стариками, получившими нищенское жильё за выслугу лет, или приезжими, которые относились к нему так, словно он занимает чужое пространство. Кханд ненавидел этот вынужденный отпуск.

— Что ж! — сказал он. — Когда мы в последний раз с тобой летали, а? Уже как будто абдаа́рдха назад!

— Разве? А у меня такое впечатление, что только вчера.

Кханд рассмеялся.

— И как ты тут без меня? Уже подавал заявление?

— Увы, — ответил Нив. — Только через полгода.

Кханд качнул головой.

— Что, раньше не дают? Придётся тебе ещё полгода отмотать, упахата́ка!

Их вылет в пояс ветров запланировали на вечер.

Нив до сих пор не понимал, кто и как составляет расписание, почему они всегда отправляются в пояс ветров в разное время, однако спрашивать об этом Кханда не имело смысла — старик опять принялся бы травить свои фантастические байки, и Нив в итоге забыл бы, с чего начался разговор.

— Что там у нас будет сегодня? — спросил Кханд, лениво позёвывая. — Двести тридцать шестая, дааридра?

— Двести тридцать девятая, — поправил его Нив.

— Ладно. У нас ещё куча времени! Садхуни!

Они долго разговаривали. Кханд заставил Нива пересказать чуть ли не все свои недавние полёты, вспомнить всех последних напарников. Потом вдруг заявил, что ему нужно поработать до обеда, и Нив вернулся к себе в отсек.

Он пытался слушать радио, по которому передавали помехи, новости и сводки о полётах.

Эти отчеты, сухая статистика, которую зачитывал грудной женский голос, навевали на него непонятную сонливость, однако он не мог придумать себе лучшего занятия — Кханд закрылся у себя и наверняка возился с янпаталой, работы на санганаке не было, а читать или спать он не мог.

Близился полдень.

— Девяносто шестая. Два инженера. Вылет состоялся в десять ровно. Длился, согласно докладу пилота, час и тридцать шесть минут. Была успешно снята карта с юго-восточной локи по смещению в шестьдесят миль. Во время возвращения виман попал в розу ветров.

Нив покрутил ручку регулятора, и сквозь нескладный вой помех пробилась резкая раздражающая музыка. Он вернул приёмник на прежнюю волну.

— Сто двадцать первая. Три инженера. Вылет состоялся в десять двадцать шесть. Длился, согласно докладу пилота, час и восемь минут. Была успешно снята…

Нив никогда раньше не слушал сводки, он даже не понимал, зачем это передают по служебному каналу — безымянные инженеры, ламбды под строгими номерами, высчитанное с точностью до минут время вылетов. В конце дня незнакомая женщина с приятным голосом расскажет о сегодняшнем задании Нива — девяносто девятая, два инженера, вылет состоялся… длился, согласно докладу пилота…

Нив подумал, что его вылеты не закончатся никогда.

По радио передали последнюю сводку — виман вернулся на ламбду всего несколько минут назад. Нив уже решил, что сейчас передача завершится, и по служебной волне начнётся невозмутимая тишина, однако женщина продолжила зачитывать статистику по второму кругу.

После обеда Нив проболтал с Кхандом почти до самого вечера. Старик показал ему усовершенствованную янпаталу, которая теперь заводилась длинной ручкой сбоку, и долго сокрушался, что не может её испытать — ведь чёрные пластины они ещё не записали.

В конце Кханд захотел ненадолго прилечь, и Нив последовал его примеру. Он растянулся на узкой койке, даже не думая спать, но пришёл в себя, когда Кханд уже барабанил в дверь — виман заходил на посадку.

Кханд настойчиво поторапливал Нива. В итоге они вышли из ламбды, когда у вимана ещё работали двигатели, и их снова обдало песком.

Ближе к закату жара спала. Нив сидел на своём привычном месте — рядом с иллюминатором, в котором не было видно ничего, кроме песка.

Духота в отсеке быстро его разморила — он снова проваливался в сон. Смотреть было не на что. Он видел всё это уже сотни раз.

Кханд решил его приободрить и принялся рассказывать о своём первом полёте в пояс ветров — в пятый или в шестой раз. Нив делал вид, что слушает, но в действительности с трудом боролся со сном.

Вскоре он и правда задремал. Тело его лишилось веса и поплыло в обморочную пустоту. Рёв моторов сливался в ровный монотонный гул. По лбу Нива поползла капелька пота.

Он вздрогнул и открыл глаза. Глубоко вдохнул — воздух обжёг лёгкие.

— Тебе не кажется, что здесь, — пробормотал он, повернувшись к Кханду, — немного жарко?

— Я уж думал, ты привык! — хмыкнул старик. — Полгода ведь летаешь! — и добавил, заметив, как Нив недоверчиво нахмурился: — Всегда так.

Нив невольно покосился на щиток в стене, закрывающий циферблат системы теплоотвода.

— Видимо, нездоровится сегодня, — сказал он.

— Гхат, я и смотрю, ты какой-то расслабленный. Я тоже вечерние полёты не люблю. Хоть и не так жарко, но… — Кханд ухмыльнулся и наклонился к Ниву: — Представляешь себе бурю в сумерки?

— Только не начинай! — взмолился Нив.

Он снова закрыл глаза, но расслабиться уже не получалось — мешала свинцовая духота.

— Сильно вас пожарило тогда, — сказал Кханд.

Нив посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Знаешь, — начал Кханд, — шансы на то, что это произойдёт снова…

— Да знаю я, знаю! — перебил его Нив. — Равны нулю. Ты мне об этом уже говорил.

— К тому же здесь всё работает, даже линия с пилотом. Совсем новенький виман. Лет десять летает, не больше.

Нив даже не понял, шутит он или говорит всерьёз.

Стрелка на слепом компасе заходила по кругу — они подлетали к поясу ветров. Корабль снижался. Нив рефлекторно сжался, подготовившись к удару — не всегда пилотам хорошо удавалась посадка, — однако виман на удивление медленно и мягко опустился в пески.

Они приземлились рядом с невысокой скалой, похожей на обломок долии. Нив быстро нацепил чёрные очки, маску, сделал для проверки глубокий вдох через дыхательную мембрану и едва сдержал кашель.

— Ты как? — спросил Кханд.

Нив в ответ отмахнулся — дескать, всё в порядке, — и Кханд ударил по металлической кнопке на стене. Похожая на изогнутый щит дверь со скрежетом поднялась.

Выбравшись наружу, Кханд встал рядом с кораблём, недовольно оглядывая песчаные холмы вокруг.

— Ты знаешь, на сей раз у меня нет совершенно никакого желания тащить гиру ахи знает куда, — заявил Нив.

Кханд уставился на него блестящими стёклами своих огромных очков, в которых отражались багровые перекаты песка.

— Записать твою песню песка можно и здесь.

Старик неохотно кивнул и вновь посмотрел куда-то вдаль, отвернувшись от Нива.

— А ты, видно, часто с летаешь с Акаром, да? — спросил он.

Нив полез за гирой, Кханд ему не помогал. По небу, оставляя чёрный масляный след, пронеслась долия и упала где-то далеко за дюнами.

Они установили гиру, точно пустынный маяк, и стали ждать, укрывшись в тени корабля. Нив непроизвольно поглядывал на свои неработающие часы. Стрелки беспомощно показывали во все стороны света одновременно — как компас, который не может определиться с направлением пути.

— Ты что, исти́ куда-то? Неотложные дела? — проворчал Кханд.

— Просто тут не самое приятное место, чтобы провести вечер, — сказал Нив.

Кханд хмыкнул.

— А зачем ты их носишь, кстати?

— Не знаю. По привычке.

— По привычке. Бхраа́нти, у нас вся жизнь — по привычке.

Они молчали до тех пор, пока гира не замерла, уставившись ослепшим оком на неподвижные дюны.

— Всё! Можно возвращаться на накта́б-хоя́на! — крикнул Кханд.

Через несколько минут виман уже взлетал. Нив снова не смотрел в иллюминатор.

— А ты изменился! — поморщился Кханд. — Стал прямо как Акар, ахи ему здоровья!

— Я просто устал, — примирительно сказал Нив. — Завтра установим гиру там, где хочешь. Можем хоть милю её тащить!

Старик вздохнул.

— Да дело ж не в гире.

— А в чём?

Кханд не ответил.

— Что у вас с Акаром-то? — спросил Нив. — Конфликт поколений, что ли?

— Да что с Акаром, ничего с Акаром нет! — проворчал Кханд. — Нормальный мужик. Был. Пока заявление не завернули.

Виман летел по течению ветра, и корпус корабля почти не трясло. Даже двигатели работали тише. Духота уже не так мучила Нива, дхаав наконец нормально заработал, и он мог спокойно дышать. Однако его опять клонило в сон.

— Просто не всегда, — медленно проговорил Кханд, — не всегда получается так, как ты хочешь.

— Глубокая мысль! — усмехнулся Нив.

— Для некоторых, вроде твоего Акара, это так и есть.

Нив всё же взглянул в иллюминатор. Они пролетали над скалистым плато, уже смеркалось, и багровое солнце утопало в песках.

— А что, это часто бывает? — спросил он. — Когда отказывают в переводе?

Кханд пригладил торчащие седые волоски на затылке.

— Сложно сказать. Некоторым отказывают, а некоторым не отказывают. Тут не угадаешь, сатья́тас. Я к тому, что от того, как ты работаешь, это на самом деле не всегда зависит.

— А меня уверяли, что год — и всё. И якобы никого тут насильно не держат. Переводят куда захочешь, по первому требованию.

— Гхат, бывает и так. Часто бывает, но… Ты пойми, тут, может, и нет никакого заговора. Скорее всего, тех, кого есть куда переводить, переводят. Но так не всегда же есть! Нир кату́ра! И что тут попишешь?

— Наверное, — сказал Нив.

— Да отработаешь ты в худшем случае ещё каких-нибудь полгодика. Что изменится-то?

— Акар здесь уже больше двух лет.

— Так это Акар! У него, считай, дайвагати такая. Люди обычно либо быстро отсюда уходят, либо остаются. Да и куда тебе так спешить? Нистыр куда? Обратно в город за столом сидеть? Это, что ли, работа мечты?

— Я десять лет просидел за столом и…

— И что? Сядешь снова?

— Не всё так просто. Раньше я хотел вернуться домой, в Южный Хапур. Я говорил тебе. Но сейчас… Я думал, что, может, найду какую-нибудь позицию в городе, необязательно ту же самую. Что-нибудь другое.

— Да нет, дааридра, ничего другого!

— Тогда будет, как раньше. Буду сидеть за столом.

Пустыню в окне затягивала вечерняя тень.

— Я не Акар, — сказал Нив. — Но я и не ты. Я не смогу здесь работать всю жизнь. Сам же говорил про мою везучесть. Я просто не создан для этого.

Кханд громко вздохнул.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты не можешь вернуться в Южный Хапур?

Нив понял, что даже не помнит, рассказывал ли он Кханду об Ане.

— Я ведь не один живу. Не всё так просто.

— Так возьми её с собой.

— Она больна.

— Думаешь, не дадут разрешение? Это решаемо, сам же знаешь.

— Дело не в разрешении. У неё урахксата.

Даже в сумраке отсека было видно, как у Кханда вытянулось лицо.

— И ты никогда не говорил мне?

— Ты извини, но я не очень люблю об этом говорить.

— Понимаю.

— Я просто не могу оставаться здесь, — сказал Нив. — Я имею в виду, в пустыне, — тут же добавил он. — Я дни-то считаю, а если мне дадут ещё год, ещё полгода даже… Я этого просто не вынесу.

— Дхии́ра, так часто бывает. Через полгода у многих такое. Поначалу от страха-то и подумать некогда, сплошной ида́м, а сейчас… Всё одинаковое, одинаковые полёты, одинаковые дни, иказру́ти. Не поверишь, у меня так же было.

— Успокаиваешь?

— Просто говорю то, что есть на самом деле. Ты знаешь, с пустыней все чувства взаимны. Чем больше ты её ненавидишь, тем больше она…

Кханда заглушил рёв двигателей — они попали в воздушную яму, виман перекосило, и Нив от неожиданности охнул и всплеснул руками.

Так закончился сто пятидесятый день.

После этого Нив перестал считать. Ему казалось, что с каждым новым днём его перевод не становится ближе — как если бы время изменило ход и пошло в обратную сторону или же, напротив, застыло, точно стрелки сломавшихся часов. Никто не будет читать его заявление, обещанный год превратится сначала в пять, потом в шесть, восемь, десять, двенадцать лет. Всё закончится тем, что он просто умрёт в песках.

Чувство времени постоянно подводило Нива, когда он был в пустыне. Часто время тянулось невыносимо медленно, и один день на ламбде мог поспорить с целой неделей в городе, но порою целые часы проносились за одно стремительное мгновение.

Вот он ранним утром вылез из пассажирского корабля. Он только что прилетел из холодного, насквозь синего города, и пустыня жадно накинулась на него, сухой ветер обдал раскалённым песком. Нив моргает, его ослепила песчаная пыль — и оказывается в вимане вместе с Кхандом. По щеке скользит слезинка. Ревут двигатели, скрипят переборки, гира раскачивается на затрёпанных ремнях. Кханду нездоровится — он куксится и обхватывает себя за плечи так, словно его бьёт озноб в душном отсеке. Кханд выглядит старше, чем обычно — маленький, седой человечек с мутными глазами, которые выжгло солнце пустыни. Старик сегодня молчалив — у него иссяк запас надоедливых историй. Всё уже рассказано, выпита до дна последняя бутылка воды, а они опять летят в мекхала-агкати снимать карту песков. Нив смотрит в иллюминатор и думает, как ненавидит пустыню, пояс ветров, огненные долии, скалы, прорывающие муаровое полотно песка, исследовательские ламбды из цельного металла, даже Кханда — за его надоедливые истории и за то, что сейчас он молчит. В вимане душно, Нива клонит в сон. Он сцепляет на груди руки, закрывает глаза — и приходит в себя уже на ламбде. И теперь время тянется невыносимо медленно. Так, что хочется вены себе вскрыть. Нив сидит в тесном металлическом отсеке, уставившись в мерцающий экран, на котором мелькают цифры, цифры, множество цифр, и смысла в этих цифрах не больше, чем в песне песка Кханда. Устав от цифр, он слушает радио — тусклый, смешанный с помехами голос из далёкого города, за десятки миль от пустынной ламбды, которую медленно погребает песок, — и каждая минута длится, как целый час.

В пустыне Ниву часто снились сны.

Он видел город, окутанный голубым свечением, бесконечные, странно преувеличенные его воображением бадваны для скоростных поездов, которые поднимались в пустое чёрное небо над остроконечными крышами абитинских башен. Он видел, как идёт дождь, видел капли на иллюминаторе в вимане, который вырывается из иступляющего жара пустыни, поднимаясь над горячими потоками встречного ветра, и влетает в пронзительный холодный ливень, идущий уже множество дней подряд.

Порою эти видения не отпускали его даже после пробуждения — когда по тусклым полоскам света на стенах было понятно, что ещё рано вставать. Нив и не вставал, представляя себе дождь, город и рассекающие улицы рельсовые дороги, зная, что в реальном мире его ждёт только невкусная еда, скучный разговор и вода из бутылок.

Это было похоже на сон, только Нив не переставал бодрствовать — он слышал шелест воздуховода, глухие металлические удары, которые доносились из технического отсека, но при этом видел город, неправдоподобно точно воссозданный по памяти, длинные тени на мостовых, серые улицы в начале пасмурного рассвета и дождь, на который никто не обращает внимания.

И жизнь — движение скоростных поездов, опережающих ветер, чёрные виманы над каменными домами, толпы людей на станциях — продолжалась своим чередом. День только разгорался, набирал ход, люди в поезде говорили всё громче, шипели вещатели, изрыгая бессвязную музыку и треск помех.

Постепенно все эти мысли вновь затягивали его в сон, но будил его не луч утреннего света, а Кханд, ворчащий, что уже пора вставать. Или кто-то другой.

Но особенно тяжело приходилось Ниву в последние часы на ламбде, когда он ждал прибытия вимана и уже не мог думать ни о чём, кроме возвращения домой.

Виман летел над пустыней.

Порою Нив сидел в пассажирском отсеке совсем один, чувствуя себя как заключенный, которого отвозят в участок, чтобы провести пристрастный допрос, но чаще вместе с ним в город возвращались и другие инженеры. Они редко разговаривали — все уже мысленно были дома, пустыня оставалась позади. От раскатистого рёва двигателей болела голова, виман покачивался в потоках встречного ветра. Сумрачные дюны в узком проёме иллюминатора казались мелкой рябью на огромной песчаной равнине.

Виман всегда отвозил Нива в пески ранним утром, а забирал вечером.

Из сумерек — в сумрак.

С самых первых дней у Нива появилась традиция — он дожидался, пока не заснут все обитатели ламбды и выходил на прогулку в пустыню, чтобы посмотреть на ночное небо. Он никогда не надевал маску, но обматывал голову полотенцем, как учил его Кханд.

Нив любовался звёздами, тысячами созвездий, которые в городе можно увидеть лишь в музее пустоты. И думал об Ане, представляя себе вкрадчивую тишину их старого квартала и отключённый к ночи бадван, по которому уже не ходят поезда.

Пустыня абхипрапад.

Нив верил, что весь город, и правда, когда-нибудь занесёт песком.

Виман тем временем пролетал над изогнутыми навстречу ветру стенами, которые препятствовали движению дюн.

Больше всего Нив боялся ветра — сильного, сухого ветра, который Кханд называл кааара — и того, что этот ветер приносил с собой.

Во время песчаной бури автоматически закрывались веки на всех окнах — даже смотреть на клубящийся вихрями песок считалось скверной приметой.

Буря могла бесноваться много часов.

Захлёбывалась упредительная сирена, оглушая глубокой, как контузия, тишиной, и автоматически врубался режим экономии энергии. Потолочные лампы светили вполсилы, точно в дань уважения. Все на ламбде сидели в полумраке, не решаясь говорить в полный голос. А потом тишину прорезал истошный вой урагана, окатывающего штормовыми волнами металлические стены. Иногда буря бушевала всю ночь, и гулкие металлические своды ламбды не давали Ниву заснуть. Он боялся, что их полностью занесёт песком, и утром они даже не смогут открыть двери.

Большинство напарников Нива боялись песчаной бури не меньше, чем он сам, и только Кханд непонятно радовался любому ненастью и с новым воодушевлением травил свои повторяющиеся истории под шум ураганного ветра или рассказывал о том, сколько слов есть на гали для обозначения песка.

Виман подбрасывало в воздушных потоках, корабль сильно кренился, а затем резко переваливался на другой бок — пилот не всегда справлялся с управлением и пытался восстановить равновесие. Нив сжимал подлокотники так сильно, что белели пальцы. Он вспоминал рассказы Кханда о падении виманов в пустыне, вспоминал о собственном полёте вместе с Эвамом.

Ему хватало лишь одного слова. Даже нет — ему вовсе не требовались слова. Какого бы цвета ни были пески, пустыня теперь всегда казалась ему одинаковой. Он даже завидовал Кханду, который умел различать все двенадцать видов.

Если они выходили вместе из ламбды — вечером, после того, как спадала жара, — то Кханд обязательно рассказывал о песке, о дюнах, которым он давал имена, как людям.

Ниву постоянно снилась его болтовня — он видел во сне, как идёт куда-то вместе с Кхандом в самый разгар жары, и солнце печёт их обмотанные тряпками головы, песок обжигает ступни через подошвы башмаков, но старик не замолкает ни на секунду.

И они продолжают идти.

Путь обратно всегда значительно длиннее. Виман летит медленнее, чем обычно. Быть может, ему мешает переменчивое течение ветров, которое каждый вечер поворачивает вспять, прочь от города, чтобы не дать им вернуться. Или пилот постоянно выбирает ошибочный маршрут, путает каалаку, поднимается на неверную высоту или просто не думает торопиться. Экономит топливо, как их учат в пилотной школе.

Виман снижается над бадхи — над стенами, которые защищают город от наступающего песка, — и впереди, совсем уже близко, Нива ждут сверкающие улицы, но он не может ничего разглядеть в иллюминатор.

Кханд любил давать дюнам имена. Как будто безымянные пески пугали его, пустыня без имени теряла смысл.

Вот это песчаный холм называется Тапа́ми, а тот, чуть дальше, широкий и низкий — Тапа́ти. Кханд повторял несколько раз, опасаясь, что Нив перепутает. Тапати, Тапами. Море безликого песка.

Небу, пустынному небу, Кханд тоже дал имя, Анаса́м, словно и небо было песком.

Когда Нив жил на ламбдах, ему долгое время снился Кханд с его болтовнёй, ожившие дюны и летящий в небе песок, даже город в холодную и насквозь синюю ночь — но не снилась Ана.

Пролетев над опоясывающим город бадваном, виман снижался.

Оставалось совсем немного.

По линиям внизу проносились поезда, сверкали маячки на высотных путях, можно было даже разглядеть спешащих на улицах людей. Стоял самый разгар упадры. Нив вернулся в реальный мир, где песчаные бури не заносят песком дома, где не останавливаются часы, где можно дышать без маски.

Где ему можно дышать без маски.

Нив впервые увидел во сне Ану в ночь перед последним возвращением в город, когда устал так сильно, что долго не мог заснуть.

