– Сходил бы ты на улицу! – ни с того ни с сего предложила Фёкла. – Чего дома-то киcнуть?

– А шашки? – заканючил я. – Ты же обещала.

– Как обещала, так и разобещала, – отрезала она.

Несмотря на тон, голос у нее был тихим и будто бы даже виноватым.

«Предательница! – подумал я, но вслух ничего не сказал. – Небось к Валюхе собралась, средь бела дня чаевничать».

Я с мученическим видом стал одеваться, будто меня там ожидала не улица, а казнь египетская:

– Это – позор, а не шорты! Как из Армии спасения.

– Иди-иди, не умничай. – Фёкла миролюбиво подтолкнула меня в спину. – А я пока суп сварю.

– С фрикадельками? – пробурчал я с плохо скрываемой надеждой.

– И лапшой. – Она устало кивнула.

Тут уж я позабыл про все свои обиды. Фрикадельки из супа того стоили.

– Только лук не клади! Всё равно узнаю! – Я снял с гвоздя ключ на веревочке, повесил на шею и махнул Фёкле рукой:

– Ну, пока!

– Зеленого ничего не ешь! – понеслось мне вслед. – Опять кишки скрутит.

Я торопливо закрыл за собой дверь.

Во дворе было пусто. Оно и понятно – лето. Все наши дворовые разъехались по морям, лесам и бабушкам, а я вроде как остался за главного. Редкое удовольствие – быть главным в пустом дворе. От тоски загнуться можно.

На лавке сидела баба Шура и, как механический робот, грызла семечки.

«Щелк-щелк. Вас приветствует робот Шура. Модель T-1000. Совершенного типа».

Ну, как-то так она и сидела. Ей, видно, тоже было невесело.

– Здрасьте, баб Шур. – Я, не глядя, прошел мимо, но она точно смотрела мне вслед! Как боцман на корме при виде пиратского судна. Фёкла говорит, что это у нее просто вид такой – перекошенный. Но я думаю, что робот Шура просто не выносит детей. А таких, как я, – неуправляемых – особенно. Ну и Жеку еще. В этом мы с ним похожи.

Баба Шура подтвердила мои догадки презрительным молчанием, но я сделал вид, что не заметил, и гордо свернул за угол. Там начинались балконы, а под балконами – фруктовый рай для гурманов. Так называл наш дворовый садик Жека. Мы с ним вроде как ладим. Он живет в первом подъезде, а я во втором, так что нам сам бог велел дружить. Но мы его заветы не особо выполняем, даже деремся иногда. Не друзья, но и не враги. Так, что-то средне-приятельское.

Фёклу я, конечно, слушать не стал и первым делом забрался на черешню. Аккурат под Валюхиными окнами. Снизу ягоды были еще зелеными, но те, что наверху, уже алели гладкими бочками. Я пополз к краю ветки – там ягоды прямо краснючие. Ветка задрожала, и я вместе с ней, как начинающий эквилибрист. Ух, страшно.

«Кто не рискует, тот Таня», – напомнил я себе любимое Жекино изречение. Кто такая эта Таня, я не знал, но быть на нее похожим не хотел уже заранее. Опираясь на одну руку, я вытянул другую, дрожащую, и что было силы дернул ягодную горсть вперемешку с листьями.

Только я намерился запихнуть добычу в карман, как вдруг где-то рядом хлопнула форточка. Среди черешневой зелени замелькало красное пятно.

«Валюха!» – мелькнула у меня шальная мысль, и сердце заколотилось громко-громко. То ли от испуга, то ли от предвкушения надвигающейся опасности в лице краснокожей Валюхи. Это наша соседка. Она же тетя Валя, она же Валюшенция, она же Валя фон Штирлиц. Прозвища мы придумали на пару с Фёклой. Ну, я, конечно, в большей степени. Просто у меня с фантазией перебор – вот и приходится ее как-то расходовать.

Вообще тетя Валя была белокожей, ну, может, местами розовой. Но вот лицо! Мы всё мечтали с пацанами, как летом соберемся поиграть в индейцев и предложим ей главную роль Чингачгука. Жаль, что все разъехались.

– Кто это там шебуршит? – завизжало у меня над ухом. Я прижался к ветке и затаился, словно ниндзя, но бдительный Чингачгук Валюха всё равно меня заприметила. – Севка, ты, что ли?

Она вдруг спрятала лицо обратно в форточку.

Швах! Не успел я обрадоваться, как оттуда высунулась рука со шваброй и принялась яростно молотить по несчастной черешне.

– Ах ты паршивец! – Листья летели во все стороны, а она всё лупила по ним, словно хотела сорвать побольше для какого-нибудь школьного гербария. Но я-то знал – Валюха задумала снять с меня скальп.

Поэтому я сразу плюнул на гордость, спрыгнул на землю и задал такого стрекача – будь здоров!

Вслед мне летели листья и неразборчивые проклятия. Видимо, индейские.

Забежав за угол, я отдышался как следует и только потом заметил дыру на одной из штанин. У меня неприятно заныло под ложечкой.

«Фёкла с меня шкуру сдерет!» – подумал я с нарастающей тоской. И ведь не объяснишь ей никак, что на мне лежит древнее проклятье. В прошлый раз было так.

– Хватит выдумывать, – разозлилась она. – Опять по кустам шастал?

Поначалу я горячо отстаивал свои права заколдованного:

– Ты не понимаешь. Я обречен портить новые вещи, стоит мне только к ним прикоснуться!

Фёкла поджала губы, я послушно замолчал, но потом завел снова:

– И старые тоже, когда у меня случаются обострения. Как у тебя с гастритом.

Вместо того чтобы посочувствовать, она почему-то рассвирепела:

– Я тебе сейчас покажу обострение! – И отвесила мне крепкую затрещину, от которой потом ухо горело так, словно его припекли утюгом.

Униженный такой несправедливостью, я целый вечер прятался за шторой на подоконнике и даже объявил голодовку. Правда, продержался недолго. После трех кусков хлеба с майонезом, который я под покровом ночи стащил из холодильника, у меня так заболел живот, что только одно и оставалось – звать Фёклу на помощь. Так мы в итоге и помирились.

Потом, конечно, она мне это еще припомнила. Пригрозила даже:

– Еще раз порвешь, я латать не стану! Ходи весь в дырах, как нищий.

Тоже мне угроза! Подумаешь! Сейчас такое даже модно. В смысле, дыры, а не нищие. Хотя это еще не точно.

И всё-таки домой мне идти расхотелось. Я с сомнением посмотрел на дыру и решил оттянуть неизбежное: «Поброжу еще часок, а потом пойду».

Я решил завернуть на речку, прогуляться по кисельному бережку. Вообще, никакая это была не речка, а обычное водохранилище, в которое местный завод сливал ядовитые отходы. Вся набережная была усажена табличками «Купаться и ловить рыбу строго запрещено!». Но наши дворовые всё равно купались. А дядя Коля, Валюхин муж, прошлой зимой выловил оттуда гигантскую щуку. Ух и здоровенная была!

– Все мужики в осадок выпали! – рассказывал нам дядя Коля, пока Валюха отпиливала от щуки кусок нам к праздникам.

А Фёкла возьми да и заяви:

– Сами своего монстра ешьте. Буду я еще дитё радиацией травить.

А дядя Коля ей:

– Ты, Пална, в пузырь не лезь. Дареному коню, того, это – зубы не считают!

– Не смотрят, – поправила его Валюха. Она была учительницей. – В зубы коню не смотрят.

Но дядя Коля и усом не повел. Потому что жена ему в принципе не указ. Так, друг человека.

– Бери-бери, Пална, – настаивал дядя Коля. – Отличная щука, говорю тебе. Качественная!

Пришлось взять. Фёкла тот кусок потом в семи водах вымачивала, чтобы радиацию вывести. Не доверяла она дяде Коле, как всем мужикам. Ну а из щуки мы котлет нажарили. Я попробовал и выплюнул – не котлеты, а один живой лук. И вот как с ней бороться?

Я уже дошел до речки, когда вдруг вспомнил, что мне это строго запрещено.

«Не гойсай по реке! Сиганешь с обрыва, и тю – следов не найдут!» – грозила мне Фёкла.

Она бы меня еще козой рогатой попугала. Ей-богу, будто я маленький.

Я свернул к обрыву. Вообще, мы с пацанами говорим не «обрыв», а «утес» – потому что так звучит солиднее. Пиратский утес – ну круто же. Мы все мечтаем, как однажды он станет нашим тайным местом, где можно будет собираться, палить береговые костры и прятать клады. Пока что утес – это тайное место старшеклассников, они там всё время отвисают. А мы за ними следим из засады и по ходу разрабатываем стратегию захвата вражеских земель.

На утесе было пусто. Оно и понятно – кому здесь быть, кроме меня. Лето же! Я уселся на колючую траву, выпеченную солнцем, и от нечего делать стал бросать вниз камешки. А они такие «хлёк-хлёк», ну точно как жабы. Я жаб просто на дух не выношу – они противные. А вот маленькие лягушки мне нравятся. Мы как-то с Жекой словили парочку, посадили в банку и ко мне притащили. Жека сказал:

– Сейчас мы с тобой лягушачью ферму забабахаем! – И побежал домой за клеткой. В ней раньше его попугай жил, а потом улетел в форточку – на вольные хлеба. Вот Жека и придумал клетку под лягушачий вольер приспособить. Мы им еще горку из пластиковой бутылки спроектировали – закачаешься! Настоящий лягушачий парк развлечений получился. Жека снова сказал:

– Лягушачья икра сейчас знаешь как ценится! Ее можно ресторанам продавать за большие деньги.

Я в такую чушь, конечно, не поверил.

– Смешно! – говорю. – Я бы эту гадость и бесплатно есть не стал. Не то что в ресторане!

Но Жека уже загорелся не на шутку. Его прямо разрывало от идей.

– Мы ее в коробочках специальных поставлять будем, как деликатес. А сбоку еще такую надпись сделаем. Ну, знаешь – «мэйд ин франсе»?

– Чего? – У меня, наверное, брови на затылок съехали.

– Чего-чего, – буркнул Жека. – Сделано во Франции, говорю.

И тут я в Жеку поверил. Всё-таки он человек толковый – в школе английский изучает. А я только немецкий, и то из-под палки. В общем, заразился я Жекиным энтузиазмом ого-го как! И стал ему идеи подкидывать – как поильники правильно установить, чтобы лягушки от жажды не высохли и качество икры не пострадало.

– Как разбогатеем, я себе гироскутер куплю, – размечтался Жека. – Стальной такой, с обводами и рубчиками на руле. И чтобы с ионным аккумулятором обязательно, ну ты понимаешь.

– Ага, – сказал я, – круто.

Особенно мне про аккумулятор понравилось. Что тут может быть непонятного, если у меня даже вéлика своего нет?! А вообще, я к этому вопросу относился философски. Ну нет и нет. Но на всякий случай тоже размечтался:

– А я тогда велосипед с багажником куплю. И кроссовки на воздушной подушке. Зеленые!

Потом подумал: «Гулять так гулять!» – и добавил к кроссовкам шапку для Фёклы, которую мы в гипермаркете видели. Там одна пушистая была, а другая с каким-то жутким хвостом. Вот об этой она вообще всю жизнь мечтала!

Мы доделали поильники и стали думать, как нам эту икру на поток поставить, чтобы побольше денег заработать. Но тут, как назло, Фёкла с работы вернулась и всё испортила.

– Чтобы я в своем доме больше этих амфибий не видела! – сказала она как отрезала. Весь бизнес нам поломала.

Вообще, если так разобраться, Фёкла мало что мне разрешала. Я вдруг разозлился не на шутку, перебирая в уме все эти ее «нельзя». То нельзя, это нельзя. Словно я какой-то Буратино безропотный.

«Твоим шальным генам нужна строгая рука, – убеждала меня Фёкла. – А лучше ремень».

Ремень висел в шкафу на самом видном месте. Там еще только надписи не хватало: «С горячим приветом от Фёклы». Это чтобы мы с моими генами не расслаблялись.

Маленьким я всё никак не мог понять, кто они такие, эти гены, и почему я виноват в том, что они шальные, а не послушные, как чужие дети. Однажды мне даже приснился сон, где озверевшие крокодилы прибежали из зоопарка прямо к нам в квартиру и съели все наши галоши. Я так испугался, что, проснувшись, тут же рассказал обо всём Фёкле. А она стала смеяться как чокнутая и объяснила, что гены – это что-то вроде характера, который передается по наследству. Потом, уже постарше, я посмотрел передачу про строение человеческого организма, и всё окончательно прояснилось. Я понял, что хоть мои родители меня и бросили, какие-то части их тел остались во мне навсегда. Ну там, руки, глаза, пальцы. Я иногда смотрел на себя в зеркало и думал: «Раз у меня уши лопоухие, то, наверное, папины. А если волосы белые и кудрявые, как у девчонки, значит – мамины». Потом я вообще перестал об этом думать, и про уши, и про волосы, и про родителей. Просто забыл о них раз и навсегда, как отрезал. Словно их никогда и не было вместе с шальными генами под кроватью и ремнем в шкафу. Фёкла им, кстати говоря, так ни разу и не воспользовалась.

Я вдруг почувствовал, как меня не на шутку затопила нежность. Всё-таки она у меня хорошая. А ее фирменные пироги так вообще – с ума сойти можно! Не то что у Валюхи. Эта как напечет – зуб не вбить. Не пирог, а лямец. А Фёклины всегда знатные. У нее вообще руки золотые. С виду такие шершавые, все в мозолях, а на ощупь – мягкие.

Я резко вскочил и ка-а-ак припустил к дому – так мне вдруг захотелось обняться с ее руками. Еле прибежал, запыхался.

Возле подъезда стоял дядя Коля и курил. Валюха его съесть готова была за эти сигареты – до того они были вонючие. А мне, наоборот, нравилось, как они пахнут.

Я остановился возле дяди Коли, чтобы немного подышать сигаретным дымом, и деловито спросил:

– Дядь Коль, не подскажете, который час?

Ну, чтобы он понял, что мы на равных. Я заметил, если взрослых спрашиваешь «а сколько время?», они смотрят на тебя пренебрежительно, как на ребенка. И отвечают нехотя. Но стоит спросить «не подскажете, который час?», и тебе говорят, там, «без пятнадцати девять». Вот как дядя Коля сейчас.

Меня вдруг словно током шарахнуло. У нас же с Фёклой пожизненный договор: «Не позже восьми!»

Я бросился к лифту, потом передумал и метнулся к лестнице – так быстрее. Но дядя Коля крикнул мне вслед:

– Попридержи-ка двери, Севка. Вместе поедем.

Пришлось возвращаться и вызывать лифт.

Я забежал в кабину и подставил ногу, чтобы двери не закрылись, но дядя Коля, как назло, не спешил, смачно втягивал дым, чем бесил меня еще больше. У меня же на счету каждая секунда, а он тут, понимаешь, жизнью наслаждается.

– Всё, теперь можно ехать! – Дядя Коля наконец бросил бычок в урну. Подъезд у нас культурный, никто не мусорит. Он зашел в лифт, и мы поехали.

– Ну, как жизнь молодая? – спросил дядя Коля где-то между вторым и третьим этажом. Я выдал что-то нечленораздельное:

– А-а-аэ-э-эрмаль-но.

Это потому что я был сам не свой от всей этой ситуации.

– А чего такой кислый? – не отставал сосед. – Натворил что?

– Про ужин забыл, опоздал, – поделился я. – Фёкла меня теперь вместе с супом съест.

– Ы-ы-ы, экий ты забейда! – развеселился дядя Коля. – Ну, помурыжит чуток, с кем не бывает! Бабы, они такие. Если кричат, значит, любят.

И тут лифт остановился. Третий этаж. Приехали!

– Ты давай, брат, держись! – Дядя Коля по-дружески хлопнул меня по спине. Так, что я чуть носом в пол не зарылся.

Может, я и наивный, но до последнего надеялся, что он зайдет к нам и как-то разрядит обстановку. Но нет – дядя Коля направился к своей двери. Ну а я пошел к своей. Осторожно повернул ключ и шмыгнул в прихожую. В квартире было тихо. Я потоптался с минуту на коврике, ожидая, когда Фёкла выпрыгнет в коридор и закатит мне сцену, но так и не дождался. И вот тогда я понял: что-то случилось.

Наверное, я понял это еще до того, как оказался в квартире. Просто не сразу осознал. Запах супа – вот что случилось. Обычно на подходе к дверям я пытаюсь угадать, с чем он у нас сегодня – с грибами, тушенкой или яйцами. Эти я просто видеть не могу, так же как и лук. А вот вермишель люблю. Даже без супа. Поэтому мы ее и едим каждый день, а иногда даже вечером.

Но супом в этот раз и не пахло. Зато пахло лекарствами. Сильно, на всю квартиру. Я на цыпочках прошел по коридору и заглянул в комнату. Она лежала на диване, вытянув руки, как солдат. В углу орало радио, но Фёклу это нисколько не беспокоило – она спала. Так я сначала подумал, пока не увидел ее лицо. Обычно оно у нее спящей уморительное. С раздувающимися щеками и губами-трубочками. Фёкла еще так смешно ими делает «фьють-фьють».

Сейчас лицо было ровным и гладким, словно растянутым к ушам. Как у пластиковой куклы. Я с опаской посмотрел на ее живот. Вспомнил Жеку.

– Я, – говорил он, – своих по ночам проверяю. А то мало ли что? Подхожу и кладу голову на живот сначала маме, потом папе. Если живот двигается, значит, всё хорошо. Можно спать спокойно.

Я тоже решил попробовать. Но Фёкла тогда проснулась и дала мне такой нагоняй – мало не покажется. Сказала, что я ее своими экспериментами в гроб вгоню. Я пообещал, что такое больше не повторится. И сдержал бы слово, но это странное лицо! Мне прямо-таки приспичило убедиться, что всё хорошо.

Я встал на корточки и приложился щекой к ее животу. Пуговицы халата больно впились мне в кожу. Я замер, не дыша, с волнением ожидая, когда зашевелится Фёклин живот. Но он был мягким и неподвижным.

И тогда я понял, что это у нее не сон. Там было другое. Не страшное, просто другое. Я сидел как загипнотизированный, глядя на Фёклу, а потом встал и пошел. И вот тут случилась странность. Я вроде шел, но не чувствовал этого – прямо как в бассейне. Казалось, что двигается только туловище, а ноги стоят на месте и просто тянутся вслед за ним, как резиновые.

Каким-то чудом я всё-таки добрался до Валюхиной двери и позвонил. На ноги я не смотрел, чтобы, чего доброго, не сбрендить. Вдруг они и правда остались там, в квартире, а я тут такой просто растянулся на несколько метров, как жевательный монстр.

– Севка, что? – Валюха открыла с явной неохотой. Наверное, у нее там сериал был в самом разгаре. – Извиняться пришел?

Я стоял и не мог вымолвить ни слова.

– За черешню, – подсказала Валюха и выжидающе скрестила руки.

Я таращился на нее изо всех сил, лишь бы только не смотреть вниз. Но она вдруг сама ахнула:

– Что с твоими ногами?

Тут уж я не выдержал и тоже глянул.

Ноги были на месте, только босые. У меня вдруг дернулось сердце. Так резко, словно по нему кто-то хорошенько двинул со стороны спины.

– Ты с ума сошел – голяком бегать! – Валюха отодвинула меня в сторону и двинулась к нам в квартиру.

– Феклуня, – донеслось до меня издалека. – Ты за своим вообще смотришь? Вон с голыми ногами по бетону лётает.

Она что-то бурчала, а я стоял и слушал, но ничего не мог разобрать. Сердце грохотало у меня в ушах, как неисправный мотор.

«Ой, мамочки!» – всё-таки уловил я. Что и говорить, визжала Валюха громче любого мотора. Она выбежала в коридор. Лицо – белое, глаза – выпученные, а шея – мокрая, словно ее только что облили водой.

– Давай-ка сюда, миленький. – Она схватила меня за руку и, протащив через узкую прихожую в кухню, толкнула на диван.

– Ты есть хочешь? – нервно спросила Валюха. Голос у нее был визгливым до невозможности. – Поди ж, голодный?

Я молча кивнул.

– Миленький мой, миленький. – Она забегала по кухне взад-вперед, потом схватила нож и принялась кромсать батон.

– На-ка вот, поешь. – Блюдечко с маслом чуть не врезалось мне в щеку.

Я сидел как истукан и таращился на батон. Он был нарезан толстыми и неровными ломтями. Валюха подвинула мне дымящуюся кружку.

– Чай только заварила. Пей смело – я не трогала.

Она вдруг погладила меня по голове.

– Ты пока поешь, а я сейчас. – И Валюха чуть ли не бегом понеслась из кухни в прихожую, где дядя Коля с кем-то громко разговаривал по телефону.

Я взял кусок батона и стал жевать, ничем не намазывая. Один, второй, третий.

Когда Валюха снова появилась в кухне, я как раз доедал масло, слизывая его прямо с ножа.

– Батюшки! – Она испуганно моргнула. – Ты что же это, весь батон съел?

Я молча кивнул.

– Горе-то какое, – всхлипнула Валюха, и тут же: – Ну ничего-ничего. Коля потом в магазин сходит.

Я так и не понял, в чём горе-то? Подумаешь, батон! Мне вдруг стало тошно от всего этого – не передать как. Я вскочил, чтобы убежать к себе домой, к Фёкле, пусть она там и лежит… такая, но Валюха преградила мне путь. И снова погладила по голове:

– Бедный ребенок. Может, кефирчику тебе налить, попьешь?

Я помотал головой, и меня вдруг вырвало прямо ей на передник.

От неожиданности ко мне вернулся голос:

– Простите, теть Валь. Я не специально.

– Ну что ты, что ты! – Она подцепила пальцами передник и стащила его через голову. – Это у тебя от волнения.

Валюха в третий раз погладила меня по голове. Сколько можно вообще!

– Иди вон с Маринкой фильм посмотри, пока мы тут… – Она тяжело вздохнула.

Я хотел спросить ее и не мог. Стоял и беспомощно хлопал ртом, как рыба. Я хотел спросить про Фёклу, но чувствовал, что если спрошу сейчас, то услышу что-то невыносимо ужасное. Поэтому я отвернулся и пошел к Маринке в комнату.

Она валялась на диване и смотрела какую-то сладкоречивую мелодраму.

«Ах, Джон. Только не покидай меня, дорогой!» – причитала на экране кудрявая тетка.

Тьфу ты! У меня от всего этого сахара прямо зубы свело. Я молча сел в кресло рядом с Маринкой, стараясь не смотреть в её сторону. И всё равно заметил, как она смотрела на меня. Прямо-таки с диким интересом.

Маринка была старше на два года и выше на голову. В прямом смысле. Потому что про голову так можно говорить еще и тогда, когда имеешь в виду положение в обществе. Тут уж оно у нас с соседями было примерно одинаковым. Средний класс, так сказать. Ну, может, у них чуть повыше. Валюха всё-таки была учительницей. И раз в год ездила вместе с Маринкой на моря. А мы даже бананы – и те всегда брали на акции.

Фёкла. У меня снова загрохотало в ушах. Я зажмурился.

– Ты как, нормально? – подала голос Маринка. Вид у нее был какой-то плачевный.

– Никак. – Мне было неуютно от всего этого. – Может, футбол посмотрим?

Сам не знаю, зачем я это предложил. Футболом я мало интересовался.

– Если хочешь. – Маринка щелкнула пультом, и пылкая физиономия дорогого Джона наконец исчезла с экрана. А вместо него появилась женская, хохочущая. Я бездумно смотрел на ее двигающийся рот и ничего, ничегошеньки не слышал. Я думал лишь о том, что раз Маринка вот так запросто согласилась выключить Джона, значит, случилось не чудо, а самая настоящая беда. До меня дошло наконец.

«Фёкла умерла», – я сказал это про себя, как будто проглотил. Вытолкнул из горла в живот, чтобы никто не услышал. Но и там, в животе, эта страшная мысль не заглохла. Она стучала и колотила по моим ребрам с такой силой, что я еле сдерживался, чтобы не заорать на всю комнату.

Маринка безостановочно щелкала пультом. У них было тридцать каналов, но футбол она так и не нашла. Поэтому после кругового щелканья на экран с триумфом вернулся слащавый Джон.

Мне вдруг стало смешно. По-настоящему! Я прямо прыснул со смеху. Сам не знаю почему.

Маринка вытаращилась на меня, как горный баран на степного. Ну, вроде как с недоумением. Она, видно, ждала, что я стану рыдать, как ее любимчик Джон. Но я не стал.

– Хочешь поговорить? – завела Маринка по новой.

– Нет, – сказал я. – Не хочу.

И закрыл глаза. Я вдруг ужасно захотел спать.

Мне снилась Фёкла. Я бежал за ней по длинному коридору и никак не мог догнать. Ноги у меня были ватными, словно без костей.

– Подожди! – кричал я. – Мне страшно.

Но Фёкла неслась вперед и смеялась, как сумасшедшая.

Я тянул к ней руки и всё кричал, кричал. А она вдруг остановилась, вытащила из кармана горсть черешни и давай швырять в меня по одной. Бросает и хохочет.

– Ты что, совсем сдурела? – Я даже обиделся. Черешневые снаряды летели мне прямо в лицо. Было больно.

И тут я проснулся. Подушка была вся в красных потеках. Я прямо похолодел весь – подумал, что это черешневый сок. А оказалось, что просто губу прокусил нечаянно.

В тот день резко похолодало. Небо затянуло какой-то тоской, похожей на облака вперемешку с туманом.

Я сидел на подоконнике и смотрел то в окно, то на дверь, за которой лежала Фёкла. Я хотел зайти туда, посидеть рядом, но около нее всё время выли какие-то бабки. У нас вообще была полная квартира незнакомых людей. Они все ходили туда-сюда, так что у меня даже шея заболела следить за их передвижениями. А потом приехал автобус, и дядя Коля скомандовал всем выходить. Тут-то и выяснилось, что у меня нет ничего теплого. Оно и понятно. Одежду мы обычно покупали к школе, в конце августа. А сейчас был июнь.

Валюха перерыла весь мой шкаф и не нашла ничего путного. Я уже было вздохнул с облегчением, но нет – в последний момент она всё-таки обнаружила ту самую оранжевую кофту.

– Ну хоть эту надень, – велела она. – Цвет, конечно, специфический, но что делать? Такой холод стоит.

Я попробовал отвертеться:

– Она мне маленькая, не налезет.

Но Валюха бесцеремонно стащила меня с подоконника:

– А ну-ка стань! – И приложила кофту к спине. – Ничего не маленькая, надевай скорее и пошли, всю процессию задерживаем.

– Мне надо в туалет, – заикнулся я без особой надежды. Валюха только вздохнула:

– Иди уже. Да не рассиживайся! Некогда.

Я пошел сразу в ванную, налил себе воды в стакан и заглянул в зеркало.

Кофта по-прежнему была безнадежной. А я в ней вообще – боль и слезы в одном флаконе.

Помню, осенью я как на иголках ждал Фёклу с работы. Я был на сто, нет, на миллион процентов уверен в том, что сегодня наконец получу телефон. В конце концов, человеку не каждый день исполняется одиннадцать. Это же целое событие. Тут и Фёкла подоспела. Пришла такая вся загадочная, сумку к себе прижимает, счастливая.

Я, говорит, тебе подарочек принесла. Упадешь – не встанешь. У меня сердце в горле забилось. Я прямо испугался, что сейчас взорвусь от счастья. Точно телефон. Она же меня знает как облупленного.

И тут она с этой сумкой ко мне. Походочка еще такая, лунная. Ну чисто Майкл Джексон, восставший из мертвых. Я прямо задрожал весь.

И тут она достает ЭТО.

– На, – говорит, – примерь, а то я сейчас в обморок упаду от нетерпения.

Я хотел сказать, что это я сейчас в обморок упаду, только от ужаса. Но не смог. У меня просто дыхание перехватило.

А Фёкла всё приговаривает:

– Примерь, примерь. Не стесняйся. Тут еще гляди жираф какой! Я думала, это аппликация, а он, оказывается, вышитый. Сто лет носить будешь и то не сносишь!

Я как представил себе, что эта кофта еще и моим правнукам достанется, так мне вообще жить расхотелось. Но взял, конечно, подарочек. А куда было деваться? Видно же, что она старалась.

Сама кофта была еще ничего. Но жираф – это нечто. Хотя нет, это Фёкла – нечто, раз она до такого додумалась. Человеку одиннадцать лет, а она его жирафиком поздравляет. Меня вдруг такая обида захлестнула – не передать.

«Ты бы мне еще совок с лопаткой подарила, – думаю. – Был бы тогда полный набор – дурачок на выселках».

Вечером мы с Жекой в кино собрались. Я дождался, пока Фёкла за сериал усядется, и рванул к двери:

– Ну я пошел, не провожай меня. (Ага, как же!)

Она прямо как истребитель из комнаты вылетела. Небось сидела там, ждала своего звездного часа.

– Кофту надел? – спрашивает. – На улице холодно.

И знает же, что ничего я не надевал. Может, с телефоном там какое затмение случилось, потому что во всём остальном я у нее – как на ладони.

А мне что? Мне терять уже нечего!

– Надел, – говорю и смотрю на нее честными глазами, как агнец Божий. А Фёкла на меня – как Коломбо, – только одним и, главное, не мигая! А второй глаз я не понял куда исчез. Может, она сощурилась.

– Мне в туалет надо, – вспомнил я и пошел мимо нее прямо в обуви. А Коломбо мне вслед смотрит, словно рентгеном просвечивает. Такой «вжик-вжик». Я – жидкий терминатор.

Конечно, ни в какой туалет я не пошел. Залетел в комнату и давай эту куртку снимать – кофту натягивать. Вышел, а Фёклы уже и след простыл. Я только подумал, может, снять жирафа, раз такая удача. А она как завопит из кухни:

– Иди уже, чего копаешься? И дверь закрой на два оборота!

Цирк какой-то!

В кино я, конечно, раздеваться не стал – так и пошел в зал в куртке. Мне Жека говорит:

– Ты чего в куртке-то? Там же адская жарень.

А я ему:

– Что-то меня знобит. Наверное, температура.

Жека мне давай лоб щупать. Еще, главное, с таким видом важным. Нашелся тут Айболит!

– Вроде холодный, – нащупал Жека. И смотрит на меня с подозрением.

Но я тоже не промах. Говорю:

– У меня так всегда, когда жар. Голова холодная, а ноги горячие. Хочешь потрогать?

Но он не захотел. И мы пошли в зал. Нас там еще на входе тормознули. Билетерша.

– Молодой человек, – говорит, – у нас нельзя в верхней одежде. Спуститесь в гардероб.

А Жека ей такой:

– У него жар сильный. Ему без куртки нельзя.

– С жаром нужно дома сидеть, – сказала билетерша, но билеты взяла. И мы пошли на свои места.

Там и правда жара стояла – как в тропиках. У меня вся спина мокрая стала. Я, конечно, сидел в этом мареве сколько мог, а потом не выдержал и говорю Жеке:

– Я, наверное, домой пойду. Что-то мне совсем худо.

Он головой мотает, мол, не выдумывай.

А я уже просто хрипеть начал – так мне плохо стало.

Жека меня опять за лоб – хвать. И как завопит на весь зал:

– Да у тебя голова как сковорода – горячая. Может, ты уже того, это?

Тут я его просто пинать начал, чтобы он меня поскорее выпустил, – чуть сам в проход не вывалился. Ну и побежал со всех ног на воздух, а Жека за мной.

– Я, – говорит, – думал, что у тебя лихорадка денге. Хотел скорую вызывать.

– Дурак ты, Жека, – сказал я. – Лихорадка денге только в южных широтах встречается. Нам это на географии рассказывали.

Так мы кино и не досмотрели. А кофту я потом дома в шкаф спрятал и больше ни разу не надевал, хоть Фёкла и просила.

– Сева, ты что там делаешь? – Заколотила в дверь Валюха. Я так испугался, что всю воду из стакана на себя вывернул. Пришлось открывать.

– Я кофту стирал, – зачем-то соврал я, а Валюха так на меня посмотрела, что сразу стало понятно – сто лет мне жить не придется.

Ну и прекрасно, пусть оставит эту несносную кофту себе. Будет ей родовое проклятие.

– Вот что мне с тобой делать? – Валюха неожиданно всхлипнула. – Ты же весь мокрый!

Она чуть ли не в волосы себе вцепилась, демонстрируя отчаяние. Я даже испугался немного – вдруг заплачет? Но Валюха схватила меня за руку и потащила в прихожую. Там стоял огромный стенной шкаф, в который она нырнула с головой и уже через секунду вынырнула обратно с жуткой курткой в руках. Я как глянул на помпоны, сразу понял: наша соседка – прямой потомок викингов. Эти никогда не сдаются!

Ладно помпоны – это еще полбеды. Сама куртка – вот где был ужас. Она оказалась огромной, на несколько размеров больше моего, и к тому же отчаянно женской. Маринкиной.

Кладбище я как-то плохо запомнил. Не успели мы выйти из автобуса, как начался дождь, и всех нас смыло в одну большую лужу. Вот этой печальной лужей мы и поплыли куда-то вверх по дорожке. Под ногами у меня противно чавкало и хлюпало. Я сначала думал, что это грязь, и удивлялся, почему ее не видно. Земля-то была сухая! А потом понял, что чавкает и хлюпает у меня в носу. Просто я так низко опустил голову, что перепутал ее с ногами.

Мы всё шли и шли. А потом вдруг наша лужа резко тормознула, и бабки в платках снова завыли, как тогда в комнате.

– До сих пор не верится, – всхлипнула с ними заодно Валюха. – Был человек – и нет его.

«А что тут такого невероятного? – подумал я. – Мне вот иногда в жизнь не верится. Вдруг это не жизнь, а сон? Ну или там бред какой! А смерть что? Тут всё ясно. Был человек – и нет его. Какие могут быть варианты?»

Я стоял с дядей Колей под зонтом и ненавидел весь белый свет. Из-за этой куртки в первую очередь. Надо было сразу на кофту соглашаться, а не корчить из себя. Подумаешь, жираф! Но и Валюха, конечно, додумалась. Вот зачем так издеваться над человеком? Я же в ней как гном-брадобрей!

Меня прямо затрясло от злости.

– Коля, веди ты его отсюда! – подала голос Валюха. – Он же колотится весь. Еще не дай бог заболеет.

– Пойдем-ка, брат, в автобус. – Дядя Коля дернул меня за помпон.

Я сначала сопротивлялся, мол, не хочу в автобус, мне не холодно, но он уже прямо пихал меня в спину, так что я плюнул и пошел. А смысл там стоять? Ясно же, что Фёкла отчалила на небеса. И возвращаться, как я понял, не собирается.

После кладбища были поминки. Когда мы вернулись домой, там уже накрыли большой стол с разными салатами и бутылками в центре. Все уселись и стали праздновать. Правда, я так и не понял, что именно, – Фёкла ведь не родилась, а умерла. Хорошенький такой повод для веселья.

Я положил себе на тарелку куриную ногу и полез за штору – мне там нравилось. Нога смотрела на меня с тоской и на вкус оказалась такой же – ни о чём. Я не стал доедать.

Дядя Коля сидел возле тумбочки, на которой стоял Фёклин портрет. Он всё смотрел на него и кивал, словно здоровался.

– Эх, Пална, Пална. Так и сгорела. А ведь могла сиять! – Он драматично вздохнул. Ну вылитая Офелия!

Я тут же вспомнил, как Фёкла мне выговаривала:

– Чего стонешь, как Офелия? Жизнь и так не медом мазаная, чтобы лить слезы зазря. Еще наплачешься.

Я тогда потерял свой брелок с драконьим глазом и считал, что моя жизнь вообще закончена. Теперь это казалось несусветной глупостью.

– И всё-таки она была большим человеком, – торжественно провозгласила тетя Валя. – Не каждый так сможет – взять чужого мальчика, да еще одной его поднимать.

– А что с мальком-то будет? – зашептались бабульки. Я как-то сразу понял, что это они обо мне, и выглянул из-за шторы. Мне, конечно, было всё равно, что со мной теперь будет, но мало ли.

– Ну, что будет. – Валюха опустила глаза в пол. – Заберут в учрежде-е-ение.

Она вдруг споткнулась на слоге. Не знаю, может, от волнения. Но получилось очень смешно, словно Валюха заблеяла. Я как захохочу! И все тут же посмотрели в мою сторону.

– Дуроватый, что ли? – зашептались бабульки.

– Да что вы такое говорите! – зашикала на них Валюха. – Прекрасный мальчик. Развитый. Это у него нервное.

«Ха-ха! Развитый! – Я прямо глаза закатил. – Вот Валюха дает». На самом деле она считает, что я – вундеркинд. Но никогда не говорит об этом вслух, чтобы не задевать себя за живое. Потому что ее Маринка учится через пень-колоду, а я – твердый хорошист. И при этом ужасно ленивый.

На самом деле никакой я не вундеркинд. У меня просто память хорошая. Я что увижу – тут же запоминаю. Поэтому моя голова всякой ерундой забита. Я иногда сам себе удивляюсь, сколько в ней всего помещается. А еще мы с Фёклой любим фильмы всякие смотреть, особенно старые. И канал «Культура». Там столько всего интересного показывают – обалдеть можно. Людей всяких исторических. Я как насмотрюсь про какого-нибудь Бродского, так потом весь двор своими знаниями наповал сражаю. Бабки так вообще сразу крестятся. Говорят, что меня бес попутал. А Фёкла говорит, что это их маразм попутал.

– Севушка, ну что ты, а? – Валюха вдруг одернула штору. – Иди покушай!

Она стянула меня с подоконника и усадила за стол, рядом с Маринкой. Так мы и сидели в унынии. Маринка поначалу что-то мямлила, но потом затихла. А я всё думал про Фёклу.

Вдруг она не умерла? Может, это у нее летаргическое? Я читал, такое бывает! Вон один мужик в Азии лег и уснул, а все подумали, что он умер, и похоронили его. А что еще было делать? Но мужик тот, оказывается, и правда просто уснул. А потом такой проснулся через сто лет и думает: «Ничего себе я поспал!» А все те, которые думали, что он умер, на тот момент уже сами умерли. Мужик остался один и потом всё приговаривал: «Лучше бы я тогда и правда умер!» В общем, ужас.

Я с надеждой посмотрел на дверь – вдруг там сейчас появится Фёкла? И все как заорут «зомби! зомби!» и разбегутся кто куда. А мы останемся вдвоем и будем жить как раньше. И я буду самым хорошим и самым послушным в мире. И даже убирать в квартире буду сам. Ну, кроме туалета. И даже если окажется, что она зомби, – всё равно плевать, пусть только вернется. Это еще и лучше. Зомби же любят грязь. И хаос! Уж этого добра у меня навалом, особенно в ящиках.

«И в голове!» – добавила бы Фёкла, если бы услышала.

Я вдруг так приободрился – не передать. Я правда по-настоящему поверил в то, что Фёкла жива. А все эти похороны, поминки и резиновая курица – это так, иллюзия моего сознания. Как в крутом триллере, который мы с Жекой бесплатно посмотрели в кинотеатре. Просто потому, что в тот день его соседка на входе дежурила.

Все вдруг разом встали из-за стола, чтобы размяться, а меня охватила дикая эйфория. Я прохаживался среди взрослых, болтал о том о сем, даже острил и сам себе казался эдаким удальцом. Как сказал бы Жека – красавчиком. А потом все ушли, и Валюха уложила меня спать. Я вроде как и не хотел, а потом раз – и уснул, может быть, даже стоя.

Мне опять снилась Фёкла. Она сидела верхом на солнце и, свесив ноги, по-девчоночьи болтала ими в воздухе. А я, как кузнечик, скакал по земле и пытался стащить ее вниз.

– Сева, ну что ты всё скачешь? – спросила меня Фёкла Валюхиным голосом. – Болит что?

Я открыл глаза и увидел перед собой тетю Валю.

– Чего? – Голос у меня был сиплым. – Пора вставать?

– Лежи еще, рано. – Она укрыла меня одеялом.

И я снова уснул, а утром проснулся и понял, что Фёкла уже не вернется. Она умерла. Всё! Точка. Я даже в голове ее нарисовал, чтобы увидеть и после этого больше не надеяться.

– На-ка вот. – Валюха протянула мне сверток. – Пряничков тебе в дорогу завернула, погрызешь.

Я посмотрел на сверток, потом на Валюху и помотал головой. Я не хотел брать никакие прянички. Мне казалось, возьми я сейчас сверток – и всё, пути назад не будет. А я еще даже не успел спросить, не согласится ли Валюха оставить меня себе. Но она виновато опустила глаза, и по ее виду я сразу понял, что нет, не согласится.

– Это все твои вещи? – подала голос тетка в сером костюме. Я как увидел ее – сразу окрестил птеродактилем из-за острых плеч, похожих на крылья. И тетка тут же перестала казаться страшной. Скорее уж грустной.

– Еще рюкзак в комнате. – Я обреченно протянул руку, взял свои прянички и даже сказал спасибо. Валюха зарыдала и стала прямо-таки багровой. А я не на шутку испугался, что она сейчас умрет вслед за Фёклой. Мало ли?

Тетка пошла за рюкзаком. А Валюха прижала меня к себе.

– Миленький ты мой, храни тебя Бог! – Она наградила меня поцелуем куда-то в ухо.

– До свидания, тетя Валя, – сказал я и быстренько отстранился. Лицо у нее было мокрым. Мне хотелось вытереть ухо, но я не стал, чтобы не обижать ее зря. Валюха была хорошей.

«Жаль, что мы так и не сыграли в индейцев», – подумал я и пошел с мокрым ухом на выход.

Во дворе никого не было. Я прямо вздохнул с облегчением.

«Это хорошо! А то было бы зрелище».

Тетка подошла к той самой машине, которую Валюха назвала казенной. Мы вместе наблюдали, как она въезжает к нам во двор. Валюха прямо обрадовалась. Только я так и не понял почему. Может, потому, что меня забирают в учреждение? Тогда зачем было плакать? В общем, дело темное.

Из казенной машины вышел усатый дядька, молча взял у тетки мою сумку с пожитками, а у меня – рюкзак, положил всё это добро в багажник и сказал:

– Ну, счастливого пути.

Я так и понял по его хмурой физиономии, что счастье меня ожидает запредельное. Взял и тоже нахмурился. Так было легче держать лицо, а заодно и нос по ветру, чтобы не хлюпал зря.

Я забрался на заднее сиденье и стал смотреть вперед не моргая. Тетка села рядом с усатым мужиком. Он завел мотор, и мы поехали.

Мне захотелось оглянуться и посмотреть, как наша Садовая улица исчезает за поворотом, но я не мог пошевелиться. Меня словно заморозили.

– Тебе из окна не дует? – спросила меня тетка из-за плеча. Я моргнул, потому что горло у меня тоже было заледеневшим, и язык, и губы – что тут можно сказать? Но тетка спокойно кивнула, будто поняла меня без слов. А может, ей просто было всё равно.

Мы как-то очень быстро приехали. Я-то воображал, что за долгую дорогу еще успею подумать, как мне жить дальше. Но нет, усатый мужик остановился и как-то странно посмотрел на меня через зеркальце. Он вообще был загадочным – этот мужик. Как криминальное лицо, но только в отставке. Я, конечно, тут же насочинял про него сумасшедшую историю, в которой он – сын американского гангстера. Родители спасали его от мафиозных разборок, спрятали в ящик с импортными кокосами и отправили в дальнее плавание на корабле. Но по дороге судно потерпело крушение. А маленький гангстер оказался настоящим Рэмбо – всех акул в океане перебил, сделал из них плот и поплыл к берегу…

– Я вас здесь высажу, там впереди не развернуться, – вклинился в мои фантазии голос усатого. Конечно, он это не мне сказал, а тетке, но я всё равно сбился с мысли, и маленький гангстер сразу исчез вместе с плотом. Обидно, конечно. Но с фантазиями всегда так – появляются и исчезают когда им вздумается. И плевать они хотели на приличия.

Пока я выбирался из машины, дядька успел достать мои пожитки.

– Ну, бывай. – Он протянул руку. Я, конечно, ее пожал. Расскажу потом кому-нибудь, как подружился с гангстером.

Пока мы шли дворами, я глазел по сторонам. Район был незнакомым. Дома маленькие, розовые, точно кукольные. А стены вообще – загляденье. Они были красиво расписаны теми самыми таинственными словами, за использование которых Фёкла грозилась покарать меня самым ужасным образом. Она так и сказала: «Будешь выражаться, пеняй на себя! Я тебя сразу ликвидирую. Как класс!»

Теперь мне, понятно, ничто не мешало рассмотреть эти слова как следует (и запомнить). В конце концов, я же не виноват, что у меня такая демократичная память. Ей без разницы, что запоминать.

Пока я совершенствовал свой словарный запас, тетка вдруг остановилась перед воротами какого-то здания. И я сразу догадался, что это – интернат.

Ничего уродливее я в своей жизни просто не видел. У меня перед глазами всё еще стояла наша зеленая «Вишнёвка» с красными скамеечками, и на фоне всей этой красотищи тусклое здание смотрелось похлеще фильма ужасов. Я тут же представил себе, что это никакой не интернат, а кирпичный монстр. Ну а что? Похож! Окна – это глаза, а дверь – кривой рот, который сейчас сожрет меня и даже косточек не оставит. Я прямо почувствовал, как сильно мне не хочется туда идти, и хотел было поделиться своими опасениями с теткой, но передумал. Я уже заранее слышал это ее недовольное: «Не выдумывай! Никакой это не рот, а дверь. Обыкновенная дверь!» Вот я просто уверен, что слово «дверь» она повторила бы несколько раз, лишь бы только подчеркнуть, какой же я всё-таки дурачок и с первого раза до меня ничего не доходит. Поэтому я молча шел следом и старался смотреть на тетку, а не на страшную дверь. Но она всё равно выглядывала из-за узкой спины птеродактиля.

Внутри было ничем не лучше, чем снаружи. Мы поднялись по лестнице, прошли через длинный коридор и вдруг остановились перед дверью. Тетка посмотрела на меня со странным выражением лица (наверное, ей было меня жаль), а я на нее без всякого выражения (тетка не понравилась мне с самого начала). А потом она сказала: «Иди». И я пошел.

В комнате были дети. Трое или четверо – я не разобрал, потому что смотрел не на них, а на кровать возле окна. Она была пустая, и, потоптавшись на месте, я всё-таки двинул в ее сторону. Не без волнения, конечно. На мне же эта кофта была, которая вместо телефона. И я, пока шел, всё гадал, какое впечатление произведет мой жираф на присутствующих. Но они так подозрительно молчали, что я чуть ли не сразу понял – впечатление жираф произвел то еще. Речелишающее!

Разочарованный, я сел на кровать и уставился в окно. За моей спиной тут же началась суматоха. В оконном отражении заплясали тени – черная, белая и рыжая. Эта была самая шустрая. А судя по острому кулаку, врезавшемуся мне в спину, еще и самая злая.

Я, конечно, взвился, развернулся и скроил жуткую гримасу. Вот дурак! Знаю же, что жуткие гримасы у меня всегда получаются чудовищными. В общем, я был жалок. И стоявший за мной рыжий сразу это понял.

Он был рыжий с ног до головы, как перезревшая груша. Лицо, шея, колени. Даже зубы в его ухмыляющемся рту – и те казались рыжими. Я прямо вздрогнул от отвращения – таким он был мерзким.

– Гы-гы-гы, – рыжий, понятно, ржал громче всех. Я так и не понял, о чём думали эти товарищи – Черный и Белый, выбирая себе главаря. (Уж точно не о том, кто выше ростом, – веснушчатый был настоящим коротышкой.) Но, судя по взглядам, они были целиком и полностью подавлены авторитетом этой мелкой личности.

– Ты чей? – Рыжий, видно, решил со мной не церемониться.

– Я… – У меня даже голос пропал от неожиданности. – Я…

– Ясно. Значит, ничей. – Он презрительно фыркнул.

А меня будто током шарахнуло. Раз Фёкла умерла, значит, я теперь и правда ничейный. Точно щенок из подвала, только бесхвостый.

Что-то скользкое ливануло мне через горло в нос. Я понял, что сейчас зареву, и от ужаса проглотил весь этот срам обратно. И сказал кое-как:

– Не ничей я. Фёклин.

– И откуда ты такой взялся, Неничей Фёклин? – загоготал рыжий. – Из села Гадюкино?

Черный и Белый заржали в унисон, но быстро умолкли. Было ясно, что им меня жаль, а ржут они только чтобы поддержать рыжего.

Я вдруг почувствовал жуткую вялость. Мне показалось, что у меня даже челюсть отвисла от слабости. Я уставился на рыжего, а он – на меня. Так мы и простояли какое-то время, таращась друг на друга. Рыжий пришел в себя первым.

– Имя? – просипел коротышка.

– Сильвер! – в тон ему ответил я.

Рыжий зашелся гнусным смехом.

– Ну да, Сильвер. Как же! А я капитан Крюк! Ха-ха-ха!

– Хыр-хыр-хыр! – чуть ли не хрюкали предатели Черный и Белый.

Я обиженно засопел:

– Ну Сильвер. А что такого?

Рыжий посмотрел на меня с подозрением, но развивать тему не стал.

– Я Ржавый, – заявил он после недолгого молчания. – А там вот Яшка-Итальяшка. И Гнусик.

Черный и Белый одновременно кивнули, но я как-то сразу определил, кто есть кто. И чуть не рассмеялся этому рыжему в лицо.

«Итальяшка, главное! Ну врет же и не краснеет!»

Может, я с итальянцами и не настолько знаком, чтобы вот так прямо близко общаться, но этот точно был не из Италии. В лучшем случае из Молдовы. Я их брата хорошо знаю. Там Жекина двоюродная бабка родилась.

Тут мне рыжий предъявил:

– Ада Семёновна велела показать, как стелить постель.

И, главное, таким тоном, словно я ему хот-дог должен! У меня, конечно, хватило ума не выпендриваться, хотя так и подмывало сказать: «Мне вообще-то одиннадцать. Уж как-нибудь без вас справлюсь».

Вместо этого я зачем-то спросил у Черного:

– Ты что, правда итальянец? Или это прозвище?

Тот никак не отреагировал. Может, потому, что рыжий зыркал на него, как звереныш. Ну или просто он сам по себе был тормозом.

– А ты всегда так разговариваешь? – запищал вдруг коротышка тоненьким голоском. – Как маменькин сынок?

– А ты такой больной с рождения или просто случайно головой стукнулся? – огрызнулся я. Нет, ну а что он лезет?!

Я думал, Ржавый мне сейчас врежет. Но нет. Он наставил на меня палец и пальнул из него, как из пистолета. Клоун несчастный!

Я чуть не сдулся от облегчения, когда он вышел из комнаты.

– Это у меня имя такое, – заявил вдруг итальянский тормоз Яшка.

Я, честно, изумился: «Неужели только дошло? Прием-прием. Ошибка связи!»

– И прозвище тоже, – разоткровенничался он. – У нас у каждого свое. Ржавый придумывает.

Его прямо было не унять. Я тяжело вздохнул:

– Мы что теперь, всегда будем жить вместе?

Они молча переглянулись, и я как-то сразу запаниковал. Прямо сердцем почувствовал, что так оно и будет.

Вечером за мной пришла директриса – Тамара Сергеевна. Я так понял, все зовут ее Томочкой, но решил пока никак к ней не обращаться, а «Томочка» говорить про себя. Надо же сначала присмотреться к человеку. Мы пошли в столовую – знакомиться с другими детьми и ужинать. По дороге Томочка всё щебетала. Тут у нас то, тут у нас это. И спортивный зал, и библиотека, и даже фортепиано есть. А я шел молча и только изредка мычал:

– Ам-м. Ом-м. Гм-м.

Ну а что я мог сказать. Фортепиано? Здорово! Вот сами на нем и играйте. А я хочу домой.

Дети в столовой мне не понравились – какие-то все кислые. А повариха, наоборот, оказалась задорная. Плюхнула мне кашу на тарелку и говорит:

– Ты, ежели что, смело дуй за добавкой. А то вон какой худой – одна кожа.

А я ей такой:

– Это не кожа. Это у меня обмен веществ стремительный, как у шмеля.

Я в одном журнале вычитал.

А она как захохочет – чуть зубы не выплюнула. Я заметил, что они у нее по бокам золотые, как у Косого с нашего двора. Жека говорил, что он цыган. Но Фёкла твердила – уголовник. А я на всякий случай просто его боялся.

Мне вдруг снова стало ужасно тоскливо. Еще и повариха эта привязалась. Нашлась тут заботливая.

Я взял поднос, сел за стол и стал изображать лимон. Ну, чтобы среди других не выделяться. А Томочка, которая была далеко не такой нежной в плане фигуры, как ее имя, взгромоздилась рядом.

Я покосился на нее с ужасом. Сидеть за одним столом со взрослыми – это же просто чума бубонная. Фёкла мне просто житья не давала с этой едой. Как придем куда-нибудь в общественное место, ну, там, в гости например, так сразу начинается:

– Не хватай ты, стыдобища! Жуй медленно! Что ты как с голодного края?

Поэтому я сразу решил, что есть не буду, и отодвинул тарелку с рыбой и кашей. Может, и к лучшему, потому что видок у этой рыбокаши был тот еще.

Но Томочка снова меня удивила. Заявила вдруг:

– Ты кушай спокойно, а я побегу – мне еще бухгалтерию принимать.

Вскочила и действительно побежала, будто за ней кто гонится. Я прямо опешил от такой прыти. И так обрадовался, что даже рыбу съел, точнее проглотил, не жуя, чтобы не отравиться. Хотел и кашу прикончить тем же способом, но не успел, потому что ко мне за столик подсела знакомая троица. Ржавый уселся напротив, с разгону напихал полный рот еды и тут же выплюнул обратно на тарелку. Меня прямо самого затошнило – до того он был мерзким.

– Ада Семёновна идет! – объявил Гнусик. Ну дела! Я-то думал, что он немой, ну или, там, иностранец. А он, оказывается, просто неразговорчивый. Гнусик вообще личность запоминающаяся. Тонкий, бледный, весь такой печальный – ну чистый Пьеро. Только скрипки под мышкой не хватает. И Мальвины. Хотя, судя по пылающему взору, Мальвина у него была. И звали ее Ада Семёновна.

– Приятного аппетита! – сказала Ада Семёновна, проходя мимо нашего столика. И вдруг та-а-ак красиво улыбнулась – обалдеть можно. Я, конечно, тут же размечтался, что именно мне. Ну а вдруг я ей понравился?

Потому что мне она понравилась очень. Маленькая такая, румяная, с волнистыми волосами. Если бы их еще в синий цвет покрасить – была бы один в один Мальвина, может, еще и лучше.

– А кто она такая? – спросил я Гнусика.

– Воспитательница, – благоговейно зашептал тот. Он бы еще ручки сложил, как монашка на исповеди. Я сказал «ясно», а сам подумал: «Детский сад какой-то!»

Ржавый допил компот и рыгнул, как последняя свинья. Я посмотрел на него с отвращением, а он на меня с улыбочкой. Встал из-за стола и тут же наступил мне на ногу, гаденыш. И такой:

– Ой, я случайно.

Я только чудом сдержался, чтобы не намылить ему шею. И хорошо, что так. Потому что к Ржавому тут же подошла Ада Семёновна и куда-то его увела. Я изо всех сил надеялся, что на расправу.

И точно, в комнату рыжий вернулся уже совсем другим человеком.

– Я тебе место в шкафу расчистил, – сказал он мне. – Пользуйся.

Надо же, сама любезность! Я, конечно, удивился такой щедрости. Даже спасибо сказал. Но всё равно решил раньше времени не расслабляться. И, как выяснилось, не зря.

Расстилая постель, я получил первую черную метку – простыня была заляпана чем-то зеленым. То ли гуашью, то ли зеленкой. Я никак не прореагировал, хотя в душе, конечно, закипел, как чайник.

«Ничего, ничего, – успокаивал я себя. – Мы еще посмотрим, кто кого».

Пока Ржавый, очевидно, выигрывал. Я это понял сразу, как только схватился за подушку. Заботливо взбитая вражеской рукой, она оказалась насквозь мокрой.

Я лежал на скрипучей кровати и смотрел в окно. Там, за стеклом, всё было черным: ни луны, ни звезд – просто пустота. Я лежал на боку, и мокрая наволочка неприятно холодила мне щеку. У меня всё чесалось, как у чумного. То ли в кровати жили клопы, то ли у меня это было нервное. Но я всё равно старался не ерзать, чтобы не разбудить Ржавого. Мне было плевать на его сон. Просто, пока все спали, я хотел подумать о Фёкле. Так, чтобы мне никто не мешал. Я мечтал об этом весь день – как стану думать о ней, спокойно, не торопясь, рисуя в темноте знакомые образы. Вот она варит мне кашу, вот мы играем в шашки и смеемся над какой-нибудь ерундой…

Гнусик снова заворочался. Достал уже, честное слово! Я всё никак не мог сосредоточиться, и образы из-за этого получались какими-то жидкими. Потом они вообще пропали. Я разозлился, плюнул на это дело и отвернулся от окна. Пружины подо мной жалобно скрипнули. Ржавый застонал во сне. И я неожиданно разревелся.

Сам не знаю, как это вышло. Плакать я вроде бы не собирался. Просто вдруг почувствовал, как тоскливо заныло в животе, и слезы сами покатились из глаз. Слез было много, и я не знал, что с ними делать. Я старался плакать молча, изо всех сил сжав пальцами губы, но звуки всё равно прорывались через краешки рта и ноздри и становились от этого еще более противными.

Плакал я долго, можно сказать, целую вечность. Но не так, как в детстве, – громко и надрывно, чтобы кто-нибудь услышал и пожалел. Это были другие слезы. Какие-то бесполезные, что ли. Которыми никого не укоришь. Которые тебе никто не вытрет. В общем, я был сам по себе, а они сами по себе. Так и текли одиноко, как у взрослого. Меня вдруг озарило: «Может, это и есть настоящее горе?»

Я уже хотел было встать, чтобы порассуждать на эту тему, но вдруг уснул. И потом во сне, наверное, сам себе удивился и решил, что, проснувшись, домыслю всё как следует. Но утром я открыл глаза и всё разом забыл.

Дни в интернате тянулись как жевательные червяки. Еле-еле. Ночь. Потом день. И снова ночь. Я куда-то ходил, что-то делал, но к вечеру уже не мог вспомнить, что было утром. Может, у меня просто мозги затопило слезами, раз я ничего не соображаю? Я же всё это время ревел по ночам, как царевич Несмеян. Сначала тайком, зарывшись в подушку. Еще, главное, воображал, что никто не слышит. Потом уже по трагическим вздохам Гнусика понял, что мой позор раскрыт, и стал реветь в голос. И вот пожалуйста – доревелся.

Я вдруг так испугался, что навсегда останусь безмозглым, – не передать! Фёкла говорила, что мозги – это мое единственное богатство. И что их надо питать, чтобы не высохли. Ну я и пропитал. Сразу три кружки залпом выпил, чтобы уж точно. А потом сел и стал вспоминать, что делал все эти дни. И обнаружил, что ни разу не выходил на улицу.

Там, за окном, всё время была какая-то серость и грязь. И совсем не было солнца. Его вообще не было с тех пор, как умерла Фёкла.

Дружба с соседями у меня не клеилась. С рыжим-то понятно. Там у нас по взаимному согласию – ненависть по гроб жизни. А вот с Яшкой еще можно было подружиться. А через него уже и с Гнусиком. Они же с ним вроде как одной крови. Не в том смысле, что братья. А в том, что – неразлейвода. Хотя я, честно, пока не разобрался, почему у них так. Гнусик – это же просто форменная трагедия. Если не молчит, так ноет. И, главное, по любому поводу. Я его прозвал Ваксулином Гуталиновичем. Про себя, конечно, а то еще обидится. Он у нас ранимый. А Яшка наоборот – непробиваемый. В том плане, что при нем можно и вслух говорить – он всё равно не реагирует. Его даже Томочка за это отчитывала. Мол, с тебя, Яков, как с гуся вода – что ни брось, всё стекает. Ну, я это и имел в виду, что он вроде как в панцире.

А еще Яшка чемпион по говорливости. У него, наверное, итальянский мотор под языком стоит, раз он столько болтает. И даже во сне!

Они, видно, специально условились, что Яшка будет за двоих говорить, раз у Гнусика с этим туговато. И заодно панцирем его прикрывать, такого беспомощного. А Гнусик взамен будет просто грустить. И за себя, и за Яшку, если у него вдруг панцирь треснет.

В общем, я решил, что обязательно с ними подружусь, как только Ржавый куда-нибудь исчезнет. Я его просто на дух не выносил. А он в отместку обзывал меня соплей. Так мы и жили целых три дня.

На четвертый день я уже просто с ума сходил. Попросил у Яшки какую-нибудь книгу, а этот чурбан на меня вытаращился, будто я у него трактор требую. Я сказал «ясно» и пошел искать книгу в другом, более культурном месте. Иду, и вдруг мне навстречу какой-то длинный выбегает. И такой:

– Ты Степнов? Новенький?

Я сразу насторожился.

– Ну Степнов, – говорю. – А что?

Он как-то странно на меня посмотрел:

– Тебя к Эльзе зовут. Стричься.

– Понятно, – сказал я и потрогал волосы. Может, он поэтому так на меня таращился? Они у меня кудрявые.

– А куда идти-то? – спросил я с неохотой.

– Вниз спускайся. – Длинный махнул рукой, но я так и не понял, что он изображает. – Там увидишь. Первая дверь после уборщицы.

Я толкнул первую дверь после уборщицы и сразу увидел девчонку. Она сидела на высоком стуле, болтала ногами и грызла яблоко. А тетка с каким-то ужасом на голове кромсала ей волосы.

Девчонка меня тоже увидела. Точнее, мое отражение в зеркале. И сидит, главное, таращится, яблоко свое мучает. Глазища огромные, как у Валюхиного кота – Гашека. Только цвет другой, темный.

Я, как загипнотизированный, смотрел то на рыжие пряди, летящие на пол, то на яблоко, то на тетку. А на нее я смотреть не мог – у меня почему-то сразу в глазах двоилось.

– Ну всё, Маечка. Готово! – Тетка вдруг отложила ножницы и погладила ее по щеке. – Нравится?

Я прямо зашелся.

«Маечка? Ну и имя! Совсем ей не подходит. Вот Алиса – да. Или, там, Дюймовочка».

Меня вот от моего имени тоже каждый раз перекашивает. Было время, я с этим боролся как мог. Какие-то прозвища себе придумывал – то Румпельштильцхен, то Ганс, то Зорро. Детский сад, конечно. Сейчас я уже не настолько смешон. Представляюсь Денисом, ну или, там, Игорем. Чтобы звучало просто и по-мужски.

Я стал думать, кем лучше назваться для Маечки, но вдруг понял, что ей всё равно – Зорро я или просто мужчина Игорь. Она уже обо мне сто раз забыла. Переключилась на свое изображение. Засияла! Хотя чему там было радоваться, я так и не понял. Прическу ей тетка сварганила – онеметь можно. Прямо как себе.

– Очень нравится! – Маечка прижалась щекой к теткиной руке. – Спасибо, тетя Эльза.

Я чуть воздухом не захлебнулся – так она это сделала. Прямо как Гашек, только не по-кошачьи, а по-девчоночьи. Как-то ужасно мило.

Эльза и та растаяла. Хотя, честно, видок у нее был тот еще. Словно ее из асфальта вырезали. Одним большим куском.

– На здоровье, солнышко. – Эльза погладила Маечку по голове. – Ну беги уже.

И Маечка послушно соскользнула со стула. Как пушинка. Вообще ни шороха. Такая вся тоненькая, почти прозрачная. Я сразу подумал: «Как она вообще ходит? Ее же, наверное, ветром сдувает!»

Пока я стоял и таращился на Маечку, она преспокойно упорхнула. Я на всякий случай еще сильнее вытаращился ей вслед – вдруг у нее там и правда крылья? Не может ведь обычный человек так порхать.

И тут меня заметила Эльза.

Раз – и всю ее улыбку, которая осталась после Маечки, будто ластиком стерли. Я сразу понял: что-то будет!

– Ну, чего жмешься? – ласково прохрипела Эльза. – Давай живее!

Вот я такой человек – всегда надеюсь на лучшее. Уже ведь ясно было по тону, что ничего хорошего мне там не светит. Но нет, я двинулся прямо в Эльзины лапы. Сел, главное, такой. И жду, пока меня погладят по голове, дадут яблоко и назовут «солнышком».

«Ну ты и наивня!» – послышался мне Жекин голос.

«Ага, форменный дурошлеп», – поддакнула ему Фёкла.

А я зажмурился, чтобы их не слышать, и приготовился к лучшему. В этом весь я.

– Кривляться долго будешь? – прошипело у меня над ухом.

Я тут же открыл глаза. Эльза смотрела на меня из зеркала, как вошь на блоху. Ну, якобы я ей не товарищ.

К моему счастью, у нее вдруг зазвонил телефон. Она вытащила из кармана трубку, прижала ее плечом к уху и как заверещит:

– Алё! Алё? Ленок, ты, что ли?

Говорит, главное, а сама с меня глаз не сводит. И затылок мне зачем-то щупает.

– Бусинка моя, ну потерпи крошечку. Мне вот еще одного дали. Ага, последнего.

Тут она мне в волосы прямо вцепилась. И давай тягать – влево-вправо. Будто примеряется, как мне лучше голову с шеи сдернуть. Вся такая счастливая. Щебечет:

– Я там колбаски купила, сырку. Ну, порежем с фруктами. Угу. Ага.

«Ага, – подумал я. – Ты, Ленок, бусинка моя, потерпи крошечку. Я тут сейчас одному голову оторву´. Потом порежем ее вместе с сырком и колбасками».

– А-ха-ха! – Эльза прямо-таки покатилась со смеху.

(Неужели услышала, о чём я думаю?)

Она cхватила со стола ножницы и кровожадно щелкнула по вихрам у меня на затылке:

– Скажешь тоже!

Первая прядь упала на мое скованное ужасом плечо. Потом вторая, третья. Эльза была настоящим виртуозом кошмара.

– Слушай, Ленок. У меня тут тканюшка одна завалялась. – Рука с ножницами просвистела в миллиметре от моего глаза. – Да с Нового года еще лежит, спонсорская.

Снова ножницы – клац-клац у меня над ухом.

«Когда уже это закончится?»

Но Эльза всё не унималась:

– Да хорошая тканюшка, говорю тебе. Нарядная. Ну, с этими, с блистунами!

Ленок на том конце, видно, смирилась – ну судьба у нее такая! Потому что Эльза вдруг сказала «чмоки-чмоки» и отключилась. И тут я будто сердцем почувствовал – вот он, мой шанс. Даже улыбку приготовил особенную. Чарующую. Чтобы она сразу поняла – я свой, я в теме, мне можно доверять.

– А с блистунами – это как? – спросил я непринужденно. По-компанейски даже.

В общем, я это сказал и тут же понял – яблока мне не видать как своих ушей, вместе с солнышком.

– Я тебе сейчас покажу блистуны, – пообещала Эльза с перекошенным лицом. – Ишь выискался умник.

Она схватила меня за шиворот, рывком приподняла над стулом и чуть ли не швырнула обратно. Спасибо, что хоть в форточку не выбросила.

– Сиди ровно и не ерзай! – велела Эльза, достала из-за спины еще одни ножницы, какой-то топорик и давай всем этим добром орудовать. Я сидел ни жив ни мертв. И тут еще, как назло, вспомнил древний фильм про Эдварда Руки-Ножницы. Ну а как тут было не вспомнить, если тот Эдвард – один в один моя Эльза? Прямо вылитый. И лицо, и волосы, и ножницы. Только у этой нос другой. И брови синие.

Даже странно, но стригла она меня легко и почти неслышно. Только ножницы всё время лязгали. Я в какой-то момент даже расслабился, потерял бдительность. И вдруг она за машинку схватилась. Включила на полную мощность (видимо, для устрашения) и давай мне по затылку елозить, как псих-газонокосильщик. Тут уж мои волосы во все стороны полетели. Хорошо, что это всё в зеркале происходило. Иначе я бы точно от ужаса отключился.

Пришлось опять зажмуриться. Но не так, как обычные люди, а по-своему, не закрывая глаз. Я просто ушел в себя. Вроде как лег на дно – порядочно так опустился. А глаза держал открытыми, чтобы Эльза ничего не заподозрила. Поэтому, когда она сказала «готово», я не сразу отреагировал. Мне же время нужно было, чтобы обратно вынырнуть!

Я потом как глянул в зеркало, так сразу подумал: «Лучше бы я и не выныривал». Такой ужас она со мной сотворила.

Лица на мне просто не стало. Оно сжалось, скуксилось, как печеный зефир. На фоне лысого черепа остались только нос и уши. Эти так вообще – как у Дамбо.

Вот куда мне теперь такому идти? Разве что в кунсткамеру на довольствие становиться. Буду там в пробирке жить, с экскурсиями по миру ездить. Может, про меня даже в газете напишут.

Я, честно, чуть не плакал. А тут еще Эльза подбросила дровишек в мой костер отчаяния.

– Красавец! – Она схватила меня за шиворот и одним легким движением перенесла с кресла на пол. Как котенка! И такая: – Может, надо было еще с боков снять?!

«Надо было уже сразу скальп мне снять», – подумал я и прямо почувствовал, как роль Чингачгука безвозвратно уплывает от Валюхи к Эльзе.

– Спасибо, не надо, – сказал я и гордо пошел к выходу.

Маечка ждала меня за углом. По крайней мере, вид у нее был именно такой – безразличный, будто она здесь просто так стоит, ворон считает. Значит, как пить дать – меня ждет.

Я изо всех сил старался прикрыть плечами уши, чтобы хоть как-то спрятать это уродство. Но они всё равно торчали как у слона. Я прямо шеей чувствовал!

Маечка тоже молодец. Вытаращилась на меня без капли стеснения. Я хотел пройти мимо, но она вдруг преградила мне путь. Вот вроде и маленькая, а как встала – прямо гора Джомолунгма. И такая:

– Привет!

«Ага, давно не виделись». – Я еле сдержался, чтобы не фыркнуть. Могла бы уже что-то посерьезнее придумать, чтобы со мной заговорить.

Она вдруг посмотрела на меня с какой-то дикой улыбочкой. Эти женщины – всегда такие, когда им что-то надо. Настырные. Хотя я до последнего не мог понять, что ей от меня могло понадобиться. У меня же даже телефона нет.

И тут она все свои карты разом выложила:

– Здорово тебя постригли. А то ты раньше на одуванчика смахивал.

Всё понятно. Это она просто из жалости заливает, чтобы я вконец не отчаялся. Я вдруг разозлился не на шутку. Прямо взвился от такого лицемерия. И процедил сквозь зубы:

– Да? А сейчас я на кого смахиваю? На мастера Йоду?

У нее хватило наглости захихикать.

«На себя бы посмотрела!» – подумал я со злостью и зыркнул как следует, чтобы она отстала. Но Маечка словно и не заметила.

– Я – Майка, – говорит. – А ты кто?

Но мне уже было, мягко говоря, не до любезностей.

(Неужели я и правда на Йоду похож?)

– Дед Пихто! – сказал я и пошел сам не знаю куда. В бездну отчаяния, видимо.

Я потом, когда из бездны вернулся, сразу раскаялся. Если разобраться, Маечка здесь вообще ни при чём. Это же не она маньяк – собиратель скальпов, а подружка ее разлюбезная, тетушка Эльза.

В общем, я решил найти ее за обедом и подобрать какие-то слова, чтобы разрешить эту ситуацию. Ну, извиниться, что ли.

Но до обеда дело так и не дошло. А всё из-за Ржавого.

Он уже с утра нарывался. Ходил за мной по пятам и распевал какие-то гнусные песни про пиратов. А потом как увидел мою новую прическу, так его вообще прорвало, как Калифорнийскую плотину. Я по телеку видел, сколько там на людей грязи вылилось.

Мне вообще-то было плевать на его оскорбления. Но тут все решили идти под навес. Это прямо возле столовки – большой такой козырек. Ну хоть какой-то свежий воздух! В общем, я тоже пошел. А Ржавый как услышал, что я с ними, – тут же предложил играть в салки. И такой мне:

– Ты новенький. Значит, тебе и водить.

Знал бы я, чем дело кончится, – ни за что бы не согласился. Но что я, Ванга, что ли, знать всё наперед? И мы стали играть.

Я же от природы человек азартный. Если уж играю, то так, чтобы обязательно выиграть. В общем, я сразу вычислил слабое звено – Гнусика. Ну и рванул за ним, конечно! Там не бегун, а золото. Еще и плавленое.

Тут мне Ржавый подножку подставил. Я ка-а-ак полетел. И вроде даже перевернулся в воздухе, прежде чем на землю упасть. Такой «хрясь», и еще спиной по земле проехался. Лежу и думаю: «У меня же там жираф!»

Я сразу понял, что ему конец. Просто кожей почувствовал, что всё – ариведерчи.

А ведь я его уже и полюбить успел, жирафа этого. Как-то незаметно свыкся с мыслью, что мы теперь с ним на сто лет. И тут такое.

Я встал, снял кофту, смотрю – точно. Вместо головы – дыра размером со Вселенную. Холодящее зрелище. А главное, этот гад пятнистый стоит и ржет, смешно ему. И тут меня просто захлестнуло. Это как-то само собой случилось. Я просто заорал и бросился на врага, как взбесившийся пес.

– Ты чего это? – Ржавый, видно, не ожидал, что я настолько опасен. И даже побледнел слегка от моего визга. А визжал я знатно. Как раненый беркут. Или даже банши. Говорят, если эта заорет, то всё – сразу всем крышка. В общем, пока я размышлял над этим непростым вопросом, Ржавый бросился бежать.

Я, конечно, тоже рванул. Он хоть и коротышка, но летел словно молния. Может, меня просто злость подстегивала, но я его всё-таки догнал и пнул со всей силы. Ржавый упал, а я ему такой презрительно:

– Это тебе за жирафа.

Смотрю, остальные к нам со всех ног бегут. Глаза выпучили – издалека видно. А я себе стою, невозмутимый, будто герой какой. Гроза всей ржавчины на планете. Укротитель рыжих.

Я хотел еще что-то такое изобразить, но вдруг увидел зуб, валявшийся посреди поля боя. Тут весь мой задор как-то мигом улетучился. Зуб, конечно, принадлежал рыжему. Он стоял в сторонке и отчаянно прижимал кулак к челюсти.

«Сейчас отлупит», – зашушукались собравшиеся. А меня прямо затошнило от предвкушения. Но Ржавый всех разочаровал. Он преспокойно подошел, поднял зуб и сказал «так-так». Потом подкинул его на ладони, зажал в кулак и пошел, главное, насвистывая. Сама непосредственность.

Все изумленно посмотрели ему вслед. А потом на меня вытаращились.

– Ужас-преужас! – Гнусик трагически всхлипнул. Тоже мне Чарли Чаплин в цветном разрешении.

– Ну ты и бешеный! – восхищенно прошептал Яшка и еще посмотрел на меня так, неописуемо. Вроде как с уважением.

У меня даже уши загорелись от гордости, прямо как лампочки. Правда, ненадолго. Потому что Ржавый вдруг обернулся, посмотрел на меня с усмешкой и ласково прошептал: «Тебе конец, сопля. Теперь уже точно».

Понятно, что он не шутил. Я прямо сердцем почувствовал, что теперь обречен. Неизлечимо!

Весь оставшийся день я ходил сам не свой. Ждал, пока Ржавый со мной расправится. Но он даже носа не показывал – явно где-то затаился и готовил план мести. Во время ужина в столовую заглянула Томочка – порадовать нас объявлением. Сказала, что через полчаса мы все собираемся в актовом зале – смотреть кино и писать благодарственное письмо спонсорам, которые подарили нам большой домашний кинотеатр.

Я так и не понял, как мы его будем писать, – спонсоры-то из Японии. Томочка заявила, мол, пусть каждый напишет по одному предложению. Она, видно, глупости за ужином переела, раз такое придумала. По одному предложению! Ей-то, конечно, легко говорить – у нее глаза узкие. Я еще в первый день понял, что она из древнего клана Фудзибаяси. А другим-то что делать?

Вот я лично в японском так себе разбираюсь. Ну, может, пару фраз каких и припомню, если постараться. Но не факт. Честно говоря, я про Японию вообще мало что знаю. Даже суши – и те никогда не пробовал.

У меня раньше прямо навязчивая идея была их продегустировать. А потом мне Фёкла историю рассказала про одного японского мужика, который суши ел. И доелся! У него доктора в голове червей нашли – они там вместо мозга жили. Внушали ему всякую чушь, мол, ты наш предводитель, давай захватим планету, пора проучить этих людишек. Ну и всякое такое. А! Им же еще надо было свою армию как-то расширять. Поэтому они и заставляли мужика одни только суши есть. Там же в них полно новобранцев!

В итоге этот мужик возомнил себя червячным сёгуном и хотел харакири сделать. Притом по всем самурайским традициям. Это еще слава богу, что его вовремя госпитализировали.

В общем, не знаю, как они там с этим японским будут разбираться, а я сразу сказал, что – пас (пришлось соврать Аде Семёновне, что у меня живот разболелся). Она тут же всполошилась, хотела меня в медпункт вести – такая заботливая. Но я сказал, что это у меня от сладкой жизни глисты взбунтовались и незачем волновать врачей по таким пустякам. Ада Семёновна вроде поверила. Сказала с чувством: «Как же я устала от всех этих протестов!» – и разрешила мне никуда не ходить. Но я всё-таки решил пойти хоть куда-нибудь и в итоге завернул к нам в комнату. Дожидаться ржавого возмездия.

Настроение у меня было ужасное. Я с надеждой выглянул в окно – вдруг солнце появилось? Но за окном по-прежнему лил дождь. Тогда я улегся на кровать и стал вращать глазами – так можно было сразу всю комнату целиком рассматривать, а не по частям. Смотреть там, конечно, было не на что. Но чем-то ведь надо было заняться?

Я вдруг наткнулся глазами на шкаф и просто обалдел от неожиданности. На моей полке лежали маркеры. Я сразу понял, что это Гнусик. Его рук дело. И как ужаленный подскочил к шкафу.

Новенькие. У меня даже руки задрожали от того, какой же этот Гнусик клевый. Взял и сделал человеку доброе дело. Да еще и наперекор Ржавому. Я-то знаю, что он им с Яшкой запретил со мной водиться. Я это по Гнусику сразу определил. Он вечно на меня смотрит как ненормальный. С трагической такой физиономией. Словно ему очень хочется дружить, но рыжие силы не позволяют.

В общем, Гнусик оказался тот еще Халк. У них же у всех на полках чего только не было, и книги, и брелоки, и патроны какие-то. А моя с первого дня была пустая, сиротливая. Я на нее смотреть не мог, так мне грустно делалось. И тут вдруг посмотрел, а там – маркеры. Целая упаковка. И всё благодаря Гнусику.

Я схватил зеленый маркер, чуть не плача. Просто вцепился в него, как утопленник в спасателя. Ну как-то так.

Не знаю, что на меня нашло. Может, я просто спятил от радости, объевшись чего-нибудь червивого. Я же сто лет ничего не рисовал, хотя до этого всю жизнь рисовал ого-го как. Фёкла меня даже в художественную школу водила, правда, недолго. Как-то у меня с этой школой не заладилось. Или с Люсиндой?

Это наша училка в художке. Странная до невозможности. Весь первый год, что я у нее занимался, она была обычной Люсей Викторовной. И вдруг однажды заявляет, что она больше не Люся, а Летиция. И мы теперь должны называть ее только так. Все дети послушались, а я не смог. Ну а что за ерунда – прикидываться Летицией, когда у тебя на лбу прямо-таки написано – Люся? Мне вот было просто стыдно так ее называть. За нее стыдно. А Люсинда этого, наверное, не понимала. Всё изображала из себя манерную Летицию. Будто она Айседора Дункан какая-то.

И потом, какая разница, кем она была? Главное, что и Люся, и Летиция, и Айседора были одинаково невыносимы.

Я хотел рисовать так, как видел, по-своему. В конце концов, кто из нас художник? Но Люсиция Айседоровна в этом смысле была невозможной эгоисткой. Рисовать надо было только так, как хочется ей. А я так не умел. И в итоге сказал Фёкле, что в школу больше не пойду. Люсиция, конечно, была в шоке. Сначала кричала, потом вроде успокоилась и заявила Фёкле железным тоном:

– Вы с ним еще наплачетесь!

А Фёкла ей ответила таким же, только еще хуже:

– Посмотрим!

Вцепилась мне в руку и потащила в ГУМ за канцтоварами. И такая:

– Бери всё, что тебе надо. Будешь дома рисовать.

А я сказал твердо:

– Если только по-своему.

И взял самый толстый альбом.

А Фёкла показала продавщице деньги и сказала, что я – талантливый, но ленивый. Поэтому мне нужны самые лучшие краски и дисциплина. А продавщица засмеялась и ответила, что краски у них все хорошие, а дисциплина, к сожалению, хромает. И предложила поискать ее в другом месте.

А Фёкла сказала, что один день можно обойтись и без дисциплины, и повела меня в кафе-мороженое. Пока нам несли заказ, я на радостях нарисовал Фёклу с баклажанными волосами. И вместо носа тоже баклажан изобразил, для гармонии. Она этот портрет потом на холодильник повесила и всем рассказывала, что у нее растет импрессионист.

У меня сдавило горло. Я понял, что если сейчас не перестану думать о Фёкле, то просто задохнусь, и решил думать о ком-нибудь другом. О той же Маечке, например. Но Фёкла отказывалась уходить и слонялась по моим мыслям туда-сюда. Я прямо слышал, как она там топает.

У меня заболела голова. Я прижался лбом к стенке и закрыл глаза в надежде, что всё пройдет. Но Фёкла и там меня нашла. Вынырнула из темноты и спрашивает:

– Ты не простудился?

Я даже головой покачал, такой настоящей она мне показалась. А потом вдруг разозлился! Взял и начал рисовать маркером на стене. Потом как понял, на чём я рисую, – сам себя испугался, даже хотел всё стереть. Но вдруг вспомнил, как это на самом деле здорово, и начал рисовать черт-те что. Просто водил рукой туда-сюда. Смело, широко, размашисто. Люсинда говорила, что я у нее один такой за всю историю. Но по тому, как она говорила, было не разобрать, хорошо это или плохо.

Я так обрадовался, что в моей голове нашлось место для Люсинды, что просто вцепился в нее своими мыслями, лишь бы только Фёкла больше не появлялась. Но Люсинда вдруг тоже куда-то исчезла. В голове осталась одна пустота. Это еще и лучше. Когда моя голова вот такая, безмысленная, рисовать с ней – одно удовольствие.

И я рисовал. Я так сильно давил на стержень, что в итоге сломал маркер. Он просто взял и треснул у меня под пальцами. А я как-то сразу успокоился. И понял, что нарисовал солнце. Оно было огромным, наверное, с меня ростом. Почти настоящим.

Я протянул руку и потрогал стену. Она была холодной, а солнце почему-то теплым. Я даже слегка удивился. А потом взял черный маркер и дорисовал человечка. Он бежал к солнцу со всех ног. Маленький, но отчаянный. Такой весь бесстрашный. Я еще не успел нарисовать ему руки, но уже видел, как он тянет их к солнцу, будто хочет обнять. Видно, ему это было очень нужно.

Я вдруг почувствовал, как сильно устал. Рука у меня отяжелела, будто ее накачали водой. Я отложил маркер, лег на кровать и стал смотреть на моего Нарисованного. Темнело. На окна медленно наползали сумерки – серые, уродливые, словно щупальца гигантского осьминога. А я лежал и улыбался. В комнате вовсю светило солнце. Яркое, теплое, зеленое.

Я, наверное, даже заснул ненадолго. Потом вдруг подхватился, услышав за дверью голоса, и еще успел подумать: «Неужели фильм так быстро закончился?»

– Ой-ёй, – взвизгнул с порога Гнусик. Он зашел в комнату первым и, увидев мои художества, испуганно заморгал. – Что же это ты наделал?

Яшка подошел к стене и, потрогав пальцем человечка, покачал головой. Будто старец какой-то.

– Ну ты точно бешеный! – сообщил мне Яшка и тут же выжидающе посмотрел на Ржавого.

Тот стоял на пороге, засунув руки в карманы, и смотрел то на меня, то на стену, ухмыляясь во весь свой рыжий рот.

– Вот те на, – протянул он. – У нас тут художник нарисовался. Ну-ну.

– Томочка его точно прибьет, – прошептал Гнусик.

– Так и хорошо! – загоготал Ржавый. – Зато мне не придется мараться.

И они втроем побежали звать Томочку. Ну ладно Ржавый. А Гнусик-то – хорош! Еще друг называется.

Честно говоря, пока я ждал Томочку, чего только не передумал. Волновался, конечно, вдруг и правда прибьет? Фёкла бы меня за такое точно со свету сжила. Но Томочка, которая примчалась вслед за Адой Семёновной, наверное, голосовала за демократию.

– Сева, ну ты даешь! – сказала она, почему-то глядя на Аду Семёновну. – Хорошо, что у нас по плану ремонт.

– Тамарочка Петровна, ну зачем ремонт-то? – Ада Семёновна, наоборот, смотрела на меня, хотя обращалась к Томочке. – Вы сами посмотрите, красота какая. Это же чистое искусство.

И они обе заахали.

– Но мы же должны его как-то наказать? – Видно, вспомнив о своей директорской доле, Томочка посмотрела на меня, как кобра на крысолова. Ну как-то так, совсем уж странно.

– Тамарочка Петровна, он больше не будет рисовать на стенах, правда, Сева? – Голос у Ады Семёновны был строгим. Но глаза – такими добрыми, что это «правдасева» прозвучало чуть ли не умоляюще.

Она меня еще и за руку взяла. Ну вообще! Хорошо, что хоть Гнусик не видел. Эти трусы, видно, решили слинять из комнаты после того, как привели ко мне «расправу».

Томочка вдруг заявила:

– Вы его тогда, как вернется, сразу в художественную группу определите. И еще Макаренко. Он тоже рисует.

И такая «ох» – вздохнула. Вид у нее был какой-то запредельно уставший. Может, директорская доля замучила?

Я дождался, пока она уйдет, и спросил у Ады Семёновны:

– А я что, куда-то уезжаю?

Опять! Мне уже эти переезды поперек горла стали.

А она почему-то дико развеселилась:

– Сева, ты что? Мы же вас завтра в лагерь отправляем.

Тут я вообще в осадок выпал.

(Что еще за лагерь? Исправительный? За какую-то стену!)

Потом подумал, зачем паниковать раньше времени, и говорю:

– Так я и не знал ничего. Какой такой лагерь?

– Какой-какой! Оздоровительный! – Ада Семёновна щелкнула меня по носу и улыбнулась, так что я уже весь, вместе с осадком, подчистую растворился.

– А! – сказал я. Конечно, без дикого восторга, но с облегчением. Всё лучше, чем колония.

– Тогда чего сидишь? Иди собирай вещи. Рано утром выезжаем.

– Понятно, – сказал я и кивнул на своего Нарисованного. – А с ним что будет?

– Ну что будет? – вздохнула Ада Семёновна. – Закрасят во время ремонта. Не положено ведь, сам понимаешь.

Я посмотрел на нее с выражением. А она, видно, решила, что мне всего этого жаль, и ответила взглядом: «Не расстраивайся!»

Я хотел объяснить ей, что мне не жаль, но передумал. Как это можно объяснить? Я же его сначала в голове нарисовал и только потом перенес на стену, будто скопировал. И если надо будет – перенесу снова. А может, даже перерисую.

Я теперь вообще мог рисовать его как угодно – сидя, лежа, на бегу. И вообще – делать с ним всё что захочу. Потому что я был Властелином его жизни. А он – моим Нарисованным.

Я так быстро уснул в тот вечер, что даже пореветь не успел. И спал всю ночь как убитый. А утром еще и завтрак проспал вместе со сборами. Вообще-то я и проснулся только потому, что Яшка стал орать «подъем!» прямо мне в ухо.

Я нехотя открыл глаза. Этот ненормальный, оказывается, залез ко мне на кровать. Еще небось с грязными носками. Ну точно! Вон они стоят аккуратненько рядом с моей подушкой.

– Ты что, совсем бешеный – спать в такое время? – Яшка так выпучил свои черные глазищи, что я даже испугался – вдруг они сейчас из орбит выскочат? И прямо мне в руки. Вот будет зрелище!

– Я не сплю, – соврал я, чтобы снова уснуть, но Яшка оказался далеко не таким наивным.

– Да вставай ты, кому говорят! – Он стянул с меня одеяло. – Гнусик уже за пайком побежал. Скоро автобус приедет.

Я согнал Яшку с кровати и стал кое-как одеваться. У меня всё тело ныло, будто по нему бронетранспортер проехался. Ну или танк. Не удивлюсь, если вот этот вот, итальянский.

Может, ему по шее дать, чтобы в следующий раз думал, как по живым людям скакать? Я ему что – батут?

Но тут в дверь ворвался Гнусик с какими-то пакетами в руках. Я его даже не узнал сначала – таким он был красным.

– Я тебе тоже взял, – сообщил запыхавшийся Гнусик и сел ко мне на кровать. – Только йогурт не успел. Там такая давка!

Он выпучил глаза – точь-в-точь как Яшка. Ну, чтобы я понял, какой он отчаянный. Я взял у него пакет и сказал спасибо. Вот какой же он всё-таки славный, этот Гнусик, – даже в давку ради меня полез. Я тут же простил ему вчерашнее предательство.

– Чего расселись, как две тетери? – затарахтел Яшка. – Давайте быстрее на выход.

– Арм-жавый где? – спросил Гнусик с набитым ртом. Я прямо изумился, когда увидел, что он там жует. Мое печенье! Вот нормально, да? Пока я размышлял над его высокими моральными качествами, он незаметно распечатал мой паек и уже съел половину.

– Ржавый к автобусу побежал – места занимать, – махнул рукой Яшка. – А вы тут даже не шевелитесь!

Он вдруг заприметил мое печенье, подошел и молча вырвал его из рук похитителя. Но вместо того чтобы вернуть пачку законному владельцу, запрокинул голову и высыпал остатки себе в рот. Ну вообще!

Я заглянул в пакет – там на дне лежала бутылка воды, и всё. Ну, еще салфетки.

– Так, а мне теперь что есть? – возмутился я.

Яшка сразу молча смылся. А бессовестный Гнусик еще смущение изобразил. И такой:

– Ой, извини. Я с тобой своим поделюсь – в автобусе!

А потом тоже за дверь – ВЖИК. В общем, ясно, чем он там со мной поделится. В лучшем случае фантиком.

Я зашел в автобус чуть ли не последним.

Ада Семёновна подскочила на своем сиденье, будто только меня она и ждала. Прямо расцвела вся. А потом увидела мой багаж и тут же отцвела обратно:

– Сева, ну куда ты с сумкой в салон-то? Есть же специальное место.

– А, – сказал я и повернул со своим добром обратно.

– Там всё занято, – буркнул водитель.

Я снова развернулся. Ну вот сделают же из человека клоуна!

– Ладно, иди уже как есть, – смилостивилась Ада Семёновна и махнула рукой. – Там в конце посвободнее.

Понятно, что все хорошие места были уже заняты, но я всё-таки покрутил головой – вдруг что-нибудь приличное завалялось.

Одно свободное место было прямо за водителем. Хорошее место, если бы не сиденье, заляпанное йогуртом. Я пошел дальше и вдруг заприметил Маечку. Она сидела у окна, вся такая задумчивая, как принцесса в башне. Рядом с ней тоже было свободное место. Я как увидел – чуть в йогурт не грохнулся от безысходности. Ну не к Маечке же садиться?!

А она вдруг – РАЗ – и прямо на меня посмотрела. Я сразу понял, что бежать некуда. Ну и двинул прямо к ней. Поставил сумку под ноги, сел. Натуральное чучело, конечно. Даже голову не мог повернуть – боялся, вдруг она на меня смотрит.

Водитель включил музыку и закрыл двери. Все начали галдеть, свистеть и прыгать, как в зоопарке. Я понял, что всё, отъезжаем. И вдруг передние двери снова открылись, и в автобус забежал Ржавый. Ну вот успел же, гад! В последний момент заскочил. И, главное, с йогуртами.

Я от досады даже зубами заскрипел.

А Ржавый как увидел меня рядом с Маечкой, так прямо фиолетовым стал. Швырнул йогурты какому-то стриженому – и ко мне.

– Ты что, совсем борзый? Это мое место!

А я сижу весь такой хоть бы хны. Вообще не реагирую.

Это потому, что когда я нервничаю, у меня сразу голос пропадает. И я становлюсь не то что немым, а скорее просто заторможенным. Фёкла прямо из себя выходила, когда я таким делался. Кричала:

– Что ты молчишь, как свинск? Ты можешь хоть слово сказать по-человечески? Или тебя контузило?

Свинск – это на самом деле сфинкс. Ну, который египетский. А Фёкла просто от страха все буквы перепутала. Конечно, кому охота возиться с контуженым.

Получается, она сама мне эту идею и подкинула. А что? Удобно ведь! Если не хочешь отвечать или, там, разговаривать, можно просто прикинуться контуженым. У нас в войну возле речки много снарядов нападало. Мало ли кому они там под ноги попадутся?

Хотя после немцев там, конечно, вряд ли что осталось. Они к нам в прошлом году приезжали военные артефакты искать. А дядя Коля сказал:

– Это они следы своих преступлений стирают, фашисты проклятые! Но зря стараются! Потому что наши люди – лучшие артефакты. Их так просто не сотрешь.

Я, конечно, не из-за рыжего нервничал. Просто Маечкины волосы лезли мне в лицо – так близко она сидела. Я в тот момент вообще ни о чём думать не мог, только о том, как они пахнут. Точь-в-точь как перегретые абрикосы, если их долго держать на солнце. А рыжий, видно, решил, что я ему специально не отвечаю, и прямо взбесился:

– Ты что, совсем страх потерял? Давай катись отсюда.

А я опять – ни гу-гу. Сижу и по привычке воображаю, как он мне сейчас вмажет. Но Ржавый, видно, тоже был человеком привычки – взял и сдрейфил, как обычно. Стал вместе со мной контуженого изображать.

И тут Маечка выдала:

– Это не твое место! Ты рядом с Яшкой занимал.

«Это она что сейчас сделала? Нет, серьезно, зачем?»

Я так изумился, что даже из паралича вышел.

«Может, она слепая? Или в ней просто куриный инстинкт проснулся? Так спасибо, незачем. Я вообще-то – мужчина, а не какой-то там цыпленок, которого надо защищать».

В общем, я чуть ли не в глаза ей заглянул, чтобы понять, слепая она или просто глупенькая. И увидел веснушки. Но не такие мерзкие, как у Ржавого, а наоборот – милые. Словно у нее по щекам бабочки потоптались.