До рассвета оставалось несколько часов, а Нив всё ещё беспокойно ворочался в кровати. Он пытался заснуть, медленно и глубоко дышал, представлял длинные, уходящие в темноту коридоры, одинаковые дюны, построенные по лекалу городские дома. Это немного помогало. Он пребывал в странном состоянии, где-то на грани бодрствования и сна, когда однообразные дюны и коридоры вдруг сменились яркими и пронзительными образами.

Поезда проносились под ними, исчезая в сером тумане, рассекая тревожные сумерки раскалёнными фарами. Город под вечер задыхался в чаде, тонул в грохоте и суете, но всё это уже давно стало для Нива привычным и знакомым. Родным. Пустыня превратилась в наваждение, в глупую выдумку Кханда, потеряла смысл в тот миг, когда виман пролетел над заградительной стеной.

Ближе к центру врезались в городской ландшафт бадваны, точно обветренные металлические скелеты. Поезда разлетались в воздухе, с рёвом и грохотом мчались в потоках ветра. На мостовых собирались толпы. Рабочий день подходил к концу, все возвращались домой.

Упадра.

Виман поднялся выше, и улицы внизу слились в серое полотно.

Ниву снилось, что он уходит глубоко в пустыню, в самое сердце спящих земель, однако идёт он не один, и не с болтливым стариком, рассказывающим о видах песка, а вместе с Аной.

Дышать там, где воздух непрозрачный от зноя, нельзя без маски — Нив знал об этом во сне, но всё равно маску не взял. Он даже не надел тюрбан, как учил его Кханд. Ана же обвязалась длинным серым платком, оставив открытыми только глаза, удивительные серые глаза.

Нив не знал, куда они идут, но он знал, что их путешествие имеет значение куда большее, чем все его предыдущие полёты в мекхала-агкати. Позади медленно исчезал за высокими перекатами песка призрачный город.

Виман на несколько секунд завис в воздухе — в иллюминаторе вокруг корабля струился жар от рокочущих дюз, — и плавно пошёл на снижение, медленно поворачиваясь вокруг оси. Корабль окатывали волны кипящего воздуха. На мираж уже походил нечёткий городской ландшафт, дрожащий в мареве. Нив представил, как сейчас спустится на посадочную площадку, но увидит только пески.

Виман страшно покачнулся и замер. Двигатели захлебнулись, на несколько секунд в пассажирском отсеке погасли лампы. Нив сидел в темноте, едва разреженной тусклым светом из иллюминатора. Кто-то прошептал несколько слов на гали — невольную молитву. Со стоном поднялась огромная дверь. Потянуло гарью, жжёной резиной. Нив вышел из вимана и посмотрел на пустое серое небо.

Больше никаких звёзд. Он дома.

Ноги вязли в песке. Воду с собой они несли в больших флягах, похожих на древние сосуды для вина, однако пить было нельзя — им предстоял длинный путь, они должны экономить воду.

Они ушли вечером, когда уже смеркалось, но стоило им миновать ближайшую дюну, как небо прояснилось, словно там, в сердце пустыни, никогда не наступает ночь.

Часто после возвращения Ниву казалось, что за время его отсутствия в городе прошло несколько лет, отгремели пропущенные праздники красок, поднялись над улицами новые бадваны, сменилось расписание поездов, а Ана извелась от ожидания.

Он на новой земле. Здесь всё ему незнакомо.

Нив неуверенно переминался с ноги на ногу перед дверями на улицу в плеве. Странное чувство никак не хотело его отпускать. Он вздохнул и уже собирался выйти на грохочущую мостовую, когда за спиной раздался чей-то звонкий голос:

— Ниверт!

Он обернулся. Это просто девушка из бюро, которая раздаёт официальные письма на проходной и умеет улыбаться всем подряд совершенно одинаковой улыбкой.

— Вот, вам пришло! — улыбнулась девушка. — Только что принесли, не успели даже в ящик кинуть. А вы ведь не проверяете никогда!

И протянула ему жёлтый конверт.

Нив принял его, не говоря ни слова. Конверт. Плотная бумага, полное имя получателя, печать. Какое-нибудь распоряжение, официальный документ.

— С удачным возвращением! — сказала девушка.

Нив спрятал конверт в карман.

Смеркалось, загорались синие огни. После сводящей с ума жары вечерние улицы казались промёрзшими насквозь. Нива бил озноб, он растирал ладонями плечи. Небо без звёзд вызывало гнетущее чувство — как будто он ослеп, разучился видеть то, что видят все остальные.

Нужно было спешить.

Он знал, что Ана ждёт его, что она не сможет заснуть, пока он не вернётся. Раньше она порывалась встречать его на улице у центральной — на посадочную площадку её никогда не пускали, — и Нив едва смог её отговорить. Но, тем не менее, она всякий раз выходила из дома и стояла у дверей подъезда, вглядываясь в лица людей, которые шли от Нивартана.

Конверт лежал во внутреннем кармане пиджака.

Они не говорили. Нив был необъяснимо уверен во сне, что разговаривать в пустыне нельзя. Быть может, из-за того, что тело теряет влагу во время разговоров.

Нужно соблюдать калавиат — особый закон тишины.

Они шли вглубь пустыни.

Ана смотрела на Нива своими удивительными глазами, она была так красива несмотря на то, что лицо её закрывала грязная тряпка.

Ниву хотелось пить.

Он быстро шагал к хагате. Голова отяжелела от усталости. Возвращение из песков всегда давалось нелегко, как если бы он прошёл всё расстояние от ламбды — сотню миль по иступляющей жаре — пешком.

Но больше всего его беспокоил жёлтый конверт, который ему вручили в центральной.

Он не знал, чего ему ожидать. Он не подавал никаких заявлений, да и на работе последнее время ничего не происходило. Последний раз он получил официальное письмо после злоключения с Эвамом, когда они чуть не сварились заживо из-за отказавшей системы очистки воздуха в вимане.

Нив остановился и запустил руку в карман. Посмотреть сейчас? Но вместо этого спешно зашагал дальше.

Они понимали друг друга без слов. Он устал, ему хочется пить. Во сне ему не требовались слова, чтобы объяснить это.

Ана остановилась и удивлённо посмотрела на него. Её серые глаза.

Они же взяли с собой фляги с водой.

Но они направляются в сердце пустыни, в самый центр спящих земель, где вечный полдень и никогда не идёт дождь. Город уже скрылся за горизонтом, они уходят навсегда.

Фляги с водой.

Ана сняла с пояса похожую на кувшин флягу, вытащила с влажным скрипом пробку.

Нив уже чувствовал приятную влагу во рту.

Ана смотрела на него долгим удивлённым взглядом, словно он забыл о чём-то очень важном и теперь даже не понимает, зачем они идут в пески.

Как мог он забыть?

Ана медленно наклонила флягу.

Нив нашёл в вагоне свободное местечко, несмотря на вечернюю толчею — он пристроился у расцарапанного окна, которое кто-то исполосовал вдоль и поперёк перочинным ножом или ключами, как если бы хотел вычеркнуть из существования проносящийся вид.

Город. Вечер. Газовый свет, который с непривычки режет глаза.

Нив вытащил конверт.

Ядовито-жёлтый, крепко умасленный клеем — так, что бумага с одного края сморщилась, как обожжённая кожа. Может, это запоздалый ответ на одно из старых заявлений, церемонное решение по результатам парикши, заплутавшее в бесконечных почтовых пересылках из-за чей-то ошибки. Нив усмехнулся, но лицо его тут же побледнело, и он поспешно спрятал письмо в нагрудный карман.

Поезд нёсся над улицей. Нив боялся, что они пролетят мимо Нивартана, что уставший машинист забудет о его остановке.

Он заранее встал у дверей.

Оставалось совсем немного. Нив вслушивался в музыку из вещателей. Наконец полилась знакомая заунывная мелодия.

Поезд прибывал.

Ана медленно переворачивала флягу.

Нет, нет, что же ты делаешь, нам ведь нужна вода!

Ана смотрела на него с недоумением. Они уходят в пустыню навсегда. Города уже нет. Песчаное море вышло из берегов.

Нив хотел остановить её, перехватить у неё флягу, но не смог пошевелиться. Чувство влаги во рту сменила сухая ядовитая горечь.

Вместо воды из фляги сыпался песок, тонкие струйки песка, которые подхватывал и уносил ветер.

Они уходят навсегда.

Ана не ждала его у подъезда, как обычно, и это испугало Нива, хотя он всегда просил её не выходить из дома. Он поднялся в квартиру, открыл дверь.

Свет нигде не горел, радио на столе не работало, тихо шипел старый дхаав.

Ана лежала на постели в одежде и — спала. Она часто и неровно дышала, лицо её было призрачно-синим из-за света уличных фонарей, который падал в окно.

Нив снял куртку и повесил её у двери. Сел за стол. Ана раньше никогда не засыпала до его прихода. Наверное, она так устала, что не смогла бороться со сном. Нив подумал, что нужно всё-таки разбудить её. Она ведь ждала его. Легла, даже не раздевшись.

Потом вспомнил про конверт.

Он вытащил конверт из куртки и вновь почувствовал, что совершенно не хочет его открывать. Он не находил себе места. Прошёл на кухню, закрыл за собой дверь и включил свет. Поставил на плиту чайник. Чашка крепкого хараса сейчас бы не помешала. Есть не хотелось, хотя раньше Ана всегда готовила что-то к его приезду. Но он уже ужинал — на ламбде, вместе с Кхандом.

Нив уселся за кухонный стол и положил перед собой запечатанное письмо. Оно чем-то отличалось от дежурных повесток и от тех официальных посланий с раздражающе вежливыми отказами, которые приходили раньше. Но Нив никак не мог понять, чем.

Наконец он распечатал конверт. И не поверил глазам.

«Мы рады Вам сообщить, что нами было принято положительное решение о переводе Вас в бюро радиорелейной связи в Южном Хапуре. Мы более чем уверены, что Ваши способности и опыт очень пригодятся в Южном Хапуре. Также, если по истечении первого года…»

В письме обещали какое-то повышение, но Нив уже не мог читать дальше. Письмо выскользнуло у него из руки.

Засвистел чайник.

Нив бросился снимать его с плиты и обжёг руку. Открыл кран над умывальником и подставил кисть под холодную струю воды. Боль почти не чувствовалась, руку приятно холодило. Но стоило Ниву закрутить кран, как ожог тут же заныл.

Он вздохнул, поднял с пола письмо и спрятал его в карман брюк. Потом сел за стол и попытался успокоиться. Забавно, ведь он получил то, чего много лет ждал, однако теперь этот перевод пугает его больше, чем работа в песках.

Но ведь это ничего не значит. Никто не сможет заставить его вернуться в Южный Хапур, если он сам того не желает. Он написал последнее заявление несколько лет назад, когда ещё не жил вместе с Аной. Ана не сможет с ним полететь. Они должны это понимать. Они не в силах его заставить. В конце концов он всегда может уйти из бюро.

Нив успокоился и решил всё-таки заварить себе хараса, когда за дверью послышался шорох.

Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Ана.

— Ой! — сказала она. — Ты уже здесь! А я… Наверное, я проспала. Так обидно!

Нив обнял её. Она уткнулась ему в плечо, плечи её вздрагивали — казалось, она плачет.

— Ты, наверное, давно здесь? — спросила Ана.

— Нет, только пришёл, — сказал Нив.

Ана села за стол.

— А я прилегла. Думала, ненадолго. А вот как получилось! Что ж ты меня не разбудил, когда пришёл!

— Да я только что пришёл! Чайник вот только вскипятить успел. Как раз собирался тебя будить.

Ана ничего не сказала.

— Хочешь харас? — спросил Нив.

— Да. Ой! — Ана встрепенулась. — Ты же, наверное, голодный! Погоди, я…

Она вскочила из-за стола. Нив положил ей руки на плечи.

— Я не голодный. Я уже ел на ламбде.

Ана смотрела на него с недоверием.

— Мне правда не хочется есть. Я же тебе говорил, нас там кормят просто на убой.

Нив налил кипятка в обе чашки и полез на верхнюю полку за заваркой.

— Как я всё-таки рада! — Ана прижалась к его спине. — Без тебя было так тяжело.

— Тебе было плохо?

— Нет, не в этом смысле. Всё хорошо. Эти уколы новые хорошо помогают. Тяжело было без тебя.

— Ничего. Теперь я це́лую неделю дома.

Нив помешивал ложкой кипяток, толчёные листья хараса закружились в вихре, налипая на стенках чашки. Ана вернулась за стол.

— А у тебя-то всё в порядке? — спросила она. — Как там, в песках?

— У меня выдалась на редкость скучная неделя.

— И ничего-то ты мне не рассказываешь! Я даже подумать боюсь, что там на самом деле творится.

— Как это — не рассказываю? Просто на этот раз и правда рассказать особо не о чем. Много работал. Летали в мекхала-агкати.

— А ты с кем там был?

— С Кхандом.

— А… Заболтал он тебя, наверное.

Ана сделала несколько глотков из чашки. Харас был раскалённым. Нив не переставал думать о письме в кармане.

— Ты чего не раздеваешься? — спросила Ана.

— Ох, да! — Нив встал. — Притомился я сегодня, совсем уже ничего не соображаю.

— Надо думать!

Он вышел из кухни, расстёгивая на ходу куртку.

— Всё-таки как хорошо дома! — сказал он и достал из кармана письмо.

Пару минут он стоял посреди комнаты. Потом открыл шкаф с одеждой, где висела его красивая парадная куртка.

— Ну, ты где там? — послышался голос Аны. — Раздеваться совсем пока не обязательно!

— Иду, — сказал Нив.

Ночью Ниву приснился сон. Он снова — впервые за долгое время — видел Южный Хапур. Он спускался по улице в сверкающую пустоту, солнце отражалось в окнах домов, и он прикрывался от колкого блеска ладонью. Шёл — и боялся обернуться.

Нив почему-то думал, что за спиной его простираются пески, что всё вокруг — знакомый квартал родного города, горящие окна домов, бледно-голубое облачное небо — исчезнет, как безумное видение, стоит ему лишь обернуться.

Однако потом он понял, что вовсе не в Южном Хапуре. Он добрался до конца улицы и увидел вдали дюны. Ветер поднимал тучи песка, небо темнело у горизонта. Нив знал, что не может повернуть назад, что ему остаётся лишь идти навстречу буре.

И проснулся.

Утром Нив проводил Ану до работы и вернулся домой. Старый приёмник с хрипящим вещателем вместо санганаки, улицы со стальным бадваном вместо дюн. Он радовался этому недолгому одиночеству. Не придётся притворяться, что ничего не произошло, что его просто измотала проведённая в песках неделя.

Вчера, перед сном, Нив думал, что сразу же, только проснувшись, поедет в центральную, напишет жалобу, новое заявление — расскажет всем, что ему не нужен никакой перевод, и он готов всю жизнь оставаться в песках, подобно Кханду.

Однако ехать в центральную он не торопился.

У него болела голова, лоб был горячим, как во время простуды, хотя последнюю неделю он жил в адской жаровне. Он ненадолго прилёг, однако дхаав едва работал, и ему поплохело от духоты.

Нив вышел на улицу. Близился полдень. Город заливало светом. Хотелось с кем-то поговорить.

Нив направился было в самад неподалёку, но остановился, не пройдя и половины пути. Он боялся пить.

Солнце пекло его непокрытую голову. Он подумал, что зря опять ослушался Кханда и вышел в пустыню, не нацепив тюрбан, скрученный из грязного полотенца. Старик знает, что говорит.

Над головой Нива с грохотом пронёсся скоростной поезд, подняв волну едкой пыли, и Нив вздрогнул, как очнувшись. Он огляделся по сторонам и — рассмеялся. Прохожие с опаской смотрели на него, но Нив не мог остановиться.

Он не поехал в управление. Не поехал он туда и на следующий день. У него ещё много времени — нет нужды делать всё впопыхах. Он всегда успеет отказаться. Они ведь будут только рады, что какой-то дурпта решил загнуться в пустыне по собственной воле, абхила-сита.

Так прошла вся неделя.

Ана ничего не заметила — или ничего не сказала. Под конец Нив чувствовал странную радость, что вновь улетает за стену, и стыдился этого. Но там, вдали от города, где даже оброненная капля воды тут же превращается в песок — там, где нельзя дышать без маски, — он сможет спокойно всё обдумать. Там ему не нужно будет притворяться, не нужно будет ничего скрывать.

Нива в этот раз назначили на сто двадцать шестую — и опять вместе с Кхандом. Вылет в пояс ветров планировался только на третий день, а сразу после приезда они полетели к каменистой равнине на юге, где Кханд даже не стал по своему обыкновению выбирать место для установки гиры.

Они развернули гиру рядом с кораблем, и та ритмично отсчитывала секунды.

— Что-то случилось? — спросил Кханд.

Старик стоял к Ниву спиной, горделиво расправив плечи и делая вид, что изучает каменную гряду вдалеке.

— Да нет, — сказал Нив. — Даже не знаю.

— Не знаешь? — усмехнулся Кханд, и его маска захрипела.

Нив не ответил.

По пути на ламбду они молчали. Нив сидел, ссутулившись, погружённый в свои мысли. Иллюминатор заливало пронзительным светом.

— Нив!

Нив вздрогнул и поднял голову. Кханд показал пальцем на горящую сигнальную лампу.

— Что это? — удивился Нив. — Мы ведь уже должны были…

— Ахи его знает! — хмыкнул Кханд. — Скорее всего, нас немножко потрясёт.

Нив схватился за поручень в стене.

— Да не бойся ты так! — рассмеялся Кханд. — Встречный ветер, наверное, сильный. И всё. По протоколу, понимаешь, положено в таких случаях аварийку включать. Просто наши виманасы об этом обычно забывают. Не знают, видимо, где кнопка находится.

Нив кивнул, но так и не отпустил поручни.

— Да что с тобой сегодня? — покачал головой Кханд.

Корабль долетел до ламбды без происшествий. Кханд почти разочарованно посмотрел на мигающую сигнальную лампу.

— Ну, вот! — сказал он. — Только понапрасну напугал нашего навака. Когда нужно, не включают. Когда не нужно…

Навака. Новичок. Спустя год он по-прежнему оставался новичком.

Весь оставшийся день Нив провел в своём отсеке, работы у него хватало, однако он постоянно отвлекался и делал ошибки. Он хотел рассказать о своём переводе Кханду, но в то же время боялся того, что насоветует ему старик.

Вечером он вышел в гаандхарва-заалу, где уже сидел Кханд, закинув ногу на ногу и скучающе позёвывая.

— Нистыр сукрия́? Наработался? — спросил Кханд.

— Не хочешь прогуляться? — сказал Нив.

Кханд качнул рукой — дескать, почему бы и нет, — и тут же водрузил на голову тюрбан, словно только и ждал, когда появится Нив и предложит выйти в пустыню. Нив же долго возился, как навака, которому предстоит первая прогулка по поясу ветров. Он даже полез за маской, хотя на сто двадцать шестой в этом не было никакой нужды, и Кханд остановил его, по-отечески положив на плечо руку.

— Анаку́ла! — сказал старик.

В пустыне смеркалось. На небе зажигались первые звёзды. Тихий, точно ослабшее дыхание, ветер уже не обдавал жаром, как днём.

— Я получил письмо о переводе в Южный Хапур, — сказал Нив. — Так неожиданно.

Кханд остановился и посмотрел на Нива, нахмурившись. Его загоревшее обветренное лицо стало совсем морщинистым и старым.

— Я сам никаких заявлений не подавал. Вообще ничего не делал. Работал молча — и всё. А они взяли и прислали. Как будто… Даже не знаю, что произошло. Я получил письмо неделю назад, когда вернулся.

Кханд молчал.

— Южный Хапур — это город, где я…

— Да помню я, ахи!

Кханд схватил его за руку и потащил за собой.

— Пойдём!

Они пересекли посадочную площадку и так далеко ушли от ламбды, что её сверкающий купол скрылся за пологими дюнами. Хотя дневная жара спадала, и солнце на затянутом пылью небе медленно гасло, растворяясь в песке, по лбу Нива струился пот. Он быстро выбился из сил и даже пожалел, что не взял с собой фляжку. Во рту у него пересохло.

— Вон там!

Кханд наконец остановился и показал куда-то рукой. Ветер усилился, и с гребней высоких дюн взвились в воздух маленькие песчаные смерчи. Нив прикрылся рукавом, чтобы пыль не попала в глаза. Он не сразу заметил темноту, которая поднималась от горизонта.

— Как ты это понял? — поражённо прошептал он. — Ведь на ламбде…

— Есть приметы! — усмехнулся старик. — Вот отработаешь тут с моё… — и замолчал.

Нив не отрывал глаз от растущей чёрной тучи вдали. Казалось, спустя сотни лет непрерывного полдня в сердце мёртвых песков наступает долгожданная ночь.

— И это придёт к нам?

— Сатаму́кха. Хотя вряд ли. Судя по направлению ветра, обойдёт нас. — Кханд поправил тюрбан на голове и взглянул на Нива. — Да и в любом случае, чего нам бояться? Пропустим полёт утром, если разойдётся. Тус, тоже мне атьяхита.

— Да уж, — сказал Нив и подумал, что ему совсем не хочется вновь оказаться на ламбде во время бури. — Давай, как ты говоришь, нистыр отсюда? А то этот ветер…

— Погоди немного.

Кханд всмотрелся в темноту над горизонтом, качнул головой, прикрыл ладонью лицо — видно, пылинка попала ему в глаз — и повернулся к Ниву.

— Так что, — спросил он, — тебя можно поздравить, или как?

— Ты ведь знаешь, что я не могу, — сказал Нив. — Когда-то я бы, наверное, свихнулся от радости, получив такое назначение. Но не сейчас. И, честно говоря, я вообще не понимаю, почему. Почему именно сейчас? Тому же Акару отказали в переводе, а мне…

— Дайвагати твоя такая! Их никогда не поймешь! Кого переводят, кого не переводят — сиди да гадай. Хотя был у меня один знакомец, так вот он говорил, что лучший способ добиться перевода — это не просить о нём.

Летящая в воздухе пыль закручивались вихрями, чёрное облако вдали выросло в размерах, и Ниву даже послышался гортанный рёв бури.

Они повернули обратно, к ламбде.

Кханд придерживал тюрбан. Выпроставшийся из него лоскут бился на ветру.

— Я откажусь, — говорил Нив. — Попрошу не переводить. Не знаю, получится или нет. Может, ты как-нибудь поможешь?

— О чём речь! — сказал Кханд. — Но бхраанти помощь-то не потребуется. Не тот случай. Не припомню, чтобы кого-то насильно переводили из песков. Я бы не беспокоился.

— Думаешь?

— Это не будет проблемой, нир бхайана! Я и сам, конечно, слетаю в центральную, посмотрю, что там да как. Если чего нужно там — рассказать, какой ты важный и незаменимый, — то без проблем.

— Спасибо.

— На́ну. Вот только не там ты проблему ищешь! Отказаться от перевода, атхаки́м? А что потом будет, решил? Дадх они тебе перевод, когда надумаешь-таки?

Они вернулись к ламбде. Нив встал посреди посадочной площадки, с которой волнами вздымалась пыль. Ветер бил ему в спину.

— Может, я теперь, как и ты! — крикнул он.

— В прошлый раз ты другое пел. А теперь? Готов до конца жизни остаться в велаандри?

— Может быть, не знаю. Думаешь, если я сейчас откажусь, меня вообще никогда не переведут?

Кханд пожал плечами.

— А ты сам как думаешь?

Нив молчал.

— Немногие сатьятас остаются абхила-сита в пустыне, — сказал Кханд, — так что тут никогда не угадаешь. Но если ты решил — я рад. Вот только — ты решил?

— Я же говорил тебе. Что у меня остаётся? Я же не могу бросить её здесь. Разрешение на переезд ей не дадут. И даже если… Она просто не переживёт этот полёт.

— Так ты, значит, дидитсу…

— Слушай! — раздражённо перебил старика Нив. — Я не помню, что значит «дидитсу». Ты можешь нормально…

Но Кханд как будто его не слышал.

— Могу я быть с тобой откровенным? — спросил он.

Нив удивлённо посмотрел на Кханда и кивнул.

— Твоя женщина… — начал Кханд и тут же ненадолго прервался, глубоко вздохнув. — Я помню, раньше с урахксатой и до двадцати не доживали. Сейчас, конечно, всё иначе, но вылечить-то её всё равно не вылечат.

Нив ждал.

— Сколько ей ещё осталось?

На секунду Нив возненавидел этого уродливого морщинистого старика, стоящего перед ним с таким видом, словно постиг незыблемую мудрость пустыни и знает людей не хуже, чем свои пески — а сам так привык к жизни на ламбдах, что боится даже возвращаться в город.

— А сколько осталось тебе? — процедил сквозь зубы Нив. — Или…

— Я не так уж и стар, — улыбнулся Кханд. — И у меня нет урахксаты. Ты извини, я не хотел тебя задеть. Просто ты ведь сам наверняка думал об этом.

Кханд снова поправил тюрбан — серое полотенце, которым он обмотал голову, почти развязалось и постоянно сползало ему на лоб.

— Может, зайдем всё-таки? — предложил он. — Ахи мы вообще выперлись сюда? Особенно перед началом бури!

Они вернулись на ламбду.

Нив сел напротив окна, Кханд заваривал харас.

— Сколько бы ни осталось… — начал Нив.

Кханд замер и обернулся.

— Я откажусь, — сказал Нив. — И не важно, к чему это приведёт. Пустыня так пустыня. Велаандри, как ты говоришь. Я уже привык. Это уже часть меня.

— Что ж, я рад. Можешь считать, что ты прошёл посвящение. Теперь ты — паджикава́рга, настоящий житель пустыни.

Старик усмехнулся, и было непонятно, всерьёз он говорит или нет.

— И чем же я настоящий? — скривил губы Нив.

— Ты остаешься здесь по собственной воле. Абхила-сита.

Никогда ещё неделя в пустыне не длилась так долго.

Каждое утро, просыпаясь в своей комнатке, где безостановочно работал дхаав, Нив был уверен, что ему всю ночь снились красочные сны, но он забыл их в тот самый миг, когда разлепил веки.

А потом корабли отвозили его вместе с Кхандом в пески. Встречный ветер поднимал песчаные бури, их кидало в воздушных ямах так, что у Нива оставались синяки от ремней на груди, но ни один пилот больше не включал сигнальную лампу.

От рёва двигателей закладывало в ушах, но Нив всё равно упорно садился рядом с иллюминатором, у переборки, за которой ревели огромные турбины. Он снова с интересом рассматривал пустыню, и ему даже казалось, что теперь он узнаёт места — горную гряду, кратер, оставшийся от долии, высокие дюны. Тапати, Тапами. Он уже не новичок, не глупый навака, он прошёл посвящение и выучил язык песков. Он остаётся здесь на всю жизнь — вместе с Кхандом.

Он — паджикаварга.

Нив решил, что напишет заявление — отказ от перевода — в тот же день, когда виман вернёт его в город. Больше нет смысла тянуть. Кханд поможет ему, если потребуется, хотя Нив уже и сам не сомневался, что его без проблем оставят в велаандри. Он откажется от перевода, и уже не будет нужды о чём-то рассказывать Ане.

Она так и не узнает, что произошло.

В ночь перед возвращением домой Нив долго не мог уснуть. Он лежал на жёсткой кровати и представлял Ану.

Она, должно быть, уже давно спит в пропитанной синей мглой комнате. Письмо с извещением о переводе так и лежит в нагрудном кармане его парадной куртки. И почему он положил его туда, почему не взял с собой?

Нив вдруг понял, что в действительности ничего не решил.

Он оделся и выбрался из своей каморки в пустую гаандхарва-заалу. Оставалось лишь несколько часов до рассвета.

Это день, когда виман вернёт его в город.

День, когда он согласится на пожизненное изгнание в пески.

Дидитсу?

Нив замотал голову полотенцем — по привычке, ведь была уже глубокая ночь — и вышел в пустыню.

В первую секунду он подумал, что всё ещё спит.

Он испуганно озирался по сторонам, решив, что это один из тех снов, удивительных и ярких, которые он всегда забывает после пробуждения. Но он не спал. Он несколько минут стоял, не двигаясь, оцепенев от восторга и ужаса, а потом рассмеялся.

В пустыне шёл снег.

Крупные снежинки кружились на лёгком ветру, падали на жёлтый песок и тут же исчезали, растворялись в песчаной пыли.

Нив вдруг подумал, что именно этого он и ждал всё время, пока летал в пески. Больше ему нечего здесь делать. Его переполняло странное умиротворение — как отрешённость приговорённого к казни. Всё уже было решено. Он не в силах что-либо изменить.

Вернувшись в свою комнату, он сразу заснул.

Но когда виман вёз его в город, то от былого спокойствия не оставалось и следа. Он должен поговорить с Аной. Он расскажет ей обо всём в этот же вечер, он не будет тянуть.

Но Ана снова ждала его у подъезда — она выглядела уставшей, даже больной и в то же время счастливой.

Нив обнял её. Они стояли под шуршащим коробом дхаава у подъезда, и тот обдавал их горячим воздухом, напоминающим жар пустыни.

Нив ничего не сказал. Ана заснула, прижавшись к нему. От неё пахло лекарствами и медицинским шаром.

На следующий день, отправив Ану на работу, Нив вышел из дома и сел на поезд на ближайшей станции. Он попал в самую упадру, вагон раскачивался из-за безумной давки, крики и шум из вещателей иглами буравили череп. Но он не мог оставаться дома, не мог просто ждать её возвращения.

Нив поехал на окраину — туда, где завершался бадван.

Когда он брёл по пустынной улочке мимо старых заброшенных домов, уже близился полдень. Воздух пах песком и солью. Казалось, что, встав посреди улицы, можно увидеть всю пустыню, до самого края — там, где небо становится песком.

Ветер раздувал облачка пыли.

Нив подумал, что так он прощается с пустыней — пусть даже вскоре ему предстоит полететь туда вновь, и последнее назначение ещё не близко. Именно сейчас он понимает, что больше туда не вернётся. И он впервые почувствовал, что будет тосковать по мёртвым пескам.

Пустыня была повсюду — в городе, за горизонтом, в его жизни с Аной.

Нив провёл весь день на южной окраине, а вечером поехал встречать Ану. Поезда на станциях опять штурмовала яростная толпа, от духоты и гомона в вагонах раскалывалась голова. Уже загорались вечерние огни, и Нив боялся, что опоздает. На последней станции ему пришлось пробиваться через огромную толпу, захватившую перрон.

Ана ждала его у видая-лая.

Она заулыбалась, увидев Нива. Она как бы говорила, что совсем не расстроилась из-за его опоздания — главное, что он здесь, что он пришёл. Однако, когда Нив приблизился, то вместо того, чтобы обнять его, прильнуть к его груди, она нахмурилась и обеспокоенно посмотрела ему в глаза.

— Что-то случилось? — спросила она.

Виман летел над пустыней.

Нив редко разговаривал с другими пассажирами — с него хватало чужих историй. Достаточно было приветственного кивка, дежурной улыбки. Никто и не навязывался на разговор. Корабль плыл в потоках раскалённого воздуха, повторяя плавные изгибы дюн. Все пассажиры молчали.

Но в этот раз Ниву хотелось поговорить. Заканчивались его последние дни. Он даже с интересом слушал надоедливые истории Кханда, которые тот успел рассказать множество раз.

В вимане рядом с Нивом сидела худенькая девушка — совсем юная, едва успевшая закончить акаара-лая. Она была красива, но не так, как Ана. Её кожа в полумраке отсека отливали эбонитом, как если бы она всю жизнь провела в песках. Девушка крепко держалась за поручни кресла и не смотрела в иллюминатор. Виман покачивало на воздушных волнах.

— Первый раз? — спросил Нив.

— Нет, — улыбнулась девушка. — Пятый раз уже. Просто тут уж на очень далёкую ламбду послали. Я обычно поближе, на радиорелейных линиях. И не сказать, что сильно люблю летать.

— К этому быстро привыкаешь, — успокоил её Нив. — Меня тоже поначалу немного трясло во время этих полётов. Просто ветер сейчас очень сильный.

Девушка кивнула.

— Правда, иногда, — зачем-то добавил Нив, — бывает и похуже.

Девушка взглянула на него, но промолчала. Нив подумал, что ведёт себя, как Кханд — осталось только рассказать какую-нибудь поучительную историю о буре, а ещё лучше о песке, обо всех его двенадцати видах. Но все эти истории уже были рассказаны.

— Пятый полёт, значит? — спросил Нив.

— Да, месяца два назад это началось. Впрочем, меня всё равно скоро переведут.

Нив едва сдержался от того, чтобы наставительно объяснить ей, как долго на самом деле здесь ждут переводов.

— А ты когда-нибудь видела, как в пустыне идёт снег? — спросил он.

Виман сбавлял ход, снижаясь над высокими барханами, но Нив решил, что ему это только кажется. Путь обратно всегда длиннее — таковы законы пустыни.

— Кстати, меня зовут Ниверт, — сказал он. — Можно просто Нив.

— А я — Анура́ти, — ответила девушка.

— Красивое имя, — сказал Нив.

Девушка улыбнулась и наконец решилась посмотреть в иллюминатор.

Белые пески отражали свет вечернего солнца и, стоило лишь ненадолго задержать взгляд, как глаза переставали различать очертания дюн, и казалось, что всё вокруг корабля заливает яркое безжизненное свечение.

— Снег в пустыне? Это вообще возможно? То есть, я имею в виду… — Анурати запнулась. — Наверное, это очень необычное зрелище!

— Да уж. Словами не опишешь.

— А вы видели? Ночью, наверное?

— Да, если достаточно холодно, то вместо дождя идёт снег. — Нив вздохнул. — Вот и получается — пески, звёздное небо и снег.

Анурати покачала головой.

— Даже представить себе такое не могу.

— Ты всё это ещё своими глазами увидишь. Это, пожалуй, самое удивительное, что тут есть. Самое…

Разговор не клеился. Голова шла кругом от духоты. Кроме Нива и Анурати в вимане летели двое мужчин — они сидели напротив, одинаково ссутулившись и закрыв глаза, точно качка и рёв двигателей нагоняли на них дремоту. Одного из них Нив даже знал — они ни разу не попадали вместе на одну ламбду, но часто встречались на пассажирских кораблях, которые отвозили их домой. Мужчина обладал необычной, слегка отталкивающей внешностью — высокий, тощий и лысый, с торчащими скулами и впалыми глазами, как у больного. И имя у него было такое, что сразу и не запомнишь, а когда запомнишь, то уже не забудется. Кандазаа́ка.

Нив вздохнул и тоже закрыл глаза.

Путь домой всегда длиннее, они летят против течения ветра. Но даже с закрытыми глазами Нив видел пески — бесконечное полотно пустыни. Он пытался представить город — вечерние улицы, раскрашенные стены высоких гармий, слепящие огни поездов, — но перед ним всё равно упрямо возникала опостылевшая пустыня. Дома становились дюнами, тротуары обращались в песок — Нив безнадежно терял власть над своим воображением. Пустыня угрожающе надвигалась на него, и Нив никак не мог от неё избавиться.

Он открыл глаза. Анурати нервно ёрзала в кресле. Иллюминатор заливала белизна.

— Душно здесь! — Нив расстегнул верхние пуговицы рубашки. — Я один раз попал так. В корабле отказал дхаав, и мы чуть не изжарились.

— Вы специально меня пугаете? — взвилась Анурати.

— Нет, извини, — пробормотал Нив.

Наверняка духота ему только кажется. Скоро они уже прилетят. Скоро он увидит то, что никак не может представить, когда закрывает глаза — вечерние улицы, огни на бадванах, проносящиеся поезда.

А пустыня станет миражем, вымыслом Кханда.

— Это правда? — спросила девушка.

— Что? — не понял Нив.

— Правда, что вы…

Она не договорила. Сигнальная лампа под потолком замигала.

— Драапа! Только этого не хватало! — выругался Кандазаака.

Девушка испуганно уставилась на лампу.

— Не волнуйся, — сказал Нив. — Это ничего не значит. Ну, потрясёт малость. А может, и вообще ничего не будет.

Анурати улыбнулась.

— Собственно говоря, по уставу он уже давно должен был её включить. Судя по тому, как нас кидало.

Девушка ничего не сказала и крепко вцепилась в подлокотники кресла.

Виман тряхнуло — корму резко подбросило, корабль накренился, потерял равновесие и грузно навалился на левое крыло.

Кто-то вскрикнул.

Нив непроизвольно взмахнул руками в попытке ухватиться за что-то, и в следующее же мгновение чудовищная сила отбросила его к стене, как безвольную куклу. Он разбил о настенный поручень кисть — боль на секунду обожгла руку, — и повис на ремне безопасности, тисками обхватившем его грудь. Анурати сжала губы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.

Корабль медленно выравнивался, поворачиваясь, как штопор, сквозь ревущий ветер — но всё ещё стремительно терял высоту. Лампа заливала отсек паническим светом. Нив оттянул здоровой рукой ремень, не дававший ему вздохнуть.

Они попали в воздушную яму. Такое уже случалось. Беспокоиться не о чем. К тому же они наверняка недалеко от заградительных стен.

Разбитая кисть болела. Красная лампа била в глаза.

— Что всё это значит? — прошептала Анурати. — Мы что…

Нив уже открыл рот, собираясь сказать, что в пустыне случается и не такое, но в этот момент черепную коробку пробуравил истошный аварийный визг.

Анурати вцепилась в него взглядом — одновременно с надеждой и отчаянием, — но Нив уже и сам не понимал, что происходит. Виман падал — корпус корабля дрожал, двигатели ревели. Пески стремительно надвигались на них. Нив уже видел в иллюминаторе, как из-за поднятого кораблём ветра вздымаются в небо песчаные волны. Пустыня, великая велаандри, ожила и хочет их поглотить.

Ему стало страшно.

Виман падает. Орёт сирена, разрывающая барабанные перепонки, из-за аварийной лампы всё вокруг словно залито кровью, и никто не говорит ни слова — все онемели от ужаса.

Нив закрыл глаза.

Пустыня никогда не отпустит его. Даже если он выживет при крушении. Десятки миль безжизненных дюн. Ещё одна история Кханда.

Удара не было.

Пилот умудрился выровнять виман уже над самыми барханами и, зависнув в облаке едкой гари и пыли, посадил корабль в песок. Несколько секунд виман ещё содрогался от конвульсии двигателей, как будто пилот никак не мог их заглушить, но потом в отсеке отрубился свет, и наступила тишина.

Один из пассажиров, полноватый мужчина средних лет, прижимал к голове потемневший от крови платок. Сидящий напротив него Кандазаака, потный, с тёмными кругами вокруг глаз, сдирал с себя заклинивший ремень и ругался на гали. На губах у него пенилась слюна.

Кто-то должен открыть отсек. Электричества нет, придётся поднимать дверь вручную.

— Да уж, — пробормотал Нив. — Такого ещё не случалось!

Анурати крепко вцепилась в подлокотники, сжалась от напряжения, словно её сковал паралич.

— Где мы, хада́на! — прорычал мужчина с разбитой головой. — Какая это миля?

Девушка вздрогнула и, очнувшись, ошалело посмотрела по сторонам.

— Мы сели, — сказал Нив, ни к кому не обращаясь. — Всё в порядке! Наш пилот молодец! Мы не разбились, мы сели!

— Сели да толку?! Драапа, сколько здесь до стены?

Заскрипели двери, в отсек потянуло жаром. В виман залез пилот в уродливой чёрной маске и, задержавшись на секунду у дверного проёма, как бы проверяя что-то, оценивая на глаз, подошёл к мужчине с разбитой головой.

— Все целы? — спросил он, глядя на заляпанный кровью платок, которым мужчина прикрывал голову. — То есть, я хочу сказать…

— Что случилось? — прорычал Кандазаака. — Почему мы сели?

— Двигатели потеряли тягу, — сиплым голосом ответил пилот. — Я включил тревожный сигнал.

Кандазаака наконец справился с ремнём и поднялся, опираясь о стену. Ноги у него дрожали. Анурати сидела, не двигаясь.

— Что за нихаа́ра! — рявкнул Кандазаака, уставившись сквозь открытый проём на вечерние дюны.

Лысина его влажно блестела, а руки казались совсем тощими и сухими — сплошные кости, обтянутые дряблой кожей.

— Мы сможем подняться? — спросил Нив.

— Нет, — тихо сказал пилот.

Кандазаака раздражённо сплюнул на пол, вытерся рукавом и шагнул навстречу сухому ветру, прочь из вимана. Нив тоже встал.

— Куда вы? — испуганно спросила Анурати.

— Схожу, — сказал Нив, — осмотрюсь.

— Осмотритесь? Но мы ведь ещё в карпаразе? — Губы у Анурати были почти белыми, лицо посерело. — Мы далеко от города, да?

— Я посмотрю, — сказал Нив.

Спускаясь, Нив услышал, как застонал мужчина с раной на голове, но не обернулся.

Города он видел — ни в одну из сторон. Голова кружилась от усталости и зноя. Песок, мелкий и острый, как стеклянные осколки, летел в лицо. Нив сделал несколько шагов в никуда, прикрываясь рукавом от ветра. Ноги вязли в песке по самые щиколотки, жар обжигал лёгкие. Солнце уже спускалось к тёмному горизонту — близились сумерки, когда на смену жаре приходит ломящий кости холод. Но пока ещё кожа горела от пекла.

Ветер понемногу ослаб, Нив огляделся. Виман сел у подножия высокого бархана. Повреждений на корпусе не было, однако на запорошенной песком крыше поблёскивали сигнальные маячки.

Кандазаака стоял у входа, как страшное пугало из костей и тряпок. Он болезненно согнулся, упираясь руками в колени. Больше никто не выходил.

Нив вернулся в пассажирский отсек.

Анурати наконец оправилась от шока и суетилась у мужчины с разбитой головой. Пилот переминался рядом и что-то взволнованно ей объяснял, размахивая руками — старый виман, сильный встречный ветер, двигатели давно пора было заменить.

Ушибленная кисть сильно болела.

— Но не беспокойтесь, связь работает, — сказал пилот. — Так что всё в порядке. Я вызвал спасательную команду — они будут здесь совсем скоро.

Он так и не снял маску.

— Всё в порядке, — говорил пилот. — Самое главное, что мы смогли сесть.

Нив хотел его поблагодарить — ведь если бы не он, ведь только благодаря ему, их жизни, ведь это почти подвиг, посадить неисправный виман в пески, — но всё, о чём он мог подумать, звучало так вычурно, словно он произносил торжественную речь.

— Скоро будут здесь? Скоро — это как, мааван? — спросил Кандазаака. — Сомневаюсь, что мы долго протянем в этой зирне!