Ржавый вдруг захихикал как ненормальный. И такой:

– Эй, пацаны, глядите на этого! Хорошо устроился, да?

Он это якобы Гнусику с Яшкой сказал, но так, чтобы заодно весь автобус услышал. И все тут же на нас вытаращились.

Она так вообще не прореагировала. А у меня прямо уши багровыми стали. Я это кожей почувствовал. Вместе с тем, как все ржут и перешептываются на нашу с Маечкой тему.

Я хотел встать, дать Ржавому по шее и сказать «катись отсюда», но, пока готовился, он и так укатился обратно к своим йогуртам. А я только сейчас заметил, что мы уже едем. За окном мелькали куски трассы вперемешку с лесом.

У меня вдруг громко заурчало в животе. Прямо на весь автобус! Маечка, ясное дело, тут же подхватилась. С таким видом, словно она далеко не слепая и прекрасно понимает, кто перед ней сидит. Не какой-то там мужчина, а беззащитный цыпленок собственной персоной.

– Ты голодный? – закудахтала она.

– Нормальный, – сказал я басом.

– Понятно. – Она зашуршала пакетами и вытащила батончик. – Вот, возьми.

Я как-то сразу понял, что спорить с Маечкой, как и с голодом, – себе дороже. Взял и откусил сразу половину.

«М-м-м, с орехами. Вкусный!»

– Шпашибо, – сказал я с набитым ртом.

Маечка прямо засияла:

– У меня еще йогурт есть. Будешь?

– Шпашибо. – Я уже жевал вторую половину батончика. – Не надо.

Она пожала плечами и отвернулась к окну.

«Неужели обиделась?»

Вот с этими женщинами – всегда так. Одно неловкое движение – и сразу пуля в лоб. Прямо как на войне.

Я достал из сумки воду и протянул Майке. Подумал, вдруг она смягчится.

– Хочешь?

«Ну вообще, дурак. Зачем ей эта вода!»

Но она взяла. Отпила глоточек и потом еще горлышко ладонью вытерла.

«Культурная!»

– Спасибо, – сказала Маечка и вдруг посмотрела на меня, как сумасшедшая. Вроде и с улыбкой. Но такой, полной слез.

– У тебя кто-то умер, да? – спросила она.

– Да, – сказал я. – Фёкла.

И даже не задохнулся. Просто не успел.

А Маечка еще шире улыбнулась. Так, что у нее даже лицо задрожало:

– А кто это – Фёкла? Бабушка?

– Фёкла – это Фёкла, – сказал я. Думал, она сейчас полезет с расспросами. Но Маечка только кивнула.

А я подумал: «Не больно-то и хотелось!»

Мы какое-то время просидели молча. Я чувствовал, как подо мной дрожат колеса автобуса. И слышал, как такие же, только поменьше, крутятся у меня в голове: «Тых-тых-тых, жих-жих-жих». Это у меня так обычно мысли крутятся.

Ну или так: «Бз-з-з-з, бз-з-з-з, бз-з-з-з».

Это когда они меня сверлят.

У Маечки там, наверное, тоже что-то свое крутилось. Потому что она всё время моргала, словно переключала у себя в голове какие-то кадры.

Потом вдруг сказала:

– У меня тоже мама умерла.

Ровным таким голосом. Вообще без всяких ударений. Как будто просто снова моргнула.

У меня вдруг дико зачесались глаза. Так, что я ее уже даже не видел. Просто слышал, как она говорит:

– Давно, от наркотиков. Мы тогда в притоне жили.

Я еще раз моргнул, и Майкино лицо снова прояснилось. Она всё еще улыбалась, только теперь по-настоящему, без слез.

– А я с собой виолончель взяла. Мне каждый день по два часа заниматься надо.

«Ничего себе! Как она это сделала?! Просто сморгнула маму вместе с притоном. Переключила на виолончель».

Нет, ну круто же! Я ей даже позавидовал. Подумал, что, если когда-нибудь научусь вот так переключать Фёклу, тоже на чём-нибудь заиграю. Ну или английский выучу. Пока мне, понятно, даже алфавит не светит. Но Маечка же сказала «это давно было». Может, она тоже не сразу научилась?

– А ты на чём-нибудь играешь? – Майка потерла глаза.

Я покачал головой и сказал:

– Если только на Фёклиных чувствах. Она говорила, что я – великий манипулятор. И по мне якобы сцена плачет.

Маечка засмеялась. И я тоже улыбнулся. Мне вдруг стало так легко с ней, словно я какое-то крылатое насекомое. Ну или просто в космосе.

Она подышала на стекло и стала задумчиво рисовать человечка. Голова, туловище, ноги. Я потянулся и одним махом изобразил ему волосы. А Маечка еще цветочек пририсовала. Ну ясное дело! Куда в этой жизни без цветочков?!

– У нас в лагере концерт будет. Приходи! – сказала она и неожиданно покраснела. – Если хочешь, конечно.

«Еще как хочу! И концерт, и цветочки. Я на всё согласен. Лишь бы только она меня не сморгнула».

– Конечно! – сказал я. – Приду обязательно.

И она сразу вспыхнула, как какой-то ночник. Словно ее там изнутри за веревочку дернули. Я сначала глазам своим не поверил, а потом понял – это не Маечка. Это за ее головой на небе вспыхнуло солнце.

Я вытаращился в окно. Честно, я вообще чуть не прыгнул туда от радости. Ну наконец-то, солнце появилось!

– Скоро лето вернется, – сказала Маечка.

– Да, – кивнул я и даже немного в это поверил.

В лагерь мы приехали прямо к обеду. Я это определил по фантастическому запаху котлет, прорвавшемуся к нам в автобус.

А может, всё-таки чебуреков? В любом случае, пахло чем-то невозможно вкусным. Или это просто я был таким голодным?

– Ребята, выходим! – скомандовала Ада Семёновна, как только автобус остановился. Все прямо с ума посходили. Высыпали из автобуса, как мыши. А я, как удав, выполз последним. И тут же увидел Майку. Она волокла на себе какую-то несуразную бандуру.

«Ну вообще, додумалась!»

Я, конечно, двинул к ней, чтобы помочь, но тут меня Яшка окликнул:

– Эй, бешеный, ты куда почесал? Нам сказали здесь собираться.

«Еще, главное, кто из нас бешеный? Орет, будто его режут!»

Я махнул ему рукой и пошел к Майке. Ну не ждать же, пока ее раздавит!

– Давай помогу! – говорю. А она такая:

– Спасибо, я сама!

И как вцепилась в эту грушу – не отодрать.

Оказывается, это самое ценное из того, что у нее вообще в жизни есть. Виолончелью называется.

Я сказал:

– Не волнуйся, я твою виолончель даже пальцем не трону.

А сам взял двумя руками и понес, шатаясь. Как она ее вообще с места сдвинула – такую тяжесть?

Тут на нас какая-то тетка налетела. И такая:

– Вы с какого отряда? С третьего?

Я из-за этой виолончели даже говорить толком не мог. Так, прохрипел:

– Мы-хр не хр-знаем.

– Не поняла? – Тетка тут же скисла, как огурец. – А по-русски можно?

– Мы только приехали, – перевела Майка. – Вон наш автобус.

Кислая тетка брезгливо сморщилась. Будто сама себя укусила.

– Вы детдом?

Маечка даже в размерах уменьшилась – так сжалась. А я посмотрел на тетку и сказал:

– Мы вспомогательное учреждение для детей-сирот и оставшихся без попечения родителей.

Это я у Томочки в кабинете вычитал, когда она меня оформляла. Но тетка, судя по всему, не почувствовала разницы:

– Ну так и не крутитесь под ногами, раз вы вспомогательное учреждение. У нас тут и своих, не вспомогательных, вон сколько. Их в первую очередь расселить надо.

И пошла, главное. Ни здрасьте, ни до свидания.

– Здесь все такие добрые? – спросил я, глядя ей вслед.

Майка равнодушно пожала плечами. Я так понял, она не из тех, кто долго печалится о прошлом.

– Здесь, как и везде, – все разные. Ты потом привыкнешь.

«Надеюсь, что нет», – подумал я и потащил Майку вместе с виолончелью к нашим.

– Ну где вы ходите? – зашипел на меня Гнусик. – Ада Семёновна уже в панике.

Вообще-то Ада Семёновна преспокойно стояла в сторонке, разговаривая с какой-то теткой, и даже близко не напоминала паникующую. Но с Гнусиком в такой ситуации лучше не спорить. Потому что, когда он в панике, ему кажется, что все вокруг – такие же. И если ему не подыграть, он начнет паниковать еще больше.

Я прямо растерялся. Сказал:

– А!

И вот, пожалуйста. Началось.

– Нас сейчас поселят в третий корпус, – запричитал Гнусик. – А там душевые не закрываются.

Глаза у него наполнились диким ужасом. Я же говорю, его лучше не трогать.

– Гнусик, не пожарь, – велел ему Яшка. – Уже сто раз сказали, что мы в этом году – в первом.

– Ну ладно, – присмирел Гнусик. – Если в первом, тогда нормально.

Вот хорошо, что на свете есть такое успокоительное под названием Яшка. Иначе я вообще не знаю, чем бы всё закончилось.

– Ребята, – позвала нас Ада Семёновна. – Познакомьтесь с Ирмой Андреевной. В этом году она будет вашей старшей воспитательницей.

Вот не знаю почему, но Ирмандрейна сразу вызвала у меня массу вопросов. Может, из-за башмаков. Я такие только у маленького Мýка видел, и то на картинке. Честно, я вообще сначала подумал, что это он и есть. Ну, Мук. Низенький, в чалме и с носом. А потом понял, что это Ирмандрейна – мýка, причем невыносимая.

Вместо приветствия она сказала: «Да!» – а потом шаркнула башмаком и как взвыла: «За мно-о-ой!»

И мы все сразу за ней побежали. Вот что значит командный дух!

Я пока бежал, крутил головой, чтобы получше всё рассмотреть. Вообще, конечно, никакой это был не лагерь, а настоящий город. Только в лесу. Большие корпуса, дорожки, даже кафе. У меня снова в животе заурчало.

– Тут еще стадион есть, – пропыхтел бежавший рядом Яшка. – И теннисный корт. И пруд, там, за столовкой.

– Уф-ф… пф-ф-ф, – пропыхтел я с энтузиазмом. Ну так, чтобы он ощутил мой восторг.

– И сад еще, – вспомнил Яшка. – Там яблоки – во!

Он изобразил что-то похожее на баскетбольный мяч. Я прямо засомневался, что там за яблоки такие. Может, радиоактивные?

– Яблоки обалденные, – заверил Яшка. – Они, правда, только в августе. Но мы же здесь до конца. Так что успеваем!

– До какого еще конца? – Я вытер мокрый лоб. Ирмандрейна, конечно, неслась как сумасшедшая.

– До какого! – прыснул Яшка. – До победного!

И я понял, что мы здесь – на всё лето.

Ирмандрейна наконец остановилась.

– Итак, мы на месте! – торжественно провозгласила она и сверкнула очками. Вот один в один – кобра!

«Странно, как я их сразу не заметил. Или она уже на бегу застеклилась?»

– Ну, кто из вас самый храбрый? – завела Ирмандрейна с такой зловещей улыбочкой, что все тут же испуганно потупились. Я, конечно, далеко не трус, но тоже отвел глаза в сторону. И сразу почувствовал, как у меня загорелась щека. Это Ирмандрейна прожгла в ней дыру своими очками.

В общем, я как знал. Она меня сразу выделила! И такая:

– Вот ты, который с ушками! Подойди сюда, пожалуйста.

Все, конечно, грохнулись от смеха:

– C ушками! Ха-ха-ха!

А я посмотрел на нее чуть ли не с ненавистью. Вот зачем так человека позорить? Но подошел, ясное дело.

– Тебя как зовут? – тут же залебезила Ирма.

«Вот змея!»

– Сева, – пробасил я. – Степнов.

Ирмандрейна прямо умилилась.

– Замечательно, Сева Степнов. Будешь моей правой рукой.

Я, честно, чуть не умер от смеха.

«Еще чего. Размечталась!»

Но потом посмотрел по сторонам и сразу сник. А куда бежать-то? В лес, к ее сородичам?

Пришлось кивнуть.

– Значит, так! – с ликующим видом объявила Ирма. – Сейчас мы с тобой будем жильцов расселять.

И тут же меня за руку – хвать. Поняла, видно, что я на низком старте.

– Вот тебе списки. Читай громко и выразительно фамилию и номер комнаты. Ясно?

Я сказал «ясно» и чуть ли не вырвал эти списки у нее из рук. Могла бы уже в таком возрасте и сама читать научиться.

– Комната № 1: Кляузе, Микуленко, Кретилин, Степнов.

– Кляузе! Я! – Гнусик вырвался с чемоданом вперед.

– Я! – завопил Яшка и тут же припустил следом.

– Не поняла? – Ирма спустила очки на нос. – Вас что, двое – Кляузе?

– Да нет же, – хихикнул Яшка. – Я – в смысле следующий. Микуленко.

Ирма недовольно цокнула.

А я на всякий случай отодвинулся от нее подальше и сказал:

– Следующий?!

– Кретилин, есть! – пробасил Ржавый.

«Кретинин», – мысленно исправил я и самодовольно ухмыльнулся. Оказывается, даже в такой сомнительной должности можно найти свои плюсы. Минус был только в том, что следующим по списку шел Степнов. То есть я. А значит, мы с Кретининым снова очутились в одной комнате.

Столовая в лагере оказалась просто огромной. И при этом все столики были заняты. Я сидел за своим и гадал, сколько же здесь работает поваров. Сто, тысяча? Или один многорукий монстр, который и жарит, и варит, и месит тесто одновременно, чтобы прокормить такую прорву орущих детей. А тех, кто орет громче всех, он незаметно утаскивает в подсобку и крошит вместе с луком на салат.

Я свой сразу в сторону отставил, а вот блинчики съел. Вкуснющие! Сами тоненькие, а начинка прямо вываливается.

Мне такие Фёкла пекла. И всегда по воскресеньям. Это был наш с ней блинный день. Вечером в субботу я специально ложился спать пораньше, чтобы блинный день наступил поскорее. И, засыпая, уже представлял его запах – теплый, масляный. Во сне я заворачивался в одеяло, как в блин, и дышал носом, гоняя туда-сюда сладкие сны. А проснувшись, тут же бежал на кухню – узнать, пришел ли он. И он, конечно, был там, вместе с Фёклой и горкой желтых кружков на тарелке. Он ни разу меня не подвел. Может, поэтому я рос таким счастливым?

Может, поэтому я теперь такой несчастный? Из-за того, что вырос? Или потому, что cегодня среда? А значит, блинный день – ненастоящий. Они теперь все были ненастоящими, эти дни, в которых я жил без Фёклы.

– Ты чего не ешь? – спросил Яшка, таращась на мой салат. – На диете?

– Ага, – сказал я. – Хочешь, доедай.

Он схватил тарелку и чуть ли не съел ее вместе с салатом. Редкий человек этот Яшка. Даже лук ест, не говоря уже о других ингредиентах. «Мало ли что там у монстра с фантазией?»

– Ешь лук, говорят тебе! – велела Фёкла и постучала мне по голове. Только изнутри. – Ты и так доходяга. А без витаминов от тебя вообще ничего не останется.

– Замолчи. – Я отмахнулся от нее и стал смотреть на Майку.

«Елисеева. Ничего так, ей идет».

Мы с Ирмой ее в двенадцатую заселили вместе с двумя дылдами. Одна в сарафане, а вторая тощая и с хвостом. Вроде смирные. Мне, конечно, с ними чай не пить. Главное, чтобы они Майку не обижали.

Фёкла продолжала ковырять мне голову:

– А яйцо почему не съел? Там же белок. Для мозгов полезно.

«Это когда они есть!» – Я так разозлился, что даже зажмурился. Ну, чтобы она вела себя потише.

– Нет, алё? – Ржавый бросил в меня скомканную салфетку. – Ты что, совсем припадочный? Чего глаза закатываешь?

– Соринка попала, – сказал я и моргнул со злостью. – А тебе что?

– Ну мало ли. – Он пожал плечами. – Может, ты болеешь.

Странный какой-то. Я всё ждал, когда он отомстит мне за свой зуб. Но Ржавый будто и забыл о нем. Даже кровать мне уступил.

Я же в комнату последний пришел. Пока мы там с Ирмой всех расселили! Смотрю, а у окна кровать стоит пустая. И Ржавый такой:

– Я тебе эту занял.

У меня даже челюсть отвисла. Я ведь правда у окна хотел.

А он сразу:

– Ну ты же любишь выть на луну.

И как заржет. Вот гад!

Он бесил меня до чертиков. Особенно когда прикидывался добреньким.

«Ах, может, ты болеешь? Ах! Ох! Тьфу!»

Я бросил в него салфетку. Он швырнул в меня зубочистку, которой ковырял у себя во рту. Надо было ему сразу все зубы пересчитать, чтобы не ржал без повода.

– Ладно вам, – вклинился Яшка. – Пошли на площадку, пока все места не заняли.

– Умгу, – подтвердил Гнусик, дожевывая салат. Еще один любитель лука нарисовался! Теперь понятно, почему он так часто плачет.

– Что я там забыл? – зевнул Ржавый. – Каждый год одно и то же.

Яшка вдруг изобразил загадочное лицо и такой:

– Там вроде Верка приехала.

– А кто это – Верка? – спросил я.

Яшка открыл рот, чтобы посвятить меня в тайну под названием «Верка приехала», но тут же закрыл обратно. Хорошо хоть язык не откусил, как ему Ржавый приказывал.

Судя по взгляду, он и мне что-то внушить пытался. Тоже мне черный маг выискался! Это хорошо еще, что я к чужим заклинаниям нечувствителен. Они от меня, как от Гарри Поттера, отскакивают.

Мы с Гарри вообще как двуяйцевые близнецы: внешне не особо похожи, но при этом сделаны из одного теста. Хоть он из Англии. У меня даже шрам похожий есть, только его за волосами не видно.

Я как-то спросил у Фёклы, откуда он взялся, а она сказала:

– Это ты в два года шкаф головой протаранил. – И еще такая: – Кхм-кхм.

Моя магическая сущность тут же восстала против подобного лицемерия.

«Ага, шкаф. Я что, совсем дурачок – на мебель бросаться?»

А она мне тут же:

– Ты уроки сделал?

«Значит, точно про шкаф придумала!»

– Нам только по физре задавали, – сказал я. – Голевую подачу на стадионе отрабатывать.

«Пусть знает, каково это – быть жертвой чужого обмана!»

– Я тебе сейчас такую подачу покажу – неделю не сядешь! – пригрозила мне Фёкла. – А ну марш за уроки!

«Ничего, ничего, – думал я. – Мир обо мне еще узнает!»

В общем, я посмотрел на ТОГО РЫЖЕГО, ЧЬЕ ИМЯ НЕЛЬЗЯ НАЗЫВАТЬ, и мысленно послал его куда подальше. Например, на площадку к Верке, которая приехала.

А он, главное, собрался и пошел. Не зря, значит, я технику заклинаний годами оттачивал.

– Ну, чего расселся? Пошли уже! – Яшка ткнул в меня локтем.

– На Верку смотреть? – закинул я сети.

– На открытие смены, дурень! – прыснул Яшка.

Мы двинули к площадке. Я думал, это что-то вроде большой песочницы, а оказалось – чуть ли не концертный зал. Огромный такой навес со скамейками и сценой. Там уже народу собралось – туча. И приличных мест, как всегда, не было. Я сразу взял курс на галерку – оттуда хотя бы лагерь виден.

– Эй, бешеный! – Яшка дернул меня за рукав. – Ты это, насчет Верки забудь, ладно? Даже не смотри в ее сторону.

Я тут же встал в позу. Ну так, заугрюмился:

– Чего это?

– Да того! – Яшка нервно моргнул. – Ржавый с тебя шкуру спустит.

«Пусть только попробует!» – подумал я и тут же решил смотреть на Верку весь вечер не отрываясь.

Хотя, честно говоря, смотреть там было не на что. Верка как Верка. Ну разве что высокая. Она тоже сидела на галерке – прямо напротив нас. Вся такая заоблачная. Хи-хи, ха-ха. Глазами хлопает, сережками звякает. Ну вылитая Верка!

На сцену вышла Ирмандрейна с микрофоном в руке.

«Она, оказывается, еще и певица. С ума сойти можно!»

– Дорогие ребята! – завела Ирмандрейна. – Добро пожаловать в республиканский оздоровительный центр «Пущанская сказка».

Все заулюлюкали. А я просто кивнул. Ну а что? Тут даже компьютерный центр есть. И правда сказка!

Пока Ирмандрейна надрывно вещала о том, как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, Гнусик вдруг прижался ко мне и жарко зашептал в ухо:

– Вон Верка! Видишь?

– Да уж догадался. – Я отодвинулся и подтянул плечи повыше. Терпеть не могу, когда кто-то трогает мои уши.

Но Гнусика это не остановило. Он уже чуть ли не в голос стал изливать мне подробности Веркиной биографии.

Всё про нее выложил. И про опекунов из Италии – она же тоже детдомовская, но раз в год ездит к ним на лечение, – и про то, что ей уже двенадцать, и про фамилию. Она, оказывается, Коновалова. Я так удивился. Подумал, как эта заоблачная Верка может быть Коноваловой. А потом она засмеялась, и я понял, что – запросто. Потому что там такой смех! Одним словом – разоблачительный.

– Они с Ржавым в прошлом году встречались, – заговорщицки прошептал Гнусик и вдруг поник: – А потом она его бросила!

«Ну хоть одна хорошая новость!» – подумал я. Но Гнусик тут же всё испортил:

– Это еще не точно! Может, помирятся.

Дальше я его уже не слушал. Потому что увидел, как Ирмандрейна взмахнула рукой и на сцену выплыла Маечка. Она села на стул, а какой-то патлатый в клетчатой рубашке поставил перед ней виолончель.

Я чуть зубы не искрошил от досады.

«Могла бы и меня попросить, а не этого клетчатого».

Но Маечке, видно, и самой было тошно от всех этих клеточек. Она даже глаза закрыла! А потом – РАЗ – и заиграла. Я в музыке, конечно, не настолько силен, но играла она просто невозможно здорово. У меня даже челюсть отвисла. И не только у меня. Даже Верка – и та перестала валить коней своим хохотом. Просто скривилась, как Лимоноедова. Небось из зависти. Больше точно не из-за чего.

А Маечка всё играла. Она размахивала смычком, как фея – волшебной палочкой. Нанизывала на него звуки, растягивала их, будто сливочную помадку, опускала почти до земли и снова подбрасывала вверх. Они рассыпáлись по воздуху, словно шарики сладкого попкорна, и кружились, кружились, кружились.

У меня закружилась голова. Так сильно, что сразу захотелось прилечь. Пришлось встать.

– Ты куда это собрался? – всполошился Яшка. – Еще же концерт не закончился.

– Мре радо рамзяться, – пробормотал я. – У меня даже язык закружился и сам в себе запутался. Ну как-то так.

– Чего? – уточнил Яшка. – Тебе плохо?

– Наоборот, хорошо, – сказал я и пошел.

Странно, но меня никто не остановил. В интернате – там постоянно дергали: «Куда идешь, зачем, почему?» Здесь нас никто не замечал. Ну, интернатовских. Мы были точно невидимыми для остального мира.

– Невидимки в сказках тоже нужны! – заявила Фёкла.

– Ну конечно! – Я решил с ней не спорить, чтобы она ушла поскорее.

Но она не ушла. И хитро сощурилась.

– Чтобы ты знал, они там – главные персонажи. Просто об этом никто не знает.

– До поры до времени! – пообещал я.

– Посмотрим-посмотрим, – зевнула Фёкла. Она, видно, хотела еще что-то сказать, но я уже зашел в комнату и громко хлопнул дверью.

– И не стучи. Всё равно не открою! – сказал я строго и схватился за альбом для рисования. Ада Семёновна вручила мне его перед ужином.

– Сева, и чтобы больше никаких стен, – предупредила она. – Здесь тебе не интернат.

Я сказал:

– Спасибо, это и так понятно.

Хотя на самом деле ничего понятного здесь не было. Потому что мы вроде бы уехали из интерната, а он взял и приехал в лагерь вместе с нами. Может, потому, что интернат – это не стены и шторы. Интернат – это мы, дети.

Я раскрыл альбом и нарисовал человечка. Он сидел у окна и задумчиво смотрел на небо. Оно было усыпано сладкими комочками попкорна. Розовыми, потому что желтый карандаш затупился, а точилки у меня не было. Я вдруг подумал, что розовый – слишком девчоночий цвет для моего Нарисованного, и придумал для него подружку. Она тоже сидела у окна в обнимку с виолончелью.

«Чего-то не хватает!» – я взял и пририсовал подружке ресницы. У нее было такое заоблачное лицо, прямо как у Верки, но глаза смотрели серьезно – точно как Майкины. Это потому, что у них с моим Нарисованным всё было серьезно. Я так это понял.

Ресницы получились неаккуратными. Я стал делать ретушь и в итоге всё испортил. Вокруг подружкиного глаза расползлось пятно, похожее на фингал.

«А как красиво всё начиналось», – подумал я и перевернул страницу. Придется рисовать сначала.

Я снова изобразил подружку. Только уже не заоблачную, а с нормальным лицом и веснушками. Посадил ее за стол и нарисовал кусок пирога. Большой такой, пусть наедается. А то кожа да кости – смотреть больно. Пока подружка жевала пирог, я нарисовал плиту. А рядом с ней – подружкину маму. Она ушла из притона и превратилась в обычную хозяйку, пахнущую оладьями. И теперь у них на кухне нет места наркотикам. Только котлетам, кастрюлям и счастью.

Я там много чего нарисовал. Шкаф с розовым платьем, чтобы подружка могла красоваться в нем перед зеркалом. Плюшевого утенка. И лошадь с волнистой гривой. В общем, всё то, чего у Майки не было. Так пусть хоть у этой будет.

Я изрисовал весь альбом. И даже обложку зацепил – столько идей из меня посыпалось. Я так разошелся, что уже хотел идти к Аде Семёновне и просить еще один, но вспомнил, что после ужина она уехала обратно в город. Помогать Томочке с ремонтом.

«Кстати! – пронеслось у меня. – А почему концерт до сих пор не закончился?»

Я тревожно выглянул в окно и увидел Ржавого. Они стояли под фонарем вместе с Веркой, а Яшка с Гнусиком висели неподалеку – на турниках.

«Неужели помирились?»

Я так резко вытянул шею, что чуть не впечатался лбом в стекло.

Ржавый что-то шепнул Верке. Я думал, она отвернется, ну или, там, врежет ему, но нет. Верка засверкала в темноте то ли зубами, то ли сережками, но в любом случае радостно.

«Они точно помирились!»

Я прямо возмутился.

«Хоть бы от фонаря отошли и не отсвечивали. Или они это специально?»

В общем, в голове у меня были одни только вопросы.

А Ржавый, как назло, вдруг резко повернул голову и посмотрел на наше окно. А там я. Еще и вроде как подсматриваю.

Я тут же отодвинулся от подоконника. Да на что там вообще смотреть?

– Ха-ха-ха! – Ржавый заржал на весь лагерь.

И Верка такая:

– Хи-хи-хи!

Сразу видно, сладкая парочка. Там, наверное, и мозг – один на двоих. У каждого по клеточке.

Я задернул штору и улегся на кровать. Думал, они сейчас явятся и еще полночи будут обсуждать Верку, Ваньку и еще кого-нибудь. Но их всё не было, и я незаметно уснул.

А потом резко проснулся от дикого крика. В комнате было темно. Я подскочил к выключателю и тут же врезался в кого-то бегущего мне наперерез. Это был Ржавый.

– Я за медсестрой. – Он включил свет. – А ты помоги там.

И только тогда я увидел Гнусика. Он лежал на полу, а Яшка, навалившись сверху, удерживал его изо всех сил. Гнусик вырывался и молотил по нему руками и ногами, как взбесившийся жук.

– Ма-а-ма! – ревел он. – Ма-а-моч-ка!

– Что стоишь, как бестолочь? – крикнул мне Яшка. – Помогай давай!

Я как-то сразу догадался, что надо делать. Подбежал и рухнул сверху на них обоих. Гнусик оказался сильным, как бык. От каждого его рывка мы с Яшкой подпрыгивали, как на батуте.

– Держи крепко, – еще громче заорал Яшка. – Иначе покалечится.

– Ма-а-а-ма-а-а! – визжал Гнусик.

Потом он как-то разом ослаб и затих.

– Всё, – выдохнул Яшка и как двинул локтем – из меня разом весь воздух вышел. – Слезай давай, чего разлегся, – буркнул Яшка. – Я тебе что, шезлонг?

Я скатился с него на пол. Ноги у меня дрожали так, словно я на спор пробежал стометровку.

Гнусик лежал без движения. Глаза у него были стеклянными, будто игрушечными. Я испугался, что мы его нечаянно придушили. Но он вдруг моргнул и жалобно пропел:

– Ма-а-ма. Ма-а-мочка.

В комнату вбежала медсестра. А за ней Ржавый с бутылкой воды.

– Давайте его на кровать, – велела медсестра. – Воду пока не надо.

Мы втроем кое-как подняли Гнусика с пола и перетащили на кровать.

– Ма-а-моч-ка, – твердил он, пока медсестра смазывала ему под носом какой-то гадостью. Запах от нее был – не передать какой. От гадости, не от медсестры. Эта как раз хорошо пахла. Какими-то цветами. Она вообще оказалась милой. Быстро сделала Гнусику укол и потом еще по голове его погладила.

– Пусть отдыхает, – сказала медсестра. – Если проснется, дайте ему попить. Пусть пьет как можно больше!

Она собрала свои прибамбасы в чемоданчик и пошла к дверям. Потом уже в самом конце обернулась и сказала:

– Вы молодцы. Настоящие товарищи.

Но не улыбнулась. А жаль. С улыбкой было бы лучше.

– Что-то тут душно, – сказал Ржавый, когда она ушла. – Давайте на улице посидим. Там беседка есть.

– Вы идите, а я с ним побуду, – сказал Яшка и сел на пол, рядом с кроватью Гнусика. Вид у него был просто фантастически невозмутимым. Как будто его током шарахнуло.

– Он теперь до утра проспит, – пожал плечами Ржавый. – Чего сидеть-то?

– Да так, на всякий случай. – Яшка зевнул. – Идите-идите. Если что, позову.

Ржавый с нахмуренным видом пошел к дверям. Я только сейчас заметил, что вся одежда на нем – шиворот-навыворот. И штаны, и кофта.

– Ну ты идешь? – Он резко обернулся. – Или спать?

– Иду, – сказал я, махнул Яшке и вышел следом за Ржавым из комнаты.

Духота стояла невыносимая. Вроде и ночь, а жарко было, как в тропиках. Мы сидели в беседке прямо возле корпуса и молчали. Ржавый изредка шевелился, а я вообще сидел без движения, как парализованный.

– У него так всегда на новом месте, – сказал вдруг Ржавый.

– Что? У кого? – Я вздрогнул от неожиданности.

– У Гнусика, – терпеливо пояснил рыжий. – Ты что, совсем тормоз?

– Я… э-э-э… нет. – У меня во рту была какая-то каша.

– Понятно, – сказал Ржавый и снова замолчал.

Я понял, что теперь моя очередь говорить, и сразу ступил на опасную территорию:

– А что с его мамой? Она умерла?

Ржавый закинул руки и с силой потянул себя за волосы. Так, словно хотел вырвать их с корнем. И сказал:

– Да жива она, что с ней сделается?!

Потом сплюнул и добавил:

– Она в психушке лежит.

– А чего лежит? – спросил я с придыханием. Я уже чувствовал, что сейчас услышу что-то ужасное.

– Больная она, вот чего. – Рыжий скривился. – Их папаша бросил, в другую семью ушел. Так у нее крыша и поехала. Она Гнусика в шкафу запирала, держала его там, как пальто какое-то.

Он вдруг сжал кулаки, как перед дракой. Засопел.

Честно говоря, я и сам был не прочь кому-нибудь врезать. Только пока не понял кому.

– Его в интернат прямо из больницы привезли, – просипел Ржавый. – Синего! Он там несколько недель лежал и всё равно приехал весь в синяках – так она его колотила. А потом еще и клей в рот налила, чтобы не кричал. Думала, склеит, а он чуть не задохнулся. Хорошо, что соседи услышали, милицию вызвали.

«Так не бывает, – сказал я себе. – Это всё выдумки».

Я вглядывался рыжему в лицо. Всё думал, вот сейчас, в последний момент, он не удержится и заржет или сделает еще что-нибудь мерзкое. Это же Ржавый – гад и врун, а Гнусику просто приснилось плохое. На самом деле его мама была учительницей, а потом просто умерла, как моя Фёкла.

Но он не заржал. Он просто сидел и смотрел, как больной и уставший кот. Помню, у нас один такой жил в подвале. Мы кормили его всем двором, пока баба Шура не вызвала службу отлова. Они приехали и забрали его с концами. Тоже, кстати, в учреждение.

Нет, Ржавый точно не врал. Это просто я – дурачок. Думал, в жизни нет ничего страшнее интерната. А оказывается, что-то есть. И это что-то – чей-то дом.

«А ты думал, один такой – несчастный?» – фыркнул Ржавый. Но не вслух, а так, всем своим видом.

Если честно, именно так я и думал. До этого момента.

– У Майки вон тоже мамаша с притона, – сказал я. Сам не знаю, чего я вообще про нее вспомнил.

– И не только у Майки, – пожал плечами рыжий.

«Неужели и его тоже?»

У меня прямо ладони вспотели от этой догадки. Теперь понятно, почему он такой вредный. Я посмотрел на него с сочувствием, вдруг он сейчас заплачет? Ну а я что – не человек, что ли? Я ему сразу все обиды прощу. Раз у него так жизнь сложилась.

Но Ржавый вдруг встал и пошел куда-то. Нормально так, да?

– Ты куда? – Я натурально опешил.

– Спать! – рявкнул он.

«С другой стороны… – подумал я обиженно. – Маечка вон тоже в притоне росла. И ничего – хорошая выросла. А этот же… Ну гад гадом».

Я плюнул на землю, точно как Ржавый, и пошел следом за ним в корпус.

«Почему вообще так получается, что я всё время хожу за ним следом?»

Утром меня разбудила громкая музыка за окном.

«Я крокодил, крокожу и буду крокодить», – сифонил противный голос.

Я тут же подскочил и стал одеваться, будто у меня там пожар нетушеный.

– Что ты шорхаешься? – пробубнил Ржавый из своего угла. – Дай поспать людям.

Но я не обратил на него внимания. Я во все глаза смотрел на Гнусика, который сидел на кровати и, тыча в меня пальцем, хихикал, как последний сумасшедший. Ну тот, который из могикан.

«Всё понятно! – подумал я с ужасом. – У него просто очередной приступ намечается».

В комнату ворвался Яшка. Наверное, за медсестрой бегал.

– Чего сидим? – закричал он с порога. – Там сейчас зарядка начнется.

Нормально, да? У Гнусика сейчас приступ начнется, а он о какой-то зарядке талдычит.

Но Гнусик вдруг слез с кровати и пошагал к дверям как ни в чём не бывало. И такой мне:

– Рот закрой! А то муха влетит.

У меня и правда челюсть чуть ли не до земли отвалилась. Я-то думал, Гнусика теперь в лазарет заберут, на лечение. И даже навоображал, как мы с Яшкой будем его навещать и жертвовать свои бананы с полдника. А еще, если получится, я уговорю Маечку, и она придет вместе с нами – сыграет Гнусику что-нибудь веселое, чтобы он поправлялся скорее. А он, оказывается, уже и так поправился и даже на зарядку пошел.

В общем, я так изумился, что даже переодеться забыл. Вскочил и побежал как есть – в пижаме и с невымытыми сухарями в глазах.

Я думал, зарядка будет возле корпуса. А оказалось, что на футбольном поле. Оно мне сразу показалось знакомым. Круглое и широкое – прямо как наш школьный стадион. Только раза в два больше, и вместо редкого забора – сплошной дремучий лес.

Я старался не смотреть на деревья. Вдруг там какой медведь прячется? Ну или лоси? Услышали позывные нашего физрука и решили размяться.

– Живей, живей! – подгонял он нас. – Ползете, как гусеницы!

А лоси, как сумасшедшие, стучали копытами и из последних сил думали:

«Вот что за человек этот физрук? Прямо зверь какой-то!»

Физрук у нас был тот еще! Эдуард Геннадьевич. Я стоял в последнем ряду и размахивал руками, как он велел, но без удовольствия.

Вообще, я сразу понял, что физрук Эдуард Геннадьевич – только на словах такой. А на самом деле он другой, с хвостиком на затылке. Этакая балерина в трико. С редким именем Эдик.

– Раз-два, раз-два! – У него и голос был странным, девчоночьим. Наверное, поэтому и зарядка у нас не клеилась. Тут же подход должен быть как в армии. Железная дисциплина. А какая у девчонок дисциплина? Одни только хиханьки да хаханьки.

В общем, я кое-как выполнял команды Эдика, а на самом деле просто паясничал, чтобы привлечь внимание Майки. Бесполезное, конечно, занятие! Она стояла в первом ряду и вряд ли вообще меня видела. Хотя могла бы уже и запомнить, что я – всегда рядом. Голову, что ли, повернуть. Но нет. Она, видите ли, колени разминала! Я сначала разозлился, а потом увидел – какие они у нее острые. Фух! Там запросто можно было порезаться. Я тут же придумал, что раз Гнусик не лежит в лазарете, то и навещать его незачем. А значит, бананы с полдника можно пожертвовать Маечке. Пусть скорее поправляется.

– Глаза сломаешь! – Яшка со смехом толкнул меня в бок. Я тут же дал ему сдачи, чтобы не лез в мои мысли без спроса. В шутку, конечно, но Яшка почему-то не удержался и налетел на Гнусика. В общем, они вдвоем опрокинулись на землю.

– Так, я не понял! – Эдик чуть из кожи не выпрыгнул от возмущения. – Я для кого здесь изгаляюсь?

Я сразу догадался, что это он нас не понял, и сделал такой вид – простой и понятливый. В общем, стал по стойке смирно.

– Ты, лопушастый, а ну давай вперед! – велел Эдик. – Чтобы я тебя видел.

Все тут же повернулись в мою сторону и давай хихикать. Вот что за люди? Готовы человека ни за что растерзать.

Я понял, что делать нечего. И двинул навстречу судьбе. То есть Эдику.

– Так, так. – Он даже хвостиком завилял, как мне показалось.

«Бр-р-р, жуть!»

– Что за клоун у нас тут выискался?

Я почему-то сразу вспомнил нашего школьного директора и сказал его голосом:

– Для этого надо хотя бы училище закончить. А лучше институт.

Все снова дружно захихикали.

– Ну-ну! – сощурился Эдик. – Думаешь, самый умный?

– Нет, – честно сказал я. – Не самый.

– Оно и видно, – кивнул Эдик и мстительно добавил: – Вообще, недоразвитые у нас отдельно занимаются.

Я даже не сразу понял, что это он – про меня. Потом уже догадался, по тому, как все глаза попрятали.

– Я нормальный, – обалдело сказал я. – С чего вы взяли?

– Ага, нормальный! – хохотнул Эдик.

Я уже всерьез решил на него обидеться, но тут увидел Ирмандрейну. Она неслась к нам прямо через клумбы, сверкая доспехами. Ну или что там защитницы недоразвитых носят?

– Эдуард Геннадьевич! – Ирма перепрыгнула через горку с розочками и чуть не врезалась в нас с Эдиком. – Что здесь происходит?

– Ничего не происходит, Ирма Андреевна! – голос у Эдика задрожал, как леска на удочке. И я сразу всё понял. Он же ее боится до чертиков! Прямо как дядя Коля Валюху, когда возвращается с рыбалки.

– Тогда почему вы кричите на Севу? – Ирма положила мне руку на плечо.

«Тоже мне мать Тереза!»

– Я? – задохнулся Эдик. – Кричу? Это он огрызается! Он…

– Эдуард! – перебила его Ирма. – Вы взрослый человек. Нельзя опускаться до уровня ребенка.

Я хотел сказать, что взрослый человек здесь – я. А Эдуард и правда опустился, но не до уровня ребенка, а просто дальше некуда. Потому что дети хоть и низенькие, но некоторым взрослым до них еще расти и расти. А таким, как Эдик, наверное, вообще никогда не вырасти.

Но я ничего такого не сказал. Мне его даже жалко стало, что он такой недетовидный.

– Я всё понял, Ирма Андреевна! – Эдик пожал плечами, как будто ему всё равно. И я прямо почувствовал, как сильно он ее ненавидит.

– Вот и хорошо, – вздохнула Ирма, будто ей есть до этого дело. И я сразу догадался, что ей всё равно. Она на таких, как Эдик, вообще плевать хотела.

«Может, он из-за этого такой злой? Что на него плевать хотели?»

– Сева, ну ты тоже даешь! – сказала Ирмандрейна, отводя меня в сторонку. – Что это за маскарад?

Ирма наклонилась ко мне – близко-близко, и я почувствовал, как сильно от нее пахнет мятой. Словно она зубной пасты наелась. У меня вдруг ужасно зачесалось лицо.

– А что такого? – сказал я и дернул себя за штанину пижамы. – Я дома всегда так ходил.

– Ты, конечно, человек творческий, – похвалила меня Ирма. – Но должен понимать – у нас здесь свои правила.

– Э… да… – Я на всякий случай кивнул. – Конечно.

– Тогда пойди, пожалуйста, и устрани всё это безобразие.

Я хоть и не понял, зачем устранять пижаму, когда она у меня – единственная, но сделал вид, что согласился, лишь бы только не возвращаться к Эдику.

– А как же зарядка?

Пришлось изобразить огорчение, чтобы она не догадалась о том, как я на самом деле счастлив.

– Иди-иди, без тебя справятся. – Ирма махнула рукой.

И я пошел с гордым видом мимо площадки, Эдика и Маечки, которая уже перестала разминать колени и смотрела на меня во все глаза. Вид у нее был, мягко говоря, удивленный.

Конечно, я и сам удивился, как знатно сделал этого Эдика. Ну, не без помощи Ирмы, конечно. Но сам факт!

Я слегка кивнул Маечке, почти незаметно. Пусть не воображает, что я так уж сильно обрадовался ее вниманию. Ну и зашагал быстрее, чтобы хоть как-то размяться. Прямо-таки побежал не оглядываясь. И только возле корпуса замедлил движение. Щеки у меня горели огнем. Я почесал одну, потом вторую, потом лоб. Зуд был просто невыносимый.

Я зашел в корпус и пошел мимо нашей комнаты к умывальникам. Хотя, наверное, надо было сразу в медпункт бежать? Вдруг там что-то опасное? Умывальники были в конце коридора, и пока я шел, чего только не передумал. Может, это Эдик меня проклял? Наслал на меня чуму, ну или еще какую гадость?

Я толкнул дверь в душевую и сразу посмотрелся в зеркало.

– Батюшки-светы! – зашептала из моего уха Фёкла. – Что они с тобой сделали?

Я не удержался и ответил своему отражению:

– А ты сама не видишь? Пастой измазали!

– Так я и говорю, ужас! – не унималась Фёкла.

– Нормально. – Я пустил горячую воду и стал умываться. – Главное, что не чума.

Но паста, как оказалось, та еще чума. А может, даже и хуже. Она намертво присохла к коже, и, как я ни пытался ее отодрать, мятная корка никак не поддавалась.

В общем, в комнату я вернулся писаным красавцем. Прямо «Восставший из ада – 15». Ну или какая там сейчас часть по счету?

Гнусик прямо посинел весь, когда меня увидел.

– Ой-ёй! Как тебя разнесло!

Он так всегда делает, когда напуган. Другие люди бледнеют, а Гнусик же и так белый, как смерть. Так что синева для него – что-то вроде признака жизни.

– Ничего себе! – восхитился Яшка. – У тебя там прямо ожоги!

«Интересно, благодаря кому?!»

А этот лицемер еще:

– Может, в медпункт сгоняем, а?

Я посмотрел на него с презрением, лег на кровать и отвернулся.

«Какие же они всё-таки гады. И это после всего того, что мы ночью пережили. А может, они меня еще с вечера намазали?»

– Эй, бешеный! – позвал Яшка. – Ты чего там, хандришь, что ли?

Я ничего не ответил.

– Сева? – не унимался он. – Да ладно тебе. Мы же просто пошутили.

«Вот да! Прекрасная шутка. Изуродовали человека на всю жизнь».

– Сева-а-а, – завел свою печальную арию Гнусик. – Ну прости-и-и нас!

Я упрямо молчал.

«Пусть помучаются».

Они вдруг тоже замолчали.

«С чего бы это?»

– Отстаньте! – сказал я и на всякий случай дернул плечом. Вдруг они решат ко мне приблизиться? Там, обнять, ну или еще что?

Ага, разбежались! Они просто взяли и ушли. А потом еще специально под дверью стали и давай шептаться. Так, чтобы я половину слышал, а вторую не мог разобрать:

«Пойдем… бу-бу-бу… согласится… да не суетись ты… сам такой… бу-бу-бу».

В общем, я даже первую половину не разобрал, хоть они и старались.

Я покосился на дверь.

«Может, подойти и послушать, о чём они там шепчутся?»

Но дверь вдруг отлетела в сторону, и в проеме замаячила рыжая физиономия.

– Эй, бешеный? Пойдешь с нами в поход? – спросил Ржавый.

Я так изумился, что даже дуться перестал.

– Я… э-э-э…

– Начинается! – Он закатил свои бесстыжие глаза. – Ну в кого ты такой тормоз?

– В тебя, наверное! – Я собрался заново надуться, но тут же передумал. Спросил так, равнодушно:

– А что за поход? Далеко?

Ржавый подошел к шкафчику и достал оттуда рюкзак.

– До деревни и обратно.

Я разочарованно вздохнул. Подумал, может, с ночевкой.

А он опять, словно прочитал мои мысли:

– Вечером на костер пойдем. Может, даже с ночевкой!

– Круто! – сказал я. – А когда выходим?

Ржавый тряхнул часами на руке. Я заметил – он так часто делает. Явно чтобы выпендриваться.

– Сразу после завтрака. К обеду надо вернуться.

Тут я засомневался.

– А разве так можно? Нас не будут ругать?

Ржавый хмыкнул.

– А кто об этом узнает?

И тут же:

– Если только ты не расскажешь!

Главное, с таким презрением. Я прямо закипел весь. Но потом подумал, что костер дороже, и сказал миролюбиво:

– Ничего я не расскажу! У меня что, мозгов нет?

Ржавый прямо покатился:

– А что – есть?

– Хочешь посмотреть? – Я задрал нос повыше. – Через ноздри видно!

Он тут же насупился, а я встал и гордо пошел на выход. Будет знать, как со мной связываться!

После завтрака мы с Яшкой и Гнусиком двинули за столовую. Ржавый ждал нас там вместе с каким-то патлатым.

Я сразу напрягся. Думал, мы своей компанией идем, а тут, оказывается, еще и чужие.

– А это кто? – спросил я у Яшки, стараясь не показывать недовольства.

– Это Русел. – Яшка махнул им рукой. – Он тоже старичок. Уже сто лет сюда ездит.

– Нормально так для столетнего выглядит, – оценил я. – Можно сказать, свежо!

Яшка оскалился. Я сначала подумал, что он тоже не в восторге от старичка, а потом присмотрелся и понял, что это у него улыбка такая. Спешл фор Бусел, называется.

– Русел, а не Бусел, – поправил меня Яшка.

– Чего? – я прямо сам себе изумился.

«Неужели вслух сказал?»

– Я говорю, имя у него – Русел, – завопил Яшка мне в ухо. Будто я глухой!

Мы подошли ближе, и я сразу узнал в Буселе вчерашнего Клетчатого, который помогал Маечке с виолончелью. Хоть он и сменил рубашку на полосатую майку, но я всё равно посмотрел на него с неприязнью. Потом спросил у Ржавого:

– А что, больше никто не идет?

Он нацепил какую-то нелепую кепку, закрывающую половину лица. Один только рот и остался.

– А тебе еще кто-то нужен? – спросил рот, растянувшись до ушей. – Мы девчонок на корабль не берем. Примета плохая!

Я как-то сразу понял по тону, что это он о Маечке.

И спросил так, будто мне вообще всё равно:

– А при чём здесь девчонки?

Ну, чтобы он не догадался, что именно о ней я и спрашивал. Но он всё равно догадался, судя по улыбочке.

– Это Сева, – кивнул он на меня Клетчатому. И тут же мне на него:

– Это Русел.

Клетчатый улыбнулся, явно заискивающе. И как закартавит:

– Ты пгям как вождь кгаснокожих.

Видно же, что он чуть не лопался от радости, что со мной такое случилось. Еще бы! Я же его главный конкурент.

В общем, я ему чуть не врезал. А потом вспомнил, что кулаками махать любой дурак может, и решил сразиться с ним в интеллектуальном поединке. Сказал:

– За такие неуважительные слова индейцы из племени сиу тебя бы уже съели.

Клетчатый прямо оторопел. Вытаращился на меня, как чучело. А я еще специально таким голосом заговорил, чтобы он сразу понял – я тоже из этого племени:

– Воин сиу обязан нанести боевую окраску, отправляясь на охоту за скальпами. Этого требует древний индейский ритуал НАХУА.

Я выбросил вверх руку, закатил глаза и издал жуткий клич:

– На-ху-у-а!

Клетчатый как шарахнется. Испугался, значит. Трусливый гринго!

– Стганный он у вас какой-то, – заябедничал Бусел.

– Да он вообще бешеный! – пожал плечами рыжий. – Просто не лезь к нему, вот и всё.

– Ладно. – Клетчатый с опаской прижал к себе рюкзак. И мы наконец двинулись.

Я шел и смаковал тот момент, когда Ржавый обозвал меня бешеным. С явным таким восхищением! Я еще раз повторил про себя: «Бешеный! Я бешеный воин сиу. На-ху-у-а…» – и зашагал еще бодрее, размахивая руками в разные стороны. Так, чтобы еще и Яшку задеть. Они с Гнусиком шли рядом, и мы то и дело обменивались шутливыми подшлепниками.

Было так хорошо. Тепло! Солнце каталось по крышам зданий. Мы специально обошли их с левой стороны, чтобы не нарваться на вожатых. Я махнул солнцу на прощание, решив, что там оно и застрянет – на одной из крыш. Но солнце увязалось за нами. И пока мы пробирались через лагерь, оно летело следом, провожало до самого забора. А за ним, сверкая острыми верхушками, нас уже ждал лес.

Мы стали думать, как выбраться. Возле центрального входа стоял охранник, а возле заднего, где шлагбаум, и того хуже – сторож с собакой. Там, конечно, не собака, а чудо в шерсти. Федькой кличут. Здоровенный такой овчар! Я с ним уже и подружиться успел, в первый же день, когда мы приехали. И даже зубы у него во рту потрогал. Острые!

Конечно, была бы у нас котлета – мы бы этот вопрос быстро решили. Ведь Федьке главное что? Поесть! А вот со сторожем – там всё сложнее. Не решились мы ему котлеты предлагать. Вдруг он боевик какой? Ну или, там, – вегетарианец.

В общем, пришлось лезть через забор. Я нормально перелез, и остальные тоже. А Гнусик, как обычно, отличился. Оцарапался и стал ныть, что заразится столбняком, если не продезинфицировать. Яшка сорвал подорожник, поплевал на него и приложил к царапине. Да там не царапина, а смех, но Гнусик вроде успокоился. И даже ныть перестал. А может, я его уже просто не слушал, потому что первый раз в жизни увидел настоящий лес.

Мы шли такие маленькие по сравнению с его сосновыми берегами, но он всё равно приветствовал нас как больших и очень важных гостей, кивал и шелестел своими ветками. Честно, я еле сдержался, чтобы не поклониться ему в ответ.

На входе в деревню нас встретило стадо гусей. Честно, я прямо обалдел – какие они. Забавные такие со своими этими клювами.

Я тут же притворился гусевещателем и побежал к ним с распростертыми объятиями. Пусть наши знают, на что я способен.

– Ути-ути…

Я думал, гуси обрадуются. Кто с ними еще поговорит по душам, если не я? Но они мне как-то не особо обрадовались. Может, из-за произношения?

Вперед выбежал самый жирный гусак и как завопил:

– Га-га-га!

– Да ладно тебе! – сказал я миролюбиво. – Мы же просто поздороваться.

Гусак покосился на меня с недоверием, а потом опять:

– Га!

И двинул на нас. А остальные за ним. Прямо крылатая пехота какая-то.

В общем, пришлось уносить ноги, пока они нас там не зажарили вместе с яблоками.

Мы так прилично пробежались. Яшка прямо красным стал, а Гнусик вообще – фиолетовым.

– Вот что ты за бестолочь такая? – Ржавый бросил рюкзак на землю. – Зачем ты к ним полез?

– Ну так. – Я пожал плечами. – Ради научного интереса. Может, я будущий орнитолог?

– Олух ты, вот кто, – сказал он, но как-то беззлобно. Я даже не обиделся.

Пока Гнусик причитал из-за гусей (как они теперь будут являться ему в кошмарах), а Яшка умывался водой из колонки, Ржавый с Клетчатым стали спорить, куда идти дальше – в магазин или сразу к бабе Лиде.

– Мне сигагеты купить надо, – заявил Клетчатый. – Кугить хочется стгашно.

– Потерпишь! – отрезал Ржавый. – Ну или стрельни у кого.

Клетчатый посмотрел на нас с нескрываемой надеждой:

– Гебята, угостите, а? Ну пгавда, погибаю.

– Мы больше не курим! – ответил за всех Ржавый. – И тебе не советуем.

Яшка с Гнусиком дружно кивнули.

Клетчатый покосился в мою сторону:

– А этот, из племени?

Я окатил его ледяным взглядом:

– Воин сиу не должен потакать своим слабостям.

– А? – переспросил Клетчатый.

– Я говорю, тоже бросил. Что непонятно?

На самом деле я только один раз курил. И то бычок, который стащил у дяди Коли. Гадость несусветная! Мы с Жекой всё мечтали, как однажды раздобудем настоящие сигареты и устроим состязание, кто больше выкурит. Но Жека некстати заболел ангиной, и врачи запретили ему курить – прямо строго-настрого. Вот так наши мечты разбились о скалы житейских пород.

Я только сейчас вдруг понял, что больше никогда не увижу Жеку. Всё! Он ушел вместе с Фёклой. Не в том смысле, что умер. Скорее, это я умер для него. Мы же теперь с ним не то что в разных подъездах – на разных планетах живем. Он дома, а я в интернате. А теперь еще и в лагере.

– Эй, Чингачгук! Ты там что, с духами общаешься? – прокричал мне в ухо Ржавый.

– А тебе что, завидно? – Я брезгливо потерся ухом о плечо. Вот говорю же, терпеть этого не могу!

– Пошли давай, время! – Он снова повесил за спину рюкзак, и мы двинули дальше.

Я мысленно помахал Жеке рукой и решил больше о нем не думать. Наверное, даже никогда.

– Батюшки-светы! – обрадовалась баба Лида.

Раскинув руки, она поплыла на нас, как большая сдобная гора.

– А ну давай сюда, безобразник!

Баба Лида схватила Ржавого и так обняла, что он вместе с головой скрылся из вида.

Я уже было обрадовался, что баба Лида поглотила его своими пышными руками, но нет, он вынырнул обратно – красный и счастливый. Прямо как завалявшийся ржавый грош.

– Да ладно вам, баб Лид. Ну что за нежности? – Рыжий торопливо высвободился.

– Подрос-то как! – Она взлохматила ему волосы. – И ребятки твои, смотрю, тут же.

– Здравствуйте, баба Лида! – Яшка с Гнусиком дружно разулыбались.

– Так вместе и ходите, да? – спросила она дрогнувшим голосом.

Они промолчали. А баба Лида наконец заметила среди ребяток пополнение.

– Ой, а это кто с вами? – Прищурившись, она вглядывалась в мое лицо. – Что-то я никак не признаю.

– Здрасьте, – сказал я и покраснел. Честно, мне прямо не по себе стало, что они так близко общаются. А я, получается, среди них чужак. Или дурак, судя по виду. Хоть бы еще Клетчатый был. Так нет же, сигареты ему дороже друзей оказались.

– Это Сева, – объяснил Яшка. – Он у нас новенький.

– Господи Христе, а с лицом-то что? – Баба Лида испуганно прикрыла ладонями щеки. – Али хворь какая?

«Небось еще подумала, что я заразный».

Яшка с Гнусиком противно захихикали. А я почувствовал, как краснота заливает мне щеки – то ли от злости, то ли от обиды. Взять бы сейчас да рассказать ей, как всё было на самом деле. Но я просто сказал:

– Это я просто не выспался.

А что ее зря расстраивать? Она на них вон как смотрит, доверчиво.

– Ну, хватит языками молоть! – объявила баба Лида. – Давайте, топайте!

Она сгребла нас в охапку и стала пихать по дорожке к дому.

Мы поднялись на крыльцо и прошли через темный предбанник в кухню.

– А ну живо за стол! – скомандовала баба Лида. – Я сейчас накрою.

Она заглянула в соседнюю комнату:

– Дед, а дед? Глянь, кто пожаловал!

Я прямо обалдел, когда из комнаты вышел черный кот. Красавец! Хвост трубой. Важно ступая, он приблизился к столу, принюхался, а потом – ВЖИК – и взлетел, как ракета. Прямо Ржавому на колени.

– Привет, старик! – заворковал рыжий. – Давно не виделись.

Я смотрел во все глаза, как он ластится с котом. Надо же!

– Это что за чудо? – зашептал я в Яшкино ухо. Мы сидели рядом на широкой лавке и, не сговариваясь, раскачивали ее, как качели.

– Это Дед. – Яшка перегнулся через стол и почесал кота за ухом. Тот довольно заурчал и прижался затылком к горлу рыжего. А этот вообще чуть ли не лужей растекся от умиления. Очуметь какая странная парочка!

– А руки вы помыли? – Баба Лида грохнула по столу сковородой. Оттуда шел такой запах, что я и сам чуть сознание не потерял.

– Да-а-а! – соврали мы хором и похватали вилки из мисочки. Мне вместо вилки досталась ложка, но это даже к лучшему – так было удобнее загребать яичницу, которую мы в мгновение ока съели чуть ли не со сковородой.

– Ох мои вы родные!

Я думал, баба Лида возмутится, обнаружив такое свинство, но она только руками всплеснула. Подвинула нам тарелку с салом, и так счастливо: «Сейчас еще блинов принесу!»

Пока она гремела на кухне посудой, я прожевал всё, что напихал за щеки, и снова шепнул Яшке:

– А Ржавый с бабой Лидой… они что – родственники?

Яшка вытаращился на рыжего.

– Н-н-нет. С чего вдруг?

– Ну… – Я даже смутился. – А почему она так? По-доброму?

– А! – Яшка догадливо моргнул. – Так она просто жалеет нас.

Он взял с тарелки кусочек сала, прожевал и жизнерадостно добавил:

– Мы же вроде как сироты!

Сироты. Ну и словечко! Я сразу вспомнил Фёклу и Пусика. Это бульдог Фёклиной подруги – Галюши Немоляевой. Два раза в год, когда Галюша укатывала в санаторий, Пусик перебирался из богемных хором в наши спартанские угодья. Честно говоря, это был не бульдог, а паразит какой-то. Он жрал всё подряд: котлеты, диванную обивку и, что самое странное, – книги. Пусик тайком вытаскивал их из шкафа, сдирал корешки и слизывал клей. А потом, нализавшись, закусывал обложками. Одним словом, маньяк какой-то. Фёкла мне объяснила, что у Пусика редкая болезнь – токсикомания. Считай, наркомания даже.

Однажды Пусик так обожрался, что его всю ночь рвало корешками. Он лежал под столом пузом кверху и жалобно скулил, а мы с Фёклой кормили его мезимом, чтобы этот картон хоть как-то переварился.

– Вот видишь, что с людьми наркотики делают! – сказала Фёкла. И, главное, с таким видом, будто это я во всём виноват. Ну, что Пусик стал человеком и докатился до такой жизни. Но я и сам, если честно, как глянул на него, набитого книгами, сразу дал клятву, что никогда даже мысленно к ним не подступлюсь. В смысле, к наркотикам. А книги я очень любил! И страшно жалел, когда этот токсикоман над ними измывался.

Это еще хорошо, что Галюша себе бойфренда завела и вместе с Пусиком к нему на Украину уехала, а то бы он нам всю библиотеку истребил. Фёкла потом, когда проводила в шкафу ревизию, хотела все изорванные книги на макулатуру отдать. Из-за того, что они без обложек и портят внешний вид. А я не дал. Тогда она задвинула их подальше на полку, но я всё равно доставал и перечитывал, чтобы они не чувствовали себя брошенными. А Фёкла просто стирала с них пыль и причитала:

– Мои вы сироты!

И как-то так она это делала, словно робот. На автомате. Как будто ей их ни капли не жаль, а причитает она просто потому, что такая у нее программа – выдвинуть книги, вытереть пыль, вздохнуть, задвинуть их обратно.

Баба Лида принесла блины – большие и толстые. У меня пропал аппетит, но я всё равно взял один и стал жевать, не чувствуя никакого вкуса. Я всё думал про то, как Яшка сказал: «Мы же сироты». Спокойно. На автомате. Как тот робот Фёкла, вытирающий пыль.

И тут я понял! Мы и сами как те книги – обглоданные и без обложек. Безымянные дети, задвинутые подальше на полку – чтобы не портили вид. Кто-то берет и читает нас из жалости. Кто-то ради забавы. А кто-то – чтобы сделать вид, что мы есть. А на самом деле просто стереть пыль.

– Сева, ты чего молчишь? Невкусно?

Баба Лида погладила меня по щеке. Ладони у нее были большие и шершавые, не такие, как у Фёклы. Но я всё равно посмотрел на нее с благодарностью.

– Спасибо. Я объелся.

– Это хорошо, что объелся! – Баба Лида рассмеялась, и я увидел, что у нее совсем нет зубов. Просто черные провалы в деснах.

В другой раз я, может, и перепугался бы. А тут просто взял еще один блин, чтобы ее порадовать.

– Баба Лида, нам пора. – Ржавый с сожалением оторвал от себя урчащего Деда и встал. Мы с Яшкой и Гнусиком тоже вскочили.

– Куда? – Она всплеснула руками. – Только же пришли! А молоко?

– Мы еще придем, – успокоил ее Ржавый. – Нам же тут до сентября маяться.

Баба Лида вышла за нами в предбанник с большим пакетом.

– На-ка вот. – Она протянула его Ржавому. – Собрала вам там кой-чего. Может, еще молока в бутыль налить?

– Нам бы картошки, – попросил Ржавый. – На костер.

– И молока! – подсказал нахальный Яшка.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась баба Лида. – Всё дам, родненькие.

Она снова исчезла на кухне, а мы вышли на крыльцо ждать обещанного. На улице было душно.

– Молоко долго не держите – скиснет, – донеслось до нас.

– Не успеет! – хмыкнул Ржавый.

Баба Лида протиснулась в дверь и, кряхтя, вручила Яшке мешок с картошкой. Мне досталась большая бутыль с молоком.

– Спасибо, – сказал я и прижался к ней щекой. Она была горячей, а бутылка – холодной, как мороженое.

– Ну, давайте, родненькие. – Баба Лида шумно высморкалась в край передника. – В лесу по сторонам посматривайте. Зверье нынче расходилось.

– Какое зверье? – насторожился я.

– Такое. – Ржавый нетерпеливо толкнул меня в спину, чтобы я быстрее скатывался с крыльца. – Серое, волосатое. Волком называется.

– Ну! – разулыбалась баба Лида. – Волк – не дурак. Он человека за версту обходит.

– Тогда кто? – допытывался я. Кто там мог расходиться? Рысь? А может, леший?

– Абы кто! – Ржавый снова пихнул меня, но уже сильнее. – Мы так до вечера не выберемся.

– Ну всё, всё. – Баба Лида перекрестила нас и еще зачем-то поплевала три раза. – Идите уже с богом.

Мы вышли за калитку и гуськом засеменили по дороге, то и дело оглядываясь и махая ей рукой. Перед поворотом Ржавый еще раз крикнул:

– Пока, баб Лид!

И после этого мы зашагали быстрее, уже не оборачиваясь.

Я шел и вертел бутылку. Она как-то быстро нагрелась в моих руках и уже не казалась такой приятной. Скорее тяжелой. Я хотел остановиться и положить ее в рюкзак, но потом передумал. Этот же рыжий сразу начнет возмущаться, что я всех торможу.

Но он вдруг сам всех тормознул резким шепотом:

– Фаля!

Даже Яшка – и тот дернулся, а Гнусик так вообще – выпучил глаза, словно колючек наглотался.

Я проследил за его взглядом и увидел незнакомую компанию в конце улицы. Их вроде было трое.

– Дуйте вперед! – раскомандовался Ржавый.

Яшка переменился с ноги на ногу, но не двигался:

– А ты?

– А что я? – Ржавый засунул руки в карманы. Со стороны он казался спокойным. Но я как-то сразу понял, что рыжий притворяется.

– Я в магазин зайду, за спичками. А вы давайте к лесу и ждите меня там.

«Ага, в магазин он зайдет. Как же».

Яшка нехотя кивнул и потянул меня за рукав:

– Что стал? Пошли уже!

Но я твердо решил остаться. Мне же интересно стало, что там за Фаля такая и с чего они все так задергались!

В общем, я прикинулся дурачком. И такой:

– Так давайте вместе в магазин сходим!

Яшка насмешливо хрюкнул и двинул вперед, волоча за собой Гнусика. Тот умоляюще проскулил:

– Cе-е-ева, пошли-и-и-и!

Я посмотрел на Ржавого чуть ли не в упор: «Что вообще происходит?»

Но он таращился куда-то в сторону.

Я подумал со злостью: «Не хочешь – не надо!» Плюнул и побежал догонять остальных.

Я догнал их в три больших прыжка, и дальше мы поскакали вместе, натыкаясь друг на друга, как испуганные пони. И только добравшись до леса, притормозили. На первой попавшейся поляне решили сделать привал.

Гнусик уселся на пенек, а Яшка свалился рядом как подкошенный. Он задрал правую ногу и, обхватив ее руками, застонал.

– У меня, кажется, мозоль лопнула, – пожаловался он.

– Покажи! – заинтересовался я и тут же передумал. – Хотя лучше не надо.

– А чего? – хихикнул Яшка. – Крови боишься?

– Он нестираных носков боится, – вставил Гнусик. И мы рассмеялись. Хотя понятно, что не по-настоящему.

– Долго нам его ждать? – дрожащим голосом спросил Гнусик.

– А я почем знаю? – Яшка угрюмо шмыгнул носом.

Бутылка выскользнула у меня из рук и брякнулась на землю. Но Яшка тут же ее сцапал.

– Давайте, что ли, молока попьем! А то ведь скиснет.

– А Ржавый? – заныл Гнусик.

– А что Ржавый? – Яшка пожал плечами. – Придет и тоже попьет, куда денется.

Он так уверенно это сказал, что мы с Гнусиком даже немного расслабились. Я так точно. А Гнусик просто сделал вид, потому что он без напряжения жить не может. Ему нужна круглосуточная зарядка.

Яшка выхватил бутылку, отвинтил крышку и сделал большой глоток.

– Вкуснотища! – вздохнул он и протянул бутылку Гнусику. Тот боязливо прижался к горлышку губами и отпил еле-еле.

– Теплое – это хорошо, – объявил он. И пояснил, будто специально для меня: – А то у меня от холодного сразу горло хватает.

Он схватил себя руками за горло и, закатив глаза, изобразил какой-то ужас.

– Да уж, – сказал я и забрал у него бутылку. Молоко было сладким и пахло просто невозможно здорово. То ли сеном, то ли ирисками.

– Вкусно! – подтвердил я и сделал еще глоток, прежде чем отдать бутылку Яшке. Так мы и пили по кругу, пока у Гнусика икота не началась.

– Ик! – пожаловался Гнусик.

– Надо чем-то заесть! – посоветовал Яшка.

– Или посчитать до девяти, – предложил я как вариант.

– Раз! – сказал Гнусик и тут же: – Ик!

– Два! – принялся помогать Яшка.

– Ик! – не отставал Гнусик.

– Три! – сказал Ржавый, выпрыгнув на нас из кустов. Следом за ним вывалился Клетчатый.

Мы с Яшкой заорали как сумасшедшие. А Гнусик завизжал:

– И-и-ик!

И мы снова рассмеялись. Теперь уже по-настоящему.

– Ну что там в магазине? – осторожно спросил Яшка, когда все успокоились.

– Магазин как магазин. – Ржавый отпил из бутылки и протянул ее Клетчатому. – Вон Русела встретил.

Солнце слепило ему глаза, и он, сощурившись, вдруг мечтательно протянул:

– Хорошо! Идти никуда неохота!

– Может, поедим? – обрадовался Яшка.

Гнусик жалобно застонал:

– Мы же недавно ели!

– А мед будешь? – Ржавый подмигнул Яшке. – Баба Лида дала.

Лицо у Гнусика прямо просветлело.

– Буду!

Видно, они знали все его слабые места наперечет.

– Та-а-акс! – Рыжий вытащил пакетик с какой-то гадостью. Что-то вроде кубиков заплесневелого хлеба.

– Налетай! – скомандовал он и протянул пакет Гнусику. Тот чуть ли не с головой в него нырнул. Засунул ручонку и хвать – сразу два больших куска вытащил. И тут же запихнул в рот.

– М-м-м, – загундосил он. – М-м-м.

– Сева, бери! – предложил мне Яшка.

Я покачал головой.

– Эт мо-о-чень мвкусно! – промычал разомлевший Гнусик.

Я не думал, что он прямо вот настолько всеядный.

– Не хочет – не надо! – Ржавый напихал полный рот плесени. – Нам больше достанется.

Тут уж я, конечно, не сдержался и тоже схватил кусок.

Плесень оказалась просто невозможно вкусной и сладкой. У меня даже зубы заболели – так отчаянно я ее жевал.

– Вкушный, да? – прошамкал Гнусик.

Оказалось, что плесень – это мед. Но не такой, как нам Валюха из деревни привозила, – в банке, а настоящий, вперемешку с воском. Его еще жевать надо было, а потом выплевывать.

Я этого, конечно, не знал. Взял и проглотил.

– Ты што шделал? – разволновался Гнусик. У него во рту всё слиплось, видно, от воска. Получилось очень смешно. – У тебя шейчаш вше кишки шклеятся!

– Не склеятся! – сказал я уверенно. – Я уже сто раз ел, и ничего. Это даже полезно!

Ну а что я должен был сказать, когда Гнусик на пороге паники?

Яшка со смаком выплюнул кусок воска на ладонь и стал изучать его с явным интересом.

– И что тут может быть полезного?

Ржавый нагло ухмыльнулся. Видно, догадался, что я всё это выдумал, но ничего не сказал. Я так понял, ради Гнусика.

Мы взяли еще по куску, а Клетчатый отказался.

– У меня от сладкого пгыщи, – пожаловался он.

Я так обрадовался, что Клетчатый еще и прыщавый, что взял себе еще кусок. Но воск потом незаметно выплюнул. Всё-таки полезного тоже должно быть в меру.

Мы еще немного почесали языками, а потом, не сговариваясь, собрали вещи и двинули в сторону лагеря.

Ржавый с Клетчатым шли впереди, а мы втроем сзади. Обычно я тоже всегда впереди, но в этот раз не то что бежать, даже идти не мог – так меня от этого меда разморило. Или я специально медленно шел, чтобы разузнать у Яшки с Гнусиком про ту троицу из деревни? В общем, я хоть и соображал с трудом, но всё-таки спросил как бы между прочим:

– Так кто это – Фаля?

Яшка тут же притворился глухим. А Гнусик – немым, и такой бочком-бочком поехал в сторону.

Но я был неумолим.

– Яшка, ну?

Он пожал плечами:

– Я здесь при чём? Спроси у Ржавого!

– Понятно! – сказал я холодно.

А сам подумал: «Не больно-то и хотелось!»

Какое-то время мы шли молча. И вдруг Яшка не выдержал:

– Какая же баба Лида молодец, да? Такой вкуснятиной нас накормила!

И еще губами зачмокал – мечтательно. Я так понял, он этот разговор специально завел, ну, чтобы как-то всё сгладить. И хотел сказать: «Не знаю. Спроси у Ржавого!»

Но потом вспомнил, что и здесь у меня остались невыясненные вопросы. И такой:

– А откуда вы ее знаете?

– Так это Ржавый к ней прибился, – зевнул Яшка. – А потом и мы следом.

– Он тогда из лагеря убежал, помнишь? – подхватил Гнусик. – В лесу прятался. А она как раз ягоды собирала.

– Ага, – поддакнул Яшка. – Он же мелкий был, лет семь, не больше. Сидел там под сосной и ревел. А она его к себе в дом привела, накормила.

– Баба Лида добрая, – вздохнул Гнусик.

«Сколько же ему было, когда он в интернат угодил?» – подумал я и даже глаза закрыл, чтобы представить себе маленького Ржавого. Но он почему-то, наоборот, получился огромным и круглым, как шар. А голова – крохотной, будто шишка. В общем, бред какой-то. Я открыл глаза и спросил:

– Так а чего она его к себе насовсем не взяла?

Яшка посмотрел на меня как на ископаемое.

– Ты что, дурачок, что ли? Насовсем!

Он ускорил шаг.

– А что такого? – Я тоже резко газанул, чтобы не отставать, и тут же запыхался.

– Ничего такого! – буркнул Яшка. – Просто ты какую-то чушь порешь.

Я уже сто раз пожалел, что затеял этот разговор. Но отступать было поздно:

– Так вы же сами сказали, что баба Лида добрая!

Яшка резко тормознул.

– Ну, может, и не добрая, – сказал он спокойно. – Но хорошая точно! А чтобы вот так взять к себе… – Он запнулся.

– Таких добрых не бывает, – дошептал за него Гнусик.

Яшка молча пошел вперед. Я решил, что он обиделся или еще что. Подумал с сожалением: «Теперь и с этим поссорились!»

Но он вдруг обернулся и сказал чуть ли не ласково:

– Ты пойми, Сева. Тебя отсюда никто не заберет!

Я обиженно моргнул.

«Почему сразу меня?»

– И меня, и его, – Яшка устало кивнул на Гнусика. – Чужие дети никому не нужны. Их просто так не забирают.

– Так не бывает, – безразлично подтвердил Гнусик.

Фёкла громко вздохнула у меня в голове.

«Еще как бывает!» – подумал я, но вслух ничего не сказал.

До лагеря мы добрались без приключений. Я так объелся баб-Лидиными гостинцами, что думал, даже на обед не пойду. Но пока мы лезли через забор, я вдруг почувствовал запах гречневой каши и понял, что снова проголодался. Так что в столовую я уже даже не шел, а бежал. И всё равно оказался последним – наши так рванули вперед, что только пятки засверкали. Когда я забежал в столовую, они уже доедали суп, а Яшка уже даже кашу успел прикончить.

Оказалась, что она сегодня – гороховая, с колбасой. Я сначала расстроился, что не гречневая, а потом взял и съел одним махом. И даже ложку облизал.

– Вот молодцы! – похвалила Ирмандрейна, проходя мимо нашего столика. – На свежем воздухе аппетит нагуляли.

Мы с Ржавым переглянулись. Он прикрыл лицо стаканом, но я даже сквозь весь этот компот видел, как он улыбается. Так, словно мы с ним заодно.

У меня прямо сердце заколотилось от одной только мысли, что мы можем быть сообщниками. Я тут же отвел глаза, ну, чтобы не торопить события, и стал высматривать Маечку. Но ее нигде не было. И тут я вспомнил про костер и с таинственным видом наклонился к Ржавому:

– Ну что, вечером? Всё в силе? – шепнул я ему.

Он отлип от своего компота и такой, будто первый раз слышит:

– А что вечером?

Я сразу понял – никакое сообщество у нас не намечается! Мне, видно, надо больше читать, чтобы меньше верить в такого рода сказочки. Я выдавил из последней надежды:

– Ну, костер…

– А, это! – Ржавый зевнул. – Отменяется.

У меня внутри всё упало:

– Как это отменяется? C чего вдруг?

Ржавый задумчиво изучал свои ногти. Будто там могло быть что-то интересное, кроме вековой грязи!

– Так у нас же палатки нет. – Он в упор посмотрел на Яшку.

Тот отхлебнул из стакана и вдруг закашлялся. У него прямо компот из носа прыснул – так он разволновался. Гнусик с диким лицом стал лупить его по спине. И меня сразу кольнула неприятная догадка: «Они что-то затевают!»

– Да ладно тебе, – шепнула Фёкла. – Нельзя быть таким подозрительным.

«А как иначе? – подумал я с обидой. – Если кругом одни вруны!»

Я схватил стакан с компотом и стал цедить его, исподтишка наблюдая то за Ржавым, то за Яшкой.

– Ну, разве что Гнусик темнит, – согласилась Фёкла. – Я по лицу вижу.

– Я и сам вижу не хуже твоего, – буркнул я. – Нашлась тут помощница.

Я не то что видел, а слышал! Гнусик же мне все уши прожужжал, как они в прошлом году участвовали в Спортландии и заняли первое место. А директор лагеря наградил их палаткой, биноклем и мячом. Они потом эту палатку с собой везде таскали – и в лес, и на речку. А теперь ее, оказывается, нет.

– Надо надавить на Гнусика, пока он еще тепленький! – подсказала мне Фёкла.

– Так, а где палатка? – спросил я его прямо в лоб.

– Палатка? – Гнусик стал зеленым, будто редкий сорт мухомора. А я – красным, как его типичная разновидность.

«Вот как можно так бездарно дурить человека? Ясно же, что костер будет. А они, видно, просто решили пойти без меня».

– Ее забрали! – вступился за Гнусика Яшка и поставил между нами свой пустой стакан.

«Нашелся тут рефери!»

Я натурально на них обиделся и сказал:

– Ну и пожалуйста. Мне на ваш костер вообще плевать.

– Ну что ты как бешеный? – Яшка схватил меня за рукав. Но я оттолкнулся от него вместе со стулом и пошел к выходу.

«Вот гады! А я-то думал, мы почти друзья!»

– Друзья так не поступают! – взялась за морали Фёкла.

– Да отстань ты! – Я развернулся, чтобы убежать от нее куда подальше, и врезался в Ржавого. Неужели он за мной пошел?

– Ты чего распсиховался? – Рыжий преградил мне дорогу. – Обиделся, что ли?

Я посмотрел на него с выражением. Так, чтобы без слов было понятно, что я о нем думаю. Но Ржавый, видно, был не из понятливых и чуть ли не по-дружески двинул мне кулаком в плечо:

– Разговор есть!

Я изобразил недовольство.

«Что там еще?»

Он кивнул в сторону беседки:

– Пошли поговорим!

Ну я и пошел. Мне же любопытно стало!

В беседке пахло смолой и древесными стружками. Здорово так, прямо как на лесопилке, хоть я там никогда и не был. Ржавый сел на скамейку и поджал под себя ноги, как йог.

– Насчет палатки. – Он моргнул. – Ее и правда забрали.

Я закатил глаза.

«Ну конечно!»

– Эдик! – выпалил Ржавый.

Вот этого я точно не ожидал.

– Физрук?

Рыжий кивнул.

– Зачем ему палатка?

«Ну правда, что за бред?»

– А я знаю? – буркнул Ржавый. – Это такой гад!

Тут уж я не мог не согласиться. Еще какой!

– Да он просто из вредности мог забрать, – объяснил я Ржавому.

Тот просиял в ответ:

– Вот и я о чём!

Я почувствовал, как ко мне возвращается хорошее настроение. Получается, мы всё-таки на одной стороне.

Ржавый вроде тоже обрадовался. Но потом вдруг досадливо щелкнул пальцами:

– Вот невезуха, да?

Я почесал затылок и еще сделал такое лицо – ну вроде как трагическое. Чтобы он понял, что мне эта палатка тоже позарез нужна. Но, с другой стороны, жизнь же на этом не заканчивается!

Я спросил осторожно:

– Может, как-нибудь без нее обойдемся?

– Да ты что! – оскорбился Ржавый. – Что за костер без палатки?

– Ну да, – протянул я.

– И что теперь делать? – Ржавый смотрел на меня глазами, полными самых робких надежд. Будто я бог какой-то. Ну или просто гений.

– Надо ее выкрасть! – выпалил я.

– Ты что, сдурел? – Рыжий испуганно замахал руками.

Мне сразу стыдно стало, что я вот такой вор прожженный и еще, получается, Ржавого на преступление толкаю. Но, с другой стороны, это же наша палатка! Так что, по сути, там даже не воровство, а торжество справедливости!

Я так обрадовался, что сразу забыл все заповеди, которыми Фёкла иногда кормила меня за ужином. Мол, не завидуй, не кради и не создавай себе кумиров. Всё равно я их по некоторым пунктам уже сто раз нарушил. А там, где про кумиров, вообще – тысячу! Я же их чуть ли не каждый день создавал – то Робин Гуда, то Хокинга, то дона Корлеоне. Недавно вот Цукерберга. Хотя это еще не точно. К нему пока слишком много вопросов!

Рыжий смотрел на меня во все глаза. Видно, гадал, не шучу ли я.

– Да ты что? – уточнил он.

А я так разошелся, что тут же сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться:

– Да то!

Ржавый открыл рот и завис.

– Чего стоим? – запальчиво начал я. – Пора действовать!

И тут же сдулся:

– Но мы же не знаем, где он ее прячет.

– Знаем! – обрадовался Ржавый и тут же: – Ой, нет, это слишком опасно.

– Да ладно тебе, не дрейфь! – Я снисходительно усмехнулся. – Мы с пацанами на такие дела уже сто раз ходили.

– Да ну? – Он подозрительно сощурился. – Не врешь?

Я вспомнил про Валюхину черешню и со спокойной совестью поклялся:

– Не вру!

– Ладно, пошли, – сказал рыжий вроде как нехотя. – Эдик ее в подсобке прячет, где инвентарь.

Мы двинули куда он указывал.

– Там же через окно придется лезть, – нерешительно протянул Ржавый.

Он, видно, всё еще сомневался во мне как в сообщнике!

Мы обошли спортзал и тут же уперлись в деревянный домик. Ржавый запрокинул голову и посмотрел на окно. Странно, оно, как по заказу, было распахнуто настежь. С другой стороны, чего удивляться? Там же инвентарь хранится. Его проветривать надо.

Я еще даже подумать толком не успел, а уже предложил:

– Если хочешь, давай я полезу!

«Вот дурак! Вечно прусь куда не просят».

Я думал, Ржавый обрадуется, что я такой беспечный, но он вдруг насупился:

– А чего это ты? Самый хитрый, думаешь?

И тут я понял, как это на самом деле почетно. Да что там почетно! Это же чистой воды героизм. Обо мне в лагере потом еще сто лет легенды ходить будут.

В общем, я сказал:

– При чём здесь хитрый? Просто я выше. А если ты меня еще подсадишь…

Ржавый сощурился. Посмотрел на окно, потом на меня. Он, наверное, и на себя бы посмотрел, если бы мог, но смысл? Ясно же, что мы с ним в этом вопросе – не конкуренты. И он недовольно буркнул:

– Ладно, давай. А я тогда на стреме.

Мы стали прямо под окном. Ржавый согнулся в три погибели, а я поплевал на руки, примериваясь, и вдруг…

«Стоп! А если Эдик придет?» – мелькнула у меня тревожная мысль.

– Эдик на педсовет пошел, – прогундосил Ржавый. – Я слышал, как они с Ирмой договаривались.

«Вот как так? – поразился я. – Он же натурально читает мои мысли!»

– Давай скорее! – Ржавый дернул меня за штанину. – А если дрейфишь, так и скажи. Я сам полезу.

– Ага, еще чего! – Я одним махом запрыгнул к нему на спину.

– Ну ты и кабан! – пожаловался рыжий. – А с виду так и не скажешь.

– На себя посмотри! – Я не стал обращать внимание на его стоны, уцепился за оконную раму и подтянулся. Еще мгновение, и – ОП – перевалился через окно в подсобку. Подо мной задрожала груда инвентаря.

«Ничего сложного, оказывается!» – Я выглянул наружу, чтобы оценить масштабы своего подвига.

Ржавый, запрокинув голову, смотрел на меня во все глаза. Лицо у него было красным и, чего уж там, восхищенным.

– Она где-то свернутая лежит, – шепнул он. – Смотри внимательно. Зеленая!

Я показал ему «класс» и пошел искать палатку. Хотя, если честно, мне в этой подсобке было ох как не по себе. Сырая, темная. Еще и запах этот мерзкий! Там вообще воняло всем подряд – и грязными носками, и потными матами.

Я велел себе строго:

– Вы здесь ради особой миссии, агент Хант!

И сразу успокоился.

Я обыскал подсобку точно по периметру. Обшарил все углы, полки, шуфлядки во встроенном шкафу. И даже порылся в куче вонючего хлама, наваленного возле окна. Бесполезно. Палатки нигде не было.

И тут я увидел ручку, торчащую из стены, но сразу решил ее не трогать. Мало ли что там этот Синий Борода прячет? А потом подумал: «Вдруг там палатка лежит? И вообще, что я – маленький, верить в эти бородатые сказочки?»

В общем, я взял и потянул ручку. Оказалось, что там дверь, а за ней – еще одна комната, поменьше. Я осторожно заглянул внутрь, но ничего особого не нашел – только кровать и шкаф с книгами.

Я сначала изумился. Подумал, неужели Эдик читает? Полистал немного, чтобы оценить его художественный вкус, – одни комиксы! Ну понятно, это же Эдик! Я заглянул под кровать, но палатки и здесь не было.

Честно, я так расстроился – не передать. Стоял там посреди всей этой вони и прямо чувствовал, как триумф ускользает из моих рук.

«Может, Ржавый ошибся? – подумал я с отчаянием. – Вдруг Эдик ее в другом месте спрятал?»

– А может, это ты ошибся? – хихикнула Фёкла.

«Опять началось!»

Я даже подпрыгнул, чтобы наконец вытряхнуть ее из головы. Но она еще громче захихикала, чуть ли не издевательски.

Тогда я закрыл глаза и сказал сурово:

– Мне некогда с тобой болтать. Я занят!

– Ага, занят! Ты бы лучше спросил у своего Ржавого, откуда он узнал, где Эдик палатку прячет?

У меня по спине пробежал холодок.

А ведь и правда! Он так уверенно заявил, что палатка в подсобке.

Я тут же приказал себе: «Не паникуй!» – и выглянул в окно.

Там никого не было. Рыжий исчез.

Я еще сильнее высунулся наружу.

«Куда он делся?»

– Ржавый, – позвал я. – Ты здесь?

За моей спиной вдруг послышалась возня. Я обернулся и увидел, как Эдик открывает дверь. Он, конечно, сразу меня заметил. Вытаращился, будто перед ним привидение. А я просто смотрел на него, как мышиная жертва на удава.

Василиск пришел в себя первым.

– Это… что… такое? – зашипел он.

Это хорошо еще, что во мне инстинкт выживания включился. Я, честно, сам обалдел, когда он заговорил. Отчетливо так сказал:

– Прыгай в окно!

Я мельком глянул туда, чтобы оценить – высоко ли прыгать. И понял, что в этой жизни никому нельзя доверять, даже инстинкту. Высота там была приличная!

Но я всё равно решил прыгать, лишь бы только не стать кормом для Эдика. И прыгнул бы, если бы он в последний момент не схватил меня за руку. И как дернул! Чуть плечо мне не оторвал, гад ползучий.

Я завопил на чём свет стоит:

– Отпусти-и-и! – И пнул его ногой!

Эдик взвыл и отшвырнул меня в сторону. Я со всей силы грохнулся об пол, но тут же вскочил.

– Ах ты школота бесхозная! – Эдик, чуть не плача, схватился за коленку. Видно, я ему тоже здорово вмазал!

Если честно, мне даже немного стыдно стало. Я открыл рот, чтобы сказать «извините». Ну или, там, «я так больше не буду». А по-хорошему, так вообще «отдайте нашу палатку, и забудем об этом».

Короче, я много чего хотел сказать, но потом понял, что лучше просто убежать, пока он стоит вот так скрючившись.

Эдик вдруг, не разгибаясь, поднял голову и посмотрел на меня одним глазом. Ко второму прилипли волосы, но он и не думал их убирать.

Стоял там и лыбился, как какой-то гнилозубый циклоп.

– Воровать надумал, да? – ухмыльнулся Эдик. – Я тебе сейчас покажу, как воровать, гаденыш. Ты меня на всю жизнь запомнишь!

Прихрамывая, он запрыгал в мою сторону.

И вот тут я наконец испугался. Честно, я просто окостенел от ужаса – так он на меня смотрел. И сразу понял, что всё – сказки кончились. Сейчас Эдик сделает со мной что-то по-настоящему ужасное.

Он допрыгал до меня и остановился. Я думал, ударит. Но он вдруг положил руку мне на плечо и спокойно сказал:

– Ну что? Как будем решать этот вопрос?

Я в ужасе замотал головой. А Эдик еще ближе придвинулся. Натурально навис надо мной.

– Ну так что? – выдохнул он мне в лицо.

Я, зажмурившись, опустил голову – от него воняло какой-то кислятиной – и вдруг услышал:

– Давай!

Я даже не понял, кто это сказал, но послушался, резко распрямился и врезал затылком ему в челюсть.

На самом деле – это мой фирменный прием. «Бей в корень» называется. Я его давно использую, но редко. Чтобы враги не скопировали.

– Ах ты… – заскулил Эдик и схватился руками за выбитые (надеюсь!) зубы. Я пихнул его со всей силы, чтобы он еще что-нибудь себе выбил, а сам полетел на стену. Ну, то есть в ту маленькую комнату. Я забежал внутрь и щелкнул замком.

«Ничего себе! Тут даже замок есть!»

Понятно, что я об этом не знал. Просто, наверное, пока бежал, так сильно молился, что он вдруг взял и появился ради моего спасения.

– А ну открой! – Эдик забарабанил в дверь. – Всё равно не спрячешься!

Он орал как резаный. Срывался то на визг, то на рык. А потом вообще захрипел:

– Отхр-р-рой дверь, хр-р-р! Слышишь?

Я не слышал. Я сел на пол, закрыл уши коленями и зашептал, просто чтобы спрятаться от всего этого:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Честно, я думал, Эдик сейчас сломает дверь вместе со стеной и заодно мою жизнь. Но он вдруг затих.

Я приложился щекой к двери и тут же отпрянул. Эдик хрипло дышал по ту сторону прямо мне в ухо.

Я еле сдержался, чтобы не закричать.

– Сева, – позвал вдруг Эдик. Голос у него стал мягким и растянутым, как у какого-то хитрого Мурлокотама. – Выходи, а? – Тук-тук-тук, – Он осторожно постучал в дверь.

Я не ответил.

– Да ладно тебе! – хохотнул Эдик. – Подурачились, и хватит.

Сердце стучало у меня прямо в горле. Я стиснул зубы покрепче, чтобы оно случайно не выпрыгнуло через рот.

– Ну Сева! – Эдик снова взвизгнул. – Я же просто пошутил!

Бах! – он со всей силы ударил в дверь. Потом еще раз. И еще.

Бах-бах-бах! – взрывалось ударами у меня в животе.

– Я тебя всё равно достану, шакаленыш! – прошипел Эдик. – Вот сейчас схожу за отверткой и достану.

Я упрямо молчал.

– Выходи по-хорошему. – Он снова легонько поскребся в дверь. – Потом хуже будет.

«Может, и правда выйти?»

Я уже сам не знал, во что верить. Ну в конце концов, что он мне сделает?

– Бах! – застонала несчастная дверь. И я сразу понял, ЧТО она говорит:

– Cделает!

Эдик ушел.

«Наверное, побежал за топором. Или отверткой?»

Я сел на кровать и стал соображать, что мне делать.

Открыть дверь и бежать к окну – прыгать? Или просто звать на помощь? Это же лагерь. Тут везде люди! Кто-нибудь да услышит.

Надо было как-то действовать. Я подошел к двери. Осторожно взялся за ручку.

«А вдруг Эдик не ушел? Может, он просто спрятался и ждет, пока я выйду?»

Я сказал себе строго: «Не узнаешь, пока не попробуешь!» – и повернул замок.

«Крак!» – выдал он печальное. И, как оказалось, последнее.

В руке у меня заблестела отломанная головка.

– Допрыгался! – всхлипнула Фёкла.

– А-а-а-а-а! – заорал я и бросился на дверь. Я бил по ней руками, ногами и вроде бы даже нечаянно стукнулся лбом. Потом разогнался и врезался в нее плечом. Одним, другим, но дверь всё равно не поддавалась.

– Тебе отсюда не выбраться! – заявила Фёкла. – Сиди уже, не рыпайся!

Я послушно сел на кровать и стал крутить головой в разные стороны – чтобы снять напряжение. Фёкла всегда так делала: влево-вправо, вверх-вниз. Я запрокинул голову и чуть в обморок не грохнулся. С потолка на меня смотрел Ржавый. Я сначала подумал, что мне мерещится. Даже моргнул дважды. Но Ржавый никуда не исчез. И вдруг сказал:

– Давай скорее, пока этот маньяк не вернулся.

Но я продолжал сидеть с раскрытым ртом.

«Откуда он взялся?»

И только присмотревшись, понял. Там, у меня над головой, оказалась еще одна дверь, а за ней что-то вроде чердака.

«Не подсобка, а кубик Рубика какой-то!»

– Ты идешь или как? – Ржавый свесился и протянул мне руку. – Потом будешь дуться, когда выберемся.

– Я не дуюсь, – сказал я обиженно.

А сам подумал: «Ты у меня еще получишь!»

Я залез на кровать с ногами и стал подпрыгивать, чтобы уцепиться за Ржавого. Потолок казался совсем низким. Но там в кровати были такие пружины – я не то что прыгал, а наоборот, проваливался.

– Что ты скачешь, как кузнечик? – заржал рыжий. – Шкаф подтяни, балбес.

Я послушался, подошел к шкафу и толкнул его со всей силы.

– Ну давай!

Он сразу поехал в сторону. Вот что значит сила внушения!

Я опять запрыгнул на кровать, а с нее перелез на шкаф. А он вдруг как зашатался! Ну, это понятно – я же тяжелый. А может, шкаф специально так раскачивался, чтобы помешать мне убежать от Эдика? Это же его вещи! Видно, они тут все с ним в сговоре.

В общем, я только чудом не грохнулся и в последний момент зацепился рукой за проем в потолке. Всё как-то быстро случилось. Ржавый схватил меня за рубашку и втянул на чердак.

– Фух! – сказал я и посмотрел вниз. Я думал, шкаф грохнется, но он стоял на месте, слегка покачиваясь.