— Мне сложно сказать точно, — ответил, запинаясь, пилот. — Мы довольно далеко от ближайшей ламбды. Но я послал сигнал, они могут нас обнаружить, и обычно… — Пилот вздохнул, его маска протяжно шипела. — Я уверен, что спасательная команда уже летит.

— Я спрашиваю не просто так! — Кандазаака скривился, как от боли. — Я успел уже малость осмотреться сарватас. Скоро здесь перестанет быть так тихо.

— Я знаю, я видел. Надеюсь, они прибудут раньше. Я включил сигнальные огни, так что они нас заметят. Надеюсь. А если ветер усилится, мы всегда может переждать здесь.

— Но дхаав ведь не будет работать? — спросил Нив.

Анурати испуганно взглянула на него. Пилот вздохнул.

— Боюсь, что нет. Дхаав не работает от батарей. Да и если бы работал — заряд остался небольшой, а мне нужно держать включённым тревожный сигнал.

— Вы уже раньше попадали в подобную… — проговорил мужчина с раной на голове, морщась от боли.

— В подобную зирну, — закончил за него Кандазаака.

— Нет. Наверное, я достаточно хороший пилот, и виман ещё ни разу не разбивал. До сегодняшнего дня.

— Вы и сегодня его не разбили, — сказал Нив.

Анурати склонилась к мужчине, который прижимал к голове скомканный платок.

— Скажите, — спросила она, — а у вас есть бинты?

— Да, конечно, — пилот показал на переборку кабины. — У меня там. Я сейчас! — и спрыгнул в песок.

Анурати что-то беззвучно шептала — как заговор или безголосую молитву — и аккуратно стирала кровь вокруг раны на голове мужчины. Нив долго смотрел на неё, потом тоже вылез из вимана. Он столкнулся с пилотом, который нёс чёрную металлическую коробку со складной ручкой. Такие же аптечки хранились и на ламбдах.

— Только не уходите далеко от корабля, — сказал пилот. — Здесь, конечно, не пояс ветров, но тоже опасно. И эта буря…

— Да, конечно, — сказал Нив. — Я буду недалеко.

И тут же пошёл, прикрывая рукавом лицо, навстречу ветру, прочь от вимана.

Обогнув высокую дюну, он опомнился и остановился. Виман оставался где-то позади. Солнце садилось. В вышине зажигались первые звёзды.

Ана.

Скоро она выйдет на улицу, чтобы ждать его у подъезда. На стенах домов загорятся огни, последний поезд пронесётся по бадвану, а она всё ещё будет стоять под обшарпанным коробом дхаава, вглядываясь в лица редких прохожих.

Ветер усиливался.

Песчаная пыль струилась у Нива под ногами. Следы за его спиной, ведущие к виману, таяли на песке. Нив посмотрел на сумрачные дюны, над которыми поднимался тёмный саван бури, и быстро, насколько мог, зашагал обратно.

Голову мужчине, который расшибся при качке, перевязали, и криво намотанный бинт напоминал головной убор, как у Кханда. Пилот принёс бутылку воды и помогал перевязанному мужчине пить. Металлическая аптечка с отодранной крышкой валялась на полу. Анурати сидела в своём кресле. Кандазаака стоял у входа.

Забираясь в отсек, Нив случайно задел рукой дверной проём, и кисть тут же свело от боли. Он совсем забыл про ушиб. Он бережно прижал разбитую кисть к груди, как во время молитвы. Вся ладонь потемнела, точно на коже выступили трупные пятна.

— С вами-то всё в порядке? — спросил пилот. — Помощь не нужна?

— Всё в порядке, — сказал Нив. — Просто ушиб. Перевязка не потребуется.

Он сел на прежнее место, рядом с Анурати.

Мужчина с разбитой головой уснул или потерял сознание — тело его ослабленно повисло на ремне безопасности. Пилот нерешительно мялся посреди отсека.

— Он сильно расшибся? — спросил Нив.

— Я не врач, — ответил пилот. — Обычный ушиб. Мне кажется, не слишком сильный. Но, наверное, сотрясение было. Думаю, всё обойдётся.

— А он, кстати, не сказал, как его зовут?

Пилот покачал головой.

— Ро́хин, — сказал Кандазаака. — Я с ним работал на ламбде полгода назад.

Пилот ещё несколько минут постоял в отсеке, переминаясь с ноги на ногу, не находя себе места, сказал, что попробует ещё раз связаться со спасательной командой, и вышел.

Дверь отсека по-прежнему была открыта.

Ветер заносил в виман белую песчаную пыль. Через несколько дней виман полностью занесёт песком.

Анурати что-то тихо произнесла и отвернулась от иллюминатора.

— Всё будет хорошо, — сказал ей Нив. — Мы легко отделались. Связь работает, нас скоро заберут. Я-то часто летаю к поясу ветров, вот если там упадёт виман… А здесь, считай, мы почти у городских стен.

— Да не сказал бы, — подал голос Кандазаака.

Он сел рядом с Рохином, скрестив длинные тощие ноги.

— Пока ты на прогулку ходил, мааван, пилот рассказал, как он садился. Мы с каалаки неплохо так сошли. Он сам-то тоже красивые песенки поёт — дескать, тут миль сорок до стен, не больше. Но, хадана, я уже давно в пустыне! Тут далеко не сорок! Ни города, ни стен — ничего не видно!

— Город даже на ламбдах за сотню с лишним миль от стены видно, — сказал Нив. — Куда мы улетели-то по-вашему? Я ж вообще с девяносто второй летел. А виман стало только под конец трясти. Может, тут местность такая, дюны слишком высокие или — не знаю. Думаю, половину пути мы точно осилили.

— Не похоже это на сорок! — повторил Кандазаака и покачал головой.

— Скажите, — начала Анурати, — а вы…

— Что? — спросил Нив.

— Вы думаете, пилот и вправду смог связаться с городом? За нами прилетят?

— Не обманывает же он нас! — сказал Нив. — К тому же, даже на далёких ламбдах прекрасно работает связь.

— На ламбдах! — фыркнул Кандазаака. — Да что ты понимаешь, мааван! Там совсем другие передатчики!

— Думаете, он ни с кем не связывался? — спросила дрожащим голосом девушка.

— Ахи его знает! — Кандазаака махнул рукой. — Всё же тут не мекхала-агкати, так что…

Нив вдруг отчётливо увидел, словно сон наяву — пилот в тяжёлых наушниках, от которых болит голова, заводит безумную машину, похожую на янпаталу Кханда, но слышит лишь завывание, шум ураганного ветра, песню песка.

— Посадка у нас была мягкая, — рассуждал Нив. — Как на перины сели. С чего бы рации не работать?

— А они не должны были уже прилететь? — спросила Анурати.

— Уверен, что скоро… — начал Нив.

Он сглотнул — горло у него пересохло. Страшно хотелось пить. Он подошёл к лючку на стене рядом с дверью, где обычно хранились маски и неприкосновенный запас, но лючок оказался закрыт.

— Вода? — спросил Кандазаака. — Пилот говорил, что в корабле запасов нет.

— Как нет?

— А вот так и нет, мааван! Видимо, выпили всё! — Кандазаака неприятно осклабился, его осунувшееся лицо лоснилось от пота. — Есть только одна бутылка, у пилота. Половина бутылки. Это вся наша вода.

— Тут и правда начнёшь верить, что рация не работает! — прошептала Анурати.

— Это несложно проверить, — сказал Кандазаака. — Пилот — там, — и показал пальцем на переборку.

— А толку? — сказал Нив. — Пешком мы всё равно не пройдём — что сорок миль, что сто сорок. Да и без воды к тому же. Остаётся только ждать.

— Но как на корабле может не быть воды? — проговорила Анурати.

— Видимо, драапа, они считают, что полёты по этому курсу безопасны! — усмехнулся Кандазаака.

— У меня иногда возникает подозрение, что кто-то там явно хочет нашей смерти! — сказал Нив.

Анурати испуганно сжалась в кресле.

— Нир бхайана! — рассмеялся Кандазаака. — От жажды мы точно не умрём!

— Почему вы так думаете?

Кандазаака показал ей на песок, занесённый ветром в пассажирский отсек.

— Но мы ведь можем закрыть эту дверь, да?

— И вот тогда мы точно не умрём от жажды! — осклабился Кандазаака.

Нив закрыл глаза.

Сколько они протянут здесь без воды? Пять, десять часов? Впрочем, Кандазаака прав — сейчас им стоит беспокоиться не о жажде. Дхаав не может работать от батарей, и с того момента, как они закроют дверь…

— Давайте заканчивать эти разговоры! — сказал Нив. — Хватит уже девушку пугать. Нас заберут отсюда задолго до того, как всё это станет проблемой.

— А как вы думаете, когда они прилетят? — спросила Анурати.

— Спасатели? — Нив задумался. — Если мы действительно в сорока милях…

— Что маловероятно! — перебил его Кандазаака.

— Если мы в сорока милях, то, думаю, через час, максимум — через два. Мы немного сбились с каалаки — это понятно. Им придётся прочесать область, наверное, миль в пять. — Нив придумывал цифры на ходу. — Но сейчас сумерки, это отчасти нам на пользу. Будет хорошо видно сигнальные огни.

— Мне кажется, мы здесь уже больше часа!

— Да нет, меньше. В таких ситуациях время тянется очень медленно. Не нужно себя накручивать. Это обычная ситуация в песках. Считай, боевое крещение. Даже без воды мы протянем здесь очень долго. Сигнальные маячки работают. Нас найдут.

— Хорошо.

Анурати улыбнулась.

Нив снова закрыл глаза и попытался расслабиться. Остаётся только ждать, больше они ничего не могут сделать.

— Как ваша рука? — спросила Анурати.

Нив покосился на свою потемневшую ладонь. Боли он уже не чувствовал — пока не пытался согнуть пальцы.

— Всё отлично. Обычный синяк, ерунда.

— А вы давно летаете в пустыню?

— Почти год, — ответил Нив.

— Наверное, год тут считается очень много.

— Не так, чтобы очень, — вмешался Кандазаака. — Я летаю уже лет пять, а есть и такие долгожители…

— Да, знаю одного человека, который здесь всю жизнь работает, — сказал Нив.

Сигнальные маяки отбрасывали красные отблески на покатые волны песка. Дверь была открыта, и Нив чувствовал тёплое дыхание пустыни. Песок будто скрипел у него на зубах.

— Всю жизнь! — тихо произнесла девушка. — Это же…

— Он любит пустыню. В ней весь смысл его жизни. Кстати, он говорил, что не раз падал в пески.

— Правда?

— Кханд много чего говорит! — В голосе Кандазааки сквозило раздражение. — Если, конечно, я правильно понял, о ком ты, мааван.

— Я ему верю, — сказал Нив.

— Твоё дело, верь! — Кандазаака кашлянул и сплюнул на пол. — Я вот пять лет летаю и не падал ни разу.

— А я летаю год и чуть не сварился заживо, когда в корабле очиститель накрылся.

— Ладно, чего сейчас перетирать-то? Сейчас все упали. Пять лет, год, месяц — не важно.

Анурати вновь разнервничалась — она заламывала руки и напряжённо смотрела в открытую дверь. Ветер заносил в пассажирский отсек песок.

— Да заберут нас, заберут! — примирительно сказал Кандазаака. — Чего не забрать-то? Поваримся тут, конечно, малость.

— Меня ждут, — сказала Анурати. — Я уже давно должна была прилететь.

Всех ждут, подумал Нив.

— Просто нам не повезло, — сказал он.

Скоро их заберут. Скоро всё это закончится. Он уговорит Ану остаться завтра дома — ведь он получил боевое ранение, ему требуется уход, — и они проведут вместе весь день. А потом…

Продолжало смеркаться, усиливался ветер.

Песок забарабанил по обшивке корабля. Скоро придётся закрыть двери, и они окажутся в полной темноте, без работающего дхаава.

Нив почувствовал, что засыпает.

— И почему это случилось со мной! — застонала Анурати.

— Что-то случилось? — спросила Ана.

Нив не хотел её пугать. Но уже не было смысла откладывать этот разговор.

— Что-то случилось?

Вечернее солнце окрашивало стены зданий в цвет песка из спящих земель. Десятки дхаавов, уродующих пыльный фасад видая-лая, дышали на них жаром.

— Нет, ничего страшного, — выдавил из себя Нив. — Просто я…

Каара. Сухой ветер пустыни. Маска Аны издавала протяжное шипение с каждым вдохом.

— Просто я… — сказал Нив.

Он вспотел, пока пробирался к Ане через толпу на станции. Страшно хотелось пить. Долгое шатание по окраине измотало его.

— Всё в порядке, — сказал Нив.

В порядке. Порядок. Одинаковые дюны, одинаковые дни. Улицы, которые отличаются друг от друга только цветом домов. Тапати, Тапами. Так легко ошибиться.

— Всё в порядке.

Ана смотрела него с непониманием. Улица под вечер изнемогала от духоты, воздух насквозь пропитался песком. Они шли навстречу толпе, спешащей со стороны хагаты.

— Так в чём же тогда дело?

Низкое вечернее солнце было багровым, как в пустыне перед началом бури. Скоро поднимется ветер и занесёт улицу красным песком.

— Ты не хочешь зайти куда-нибудь? — спросил Нив. — Посидели бы, поговорили. Мне что-то пить внезапно захотелось.

В вимане почти не оставалось воды. Без света, без воды, с закрытой наглухо дверью. Они будут ждать спасателей, пока буря заметает их песком. Пока Ана стоит у подъезда.

— Если ты хочешь о чём-то поговорить, говори лучше сразу.

Голос Аны пронизывал холод. Она отвела от Нива глаза.

— Я хотел посоветоваться по поводу работы, — быстро заговорил Нив. — Там всё стало очень непросто. И я хотел…

Непросто.

Сказать об этом непросто.

Они уходили всё дальше, вниз по улице, в сердце пустыни, где дышать можно лишь в маске.

Уже совсем стемнело, и лишь призрачно белели в широком дверном проёме высокие дюны. Они упали в сорока, может, в пятидесяти милях от стены — если запастись водой, которой у них не было, если надеть маски, как у пилота, если всё время идти, не останавливаясь и не оглядываясь, то появился бы шанс, вероятность, которую можно подсчитать математически, вывести на основе формулы из температуры воздуха, собственного отчаяния и протяжённости пути, шанс, что сможешь добраться до города.

Если, конечно, вода во флягах не превратится в песок.

Вечер был истошно жёлтым, словно в воздухе и правда висела песчаная пыль. Всё вокруг заполняли крики, топот, шум поездов.

— Что у тебя произошло? — спросила Ана.

Нив не знал, что ответить.

— Я ведь уже год в пустыне работаю, — проговорил он. — Столько обычно и длится назначение. Я никогда и не думал работать там дольше. Однако оказалось, что всё не так просто.

Непросто. Просто. Просто скажи.

— Тебя не хотят переводить?

Видая-лаю позади уже скрывало знойное марево, и здание напоминало пустынный мираж.

— Хотят, но варианты перевода, — Нив запнулся, — вряд ли устроят нас обоих.

Ана остановилась.

— О чём ты?

— Я думал, меня вернут на старую должность. Или даже с повышением. Год пройдёт — и я вернусь обратно. Всё просто. Но оказалось не совсем так. Оказалось, многие там годами добиваются перевода. В общем, выбирать не приходится, и я…

Нив замолчал. У него тряслись руки, и он засунул их поглубже в карманы брюк. Ана смотрела ему в глаза. Прохожий случайно толкнул её в плечо, но она даже не обернулась.

— Боюсь, моя работа в пустыне продлится дольше, чем я надеялся, — соврал он.

Ему показалось, что Ана улыбнулась в маске.

— Не страшно, — проговорила она. — Главное, что мы…

В вимане кто-то застонал. Наверное, Рохин. Но Нив не видел, он не открывал глаза.

Пустыня. Дюны.

Нет, вечерний город. В воздухе стоит пыль.

Они остановились с Аной посреди улицы, мешая людям идти.

— Всё в порядке, — сказала Ана. — Не беспокойся. Мы это переживём.

— Ты правда не хочешь никуда зайти? — спросил Нив. — Боюсь, из-за моего опоздания мы сейчас в самую толчею попадем. Ждать поезда долго придётся. Да и я бы не отказался выпить стаканчик чего-нибудь прохладительного.

— Сколько времени уже прошло? — послышался чей-то голос.

— Где пилот?

В лицо Ниву полетела песчаная пыль, и он ещё сильнее зажмурился.

Нет, пилот не виноват. Он сделал всё, что мог. Связался с центральной. Наверное, их не могут найти — аварийные огни на вимане слишком тусклые, корабль медленно заносит песком. Сколько времени прошло? Час? Нет, гораздо больше. Ана, наверное, всё ещё ждёт его у подъезда. Уже горят синие ночные огни.

Ана.

Нив смотрел, как она медленно снимает маску. Казалось, каждое движение причиняет ей боль. Они зашли в икавезман — целый городской квартал под искусственным стеклянным небом, где работали сотни дхаавов, и воздух пропитывали тонкие ароматы духов и подслащенных напитков. Но даже здесь было шумно и людно. Высокий потолок с густыми разводами грязи едва пропускал солнечный свет, повсюду горели электрические лампы.

Ана.

Она сняла маску, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Кожа у неё на лице, рядом с висками и у крыльев носа, покраснела от раздражения. Она посмотрела на Нива и улыбнулась. Нив подумал, что теперь решится сказать ей правду.

— Куда хочешь зайти?

— Всё равно. В какой-нибудь самад, где потише.

— Тогда пошли.

— Устала сегодня?

— Есть немного.

Разговор лился легко и непринуждённо — как отрепетированный.

— Слишком уж много занятий за один день. Сад мне, кстати, предложил уменьшить нагрузку. Чтобы я вела только вечерников.

— Вечерников?

— Подготовительное. Всего пару занятий в неделю — и всё. Но я не знаю. Я же говорила, что, если не буду работать…

Ана сбилась, говорить стало тяжело. Она часто дышала, глаза её влажно заблестели.

— Я не собираюсь вести только вечерников!

— Конечно! — Нив коснулся её плеча. — Если хочешь, я могу поговорить с этим Садом.

— Нет, нет, он всё понимает. Просто…

Ана остановилась, провела по лбу тыльной стороной ладони. Казалось, она выбилась из сил, сделав лишь несколько шагов. Как будто они шли навстречу ветру по раскалённым пескам.

— Просто раньше он не предлагал мне ничего подобного. Почему сейчас? Я себя отлично… Я себя чувствую, как раньше. Как всегда. Ничего не изменилось.

— Не бери в голову.

— Да, пожалуй.

Они гуляли между торговыми рядами. Большинство магазинов уже закрылись, но повсюду горел свет.

— Хорошо, что ты предложил сюда зайти, — сказала Ана. — Толкаться в хагате совсем не хотелось.

В поездах в это время толпы людей, дхаавы не справляются, нечем дышать. Поезда несутся навстречу сухому сильному ветру, каара, песок барабанит по их обшивке. В окнах, под бадваном, простирается песчаное море.

— Ты знаешь, — сказал Нив, — мне так не хочется снова возвращаться в пустыню.

Ана замерла. Оборвались голоса людей, поблёк электрический свет. Всё вокруг медленно потонуло в темноте.

Нив не спал.

Виман заливала темнота, хотя дверь ещё не закрыли. Нив подумал, что ему изо всех сил нужно бороться со сном. Сон равнозначен смерти. Спать в потерпевших крушение кораблях запрещено — это та самая мудрость, которой Кханд забыл поделиться с ним напоследок.

Он осмотрелся.

Рохин сидел на прежнем месте, повязка на его голове сбилась на бок, на бинте проступило тёмное пятно. Рохин не спал, и его глаза поблескивали в темноте. Больше никого в отсеке не было.

Нив поднялся на ноги.

Рохин вздрогнул и что-то пробормотал на гали, уставившись на Нива.

— Что? — спросил Нив. — Я не понимаю.

— Сколько мы уже здесь? — повторил Рохин. — Я очень хочу пить.

— Воды совсем мало. Но я спрошу у пилота. Скоро за нами прилетят.

Рохин молчал, неотрывно глядя на Нива.

Нив вышел из корабля.

Анурати и Кандазаака разговаривали с пилотом у кабины. Пилот наконец избавился от маски, но Нив всё равно не мог разглядеть его лица. Аварийные маячки на крыше горели. Дюны под ночным небом отражали свет звёзд.

Ветер немного ослаб, Нив воодушевился.

— Кажется, погода переменилась в нашу пользу, — сказал он.

Пилот покачал головой.

— Это временно. — Он показал пальцем на темноту у горизонта. — Скоро сюда придёт сильная буря.

— С чего вы так решили? Ветра нет.

— Я могу ошибаться, этого в наших погодных картах не было, но по всем признакам…

— По каким ещё признакам?

— Там, — пилот снова показал на горизонт, — уже началась буря. Это тридцать, может быть, сорок миль отсюда. И она идёт сюда.

— Сколько у нас времени?

Пилот пожал плечами.

— Не знаю. Я не уверен. Скорее всего, немного.

— А центральная? Вы с ними связались? Почему ещё нет спасательного корабля?

— Связь накрылась, — сказал Кандазаака.

— Как обычно и бывает перед сильной бурей, — добавил пилот.

— Но ведь они должны были уже давно прилететь? — нахмурился Нив.

Пилот прикрыл ладонью глаза.