– Главное, выбрались, – пропыхтел рыжий и хлопнул меня по плечу. Я чуть не взвыл от боли. Меня же в этом месте Эдик зацепил!

– Ты чего? – спросил Ржавый.

– Ничего. – Я посмотрел на него с ненавистью. – Нормально так делать, да?

– Да я не знал, что он придет! Честно!

Я даже слушать не хотел, что он там мямлит. Врун несчастный!

– Он меня убить хотел! – выпалил я. – Или еще что похуже!

– Что? – Ржавый схватил меня за рукав. – Он тебе что-то сделал?

– Ничего, – сказал я и отбросил его руку. – Что он может сделать?

Ржавый резко дернул плечом.

– Не знаю. – Голос у него был глухим и хриплым, будто он в трубу говорит. – Надо валить отсюда!

Он подбежал к окну и, нагнув голову, осторожно полез наружу. Там в раме со всех сторон торчали осколки стекла. Я полез следом, стараясь не делать резких движений, и всё равно порезал щеку. Не сильно, но кровищи было – ужас.

Ржавый даже присвистнул:

– Вот ты вечно влезешь!

– Вечно влазить – это моя вторая натура! – заявил я гордо и зачем-то посмотрел вниз.

Высоко! У меня сразу голова закружилась.

– Давай за мной, – велел Ржавый. Мы быстро перебежали на другую сторону крыши. Там, прижимаясь к шиферу, шелестела ветками огромная береза.

Ржавый сел на крышу, потянулся и ухватился за ветку. Потом резко оттолкнулся ногами и чуть ли не перелетел на дерево. Ну точно как ниндзя!

Я сел на край крыши и глубоко вздохнул. Шифер был горячим и шершавым на ощупь. Приятно! Честно, я бы так сто лет сидел, если бы не этот рыжий. Как пристал ко мне со своими инструкциями:

– Смотри, аккуратно! Не дергайся! Ветки скользкие.

Будто я без него не разберусь!

Я кивнул и с безразличным видом стал повторять те движения, которые успел запомнить: схватился за ветку, оттолкнулся, перелетел. Честно, я чуть из штанов не выпрыгнул – так боялся сорваться. Но всё обошлось.

Мы начали медленно спускаться вниз. Рыжий лез первым, а я за ним. Я всё боялся, что в последний момент случится что-нибудь ужасное. Ну, там, Эдик нас схватит. Или Ржавый сорвется. Но потом этот Бэтмен уцепился за ветку, повис на руках и спрыгнул на землю. Я чуть ли не завопил от радости: «Всё!» – а потом сам обнял ствол и съехал по нему, как по канату. И еще живот расцарапал.

– Главное, сейчас на воспитателей не нарваться! – Ржавый стал отряхивать шорты.

Я посмотрел на свои, разодранные, и понял, о чём он. Мы же перемазались, как трубочисты. Ну или березолазы. Но мне, честно, было плевать на то, как я выгляжу. Главное, чтобы мы на Эдика не нарвались. Хорошо, если бы вообще никогда.

В общем, мы двинули оттуда со всех ног. И притормозили только возле игровой площадки. Я обернулся, чтобы посмотреть – нет ли за нами погони. Подсобка зловеще выглядывала из-за деревьев, как будто подсматривала.

Я отвернулся и зашагал быстрее. У Ржавого был такой вид, будто ничего не случилось. Он еще и насвистывал! А я шел и даже думать боялся о том, что теперь с нами будет. Ну, после всей этой истории с Эдиком.

– Надо рассказать обо всём Ирме! – сказал я ему на подходе к корпусу.

– Да ну? – Он хохотнул. – И что ты ей расскажешь?

– Да всё! – распалился я. – Расскажу, как было.

– А, ну давай! – Ржавый посмотрел на меня как на дурачка и еще по плечу похлопал.

Я прямо зубами заскрипел.

«Вот знает же, что у меня там болит. Или не знает? Может, он и про Эдика не знал? Ну, что тот вернется?»

Я заглянул ему в лицо. Оно было грязным и всё в ссадинах. Как я их раньше не заметил?

До меня только сейчас дошло, что Ржавый меня вроде как спас! И не вроде, а натурально! Не побоялся, полез за мной в эту подсобку. Еще и поцарапался весь!

Я посмотрел на него с благодарностью. А он на меня с ухмылочкой:

– Вон твоя Ирма! Беги, жалуйся!

И так издевательски:

– Она тебе поверит!

Я обернулся. Ирма неслась к нам со всех ног – красная и какая-то вся перекошенная. У нее даже очки набекрень съехали – так она разволновалась.

– Сева! Что это такое? – издалека завопила Ирма.

– Где? – спросил я, когда она подбежала.

– Да везде! – выпалила Ирма. – Ты почему не пришел на репетицию?

– Какую репетицию? – Я чуть слюной не подавился. Думал, она сейчас начнет выяснять, в какой грязи мы валялись. А тут какая-то репетиция!

– Ты издеваешься? – Ирма поправила очки. – У нас же через неделю концерт.

«А, концерт!»

Тут я уже понял, о чём она. Вспомнил, что наш отряд собирается участвовать в художественном батле. Там нужно будет разыграть сценку из известного фильма. Мы решили ставить «Пиратов Карибского моря».

Ирма вдруг нахмурилась и схватила меня за подбородок. Понятно, я же там весь в ранах. Сейчас начнутся расспросы!

Но она неожиданно отступила в сторону. Заулыбалась! Я сразу понял, в чём дело. Просто Ирма сбрендила вместо меня от ужаса.

А она такая:

– Так вы репетируете?

И как захохочет!

«Ну явно же сбрендила!»

Я немного отодвинулся, так, чтобы она не заметила. А Ржавый, наоборот, подошел ближе и сказал:

– Да, репетируем!

Тут она как начала хохотать:

– Я-то думаю, что у тебя с лицом! Ха-ха-ха! А это, оказывается, грим такой. Ха-ха-ха!

И – РАЗ – меня за щеку ущипнула. Не больно, но и не особо приятно, кстати.

– Ага, грим, – сказал я и посмотрел на нее особым взглядом – как говорила Фёкла, «до костей пробирающим». Но Ирма оказалась той еще. Начала мне про магию перевоплощения рассказывать. Я как послушал, так сразу понял – ее уже ничем не пробрать. Особенно правдой.

На самом деле я разозлился на нее – просто до чертиков. За то, что она такая слепая! И подумал, хорошо еще, что я про Эдика ничего не сказал. Представляю, что бы она мне ответила. Ой, да это у него просто роль такая – Чикатилой называется. Ха-ха-ха!

Я всё про них с Эдиком понял! Это только кажется, что они – на разных берегах. А на самом деле у них даже корабль общий. И она его за борт никогда не выбросит. Там же пиратский кодекс!

Меня вдруг затошнило. Я испугался, что сейчас запачкаю Ирме платье или, еще хуже, прическу. А потом подумал мстительно:

«Ну ничего. В крайнем случае скажет, что это у нее шляпка такая».

Но Ирма, видно, почувствовала неладное. Глянула на часы и тут же засуетилась:

– Ну репетируйте! А я побегу. У меня вот-вот педсовет начнется.

Я ошарашенно посмотрел на Ржавого.

Вот мы с ним точно на разных кораблях. А еще лучше – на необитаемом острове, где полно людоедов. И ты знать не знаешь, кто тебе друг, а кто просто не завтракал.

– Педсовет, да? – спросил я обиженно.

А он пожал плечами и сказал:

– Пошли, надо грим подправить. Скоро танцы у костра начнутся.

И почесал спокойно. Вот гад!

Честно, я хотел догнать его и надавать по полной программе, но, пока бежал, передумал.

В конце концов, он же не бросил меня там. Даже если знал про педсовет и Эдика, всё равно. Главное, что он меня не бросил!

Я догнал его возле самой комнаты и сказал:

– Эй, слушай!

Он резко обернулся.

– Спасибо, что помог, – сказал я с чувством.

Он невозмутимо пожал плечами:

– Да пожалуйста.

– Мир? – Я протянул ему руку.

Ржавый насупился:

– Чего?

– Ну, в смысле, друзья?

Он зыркнул на меня – ну точно волчонок. И как врезал мне по руке. Просто оттолкнул ее в сторону, и всё.

Я даже язык прикусил – так обалдел. Стоял и смотрел, как он уходит. Во рту у меня растекалось что-то соленое. Я сначала подумал, что это обида, а потом потрогал пальцем и понял, что кровь.

Ржавый вдруг обернулся. Лицо у него было перекошено. Я решил, что он улыбается, и так обрадовался, что чуть не заорал: «Так я и знал. Это просто шутка такая!»

– У меня нет друзей, – сказал Ржавый. Так, словно плюнул в меня.

Я еле удержался, чтобы не зажмуриться.

Потом подумал со злостью: «Ну и ладно! Мне такие друзья самому не нужны».

Я развернулся и двинул обратно к выходу. Честно, я подумал, что сейчас возьму и уйду насовсем. Неважно куда, в лес, к бабе Лиде или вообще – в Польшу. Она же тут где-то рядом.

Я открыл дверь и понял, что на улице идет дождь. Он даже не шел, а лил как из ведра. Я сбежал с крыльца и стал прямо под струи. Они натурально лупили мне по голове – такой там был ливень. И, главное, теплый – теперь даже мыться не надо.

Я стоял под этим душем и смотрел на окна. Ждал, что оттуда кто-нибудь выглянет и позовет меня обратно. Тот же Гнусик! Это он только прикидывается слепоглухим, когда где-то штормит, а на самом деле всё видит и слышит, прямо как Око Саурона. И то, как мы ругались с рыжим, они с Яшкой точно слышали. А теперь вот сидят и носа не высовывают. Ну правильно, зачем им я, когда у них есть он! Да я им там вообще сто лет не нужен!

Мне стало так тошно – не передать. Я даже дождем поперхнулся и теперь уже точно решил, что уйду. А потом вдруг увидел Маечку. Она сидела на подоконнике, вроде как с книгой. Но смотрела не на нее, а на меня. Огромными такими глазами, испуганными.

Я махнул Майке рукой. Она помахала в ответ, потом подышала на стекло и нарисовала большой вопрос.

«Какая же она всё-таки! Даже не описать».

Я улыбнулся через дождь и показал ей «класс». Ну, вроде как не о чем беспокоиться. А она вдруг прижала к себе книгу и покачала головой, мол, есть о чём. И я сразу понял, что вся эта идея с Польшей – это какой-то бред. И даже немного обрадовался.

За занавесками замаячила тень Гнусика. Он карабкался на подоконник, как гигантский майский жук. А Яшка, видно, изображал маньяка-зоолога и хватал его за ноги. В общем, им двоим там было страшно весело. И мне вдруг тоже стало хорошо.

Гнусик увидел меня первым, отдернул занавеску и забарабанил в стекло. А Яшка замахал руками.

«Ага, давно не виделись!»

Я сделал вид, что ничего не замечаю. Но они, конечно, сразу поняли, что я притворяюсь. Залезли на подоконник и стали кривляться, как два бабуина. Яшка еще кричал что-то. Вот дуралей! Там же не слышно ничего из-за этих стеклопакетов. Да я, если честно, его и не слушал. Потому что уже со всех ног бежал обратно в корпус.

За окном лил дождь. Мы уже вторые сутки сидели в комнате и выходили, только чтобы поесть. Где-то там, в прошлом, я бы, наверное, завыл от тоски. Ну или просто с ума сошел от всего этого заточения. Вон как граф Монте-Кристо! Но где-то здесь, в настоящем, за окном бродил Эдик. Так что я и правда с ума сошел, только от радости. Уже хотя бы потому, что из-за дождя отменили зарядку.

– Сколько можно лить, а? – Гнусик с трагическим видом шлепнулся ко мне на кровать. Они с Яшкой падали туда по очереди – посмотреть в окно, не закончился ли дождь. Я сначала возмущался, а потом решил великодушно – пусть смотрят. В конце концов, у меня на это окно что-то вроде лицензии. Кого хочу, того к нему и подпускаю.

Вот Ржавого я бы точно не пустил. Еще чего! Я даже нарисовал себе сцену, как он изо всех сил рвется к окну, потому что за ним его ждет сахарная Верка и вот-вот растает. Оно и понятно! Там же один сплошной рафинад.

А я ему такой:

– Гадам сахар не положен! – И безжалостно задергиваю штору.

Обидно только, что Ржавого это вообще никак не задело. На самом деле он даже и не думал к окну подходить. Я поначалу сидел как на иголках – ждал, что он приползет просить прощения. Но куда там! Этот неудачник забился в угол, и еще, главное, с книгой!

Я сначала как увидел – глазам своим не поверил. Подумал, зачем ему книга, если он даже читать не умеет? Ржавый же в притоне вырос! Чудо, что он вообще разговаривает! Но потом вспомнил про Маечку и засомневался. Если уж она на виолончели играть научилась, то, может, и Ржавый что осилил. Ну, там, Колобка. Или, как Эдик, комиксы.

Я мельком глянул на обложку и прямо обалдел. Капитан Сорви-Голова!

У меня даже в глазах зарябило – так я на него косился. Думал, он книгу вверх тормашками держит. Так, для видимости. Но рыжий и правда читал. Там зрачки ого-го как бегали! Прямо как у меня, когда я «Морского волка» дочитывал. Теперь вот за «Трех мушкетеров» взялся.

– Где ты там взялся? – фыркнула Фёкла. – Две страницы прочитал, лежень.

Последние дни она говорила прямо-таки без умолку. Видно, на нее тот случай с Эдиком так подействовал. Я сначала не отвечал, а потом понял, что только хуже делаю – она тогда еще и петь начинала!

В общем, я сказал недовольно:

– Не две, а три. Считать научись!

На самом деле я бы мушкетеров за один день прочитал, если бы не Яшка с Гнусиком. Они меня с этим окном просто достали!

В общем, я плюнул на д’Артаньяна с Констанцией и взялся за рисование. Тут уже меня отвлекай не отвлекай – бесполезно. Я, когда рисую, вроде как глухонемым делаюсь. И отзываюсь только на запахи. Ну, когда, там, обедом пахнет или ужином.

– Что ты всё малюешь? – недовольно пробурчал Яшка и завалился ко мне на кровать. Еще и Гнусика придавил, главное. Тот как заверещит! А я сказал:

– Гм-гм, – ну чтобы они поняли, что меня здесь нет, а вот это безмолвное тело – просто тень. Ну, что-то вроде отца Гамлета.

Хотя я пока и сам с Шекспиром на «вы», а Яшка так вообще – случайный знакомый. Он вырвал альбом у меня из рук и сказал:

– Ничего себе! Ты прямо Пикассо какой-то.

Я посмотрел на него с жалостью:

– Пикассо – это экспрессионизм.

Потом отнял альбом и добавил с гордостью:

– А у меня чистый реализм!

– Ой! – не поверил Яшка. – Ну тебя!

– Ну, может, нотки футуризма проскальзывают, – сказал я голосом Летиции, чтобы добить его окончательно.

– Ошизеть можно! – Яшка закатил глаза и упал лицом в кровать. А я стал рисовать дальше.

Вообще, хорошо, что он вот так – нос к носу с моим реализмом столкнулся. Если бы со всем остальным – было бы хуже. Я же как раз Битву Столетий рисовал. И Эдика, как они с моим Нарисованным сражаются. От него там, правда, мало что осталось – хвостик, выглядывающий из палатки. Я сначала обрадовался, что всё вот так закончилось, а потом подумал: «А вдруг Эдик сейчас возьмет и вырастит себя заново, как какой-нибудь Зомбоящер? Ему же такое зверство совершить – раз плюнуть. Он же монстр!»

В общем, я испугался и стер этот хвост, чтобы от Эдика совсем ничего не осталось. Только кроссовки! Мой Нарисованный их на аукционе выставит, как редкий апокалиптический артефакт. Пусть потом ученые бороды чешут, как доказать обратное. А Нарисованный возьмет вырученные деньги и раздаст бедным. И себе немного оставит – пару раз сходить в магазин. А, ну еще на смартфон! Человеку вон уже скоро двенадцать, а у него до сих пор нет нормальной связи с космосом!

Я тут же изобразил супермаркет, а в нем Нарисованного, прохаживающегося между рядами с огромной тележкой и смартфоном в руках. Там в ней чего только не было – и нунчаки, и джедайский меч, и костюм Железного человека. Я подумал, что не мешало бы и провизии набрать – так, чтобы на ближайшие лет сто хватило. Вдруг атомная война начнется? Ну и накидал в тележку, что не портится. Творожков, там, всяких, батончиков. Потом подумал, вдруг война никогда не закончится, и дорисовал замороженную пиццу. Фёкла прямо-таки взвыла. Понятно, для нее же эта тема – табу! А я вот считаю, что в искусстве вообще не должно быть никаких запретов.

– Закончился! – заорал вдруг Гнусик.

– Что? – Я вздрогнул от неожиданности. – Что закончилось? Война?

Гнусик покрутил пальцем у виска:

– Какая война?

– Вселенская, – сказал я, выглядывая в окно. И сразу понял, что это просто дождь закончился.

– Плакали наши дрова! – выдохнул Яшка. – Небось отсырели.

– Да, – горестно вздохнул Гнусик. – Зря только о костре мечтали.

– Не зря, – подал голос Ржавый. – Они только сверху сырые.

– Думаешь, распалим? – Яшка заметно повеселел.

– Я тебя умоляю. – Рыжий закатил глаза. – Там делов-то! Главное, бумаги побольше взять.

Я старательно изображал слухопоражающую контузию, пока Яшка не бросил в меня подушкой.

– Чего сидишь, как пень?

Я подмял подушку под себя и зевнул:

– А что еще делать?

– Как что? – взвился Гнусик. – На костер собираться!

– А. – Я равнодушно пожал плечами. – Так он всё-таки будет?

– Ты что, глухой? – Яшка, пританцовывая, двинул к шкафчику. – Сказали же, что будет!

– А палатка? – спросил я насмешливо.

Но этот врун даже бровью не повел. И такой:

– А что палатка? Дождя же уже нет!

«Потрясающе!» Я вздохнул и снова уткнулся в альбом.

– Так ты пойдешь? – неожиданно спросил Ржавый.

Я хотел промолчать, ну или ответить «больно надо», а потом подумал: «Чего отрываться от коллектива?» И сказал сквозь зубы:

– Пойду!

– Так а чего развалился? – Ржавый швырнул в меня каким-то скрученным пакетом. – Собирайся давай!

Я развернул пакет и спросил, не глядя в его сторону:

– А как собираться?

– Бери всё, что можно прожевать! – подсказал Яшка. – На костре знаешь как есть хочется!

Я открыл свой шкафчик и стал изучать содержимое. Да уж, негусто!

– Давай, давай! Не жмись! – подбадривал меня Яшка, яростно потроша свой шкафчик.

Я вытащил конфету в зеленой обертке и сразу засомневался:

– А «Кузнечика» брать? Он же с повидлом!

– Бери всё, – настойчиво повторил Яшка. – Потом разберемся.

Я подставил пакет и сгреб свои запасы одним махом – и «Кузнечика», и пряники, и недоеденный бутерброд с полдника.

– Надо в столовке хлеба набрать, – распорядился Ржавый. – Там же баба Лида сало дала. Пожарим!

Яшка с Гнусиком тут же заахали, словно они никогда сала не ели. А я просто глубоко вздохнул, а потом резко выдохнул. Потому что, если честно, и на костре-то никогда не был.

Сбор был назначен на девять вечера. Как обычно, за столовкой.

На часах еще восьми не было, а Гнусик уже стал нервничать. Мол, давайте скорее, опоздаем. В итоге мы с Яшкой плюнули и вышли пораньше. А потом стояли там битый час, как дурачки, – остальных ждали. Я когда собирался, думал, нас только четверо будет. Ну и плюс Клетчатый. А оказалось – целая группа идет. И даже Маечка вместе со своими дылдами. Ту, что шла в этой шеренге слева от Маечки, я даже не узнал сначала. Подумал, пацан какой-то. А она, оказывается, просто джинсы вместо сарафана надела.

– Привет, – сказала Маечка, как только мы с Яшкой выплыли из темноты им навстречу.

– Привет, – сказал я и отплыл обратно, чтобы она не увидела мою пылающую физиономию. Честно, я и сам не понял, что это за реакция такая. Может, аллергия?

– Ну что, пошли! – скомандовал Клетчатый, будто он здесь главный.

«Ага, разбежались!» Я сразу глаза закатил, ну так, скептически. Чтобы Маечка поняла, что он мне не указ. Но она то ли не поняла, то ли просто не заметила в темноте моей иронии. Взяла, главное, и потопала за этим горе-предводителем чуть ли не без оглядки. Вот откуда такая доверчивость?

Пришлось идти на крайние меры.

– А Ржавого мы что, не будем ждать? – спросил я коварно.

И все сразу тормознули. Понятно, он же для них – авторитет. А этот Бусел – так, временное подобие.

– Так он же за Вегкой Коноваловой пошел! – задергался Клетчатый. – Смысл их ждать?

– Ну да, – хохотнул Яшка. – Это ж, считай, пропал человек, с концами!

Вот же предатель! Знал бы Ржавый, кого пригрел, ему бы точно не до смеха было.

– Да что вы тогмозите! – заканючил Бусел. – Пгидет ваш Гжавый гано или поздно. Что он, маленький?

Все тут же загудели, соглашаясь, и пошли дальше.

– Ты сделал всё, что мог! – подбодрила меня Фёкла. – Иди уж со всеми, пока тебя волки не съели.

Я вздохнул:

– Только ради Маечки! – И пошел. А в какой-то момент даже побежал, чтобы не оставлять ее одну. И еще всё время оглядывался. Там же в этой темноте чего только не водится! Не то чтобы я сильно трусил, просто понимал, какая на мне ответственность. Я же вроде как замыкающий!

Клетчатый притормозил у ограды и торжественно объявил, как я понял, специально для девочек:

– Пгидется. Надо лезть. Иначе – никак!

Думал, они начнут протестовать или попросят лаз какой вырыть. Но пока я прикидывал, чем лучше копать – палкой или руками, Майкины дылды преспокойно перелезли, одна за другой. А Маечка так вообще чуть ли не перелетела.

Я прямо воздухом подавился. Подумал, прямо Лара Крофт какая-то! Ну или – капитан Марвел. В общем, израильская армия там точно отдыхает.

Это еще хорошо, что луна светила. Иначе мы бы и двух метров не прошли – такая в лесу была темень. Я несколько раз так споткнулся, что только чудом не грохнулся. И решил идти как Человек-Пингвин.

– Ах-ха-ха! – заржал Яшка. – Вот дурень!

Сам-то он вон как бодро вышагивал. Словно у него прожекторы в глазах. Ну или просто проходимость как у внедорожника. А я еще сильнее стал раскачиваться, потому что так идти – намного легче. Ну, когда кто-то рядом смеется.

– Хоть бы кто фонарик взять додумался! – пожаловался Гнусик. – Темно, как на кладбище!

Он всё время спотыкался и хватал меня за кофту, чтобы не упасть. А я прямо из себя выходил. Во-первых, от неожиданности. Нам что, кроме кладбища, поговорить не о чем? А во-вторых – еще чего! Нашел cебе костыли!

– Долго еще идти? – спросил я у Яшки.

– Да сейчас вот на поляну свернем, и всё. – Он неопределенно махнул рукой.

Вдруг кто-то резко толкнул меня в спину. Я даже глазом не успел моргнуть, а уже понял, что это Маечка. Не то чтобы я ее сразу узнал, просто догадался – так вдруг запахло абрикосами.

– Прости, – прошептала Маечка и испуганно отстранилась. – Я чуть не упала.

– Вижу, – соврал я. Понятно, что там можно было увидеть в этой темноте, кроме ее волос? Они еще так смешно распушились!

– Хочешь, пошли вместе? – предложил я и неожиданно взял ее за руку. Честно, я и сам не понял, как это вышло. Я вроде как случайно на нее наткнулся, ну и взял. Потом, конечно, испугался, вдруг она сейчас руку отнимет.

Но Маечка просто сказала:

– Пошли! – И зачем-то пошевелила пальцами. Я подумал, может, ей неприятно или я слишком крепко ее схватил, но она уже зашагала вперед и еще, получается, меня за собой потащила. В общем, всё было как во сне.

– Тебе не холодно? – спросила Маечка.

– Тепло, – сказал я через силу. Мне даже жарко стало от всего этого! А сердце вообще скакало так, будто его на сковороде поджаривали.

– Понятно, – сказала Маечка и снова пошевелила пальцами. Они были прохладными, а ладонь – теплой. Я вдруг подумал, может, она сама замерзла, раз спрашивает, и предложил:

– У меня с собой ветровка есть, если хочешь.

– У меня своя есть, – отозвалась Маечка. – Да сейчас и не холодно.

И я прямо почувствовал, как она там в темноте заулыбалась.

Дальше мы шли молча. Я всё время крутил головой, чтобы сориентироваться, и всё равно ничего не видел. А потом неожиданно заметил Маечкин силуэт. Каким он вдруг стал четким! Уже можно было разобрать, где у нее уши, где нос там… губы. Я даже засомневался: «А вдруг эта Маечка – не настоящая?»

Я же ее наизусть знал, так что мог и нарисовать случайно. И пока реальная Майка была в темноте, эта нарисованная – прямо у меня перед глазами.

Я подумал-подумал и решил, что так даже лучше. Зато можно было смотреть на нее сколько влезет. Ну, раз уж я один такой, всевидящий.

– Пришли! – завопил вдруг Яшка. Так резко, что мы с Маечкой шарахнулись друг от друга в разные стороны.

Неужели мы и правда дошли до этой поляны? Я присмотрелся и увидел очертания кострища, а вокруг него – бревна-лавочки.

«Ничего себе, – подумал я. – Прямо настоящий костер!»

– Ура! – завопил Гнусик.

– Ура, – сказал я и разочарованно потер ладонь. Она всё еще горела от прикосновения к Майкиной ладошке. Я торопливо сунул руку в карман и там еще сжал ее в кулак. Просто чтобы тепло не выветрилось.

Маечка уже обнаружила в темноте своих подружек и стала с ними в сторонке, чуть ли не в обнимку. А я взял правее и наткнулся на Яшкино колено. Точнее, это оно врезалось мне прямо в зад.

– Чего стонешь, как принц шведский? Дуй давай за хворостом, Отелло!

– Датский, а не шведский, – сказал я и от такой безграмотности даже забыл дать сдачи. – Его вообще-то Гамлетом звали!

– А хоть бы и Чарльзом! – Яшка фыркнул и подхватил с земли несколько сучьев. – Все вы, принцы, одинаковые.

Я так понял, это он из-за Маечки. И прямо почувствовал, как ему не терпится начать радиовещание. Конечно, кругом же полно благодарных слушателей. Взять того же Ржавого.

Я вдруг недовольно подумал: «И где его вообще носит? Он там с Веркой любезничает, а нам тут хворост собирай. Хорошо устроился!»

Но пошел за Яшкой, конечно. Кто, если не я?

Хвороста мы собрали на сто лет вперед. А я еще шишек набрал – чтобы в костер кинуть. Яшка сказал, так горит ярче.

Гнусик притащил целую охапку еловых веток, свалил их на землю и тут же заныл:

– У меня теперь всё чешется! В этих елках, наверное, и клещей полно!

– Нет там никаких клещей, – заверил его Яшка. – Ну максимум муравьи. И то они сейчас спят.

– А вот и есть! – радостно сообщил Клетчатый. – Генку из втогого отгяда на пгошлой неделе один цапнул. Так тепегь вон лечится.

– Кто – клещ? – Гнусик даже рот открыл.

– Да ну тебя! – прыснул Клетчатый. – Генка!

– Ужас, – сказал Гнусик и стал чесаться, прямо как Пусик после деревни. Там у него обычно блох было, как китайцев в музее, – немерено.

Я, как вспомнил, тоже весь зачесался. Так мы с Гнусиком и стояли, как два блохастых Пусика, пока Яшка с Клетчатым костер разжигали.

Он у нас, конечно, получился знатный. Сначала вообще гореть не хотел, дымил по-черному. Потом как вспыхнул! А когда я еще мха подбросил, так вообще засиял. И Маечка вместе со своими дылдами – тоже. Они же уже и замерзнуть успели, пока мы там с дровами возились. А дылда в джинсах вообще заявила:

– Лучше бы мы в лагере остались. Там хоть тепло.

Нормально, да? Люди старались, огонь, можно сказать, голыми руками добывали. А она уже часок-другой потерпеть не может.

– Ничего, сейчас согреемся, – усмирила ее Маечка. – Пойдем поближе к огню.

Она достала из рюкзака покрывало, уложила его на бревно и села. Дылда тут же примостилась с ней рядом. И такая:

– Я есть хочу!

«А кто не хочет?» – подумал я и посмотрел на нее как на врага народа. Она же на мое место села!

Я с недовольным видом уселся напротив и прямо весь сморщился – таким это сырое бревно было противным. А потом увидел, как Маечка улыбнулась мне сквозь огонь, и как-то сразу разгладился.

– Сейчас пожарим сало и поедим! – Яшка обнадеживающе зашуршал пакетами.

– Ах! – восхитились дылды. А я не успел, потому что услышал, как за деревьями вдруг тоже что-то зашуршало.

«Волки!» – мелькнула у меня дикая мысль. Но на поляну вышел Ржавый. Ясное дело, вместе с Веркой.

– Всем привет! – сказала Верка и тут же: – Хи-хи-хи!

Ржавый протянул Яшке пакет.

– Картошку забыли. Запечем потом, когда угли будут.

– Ай, молодца! – похвалил Яшка. А Ржавый посмотрел на костер и нахмурился:

– Вы чего столько дров навалили? Он же теперь до утра гореть будет.

– Так а мы разве не на всю ночь остаемся? – Верка разочарованно вздохнула.

Но рыжий уже зашагал к костру.

А Верка вдруг обернулась и такая:

– Займи нам место, где дыма поменьше.

Я сначала не понял, с кем она разговаривает, – Ржавый же у костра стоял. А там с ними, оказывается, еще и девица какая-то пришла, в косынке. Я так понял по Веркиному тону – это ее камердинерша. Ну или как в наше время рабов называют?

Девица поплелась к лавкам, а Верка довольно потянулась – ну один в один кошка. И как замурлычет:

– Ну всё-о-о, свобода! Я этот костер целый год ждала.

– Тебе что, в Италии костгов было мало? – спросил ее Клетчатый.

И я сразу вспомнил, что Верка вроде как наполовину итальянка. Ну, по крайней мере, куртка у нее точно из Италии.

– Ты шутишь? Костры! – Верка изобразила что-то вроде отчаяния. – Мария в этом году прямо с цепи сорвалась. Никуда меня не пускала.

– Да ну? – изумился Клетчатый. – Ты же говогила, она добгенькая.

– Да у меня ее доброта уже вот где. – Верка чиркнула себя ладонью по горлу. – Она же теперь праведницей заделалась. Только и знает, что по церквям шастать.

– Ничего себе, – с кислым лицом посочувствовал Клетчатый.

– Видно, грешки поджимают. Вот и замаливает.

– А Луиджи что? – вклинился Яшка.

– А что Луиджи? – Она злобно хохотнула. – Сидит целыми днями у бассейна или по барам таскается. Ему вообще всё фиолетово.

– Луиджи – это Веркин опекун, – пояснил Гнусик, усаживаясь со мной рядом.

Мне вот, если честно, вообще было до лампочки, кто есть кто, но я всё-таки спросил из вежливости:

– Луиджи – это муж Марии?

– Ага, – хихикнул Гнусик. – Там такой муж – скорее сын, на двадцать лет моложе. У нее своих детей нет, так она себе этого завела. Ну, что-то вроде пуделя.

– Это как? – я прямо изумился.

А Гнусик сделал такие выразительные глаза, мол, догадайся сам. И дальше поехал:

– Она же еще Верку взяла. Не насовсем, правда, так, наездами. Но балует ее по-страшному! Вон смартфон дорогущий подарила.

– Везет же некоторым! – Я завистливо присвистнул.

– А Верка, представь, на нее плевать хотела. Да ей вообще на всех плевать. Она сама так говорит.

– А при чём здесь пудель? – Я всё никак не мог успокоиться.

– При чём – при чём! – скривился Гнусик. – Да при том, что для Марии этот муж и не человек вовсе. Так, собачонка, принеси-подай, ну, там, апорт… Понимаешь?

Я торопливо кивнул, чтобы не выглядеть совсем уж дурачком. И просто уточнил:

– Так а Луиджи зачем терпит? Ну, апорт этот?

– Вот тормоз! – Гнусик ткнул мне пальцем в лоб. – Он с ней просто из-за денег живет. А любит их повариху. Или садовницу, я уже забыл.

Ну, теперь понятно. Вот Гнусик дает! Сидит и без зазрения совести «Санта-Барбару» мне пересказывает. Будто я и сам все эти истории не знаю. Фёкла же их каждый вечер смотрела, только по разным каналам.

– Ага, – сказал я, еле сдерживаясь. – А Верка небось с садовником шашни крутит.

– Не-е, – мечтательно протянул Гнусик, – Верочка Ржавого любит. Ты же сам слышал, она о нем весь год мечтала.

«Она вроде о костре мечтала», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Кто этих женщин вообще разберет?

Яшка разложил перед собой тонкие прутики и стал нанизывать на них хлеб.

– Сейчас пожарим вместе с салом! – приговаривал он, чуть ли не захлебываясь. – Ох и смакота будет.

– Я сало не буду. – Верка скривила нос. – От жирного толстеют.

– Пхи-хи-хи! – прыснула Майкина дылда. Которая сарафан сменила. Еще, главное, наклонилась и что-то второй зашептала, той, что потише. Ну и заодно Маечке – она же как раз между ними сидела. Я прямо чувствовал, как ей стыдно за этих двоих – что они вот так при всех шепчутся.

– А я буду! – нашептавшись, заявила дылда и злорадно посмотрела на Верку. Хотя я бы на ее месте так не радовался. От жирного не только толстеют, но и глупеют, что в ее случае вообще критично.

Я уже хотел встать и вытащить Маечку из этого змеиного логова, но Верка вдруг выдала:

– У меня есть кое-что получше сала!

Все посмотрели на нее с подозрением. Понятно, что может быть лучше сала для простого голодного человека? Ну разве пирожок какой, и то если только с мясом.

– Та-дам! – торжественно объявила Верка и вытащила из рюкзака какую-то бутылочку.

– Ого! – Клетчатый бросился к ней со всех ног. – Где взяла?

– А! – Верка жеманно дернула плечом. – У Луиджи из бара стащила.

Клетчатый посмотрел на нее с восхищением:

– И что, неужели не заметил?

Верка, кривляясь, закатила глаза:

– Ой! У него там этого добра навалом.

И я сразу почувствовал, как Фёкла с ужасом выдохнула мне в ухо:

– Матерь божья, то ж и´скус!

Она так и говорила: «И^´скус проклятый!» – при виде этих бутылочек. Я, когда первый раз услышал, решил, что она «и´ксус» говорит. Я же совсем маленький был – буквы часто путал. Мы, бывало, пойдем с Фёклой в магазин, а я как начну кричать – иксус! Иксус! Ну, чтобы полюбоваться на ее реакцию. Она же его до смерти боялась.

А однажды я полез за чем-то в шкафчик и нашел бутылочку с желтой этикеткой. Прочитал и сразу понял, что никакого иксуса нет, а есть просто уксус. Помню, я сказал:

– Дай попробовать!

А Фёкла как завопит – у нас, видно, и тараканы тогда все разом повымерли. И, главное, еще спрятала бутылочку в самый верхний ящик. Говорю же, она боялась этого уксуса дико.

Но я-то – нет! И когда Фёкла ушла, снова достал бутылочку и отхлебнул. Думал, у меня сразу мозги из ушей вытекут – таким он оказался кислым. Но вроде обошлось. А Фёкла потом заявила:

– Скажи спасибо, что уксус яблочный был. Если бы натуральный – тогда всё, сразу кирдык.

И тут же при мне вылила остатки в раковину. Сказала:

– Это чтобы тебя не искушать!

И вот тогда я наконец понял. Уксус – это всё то, что нельзя, но при этом очень хочется. Искушением называется.

«И^´скус проклятый, все внутренности мне выел!» – жаловалась Фёкла, когда ей на глаза попадались бутылки. И было видно, что ее так и подмывает выпить! Только не уксус, а водку! Но Фёкла никогда не пила, потому что я ей был дороже. Так мне Валюха объяснила. Я в этих и´скусах, конечно, мало что понимал, но потом решил, что пора и мне с мармеладом завязывать. Мне же Фёкла тоже была в сто раз дороже.

Верка взяла Клетчатого под локоть.

– Ну, кто с нами? – Она, прищурившись, смотрела на Ржавого.

Тот покачал головой.

Верка надулась:

– Яшка, а ты будешь?

– Не-а. – Он с блаженным видом втянул в себя дым. – У меня вон тут сало!

– Вот дрянь, а! – возмутился шепотом Гнусик. – Знает же, что Яшка ни за что не станет.

– Да ты просто понюхай! – не отставала Верка.

– Не! – Яшка скривился. – Я этого дела уже знаете как нанюхался?

– Не знаю, – ответил я за себя. – Как?

Он изобразил что-то гигантское.

– Вот так! – Встал и пошел со своими прутиками к костру.

– Ну, как знаете. – Верка уселась на пень рядом с Клетчатым. – Нам больше достанется.

И они дружно захихикали.

Ржавый резко обернулся и посмотрел в их сторону. Лицо у него было красным. Я решил, что он передумал и сейчас побежит к ним пить из бутылки. Ну или лупить Клетчатого за то, что тот веселится с Веркой на пару. Но нет – он спокойно уселся на бревно рядом с Майкиной дылдой.

Меня так и подмывало спросить у Гнусика про Яшку, но он, как обычно, меня опередил и тут же выдал:

– У Яшки просто мамаша пила.

Я сразу напрягся.

«Начинается!»

Честно, я уже слушать не мог про всех этих мамаш. Одна – наркоманка, вторая – психбольная, эта вон алкоголичка. Я даже начал сомневаться, бывают ли они вообще нормальными. И сразу вспомнил Маечкину кухню вместе с мамой и блинами. Как я их здорово нарисовал! Простая милая семья. У нас таких во дворе много было. Вот взять ту же Катьку с четвертого подъезда. Ну вот нормальная же семья! Мама такая приятная, и машина есть – правда, корейская. А Жекина мама! Она хоть и бухгалтер, но добрая. Вон Фиксика ему на день рождения подарила – это Жекин спаниель.

И тут меня будто током ударило. А что, если эти мамаши – только с виду такие, ну, Жекины, там, или Катькины? А на самом деле – сумасшедшие наркоманки и алкоголички. И домá у них – не приятные, а просто нарисованные. Или еще хуже – притоны.

Я вдруг подумал, какой же я всё-таки гад. Уехал и даже с Жекой не попрощался. А вдруг он сейчас сидит один, под кроватью, голодный и замерзший. Понятно, кто там за ним вообще смотрит, если у них дома – такое? У меня даже сердце заколотилось от этой догадки. И я решил спасать его во что бы то ни стало.

– Тоже мне Геракл нашелся! – хмыкнула Фёкла.

Но я не стал ее слушать и тут же придумал, как завтра первым делом сбегаю в компьютерный класс и напишу Жеке письмо. Предложу, если ему там совсем невмоготу – пусть к нам перебирается. Тут на самом деле не так уж и плохо. Томочка вон вообще душевная, каждый год нам путевки через министерство добывает. Cобственной кровью жертвует! Я же этого поначалу не знал! Думал, зачем она так сильно пудрится – будто королевна какая? А у нее, оказывается, просто от недостатка крови кожа такая белая. Как у вампира.

– Прям-таки! – не поверила Фёкла. Она вампиров вообще отрицала как нацию. – Я тебе о Жеке толкую! – снова завела Фёкла. – Он ни за что не согласится.

Вот она всегда так делает. Уже сколько великих идей загубила. А могла бы хоть раз смолчать. Просто поверить в человека!

Я сказал обиженно:

– А вот и согласится! Жека такой тип – ну, легкий на подъем. Он, если надо, мигом прискачет.

Но Фёклино неверие, конечно, всё равно просочилось мне в сердце. Это же чистый яд! Я вдруг засомневался.

«А вдруг не прискачет? У него же там еще Фиксик на попечении. Куда его пристроить? Но, с другой стороны, если детей так запросто в приюты берут, может, и собаку примут. Сколько он там ест!»

– Да куда он денется! – не унималась Фёкла. – От родной-то матери!

Тут уж я сразу нашелся с ответом. И сказал категорично:

– А зачем она вообще нужна – эта родная мать? Если ей какой-то искус дороже самого Жеки.

Фёкла ничего не ответила. Понятно, для нее же эта тема – что-то вроде уксуса. Выпьешь, и сразу кирдык.

– У нас компьютерный центр во сколько открывается? – спросил я Гнусика.

– Вроде в десять, – отозвался он. – А тебе зачем? В стрелялки поиграть захотелось?

Я показал ему язык:

– «Википедию» почитать захотелось!

А Гнусик пнул меня в плечо. Ну, чтобы я не слишком умничал.

Верка тут же нарисовалась возле нашего бревна.

– Мальчики, не ссорьтесь! – Она протянула мне бутылочку. – Вот, угощайся.

«Не вздумай! – прошипела Фёкла. – Я с тебя сразу шкуру спущу».

– Ой, спустит она! – хмыкнул я. – Дотянись сначала.

А сам подумал со злостью: «Нечего было меня одного оставлять. Вот полюбуйся, в кого я без тебя превратился!»

Но бутылочку не взял. И даже отодвинул Веркину руку от своего носа.

– Спасибо, не надо. У меня от этого уксуса изжога.

– Ха-ха-ха! – заверещала Верка. – Изжога! Какой же ты смешной.

Она вдруг втиснулась между мной и Гнусиком. Натурально подвинула его своим боком и села чуть ли не ко мне на колени.

Я беспомощно глянул на Ржавого, чтобы он понял – я здесь ни при чём. Мы с Гнусиком ее вообще не звали. Но Яшка так коптил своим салом, что там не то что Ржавого, даже Маечки не было видно.

– На вот! – Верка снова протянула мне бутылку. Уже прямо в лицо сунула!

– Он же сказал, что не будет! – встрял Гнусик. Вот кто его просил вмешиваться? Теперь Маечка подумает, что я безропотный и вообще – слабак, раз за меня даже Гнусик решать может. Я схватил Верку за руку и сказал:

– Давай сюда! – Схватил бутылку и быстро отхлебнул. Думал, будет кислятина. А там что-то сладкое оказалось.

– Это что? – спросил я удивленно.

– Это ликер такой! – засияла Верка.

– А я думал, уксус, – сказал я мрачно.

– Ха-ха-ха, уксус! – Она прямо-таки захлебнулась хохотом. – Ну ты и чудо.

Верка вдруг придвинулась еще ближе. Хотя куда уже ближе, если она и так на мне почти сидела.

– Нормальный, да? – Лицо у нее было хитрым, как у лисы, – всё в масле.

– Не особенно, – сказал я и сморщился. Потому что пахло от самой Верки тоже не очень.

– Да ладно тебе. – Она с размаху хлопнула меня по колену. – Ты же у нас новенький, да?

– Ну да. – Я кивнул без особой охоты и осторожно отодвинулся.

Верка снова качнулась в мою сторону.

Честно, я прямо чувствовал – с ней что-то не так.

«Спокойно! – приказал я себе. – Подумаешь, Верка! Что в ней может быть страшного?»

Я наклонился вперед и повернул голову в сторону Гнусика. Но его не было видно за Веркиной курткой.

– Гнусик, – позвал я, можно сказать, с отчаянием. – Пошли хлеба пожарим!

Но Гнусик то ли не расслышал, то ли вообще оглох от Веркиного хохота. Раз – она вдруг тоже наклонилась, и ее лицо оказалось прямо напротив моего.

– Приветик! – сказала Верка каким-то размазанным голосом. У нее и лицо было размазанным – глаза и губы. Как будто их тушевали, но получилось слишком жирно.

Я не мог пошевелиться. Сидел и таращился на нее, как дурак. Мне было как-то неловко сразу отворачиваться. Она же всё-таки девочка!

– А ты ничего. – Верка захлопала ресницами. – Прямо лапочка.

«Лапочка?» – вот я почему-то уверен, что именно так опекунша Мария называет своего пуделя Луиджи, когда он приносит ей во рту тапочки. Ну или, там, уточек из бассейна. Не знаю, как это звучит по-итальянски, но голос точно такой!

– Спасибо, – сказал я и быстренько выпрямился, пока она не сделала из меня какого-нибудь пекинеса Севу.

Дым рассеялся, и я наконец увидел Маечку. Она о чём-то болтала с дылдой и даже не смотрела в мою сторону. А я-то воображал, что она все глаза проглядела, гадая, чем я тут с Веркой занимаюсь. Ну и расстроилась, конечно, что мы так запросто подружились. Я бы вот точно расстроился, если бы она с каким-нибудь Верком любезничала. Но Маечка, видно, просто взяла и выключила меня, как какое-то надоевшее «Суперлото». Она же в этом деле мастер!

Вот честно, я эту Верку уже чуть ли не ненавидел. Кто ее вообще принес на этот костер!

– Ясно кто – Ржавый! – услужливо подсказал Фёкла.

«Ржавый!» – Я с тревогой поискал его глазами.

Они с Яшкой возились возле бревна и о чём-то шептались. Даже вроде хихикали. Честно, у меня от этого хихиканья сразу мороз по коже побежал. Потому что у Ржавого переключатель если и работает, то совсем не так, как у Маечки. Да его там, скорее всего, вообще нет! А значит, он сейчас стоит и размышляет, как меня лучше убить – при всех или когда мы одни останемся.

– Давайте сюда! – торжественно объявил Ржавый. – Стол накрыт!

Он еще и поклонился! Ну вроде как в шутку, но я сразу понял, что всерьез. В смысле, он решил убить меня всерьез.

Это было не сало, а какое-то жареное объедение. Я себе весь рот спалил, пока ел, – таким оно было горячим. Яшка с Ржавым порезали его на кусочки и разложили сверху на обуглившийся хлеб. Получилось что-то вроде дымящихся бутербродов.

– Вкуснотища! – похвалил я.

– Смотри не подавись! – любезно отозвался Ржавый. И еще зыркнул на меня так, что у меня сразу вся спина окаменела. Надо будет потом разузнать, нет ли у него в роду греков. Я вот практически уверен в том, что они с Медузой Горгоной – дальние родственники.

– Хи-хи-хи, – зашлась Фёкла.

А мне, вот честно, было не до смеха. Я с тоской смотрел на Маечку, как она стоит в сторонке и аккуратно доедает свой бутерброд. Вот как к ней теперь подступиться?

Может, подойти и спросить, не хочет ли она еще чего-нибудь. Там, пряник или «Кузнечика». Вдруг случится чудо и окажется, что Маечка просто обожает повидло.

Я уже даже шагнул в ее сторону, но Верка тут же преградила мне дорогу. И заявила:

– Я такая голодная!

Я сунул руку в карман и быстренько нащупал там конфету. Честно, я даже сжал ее в приступе паники, так эта Верка на меня смотрела.

– Возьми и поешь, – вступился за моего «Кузнечика» Ржавый. – Кто мешает?

– А кроме сала что-нибудь есть? – заныла Верка.

– Есть, – отрезал Ржавый. – Хлеб!

Верка обиженно выпятила губу:

– Вот сам и ешь свой хлеб!

Я думал, она сейчас заплачет или убежит куда подальше. Но она уселась на лавку и стала смотреть на огонь голодными глазами.

– У меня конфета есть, – буркнул я.

– Конфета? – Верка захлопала в ладоши. – Давай!

– С повидлом. – Я изобразил отвращение, надеясь, что она откажется.

Но Верка уже схватила моего несчастного «Кузнечика» и запихнула в рот чуть ли не целиком. Спасибо, хоть обертку сняла, людоедка несчастная.

– М-м-м, – фальшиво промычала Верка. – Ты мой герой!

Я тут же спрятался за Гнусика, лишь бы только не встречаться с ней глазами. И тут же наткнулся на Маечку. Она смотрела на меня в упор.

Я подошел и сказал:

– У меня еще пряники есть.

Ну как сказал, промямлил, чуть ли не умоляюще.

– Спасибо. – Маечка вежливо кивнула. – Я не люблю сладкое.

Я вздохнул и побрел обратно, стараясь не смотреть на костер. В нем как раз догорала зеленая обертка из-под «Кузнечика».

– Ну ты вообще! – шепнул мне Гнусик, когда я завалился рядом с ним на бревно.

– Что вообще? – спросил я устало.

– Балда вообще! – Гнусик восхищенно дернул бровями. – Тебе теперь всё – крышка.

Мне, честно, было уже всё равно, что там теперь будет, раз у нас с Маечкой такая ерунда получилась.

– А хоть и пробка, – сказал я равнодушно.

– Еще эта Верка – коза, – процедил Яшка, подсаживаясь с другой стороны. – Чего она вообще к тебе полезла?

– Да ладно вам, – сказал я дрогнувшим голосом. – Разберемся.

– А давайте иггать в шляпу? – предложил вдруг Клетчатый.

Все обрадовались, кроме меня. Потому что я понятия не имел, что это вообще за игра такая. А Ржавый, видно, знал, потому что сразу всё испортил.

– У нас шляпы нет! – сказал он.

«Вот что за человек? Лишь бы сделать другим гадость».

– У меня бандана есть! – нашлась Веркина камердинерша.

Я посмотрел на нее чуть ли не с уважением. Не из-за банданы, конечно. Из-за голоса. Там такой бас!

– Ничего себе голосок, – шепнул я Гнусику. – Она что, курит?

– Кто? – Он тут же вытаращился на камердинершу. Вот зачем спрашивать, если и так понятно, о ком я.

– Ну, эта.

Яшка так и покатился:

– Ты что, совсем ку-ку? Это же Костик, Веркин брат!

– Ого, – изумился я. – А я думал, камердинерша.

– Гы-гы-гы, – еще больше развеселился Яшка. – Кто?

– Пушкин в кимоно! – сказал я и тоже засмеялся.

А потом мы стали играть в шляпу. Это, по сути, тот же крокодил, только функций больше. Ну, как если сравнивать простой миксер с кухонным комбайном. Дядя Коля Валюхе такой на день рождения подарил, так там столько радости было! Прямо как у меня сейчас. Я даже пожалел, что раньше о такой игре не слышал. Кто знает, как бы тогда моя жизнь сложилась?

– Ай! – засомневалась Фёкла.

– Вот тебе и ай! – ответил я с жаром. – Видела, как я нашу команду вперед вывел? Даже Маечка – и та растаяла.

Где-то в середине игры она показала мне «класс». Ну еще бы! Я же тот еще артист! В общем, я так понял, что прощен. Ну или уже на подходе к прощению. Потому что оказалось, что Маечка тот «класс» не мне, а Гнусику показывала. Но смотрела она точно на меня!

– Что-то у меня голова закгужилась, – промычал Клетчатый.

– Это от голода! – Верка громко икнула.

– Ага, и вот это тоже – от голода, – прыснул Яшка. И сразу предложил: – Давайте еще сала пожарим, что ли?

– Сала больше нет, – буркнул Ржавый.

– Жалко, – вздохнул Гнусик и мечтательно откусил от горбушки.

Яшка тоже вздохнул и отложил прутики.

– А давайте рассказывать страшные истории, – предложил вдруг Гнусик с набитым ртом. Я так понял, гениальные идеи приходят к нему в голову именно в процессе жевания. Поэтому он и жует всё время. Видно, хочет стать вторым Джобсом, потому что, если присмотреться, ест Гнусик часто, но мало.

– Точно, Гнусик! – подхватил идею Ржавый. – Ты же в этом деле мастер.

Мы тут же сбились в кучу на одной лавке, а Маечка с дылдами остались на своей. Правда, к ним еще Верка добавилась, для полной комплектации.

– Начинай! – скомандовал Яшка.

Гнусик натужно проглотил хлеб и стал в какую-то особую позу. Я даже подумал, что он сейчас запоет, – так он весь выпятился.

– Давай про Захагушку, – предложил Клетчатый.

– Ой, да хватит уже, – фыркнул Ржавый. – Приелось!

– А я тоже хочу про Захарушку, – отозвалась Верка. – Ну пожалуйста.

– Хорошо. – Гнусик великодушно кивнул. – Пусть будет про Захарушку.

Верка захлопала в ладоши.

– Ну держись! – подзадоривал меня Яшка. – Сейчас такая жуть начнется. Гнусик же у нас – король ужасов!

Я придвинулся поближе к Яшке. Было тесно, конечно, но с другой стороны – мало ли что там за история.

– В одном темном-претемном лесу, – завел издалека Король Ужасов, – стоял темный-претемный дом.

Со всех сторон тут же послышалось прысканье смешками. Но Гнусик как ни в чём не бывало продолжал:

– И двери в нем тоже были очень темными. Все, кроме одной – зеленой. На этой…

– Так, я не понял, – встрял Яшка. – Что еще за зеленая дверь?

– Отстань! – зашипел на него Гнусик. – Я импровизирую.

– А, ну тогда ладно, – успокоился Яшка. – Давай дальше!

И Гнусик, подвывая, начал сначала:

– На этой зеленой-презеленой двери висела табличка с надписью…

– Осторожно, интернат! – хрюкнула Верка.

– Всё, – разозлился Гнусик. – Я больше не буду ничего рассказывать, раз вы меня перебиваете.

И все тут же зашикали на Верку.

– Мы больше не будем, честно! – пообещал Клетчатый. – Давай дальше.

– Ладно, так и быть. – Гнусик сурово посмотрел в нашу сторону. – Но чтобы больше ни звука!

И всё началось снова. Мне уже было неинтересно слушать про темный дом, претемную дверь и зеленую табличку. Поэтому я временно отключил сигнал связи и включился, только когда Гнусик подобрался к сути. Где-то через час, в общем.

– За зеленой дверью жил мальчик… – сообщил Гнусик с уморительной миной.

Но никто не засмеялся. Все сидели затаив дыхание и слушали Короля Ужасов. Тут уж и я слегка прислушался. А потом еще и рот открыл, чтобы ничего важного не упустить.

– У мальчика было имя – Захар. – Гнусик внезапно перешел на шепот. – Но все вокруг называли его Захарушка. А еще у него было два брата – старший и младший. Старший был самым сильным, младший – самым хитрым, а средний, вот этот самый мальчик, круглым дурачком.

– В смысле глупым? – уточнил я.

Гнусик сверкнул в мою сторону глазами.

– В смысле больным, – прошипел он. – На голову. Из-за этого у Захарушки совсем не было друзей, разве что нянечка в столовой. Уж она в нем просто души не чаяла. И пряники ему всегда подкладывала самые сладкие, и какао наливала – всегда без пенки.

– Прямо как моя в детском саду, – изумился я. – Ее, кстати, тоже Захаровна звали.

Мне это совпадение показалось подозрительным, но Гнусик снова меня перебил:

– И вот однажды Захарушка ушел в лес за грибами, но… – Он выдержал трагическую паузу. – Но назад не вернулся. Прошел день, потом еще один и еще… А Захарушки всё не было. Его уже и милиция искать приезжала, и деревенские выходили – но куда там!

Гнусик безжизненно махнул рукой:

– Остались от Захарушки ножки да рожки.

– Это как? – не поверил я. – Его что, волки съели?

Гнусик печально вздохнул:

– Ну, может, и волки. Я же говорю, от него там даже волос не осталось.

«А рожки тогда как же?» – засомневался я и тут же поделился этим со всеми:

– Волки кости не едят. Там что-то другое. Может, нянечка?

– Вот что ты за человек такой, а? – возмутился Яшка. – Сказано тебе, съели его. А кто – мы не знаем. Он же нам не говорит, когда приходит. Просто стоит и смотрит.

– Кто стоит? – спросил я севшим голосом.

– Кто-то. – Яшка, прищурившись, вглядывался в темноту. – Захарушка!

– Его призрак! – радостно поддакнул Гнусик.

У меня даже волосы на затылке вздыбились, так он это сказал. А Яшка вдруг медленно вытянул перед собой дрожащую руку и прошептал:

– Вот там, за березами. Видишь?

– А-а-а! – Не знаю, кто из нас закричал первым, но я точно вскочил как ошпаренный. Яшка тоже подхватился и давай ржать на весь лес.

– Тьфу ты, дурень! – Сердце у меня стучало громко-громко. Я даже нагнулся слегка, чтобы заглушить этот позор. Не хватало еще, чтобы Маечка услышала. Но она, кстати, тоже испугалась. И еще как! Села такая на краю бревнышка, нахохлилась. А дылды ее так вообще – придумали. Одна другой на колени запрыгнула и обеих курткой накрыла. Можно подумать, Захарушка слепой и эту кучу не заметит!

– Бр-р-р. – Я на всякий случай тоже куртку застегнул.

– Ха-ха-ха! – не унимался Яшка. – Нет, ну вы видели этого? Как он подпрыгнул!

– Хи-хи-хи, – остальные втихаря шуршали смешками. Прямо как конфетными фантиками!

– Ребята. – Гнусик вдруг перестал хихикать. – Вы только не смейтесь…

У него вдруг вытянулось лицо, а глаза стали – огромными, как у полярной совы.

– Там кто-то стоит, – шепнул он, глядя нам за спины.

Мы все резко обернулись.

«Никого, – подумал я с облегчением. – Гнусик просто решил нас хорошенько попугать». Но потом присмотрелся и увидел темные силуэты. За деревьями и правда кто-то стоял.

Я так испугался, что даже схватил Яшку за локоть.

– Кто там? Захарушка?

Но Яшка отбросил мою руку и ответил как-то уж слишком серьезно:

– Хуже. Его брат.

– Подожди. – Я удивленно нахмурился. – Как это понять – брат? То есть, получается, Захарушка – настоящий?

– Был настоящий. – Яшка не отрываясь смотрел в темноту. – Ты что, как обычно, не слушал?

– Да всё я слушал. – Вопросы сыпались из меня, как крупа из банки. – А где тогда последний брат? Младший, правильно?

– Неправильно. – Яшка наконец повернулся ко мне лицом. Глаза у него блестели в темноте чем-то недобрым. – Вот этот – младший. Фаля! А старший – Эдик.

– Что-о? Физрук? – Я даже охрип немного, так сильно заорал. Мысленно, конечно. Иначе у Яшки бы точно уши отвалились от моих испуганных децибелов.

– Физрук – это еще цветочки, – успокоил меня Яшка. – Ты еще Фалю не знаешь.

«И знать не хочу!» – подумал я торопливо. Жаль только, что поздно.

Их было трое. Один высокий и тощий. Второй, наоборот, маленький и пухлый. А третий – его я вообще не сразу рассмотрел. Зато потом, когда они подошли ближе, сразу понял – это и есть Фаля.

– Здорóво, мошкара. – Голос у него был даже не хриплым, а каким-то лающим. Как у лягушки-трубача. – Греетесь?

– А тебе что? – Ржавый вышел вперед и встал, закрывая нас своими плечами. Он, видно, забыл, какие они у него узкие.

– Да ничего. – Фаля пнул ногой камень. – Мы просто мимо проходили.

– Ну так и идите куда шли. – Ржавый нахмурился. Я этого, конечно, не видел из-за его спины, но слышал по голосу.

– Да ладно вам, ребята… – промямлил Костик. – Это я их позвал.

– Зачем? – Рыжий угрожающе надвинулся на Веркиного брата.

– Ну… так. – Тот виновато потупился. – За компанию.

– У нас тут своя компания, – огрызнулся Ржавый. – Нам другой не надо.

– Да ладно вам ругаться! – Верка навалилась рыжему на плечо. – Поляна большая. Тут всем места хватит.

Ржавый резко дернулся, и Верка наверняка свалилась бы на землю, если бы не Костик. Он подхватил ее и усадил обратно на бревно, прямо как куклу.

– А может, и правда, ну их? – шепнул Яшка.

– Чего? – Ржавый сердито вскинул голову.

– Ну, пусть остаются. – Яшка сделал большие глаза, вроде как умоляющие.

Ржавый еще больше насупился, но, поразмыслив, коротко кивнул:

– Ладно.

Троица тут же двинула поближе к костру, а мы уселись обратно на бревна.

– А эти с Фалей кто? – спросил я шепотом.

– Высокий – Штык, пухлик – Санёк, – тоже шепотом пояснил Яшка. – Но все зовут его Зенитом. Понятно почему?

Я мельком посмотрел на пухлого Санька. У него на шее болтался синий шарф с бело-голубыми узорами.

– Понятно, – сказал я. – Фанат, что ли?

Яшка скривился:

– Ага, на всю голову.

Фаля вдруг сделал ладонь козырьком и сквозь дым посмотрел на Маечкину лавку.

– Девчонки, а чего вы там сидите одни? – По его треугольному лицу расползлась гадкая усмешка. – Скучаете?

Маечка помотала головой, а дылды окатили его надменным взглядом.

«Ну хоть что-то полезное для общества сделали!»

Они с Маечкой сидели на своих бревнышках, как растревоженные канарейки. В конце концов дылда в джинсах вскочила и нервно объявила:

– Мы хотим обратно в лагерь!

– Чего-о? – протянула Верка. – Мы же только пришли.

– Скоро пойдем, – пообещал дылде Ржавый, и она с недовольным видом уселась обратно.

Тонкий Штык наклонился и что-то зашептал Фале на ухо. Зенит, привстав на носочки, тоже внимательно слушал. Он до ужаса напоминал мне толстощекого бурундука из какого-то мультика. Я никак не мог вспомнить название.

– Девчонки, ну что вы грустные такие, а? – Штык, видно, решил зайти на посадку со второй попытки, раз уж первая так бездарно провалилась. – Давайте повеселимся!

– Давайте! – Видно, для Верки это было каким-то кодовым словом. Она вдруг резко вскинула голову, хотя до этого момента вообще не подавала признаков жизни. – Будем веселиться!

– Вер, может, не надо? – Костик схватил ее за руку, но она вырвалась и шатающейся походкой подошла к троице:

– Ну, что у вас тут интересненького?

– Любопытной Варваре – нос оторвали, – набычился Зенит. Видно, Верка у него особой симпатией не пользовалась.

– Да ладно тебе! – Штык ухмыльнулся, сверкая щелью между зубами. – Это ж не Варвара, а Верка!

Но, судя по злобному выражению лица, бурундучный Зенит плохо разбирался в женщинах. У него и Верка, и Варвара, и Валя – все они были на одно лицо.

Штык взял Верку за локоть и что-то ей шепнул.

Я тоже шепнул, правда, Яшке:

– Они там что-то затевают.

Он хмыкнул:

– Ясное дело что. Сейчас курить будут.

– Курить? – Я даже немного расстроился. Думал, там действительно что-то жутко опасное.

– Траву. – Яшка прищурился. – Понимаешь?

А я что, дурачок – не понимать? Вон у дяди Коли на работе мужик был – Майк Прайс. Он к ним из Америки приезжал стажироваться.

– Нормальный мужик был, – вспомнил как-то дядя Коля. – Хоть и американец, а всё равно – наш человек.

– Пил, что ли, много? – съязвила Валюха, и они с Фёклой презрительно фыркнули.

– Да что сразу пил? – смутился дядя Коля. – Соображал просто! И в команду сразу влился. Мы его Мишей стали звать. Ценником! Ну, чтобы не выделялся.

– Вот дурачье! – развеселилась тетя Валя. – А он что?

– А что он? Жил не тужил, начальство его шибко жаловало.

– А потом что? – Фёкла даже шею вытянула от нетерпения.

– А потом – всё! – Дядя Коля рубанул рукой воздух. – Он как имя поменял, так и пошел по наклонной. Как будто подменили человека!

Валюха с Фёклой переглянулись. А я спросил:

– А как это – по наклонной? Как пьяный?

– Голова! – Дядя Коля хлопнул мне ладонью по лбу и такой: – Представляете! К нам однажды комиссия приехала объект принимать. Мы ее месяц ждали, сидели как на иголках. А тут, я смотрю, Ценника нет. Нигде нет! Мы туда-сюда, где Миша? С ног сбились, пока его нашли. А он всё это время с туркменами в подсобке сидел – цигарки курил! Я как вдохнул эту вонь, думал – сознание потеряю.

– Вот и я, когда ты куришь, – так же, – вставила Валюха.

– Глупая ты женщина, Валька. – Дядя Коля добродушно махнул рукой. – То ж табак, а у Мишки там – зелье не пойми какое. Он говорил, у них в Америке все курят, представляете? Поэтому и дуреют. И главное, Мишку потом когда депортировали, он всё клялся, что больше ни-ни. Говорил, я всё брошу, и курить, и Америку, и к вам приеду на реабилитацию. Буду только водку пить и салом закусывать. Вот честное слово, лучше бы мы ему, дурню, это имя и не меняли вовсе.

Мне потом Фёкла дома заявила:

– Если тебе кто во дворе покурить предложит – ты мне сразу скажи.

– Табак или зелье? – уточнил я. А она как завопит:

– Ты мне тут еще поумничай! Ишь, нахватался словечек!

Она еще что-то там кричала мне вслед, но я уже не слушал. Я побежал прямиком в комнату и достал с полки энциклопедию лекарственных трав, чтобы выяснить, что там за зелья бывают и зачем их вообще курить, когда табак на каждом шагу продается. Первобытный век какой-то!

В энциклопедии я, конечно, много чего ценного откопал. Там, про яды всякие. Мне, как магу, эти знания позарез нужны! В общем, я наделал закладок и рванул к Жеке – разузнать, может, он тоже про эти зелья слышал. А Жека прямо с ума сошел – так развеселился. Сказал, что я тундра и тайга непроходимая, раз о спайсах ничего не знаю.

– Сейчас одну ржаку тебе покажу! – пообещал он и тут же нашел на «Ютубе» ролик, где мужик, накурившись спайсов, перепутал себя со слоном. Он бегал по комнате и еще трубил так страшно: «Пу-у-ур, пу-у-ур». И бился хоботом о стену! Всю голову себе до крови разбил! Там вроде даже мозг был виден. Хотя какой у него там мозг, если он уже от наркотиков весь разложился?

В общем, я ушел от Жеки под большим впечатлением и решил, что никогда не стану таким, как тот… слон. Я даже Фёкле это пообещать хотел. Но когда пришел, оказалось, что она нажарила моих любимых сырников с изюмом. Я так обрадовался, что тут же позабыл и про слона, и вообще про всё на свете. А потом уже и вспоминать не захотел – таким тот слон был страшным.

– Ну что, кто смелый? – Фаля вытащил из кармана сигарету и уставился на нас – выжидающе.

– Да катись ты, – не разжимая зубов, процедил Ржавый.

– Сцыкло! – Фаля подкурил и лениво затянулся, точь-в-точь как дядя Коля. Я по привычке потянул носом, но вместо знакомого запаха почувствовал сладковатый душок. У меня даже в носу закололо от этой вони.

– Гони сюда эту малышку! – Штык нетерпеливо выхватил сигарету у Фали изо рта и тут же к ней присосался.

– Зачетная дурь! – одобрил костлявый между затяжками. – Нормально так штырит.

Накурившись, он повернулся к Верке:

– Верунь, давай! Только не сильно, окей? Ты же еще маленькая.

– Ой, – нахально хохотнула Верка, прижимая сигарету к губам. – Маленькая, да удаленькая.

Она вдруг резко закашлялась.

– Вера! – Ржавый тут же подскочил и выбил сигарету у нее из рук.

– Уах-кха, уах-кха, – Верка беспомощно хватала ртом воздух.

– А, чтоб тебя! – Штык кинулся поднимать сигарету с земли, но Ржавый оказался проворнее. Он наступил на нее кроссовкой и с силой вдавил в землю.

– Что творишь, гад? – взвыл Штык. – Ты хоть знаешь, сколько это стоит?

– А мне плевать! – Ржавый брезгливо отшвырнул раздавленную сигарету в сторону. – Не свое добро. И вали отсюда!

– И друзей не забудь! – напомнил я мрачно. И еще такое лицо сделал – суровое. Чтобы они сразу поняли – этот тип хлебнул в жизни сполна! С ним лучше не связываться.

Фаля насмешливо оглядел меня с ног до головы и спросил нарочно громко:

– А что за бздень тут вякает?

– Не знаю, – Штык поводил глазами по земле. – Голос слышу, а никого не вижу. Ау, бздень, ты где?

Они втроем издевательски захихикали. А я тут же устыдился своего порыва. Вот кто меня за язык тянул – так по-детски поддакивать?

Но Ржавый вдруг шагнул вперед, и мы оказались на одном уровне. Вроде как плечом к плечу. Меня прямо затрясло от гордости, какие мы с ним отчаянные.

– Хватит ржать, уроды! – пригрозил им Ржавый.

– Придурки! – поддержал я, правда, мысленно. Потому что хладнокровие в таких делах – превыше всего. Сначала надо антивражескую стратегию выработать, а потом уже нападать.

– А ты че такой борзый, а? – Штык качнулся в сторону Ржавого. – Думаешь, твоя шпана тебе поможет?

Его крысиные глазки бегали в разные стороны – от рыжего ко мне и обратно.

– Штык! – рявкнул Фаля. – Угомонись!

– Ты мне за шмаль еще ответишь! – Он мстительно ткнул в Ржавого пальцем.

– Штык, я кому сказал? – Фаля предупредительно харкнул. – Хватит!

– Всё-всё, уплываю! – Тот послушно отступил.

– А ты, – Фаля свирепо зыркнул в мою сторону, – больше не лезь, когда старшие разговаривают. Это невежливо, бздень, понимаешь?

Раз – и он вдруг ласково улыбнулся. У меня сразу пальцы к ладоням прилипли – так они с Эдиком были похожи.

– Ой, ну сколько можно! – Между нами неожиданно втиснулась Верка. – Хватит уже собачиться.

«Опять всех мирить будет!» – подумал я почему-то с сожалением.

Но Верка вдруг жизнерадостно сообщила:

– Меня, кажется, тошнит! – И тут же согнулась к земле, натужно кашляя. Штык брезгливо отпрыгнул в сторону, а Ржавый, наоборот, придвинулся и схватил ее за локоть, чтобы она не упала лицом в землю.

– Веруша! – беспомощно выкрикнул Костик и, подскочив, взял ее за вторую руку. Так они и стояли, пока Верка корчилась от рвоты.

Яшка сразу оценил обстановку:

– Надо в лагерь идти. Иначе ей труба будет.

– Ой, ладно! – заржал Зенит. – Проспится на воздухе, и всё – будет как новенькая.

– Да заткнись ты уже! – огрызнулся Ржавый. – Видишь, плохо человеку?

– А мы при чём? – Фаля самодовольно ухмыльнулся. – Она сама захотела.

Ржавый посмотрел на него с ненавистью.

– Давай, Костик! – зло скомандовал он. – Ведем ее в лагерь.

– Никуда я с тобой не пойду, – промычала Верка. – Отстань!

Брыкаясь, она оттолкнулась от Ржавого и повисла на своей теперь уже единственной опоре – Костике.

Тот испуганно таращился на Ржавого:

– Вер, ну ты чего? Он же как лучше хотел.

– И ты отстань, предатель! – Она снова попыталась вырваться, но бесполезно. Видно, Костик вцепился в нее намертво.

– Отстань, отстань! – истерично выкрикивала Верка, пока в итоге не разрыдалась.

Ржавый, отвернувшись, молчал. И мы все тоже стояли как истуканы, беззвучные и напряженные.

– Яшка, – Ржавый наконец заговорил, но каким-то чужим голосом. – Иди с ними. Он ее сам не дотащит. И девчонок заодно забери.

Те согласно закивали, и даже Маечка. Она выглядела вконец испуганной.

– А вы? – Яшка озадаченно моргнул.

– А мы уберем всё и тоже придем. – Ржавый вдруг кивнул в мою сторону. – Еще вон этого возьми. Он же у нее лапочка.

Я ушам своим не поверил. Сказал:

– На себя посмотри. – И прямо зачесался весь от несправедливости. Я же не виноват, что у Верки каждый раз – новый Лапочка. Сначала Ржавый, потом – я, завтра вон, может, Гнусик.

– Я тогда тоже пойду, – некстати отозвался завтрашний Лапочка и трусливо опустил глаза. – Я спать хочу.

– Иди! – Ржавый равнодушно пожал плечами. – Мы с Руселом останемся.

– Ага, – подтвердил Клетчатый. – Сейчас потушим костгик и сгазу за вами.

– Давай я их отведу и вернусь? – Яшка скосил глаза на Фалю. – Мало ли?

Ржавый нетерпеливо мотнул головой:

– Давай не геройствуй! Без тебя не заблудимся.

– Ну смотри… – Яшка недовольно пожал плечами и тут же громко скомандовал: – Народ, всё, уходим!

– Эм-м… мы пошли тогда. – Гнусик с жалким видом махнул рукой, но Ржавый уже отвернулся.

Яшка потеснил Костика, переложил к себе на плечо часть всхлипывающей Верки, и они, спотыкаясь, побрели вперед. Мы потянулись следом.

– Скатертью дорога, – прошипел Зенит нам в спину.

Мы с Гнусиком шли последними, сразу за Маечкой и ее дылдами. Они о чём-то переговаривались вздрагивающими от ходьбы (или от страха) голосами, а мы просто молчали. Не знаю почему, но я чувствовал себя ужасным предателем. Хоть Ржавый и гад, но эти трое – еще хуже. И это неправильно, что мы вот так ушли, а он остался. Мы же вроде как мафия – хоть и не друзья, но связаны священными узами клана детдомовцев.

– Ну с ним же Русел! Вдвоем справятся. – Гнусик своим жалким лепетом только подтвердил, что мы все – подлые трусы и гады.

– С кем справятся? – спросил я затравленным голосом.

– С к-к-костром, – Гнусик начал заикаться.

– Ты иди, – сказал я вдруг. – А мне надо вернуться.

– Что? – Гнусик вцепился мне в руку. – Зачем это?

– Я «Кузнечика» забыл! – нашелся я, не так чтобы уж очень удачно.

– Кузнечика? – оскорбился Гнусик. – Что ты мелешь? Яшка!

Но я уже вырвался и зашагал обратно. Ветки решительно хрустели у меня под ногами, заглушая вопли Гнусика и чьи-то слабые окрики. Я подумал, что не мешало бы проститься с Маечкой. Мало ли куда я там иду? Но не возвращаться же теперь обратно? Тем более что мы так и не помирились.

Ну ничего, сейчас я заберу Ржавого, и мы все вместе вернемся в лагерь. Может, я еще и куртку ей свою дам, погреться.

Я зашагал быстрее и вдруг зацепился за ветку. Еле-еле удержался! Приказал себе двигаться мягко и бесшумно, как пантера, и сделал несколько грациозных шагов. Но потом вдруг некстати вспомнил про Захарушку и так рванул через заросли, что за пару секунд долетел до поляны.

«Надо было идти со всеми!» – такой была моя первая мысль. Были, конечно, и другие, еще более позорные, пока я стоял там, как столб, без дыхания. Но эта мысль была самой громкой и повторяющейся.

Надо… было… идти… со всеми! – между паузами я вдруг снова задышал – будто из-под воды вынырнул. И хотел заорать – вдруг наши услышат. Но вместо крика у меня получится какой-то сморщенный писк.

Я проглотил слюну и крикнул еще раз: «Пожар!» Нас так в школе учили – кричать «пожар» в случае крайней опасности.

Но Фаля с дружками никакой опасности не чувствовали и продолжали бить Ржавого ногами.

Он валялся перед ними на земле – безжизненный, как переваренная макаронина.

«Почему? – В панике я ничего не соображал. – Почему он не отбивается?»

– Потому что ты опять опоздал! – решила помочь Фёкла. – С тобой всегда так!

– Неправда! – Я согнулся, как от удара. – Ты всё врешь.

– Они его, видно, сразу прикончили, чтобы не мучился, – вздохнула она с сожалением.

«Значит, точно прикончили, – думал я расплывчато. – Она же никогда не врет».

Клетчатый бегал вокруг них, по-девчоночьи заламывая руки.

– Эй, пагни, что же вы твогите, а? – выкрикивал он, картавя и захлебываясь.

Штык внезапно, будто послушавшись, оттолкнул Зенита:

– Харэ, а?

На меня навалилось какое-то отупение.

«Теперь уже всё!»

Но этот урод вдруг завалился на Ржавого и стал молотить по нему руками.

Дых! Дых! – лопались, как шары, удары. Получай!

– Что ты стоишь как погорелец? – шепнула мне Фёкла. – Беги давай, прячься. Они же сейчас и тебя укокошат.

– Не укокошат! – сказал я уверенно. – Я не дамся.

– Ты видел, что они с Ржавым сделали? – Она уже не на шутку запаниковала. – Они же убийцы!

– Не видел, – сказал я. – Хватит с меня мертвецов.

– Так посмотри! – велела она строго, и я посмотрел. И вдруг увидел, как он дергает рукой.

– Живой! – заорал я и бросился к ним.

– Ого! – Фаля мерзко разулыбался. – Гляньте-ка, кто вернулся!

– Еще один говнюк! – хохотнул Зенит.

Я тут же стал в боксерскую стойку, на случай, если он попрет на меня. Но он снова принялся за Ржавого:

– Получай, гаденыш!

– Не трогайте его! – выкрикнул я. – Сейчас наши придут. Я позвал уже!

Фаля посмотрел на меня снисходительно:

– Шел бы ты отсюда, а, бздень? – Он начал крутить кистью, мерзко похрустывая костяшками. – Пока не поздно, сечешь?

Во рту у меня всё высохло, но я кое-как выдавил:

– Я всё расскажу. Вам всем хана будет.

– Сейчас тебе хана будет! – просиял Фаля. – Считаю до трех.

Раз! – он крутнулся к Ржавому и со всей силы пнул его ногой в бок.

Два! – Еще удар.

Что-то толкнуло меня, сначала вперед, а потом вниз – лицом в землю. Я упал на карачки и уперся руками во что-то острое.

«Камни, которыми мы недавно обкладывали костер!»

Я схватил первый попавшийся булыжник. Я просто должен был успеть первым. Пока Фаля не сказал свое «три».

Но даже если он и сказал, оно всё равно стерлось в воздухе, перебитое моим ударом.

Вжих! – я бездумно наблюдал за полетом булыжника.

Бах! – он со свистом врезался Фале в спину. Тот испуганно взвизгнул и тут же обмяк, с хрипом растекаясь по Ржавому.

– Ах ты гадина! – заверещал Зенит, заваливаясь рядом с Фалей на колени. – Ты моего брата убил!

– Ну, засранец! – Бледный Штык, шатаясь, пошел в мою сторону. – Мы тебя сейчас похороним.

– Сева, беги! – Клетчатый неожиданно сорвался с места и побежал Штыку наперерез. – Беги!

Штык отшвырнул его одним ударом. Вроде костлявый, а оказывается, вон какой… жилистый.

– А-а-а-а! – Я с разлету протаранил его головой. Думал, будет больно, а сам вообще ничего не почувствовал. Просто отлетел, как мячик, – таким он оказался непробиваемым.

– Убью! – заревел Штык и, схватив меня за горло, повалил на землю. Я даже запаниковал немного, когда он стал меня душить. Поэтому и вмазал ему коленом – туда, куда уважающему себя воину бить никогда не следует. Ну а что еще было делать, когда у меня уже искры в глазах стали лопаться?

Штык, поскуливая, свалился набок. А я, наоборот, вскочил, придавив ему руку бедром. И еще пнул ногой как следует. Пусть лежачих и не бьют, но за то, что они сделали с Ржавым…

Я вдруг увидел его, живого! Он ковылял ко мне, еле-еле, держась одной рукой за живот, а второй вцепившись в зенитовский шарф.

Я тоже рванул к нему со всех ног:

– Ты целый?

Рыжий смотрел то на меня, то на шарф. Потом, словно уколовшись, отшвырнул его в сторону. Вид у него был как у настоящего сумасшедшего.

– Бежим! – шепнул он мне разбитыми губами. И мы побежали.

Честно, я так и не понял, как он бежал. Я и то бежал кое-как и еще всё время оглядывался, вдруг Ржавый где упадет или отстанет – он же весь в ранах. Но рыжий бежал наравне. И даже несколько раз помог мне подняться, когда я спотыкался и падал. Мы бежали, кажется, целую вечность, и, даже когда остановились, мне всё казалось, что мои ноги бегут и уже никогда не остановятся от всего этого ужаса.

– Всё, привал! – Ржавый упал на землю как подстреленный.

Я сел рядом и, обхватив ноги руками, придавил их телом, пока они не перестали дергаться. Рыжий тяжело дышал.

– Ты как, нормально? – спросил я осторожно.

– Я хорошо! – отозвался он бодрым голосом.

– Что, совсем плохо?

– Да нормально всё. – Ржавый со стоном сел, касаясь своим плечом моего. – Помяли бока, подумаешь.

Я придвинулся ближе, чтобы ему было сидеть удобнее, и почувствовал, как он вжимается мне в бок. Его потряхивало – видно, от боли.

– И что будем делать? – спросил я шепотом.

– Что-нибудь придумаем, – ответил он сквозь зубы. – Посидим немного и в лагерь пойдем.

– В лагерь нам никак нельзя, – решительно сказал я. – Нас там сразу накроют. Не они, так милиция.

– Что? – Ржавый снова застонал. – При чём здесь милиция?

– Ни при чём. – Голос у меня дрожал так, будто мне за шиворот ведро ледышек высыпали. – Сам знаешь.

– Ну… – Ржавый очумело покрутил головой. – Если кто и виноват во всём, так точно не мы. Они первые начали!

– Я не хотел, честно. – Мысль о том, что я убил Фалю, сдавливала мне горло. – Я просто думал, как тебе помочь… А потом…

– Спасибо, – выпалил Ржавый.

Я нервно хихикнул:

– За то, что Фалю угробил?

– Да при чём здесь… – Его глаза блестели в темноте, как бусины. – За меня спасибо!

– А Фаля… – Я крепко сжал зубы, чтобы челюсть так не дрожала. – Он…

– Да живой он! – отмахнулся Ржавый. – Я сам видел.

– Правда? – Мне так захотелось ему поверить, что я весь обмяк от усердия. – Тогда пожалуйста!

И тут же развеселился:

– Видел, как я Штыка долбанул?

– Ну! – восхищенно хохотнул Ржавый. – Тебе бы в корриде участвовать, вместо быка. Сразу знаменитым станешь!

– В Испанию поеду, – размечтался я. – Там тепло.

– И апельсины цветут в марте, – подхватил Ржавый.

Я хотел спросить, откуда ему знать, когда там цветут апельсины, но решил не нарушать перемирие. Ржавый тоже притих. Только дышал с остановками.

– Ты зачем остался? – спросил я вдруг. – Жить надоело?

– А что, надо было сбежать? – Он презрительно фыркнул. – Я не трус.

– Может, и не трус. Но больной – точно. Они бы тебя в два счета прикончили.

Ржавый наклонил голову между коленями и задышал, как Верка тогда, – словно его сейчас вырвет:

– Но не прикончили же!

– А могли бы! И тогда всё – прощай жизнь.

– Ты меня еще поучи! – проскрипел он. – Я за эту жизнь шесть лет дрался. До крови, а то и похуже.

– Так не надо было драться! – упрямо твердил я. – Надо было просто уйти.

– Да? – Он сердито вскинул голову. – Чтобы завтра весь лагерь на меня пальцем показывал? И все говорили, какой я слабак?

– Неужели нельзя по-другому? – продолжал увещевать я, как это обычно делала Фёкла. – Мы же цивилизованные люди!

– Здесь нельзя. – Он отчаянно мотнул головой. – Здесь либо ты, либо тебя. Ты что, еще не понял?

– Понял, – сказал я и сразу поправился: – Но не слишком.

– То-то я смотрю, ты всё веселишься, – съехидничал Ржавый. – Ну ничего, поживешь с мое – поймешь.

Меня это пророчество сразу возмутило:

– Я здесь оставаться не планирую! Тем более на шесть лет.

– Да? – Ржавый злорадно хмыкнул. – А что же ты тогда планируешь?

Я сказал уверенно:

– Не знаю! Но что-нибудь придумаю! – И вдруг сам понял, до чего заврался. Я ведь даже о сегодняшнем дне не мог думать, не то что о будущем. Все мои планы умерли еще тогда, с Фёклой. И потом уже здесь, в интернате. Я, видно, тогда тоже умер, хоть и остался живым. Но только снаружи! А внутри – разве это человек? Так, курица замороженная. И даже если меня разморозить, всё равно таким, как был, я уже никогда не стану. И мечты те – они уже тоже не вернутся.

У меня даже в носу закололо – так мне их жалко стало. Особенно ту, про велик. Но и про ферму тоже. Страусиную! Мы с Фёклой туда сто лет собирались. А еще на море. Но это, правда, уже давно – еще в первом классе было. Я же их всю жизнь собирал – мечты эти. Прятал в секретном месте. В копчике! Они там всё время ворочались – не передать как. Щекотно очень! А теперь что? Теперь у меня даже копчика нет – я его вообще не чувствую. Только спину, а дальше всё – пропасть.

– Вот то-то же! – Ржавый самодовольно кивнул. – А говоришь, у тебя планы!

– А у тебя будто есть! – огрызнулся я.

Он вдруг загадочно притих:

– Может, и есть!

– Расскажешь? – спросил я без всякой надежды, а сам подумал: «Да прямо-таки!»

Но Ржавый неожиданно согласился:

– Расскажу, но позже. А сейчас пошли.

Видно, ему здорово по мозгам настучали, раз он таким разговорчивым сделался.

– Давай. – Я встал и протянул ему руку, помогая подняться.

Он кивнул вместо «спасибо», и мы пошли.

– Ты веди, – сказал я, осторожно ступая. – А то я в этих дебрях ни черта не разбираюсь.

– Да какие тут дебри? Так, лесок! – Он уверенно зашагал вперед. – Главное, на этих уродов не нарваться.

– Думаешь, они где-то рядом? – испугался я.

– Не думаю. Я их знаю! – ответил он без особой радости.

– Давно? – Рот у меня никак не закрывался. – Всех троих?

Ржавый остановился и стал крутить головой, словно раздумывая, куда идти дальше. Поколебавшись, он махнул рукой влево:

– Туда!

И мы зашагали быстрее.

– Я когда первый год в лагерь приехал – мы с Фалей сразу подружились. – Голос у рыжего сбивался от быстрой ходьбы. – И с Захаркой тоже!

– С Захарушкой? – удивился я. – Он же дурачок был?

– Наоборот, славный. – Голос у Ржавого подобрел. – Безобидный совсем. Эдика в то лето на работу взяли, физруком. Он странный был, но кто после детдома нормальный? А еще с Захарушкой такое…

– Да уж! – посочувствовал я.

– Да нормальный он был! Говорю тебе! – Ржавый запальчиво пнул подвернувшийся обрубок дерева. – Его просто трогать не надо было. Особенно сумочку.

– Сумочку? – прыснул я.

– У него сумочка была, такая… – Рыжий изобразил в темноте что-то круглое. – Эдик ему сказал, что она мамина, вот он и прилип к ней намертво. Даже спал с ней.

Я тут же вообразил Захарушку с сумочкой под мышкой.

– А потом?

– А потом всё. – Голос Ржавого опять стал шершавым. – Он исчез. Конец истории.

– Так а с Фалей вы чего рассорились? – не понял я связи.

– Мы с ним потом еще больше сдружились, – поправил Ржавый. – Он Захарушку знаешь как любил?! Переживал очень, когда тот исчез. А потом…

– Ну? – тормошил я рыжего.

– Однажды мы с Фалей залезли к Эдику в подсобку, без разрешения. Хотели там на матах попрыгать. – Ржавый вдруг встал как вкопанный. – И я нашел там сумочку!

– Какую сумочку? – не сообразил я.

– Красную, – прошипел Ржавый. – Захарушкину!

– А-а-а! – Иногда я и правда соображаю не так быстро, как хотелось бы. – Понятно.

Ржавый, конечно, тут же догадался, что я ничего не понял.

– Ты тупой, что ли? Я же тебе говорю, Захарушка эту сумку с собой везде таскал. И в лес он тоже с ней ушел, понимаешь?

– Нет. – Я виновато моргнул. – Тогда как она оказалась у Эдика?

Ржавый торжествующе щелкнул пальцами:

– А я тебе о чём, балда! Эдик же сказал, что не видел, как Захарушка в лес уходил. Но раз сумочка была у него, значит, он соврал!

– Да ты что? – осенило меня. – Думаешь это он его… того?

– Не знаю. – Ржавый беспомощно развел руками. – Но сумочка…

– Зачем ему врать? – Во мне тут же заговорил Шерлок Холмс. – А Фаля как же? Он тоже ее видел?

– Видел! А когда я предложил всё рассказать воспитательнице, он не дал. Сказал, что мне никто не поверит. И если я буду выступать, они мне с Эдиком такое устроят!

– И ты не рассказал? – Я кое-как проглотил разочарование. – Струсил?

– Конечно, струсил! – Он резко отвернулся. – А ты бы нет? Я тогда знаешь каким был? Боялся всего на свете…

– Тоже струсил бы… наверное, – подбодрил я. В конце концов, он же тогда совсем мелким был. Что с него взять?

Я решил сменить тему:

– И вы больше про сумочку не вспоминали?

Ржавый покачал головой:

– Мы больше вообще не разговаривали. А на следующий год, когда я приехал, он уже со Штыком был. Потом они еще и Зенита к себе взяли.

– А Зенит у них что, четвертый? – прикинул я вдруг.

– Почему четвертый? – удивился Ржавый. – Третий!

– Нет, я имею в виду брат. Четвертый? Он же там на костре кричал «ты моего брата убил», помнишь?

– А! Так это у них названое братство.

Он вдруг со злостью сплюнул:

– Братство свиней!

– Да уж, – затянул я глубокомысленно. – А Яшка с Гнусиком знают?

– Знают, а толку? Там и сумочки уже, наверное, нет, – неожиданно залепетал он.

«С чего бы это?»

– Ты не видел? – спросил рыжий вкрадчиво.

«Ну я же говорил! У меня на такие вещи сразу нюх срабатывает. То есть слух».

– Так вот зачем ты меня в ту подсобку заманил! – Я по-настоящему разозлился. – Хотел, чтобы я тебе сумочку достал?

– Прости. – Ржавый тронул меня за плечо. – Это всё ради Захарки! Может, если Эдика прижать, он…

Меня вдруг осенило:

– Ты детективов насмотрелся?

Он сердито отмахнулся:

– Я думал, пока ты там будешь палатку искать…

– Выдуманную! – перебил я с возмущением.

– Да она у нас и правда была! – горячился Ржавый. Но не об этом сейчас!

Он начал громко и сбивчиво объяснять:

– Я, честное слово, хотел тебе про сумочку сказать, ну так, не вдаваясь. Но потом вдруг Эдик пришел. Я же под окнами стоял, когда вы с ним сцепились. А потом Эдик убежал, и я сразу на крышу полетел – тебя вытаскивать. Мы же с Фалей все углы там излазали!

– И на том спасибо, – проворчал я.

– Так ты ее не видел? – смиренно спросил Ржавый.

– Тьфу ты! – Я толкнул его плечом и сердито потопал вперед, пока не вспомнил, что не знаю дороги. Пришлось остановиться.

– Мир? – Ржавый догнал меня в два счета.

– Мир, – согласился я, всё еще дуясь. Дальше мы пошли молча.

– Что-то мы долго идем, – засомневался я в который раз. – Ты уверен, что лагерь в той стороне?

– Уверен! – кивнул Ржавый, не снижая скорости. Как он вообще так быстро реанимировался? Прямо киборг какой-то! Но тут Ржавый споткнулся и протяжно застонал – видно, от боли. А я почувствовал приятное тепло в теле. Чисто из мести обрадовался! Я всё еще не мог поверить в то, как легко он отправил меня на расправу к Эдику. Там же натуральный маньяк! Вон даже Захарушку не пощадил. А еще говорят про какой-то там зов крови! Вранье всё это – и кровь, и братство.

Я покосился на Ржавого. Раз уж мы попали в такой переплет – может, пора и нам о своем братстве задуматься? Создадим свой клан. Там, рыцарей или вообще – Сопрано? Только назовем по-другому, чтобы не повторяться. Степновым, например. Будем с ним одной – моей – крови!

– По-моему, мы не туда пришли, – сказал я снова, но без паники. Ржавый же знает, куда идет!

– Не знаю, – протянул он неуверенно. – Вроде туда.

– Не беда! – сказал я его же тоном. – Тут идти-то пару метров!

– Давай лучше сядем и посидим, – неожиданно предложил рыжий. – Дождемся, пока светло станет.

– Придем прямо к завтраку! – поддержал я идею. – Вот Ирма взбесится, если засечет нас на входе.

– Даже если не Ирма, всё равно нам влетит, – размечтался Ржавый.

Мы уселись под деревом, плечо к плечу.

– Жаль, спичек нет, – вспомнил я с сожалением. – Так бы костер распалили!

– Ты что, с дуба рухнул? – буркнул Ржавый. – Нас по этому костру в два счета найдут.

«Точно! – подумал я с досадой. – Надо же было такое сморозить!»

– Может, на сосну залезем? – примирительно спросил рыжий.

– Чего-о?

– Мало ли. – Ржавый стал опасливо озираться. – Это же всё-таки пуща.

Я насторожился:

– Где пуща? Ты же говорил, это лесок простой?

«Вот что за врун, а?»

– Лесок был, когда мы к бабе Лиде шли, – осторожно уточнил Ржавый. – И на костер. А куда мы с тобой сейчас пришли…

Он вдруг перешел на шепот:

– Может, это уже и не лесок вовсе.

У меня в животе что-то неприятно булькнуло. Видно, предчувствие!

– Ты же сказал, что знаешь дорогу?

– Не ори так! – зашикал на меня рыжий. – Волков разбудишь.

– В-в-вол… что? – Я уже просто убить его был готов за всё это!

– Да шучу я, шучу. – Ржавый, забавляясь, ткнул меня в бок. – Что ты как бешеный?

– Я и есть бешеный, забыл? – чуть успокоившись, пробормотал я. Но тут же снова заволновался. – Так что, лезем на сосну?

– Волки на людей не нападают! – зевнул Ржавый. – Если только зимой, когда совсем голодные. А сейчас лето.

– Какое счастье! – Я недовольно закатил глаза. Про волков мне говорить совсем не хотелось.

Мы замолчали.

Ржавый шумно дышал в темноте, но уже ровно, без хрипов. Видно, ему и правда стало полегче.

– Болит еще? – спросил я, больше из вежливости. – Дойти сможешь?

– До рассвета еще далеко, – ответил он сонным голосом. – Отдохнем и пойдем.

– Ты что, спать вздумал? – удивился я. – А если медведь?

– Ну посторожи, если тебе охота. – Он шумно зевнул. – А я посплю пока.

«Странный какой, – подумал я про себя. – Даже медведь – и тот ему не страшен».

Я открыл рот, чтобы спросить, кого же он в таком случае боится, и вдруг услышал тихое сопение. Я легонько ткнул его кулаком. Решил, что притворяется. Но этот увалень и правда спал. По-настоящему!