— Я же объяснял. Я сбился с каалаки. Это произошло, когда двигатели потеряли тягу, я не мог больше придерживаться каалаки. Я пытался не упасть. Пытался, да. Думал, всё обойдётся. Лучше бы сел сразу! Область для поиска теперь получилась довольно большой. Это моя вина. Я неправильно оценил ситуацию.

— И что теперь? — спросила Анурати.

— Я не попадал в такие ситуации раньше, но… Вряд ли стоило надеяться, что они прилетят через час.

— Может, они нас вообще не найдут! — прошептала Анурати.

— Сигнальные маяки будут работать ещё долго. Не нужно паниковать понапрасну.

Они молчали несколько минут.

— Как там Рохин? — спросил Кандазаака. — Спит?

Нив качнул головой.

— Нет, он пришёл в себя. Хочет пить.

— Воды осталось немного, — сказал пилот. — Мне кажется, стоит беречь воду.

— Но я тоже хочу пить, — сказала Анурати.

— Не ты одна, — поморщился Кандазаака. — Смысл её беречь? Если начнётся буря, воздух всё равно закончится быстрее, чем вода.

— Хорошо, — согласился пилот. — Наверное, вы правы. Я принесу воду.

Но не двигался с места.

— И что нам теперь делать? — спросила Анурати.

— Будем держать дверь вимана открытой до последнего, — сказал пилот. — Скорее всего, у нас довольно много времени в запасе. Рано или поздно нас найдут.

— Вы в кабине будете, когда всё это начнётся? — спросил Кандазаака.

— Нет. Воздуха в кабине совсем мало. Я буду с вами, в пассажирском отсеке. Дверь закроем изнутри.

— И почему их до сих пор нет? — простонала Анурати.

Кандазаака увёл девушку в виман, Нив пошёл за ними, но задержался в дверях. Пилот ещё стоял рядом с кабиной, потирая лоб и глядя себе под ноги, на бледный песок.

Нив подошёл к нему, и пилот вздрогнул.

— Да, вода! Сейчас принесу.

— Я хотел спросить не об этом.

Нив посмотрел на высокие дюны, над которыми горели тысячи звёзд. Тапати, Тапами.

— Скажите, а рация работала, когда мы сели?

— Да, я не стал бы вас обманывать. Рация работала, но я…

— Вам пришло подтверждение?

Пилот нахмурился.

— Подтверждения не было. Связь уже тогда едва работала. Возможно, из-за идущей бури. Наверное, им дошло искажённое сообщение. Знаете, есть даже такое особое бюро, которое их расшифровывает. Но это не значит, что нас не будут искать. Они всё равно…

Нив внезапно рассмеялся. Пилот смотрел на него с ужасом, приоткрыв рот.

— Простите, это нервное. Я очень устал.

— Может, они просто не смогли ответить. Да, получили наш сигнал, но ответить не успели. И как раз сейчас ведутся активные поиски. Может, уже через несколько минут…

— Я понимаю, — сказал Нив.

Он вернулся в пассажирский отсек.

Рохин снова заснул — голова его склонилась набок, повязка совсем сбилась, длинная полоска бинта выпросталась и свисала через всё лицо, закрывая ему глаза, как покойнику. Анурати и Кандазаака сели на прежние места. Нив тоже устроился рядом с Анурати и закрыл глаза.

Нет, он не должен спать. И почему Кханд никогда не рассказывал ему о том, как нужно вести себя после крушения? Как быть, если почти не осталось воды? Если надвигается буря, а им нечем дышать?

В отсек залез пилот.

— Насколько хватит заряда батарей, мааван? — послышался голос Кандазааки. — Когда наши лампочки погаснут?

— Часов пять, — тихо сказал пилот. — Как минимум. Более чем…

Они выпили оставшуюся воду. Ниву досталось лишь несколько глотков, и пить от этого захотелось только сильнее.

Пахло горячим песком и кровью. Нив попытался представить ночной город, старый квартал, Ану, но видел лишь белые дюны, отражающие свет звёздного неба.

— Постарайтесь уснуть, — сказал пилот, пристроившись рядом с Рохином. — Нужно беречь силы.

Уснуть? Как можно спать в потерпевшем крушение корабле?

— Раз у нас линия не работает, то, скорее всего, и у спасателей всё накрылось. Это из-за бури, но буря в этих местах обычно долго не длится. Нужно просто подождать.

Нива разбудил гортанный вой ветра. Он не сразу понял, где находится — всё заливает глухая темнота, пол засыпан песком.

— Всё! — закричал кто-то. — Сейчас всё занесёт!

Зазвенели по металлу чьи-то шаги, зашелестел песок. Кандазаака и пилот сражались с дверью пассажирского отсека, ветер пробивался в открытый проём и трепал их одежду. Внутрь залетал горячий песок.

Нив встал, чтобы помочь им, но оступился — ноги у него затекли, и каждый шаг отзывался резкой болью, как будто в распухшие ступни вонзались десятки игл.

Дверь поддавалась с трудом, истошно скрипел забившийся в пазы песок. Кандазаака ругался на гали. Они уже опустили дверь наполовину, и та застряла, не двигалась дальше. Пилот навалился на неё всем весом, дверь задрожала и с лязгом обрушилась вниз.

Стало совершенно темно.

Кто-то зажёг огонёк — возможно, спички, — но его тут же заставили потушить.

— Вот и всё, — послышался голос Анурати.

— Такие сильные бури недолго… — начал пилот, но его заглушил шум бьющего в обшивку песка.

Нив вернулся на своё место. В иллюминатор уже ничего нельзя было разглядеть. Весь корабль обволакивала темнота.

— Теперь за нами уже никто не прилетит, — всхлипнула Анурати.

— Буря закончится. — Нив посмотрел в темноту. — Нужно просто подождать. Постарайся уснуть.

— Да мы тут задохнемся, пока…

— Отсек большой и…

— Если кто и искал нас, то теперь…

— Они полетят только после бури, не раньше.

Воздух в пассажирском отсеке быстро выгорел от горячего взволнованного дыхания. Нив попытался сделать глубокий вздох, и голова у него закружилась. Он почувствовал, как падает в темноту, не испытывая ни сожаления, ни страха — только бесконечное свободное падение.

Потом темнота прояснилась.

Он видит яркие, залитые светом песчаные холмы, которые стремительно мелькают в иллюминаторе вимана. Стекло странно искажает вид, и пустыня внизу постоянно меняет форму. Корабль, нервно покачиваясь, летит в порывах попутного ветра, и песок барабанит по гулкой обшивке. Нив не слышит привычных раскатов двигателей — виман свободно парит в воздушном течении, которое несёт его домой. Все волнения последних часов позади.

Нив спокоен. Разбитая кисть теперь не болит — это простой ушиб, даже синяк уже сошёл. Дхаав работает, дышать приятно и легко. Корабль на полной скорости приближается к городу. Уже через несколько минут они включат сигнальные огни и зайдут на посадку.

Нив сидит в пассажирском отсеке совсем один, но это его не удивляет. Остальных отвезут на другом корабле. Остальным нет нужды торопиться.

Он снова смотрит в иллюминатор и — замирает от ужаса.

Песок внизу стал багровым. Они проносятся над невысокими скалами, а небо исчеркали хвосты от падающих долий.

Они летят не туда.

Пилот ошибся, сбился с каалаки и увозит его в самое сердце спящих земель — туда, где падают корабли, где дышать не поможет даже страшная маска, как у Аны.

Нив вскакивает и кричит, но крик тут же захлёбывается — он лишь беспомощно глотает воздух ртом. Прохладный ветерок из дхаава сменяется свинцовой духотой.

Он не может вздохнуть полной грудью.

Было темно.

В стены вимана хлестал песок. Нив сделал шаг в темноту и ударился обо что-то плечом. Он шёл, опираясь о стену рукой. Ноги едва слушались его, каждый удар сердца отдавался болью в висках.

Чьи-то смутные тени стояли у двери.

Нив хотел спросить их, что они делают, но вместо этого закашлялся. Одна из теней повернулась к нему.

Нив едва стоял на ногах. Он схватился обеими руками за поручень в основании двери и дернул её вверх, но дверь не поддавалась. Теперь рядом с ним оставалась одна тень — вторая сгинула, растворилась в темноте.

Если бы им удалось хотя бы немного приоткрыть дверь. Пусть даже потом весь отсек занесёт песком. Но он сможет сделать ещё один вдох. Единственный вдох.

Вот Нив уже остался один.

Он встал на колени и изо всех сил потянул поручень вверх. Дверь задрожала, но пальцы Нива непроизвольно разжались, и он упал в темноту. Ударился обо что-то головой, отключился на несколько секунд, но, придя в себя, тут же поднялся на ноги.

Голова кружилась.

Ему стоило огромного труда удерживать равновесие. Он шагнул к двери и вдруг замер. Шум песка не слышался, буря затихла. В иллюминатор в другом конце отсека пробивалась тонкая полоска света.

Анурати по-прежнему сидела в кресле, мирно прикрыв глаза. Рохин всё ещё спал, склонив набок голову с размотавшимся бинтом. Нив не видел пилота и того лысого инженера с тонкими сухими руками, имя которого он теперь не мог вспомнить.

Но это было уже не важно.

Он осторожно, опираясь о стену, подошёл к иллюминатору. Воздух вокруг стал плотным, а каждый шаг отзывался резкой болью во всём теле, словно он ступал босиком по раскалённому песку.

Времени оставалось немного.

Нив упал в кресло и прильнул к иллюминатору. Перед ним была глубокая прекрасная ночь.

Утром после мизрака-ваари Ана чувствовала себя на удивление хорошо. Дышалось легко, дхаав работал исправно. Она даже сомневалась — стоит ли делать очередной укол, но потом всё-таки решила не нарушать заведённых порядков. Скоро ей снова придётся идти к врачу, и врач спросит, ставила ли она уколы каждое утро.

Ана села у окна и, не включая радио, устав от бесконечных рассуждений о погоде и шума помех, перетянула руку резиновым жгутом. Ещё только светало, солнечный свет едва пробивался над покатыми крышами домов. Ана постучала двумя пальцами по вставленной в шприц ампуле и слегка надавила на поршень.

На острие иглы заблестела капля.

Она аккуратно ввела иглу в вену, сняла жгут, откинулась на спинку стула. Лекарство ещё не действовало, она чувствовала только приятную утреннюю слабость, запах постельного белья и измятой подушки, но не головную боль и тошноту. Рука её невольно, по привычке, потянулась к приёмнику, и сосредоточенную утреннюю тишину разрезал бесцеремонный треск помех.

Первое занятие у Аны начиналось только после обеда, и она приехала в видая-лая в середине урока. В коридорах было пустынно, даже в учительской никого не оказалось. Она хотела поначалу скоротать время в самаде, но утренний укол уже давал о себе знать — её подташнивало, — и она осталась в учительской.

Ана включила радио, чтобы хоть чем-то себя занять.

— …были уверены, что фронт пройдет мимо, но… рекордный уровень осадков за последние сто лет…

Окно в учительской плотно зашторили — чтобы не пропускать солнечный свет. Казалось, ливень закончился уже много лет назад, однако о нём до сих пор рассказывают по радио.

— …мизрака-ваари шёл даже в нандин. Это уникальное…

Ана положила руки на стол и опустила на них голову.

— По оценкам наших… самый сильный… за последние…

Ане послышалось, что за окном шумит дождь — но это всего лишь нашёптывал что-то старый промышленный дхаав.

— …предупреждает… возможность… настоятельно не…

Голос ведущего утонул в помехах, и Ана переключила приёмник на другую волну. Там крутили познавательную передачу — диктор напоминал профессора преклонных лет, который говорил неторопливо и важно, словно постоянно забывал заготовленный текст.

Ана поначалу не прислушивалась, но потом поняла, что профессор рассказывает об исследовательских ламбдах в песках.

— На настоящий момент самая удалённая ламбда находится на расстоянии в сто восемьдесят одну милю от стены, — говорил профессор, — но из-за расширения мекхала-агкати ламбда будет постепенно выводиться из эксплуатации. Уже сейчас в окрестностях ламбды строго рекомендуется надевать дыхательную маску. Согласно принятому сейчас проекту, в течение ближайших пяти лет будет прекращена работа всех ламбд, находящихся за сто шестидесятой милей. Однако центр… заявляет…

В эфир вновь вторглись помехи, и Ана покрутила регулятор.

— …все скорбим о погибших, — прорвал пелену треска громкий голос ведущего. — Это уже второе…

Через секунду помехи окончательно сникли. Громкий голос гремел в старом вещателе:

— По предварительным данным, падение пассажирского корабля произошло из-за неполадок в двигателях. Пилот успел связаться с центром полётов, однако дотянуть до черты города ему не удалось. Корабль упал в нандин, всего в пятидесяти милях от города, преодолев почти всё расстояние от…

Ана вздрогнула и выключила радио.

Из коридоров лилась бодрая ритмичная музыка — урок завершился. Скрипели двери, слышались детские голоса. В учительскую зашел Сад и, увидев Ану, удивлённо приподнял брови.

— Что-то ты рано сегодня!

— Видимо, у меня часы спешат, — улыбнулась Ана.

— Спешат — не худший вариант. — Сад со вздохом уселся в любимое кресло. — Не хочешь сходить в самад?

— Меня подташнивает после укола.

Сад понимающе кивнул головой.

— Ладно, — добавила Ана, вставая. — Я пойду, нужно ещё подготовиться к уроку.

— Аудитория пока занята. Там Икапада с гуптикой возится.

— Не страшно.

Ана взяла журнал и направилась к двери.

— У тебя всё хорошо? — спросил Сад.

Ана молчала, опустив голову.

— Если хочешь снять с себя класс и оставить только вечерников, то, думаю, мы найдем, кем тебя заменить. Если, конечно, это именно то, чего ты хочешь.

— Спасибо, я буду иметь в виду, — сказала Ана и вышла в коридор.

На следующий день она с трудом заставила себя встать с постели. Ночью у неё случился приступ, она сделала себе укол, но всё равно долго не могла заснуть.

На урок она опоздала. В коридоре, уже перед классной комнатой, она столкнулась с Садом.

— Что, часы? — спросил он, осклабившись.

Ана кивнула.

— На сей раз в другую сторону опаздывают?

Ана попыталась улыбнуться.

— Ты иди, — сказал Сад, — а то эти бесята скоро бунт поднимут.

В классе и правда стоял гам. Ученики даже не сразу обратили внимания на Ану — ей пришлось постучать по столу.

— Внимание! — сказала Ана и тут же осеклась, пытаясь вспомнить, какой у неё урок.

Дышать становилось всё тяжелее.

Ана легла спать раньше обычного, надеясь, что долгий сон исцелит её, и она снова проснётся здоровой, как несколько дней назад, но ночью её опять разбудил приступ удушья.

Комнату пожирала темнота.

Все окна Ана зашторила ещё вечером. Радио не работало. Молчал дхаав. Ана беспомощно глотала воздух ртом, но лёгкие отказывались расширяться. Она с трудом поднялась с постели и, покачиваясь, как полоумная, искала, где включается свет, слепо проводя по стене ладонью.

Нужно было сделать укол.

Кисти у Аны дрожали, она едва понимала, что делает. Затянуть жгутом руку, выпустить из ампулы воздух. Она ткнула в кожу иглой, но не попала в вену.

Вторая попытка.

Ана поняла, что не боится. Раньше приступы вызывали у неё панический страх — она думала, что задохнётся одна в темноте, так и не дожив до рассвета. Сейчас руки у неё дрожали, лёгкие распирало от жгучей боли. Но страха не было.

Ана положила шприц на тумбочку. Укол всё равно не имел ни малейшего смысла. Препарат давно не действует, ей стало бы только хуже.

Она вернулась на кровать и закрыла глаза. Боль постепенно стихла, и Ана даже почувствовала странную болезненную лёгкость, точно тело её потеряло вес и медленно поплыло в прелом комнатном воздухе.

Именно так она и представляла себе это раньше — день, когда она перестанет дышать. День, когда навсегда замолкнет радио, и во всём городе погаснет свет. Не будет ни страха, ни боли. Не нужно будет бороться, пытаясь изо всех сил сделать судорожный последний вдох.

Ана увидела перед собой высокие песчаные холмы. Она скользила над ними в потоках тёплого ветра. Над горизонтом вдалеке расползалась по небу чёрная ненастная темнота — рождалась песчаная буря. Пошёл дождь, оглушительный ливень, подобных которому Ана ни разу не видела в жизни. Песок превратился в грязь, дюны растаяли в падающей с неба воде. Ана была уже в городе, посреди затопленной улицы, где люди в плащах ходили по колено в воде, а из водостоков с клёкотом выплёскивалась пена. Смеркалось. На небе сгущались облака. Фонари взрывались с резкими электрическими хлопками, разлетаясь ворохом искр и осколков стекла. Дождь закоротил старую проводку. Прохожие исчезали в собирающейся складками темноте, проваливались в отверстую бездну улиц.

Ана проснулась, когда солнечные лучи уже пробивались сквозь шторы. Она даже не сразу сообразила, где находится. Первые несколько секунд ей казалось, что она лежит в пустой и насквозь белой больничной палате, но потом она услышала сдавленный шум, доносящийся с улицы, и знакомое шипение дхаава.

Она встала с постели.

Дыхание немного восстановилось, теперь не нужно было бороться за каждый вдох. Ана расшторила окно и тут же зажмурилась, отвернувшись.

Полдень. Солнце в зените.

Ана взяла с тумбочки шприц и, сев у окна, перетянула резиновым жгутом руку.

Днём в поездах и на станциях было не так людно, как по утрам — Ана даже воображала, что едет на работу в выходной, когда никто не торопится выходить из дома. После укола её подташнивало, но приступ удушья не возвращался — в маске она могла спокойно дышать даже на раскалённой полуденной улице.

Она немного опаздывала, но в итоге зашла в класс, когда дети только садились за парты — до конца перемены оставалась ещё пара минут. Ана успела взять в учительской журнал и даже сверилась с расписанием, чтобы не перепутать предмет, который ведёт, но уже в классе поняла, что совершенно не помнит, какую они изучают тему.

Отгремел звонок — Сад снова сменил мелодию.

Ана достала журнал и сделала перекличку, отмечая отсутствующих прочерками напротив имен. Ей хотелось, чтобы список никогда не кончался, чтобы она до самого конца урока называла чужие имена.

Но скоро все дети были отмечены.

Она быстро пролистала учебник, пытаясь вспомнить, о чём рассказывала в прошлый раз. Но это не помогало. Наконец она отложила книгу и сказала, не поднимая головы:

— Так, дети, сегодня я проверю, как хорошо вы справились с домашним заданием. Никто не хочет пересказать главы, которые я задавала?

Класс молчал.

Ана открыла журнал и провела пальцем по именам учеников, выбирая наугад.

— Тогда я вызову сама… Джарат!

Ана обвела взглядом класс. Никто не отзывался.

— Ну же, смелее!

— А его нет! — раздался чей-то голос.

— Нет? — удивилась Ана. — Странно, у меня не отмечено.

Она занесла над журналом ручку, чтобы поставить прочерк рядом с Джаратом, но прочерк уже стоял.

— Лития здесь?

Худенькая девочка в дальнем ряду неуверенно поднялась из-за стола.

— Что ты успела прочитать дома, Лития?

— Ничего.

— Ничего? Как же так? Почему ты не подготовилась?

— Но вы ведь ничего не задавали, сугуру!

Ана нервно застучала пальцами по столу. Потом встала и подошла к доске.

— Значит, никто даже не помнит, что я задавала?

Класс молчал.

— Да ты садись, — сказала Ана девочке.

Лития послушно села за парту.

— Так что, никто не помнит? Я не спрашиваю, подготовились ли вы. Я спрашиваю…

Класс молчал.

— Что ж, хорошо…

Ана села за стол и провела пальцем по именам учеников в журнале. Нужно просто вызвать кого-нибудь к доске. Сегодня они будут повторять старый материал.

— Хорошо, — сказала Ана. — То, что мы изучали на прошлом уроке, тоже никто не помнит?

Ни один из учеников по-прежнему не поднимал руки.

— Ну, же! Лита! Можешь не вставать.

Девочка всё равно поднялась из-за стола и, боязливо оглядываясь по сторонам, произнесла:

— Глава…

После урока началась длинная перемена — обеденный перерыв, — но утренняя тошнота у Аны усилилась, и она решила, что не будет спускаться в самад. Она пошла в учительскую, чтобы вернуть журнал, и столкнулась в дверях с Илой.

— О! — сказала Ила. — А я тебя искала с самого утра. Мне казалось, у тебя рано сегодня занятия начинаются.

— Нет, только что было первое, — сказала Ана, хотя сама уже не была уверена.

— Допоздна сегодня?

Ана кивнула.

— Ладно, пойдём в самад! — Ила взяла Ану под руку и потянула за собой. — Мы с тобой почти не видимся в последнее время.

Ана не сопротивлялась. В конце концов она возьмёт макаранду или харас.

— У тебя как, всё в порядке? — спросила Ила, когда они спускались по лестнице.

— Да, наверное.

— А у меня — ты не поверишь…

В самаде оказалось людно. Пахло приторными подсластителями, пряными приправами, пережаренным расава́ти.

Они встали в самый конец длинной очереди. Ана с трудом сдерживала тошноту.

— Говорят, многие люди к этому очень чувствительны, — тараторила Ила. — При таких сильных дождях перепады давления, а многие не выносят. Не припомню я что-то раньше такой погоды.