«Чудесно! – подумал я негодующе. – А мне теперь что делать прикажете? Сидеть и охранять сон его величества?»

Я закрыл глаза, чтобы хоть как-то убить время. И неожиданно тоже заснул.

– Да как тебе только в голову твою безголовую такая дурь пришла? – снились мне ватные ругательства. – Это каким надо быть балбесом, чтобы на землю да без постилки, как бомж, улечься? Разве же я тебя для этого растила? Чтобы ты, как бродяга, без шапки таскался? Чтобы ты мне потом от ангины сгнил? Я вот сейчас как возьму ремень да как свистну по заднице – ты у меня враз забудешь, как с волками якшаться.

«Что за бред? Какие волки?» – подумал я недовольно и промычал:

– Отстань от меня, сейчас лето!

– А ну вставай, кому говорю! – Громкость нарастала откуда-то из-под земли. – Почки простудишь.

Я открыл глаза и тут же зажмурился – солнце палило вовсю. А Фёкла орала еще хуже – прямо в ухо, на котором я лежал.

– Встаю уже, – буркнул я. – Пристала!

Встать получилось не сразу – меня будто приклеили к земле. Я дернулся раз, второй и наконец сбросил с себя Ржавого. Он, оказывается, сверху лежал!

«А что такого, да? Хорошо устроился!» – Я недовольно пнул его в бок. Ржавый остался лежать без движения.

«А что, если он тоже умер?» – Я вдруг весь похолодел.

– Да ну, – засомневалась Фёкла.

– Ну что «да ну»? – прошептал я с нарастающей паникой. – Так бывает! Сама знаешь!

Я придвинулся к Ржавому. Прислушался.

– Глянь! – ахнула Фёкла. – Правда, что ли, окуклился?

– Ты что, совсем? – Ржавый вскочил так резко, что врезался мне головой в подбородок. Я прямо взвыл от боли.

«Или от радости?»

Он таращился на меня как на сумасшедшего.

– Я думал, ты умер, – признался я, счастливо потирая челюсть.

– Не дождешься! – Ржавый ошалело смотрел по сторонам. – Где это мы?

– В лесу, – бодро сообщил я. – Ты что, забыл?

– Забудешь тут. – Он с досадой обхватил руками голову. – Уже утро, что ли?

– Ага! – подтвердил я и начал болтать без остановки: – Ничего себе, как мы заснули, скажи? Сейчас как придем! Вот крику будет!

Я сделал глубокий вдох и уже с новым запасом воздуха торжественно спросил:

– Нас накажут, да?

– Вот придем и узнаем, – без особого восторга ответил Ржавый.

Я только сейчас разглядел его лицо. Всё в ссадинах, но не так чтобы уж совсем безнадежно. Фонарь, конечно, долго будет заживать. А тот, что справа, – еще дольше. Он уже вон как почернел, а потом еще как пожелтеет!

– Вид у тебя, конечно… – похвалил я. – Полный отпад.

Не знаю почему, но мне было страшно весело.

– Спасибо. – Он, морщась, ощупывал затылок.

Я оценивающе поглядел на его фингал:

– Ирма будет в шоке! – И тут же осторожно предложил: – Может, здесь переждешь? Недельки две? Пока не заживет всё.

– Ха-ха. – Он кое-как поднялся. – Пошли давай, а то на завтрак опоздаем.

У меня сразу в животе заурчало.

– Не дай бог сегодня рисовая. – Я вздрогнул на ходу.

– Чего? – Голос у Ржавого звучал как потусторонний. Ну, будто ему уже никакая каша в принципе не поможет.

– Каша, – говорю, – рисовая. Я ее терпеть не могу.

– Меня вот тоже мутит. – Ржавый привалился к сосне, как мешок.

– А ну покажи! – Я заглянул ему в зрачки и констатировал: – Ну, всё понятно! Это сотрясение!

Он тут же нахмурился:

– С чего ты взял?

– А что тут удивительного? – подтвердил я со знанием дела. – Вспомнить только, как тебя колошматили.

– А ты не вспоминай! – Ржавый оттолкнулся от дерева и пошел, пошатываясь. Я маленькими шажками семенил рядом:

– Ты уже разобрался, где мы?

– Разбираюсь понемногу. – Он напряженно всматривался в глубь леса. – Там вроде бы развилка была. – Он ускорил шаг. – А там вот овраг, видишь? За ним болота. Значит, мы правильно идем!

– Не знаю. – Я бездумно крутил головой. – У меня топографическая близорукость.

– Это как? – не поверил Ржавый. – Заразно?

– Сам ты заразный, – отшутился я. – Просто на местности плохо ориентируюсь.

– Ничего удивительного. – Он снова помрачнел. – Как ты вообще жить собираешься такой?

Я тоже сдулся:

– Какой такой?

– Неприспособленный – вот какой. – Ржавый сердито свел запекшиеся брови. – Ты как маленький!

– Зато ты – больно взрослый! – тоже обозлился я. – Бороду с земли подними. А то наступишь!

Мы еще немного поцапались в свое удовольствие, а потом Ржавый вдруг сказал:

– Кажется, мы заблудились.

– Это уже точно! – сказал Ржавый ближе к обеду. – Мы заблудились.

Я, конечно, не мог знать – ну, про обед этот, но живот у меня гудел, как пароход.

Рыжий остановился и посмотрел на часы.

«Точно, у него же часы есть!»

– Половина третьего, – сказал он.

«Будто я его спрашивал!»

– Всё! Уже даже на обед опоздали, – сказал я с отчаянием.

– Не дрейфь! – успокоил меня Ржавый. – Это же не Бермудский треугольник. Выберемся!

А я и не дрейфил совсем. Шел себе, на цветочки поглядывал. Так мне в этом лесу нравилось – не передать. Птички, жучки всякие. И никакого Эдика с красной сумочкой.

Ржавый перешагнул через поваленное дерево, поросшее грибами, и зачем-то потрогал их пальцем. Мне показалось, он даже принюхался.

– Я поганки не буду, – предупредил я заранее. – И не уговаривай.

Он только отмахнулся:

– Не мешай! Я пытаюсь разобрать, где мы.

– По нюху, что ли? – хихикнул я.

– Ага! Именно!

– Нет, ну правда… – заныл я. – Как?

– Грибы растут с северной стороны, – терпеливо объяснил Ржавый. – А мы прибежали с южной.

Он вскочил и зашагал в обратную сторону:

– Значит, нам туда!

Я уже вконец запутался:

– Так ведь мы только оттуда!

– Нам точно на юг, – заупрямился Ржавый.

– Ну пошли, – согласился я. – Раз ты такой умный.

Мы всё шли и шли, сворачивая то вправо, то влево, потом возвращались обратно. Я, если честно, вообще ничего не соображал – ну, из-за своей «близорукости». Деревья и дорожки – всё казалось мне одинаковым. Словно мы здесь уже сто раз были.

– Надо отдохнуть! – Ржавый устало махнул рукой. – А то ходим, как дураки, по кругу.

Я зевнул, соглашаясь, и вдруг увидел землянику. Целое море земляники! А краснющая какая – с ума сойти можно. Как нарисованная!

Я прямо нырнул в эти заросли с головой. Потом вынырнул и давать хватать целыми пригоршнями. Ржавый тоже примостился рядом и такой – хрум-хрум – натурально захрюкал от всего этого объедения. Мы с ним и вымазались, как два хрюнделя, пока ели. Даже волосы! А потом еще чемпионат устроили по скоростному поеданию, и я хоть и налопался уже от пуза, но всё равно старался жевать как настоящий Ягодоедун. Это такой монстр, с человеческой головой, а внутри у него – устройство, что-то вроде мясорубки. Вжих-вжих – так крутится. Это даже не мясорубка, а целая фабрика по земляниковарению. Ягодоедун их в себя – АМ – забрасывает, они там перевариваются, а на выходе – сразу варенье, с листиками! Мне такое Фёкла прошлым летом от всех хворей закатывала.

– Вкуснотища. – Ржавый разлегся на траве, закинув руки за голову. – Что-то спать охота!

– Может, на сосну залезем? – вяло пошутил я. У меня самого глаза слипались.

– Точно! – оживился Ржавый. – Ты молодец! Сверху обзор лучше.

– Ага! – Мне мигом спать расхотелось – так я обрадовался своей находчивости.

Ржавый подошел к сосне и, задрав голову, разочарованно присвистнул.

– Черта с два ты на нее залезешь! Тут даже зацепиться не за что.

Он вдруг с интересом посмотрел на мои кроссовки.

– А ну снимай!

– Что? – удивился я. – Зачем это?

– Затем, что мне твои шнурки нужны. – Он требовательно выставил руку. – Давай, не жмись. Отдам потом.

Я стал неохотно теребить кроссовки. Что-то мне эта идея совсем не нравилась.

– Быстрее давай! – подгонял меня Ржавый, тоже зачем-то расшнуровываясь.

– Смотри не порви! – велел я строго и с удивлением стал следить за тем, что делает этот сумасшедший.

Сначала он соединил свои и мои шнурки узлами, а потом привязал эту веревку к ногам – сделал между ними мостик.

– Сейчас-сейчас. – Рыжий, как заяц, запрыгал к дереву.

– И зачем это? – спросил я с сомнением. – Что за ерунда?

– Смотри и учись! – Нахально посмеиваясь, Ржавый поплевал на руки и, подтянувшись, прыгнул на сосну. Упираясь шнурками, он стал подтягиваться наверх. Веревочный мостик врезался в кору, она срывалась, а Ржавый, наоборот, отталкивался и лез всё выше и выше. Прямо как обезьяна на пальму!

«Обалдеть можно! – Я смотрел на него во все глаза. – Где он этому научился?»

– В притоне, где же еще, – сахарным голоском пропела Фёкла. И такая: – Вот, бери пример с человека!

Странно, обычно она моих дружков не жаловала.

– От горшка два вершка, а рожи уже криминальные, – вздыхала она над моими школьными фотографиями. – А этот справа вообще – вылитый уголовник.

– Это Славка Карачун, – встал я тогда на защиту товарища. – Он просто нефотогеничный.

– Карачун? – Фёкла страшно обрадовалась. – Вот я и говорю! Разве может в приличной семье родиться ребенок с такой фамилией? Карачун – он и в Африке Карачун!

– Но он же не виноват, что таким родился, – мямлил я, отчаянно цепляясь за Славкину нелегкую долю. – В конце концов, фамилию можно и поменять!

– Но не гены! – Она торжествующе вздернула вверх палец. – А еще и в нашем районе… Тут же кругом одна нищета! Куда ты от нее денешься?

Я уже знал по опыту – если к спору подключались гены, он становился бессмысленным. Поэтому я сразу сказал:

– Ладно! – И спрятал Славку подальше в полку. А сам подумал: «Ну ничего! Когда ты умрешь, я буду дружить с кем захочу».

И еще язык ей показал, когда она отвернулась. А теперь, как вспомнил, у меня сразу вся земляника в животе свернулась.

«Вот дурак! – Я быстро зажмурился. – Она же сейчас услышит, о чём я тогда думал».

Но, судя по сопению, Фёкла и так уже всё услышала. Надулась, конечно.

– Прости, – сказал я виновато. – Я же тогда не знал, что это – навсегда.

– Что навсегда? – спросила она печально.

– Умирают, – выдавил я через заложенное горло. – Что так умирают, навсегда.

Ржавый с тихим ругательством спрыгнул на землю:

– Ты опять шепчешься?

– Не шепчусь. – Я с трудом проглотил ком в горле. – А тебе что?

Он, отдышавшись, пожаловался:

– Да я ору-ору сверху, а ты стоишь как пень – вообще не реагируешь. Глухой, что ли?

– А, – сказал я вместо ответа. – И что ты мне орал?

– Ничего хорошего. – Рыжий стряхнул ошметки коры с ладоней. – Не видно ни черта, вот что.

– Вообще ни черта? – обалдел я.

– Деревья только. Там их море! – Ржавый многозначительно прищелкнул языком. – Считай, мы с тобой попали!

– Да уж, – подхватил я с озабоченным видом. А сам вот ни капельки не испугался. Я теперь вообще ни о чём думать не мог, только о Фёкле. А что, если она из-за меня умерла? Ну, из-за той глупости со Славкой? Я же вроде как колдун. Может, сам всё это и накликал.

– Что ты болтаешь ерунду всякую? – закипела Фёкла. – Тебе уже не пять лет, чтобы в такие сказки верить.

– Вот именно что не пять! – никак не успокаивался я. – И потом, что мне думать? Разве люди так умирают?

– Как так? – заворчала она.

– Ну вот так! – У меня заныло в животе. – Лег, и всё. Как ты.

Она обиженно фыркнула:

– А тебе почем знать – как я? Тебя же рядом не было.

И вдруг притихла, добавив совсем уже шепотом:

– Ты же в это время шастал – невесть где.

Передо мной всё закружилось: Ржавый, сосны, небо – как калейдоскоп. Значит, я правильно думал… Всё это время… А еще же врал сколько. Сам себе врал, дурак! Говорил, всё случайно. А она вон тоже так думает, что из-за меня. Из-за меня она там… Она же тогда прямо сказала, мол, ты вечно опаздываешь. Ну, когда я Ржавого спасал! А ее вот не смог. Потому что шастал… Как она там выразилась? Невесть где?

Я, наверное, упал бы лицом вниз, если бы Ржавый не схватил меня за майку. И так тряханул, что всё сразу стало на место – и его лицо, и сосны, и небо. Только желудок в горле застрял. А там еще и земляники набилось – жуть.

Я задышал – глубоко, как чудище. И сразу почувствовал, что всё съезжает обратно вниз – и живот, и земляника.

– Слушай, ты меня так больше не пугай! – Ржавый с хмурым видом топтался рядом. – Ты что, переел? Тебе плохо?

Я помотал головой.

– Посидим давай, хочешь?

Я кивнул, и мы сели в траву. Ржавый молчал, и я вместе с ним. Просто боялся открыть рот, чтобы меня не вырвало. Всё-таки Ягодоедун из меня – никакой. Зря только притворялся!

Я вдруг сказал:

– Ты молодец. С сосной этой. Додумался же!

– Подумаешь! – Ржавый отмахнулся, но всё равно было видно, как он польщен.

– И фамилия у тебя хорошая, – не пойми зачем добавил я и вдруг хихикнул: – Кретилин.

Ржавый заметно напрягся:

– Ты чего ржешь?

– Я тебя Кретининым называл, – вырвалось у меня. – Вот чего!

– Ха-ха-ха!

Нормально, да? Вместо того чтобы дать мне по уху за такое, он сел и ржет как ненормальный. Ну и юмор у человека.

– А я тебя Севастополем Стёповичем, – выдавил он сквозь смех. – Стёбовичем!

– Чего? – Я вдруг тоже засмеялся. – Севастополем?

– Ну да. – Ржавый кивнул, всё еще хохоча. – Ты же Сева! Значит – Севастополь.

Я хихикнул:

– Вообще-то Всеволод. – И тут же прикусил язык. Вот со мной всегда так. Только дай волю чувствам, так вместо них сразу всякая глупость сыпется.

– Ну чего… нормальное имя. – Ржавый смущенно заерзал на месте.

С чего это, интересно? Я думал, его сейчас вообще прорвет от этого Всеволода, а он…

– Бывает и похуже. – Рыжий вдруг порозовел. И я сразу заподозрил неладное.

– А тебя как зовут? – спросил я в лоб. Ну а что? Он со мной тоже не церемонился!

– Не скажу! – Ржавый мотнул головой.

– Как это не скажу? – Я прямо разобиделся. – Ты же мое имя знаешь.

– И что с того? – Он нагло пожал плечами. – Я тебя за язык не тянул!

Я толкнул его в плечо:

– А ну говори!

– Я же сказал – отвали! – Он двинул мне коленом.

– Ах так! – Я заехал ему рукой – дважды! И мы стали мутузиться. Ржавый был скользким и всё время вырывался, но я особо и не давил его – он же и так весь в ранах. Только под конец сорвался – повалил на землю и стал душить, как меня тогда – Штык. А он как начал ногами сучить. И верещал еще. Я сразу понял, щекотка для него – хуже смерти!

– Всё-всё, сдаюсь, – прохрипел он сквозь хохот.

Я, тоже задыхаясь, откатился в сторону и не своим голосом просипел:

– Твое имя, белый человек?

Он, конечно, никакой не белый, а рыжий, как майский жук. Но, по сути, какая разница? Мы же всё равно одной крови!

Рыжий сел, привалившись к сосне. Глаза у него были закрыты.

– Я своим двух вещей простить не могу, – сказал он тихо.

Я сразу весь напружинился. Кому своим? Родителям?

– Во-первых, имени, – продолжал Ржавый. – Это же надо было придумать такое – Валентин!

Он открыл глаза и скривился:

– Валей меня назвали, представляешь? Как девчонку!

«Да уж, – подумал я. – Валя! Это еще похлеще Всеволода».

– А второе что? – спросил я c печальным лицом, чтобы он не чувствовал моего превосходства. Зачем? Ему вон и так уже от жизни досталось!

– Что второе? – Ржавый Валя вздохнул. Явно с облегчением!

«Неужели думал, я стану смеяться?»

– Ну, ты сказал, двух вещей… мол, простить не можешь. А назвал одну. – Я смотрел на него выжидающе.

– А, это… – Он сердито проехался рукой по носу. – За то, что бросили меня одного.

Вот такого признания я точно не ожидал.

– Хоть бы брата оставили или сестру. – Ржавый продолжал тереть нос. – Я же у них всё время малыша выпрашивал. Мы бы сейчас… Да я бы за него кому хочешь голову открутил!

Он безжизненно махнул рукой:

– А теперь вот – один! Один-одинешенек… Валя!

Я дернулся вместе с его голосом. Испугался, что он сейчас заплачет.

Но Ржавый вдруг вскочил и начал дрыгать руками и ногами, будто разминаясь.

– Надо дальше идти, – сказал он. – А то мы так до вечера не выберемся.

Я разочарованно кивнул. Вот в этом весь Ржавый. Сначала заинтригует, а потом – хоп – и всё, из него больше слова не вытянешь!

– Пошли, раз надо, – буркнул я. Пусть не думает, что мне так уж и интересно про его родителей слушать. Что я там про эти притоны не слышал?

Лес больше не казался мне красивым. Он как-то резко посерел. Вообще одним махом изменился. Ни цветов тебе, ни бабочек. Одни комары проклятые – все руки мне искусали. Я сначала отбивался, конечно. Даже меч себе из веток изобрел. Карающий! Но толку? Их же там – целая дивизия. Не комары, а кони. А потом еще мухи подлетели! Ну, вроде как воздушный десант. И я понял, что сопротивление бесполезно. Куда ты против целой армии попрешь?

Ржавый тоже каким-то веником размахивал. Смешно! А я плюнул и пошел, такой герой – берите меня, ешьте! Но всё равно, конечно, дергался, оборачивался. Я и не знал, что в лесу столько разных звуков. То справа ухнет, то слева треснет. Стоны какие-то жуткие. Честно, мне вообще казалось, что за нами кто-то следит. Огромными такими сморщенными глазами. Хоть бы только не Вий!

– Надеюсь, нас не ищут. – Я не выдержал и заговорил первым.

Думал, буду молчать, пока не найдем дорогу. Но что поделать, молчание для меня – хуже голода. Хотя и он был зверским.

– Яшка с Гнусиком прикроют.

Ржавый вдруг насторожился и знаком велел мне замолчать.

– Тихо! – шепнул он. – Слышишь, шумит?

Я прислушался и тут же предположил:

– Может, это у тебя от голода в ушах шумит?

Он снова на меня зашикал:

– Да тихо ты!

Потом вообще сорвался и как заорет:

– Погнали!

Я решил, что если сейчас побегу, то всё – это уже необратимая паника. И грозно крикнул ему в спину:

– Так я и поверил в твои сказочки!

Ржавый, не оборачиваясь, прокричал:

– Бежим скорее!

– От кого бежать-то? – Я всё-таки ускорил шаг.

– Там трасса, – пропыхтел он, когда мы поравнялись. – От нее до лагеря километров семь топать. Но лучше так, чем в лесу ночевать.

«Опять?! – подумал я с ужасом. – Меня эти комары уже просто заели!»

– Ну и где твоя трасса? – спросил я неприятным голосом. – Опять врешь!

– Это не трасса, – виновато пробормотал рыжий. – Обыкновенная просека.

Мы вышли из леса на широкую дорогу, заросшую колкой травой – коротенькой, будто ее машинкой стригли. По бокам громоздились высоченные сосны – непроглядные, как глухой коридор. А над ними ворочалось небо.

Я думал, это – тучи. А потом смотрю – гекконы! Они там прямо кишели в этом небе – хвостатые, с пятнистой кожей и хищными глазками. Я вытянул руку, чтобы ухватить одного за лапу, но он тут же подлез под облако, втянув за собой скользкий хвост. И еще зашипел на меня, гаденыш.

Я устал стоять с задранной головой и сел. Точнее, плюхнулся. Штаны у меня враз намокли.

– Вот черт! – обозлился я. – Тут вода!

– Точно! – обрадовался Ржавый.

Он сел на корточки и, сложив ладони ковшиком, зачерпнул из травы жижу.

– Ты что… – начал я, но он уже пил. Большими такими, жадными глотками. Я с открытым ртом смотрел, как он хлещет эту грязную воду. Там же одни микробы!

– Пей давай. – Ржавый с довольным видом вытер губы. – Холодненькая.

У меня сразу во рту пересохло, но я мужественно сказал:

– Я до лагеря подожду!

– Ну жди! – Он покрутил пальцем у виска. – Хочешь ласты склеить, так пожалуйста!

– Человек без воды может семь дней продержаться, – ответил я важно. – А нам всего семь километров осталось пройти.

– Где? – загремел он. – Где ты тут семь километров увидел? Мы теперь можем и сто пройти, но не выйти. Это же пуща!

Я тут же зачерпнул воды и выпил, не дыша. Но вода оказалась вкусной! Если честно, я такой вкусной воды вообще никогда не пил. Я к ней прямо приклеился – к этой траве. И пил, как верблюд, – всем лицом, чтобы промочить его как следует. Ну и комаров смыть заодно. А то прям противно!

Напившись, мы уселись на теплый валун и стали смотреть в небо.

– Хоть бы дождь не начался, – подал голос Ржавый.

– Вряд ли, – сказал я, глядя, как гекконы лениво сползают с неба и прячутся в кронах деревьев. Небо без них стало совсем голым. И безжизненным. Оно висело так низко, что казалось крышкой от огромного спичечного коробка. В котором нас с Ржавым заперли, как двух божьих коровок.

– Нам крышка! – выдохнул я изо всех сил бодро. – Мы в западне!

Ржавый, мучаясь какими-то неправдоподобными рожами, кивнул:

– Не то слово – крышка!

– А еще и есть хочется! – пожаловался я, с тоской вспоминая рисовую кашу. Я бы ее сейчас, кажется, даже холодную проглотил.

– Мы когда бежали, я чернику видел, – вспомнил Ржавый.

– Так пошли! – Я сразу ожил. – Всё равно в лесу ночевать, да?

– Да. – Он кивнул. – Больше негде.

– Да уж, поели черники! – издевательски протянул Ржавый. – В такой-то темени!

Там и правда стемнело – ужас как. Я честно пытался отыскать глазами ягоды, но сумеречный мир расползался у меня перед глазами. Страшно, когда вот так ничего не видишь – кругом одни только пятна. Я в какой-то момент просто взбесился и стал давить их ногами.

– Ты что творишь? – накинулся на меня Ржавый. – Не трогай!

– Почему? – удивился я.

– Нипочему, – передразнил он. – Ты еду давишь.

Я непонимающе смотрел себе под ноги. Это же поганки!

– Сыроежки! – Ржавый нагнулся и выдернул из земли желтый грибок. Мне прямо стыдно стало, что я его задавить хотел. Такой он весь пузатенький!

– Что стал? Собирай давай! – Ржавый пошел дальше, через шаг нагибаясь и подбирая сыроежки. Он, оказывается, уже набрал их целую куртку.

Я волочился за ним следом, как бесполезный хвост. Всё равно я в грибах не разбираюсь! А вот в кулинарии – очень даже.

– Они сырые, – сказал я авторитетно. – Их есть нельзя!

– Тебе же сказано, сы-ро-еж-ки. – Ржавый положил в куртку еще один гриб и осторожно скрутил ее, как конверт. – Их даже сырыми можно есть. Но мы лучше пожарим.

– У нас костра нет! – напомнил я.

А сам подумал с завистью: «Сейчас окажется, что этот Робинзон еще и огонь добывать умеет».

– Главное, что у нас это есть. – С видом фокусника Ржавый вытащил из кармана коробок.

– Спички! – заорал я. – Ты же сказал, что их нет.

– Я сказал, что костер разводить не надо. А теперь можно.

– Еще как можно! – поддакнул я.

– Справишься? – предложил он вдруг. – А я пока дров насобираю.

– А как… – забеспокоился я, но быстро опомнился: – Конечно, справлюсь! Делов там.

– Ну давай. – Он бросил мне коробок. – Жги!

И пошел, главное, черт знает куда. Там же темень кругом!

– Ладно, – сказал я ободряющим тоном. Как там Яшка делал? Сначала мелкие сучья, наверх – крупные.

Я насобирал первых попавшихся веток и стал аккуратно складывать их шалашиком.

– Ты что, еще не распалил? – Ржавый с недовольной миной высунулся из сумрака.

– Я хворост собирал! – ответил я гордо. – Посмотри, какой отборный. Веточка к веточке!

– Давай быстрее! – буркнул он.

– Не торопи меня! – Я пристроил к шалашу дамбу из толстых прутиков. – Художник должен опираться на чувства, а не на время.

– Вот чудик! – хохотнул Ржавый. – Спички, главное, береги. У нас с запасом, но мало ли.

И он снова скрылся из виду.

– Спички береги, – передразнил я шепотом.

«Откуда они у него вообще взялись?»

– Из кармана! – умилилась Фёкла. – Видишь, какой хороший мальчик? И главное, собранный!

– Не то что некоторые, да? – зачем-то уточнил я, хотя и так было ясно, куда она клонит.

– Ну… – залебезила Фёкла. – Ты тоже мог бы научиться, если бы не был таким лодырем.

– Мне не надо учиться. – Я высокомерно чиркнул спичкой. – Ты забыла, я и так всё знаю.

– Ну конечно! – Фёклин смех был легким, как ускользающий дымок. Я выбросил испорченную спичку и сказал строго:

– Не смейся. Ты пламя гасишь!

– Не буду, – пообещала Фёкла и тут же снова захихикала.

Гора спичек росла с катастрофической скоростью, а костер всё не разгорался.

– Может, трухи какой добавить? – Я кружил над шалашиком, как маг-иллюзионист. – Или хвои?

– Хвои! Ха-ха-ха, помираю, – не унималась эта злодейка. – Зови уже Ржавого, недотепа. Не позорься!

– И без него справлюсь, – выдавил я через сцепленные зубы. – А ты молчи. Сама не разбираешься, так и другим не мешай.

– Я не разбираюсь? – оскорбилась Фёкла. – Да мы с твоим дедом всю молодость по горам таскались. Там всё было – и костры, и шалаши.

– Он мне не дед, – огрызнулся я. – Не приукрашивай!

– Ну не дед, – смутилась Фёкла. – А ты не хами! Ишь, распоясался. Думаешь, если я ложки сложила, так тебе теперь всё можно?

– Какие ложки? – Я уже чиркал спичками безостановочно.

– Ложки и ложки. Мы с дедом, бывало…

Но я уже выключил громкость в ушах. Просто чиркал и чиркал изо всех сил, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Ты что, все спички спалил? – Ржавый налетел на меня, как коршун.

– Не все, – ответил я затуманенным голосом.

– Ну какой же ты олух! – заорал он.

А я подумал: «Хорошо всё же, что я так с громкостью придумал!» И сказал миролюбиво:

– Да ладно тебе, успокойся! У нас же запас есть!

– Это и был запас, дубина! – Он прямо посинел весь от злости.

Тогда я снова сказал, уже дипломатичнее некуда:

– Вот сам тогда и разжигай, раз такой умный.

Собрался и пошел куда глаза глядят. Побродил в елках, шишки там покидал. Остыл немного. И вдруг увидел среди деревьев пламя. Сначала малюсенькое, как светлячок. Потом всё больше и больше. Когда я добежал до него, оно уже полыхало настоящим костром. А Ржавый стоял рядом и глядел на всё это представление стеклянными глазами. Будто шаман какой-то.

– Спичек больше нет, – сказал он мирно. – Я последние истратил.

– Извини, – прошелестел я. – Я же не знал, что так…

– Ладно, что теперь… – Он махнул рукой. – Давай грибы жарить.

Я сразу вспомнил Яшку:

– На прутиках?

– На прутиках. – Ржавый, видно, тоже о нем подумал – так вдруг посветлел.

– Вы с Яшкой друзья, да?

Он коротко кивнул, потянувшись за ветками:

– Яшка – свой человек.

– И давно вы дружите? – спросил я ревниво.

– Да с самого начала. Как с Фалей тогда разругались.

– А вообще… это даже хорошо, что так вышло! – рассудил я. – А то стал бы как эти.

Он молча пожал плечами, как бы говоря: «Кто его знает!»

– Но если уж совсем честно… – начал я осторожно. – Я раньше так и думал.

– Что думал? – спросил он хмуро.

– Что ты тоже урод!

– Понятно. – Ржавый с задумчивым видом покрутил в руках ветку, словно примериваясь, но потом, передумав, швырнул в огонь.

– Мы здесь все уроды, – сказал он, глядя куда-то вбок.

– Как это? – воспротивился я.

– А вот так! – Он взялся за очередную ветку, но и ее бросил в костер. Будто там дров недостаточно!

– И ты, и я. – Он истреблял несчастные ветки одну за другой. – Мы для нормальных людей – точно калеки.

– Калеки? – Мне словно оплеуху отвесили. – А Фаля тогда кто? И все эти?

– А эти… – Ржавый сражался с разлетающимися искрами, отбиваясь от них руками. – Думаешь, они хотели такими стать?

– Ну стали же… – подтвердил я и так очевидное.

– Это не они. – Он свирепо мотнул головой. – Это интернат. Он кого хочешь изуродует.

«Неправда! – Я сразу подумал о Маечке. – Она вон какая красивая! Даже внешне! И это после притона-то!»

– Просто кому-то везет больше, – подхватил мои мысли Ржавый, – а кому-то нет.

– Как на войне? – предположил я.

Он посмотрел на меня с интересом:

– Вот-вот! Кто-то сражается и побеждает, а кто-то сразу сдается.

– А ты? – спросил я аккуратно.

– Я тоже. – Он мотнул головой и тут же еще раз – уже в обратную сторону: – В смысле, я не сдался! Я отсюда точно выберусь!

– Сбежишь? – загорелся я.

– Шутишь? – Ржавый печально хмыкнул. – Куда? У меня же никого нет, даже бабушки.

Он стал давить на глаза кулаками:

– Достал уже этот дым, – и вдруг отчеканил: – Я учиться буду. Пока голова работает! В институт поступлю.

– В институт? – Я чуть не лопнул от смеха. – Кто об этом вообще думает – в седьмом-то классе?

Ржавый посмотрел на меня с презрением.

«Точно, он же старше!»

– А в восьмом так и подавно, – добавил я уверенно.

– Я в медицинский хочу! – упрямо твердил рыжий. – Ученым стану. Может, даже Нобелевку получу.

– Премию? – Я ушам своим не поверил.

«Где Ржавый, а где Швеция?!»

– Ага! – просиял он. – Надо же с этим миром что-то делать!

– Ну ты даешь. – Я, честно, не знал, что сказать.

А он, видно, решил добить меня окончательно. И такой:

– Семью заведу. Стану нормальным человеком. Может, даже забуду про всё это. Ну, когда-нибудь!

– Тебе двенадцать. – Я обеспокоенно заглянул ему в глаза. – Какую семью?

– Большую! – Ржавый мечтательно зажмурился. – Дружную. Где много детей. И собака еще, рыжая! Или кот. Пусть будет.

– Ты бредишь! – догадался я.

Но Ржавый как и не слышал:

– Вдруг cо мной что случится? Они вместе будут. Семья же!

– Эдик с Фалей – тоже семья, – некстати вспомнил я.

Глаза у Ржавого вспыхнули как у сумасшедшего:

– У Эдика с Фалей – другое. Там отчим – наркоман. Псих законченный! Он их мать прирезал! И их тоже хотел… А ты говоришь – семья! Да они даже слова такого не знают.

Он натужно сглотнул.

– А мои… У нас настоящая семья была, понимаешь?

– Но ты же тоже в притоне вырос! – не выдержал я.

– Что-о-о? – У него даже лицо вытянулось от удивления.

Я неловко затоптался на месте:

– А где тогда?

– В квартире. – Вид у Ржавого был такой, будто его поленом пришибли.

Да я и сам чуть под землю не провалился – от стыда.

– Так ты не из притона… А твои родители? Они… как?

– В горах погибли, – сказал он сухо. – В ущелье оползень был. Там всю их группу накрыло.

– Оползень? Группу? – повторял я за ним, как загипнотизированный.

– Они у меня геологи… – Ржавый натужно кашлянул. – Были.

Я чуть не грохнулся от потрясения.

«Геологи? Так вот откуда всё это! И сосна, и сыроежки».

– А я думал, ты сам по себе такой… – У меня внутри всё ходуном ходило. – Ну… типа бойскаут. Или еще хуже – рейнджер!

– Не рейнджер! – Ржавый насмешливо закатил глаза. – И где ты только таких слов набрался?

– Да так, – сказал я кротко. – С миру по нитке собирал.

– Вот я и говорю – чучело ходячее! – сказал он. Вроде как даже с восхищением!

– Геологи – это очень круто, – похвалил я в ответ.

– Меня тоже в походы брали, даже маленького! – похвастался Ржавый. – Я с ними, считай, полмира объездил!

Губы у него съехались в одну кривую линию.

– А вторые пол уже не успел.

– Тебя сразу в детдом, да? – Я больно прикусил изнутри щеку.

– Ну да. – Он почесал затылок. – Больше некуда было. Я же у них один был. А они тоже… только друг у друга.

– Ржавый… – У меня от этой истории будто язык отсох. – Ты…

– Я в наш дом вернусь! – Он яростно стиснул кулаки. – Я только поэтому и выжил здесь. Потому что представлял, как вернусь туда, где мы с ними жили. Счастливо жили! И я тоже буду.

Он шмыгнул носом и прошептал:

– Я слово дал, понимаешь?

– Понимаю. – Я вытер глаза рукавом. Дым этот проклятый и до меня уже добрался!

– Давай грибы жарить! – сказал я, успокоившись. – А то у меня живот с позвоночником склеился.

Ржавый явно обрадовался:

– Точно! – Он снова схватился за ветки. – А я о них уже и забыл.

– Ну вот. – Я взялся ему помогать.

Грибы – это, конечно, не сало. Крошились как сумасшедшие. Вообще неуправляемые! Но мы их всё равно кое-как нанизали и положили на толстое бревно – мариноваться.

– Будут в собственном соку! – сказал я со смехом и облизнулся.

– Когда еще мы так пошикуем! – Ржавый, по-дурацки пританцовывая, стал собирать из оставшихся бревен столик.

– А стулья где? – Я в который раз обалдел от всего этого рукоделия.

– Кстати! – Ржавый одобрительно кивнул. – Надо лап наломать!

Он поймал мой удивленный взгляд и проворчал:

– Понятно, я сам.

И опять куда-то ушел. Но скоро вернулся обратно – с огромной охапкой веток.

– Лапы. – Он свалил их мне под ноги. – Еловые. Не сидеть же на земле.

Пока Ржавый жарил сыроежки, я соорудил два топчана. Мы примяли их ногами и уселись, как два падишаха. Я еще вокруг нас сад на земле нарисовал, прутиком. С цаплями и павлинами. Пусть гуляют между фонтанами, пока мы трапезничаем.

– Красотища! – Ржавый задорно захрустел грибом.

– Сидим, как боги. – Я тоже впился в свой шашлык зубами и сказал: – М-м-м, вкуснятина.

Гадость там была, конечно, несусветная.

– Зато белок! – шепнула мне Фёкла. – Ешь!

И я стал есть. Мы их за секунду схрупали, а потом еще и прутики обгрызли.

– Вот и поели. – Ржавый похлопал себя по тощему пузу и с довольным видом растянулся на топчане.

Я тоже лег, уткнувшись носом в звезды. Они висели так низко – бери и собирай, как сыроежки.

– Красиво! – Я снова вспомнил о Маечке. Интересно, она уже заметила, что меня нет? Конечно, заметила! Я бы сразу заметил, еще за завтраком.

– Ржавый, – сказал я, чуть поколебавшись.

– Чего? – лениво отозвался он.

– Ты это… прости меня… за Верку, – пробормотал я. – Я же не… Она сама ведь! Ну это, пристала.

– А мне-то что? – Он недовольно заворочался. – Мне на нее плевать!

– Как это? – не поверил я. – Вы же вроде…

– Мне вообще-то Катька нравится! – Он громко зевнул. – А Верка – дурёха.

– В сарафане? – ахнул я.

– Что? – не сообразил Ржавый.

– Ну, Катька. Это та, которая в сарафане была? А потом в джинсах?

– Э… наверное, – смутился Ржавый. – Я как-то не присматривался.

– А с Веркой тогда что? – не унимался я. – Вы же вроде как вместе.

– Верка – это так, для красоты. – Он снова зевнул. – Ничего серьезного.

Мне даже обидно стало. За Верку обидно! Пусть она и дурёха, конечно.

– Для красоты? – треснувшим голосом спросил я. – А она знает?

– А то нет! – Ржавый хохотнул. – Думаешь, она со мной по-другому? По большой любви? Хах!

Он уже по-настоящему зло рассмеялся:

– Я же у нее тоже для шика!

«Хорошо хоть не для пшика!» – Я посмотрел на рыжего с жалостью. И зачем ему всё это? Был бы себе спокойно с Катькой. Хотя она тоже дурёха!

– Ну а ты что? – Ржавый вдруг заговорщицки улыбнулся.

– Что я?

– Ну, у вас с Майкой как? – Он весело подмигнул. – Что-нибудь было?

Я хлопал глазами, как олух:

– Что… было?

– Ну, там, – протянул он с привычной ухмылкой. – Целовались?

– Ты что, больной? – У меня внутри всё разом вспыхнуло, будто я факел проглотил.

– А ты что такой красный? – Рыжий явно забавлялся моим смущением. – Не целовались, что ли?

– Отстань! – сказал я и повернулся на другое ухо, чтобы это – багровое – остыло.

– Ну да, – задумчиво протянул Ржавый. – Маечка такая. К ней подход нужен.

– Да? – Я снова развернулся, хоть и горел весь, как порох.

– Она хорошая. – Рыжий с серьезным видом кивнул. – Добрая!

У него вдруг сделалось такое странное лицо – мягкое, что ли. Все углы на нем разгладились.

– У меня мама знаешь какая была? – Он изобразил над головой что-то вроде облака. – Такая… И готовила – обалдеть как вкусно.

Тут уж я совсем расслабился.

– А папа? – спросил я, чувствуя, что ему это будет приятно.

– Не-е-е. – Он заулыбался. – Папа, наоборот, почти лысый. Ну, стригся так, коротко. У него еще татуировка была, вот здесь. – Он похлопал себя по плечу. – Ящерица! И очки.

– Круто! – похвалил я искренне. – Настоящий геолог.

– Он еще на гитаре играл! И пел тоже! – поделился Ржавый. – К нам всегда гостей приходило – туча! Как засядут на кухне – чуть ли не до утра.

Я радостно закивал.

«Точно! Мы же с Фёклой тоже на кухне часами сидели!»

– Тебя небось сразу спать загоняли, – сказал я с пониманием дела.

– Никогда! – Ржавый с жаром мотнул головой. – Я с ними до ночи сидел, представляешь? Как взрослый, наравне. И спать уходил когда хотел. Папа мне еще часы давал, чтобы я сам свое время контролировал.

– Ого! – сказал я уважительно. Меня Фёкла, как по свистку, в десять спать отправляла. Я, конечно, еще ворочался – чуть ли не до утра. Ну или читал под кроватью, с фонариком. Но сам факт! В десять, а не тогда, когда захочу.

– Что я там контролировать мог, да? – Ржавый с нежностью тронул ремешок. – Мелочь пузатая! Но вот такой он был человек. Самостоятельность во мне воспитывал.

– Так это они – папины? – восторженно прошептал я, глядя на его часы.

– Дедушкины. – Ржавый бережно прикрыл часы рукавом. – Это всё, что от него осталось… И от папы тоже.

Улыбка медленно сползла с его лица, и я как-то сразу понял – разговоров больше не будет.

Я выждал немного и громко зевнул. Ну, чтобы как-то разрядить обстановку.

– Спи давай! – сказал он тут же.

– Да ну? – протянул я.

А про себя подумал: «Уснешь тут после такого!»

– Нужно отдохнуть. – Ржавый стал сосредоточенно тереть колени. – Мы сегодня будь здоров намотали.

– А ты? – Я, если честно, так устал, что уже даже не противился.

– А я буду костер стеречь, – вызвался он. – Потом тебя разбужу – поменяемся.

– Ладно. – Я завернулся в куртку и закрыл глаза.

– Будет холодно – дай знать! – сказал он как будто издалека. – Я еще дров подкину.

– И так хорошо, – ответил я, уже засыпая.

И почти сразу провалился куда-то.

Утром нас нашли. Охотники. Вообще, конечно, – та еще история! Просто взяли и вышли из ниоткуда два мужика. Мы с Ржавым такого деру дали! Думали, бандиты какие. Потом уже по крикам поняли, что обычные люди. Они, оказывается, с засидки возвращались. Ну, волков караулили. А тут мы. В общем, я так понял, они нас по нюху вычислили! По запаху костра, в смысле.

– Который час? – спросил я у Ржавого, пока мы пробирались за ними к машине.

– У вас и часы есть? – удивился тот, который с бородой. – Вы что же это, специально из лагеря убежали?

– Мы не специально, честное слово! – ответил Ржавый и незаметно ткнул меня в бок, что означало: «Помалкивай!»

– Но Ирма вам всё равно устроит выволочку, – пообещал второй.

«Ирма? – Я покосился на его камуфляж. – Откуда он ее знает?»

И тут до меня дошло.

«Никакие это не охотники. Это спасатели!»

– Мы вас уже обыскались, – недовольно процедил Бородач.

Противный какой-то. Где я мог его видеть?

– На Фалиного отчима похож, скажи? – шепнул мне Ржавый настороженно.

Я сделал такие глаза, мол, откуда мне знать? Я и Фалю-то всего раз видел.

– Ну, зато будешь помнить долго! – Камуфляж угрожающе щелкнул затвором. – Век не забудешь!

– Вы теперь за всё ответите! – скалясь, подтвердил Бородач.

Мы с Ржавым испуганно переглянулись.

«Приехали! – ужаснулся я. – Это, наверное, из милиции!»

– Думаете, вам это просто так сойдет? – зашипел мне в ухо Камуфляж. – Ни за что человека убили.

– Мы не убивали! – хотел крикнуть я, но во рту у меня всё склеилось. Будто я баб-Лидиного меда наелся.

– Еще как убивали! – отчеканил Бородач. – Камнем. В голову!

– Верка вас с потрохами сдала! – выложил карты Камуфляж.

«Эта могла! – подумал я со злостью. – Вот дурёха!»

Камуфляж вдруг схватил меня за руку и резко дернул на себя.

– Отпустите! – Я стал вырываться, но он держал крепко.

– Молчи, школота! – выдохнул Камуфляж с ненавистью. – А то хуже будет!

Я подумал: «Если не перестану, он сломает мне руку!» И сразу затих.

– Так-то лучше! – Камуляж противно захихикал, и я вдруг понял, что это – Эдик.

– Ржавый! – пискнул я. – Стой!

Но Ржавый шел за Бородачом, не оборачиваясь.

– Ну что, шакаленыш? – Паучьи лапы Камуфляжа сомкнулись на моем горле. – Теперь не убежишь!

– Ржавый! – Голос у меня трепыхался, как придавленная муха. – Помоги!

Рыжий наконец обернулся, бессмысленно таращась на меня стеклянными глазами.

– Я не Ржавый, – сказал он сонным голосом. – Я Валя!

– Валя! – закивал я послушно. – Помоги мне!

– Нет. – Он грустно покачал головой. – Мне пора!

– Не бросай меня! – Я уже почти ревел в голос. – Пожалуйста.

Ржавый посмотрел на часы и зловеще прошептал:

– Тебе тоже пора… – Он ткнул пальцем в сторону черных деревьев.

Я чуть в обморок не грохнулся, когда увидел там Захарушку. Бледного такого, с красной сумочкой, висевшей поперек живота.

Я в ужасе попятился, волоча за собой Эдика:

– Н-н-не хочу туда! Я не хочу!

– Пора, Сева! – Захарушка уже тащился к нам, выставив перед собой бескровные руки.

– Нет, не подходи! – Мы с Эдиком орали как резаные, прижавшись друг к другу. Но он всё равно не слушался.

Эдик оступился и упал. Я ухнул следом, оторвав кусок камуфляжного рукава, и угодил в какую-то яму.

«Попался!» – пронеслось у меня отчаянное. Захарушка приближался с тихим рычанием. Вот он уже подобрался к яме, ухватился выкрученными пальцами за крошащиеся края и со скрипом наклонился, заглядывая внутрь. Всё, что я увидел сквозь зажмуренные веки, – это черные провалы его пустых глазниц.

– Пора вставать, Сева! – пропел он жутким голосом и ухмыльнулся.

– А-а-а! – Я в ужасе открыл глаза.

– Пора вставать! – повторил Ржавый ворчливо. – Бужу тебя, бужу. А ты всё дрыхнешь.

Я вскочил и стал дико озираться. Чуть было не спросил, где Захарушка.

– Где мы? – прокукарекал я спросонья.

– Там же, где и были. – Ржавый скроил недовольную мину. – И вчера, и позавчера.

– Уже два дня прошло, – вспомнил я.

– Три, – буркнул Ржавый.

– Ладно! Мы в субботу потерялись. А сегодня уже понедельник.

– Вторник. – Он еще больше скривился. – Я смотрю, у тебя и с математикой туго.

Я беспечно пожал плечами и вдруг заметил, что костра больше нет. Вместо него чернели угли.

«Точно Захарушкины глазницы!»

– А что с костром? – спросил я, поежившись. Вот приснится же такое!

– Погас, – буркнул Ржавый. – Я заснул нечаянно.

«Ай да молодец!» – вертелось у меня на языке. Но я смолчал, глядя, какой он весь расстроенный. Оно и понятно! Это же наш единственный источник выживания был. Ну, еще орехи.

– Угли есть, – обнадежил меня Ржавый. – Сейчас дров накидаем, раздуем.

– Дров нет! – Я всё-таки не удержался от упрека. – Ты же ночью всё спалил!

– Значит, наберем! – Ржавый заметно приободрился. – Тоже мне проблема!

Он вообще был подозрительно бодрым всё это время. Я вот сразу почувствовал, чем всё это пахнет. Катастрофой! Но Ржавый не сдавался.

– Нас найдут, – убеждал он меня снова и снова. – Завтра точно найдут.

Но назавтра нас не находили.

Я сначала думал: «Не дай бог!» – или там: «Еще не хватало!» – но в последнее время уже мечтал только об одном: «Скорее бы!» А всё из-за этой дряни.