— Да. Я тоже неважно чувствую себя последние дни.

— Вот видишь!

От запахов еды мутило, Ане хотелось уйти, но она продолжала стоять в очереди вместе с Илой.

— Что-то в этом году у нас сплошные ненастья, — говорила Ила. — Из года в год всё хуже.

Они уже подходили к прилавку, заставленному огромными коробами с едой. От коробов разило резкой приторной вонью. Ана задержала дыхание.

— Страшно представить, что будет в следующем году, — сказала Ила.

Ана мысленно произнесла — «в следующем году» — и что-то сжалось у неё в груди.

— Мне, кстати, к врачу уже давно пора, — сказала она.

— Да, сходи обязательно. Такое откладывать нельзя. А мне…

Ила продолжала говорить и после того, как они взяли еду и сели за стол. Ана молча слушала, время от времени кивая, как бы соглашаясь.

— Надо нам куда-нибудь сходить на этих выходных, — сказала Ила.

— В выходные я, наверное, поеду к врачу, — сказала Ана.

Они замолчали. Ила выговорилась и принялась за еду, Ана же больше беспокоилась о том, как бы её не вырвало.

И тут она вспомнила.

— Скажи, — произнесла Ана, — а ты когда-нибудь уезжала отсюда? Была где-нибудь ещё?

— Из города? — Ила вдруг смутилась. — Я же рассказывала тебе. Очень давно, в детстве. Я и не помню почти. А ты что, куда-то собралась?

На следующий день Ана приехала в видая-лая ранним утром, хотя занятия у неё начинались только после обеда. Сада ещё не было, учительская пустовала. Кто-то забыл выключить радио, и приёмник тихо бормотал, разговаривая сам с собой.

Ана села у окна и стала ждать.

Она слышала, как методично постукивают настенные часы, отмеряя оставшееся до уроков время, как позвякивает, поймав невозможно высокую ноту, приёмник, тут же срываясь в глухой хрип, гулко прокашливаясь. Она слышала каждый шаг в коридоре, ей казалось, что она может различать даже тонкое поскрипывание дверей в противоположном конце здания. Голова её раскалывалась от боли, сердце бешено молотило. Ана закрыла глаза, стараясь успокоиться, и тут же перестала слышать что-либо, кроме собственного дыхания.

Когда дверь в учительскую отворилась, Ана вздрогнула.

— Надо же! — удивился Сад. — Ты уже тут! Слушай, мне кажется, тебе стоит почаще сверяться с расписанием.

— Я хотела с тобой поговорить, — сказала Ана, вставая.

Сад замер у двери.

— Драапа! Жара такая! — Он шумно выдохнул и вытер пот с красного лба. — То дожди, то жара — невозможно просто.

Сад посмотрел на Ану.

— Пойдём, — и показал на дверь своего кабинета.

Они молча зашли. Сад закрыл дверь, бросил на стол портфель и подошёл к окну. Он потянул одну из штор, однако солнце кольнуло ему в глаза, и он, поморщившись, вновь расправил штору.

Ана стояла напротив.

— Ты садись, — сказал Сад.

Ана осмотрелась — стула не было.

— Драапа! — прыснул слюной Сад. — Опять стул упёрли! В следующий раз на ключ буду закрывать!

— Я могу постоять, — сказала Ана.

— Погоди, я принесу! — Сад метнулся к двери.

— Нет, не нужно.

— Да мне не…

— Я ненадолго, — сказала Ана. — Я…

Она вздохнула.

— Я просто хотела сказать тебе…

Сад выжидающе смотрел на неё. Лоб его лоснился от пота.

— К сожалению, мне придётся уйти. Но я готова отработать…

— Погоди, — перебил её Сад.

Он стал спешно искать что-то по карманам.

— Куда уйти? У тебя какие-то проблемы?

— Нет, всё в порядке.

— Ты нашла другую работу? Ближе к дому?

— Нет. Я боюсь, что больше…

Ана хотела сказать «не могу», но не решилась.

— Я не буду искать новую работу. Да и не стала бы никогда. Эта видая-лая для меня как дом. Ты же сам знаешь, я всю жизнь здесь.

— Но тогда…

Сад прошёлся по комнате и уселся за стол. Свет пробивался сквозь штору, падал ему на лицо, и он щурил глаза. Он вскочил и вытащил из-за стола кресло.

— Сядь, — сказал он.

— Да нет, я…

— Сядь! — повторил Сад. — Это не минутный разговор! Не могу смотреть, как ты стоишь.

Ана села.

— У тебя как самочувствие? — спросил Сад.

— Как обычно.

— А на самом деле?

Ана посмотрела на него, улыбнулась.

— Что ты хочешь услышать? Не сказала бы, что чувствую себя хорошо. А когда я хорошо себя чувствовала? Всё действительно как обычно.

— Так, а в чём же тогда дело?

Сад заходил по комнате.

— Может, просто возьмешь вечерников, как мы и хотели? Только вечерний курс — и всё.

— Это не поможет, — сказала Ана.

— А что тогда? Ты пойми…

Сад подошёл к Ане и присел перед ней на корточки.

— Я замену-то найду, это не проблема. Но ты же сама говорила, что работа тебе помогает. Да и столько лет уже с нами! Если у тебя и правда ничего не поменялось, зачем уходить? А нагрузку сократим — это не проблема. Возьми вечерников, как я тебе и предлагал. Или, если не нравятся вечерники, другое что-нибудь. Придумаем!

Ана встала и подошла к окну.

Она приподняла штору. Улицу заливал свет, окна домов горели, по рельсам на бадване скользили солнечные блики. У Аны разболелись глаза.

— Дело не в этом, — сказала она. — Я ухожу не потому, что мне становится хуже. Хотя, конечно, мне не лучше. Но дело не в этом. Я бы не ушла просто так. Если уж уходить, то…

Ана повернулась к Саду и попыталась улыбнуться.

— Работа здесь и правда была для меня целой жизнью.

— Так, а в чём проблема тогда?

— Я хочу уехать, — сказала Ана и снова посмотрела в окно.

— Уехать? Но куда ты можешь уехать?

— Далеко. Я…

Её перебил звонок — точнее, торопливая сумбурная мелодия, которая извещала о начале первого урока. Казалось, от ритмичного электрического шума позвякивают в окнах стёкла. Из коридора доносился топот десятков ног.

Сад молча стоял, давая Ане высказаться, хотя по его лицу было видно, что он с трудом сдерживается.

Когда Ана закончила, он со вздохом опустился в кресло.

— Ты сама-то хоть понимаешь, что говоришь? Южный Хапур! Драапа! Ты ведь просто не сможешь…

Сад не договорил.

— Нет! — почти выкрикнул он. — Об этом не может быть и речи!

Он вскочил и подошёл к Ане, положил ей руки на плечи.

— Ты просто устала. Все мы устали. Этот год выдался не из лёгких. Возьми отпуск. Просто отпуск. Не торопись. Потом вернёшься — и мы поговорим ещё раз. Ты же ничего не теряешь. Такие решения лучше не принимать сгоряча!

— Я не могу ждать, — сказала Ана.

Она повернулась к Саду и посмотрела ему в глаза.

— Ты хочешь знать, как я себя чувствую? Да, мне становится хуже. С каждым днём. И ты прекрасно это знаешь. Так было всегда. Я просто не могу ждать.

— Но зачем? Почему именно сейчас? Почему именно туда? Ты ведь не думаешь, что…

Сад осекся.

— Он был из Южного Хапура?

Ана молчала.

— Но зачем? Он же пропал в песках! В южной пустыне! Неужели ты думаешь, что он…

— Нет, нет, конечно, нет. Конечно, я так не думаю.

— Но зачем тогда? Это же просто самоубийство! С таким же успехом можно…

— Для меня сейчас всё — самоубийство. Я уже не в том состоянии… Это правда ничего не изменит. Я чувствую, мне не так много осталось. Считай, что это…

Ана прикрыла ладонью глаза.

— Считай, что это — моё особое желание.

Лицо у Сада вытянулось.

— Значит, настолько плохо?

— Уже давно.

— А что говорят врачи? Ты уверена…

— А что врачи? Они ещё лет десять назад обещали мне несколько месяцев. Только тогда я чувствовала себя лучше.

— Но, может, всё дело в погоде. Может, всё из-за этих перепадов. Я бы не торопился. Сходи к врачу.

Ана кивнула.

— Я схожу, вот только — ты знаешь, я никогда не доверяла врачам. И я почему-то уверена, что обязательно долечу до Южного Хапура. А там, ты знаешь, и воздух чище. Может, это даже…

— Не надо, — сказал Сад. — Давай ты просто отдохнёшь. Мы потом обсудим это ещё раз. Спокойно. Через неделю или две.

— Хорошо, — сказала Ана. — Я возьму отпуск. Небольшой. До тех пор, пока мне не станет лучше. Договорились?

— Да, — пробормотал Сад.

— А когда я выздоровею, ты возьмёшь меня обратно?

Ана улыбнулась Саду.

Вдруг, подчиняясь какому-то неосознанному порыву, она дернула штору на окне, ожидая, что комнату зальёт солнечный свет, но на улице было сумрачно, как будто к городу приближалась песчаная буря.

Когда закончился последний урок, был ещё ранний вечер.

Солнце не слепило глаза, как днём, в воздухе совсем не чувствовался запах песка. Ана вспомнила, как Нив раньше встречал её после занятий. Она остановилась у входа в видая-лая и закрыла глаза, глубоко вдохнув через маску.

Когда Нив возвращался из пустыни, то встречал её каждый день. Случалось, он опаздывал — по вечерам поезда переполняли осатаневшие толпы, — но она всегда терпеливо ждала его у входа. Она стояла у дверей, рядом с наружным коробом дхаава, который вибрировал, шипел и ронял на тротуар мутные масляные капли. Другие учителя проходили мимо и поглядывали на неё с любопытством.

Вот шагает Икапада, обхватив свой старый портфель, как будто это драгоценная гуптика, одна-единственная на всех учителей. Вот Вайс торопится куда-то. Вот спустился Сад, остановился перед Аной и забавно приподнял брови.

— У меня тут встреча, — объясняет Ана.

Сад кивает и идёт дальше, мелкими неуклюжими шажками, постоянно озираясь.

Вскоре никто уже не выходит.

Смеркается, поднимается пыльный пустынный ветер. Становится трудно дышать. Но Ана продолжает стоять.

Однажды она ждала Нива у видая-лая до тех пор, пока не загорелись ночные фонари. И только потом поняла, что он уже никогда не придёт.

На следующий день Ана проснулась рано. Она заставила себя подняться с кровати, превозмогая слабость и боль. Надо было собираться. Комнатные часы показывали приближение рассвета. И жары. Радио, которое обычно будило её по утрам, ещё не работало, издавая тихое протяжное шипение.

Шприц всё ещё лежал на тумбочке, но укол был теперь ей не нужен. Окно заливала ночная темнота.

Ана оделась и вышла из дома.

Она была как после затяжной комы. Когда нужно заново учиться дышать, ходить, говорить с людьми.

На улице не попадались прохожие. Ана шла по старому кварталу, где с домов осыпалась штукатурка, и представляла, что осталась совершенно одна, как в ночном кошмаре, все люди сгинули за минувшую ночь, и она идёт на встречу с пустыней.

Поезда в такой час ходили редко — город только отходил от ночного оцепенения, — и Ана долго стояла на перроне. Казалось, что ещё стоит глубокая ночь — слишком светлая из-за песчаных бурь, окрасивших небо в цвет дюн, — и поезда придётся ждать до рассвета.

Однако вскоре на бадване показались яркие огни. В пустом вагоне с покалеченными сидениями пахло жарким песком. Ана села у окна. Она знала — ей предстоит неблизкий путь.

И не поехала в агада-лая — не смогла заставить себя выйти на нужной остановке.

Вместо этого она много часов кряду гуляла в икавезмане без дыхательной маски. Холод приятно покалывал голые плечи. Ана пообедала в самаде и вернулась домой.

На следующий день она тоже не поехала в агада-лая.

И день спустя.

Ей вдруг стало значительно лучше. Голова по утрам не болела, тошнота прошла, приступы не мучили по вечерам. Даже маска была, казалось, не нужна — Ана надевала её по привычке. И только спустя несколько дней она наконец поняла, что перестала ставить себе уколы, что в этом, видимо, и кроется причина её странного выздоровления.

Нужно к врачу.

Но Ана ещё много раз откладывала визит. Она сознавала, что полегчало ей ненадолго, что это обманчивое чувство лёгкости куда страшнее недомогания по утрам. Однако так не хотелось в это верить.

Больше не было приступов удушья и головной боли. Она отлично высыпалась, хотя спать ложилась позднее. Зачастую её подмывало избавиться от липкой маски, снять её прямо на улице в разгар дня, освободить лицо. Она была нормальной — такой же, как все. Даже воспаления на лице побледнели, кожа заживала.

Ана чувствовала себя красивой. Она сходила на представление в рагазал и смеялась вместе со всеми. В прохладном самаде она разговорилась с незнакомым мужчиной, который, наверное, и не знал, что она носит маску.

Но всё это время Ана понимала, что ей нужно к врачу.

Она решилась поехать в агада-лая в выходной, проснувшись рано утром, когда ещё не начало светать.

Агада-лая работала, но врач, увидев Ану, удивился.

Она зашла, не дожидаясь, пока её вызовут на приём — в коридоре всё равно никого не было, — и уже в кабинете застыла у двери, растеряв всю решимость.

Полноватый мужчина с бугристым лицом раздражённо скривился и встал из-за стола.

— Вы? — спросил он. — Но вам ведь было назначено на…

— Я, наверное, перепутала что-то, — поспешила оправдаться Ана. — Извините. Я могу подождать в коридоре, если хотите.

— Ладно! — Врач снисходительно махнул рукой. — Раз уж пришли…

Он уселся за стол и покачал пальцем фигурку вахата, которая прижимала стопку исписанных бумаг. Фигурка чуть не упала, но врач вовремя её подхватил.

Вимауна.

Врач зевнул и стал массировать виски.

— Хорошо! — вздохнул он. — Но сегодня вы, конечно, рано.

Ана стояла перед столом. Она взволнованно дышала, лицо её раскраснелось. Она не знала, с чего начать.

— Ну? — спросил врач. — Как самочувствие?

— Вы знаете, — сказала Ана, — я думаю, что мне…

Врач покачивал пальцем фигурку вахата.

— …стало лучше.

— А вы — Анаадитва?

Ана кивнула. Врач оставил в покое вахат и занялся бумагами на столе.

— Что-то я не нахожу ваше дело, мне, видимо, ещё не принесли… А, нет. — Врач достал из завала папку и перелистнул несколько страниц. — Хорошо. Понятно. Всё понятно.

И посмотрел на Ану.

— Что?

— Неудивительно, что стало хуже. Затянули вы свой визит. Не стоит так делать, конечно. Так весь курс вашего лечения может пойти насмарку.

— Нет, вы не поняли. Мне стало лучше. Лучше, а не хуже. Я чувствую себя хорошо.

— В любом случае откладывать не стоило.

— Извините.

— Что уж теперь… — Врач бросил папку с медицинским делом Аны на стол. — Хорошо. Значит, в последний раз мы…

Ана смотрела на него, затаив дыхание. Быть может, на сей раз тесты не потребуются. Он просто проверит её пульс, послушает дыхание…

— Хорошо! — Врач посмотрел на свои наручные часы. — Пройдёмте, — и показал на дверь в соседнюю комнату.

— Но мне ведь стало… — начала Ана.

— Это не займёт много времени! В противном случае вам придётся прийти сюда ещё раз.

Они зашли в соседнюю комнату. Ана по-прежнему надеялась, что врач всего лишь послушает её дыхание. В полном обследовании нет никакого смысла, ведь она уже проходила его в прошлый раз. Но врач предложил Ане сесть напротив страшного, напоминающего человеческие лёгкие аппарата. Две стеклянных колбы были заполнены жёлтой жидкостью, похожей на желчь.

Ана ждала.

Врач посмотрел на неё с нетерпением.

— Вы ведь знаете, что нужно делать? Дышите ртом, через трубки.

— Но вы уверены, что это необходимо? — проговорила Ана, испуганно поглядывая на аппарат, однако врач не удостоил её ответом.

Ана начала дышать.

Жидкость в прозрачных колбах вспенилась и забурлила, рвотная горечь обожгла ей гортань. Она не выдержала и, отвернувшись от аппарата, тяжело закашлялась, прижимая руку к груди. Голова у неё закружилась.

Врач пододвинул к ней металлическое судно.

— Вот, сплюньте, — сказал он.

Ана склонилась над судном.

— И продолжайте дышать! Извините, но это необходимо.

— Но я… — с трудом проговорила Ана.

— Дышите через трубки, — повторил врач. — Ещё немного.

Ана снова припала к аппарату. Она дышала неглубоко, но ей всё равно казалось, что едкие пары заполнили все её лёгкие. Жидкость в колбах яростно клокотала. Ана опять закашлялась, склонилась над судном, и её вырвало.

Справившись с тошнотой, она повернулась к аппарату. Она была уверена, что врач и сейчас скажет неизменное «продолжайте дышать», но он, напротив, остановил её, по-отечески коснувшись плеча.

— Достаточно.

Голос у врача дрогнул. Жидкость в колбах аппарата потемнела и стала густой, как гной. Врач сунул Ане сложенный, точно носовой платок, бинт, и она вытерла губы.

— Хо-ро-шо… — проговорил по слогам врач, качнув головой. — Как самочувствие последнее время?

Ана попыталась ответить, но рот сводило от горечи.

— Сейчас…

Врач вышел в соседнюю комнату. Ана неподвижно сидела перед аппаратом. Тёмная жидкость в прозрачных сосудах успокоилась и медленно стекала по стенкам.

— Вот, — сказал врач, вернувшись, и дал Ане стакан воды. — Прополощите рот.

Ана набрала в рот воды и сплюнула в судно.

— Как самочувствие? — повторил врач.

— Последнее время, — начала Ана, — я чувствую себя хорошо. Мне стало лучше. Я даже думала…

Ана вновь закашлялась.

— Хорошо, — сказал врач. — Не торопитесь. Давайте вернёмся в мой кабинет.

Он положил руку ей на плечо.

Ана встала и тут же покачнулась от слабости. Врач обнял её за плечи и проводил к креслу напротив окна — как больную, которая едва умеет ходить. Потом уселся сам, качнул пальцем фигурку вахата, но не рассчитал усилие, и блестящий кораблик грузно повалился на стопку бумаг.

Ана неотрывно смотрела на врача, ждала, когда же он объяснит — почему в этот раз она не смогла долго дышать через аппарат, почему жидкость в колбах быстро изменила цвет. Может, это хороший знак.

— Хорошо, — сказал врач, не глядя на Ану. — Не думал я, что так быстро… Не стоило вам откладывать визит! Возможно, если бы вы пришли раньше…

Он что-то записывал в дело Аны. Фигурка вахата по-прежнему лежала на боку.

— Вы дадите мне направление на новый препарат? — спросила Ана.

Врач поднял голову.

— Что-нибудь происходило последнее время? — спросил он. — Вы регулярно ставите уколы?

— Да, но… — Ана сглотнула, во рту ещё чувствовалась горечь. — Последние несколько дней я не ставила. От них только тошнило.

Врач что-то писал. Новое направление, подумала Ана. Ей показалось, что свет в комнате на секунду погас.

— Мне стало лучше, — сказала Ана.

— Это… ненадолго, — сказал врач.

— Вы имеете в виду, если я не буду делать уколы? Но мне становилось плохо от…

Врач писал.

— Вы выпишите мне новое направление?

Врач вздохнул, откинулся в кресле, поднял со стола фигурку вахата и опустил её на тот самый лист бумаги, на котором только что выводил свои размашистые каракули — как будто поставил печать.

— Я боюсь, что уже… — Врач покачал головой. — Мне просто нечего вам выписать.

Режущий холод прошёлся у Аны по коже.

— Мне очень жаль! — добавил врач.

— Но мне же стало лучше! — выкрикнула Ана и закашлялась.

Ей не нужно было приходить. Этот пыточный аппарат отравил её дыхание. Этот человек с отталкивающей болезнью кожи издевается над ней.

— Я не понимаю! Вы знаете, я пойду к другому врачу, и я уверена, что другой врач…

Она резко встала. Она уйдёт, презрительно хлопнув дверью. Но в глазах у неё потемнело, и она покачнулась.

— Подождите! — Врач поднял ладонь. — Не нужно торопиться. Сейчас это пройдёт. Посидите, отдохните. А я пока…

— Но мне же стало лучше, — повторила Ана, опускаясь в кресло.

Они сидели друг против друга — Ана, тяжело и часто вдыхая, и врач, склонив голову, делая вид, что читает свои записи.

Говорить больше не о чем, но и молчать — невыносимо.

— И это… всё? — проговорила Ана.

Врач потёр подбородок и посмотрел на Ану мутными глазами.

— Да. Боюсь, что да, — сказал он, прикрыв рот, словно сдерживая кашель. — Мне очень жаль.

Ана медленно поднялась. Головокружение прошло, но она ещё чувствовала себя слабой, отравленной.

Врач внимательно следил за ней.

Она собиралась уйти — ведь говорить уже было не о чем, — но вдруг замешкалась, задумалась о чём-то и подошла к окну.

— Быть может, вы хотите что-нибудь? — спросил врач. — Я могу. У меня где-то есть…

Он жадно зарылся в ворох бумаг на столе. Ана молча покачала головой.

— Вы знаете, — начала она, — почему-то даже сейчас — что бы вы ни сказали — почему-то даже после…

Она глубоко вздохнула.

— Я всё равно чувствую себя такой…

Ана резко замолчала — ей не хватило дыхания, чтобы произнести последние слова.

Врач нервно заёрзал в кресле.

— Это будет очень тяжело? — вдруг спросила она.

— Что?

От удивления врач даже выронил бумаги — надрывно-яркие печатные буклеты с шелестом соскользнули под стол.

— Я уверен, что мои материалы, особые, — врач с ударением выговорил последнее слово, — материалы наверняка помогли бы вам избавиться от… беспокойства.

Он нагнулся, чтобы подобрать буклеты.

— У меня нет беспокойства, — сказала Ана. — Вы не понимаете. Как раз напротив. Вы знаете, я…

Она опять не договорила.

— Смотрите сами, — сказал врач. — Вы можете подать заявление на госпитализацию, и в вашем случае её обязательно…

Ана стояла у окна.

— Но ведь это так глупо, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Почему именно сейчас и… Совсем недавно я была бы, наверное, рада, что мне не придётся… Но сейчас?

Врач нервно листал собственный буклет.

— Ведь мне даже некому… — сказала Ана. — Но почему же тогда так…

Она опустила голову и закрыла лицо. Врач встал.

— Я так хочу жить, — прошептала Ана.

Врач ничего не сказал — он лишь взглянул на неё и отвернулся. Они долго молчали. Врач стоял, сцепив за спиной руки, и едва заметно кивал, хотя Ана не говорила ни слова.

Последняя беседа с пациентом. Можно просто постоять у окна.

— Вы думаете, там у меня был бы шанс? — вдруг спросила Ана, посмотрев через отражения настенных ламп на пустое утреннее небо.

— Где там? — не понял врач.

Ана не ответила.

Врач тоже посмотрел на небо. Было заметно, что он чувствует себя обязанным — из врачебной этики, из чувства долга… Но ему так хотелось поскорее закончить этот разговор.

— Тысячи миль песков, — сказала Ана.

— Да, — сказал врач.

Ещё только занималось яркое, с багряным отливом утро, но казалось, что уже спустился глубокий и оглушающе тихий, как сон, вечер. Голоса людей на улицах стихают, превращаются в шёпот. Скоро на всех улицах загорятся синие огни. Остановятся поезда.

— Я думаю, — сказал врач, — я думаю, что вам лучше…

Он снова закашлялся, размышляя, видимо, про врачебный этикет.

— У вас же есть ещё много… У вас есть ещё время. Вы можете взять буклеты. Или лечь в больницу.

Ана не ответила, она смотрела в окно.

— Кстати, вы можете ставить уколы, если хотите. Да, это прекрасный вариант. Тот препарат, который я выписывал вам в прошлый раз. Возможно, он ещё…

Врач повернулся к Ане, поджимая губы. Ана невольно потёрла левую руку чуть ниже локтя — там, где сильнее всего болело от уколов.

— Пожалуй, — она вздохнула и отвернулась от окна, — я не буду больше ставить уколы. Вы знаете, мне кажется, что от уколов…

Врач собирался возразить, но вместо этого снова прикрыл ладонью рот, сдерживая кашель.

— Что ж, вам решать, — сказал он, усаживаясь за стол.

— И это всё? — снова спросила Ана.

Врач кашлянул.

— Я думаю, на самом деле…

Он покосился на часы, затем что-то шумно поискал в карманах обвислого пиджака.

— Я, пожалуй, всё-таки смог бы записать вас…

— Мне пора, — сказала Ана.

Врач замер, не вынимая руки из кармана.

— Что ж, до встречи, — сказал он.

— До встречи, — сказала Ана.

Уже на улице, в маске, она остановилась неподалеку от агада-лая и подняла глаза на пустое утреннее небо. Не верилось в то, что только начинается день.

Когда она вернулась домой, тошнота и жжение в лёгких унялись. Дышалось легко, и она не замечала калёной духоты в комнате. Ана подумала, что всё бы отдала, только бы забыть этот разговор. Ей не стоило ходить. Неизвестность лучше.

Она ненавидела этого врача с некрасивым бугристым лицом — его манеру говорить, вечные «хорошо», произнесённые невпопад, его полные неуклюжие руки, ворох бумаг на столе, фигурку в виде вахата, всё здание этой проклятой агада-лаи, до которого нужно так долго идти пешком. Почему она должна верить? Почему она должна вообще принимать это всерьёз? Она же чувствует сама. Она же знает.

Ана никак не могла успокоиться.

Она взволнованно ходила по комнате. Дыхание участилось, руки дрожали. Она включила радио, но передавали лишь сумрачную тишину, помехи и какой-то неразборчивый крик.

Врач наверняка ошибся. Его аппарат, обжигающий лёгкие, неправильно работал. Она обязательно пойдёт к другому врачу, вновь запишется на полное обследование. Ведь ей же стало лучше, её не обмануть! Ей уже говорили, что у неё осталось всего несколько месяцев жизни. Они уже ошибались раньше.

Близился полдень. Из окна казалось, что вся мостовая занесена песком.

Несколько дней подряд Ана собиралась утром в видая-лая и, уже одевшись, понимала, что ей некуда идти. Больше не надо пробиваться через толпы на Самкаре, не надо ждать на станциях опаздывающие поезда.

Однажды она заметила необычное оживление на улице внизу — под её окнами толпились непонятно откуда взявшиеся люди, взвивались в воздух настойчивые крики, трубил тревожный горн. Ана подумала, что начался какой-то внеурочный праздник, шествие гуляк по старым кварталам, торжественный парад, но потом по сверкающим в утренних лучах путям пролетел пассажирский состав.

Нивартан наконец открыли.

Ана так поразилась, что долго смотрела на бадван, прислонившись лбом к холодному после ночи стеклу. Она вспоминала, когда в последний раз садилась на поезд на Нивартане. Казалось, это было много лет назад.

Спустя несколько часов радостный раж под включённым бадваном затих. Ана оделась и спустилась на улицу.

Она чувствовала себя хорошо, дышалось легко, голова не болела — утренние инъекции теперь её не отравляли. Приближался полдень, однако солнце скрывали редкие облака, и привычное для такого часа пекло получило неожиданную отсрочку.

Ана вспомнила — год назад она так же шла по этой полуденной улице, опаздывала на урок. Ей нездоровилось после укола, а маска с забитыми фильтрами издавала при каждом вдохе надсадный хрип. Нив улетел в пустыню, далеко за южную стену — в первый или второй раз. Ана физически ощущала то расстояние, которое их разделяло — долгие мили выжженного солнцем песка. Но теперь она чувствовала лишь пустоту.

По бадвану пролетел поезд. УАны заложило уши от гвалта колёс. По мостовой неслась длинная стремительная тень от состава. Поезд замедлял ход.

Ещё до́ма, планируя полуденную прогулку, Ана решила, что обязательно прокатится по старому маршруту, сядет на поезд, уходящий с Нивартана, и, возможно, доберётся до самой видая-лая, зайдёт поздороваться с Илой и Садом — со всеми, кого сможет застать. Сад спросит её о самочувствии, и Ана ответит, что чувствует себя хорошо. Ведь она и правда выглядит здоровой и сильной. Она улыбнётся. И Сад поверит. Он спросит, когда она собирается вернуться, когда её вынужденный отпуск подойдет наконец к концу, и Ана…

Она замерла, уставившись на перрон. Поезд уже отбывал — пронёсся над улицей упредительный гудок.

Когда состав, сверкая слепыми окнами вагонов, скрылся за поворотом, Ана развернулась и пошла домой. Её маска издавала протяжный хрип.

Вечером ей позвонила Ила.

— Ты как? — спросила она. — Обратно не собираешься? А то у нас тут целый завал. На меня все твои классы повесили.

Ана помолчала, прежде чем ответить.

— Ты там? — Голос Илы стал громче. — Я совсем тебя не слышу!

— Да, да, я здесь. У меня всё в порядке. Куда лучше, чем… — Она вздохнула, подбирая слова. — Мне, наверное, и правда нужно немного отдохнуть. Так что назад пока не собираюсь.

— Но с тобой точно всё в порядке?

— Да. Со мной всё в порядке.

— Кстати, ты ведь знаешь, конечно, что северную линию открыли? Бывает же такое. И прямо когда ты ушла! Я, кстати, тут подумала… У меня на завтра нет…

Из трубки посыпался треск, и голос Илы потонул в помехах.

— Что? — крикнула Ана. — Что ты говоришь?

Она несколько раз дёрнула за рычаг гииразы, но это не помогало — вместо привычных гудков слышались лишь шипение и треск, как в приёмнике, который никак не может поймать волну.

Ана повесила трубку.

На следующее утро Ане нездоровилось. Её тошнило, она даже не смогла заставить себя выпить чашку хараса — от одного запаха к горлу подступал тёплый комок. Она села у окна и включила радио. По радио говорили о том, что в южной пустыне бушует чудовищный песчаный шторм, который может дойти до города.

Ана прибавила громкость.

— Уже сейчас в южных районах поднялся сильный ветер. Мы рекомендуем жителям по возможности не выходить из дома. Движение поездов на нескольких линиях уже…

Внизу, под окном, пролетел скоростной поезд, уходящий навстречу обещанным ветрам.

— По нашим оценкам, это самая сильная буря за последние сто лет. Все полёты над южными областями нандин отменены. Некоторые считают, что буря может продлиться несколько дней, и до тех пор…

Ане вдруг показалось, что на улице необычно стемнело — что солнце уже затмили песчаные облака.

— Буря была впервые замечена в…

Голос разошёлся резким треском помех, Ана потянулась к приёмнику, чтобы настроить волну, но вдруг обхватила голову и застонала от боли.

— Обычно такие бури… Но уже несколько дней… стало ясно…

Радио хрипело — шум песчаного ветра заглушал голос ведущего.

— …из-за перепадов давления… рекомендуется…

Ана выключила приёмник.

Улица внизу опустела. Ветер поднимал на тротуарах пыль. Вскоре даже маячки на бадване вспыхивали красным.

Ана долго сидела у окна.

Головная боль не проходила. Ана хотела сделать укол, хотя и понимала, что это никак не поможет. Она намочила холодной водой полотенце, положила себе на лоб и прилегла на кровать.

Ей снился песчаный шторм.

Разбудил её звонок.

Ана с трудом заставила себя подняться и подошла к гииразе. Из трубки снова доносились шорох и треск. Ана попробовала набрать номер Илы, треск пропал, но вместо гудков она услышала непроницаемую тишину.

За окном совсем стемнело, ветер усилился. Ана подошла к приёмнику. Тот глухо захрипел, точно песок нарушил все каналы связи. Ана с трудом расслышала слабый, пробивающийся сквозь густую пелену помех голос:

— В центральных районах уже… невозможно определить… движется на север…

Больше Ана ничего не разобрала. Она отключила приёмник.

Комнату накрыла тишина, которую через секунду разрезал глубокий гортанный вой и шелест, напоминающий помехи на радиоволне — как будто эхо от выключенного радио ещё разносилось по улицам.

И тут же всё за окном затянула туча песка.

Песчинки барабанили в стекло. Ветер поднимал песок в небо и волнами обрушивал на бадван, снося его с опор.

Стало темно, как ночью.

Буря бушевала всю ночь.

Ана уже и не помнила, как заснула, однако утром, встав с постели, она сразу поняла, что всё завершилось, даже не поднимая штору на окне.

Тишина.

Выпив чашку горького хараса, она оделась и вышла из дома. Улица была ослепительно пустой, без признаков жизни. Сигнальные маяки на бадване не горели. Запах песка, который скрипел под ногами, чувствовался даже через маску. Город выглядел заброшенным и мёртвым, словно сдался на милость пустыне.

На перроне Ана стояла одна.

Прошло больше часа, прежде чем из-за поворота вынырнул пассажирский состав и пролетел, не сбавляя хода, мимо перрона, издевательски сверкая яркими глазницами окон. Вещатели молчали. Никто не предупреждал об изменённом расписании поездов.

Когда Ана добралась наконец до патмана, то оказалось, что работает лишь одна стойка, к которой ещё с улицы выстроилась длинная нетерпеливая очередь. Снова пришлось ждать.

У Аны болели ноги, дышала она через силу. Маска страшно хрипела при каждом вздохе. Когда подошла её очередь, она уже едва стояла на ногах.

Безразличный голос в окошке произнёс:

— Куда?

— Южный Хапур, — сказала Ана.

— Документы.

Ана протянула в окошко тоненькую книжицу. Мужчина за стойкой недовольно спросил:

— А где справка?

— Какая справка?

— Медицинская. Для разрешения необходима медицинская справка по форме…

— Но, вы знаете, я… — начала Ана.

— Следующий! — перебил её мужчина.

Ана даже не успела ничего сказать, как её оттолкнули от окошка. Она вышла из плева. Очередь стала ещё длиннее и тянулась до самого конца улицы, до самого горизонта.

Ана решила поехать в старую агада-лая. Прежний врач наверняка её помнит. Он был обходительным, всегда внимательно слушал, когда она рассказывала о приступах по вечерам, и ни разу не заставлял дышать через жуткий, похожий на искусственные лёгкие аппарат. Старый врач наверняка выдаст ей требуемую справку.

Однако ей пришлось прождать в плеве до вечера.

Невысокий мужчина лет сорока заговорил с ней, но она ничего не отвечала и лишь мотала головой, как немая. Ей хотелось, чтобы невысокий мужчина замолчал. Она обрадовалась, когда тот наконец ушёл — поднялся куда-то по лестнице, — но потом поняла, что никто больше не обращает на неё внимания. Она может торчать в этом проклятом плеве хоть несколько лет. Её так и не вызовут на приём.

Она постучала в дверь кабинета и, когда ей не ответили, осторожно заглянула внутрь. Врач сидел за столом и листал книгу. Увидев Ану, он скривил губы и указал на дверь.

Занят. Подождать в коридоре.

Ане вдруг захотелось, чтобы приставучий мужчина вернулся — со своим громким голосом, от которого покалывало в висках. Он хотя бы проявлял к ней интерес.

Она прождала перед кабинетом врача до сумерек и поехала домой.

По дороге она думала, что не сдастся, что завтра обязательно приедет снова и будет, если потребуется, приезжать каждый день, пока они не поймут, что она заслуживает эту несчастную справку, последнюю услугу, которую они способны ей оказать.

Ана так разволновалась, что не сразу почувствовала жжение в лёгких, как после едких лекарств. Воздух в вагоне казался разреженным, она не могла глубоко вдохнуть. Так обычно начинался приступ.

Она вышла на ближайшей станции и спустилась в плев. Села на скамейку, закрыла глаза. Попыталась успокоиться.

Это вовсе не приступ, с ней всё в порядке. Она просто устала. Это пройдёт.

Ана вспомнила, как познакомилась с Нивом. Она тогда потерялась и никак не могла найти очередную агада-лая. Это было давно, с тех пор всё изменилось.

Она вздохнула, и её маска протяжно захрипела.

Двое полицейских у лестницы поглядывали на неё с вялым безразличием. Ударил отрывистый гудок, и поезд наверху стал медленно, с тяжёлым металлическим лязгом, набирать ход. Посыпалась с потолка пыль. Всё вокруг превращается в песок. Вещатели вдруг затрещали и изрыгнули в плев какой-то надсадный шум. Шум нарастал, заглушая всё вокруг, сбивался, затухал, но потом расходился снова, громче и ярче, вплоть до звона в ушах.

Ана не могла больше здесь находиться.

Она заковыляла к выходу. Кто-то толкнул её в плечо, и Ана оступилась, уткнувшись в стену плечом. На станцию подошёл новый поезд, и теперь спускающаяся с перрона толпа ломилась в узкие двери, распихивая всех на своём пути.

Нужно немного подождать. Вскоре толпа поредеет, и тогда она сможет выйти.

Что-то происходило вокруг.

Людей точно било током, некоторые даже испуганно отшатывались от стен. Лампы у потолка на мгновение погасли, а потом загорелись истошно-красным. И тут же пробуравил черепную коробку чудовищный рёв. Мощная аварийная сирена едва не сбивала с ног. Всё стало красным, глаза заливало кровью. Ана зажала уши и закричала сама, но крик её быстро оборвался, выдохся, она не могла даже пошевелиться, не могла вздохнуть.

В красном мареве панически метались неясные фигуры. Ана стояла на коленях, зажимая уши. Кто-то слепо налетел на неё, и она упала на грязный пол.

Вой сирены не прекращался, а лишь неумолимо нарастал, разрезая окружающее пространство — с каждым мгновением, с каждым ударом сердца.

Потом сирена захлебнулась.

Ана приподняла голову.

Всё вокруг теперь тонуло в тишине, она не слышала больше ни рёва сирены, ни испуганных голосов. Она попробовала встать, но нога её подвернулась, и она рухнула на пол. Воздуха не хватало. Дыхательные фильтры надрывно свистели, виски стискивало от напряжения, но она всё равно не могла надышаться.

Ана закашлялась и стала снимать удушающую маску.

Казалось, дхаавы, разом свихнувшись, откачивают из плева воздух — поэтому и замолкла паническая сирена, ведь звук не распространяется в пустоте. Перед глазами Аны мелькали неясные пятна. Кровь пульсировала в висках. Ненужная теперь маска валялась на полу, но Ана всё ещё не могла вздохнуть. В груди нарастала жгучая боль, и не было ни сил, ни воздуха, чтобы позвать кого-нибудь на помощь.

Ана приподнялась на руках — над ней смыкалась кровавая темнота, глаза не различали ничего вокруг — и захрипела. Лёгкие её расширились, и тут же оглушающие запахи обрушились на неё мощной волной — пыль, висящая в воздухе, горячий песок, вонь из мусорки, жжёная резина. Голова закружилась от яростного смрада, но желание дышать было сильнее, чем отвращение. Ана перевернулась на бок, упёрлась в пол и попыталась встать.

Кто-то обхватил её за талию — сильная мужская рука, Нив — и легко поднял, поставил на ноги. Ана покачнулась, но мужчина не отпускал. Он потянул её за собой — она хотела что-то сказать, но лишь застонала.

Дыхательная маска.

Ана наклонилась, удерживаясь за протянутое плечо, и подхватила её с пола.

А потом Нив повёл её за собой.

Она всё ещё плохо видела. Часто спотыкалась, хотя пол под ногами был ровным. Красное свечение, которое охватывало всё вокруг, мешало ей идти.

Они спускались куда-то. Ана не могла разобрать, ей стоило огромного труда сосредоточиться на том, чтобы идти. Длинный тоннель с потёками грязи на стенах проваливался в темноту, в глубинные недра города. Ана задыхалась, у неё кружилась голова, но спаситель упорно тянул её вперед.

Они оказались в широком шумном зале, где пахло по́том и мочой, а обжигающий красный свет сменился на холодный белый.

К Ане постепенно возвращалось зрение.

Она находилось в подземной гатике, где собралась такая толпа, какую не видела даже площадь у Самкары. Люди пробивались в конец зала, к едва различимым дверям, преграждающим выход, подъём на улицу, где можно дышать.

Зачем он привёл её сюда?

Она прислонилась к стене. Рука, державшая её за талию, исчезла. Ана дернулась, повернулась — так быстро, насколько могла, — но Нива уже не было, он исчез в безумной толпе.

— Нив!

Ана потратила на этот крик весь воздух, но никто её не услышал, никто не обернулся.

На подземном этаже разливалась дикая вонь — пот, нечистоты, сырость, как в подвалах старинных домов. Ану мутило от запахов, и она вновь натянула маску.

Зачем он привёл её сюда?

Она испуганно озиралась. Она понятия не имела, что произошло, почему загорелся аварийный свет и врубилась сирена, что все эти люди делают под землёй. В маске Ана почувствовала себя увереннее, в силу выработанной за долгие годы привычки, но дышалось сквозь свистящие пыльные фильтры ещё тяжелее.

Она пошла вглубь зала, касаясь ладонью грязной сырой стены.

Почему он оставил её здесь?

Нужно найти его, нужно хотя бы увидеть его лицо. Теперь, когда к ней вернулось зрение…

Нога подвернулась, она чуть не упала. Никто не поддерживал её, а собственных сил не хватало.

Ана уселась на пол.

Какие-то люди проходили мимо, задевали её ноги. Ана закрыла глаза. Ей нужна всего пара минут. Она немного отдохнёт, а потом найдёт его. Пара минут, чтобы восстановиться.

Ана невольно прислушивалась к тому, что творится вокруг.

Со всех сторон доносились изуродованные слова, дыхание, стоны и плач. Голоса сливались в единый гортанный крик, вопль запертой в подземелье толпы, который страшно нарастал, пока вдруг не оборвался, захлебнувшись на выдохе. Несколько мгновений Ана слышала только незыблемую тишину. Но потом ор поднялся снова.

Почему он оставил её здесь?

Почему бросил посреди этого хаоса, когда она даже не может подняться на ноги?

Ана проваливалась в головокружительную темноту — пол разошёлся под ней, и её затянуло в чёрную горловину ночи. Тело сковал паралич. Поначалу её испугала эта непреклонная слабость, но потом она перестала бороться с подступающим сном, поддалась ему. В этот же миг дыхание перестало её беспокоить, головная боль прошла, шум толпы угас, пробиваясь к ней через невидимую завесу, и лишь подчеркивал облекающую её тишину.

Прошло мгновение — а может, несколько часов, — и кто-то вновь споткнулся об её ноги. Ана вздрогнула и открыла глаза.

Гатика пугающе затихла.

Люди уже не толкались, пытаясь пробиться к закрытому выходу или найти родных. Все успели отыскать друг друга — или же потерялись совсем. Изредка ещё слышались взволнованные крики и детский плач, но все остальные, смирившись, тихо сидели на низких скамьях или на полу, подстелив под себя куртки.

Где-то в стенах захрипели вещатели.

Тело Аны ломило от каменного холода пола. Со стен били ритмичные, похожие на биение сердца удары — как маятник, отсчитывающий оставшиеся часы. В ушах закололо от электрического треска. Сейчас кто-то, наблюдающий за беспомощной паникой запертой толпы, настроит на гигантском приёмнике искомую волну.

Ана поднялась.

Передвигалась она с трудом. Но помогать было некому. Люди удивлённо поглядывали на неё — как она медленно, шаткой походкой идёт между скамьями, думая только о том, чтобы не упасть. Один паренёк брезгливо отвернулся, когда она прошла мимо, хрипло дыша через маску.

Она еле добралась до другого конца зала и опёрлась плечом о холодную стену. Его нигде не было.

Нив.

Над головой зазвучал голос, спокойный и ровный, похожий на тот, который объявлял о прибытии поездов:

— Сохраняйте спокойствие…

Ана отодвинулась от стены и посмотрела на двери вдалеке, за головами бесчисленных людей.

— …для вашей же безопасности…

Она продолжила идти.

Он не мог исчезнуть. Где он? Его унесло потоком толпы. Но он здесь. Он её ищет.

Ана шла осторожно, рассчитывая каждый шаг, выставив перед собой руку, как слепая.

Он должен быть где-то здесь.

— …поступил неожиданный сигнал из наблюдательной ламбды… Хотя изначально считалось…

Громкость то слабела, то нарастала вместе с электрическим треском. Все в гатике взволнованно замолкли и слушали.

Ана остановилась. Она всё поняла. Оставалось уже недалеко до дверей, у которых стояла знакомая серая фигура. Она всё поняла. На город падают горящие осколки планет, улицы заливает кипящее пламя, раскалываются пополам абитинские башни — и при этом не слышно ни единого звука, как в пустоте.

— …каалака по неизвестным пока причинам изменилась… поэтому возможно падение…

Рассыпаются, превращаясь в пыль и песок, крашеные стены домов. Плавятся от чудовищного жара колонны надземных путей, и скелет бадвана, дрогнув, оседает под собственным весом, проваливается в пламя.

— …есть лишь небольшая… расчёт падения до сих пор…

Небо — багровое, как песок в сердце пустыни. Ветер разносит по улицам дым и огонь.

— Сохраняйте спокойствие! Скоро…

Передача оборвалась.

Взвились обеспокоенные голоса. Люди вокруг обсуждали услышанное. Мужчина рядом с Аной говорил громко и нервно, обращаясь к стене, в пустоту, но Ана различала лишь отдельные слова на гали.

Идти дальше не было смысла и сил. Она нашла себе свободное место и села на пол, как другие. Полная молодая женщина мельком взглянула на неё и отодвинулась подальше.

Ана попыталась сосредоточиться на дыхании.

Не нужно думать о том, что происходит там, наверху. Они в самых недрах города. Им ничего не грозит. Даже если улицы над ними зальёт огнём.

Нив.

Но ведь здесь никого нет, кроме неё. Во всём этом убежище — нерушимая пустота.

И Ана снова закрыла глаза. Темнота охватила её, и она отдалась ей целиком.

Она видела город.

Но это были не разрушения и огонь, не падающие из рассеченного огненными вспышками неба долии, а проливной дождь. Потоки воды бурлили по тротуарам, стекали по стенам, смывая краску с фасадов. Пустынный песок под ногами превращался в речную грязь. Дышать было приятно и легко, но Ана понимала, что каждый её вдох…

Кто-то грубо толкнул её в плечо, и Ана проснулась.

Над ней склонился человек в красном балахоне. На плече у него висела автоматическая винтовка. В первую секунду Ана подумала, что задремала в поезде, и её разбудили на последней станции — там, где завершается бадван. Потом она вспомнила.

— Всё закончилось, — сказал человек в балахоне. — Можете идти.

Ана встала.

В убежище почти никого не оставалось. Несколько полицейских ходили между рядами, высматривая спящих. Двери открыли настежь.

Ана не помнила даже, как попала в гатику. Кто-то привёл её, когда она едва не теряла сознание и не видела ничего вокруг. Она не знала, как ей вернуться назад, на улицу. Не знала, было ли ещё куда возвращаться.

Она некоторое время стояла, нерешительно оглядываясь по сторонам. Мимо неё прошёл ещё один полицейский.

— Извините! — окликнула его Ана. — Вы не знаете…

Полицейский остановился.

— Вы не знаете, как можно вернуться на станцию?

Она думала, что увидит город в развалинах. Будет стоять запах дыма, дуть порывистый и сухой ветер, каара, а солнце на рассечённом небе — светить так ярко, что обожжёт глаза даже через закрытые веки. Весь город превратится в пустыню, окажется погребённым в песках.

Но всё было как прежде.

Уже стемнело, горели синие фонари на стенах домов. По бадвану пролетел, сверкая стёклами, поезд.

Ничего не произошло, голос в подземелье ошибся. Ничего не было, даже дождя.

Ана вернулась домой уже затемно.

Теперь она даже не думала о калавиате, да и полицейские по пути ей не попадались. Может, привычный распорядок дня изменили в честь несостоявшегося дождя из долий, а может, она просто была никому не нужна.

Ана по-прежнему дышала с трудом — даже дома, с работающим дхаавом, без маски, — но поставить укол всё равно не решилась.

Она согрела воду, сделала себе растворимый суп и включила радио. Передавали новости — панику удалось погасить, жизнь налажена, движение восстановлено, наблюдательная ламбда ошиблась, ведётся расследование, все данные проверяются и перепроверяются, бояться нечего, опасности нет. Уже в самом конце сказали, что гигантская долия действительно упала, но далеко от стены, в зоне молчания, где оставила кратер размером с весь северный район. Что было бы, если…

Потом голос замолчал.

Ана выключила приёмник. Она заставляла себя есть, несмотря на тошноту. Ей нужны были силы. Справившись с супом, Ана проверила дхаав — тот выдыхал лёгкую струю воздуха, — разделась и легла в постель.

Они договорилась о встрече на станции. Ана безнадёжно опаздывала. По дороге она попала в кошмарную давку и чуть не потеряла сознание. Цвета вокруг стали приглушёнными, солнце не слепило глаза, голоса людей, музыка и объявления из вещателей доносились как будто издалека и напоминали эхо. Ана прислушалась к чьей-то беседе, но не смогла ничего разобрать. Как будто вновь потеряла способность понимать человеческую речь.

Сад уже её ждал. Он стоял в плеве неподалёку от входа, рядом со сломанной гииразой. Он не сразу узнал Ану в дыхательной маске и немного смутился. Хотел что-то предложить, показал кивком на дверь — может, пойти куда-нибудь, где Ана сможет дышать сама, без маски, — но не решился.

— Ты как? — спросил он.

Его лицо раскраснелось.

— Хорошо, — сказала Ана.

— Надеюсь, ты знаешь…

Сад словно боялся слежки. Единственный полицейский в плеве занимался допросом какого-то парня, придирчиво проверял его документы.

— Это было непросто. — Сад полез в карман куртки. — Пришлось использовать кое-какие связи. Сам поразился, что всё получилось в итоге.

В руке у Сада появился конверт из жёлтой бумаги.

— Ты уверена? — вдруг спросил он, глядя Ане в глаза.

Ана не сомневалась, что он спросит об этом — он не мог не спросить. И она была не уверена. Как можно быть в чём-то уверенным, когда город кажется похожим на пустынный мираж, а голоса людей — на призрачное эхо?

— Жаль, что ты так внезапно… — начал Сад и не договорил. — Но ведь это то, чего ты хотела?

Он вновь пристально посмотрел на Ану, как бы ожидая, что она подтвердит его слова, и ему станет от этого легче. Но Ана молчала. Она подумала, что уверена только в одном — скоро ей опять станет плохо, скоро она перестанет дышать во сне.

Ана взяла жёлтый конверт. Сад искоса поглядывал на полицейского, хотя и непонятно было, чего он боится — двое старых приятелей встречаются в плеве, один передаёт другому конверт.

— Спасибо тебе, — сказала Ана.

— Мне пора идти, — сказал Сад.

Он поднялся на перрон, крепко хватаясь за перила лестницы, точно боялся упасть. Ана вышла на улицу. Она глубоко вздохнула. Тихо засвистели дыхательные фильтры в маске. Было безветренно и душно. Как если бы в городе уже целую сотню лет не шёл дождь.

Ей потребовалась почти неделя, чтобы достать билет до Южного Хапура. Она заложила квартиру и готовилась выкупить билет за любую цену, однако большинство полётов на север отменили, а в тех вахатах, которые ещё числились в расписании, распродали места. Срок действия разрешения подходил к концу. Скоро Ана должна была съехать с квартиры. Она не знала, что делать. Каждый день она ездила проверять, не освободились ли места.

Ане повезло — кто-то отказался от полёта в последний момент, — и ей чудом достался билет на вахат, улетающий утром на следующий день.

Она долго не могла выпустить билет из рук. Вышла на улицу, сжимая тоненький лист с изображением вахата, и стояла у дверей патмана, взволнованно дыша, всё ещё не веря в то, что действительно сделала это.

Потом она поняла, что сегодня — её последний день.

Чувствовался исходящий от тротуара жар. Кто-то толкнул Ану, спеша к кассам патмана, и извинился, даже не обернувшись. Она разглядывала билет — номер места, время вылета, линия отрыва для контролёра и стремительный, с чёрным отливом вахат, летящий сквозь расходящееся по швам небо.

У неё оставался один день. А потом весь этот город, бесцветное небо, пустыня исчезнут навсегда.

Ане не хотелось возвращаться домой — там ей нечего было делать.

Она долго решала, чем бы заняться. Голова раскалывалась, но дышалось легко — она чувствовала себя куда лучше, чем раньше. Удушье прошло в тот самый момент, когда она заполучила билет.

Скоро толпы на станциях поредеют, все разъедутся по делам, и она сможет гулять по городу хоть до самого часа тишины, последнего часа тишины.

Ана посидела немного в ближайшем самаде, где было людно и шумно. Она даже не решилась снять маску и ничего не заказала. Другие посетители настороженно поглядывали на неё и тут же отворачивались, боялись встретиться с ней глазами. Потом Ана пошла к станции хагаты.

В плеве никого не оказалось, и это испугало Ану.

Невозможно.

Обычно к полудню давка на станциях спадала, но хагата никогда не становилась пустынной в такой час. Однако перрон тоже пустовал.

И тут Ана поняла — всё правильно, именно такой она хочет запомнить последнюю поездку на край города, к стене. Она ехала одна в вагоне, и никто не заходил на станциях — весь город умер, превратился в пустыню, пока она сидела в дешёвом самаде, не снимая маски.

Окраина встретила Ану запахом гниющих отбросов, пробивающим дыхательные фильтры. Море песка поднималась над стенами вдалеке — яркие, горящие на солнце дюны, — точно готовилось снести жалкие заграждения и затопить весь город.

— Будь ты проклята! — крикнула Ана, глядя на дюны.

Дома было пусто, душно, и плохо работало радио.

Ана сидела у окна и настраивала приёмник. Новости, помехи, чьи-то неразборчивые голоса. Её хотелось найти музыку, красивую протяжную песню, похожую на молитву, но музыку не передавали ни по одной волне — только новости города, который был для неё не важнее, чем полузабытые видения из сна.

Ана выключила приёмник.

Надо поесть. И собраться. Завтра на сборы уже не останется времени.

Ана поставила на кухне чайник и вернулась в комнату.

Что взять с собой? Что оставить?

Наручные часы с четырьмя стрелками, которые когда-то остановились у него на руке. Одежда, в которой ещё сохранился его запах. Его синяя куртка. Письмо о переводе.

На кухне тем временем выкипал чайник.

Ана села за стол и стала составлять список всего, что ей потребуется в пути:

дыхательная маска;

фильтры для дыхательной маски

(она оглянулась по сторонам, ища подсказки);

новое платье, которое она надевала лишь несколько раз;

две-три упаковки сладкого супа;

заварка для хараса;

украшения;

шприц…

Нет.

Ана раздражённо вычеркивала записи на листке. Радио не работало. За окном смеркалось.

Всё нужно сделать не так. Всё это не потребуется ей больше. Всё это нет смысла забирать с собой.

Она так и заснула за столом, не успев дописать список. Утром всё тело у неё болело. Проснувшись, она испуганно вздрогнула — неужели опоздала? — но нет, было ещё совсем рано, за окном даже не начало светать.

Но ей всё равно нужно спешить. Времени на список нужных вещей не остаётся — и она складывает в сумку всё, что попадается ей под руку.

Только вещи Нива не берёт.

Перед уходом Ана подумала, что стоит, наверное, в последний раз послушать радио, сводку погоды, утреннюю музыку, треск помех, но побоялась включать приёмник, словно из-за выпуска новостей могла опоздать.

Собравшись, она надела маску и ещё раз обвела взглядом комнату. Сюда она уже не вернётся.

Воздух на улице ещё пронизывала ночная прохлада, и Ана заторопилась, как будто хотела опередить рассвет. Она села на поезд на Нивартане. Вагон, несмотря на ранние часы, не пустовал, но на неё никто не смотрел. Она уже превратилась в призрака. На одной из перевалочных станций ей пришлось ждать поезда необычно долго, но она всё равно приехала в патман слишком рано — за несколько часов до объявления посадки.

На территорию патмана — как когда-то, множество лет назад — никого не пускали.

У входа стояли полицейские с оружием. Вокруг здания, у ограды, собралась целая толпа — все о чём-то говорили, где-то даже хрипело радио.

— Что случилось? — спросила Ана у невысокого мужчины, но тот лишь мельком взглянул на неё, нахмурился и отошёл в сторону.

У кого-то в толпе оказался работающий приёмник. Доносились изуродованные хрипом помех слова:

— …считает, что нет оснований для беспокойства… падению долий на территории города… расчёты очень приблизительные…

Ану толкнули, она выронила сумку и чуть не упала. Давка у патмана нарастала, со стороны ближайшей станции потянулись клокочущие толпы. Кто-то забарабанил в двери.

Тут же возникло несколько фигур в красных балахонах, прорезался крик. Ана вздрогнула. Она тоже протискивалась к дверям, но её не пускали. Толпа напирала, теснила полицейских.

— У меня есть билет! — закричала Ана.

Над головой полыхнуло жаром, и заревели дюзы. Ану чуть не сбил с ног мощный поток ветра, и всё вокруг завертелось, утонуло в свете. Над толпой завис виман с включёнными прожекторами. Ударил в уши металлический голос:

— Внимание! Вы мешаете работе патмана! Расходитесь!

Но люди не слышали.

— Все нарушающие режим будут арестованы!

Однако толпа лишь сильнее попёрла в закрытые двери. Прогремели выстрелы. Вход в патман застилало чёрной гарью из дюз. У Аны перехватило дыхание — дым разъедал лёгкие даже через маску. Её сбили с ног, она повалилась на тротуар и на секунду потеряла сознание.

Её подняли чьи-то сильные руки. Она встала, покачиваясь от слабости. Кто-то поддерживал её за плечо.

— Вам нужно уходить, — сказал полицейский.

— Но у меня есть билет!

Ана полезла в карман, где лежал тоненький лист с изображением рассекающего небо вахата. На мгновение ей показалось, что она потеряла его, что листок выпал, когда её толкнули. Но билет был на месте. Ана протянула его полицейскому.

— Все полёты откладываются на неопределенное время, — сказал он. — Вам придётся долго ждать.

— Хоть всю оставшуюся жизнь, — сказала Ана.

Полицейский пожал плечами.

Толпа у заграждений быстро редела. На территорию патмана по-прежнему никого не пускали. Чёрный виман несколько раз с грохотом пролетал над землёй, поднимая облака пыли. Полицейские с автоматическими винтовками проверяли у всех билеты и документы, но Ану больше никто не трогал — она стояла чуть поодаль от остальных и смотрела на взлётную площадку вдалеке, на красивые стремительные вахаты.

В патман стали пускать уже после полудня. К тому времени у ворот оставалось лишь несколько человек — и почти два десятка полицейских.

В плеве царила пугающая пустота.

Ана сняла маску. Кто-то опрокинул урну, и на полу у входа валялись смятые листки и пустые бумажные пакеты. Воздух пронизывала приятная прохлада с примесью хлора.

Ана медленно прошла между рядами сидений и остановилась перед пустым расписанием полётов. Её вахат должен был давно улететь. Она села напротив настенных часов, которые невозмутимо отсчитывали бессмысленное время, и поставила в ногах сумку. Она не взяла с собой ни еды, ни питья. Горло у неё пересохло.

Ана закрыла глаза.

Она чувствовала себя так, словно пришла на приём в агада-лая — к старому врачу, который всегда относился к ней с вниманием, всегда выслушивал жалобы, всегда давал направление на новый препарат — и ждёт в пустынном плеве, пока подойдет её очередь. Врач занят и никак не вызывает её к себе. Но Ана будет сидеть здесь до самых сумерек. Она будет ждать.

От холодного воздуха кружилась голова, однако дышать, несмотря на сотни работающих дхаавов, не становилось легче. Ана с хрипом глотала воздух.

Это начиналось. Приступ.

Она поднялась, но ноги её подкосились, и она повалилась на пол.

Вокруг — во всём плеве — не было ни души.

Ана отчаянно глотала ртом воздух. Она повалилась на спину, на грязный пол. В глаза ей бил свет потолочных ламп, по щекам стекали слёзы.

Собрав оставшиеся силы, она всё же смогла сделать вздох. Грудную клетку тут же пронзила острая боль, но она вздохнула снова. И ещё, и ещё.

Ана валялась на полу.

Огромные настенные часы рядом с пустым табло громко и безжалостно отсчитывали время. Секундная стрелка двигалась рывками, застывая на мгновение, когда Ана делала вдох — с каждым разом всё дольше, точно завод у часов медленно сходил на нет, пока стрелки вдруг не замерли, остановились.

Перестало доноситься дыхание дхаавов. Плев захватила тишина.

Ана встала — медленно, чтобы вновь не закружилась голова, — и уселась рядом с сумкой. Её клонило в сон, она сопротивлялась, не хотела проснуться от удушья, но как-то незаметно провалилась в темноту.

Сон был похож на обморок. Разбудил её громкий скрежет в вещателях у потолка.

По всему плеву разносился надсадный треск, от которого резало в ушах. Бренчала музыка, похожая на бодрые мелодии перед выпусками новостей. Как сигнал к побудке. Музыка оборвалась на звенящей ноте, и послышался хорошо поставленный голос.

Ана замерла от ужаса.

— …крупнейшая катастрофа с момента основания… Около десятка городских кварталов полностью разрушены — практически весь северный район перестал существовать. Выведены из строя более двенадцати линий хагаты. До сих пор ведётся подсчёт…

Сквозь окна пробивался жёлтый свет вечернего солнца, улица казалась спокойной, застывшей во времени. Где-то вдалеке вздымался над приземистыми домами металлический остов бадвана. Как будто ничего не произошло.

Ана подумала — а сколько времени она находится в плеве? День близится к концу. Расписание вылетов по-прежнему показывает пустоту. Ей хотелось спать, но она изо всех сил боролась со сном, думая, что потом уже не сможет проснуться.

Вскоре в плеве стали появляться другие люди.

На Ану никто не смотрел. Все о чём-то говорили: кто-то совсем тихо, шёпотом, как будто боялся, что его услышат, кто-то — громко, срываясь на крик, надеясь, что его услышат все.

Но Ана не различала слов.

Она сосредоточилась на дыхании — медленный глубокий вдох, затем выдох. Это ведь так легко, и воздух в плеве прохладный и чистый. У неё не должно быть нового приступа. Всё будет хорошо. Хорошо, как говорил врач.

На экране с расписанием высветились какие-то цифры. Ана не сомневалась — ещё немного, и появится её вылет. Южный Хапур. И номер — как у ламбды далеко в песках.

Она снова не могла справиться с дыханием. Все дхаавы в плеве разом перестали работать, отключились, как во время перебоя электричества в видая-лая. Она прошла в конец плева и надела маску. Помедлила несколько секунд, обернулась, взглянула ещё раз на расписание, где появлялись нечитаемые названия, и вышла из здания.

В нос ей ударил резкий смрад препаратов, маска хрипела, забившись пылью, и едва пропускала воздух, однако дышалось свободно и легко, и у неё даже закружилась голова.

Был глубокий вечер.

На небе горели звёзды. До самого горизонта тянулись высокие дюны, одинаковые, как во сне. Порывистый и сухой ветер поднимал в воздух песчаную пыль, закручивал её вихрями. Осыпались со странным гулом гребни барханов. Пустыня была живой, Ана даже чувствовала её теплое и неровное дыхание.

Вдалеке, едва различимые в вечернем сумраке, виднелись чьи-то уходящие к горизонту следы.