Она ко мне, оказывается, сразу прицепилась. Я уже тогда, в первую ночь, что-то почувствовал. Ворочался на топчане, чесался весь. А утром проснулся и чувствую – в спине что-то свербит.

Ржавый сразу заметил, что я чешусь.

– А ну покажи! – И велел мне задрать майку. Глянул и такой: – Ну всё, приехали!

– Что там? – Я от испуга чуть голову себе не открутил – так ею ворочал.

– Клещ! – радостно объявил рыжий. – Укусил тебя, гад.

– И что, я теперь умру? – спросил я хладнокровно.

– Подожди пока. – Ржавый ткнул мне в спину пальцем. – Здоровый какой! Напился крови, дрянь.

– Так что делать будем? – Я уже начал рисовать в уме всякие картины. Как на поляну садится спасательный вертолет. С крутыми такими винтами несущими! И я такой на борту, весь в ранах. А рядом Маечка, вся в слезах, шепчет: «Сева, ты только не умирай! Я без тебя жить не смогу!»

– Жить будешь! – Ржавый хлопнул меня по плечу. – Сейчас я его вытащу!

Я раздраженно сморщил лоб:

– А ты хоть умеешь?

– А что тут уметь! – расхрабрился Ржавый, а сам стал и ничего не делает.

– Что ты там возишься? – не выдержал я. – Долго мне еще тут перед тобой голым красоваться?

– Да всё уже. – Он неловко хрюкнул. – Только я это, голову нечаянно оторвал.

– Вот и поделом ему! – Я развернулся, чтобы сказать рыжему спасибо. – Будет знать, как людей кусать, да?

Но он стоял, озадаченно раздув щеки.

Я торопливо одернул майку, уже предчувствуя очередную пакость.

– Что не так?

– Она там осталась. – Ржавый досадливо выдохнул. – Внутри.

– В спине? – Я стал яростно драть ногтями кожу, чтобы вырвать эту проклятую голову с корнями.

– Не раздирай! – сказал рыжий. – Инфекцию занесешь.

– Хорошенькое дельце получается! – вскинулся я. – Я тебе свою жизнь доверил, а ты что?

– А я что? – Он, оправдываясь, развел руки в стороны. – Кто знал, что эта голова такая – еле на плечах держится. Я только потянул, а она раз – и оторвалась.

– Я теперь точно от энцефалита умру! – пообещал я злорадно. – Будешь тут один куковать.

– Не буду! – утешил Ржавый. – Нас скоро найдут!

Он тогда сказал это впервые:

– Нас найдут!

– Пожалуй, – согласился я. – Уже сутки прошли.

– Не может быть, чтобы никто не заметил, – добавил он для верности.

И мы уселись возле костра – ждать, когда за нами придут.

Нет, мы, конечно, отходили – кто зачем. Я, оказывается, по ягодам тот еще специалист. Хорошо собираю, только медленно. Ну, там понятный механизм: две в рот, одну на листик – товарищу Ржавому. А вот он больше за костром следил. Ну и грибы жарил. Мы их даже пару раз сырыми ели, когда жарить было лень. Ржавый говорил, так даже полезнее.

А сегодня вот еще и костер погас.

– Ты давай иди за дровами, а я орехов наберу, – сказал мне Ржавый.

– А они разве остались? – удивился я. Мы же на то дерево, как саранча, налетели. Все смели, даже зеленые.

– Там через рощу еще лещина растет. – Ржавый потянулся. – Заодно прогуляюсь.

– Ну давай. – Я кивнул, тоже потягиваясь. И тут же сморщился.

– Что, болит? – Он завернул мне за спину. – Дай посмотрю.

Я покорно подтянул майку к подмышкам.

– Да уж, – присвистнул рыжий. – Красотища.

– Красное? – Мне невыносимо хотелось чесаться.

– И красное, и опухшее всё! – нахваливал он.

– У меня и голова с вечера болит, – добавил я мрачно. – Может, лихорадка?

Он хмыкнул:

– Пить надо меньше! – И дернул меня за майку, как за хвост.

– Ага, особенно из луж. – Я показал ему язык и полез через малинник к бурелому. Там бревна всегда хорошие.

– Не заблудись! – он пульнул мне шишкой в спину. Я хотел вернуться и наподдать ему как следует, чтобы аппетит нагулять. Но решил приберечь это удовольствие на потом, когда уж совсем грустно станет. У нас с ним как. Если скучно или поговорить не о чем, сразу начинаем тузить друг друга, пока не отпустит. На самом деле помогает!

Я выбрался на открытый участок и хозяйским взглядом окинул наши лесные угодья.

Хорошо здесь всё-таки. Еще бы холодильник с едой и телик! Тогда запросто можно жить. Хоть сто лет!

Ржавый вчера сказал перед сном:

– Если завтра нас не найдут, будем шалаш строить. Веток здесь – на целый дом хватит.

– Давай! – согласился я и тут же взялся за проект нашего будущего жилища. Там такой дом нарисовался – Гедиминас Пранцкевичус просто отдыхает. Он, конечно, бог в своем роде. Все эти лесенки, башенки! Но и своя техника у меня тоже – гениальная! Я же мешаю всё подряд – и сюр, и авангард. Вот кровать, например, у нас будет двухъярусной, в виде корабля. Я себе сразу верхнюю палубу забиваю! А в ванной душевую кабину поставим. Такую, чтобы пришел мыться, и всё – ты уже в космосе. А то плавать всё время по морям тоже надоедает.

– Ты бы лучше делом занялся, чем ерунду всякую придумывать, – завозилась во мне Фёкла.

Я с раздражением почесал спину. Опять она меня с мыслей сбивает.

– Вон грибы собери под ногами, – наставляла Фёкла. – Лезут же прямо в руки!

– Я уже всё придумал! – отрезал я. Пусть не думает, что я ее слушаюсь. – И даже кота!

– Какого кота?

Я злорадно усмехнулся, почувствовав, как она замерла.

– Такого! Большого, мохнатого. Которого ты мне всю жизнь запрещала!

– Сил моих нет! А кормить ты его чем будешь? Сам вон уже с голоду пухнешь, а еще кота в дом волочишь!

– А его кормить не надо! – Я самодовольно зевнул. – Он же рысь! Мы его натренируем, чтобы он добычу сразу домой приносил. Вот тогда заживем! Будем шашлык через день есть. И гуляш тоже.

– Ты не ешь гуляш! – вставила она.

– Поживешь в лесу – и не такое съешь, – ответил я со знанием дела.

Фёкла замолчала. Еще бы! Она же терпеть не может чужие аргументы!

– Грибы брать? – прокричал я Ржавому.

– Да уж ты набрал вчера! – крикнул он в ответ. – Одни мухоморы.

– Бе-бе-бе. – Я, посмеиваясь, зашагал быстрее. Пока не стал как вкопанный.

– Скрып-скрып! – долетело до меня с ветром.

Я вдруг с каким-то диким весельем подумал: «Это у меня глаза вращаются. Каждый – как огромное колесо обозрения!»

Ну вот честно, никогда такого не видел! Даже в кино.

Я, кажется, и дышать перестал, так боялся пошевелиться. Просто стоял и смотрел, как из-под земли вырастают бугристые тени. Одна, вторая, третья. Целая армия призрачных стражей, вздрагивающих косматыми холками.

– Хыр, пхыр! – Они меня, видно, тоже увидели. Или почувствовали запах свежего человеческого детеныша?

– Ржавый, – позвал я шепотом.

– Что ты там шепчешь? – забубнила Фёкла. – Он же в другую сторону пошел!

Я зло моргнул:

– А ты сама что шепчешь? Сейчас всех кабанов распугаешь!

– Чего тебе? – услышал я совсем рядом, и Ржавый, как по волшебству, вывалился из кустов. Главное, с таким треском!

– Давай показывай свои грибы! – сказал он. – Мне еще за орехами топать!

– Хыр! Пхыр! – угрожающе задрожали тени.

– Что за… – пробормотал Ржавый. – Вот это да…

– Вот тебе и да, – шепнул я. – Они, наверное, голодные, раз так смотрят.

Как будто говорят: «Теперь ты ответишь за ту колбасу!»

Ржавый осторожно сделал шаг назад – прямо в мою сторону.

– Отходим, – скомандовал он. – Только медленно. Маленькими шагами.

Буравящие глазки следили за каждым нашим движением.

Скрып-скрып, – раскачивались сосны.

Пхыр, пхыр! – победоносно всхрапывали кабаны, глядя, как мы отступаем.

Я, наверное, так быстро еще никогда не бегал. Даже Ржавого обогнал, хоть он и мчался с бешеной скоростью.

Мы уже прилично так отбежали, когда поняли, что за нами никто не гонится. Честно, я даже удивился, почему они на нас не набросились. Это же их владения! А мы тут так – незваные гости. Еще и орехи все сожрали, бессовестные.

– Ну вот и как теперь назад вернуться? – спросил я, отдышавшись. – Там же костер!

– Никак. – Ржавый почесал затылок. – Вот черт.

Я сразу тоже весь зачесался:

– Может, вернемся?

– Куда? Ты их клыки видел? – Он стал нервно вышагивать туда-обратно.

«Злится!» – догадался я.

– И потом, что мы будем сидеть? – Ржавый становился всё беспокойнее. – Надо двигаться дальше. Рано или поздно куда-нибудь выйдем.

– Подожди! – перебил я. – Ты же сам говорил: надо сидеть на месте и не дергаться. Так нас быстрее найдут!

Он скривил какую-то непонятную рожу:

– Мы три дня просидели. И что? Нашли нас?

«Два!» – упрямо подумал я.

А он вдруг пошел на меня. Вообще без тормозов человек. Чуть своим носом в мой не врезался.

– Надо на открытую местность выходить. – Ржавый смотрел мне в глаза не мигая. – Они беспилотники поднимут. И сразу нас найдут. Пойдем?

– Пойдем.

Сам не знаю почему, но я вдруг жутко испугался.

К вечеру небо затянуло тучами. Стало понятно – будет дождь.

– Ночевать будем на дереве, – сказал Ржавый.

Он молчал с самого обеда. Наверное, злился на меня за то болото. А я что? Я просто за косулей бежал. Смотрю, кочки какие-то. Ну я и запрыгал по ним. А там топь! Хорошо еще, что Ржавый меня вовремя палкой выудил. Но я всё равно изгваздался, как черт.

Ох, как он разорался! Еще похлеще Фёклы, хотя эту даже горном не перетрубить, если уж она заведется. Я сказал, мол, чего визжишь, как Валя? И после этого они со мной больше не разговаривали. С Фёклой – тут понятно. Она мной всю жизнь манипулирует. Но рыжий… И потом, что я такого сказал? Подумаешь, Валя!

Я пока кроссовки в луже отмывал, вроде даже прощения попросил. Cказал:

– Здорово, что ты меня спас!

А он даже «пожалуйста» не ответил! Ходил, мычал что-то. А теперь вот нате вам… Высказался! Честно, лучше бы он и дальше молчал!

– Я на дереве спать не буду, – категорично заявил я.

– Чего это? – хмыкнул Ржавый. – Высоты боишься?

– Нет. – Я старательно изучал грязь на своих шнурках. – Просто не хочу, и всё.

– Ну окей. – Ржавый пожал плечами. – Тогда я полез, а ты внизу оставайся. Волкам привет!

– Ага, – буркнул я. – А ты – медведям.

Он сделал вид, что задумался:

– Ну, не знаю. Может, и передам. Они здесь тоже водятся.

Тут я не выдержал и заорал на него:

– Сначала ты говоришь, что надо сидеть у костра. Потом выясняется, что не надо. Утром ты сказал, что нужно выходить на открытую местность. А теперь вот заявляешь, что спать мы будем на дереве.

Честно, мне хотелось всыпать ему по первое число. За все эти приключения. Вот куда он нас завел?

– Всё! – Я демонстративно уселся под деревом. – Я здесь остаюсь.

– Ну-ну, – сказал он и пошел дальше.

И только? Хоть бы объяснил, что нам теперь делать.

– Спасатели меня первого заметят, – крикнул я ему в спину. – Спросят: «А где тот, второй? Ну, такой противный?» А я скажу: «А, рыжий! Так его уже давно волки съели. Вместе с кедами!»

– С кроссовками. – Он, посмеиваясь, вернулся обратно и присел возле меня на корточки. – Слушай, я тоже устал. Честно.

– У меня голова болит, – пожаловался я. – Прямо лопается!

Он потрогал мне лоб:

– Горячая.

– Думаешь, это из-за клеща? – заговорил я умирающим голосом. – Энцефалит?

– Ага, сейчас! – Он неуверенно улыбнулся.

– Ладно, – проворчал я. – Проехали. Но на сосну я всё равно не полезу!

– А тебе и не надо, – еще больше повеселел рыжий. – Мы на ель заберемся. Там в лапах знаешь как тепло?

– Не знаю и знать не хочу! – Я снова завелся. – Надо спасателей ждать. Здесь! Что они там в твоих лапах увидят? И вообще – в темноте!

– Балбес ты, Севастополь! – Он беззлобно постучал мне по голове. – У них же тепловизоры.

– Сам ты балбес! – Я чуть было не добавил: «Валюшенция!» Но передумал. Еще прибьет! А оно мне надо? Тем более когда спасатели уже на подходе.

Мы пока на ель забирались, я всё думал об этом. Ну, про Валюшенцию. И про то, что я часто вру не по делу. Я себе всё время напоминаю, что врать надо с умом…

– Ну надо же! – прыснула Фёкла. – Дожили!

«А себе так вообще – никогда! – настойчиво подумал я. – Я это точно знаю. Но всё равно вру. Потому что мне так жить легче!»

– Бери пример с Ржавого! – завела любимую пластинку Фёкла. – Вот уж где кристальной души человек!

– Ха-ха! – Я насмешливо закатил глаза, но потом сразу откатил обратно. Потому что Ржавый хоть и врун, но, как ни крути, честный. И смелый! Как он про себя тогда рассказал! А про родителей!

– Ты бы так точно не смог! – убежденно сказал Фёкла.

– Я? – У меня даже во рту пересохло от негодования. – Да я его знаешь как зауважал за это? И Валюшенцию эту проглотил, чтобы не обзываться. Просто не захотел, и всё! Стану я его еще бояться! – я тараторил, как сорока, пока в конце не выдохнул: – Я же знаю, как он этого имени стесняется!

– Вот, пожалуйста! – завопила она ликующе. – Снова врешь!

– Не вру, – заныл я. – Ну правда!

– Ты разговор перевел! – напомнил Фёкла. – Значит, врешь!

– Ну я…

– Только знай! От себя не убежишь!

– Ты всю жизнь это говоришь! – отмахнулся я. – Уже и больной запомнил бы.

– Кто больной? – спросил Ржавый. Я уже и забыл про него, пока мы там на ели обживались.

– Обживались они! – прыснула Фёкла. – Сели на сучья, как две вороны.

– Врун – он и есть врун, – подумал я ее голосом.

А потом уже своим добавил:

– Всё! C этой минуты буду говорить одну только правду.

– Это я больной-то? – напомнил о себе Ржавый. – Или ты опять в трансе?

– В каком трансе? – Я изобразил непонимание.

– Ну, шепчешься… – Он заелозил на своей ветке. – С матерью, что ли, разговариваешь?

Я так дернулся, что чуть на землю не сорвался. Но решил держаться до последнего и ухватился за ствол.

– С какой матерью?

– Со своей… матерью! – Он подался вперед и посмотрел на меня… Как там в книгах пишется? Испытывающе!

– Я не псих! – вырвалось у меня. – Честно!

– Знаю. – Он неожиданно кивнул. – Я со своими тоже разговаривал.

– Правда? – Я ушам своим не поверил. – А когда перестал?

– Когда понял… – Он прижался лбом к стволу. – Когда понял, что они уже не вернутся.

Я вздохнул. Помолчал. И только потом на выдохе сказал:

– У меня нет матери.

Ветка под рыжим печально скрипнула.

– Никогда не было, – добавил я на том же выдохе. – И отца тоже.

Ржавый беспомощно кашлянул – раз, второй – и хрипло произнес:

– Но ведь откуда-то же ты взялся!

Маленькому Фёкла часто рассказывала мне про аиста. Говорила, что это он меня ей принес. Потом заменила аиста на фею. Видно, посчитала, что так звучит правдоподобнее. Ну а когда я вырос и припер ее к стенке, наконец призналась, что нашла меня в капусте.

А я еще потом ходил, как дурак, по всему двору и рассказывал, что меня, мол, в капусте нашли. А весь наш двор – и большой и маленький – плакал, кто от смеха, а кто от жалости. Потому что не было там никакой капусты. Фёкла же меня на мусорке нашла.

Она тогда уборщицей в лаборатории работала. Спирт тягала. Она мне сама рассказывала, как пила. Страшное дело как! А ведь могла бы сиять, как ей все говорили. Потому что в молодости она была звездой гандбола, а потом замуж вышла – за своего тренера. И жила с ним – пером не описать как. Ну, как в сказке – счастливо. А потом тренер умер, а она из-за этого ногу сломала. А может, и не из-за этого, но в спорт в любом случае уже не вернулась. Вся ее карьера коту под хвост покатилась, вместе со сказкой.

Когда нога зажила, она сразу в техникум устроилась – физруком. Но ее оттуда быстро выгнали – за повышенный интерес к спиртному. Потом из школы выперли – всё за то же! Если честно, то она допилась до таких чертей, что ее уже и в уборщицы брать не хотели. Потом уже взяли – по знакомству и еще из жалости. Там всего намешалось! А потом она меня встретила.

Ну как встретила? Шла мимо мусорных баков и услышала писк. Сначала подумала, что кот (а она же их на дух не выносит!), и прошла мимо. А потом вернулась. Решила не брать грех на душу и открыла крышку. Вот так я на свет и появился.

Она мне когда призналась во всём, я даже не удивился. Я уже как будто заранее знал, что не родной. Даже маленьким понимал – что-то здесь неладно. У всех родители вон какие молодые, а Фёкла… Она от них, конечно, отличалась. Может, я тогда и про маму у нее спросил, не помню. Про мусорку вот запомнил, а дальше…

Фёкла о ней потом сама заговорила. У меня тогда, видно, кризис был. Ну, вроде как среднего возраста. Я в каком-то журнале вычитал, что у детей такое тоже бывает! Вот и меня затянуло. Я тогда всё время о маме думал. Спрашивал, кто она? Где ее искать? Фёкла на меня обижалась – ужас как. Но я не мог по-другому. У меня от этих мыслей всё время в ушах чесалось. И живот болел – прямо невыносимо.

И вот однажды история… Сидим мы с ней и фильм смотрим – про летчиков. Ну, она смотрит, а я в кресле животом мучаюсь – о маме думаю. И вдруг Фёкла мне говорит, мол, ты уже большой мальчик, вон фильмы военные смотришь. Наверное, пришла пора сказать тебе правду. Я прямо обмер весь – сразу понял, сейчас она про маму заговорит. Так и вышло. Она мне тогда всё рассказала. Что мама у меня, оказывается, военный врач. Хирург! Она на фронте людей спасает. Долг у нее такой перед Родиной!

Я слушал не дыша. А Фёкла спросила:

– Ты понимаешь, что это значит?

Ну еще бы я не понимал! Я там чуть не умер – в этом кресле. От гордости! Вот это да! Моя мама – военный хирург. У меня даже горло заболело – так мне захотелось, чтобы она поскорее приехала и вылечила меня.

Я, конечно, и про мусорку подумал. Как-то же я там оказался! А потом посмотрел случайно в телевизор и сразу всё понял. Это она меня просто от врагов прятала. А потом ее на фронт забрали.

– А что за война хоть? – спросил я напряженно.

– А что тебе война? – занервничала Фёкла. – Их вон сколько по всему свету! Поди сосчитай!

Но я ее уже не слушал. Я сидел с колотящимся сердцем и думал: а что, если моя мама там? В этом фильме? Фёкла ее увидела и решила рассказать, пока не поздно. Ведь если мама там – среди фашистов, – она вот-вот умрет. Я же знаю, чем эти фильмы заканчиваются! В общем, я стал реветь и даже задыхаться от ужаса. И Фёкла вызвала скорую. Меня в больницу забрали. С этим… как его… ла-рин-го… трахи-хитом. Нет! Ла-рин-го-трахе-и-том. Вот! И я потом еще долго-долго болел и всё ждал, когда мама меня лечить приедет.

Но она так и не приехала. А потом мне Жека про Ленку Рябую рассказал – из седьмого подъезда. Это, оказывается, она меня родила и в мусорку выбросила, как ветошь. Так бабки во дворе говорили.

Я сначала ходил вокруг да около – всё присматривался к ней. Она выйдет на балкон курить, а я тут как тут – стану под окнами и наблюдаю. Там с ней еще мужик какой-то выходил. Мордатый такой – жуть! Но я на его мордатость плевать хотел. Я на Ленку смотрел не отрываясь. Всё гадал, похожи мы или нет. А однажды вышел гулять и подумал: чего тянуть? Пойду и спрошу про эту мусорку. Ну и пошел. Она тогда на лавке сидела. Курила, как всегда. Сама белая, а губы синие. Прямо как летний вечер! Я когда уходил, Фёкла под него как раз пирог пекла. Я еще подумал: «Может, ей одежда какая нужна, раз она так мерзнет?» Стал рядом – слова выдавить не мог. Главное, пока шел, все вопросы сто раз повторил, хоть у меня их было под тысячу! А потом всё разом забыл, как отшибло.

Она, конечно, сразу меня почувствовала. Ну, свою кровь! Тут же глаза подняла. Мутные такие, как у рыбы, и большие – там за ними всё лицо спряталось. Да я, если честно, только в глаза ей и смотрел. Ну, может, еще на кудряшки. Просто потому, что у меня – похожие.

Ленка досмолила бычок и спросила:

– Тебе чего, мальчик?

Голос у нее был такой же, как глаза, – мутный.

– Ты Шороха ищешь? – Она смотрела мимо меня, слегка покачиваясь. – Он вот там с мужиками, в курилке.

«Это она про мордатого», – догадался я и покачал головой. Я стоял как истукан. Даже не помню, о чём думал. Потом спросил:

– Ты моя мама?

Надо было видеть, как она дернулась. Лицом к ладоням прижалась, задрожала вся. И я вдруг услышал, как она всхлипывает. По-настоящему плачет. Я прямо обмер весь. Подумал: «Это точно она!»

Честно, я и сам чуть не заплакал. Стоял там и представлял, как сейчас брошусь к ней, обниму. У меня в тот момент такое в голове творилось – не передать. Я уже и не помню ничего, только глаза эти и то, как я твердил про себя: «Мамочка, мамочка!»

Никуда я, конечно, не бросился. Это только в кино так бывает и в песенке про мамонтенка, где малыш маму ищет, а она его. А я в такие сказочки уже давно не верил. Минуты две точно. Как раз с того момента, когда понял, что Ленка не плачет. Я тогда стоял и смотрел, как она вздрагивает костлявыми плечами. И готовился бежать к ней со всех ног. А потом вдруг понял, что она смеется.

Бессовестно ржет, запрокинув кудрявую голову.

– Тебя Захарычиха, что ли, прислала? – спросила она, отсмеявшись. – За баблом, да?

«Какая Захарычиха?» – хотел спросить я, но ее смех, кажется, застрял у меня в горле.

– Ты ей скажи, этой козе драной! Еще раз тебя пришлет, – Ленка врезала себе кулаком по ладони, – убью гадину! Понял?

– Понял, – сказал я, развернулся и пошел домой, к Фёкле. Я шел спокойным шагом, никуда не торопясь, и думал про Ленку. Про то, как она смотрела на меня своими рыбьими глазами. И уже на подходе к дому спокойно решил: «Мама бы на меня так никогда не посмотрела. А значит, Ленка – не моя мама. Даже если я ее сын, всё равно – она не моя».

Я пришел домой и сразу потопал на кухню. Сел за стол и стал есть пирог. С маком – как я люблю!

– Ты руки вымыл? – спросила Фёкла. Она так всегда спрашивала, иногда даже во сне.

– Ум-рум, – заурчал я с набитым ртом. Настроение у меня было отличное.

– А где был? – спросила Фёкла, сощурившись.

– К Ленке ходил, – беззаботно отозвался я.

Фёкла так и села. Чуть табурет не сломала.

– К какой Ленке? – спросила она, хватаясь за сердце.

– К Рябой! – Я прожевал пирог и потянулся за вторым куском.

Она вскочила, нервно схватила тряпку и стала тереть плиту.

«Сейчас дыру протрет! – подумал я весело и взялся за третий кусок. – Это не Фёкла, а какая-то богиня муки´ и сахара».

– Ты… и что она тебе сказала? – спросила Фёкла, не оборачиваясь.

– Ничего! – Я проглотил третий кусок и с сомнением посмотрел на четвертый.

«Всё, – я заставил себя встать из-за стола. – Дальше уже лопну».

– Вообще ничего? – Она вдруг схватила меня за руку.

– Вообще ничего!

Я потянулся и поцеловал ее в щеку.

– Спасибо! Пирог улетный.

– Ты мне зубы не заговаривай! – выкрикнула Фёкла мне в спину. Она, наверное, еще что-то кричала, но я уже не слышал. Я шел в комнату и думал только о том, что ее щека пахнет мукóй. И на вкус почти такая же.

Про Ленку мы больше никогда не говорили. Но где-то через неделю после случившегося Фёкла заявила, что мне нужен психолог. Сама бы она, конечно, до такой глупости не додумалась. Это ее Валюха надоумила! Она на этих штучках просто помешана.

«Надо спасать ребенка!» – сказала Валюха по телефону. А я услышал, потому что она так орала, как будто я тону в море на глазах у всего пляжа, но никто не обращает на меня внимания. И Фёкла стала звонить психологу, которого ей Валюха рекомендовала. Я всех подробностей, конечно, не знаю. Она же в ванной закрылась. И еще воду включила, бессовестная. Но назавтра мы уже пошли на прием.

Я сначала нервничал. Не каждый же день к психологу ходишь! Еще и рубашку пришлось надеть – парадную! Я Фёкле сто раз говорил, рубашка мне тесная, но разве ей что докажешь? Пока человек у нее на глазах не задохнется, она и ухом не поведет.

В общем, когда мы дошли до кабинета, у меня уже язык на бороде висел. И мысли путались. Психолог оказался тетенькой, причем довольно молодой. Меня это тоже несказанно удивило. Я-то думал, они все древние и похожи на Эйнштейна. Сам он тоже не психолог, но похож на него просто до жути!

– Вы нас в коридоре подождите! – велела психолог Фёкле и взяла меня за руку. – А мы пока побеседуем, да?

Я хотел сказать «нет», но воротник так передавил мне горло, что я даже пикнуть не мог. А поскольку руки у меня были заняты (одну схватила психолог, а вторая, как назло, застряла в кармане брюк), я стал дико мотать головой, как настоящий сумасшедший. На самом деле я просто хотел, чтобы эта проклятая рубашка наконец треснула и дала мне возможность нормально дышать. Но вид у меня был точно такой – как у сумасшедшего.

Психолог поспешно увела меня в кабинет, как я понял, подальше от Фёклы и ее умопомрачительной физиономии. Я, честно, даже смотреть на нее боялся, чувствуя, как мне потом влетит.

– Воды хочешь? – Психолог усадила меня на диван.

Я наконец расстегнул пуговицу и прохрипел:

– Нет, спасибо.

– Может, конфету? – Она подвинула мне вазочку.

Я взял первую попавшуюся и сунул в рот, чтобы она поскорее от меня отвязалась. С желе, главное. Вечно мне везет.

– Нравится? – заискивающе улыбнулась психолог.

– Очень, – сказал я, морщась. И вдруг увидел у нее усы. Я такие только у бабы Шуры видел, и то – там почти незаметные были, седые, а здесь – чернющие. Настоящие мужские усищи. Ну, может, усики.

– Твоя бабушка сказала, что ты рисуешь? – Она по-прежнему не сводила с меня глаз. Но теперь уже и я вытаращился на нее как ненормальный. Кивнул через силу и даже не стал объяснять, что Фёкла мне не бабушка.

– Хочешь порисовать? – Она полезла в стол за бумагой.

– А что рисовать? – спросил я смиренно.

– Рисуй что хочешь, – разрешила психолог, – а я пока задам тебе несколько вопросов, ладно?

– Ладно. – Я жутко обрадовался, что для меня нашлось какое-то занятие, и схватил протянутый карандаш. Нельзя же вечно сидеть и так на нее пялиться.

А потом случилось самое страшное. Сам не знаю, как так вышло, но, пока она задавала свои вопросы – о школе, о Фёкле, о том, что мы едим на завтрак (ей-то какое дело? я же не спрашиваю, как часто она подстригает свои усы!), – я стал рисовать ее лицо. С усиками! Из-за всех этих вопросов я потерял бдительность, и вот пожалуйста – эти проклятые усы влезли мне в голову, как какие-то тараканы.

Я стал беспомощно озираться в поисках ластика, но всевидящий психолог тут же учуяла мое беспокойство.

– Ну, давай посмотрим, что ты там нарисовал. – Она требовательно выставила руку.

Я покорно протянул листок, с ужасом ожидая реакции.

– Это… – Она запнулась. – …это кто?

И тут же потянулась рукой к своим усикам. Я чуть в обморок не грохнулся, глядя, как она их приглаживает.

– Это… ваш брат, – затравленно пискнул я.

– Кто? – Она испуганно отодвинула от себя рисунок. – Брат?

– Да. – Я немного приободрился. – Брат-близнец!

– Но у меня нет брата. – Она смотрела на меня печальными глазами.

– Ну вот! – Расплывшись в ободряющей улыбке, я снова, теперь уже торжественно, вручил ей листок. – Значит, будет.

Из кабинета я вышел с улыбкой победителя. Впрочем, моя радость тут же улетучилась, стоило мне увидеть Фёклу. Она стояла красная как рак. И я сразу догадался, что эта прохиндейка подслушивала.

– Зайдите ко мне, – прогремела еще недавно благодушная психолог. Фёкла послала мне уничтожительный взгляд, как бы говоря: «Только попробуй сдвинуться с места!» – и скрылась в кабинете. А я пожал плечами, как бы отвечая: «Где яблоко, там и яблоня», – и тут же приложился ухом к двери.

Они говорили вполголоса, но кое-что я всё-таки разобрал.

– Очень запущенный случай, – ябедничала психолог. – Ребенок замкнутый, на контакт не идет. И потом, – она запнулась, – все эти проекции…

– Он просто стесняется, – пыталась защищать меня Фёкла.

– Ну вы же понимаете, – увещевала психолог. – Ребенок растет без матери. У вас, простите за бестактность, уже возраст. Без квалифицированной помощи вы с ним просто не справитесь.

– И что же делать? – испуганно пролепетала Фёкла.

– Для начала я рекомендую терапию, – стала диктовать психолог. – В частном порядке, разумеется.

– Мг-мг, – отвечала Фёкла.

– Но и этого недостаточно. Повторяю, мальчик очень запущенный. Если видимых улучшений не будет, рассмотрим другие, более эффективные методы.

– К-к-какие методы? – Я уже по голосу понял, что Фёкла вот-вот выбросит белый флаг и объявит капитуляцию.

Психолог нерешительно зашелестела бумажками, но потом всё же выдала:

– Специальные учреждения… как раз для таких, как он.

После этого Фёкла сразу вылетела в коридор, схватила меня за руку и поволокла домой. Я еле за ней поспевал – так она неслась. Как будто на метле летела.

Дома она затолкала меня в комнату и велела:

– Почитай, пока я ужин приготовлю.

И умчалась на кухню, как я понял, звонить Валюхе. Но когда через час с лишним она не появилась, я забеспокоился и пошел проверять, в чём дело. И нашел ее на кухне рыдающую.

– Как же это… – выла она в передник.

Я сел рядом и тронул ее за руку:

– Это случайно получилось.

– Ну зачем? – донеслось до меня сквозь всхлипывания. – Зачем ты ей усы нарисовал?

– Ну так… просто. – Я даже растерялся от такого коварства. Да как она вообще посмела рассказывать такое? А как же врачебная тайна?

– У-у-у. – Фёкла зарылась лицом в передник. – Значит, ты и правда – того! С приветом!

– Ну c приветом. И что? – Пожал я плечами. – Вот такой я у тебя приветливый.

Она шумно высморкалась. Вроде даже успокоилась немного. А я сказал:

– Чего ревешь? Пошли пельмени лепить!

И мы пошли. Я даже тесто ей помог замесить – так мне ее жалко было.

– Скажи честно, – попросила Фёкла, когда мы уже ужинали. – Зачем всё-таки ты усы нарисовал?

Пришлось рассказать. Как она хохотала! Хорошо хоть не лопнула! Мы же с ней целую кастрюлю пельменей съели. Я прямо обалдел, когда увидел. А Фёкла объяснила, что это на нервной почве.

– Значит, ты не отдашь меня в учреждение? – спросил я, когда мы насмеялись.

– Да бог с тобой. – Она смахнула слезы. – Куда же я тебя отдам такого?

А потом вдруг прижала к себе и поцеловала в макушку:

– Ты же мой родной. Я тебя никому и никогда не отдам.

– Обещаешь? – Я с облегчением уткнулся носом ей в плечо.

– Обещаю, – сказала она тихо. – Конечно, обещаю.

– Она мне пообещала. А теперь я здесь. Я всегда думал, раз со мной такое уже случилось, значит, всё – больше никогда. Значит, она у меня теперь навсегда.

Ржавый смотрел на меня без всякого выражения. Не лицо, а маска.

«Может, и хорошо, что так. Так даже лучше!» – Я прикрыл глаза, а когда снова открыл – увидел маленькую морщинку у него на лбу. Она медленно расползалась, становясь всё шире и шире, а потом вдруг – крак – и треснула. И вся эта маска провисла у него на щеках, точно сдувшийся шарик.

– Так бывает, – сказал он тихо. – Никто не виноват.

– Виноват. – Я сцепил руки, царапая ладони ногтями. – Конечно, виноват. Я ведь ей даже спасибо не сказал. Ни разу не сказал, хотя должен был. Всё думал, ай, потом, когда-нибудь.

Я вытер рукавом соленый ручеек под носом, но он снова быстро набежал. Тогда я всхлипнул – раз, и потом еще раз. Просто чтобы он больше не проливался.

– Она же одна была, когда… А я по утесу шастал… Если бы я тогда не опоздал…

– Ты не виноват. – Рыжий упрямо мотнул головой. – Она же сама.

– Она меня спасла, понимаешь?! – выкрикнул я беспомощно. – А я ее – нет.

Ржавый положил руку мне на плечо.

– Отстань! – Я злобно дернулся. Что мне его жалость?

– Сева! – пробормотал он и так в меня вцепился, прямо как клещ! А я подумал: «Черт с тобой!» И вот тогда уже заревел по-настоящему.

Мне даже стыдно не было. Я вообще ничего не чувствовал – ни ног, ни рук. Просто выл в голос, чтобы вся эта соль поскорее вышла. И выталкивал ее как мог – губами, горлом, даже щеками, чтобы она вылилась и перестала жечь меня изнутри.

– Это ты ее спас, – долетело до меня яростное.

Я даже плакать перестал. Утерся рукавом – сначала нос, потом пекущие слезы.

– Это ты ее спас, Сева, – настойчиво повторил Ржавый. – Сразу, как только появился.

Я смотрел на него непонимающе.

– Она без тебя спилась бы давно, – сказал он окрепшим голосом. – Вон как Яшкина или еще чья… А с тобой… Ты же ей целую жизнь подарил!

Он что-то еще говорил, размахивая руками. Забыл, видно, что мы на дереве.

А я смотрел на него и думал, что сейчас этот дурень сорвется вниз и воткнется головой в землю, как морковка. И как я его тогда буду вытаскивать? Меня это зрелище так позабавило, что я не удержался и хихикнул.

– Ты слышал, что я сказал? – Ржавый выпучил глаза, как лягушонок.

– Да, – сказал я, широко улыбаясь. – Слышал.

Я сидел и слушал, как оживают мои ноги и руки. И уже даже пальцы чувствовал. А еще – сладкий привкус муки´ во рту. Если честно, я сам не понял, откуда он там взялся.

А потом она замолчала. Сначала я подумал: «Спит!» Ходил всё утро, прислушивался. Даже попрыгал немного, чтобы ее растормошить. И всё равно – тишина. Тогда я снова подумал: «Дуется, наверное, что я про ту историю с усами рассказал. Как она меня в интернат сдать хотела!» Я специально так подумал, чтобы ее разозлить и вывести на чистую воду. Но она даже не пошевелилась! Ну а потом мы с Ржавым наткнулись на кормушку для оленей и завалились в нее спать.

Помню, Ржавый еще сказал:

– Раз здесь кормушки стоят, значит, и люди – где-то рядом.

Но я даже не успел толком обрадоваться, потому что тут же уснул. Честно, я и не предполагал, что эти кормушки такие удобные. Спи – не хочу. Вот мы и спали. Отсыпались после бессонной ночи. Я для себя лично сразу решил – всё, больше никаких елок. У меня после них и так всё тело болело, словно битое. И еще тошнило – жуть как.

– Это точно из-за клеща, – сказал Ржавый, когда мы снова двинулись в путь. – Или грибы.

И вот тут я сразу вспомнил про Фёклу и подумал: «Почему она до сих пор молчит? Особенно сейчас, когда я, считай, на грани жизни и смерти».

Я даже обиделся немного. Потом не выдержал и спросил:

– Ты чего молчишь?

– Так, – Фёкла лениво зевнула.

– Как это – так?

– Тебе теперь есть с кем разговаривать, – отозвалась она глухо.

Я украдкой покосился на Ржавого. Со вчерашней ночи мы почти не разговаривали. Может, потому, что до утра всё друг другу выболтали? Я ему столько всего рассказал! И про Жеку, и про художку, и вообще! Даже про Маринкин телефон сболтнул, хотя, конечно, не надо было. Но, с другой стороны, я же не специально.

Как-то раз они к нам на пирог пришли – всей семьей. И пока взрослые пили чай, мы с Маринкой в моей комнате маялись. Я ее как человека просил – не кроши на диван. Но она, как поросенок, всё покрывало крошками засыпала. А я же крошки вообще не переношу. У меня от одного только их вида всё тело чешется. В общем, я так разозлился – не передать, и как только она пошла за добавкой, схватил одеяло в кучу, выбежал на балкон и стряхнул все эти крошки вниз. Я же не знал, что там еще Маринкин телефон лежал. Новенький! Я на него вообще старался не смотреть, чтобы не умереть от зависти. Вот и не заметил. Потом уже понял, когда он по баб-Шуриному подоконнику грохнул. И тут Маринка, как назло, вернулась. И такая:

– Ты мой телефон не брал?

А я такой:

– C чего вдруг я буду чужой телефон брать? У меня свой есть.

Маринка сразу красной стала:

– Нет у тебя никакого телефона!

И как кинулась на меня:

– А ну давай сюда телефон! Я с Игорем переписываюсь.

Игорь – это Маринкин хахаль. Вот уж кто-кто, а этот мне никогда не нравился. Если честно, то я его даже презирал немного. Нет, ну а что это вообще за мужик? Возле подъезда трется, а в дом не заходит? Это он так Валюху боялся! Прямо как я – грозы. Но, с другой стороны, я его даже жалел немного.

В общем, эта чокнутая Маринка так орала, что к нам все соседи сбежались. Ну не все, но Валюха с дядей Колей тут же прибежали.

– Я Севу знаю, – сказала Валюха. – Он не мог взять.

– Тогда кто? – обливалась слезами Маринка. – Мы здесь вдвоем сидели!

– Донь, ну, может, ты его дома забыла? – предположил дядя Коля, за что и поплатился. Они на него все втроем налетели, особенно Фёкла. Эта так вообще – предательница. Хоть бы слово за меня какое замолвила.

– Если я только узнаю, что ты на этот телефон хотя бы одним глазом смотрел… я с тебя шкуру спущу! Люди к нам со всей душой, а он…

Это она мне так вслед кричала, пока я с лестницы летел. Наврал, что к Жеке, а сам под балконы побежал – телефон искать.

– Кстати! – неожиданно вспомнил Ржавый. – Ты телефон тогда нашел?

– Маринкин? – я страшно удивился.

– Ну да.

«Обалдеть! – подумал я. – Он опять мои мысли читает!»

И сказал, всё еще удивляясь:

– Ага, прям-таки нашел! От него даже чехольчика не осталось. И хватило же у кого-то совести взять!

– И не говори! – насмешливо вставил Ржавый.

– Я потом всё взвесил и понял – это кто-то из наших, из подъездных. Ну а кто еще мог под балконами шастать? Лично я сразу на бабу Шуру подумал.

– Ну ты и клоун! – обхохатывался Ржавый. – Так а Игорь что?

– Ну что? – Я закусил губу. – Плакал Игорь!

И тут же стал серьезным. Пусть не думает, что я совсем уж бессовестный.

– А ты себе какой телефон хочешь? – спросил я.

– Никакой! – Ржавый тоже перестал смеяться.

– То есть как… – не поверил я. – Совсем-совсем никакой?

– Совсем-совсем. У Томочки не забалуешь.

– Не разрешает? – У меня даже плечи заныли от этой новости. – А я-то надеялся…

– Ну, если спонсор какой подарит, – обнадежил меня Ржавый. – Или, там, опекун. Вон у Верки видел какой?

Я кивнул.

– А у тебя есть спонсор?

– Нет. – Он безразлично пожал плечами.

– А почему? – не отставал я. – У Верки же есть.

– Ну… – Ржавый сделал вид, что улыбается. – Наверное, потому, что я не такой красивый.

– Может, просто вредный? – подбодрил я.

Он невесело хмыкнул.

– Или просто рыжий.

Я снова украдкой скосил на него глаза. Ну да, рыжий. И тощий впридачу. А за последние дни так вообще исхудал – одни только уши остались. Но в целом ничего.

Я вдруг с удивлением подумал: «Странно. Когда он перестал казаться мне противным? Я же на него раньше даже смотреть не мог!»

– Да нормальный ты, – расщедрился я вслух. – Только ресницы всё портят.

– Чего это? – покраснел Ржавый.

– Они у тебя девчоночьи! – хихикнул я.

– А у тебя кудряхи, как у Маняхи. – Он показал мне язык.

И дальше мы пошли веселее. Правда, я потом опять всё испортил. Сказал:

– Да не расстраивайся ты из-за этого телефона! У меня вон тоже нет.

– С чего мне расстраиваться? – Рыжий сразу насупился. – Он мне не нужен!

– Ну как же… – Я смотрел на него как на дурачка. – Телефон всем нужен.

– Вряд ли мне кто-нибудь позвонит, – буркнул Ржавый.

«Точно». Я сконфуженно замолчал.

А он вдруг как завопил:

– Ну ничего себе!

– Чего? – не сообразил я.

– Гляди, какая бандура! – Ржавый со всех ног побежал к земляной насыпи. Я послушно затрусил следом и вдруг увидел металлическую дверь.

– Это же бункер! – вопил Ржавый, как будто мы мешок золота откопали. – Ты что, не врубаешься?

– Врубаюсь, – сказал я неуверенно. – Ну бункер, и что?

– Военный! – просиял Ржавый. – Тут, наверное, партизаны жили.

– Или фашисты? – подхватил я. – На них это больше похоже!

– Почему это больше? – оскорбился Ржавый.

– Потому что у них была высокоорганизованная компания, – заговорил я тоном школьного учителя. – Там одна техника чего стоила! А у нас что? – Я махнул рукой. – Наши всё больше землянки копали.

– Ах так! – разошелся Ржавый. – Сейчас я тебе покажу наших. А ну защищайся.

Он стал шутливо тыкать в меня палкой.

– Сейчас ты у меня получишь, фриц проклятый!

Тут уж и я включился. Фриц у меня сразу не получился, а вот мистер Хайд – это да. Он же вроде как мой кумир! Ну, если выбирать из темных личностей. Я иногда и в доктора Джекила превращаюсь, но медицина в принципе – не мой конек. А вот злодейства! В общем, я изобразил дьявольскую усмешку и сказал:

– Агр-р-р!

А Ржавый запищал, как Мэри Райли, и хотел грохнуться в обморок, но потом подобрал свои юбки и пустился наутек. А я стал гонять его по кругу вокруг бункера и всё приговаривал:

– Агр-р… агр-р.

Но потом, на очередном повороте, неожиданно споткнулся и упал. А когда поднялся, Ржавого уже не было. Он исчез.

Я сначала глазам своим не поверил. Подумал: куда он делся? Ходил вокруг этого бункера, как дурак. Раз сто его обошел и еще всё время оборачивался, чтобы Ржавого схватить. Я же был уверен, что он за мной хвостиком ходит. Таким, неуловимым. Но нет, рыжий хвост точно под землю провалился!

Я лег на землю и прижался к ней ухом. Понятное дело, в шутку. И вдруг:

– Сева! – донеслось до меня откуда-то снизу. – Сева!

Без шуток, из-под земли! Меня прямо в воздух подбросило от неожиданности.

– Ржавый! – Я, как юла, закрутился на месте. – Ты где?

Молчание.

– Ржавый! – заорал я не своим голосом. – Хватит придуриваться. Выходи!

– Сева, – послышалось жалобное хныканье. – Я здесь.

– Где здесь? – Я шарил глазами по земле. – Я ничего не вижу.

– В бункере, – простонал он. – Я провалился.

У меня от волнения вся шея взмокла.

– Как ты мог провалиться? – спросил я севшим голосом.

– Не знаю. Я бежал, а потом провалился.

И тут я увидел люк. Открытый люк с черной дырой посредине.

Я опустился на карачки и пополз к нему, замирая от ужаса. Мне казалось, что сейчас подо мной разверзнется земля и я тоже куда-нибудь упаду. В яму или еще куда похуже. Но я никуда не упал и благополучно добрался до люка. А потом еще и заглянул в него.

Он был глубокий. Не такой, как колодец, конечно. Но глубокий и темный. Ржавого я рассмотрел с большим трудом. Он лежал на боку, скрючившись, как несчастная гусеница.

– Ржавый? – выдохнул я в люк. – Ты как?

– Я… – Он тихонько поскуливал. – Я…

Сам не знаю зачем, но я стал на него кричать:

– Что с тобой? Говори сейчас же!

– Сева… – протянул он умоляюще. – Я, кажется, ногу сломал.

– Ногу? – еще больше разозлился я. – Ты шутишь, да? Нашел время!

– Мне уже даже не кажется. – Рыжий протяжно застонал. – Я ее точно сломал.

Я откатился от люка и лег. Даже глаза закрыл – так мне стало плохо. И вдруг услышал, как он тихонько плачет.

– Ржавый? – позвал я испуганно. – Ты чего?

– Н-н-ик… н-ничего, – он начал икать сквозь плач.

– Тебе больно?

– Я часы разбил. – Он уже не плакал, а ревел.

– Дедушкины? – ужаснулся я.

– Папины! – проревел он с отчаянием.

Если честно, то я уже и сам чуть не плакал. Только чудом удержался. Набрал воздуха и сказал бодро:

– Ну ничего! Скоро мы выберемся. И часы твои починим.

Плач сменился всхлипами:

– Мы теперь не выберемся. Я не выберусь!

«И я», – мелькнула у меня дикая мысль.

– Нет, выберемся! – сказал я твердо. – За нами спасатели придут.

– Не придут. – Он вдруг притих. – За нами никто не придет.

У меня даже волосы на затылке зашевелились, такой у него сделался голос. Сухой и обветренный. Как у какого-нибудь мертвеца.

– Да ну? Что ты такое говоришь? – я продолжал разыгрывать уверенность. – Ты же сам твердил, что нас скоро найдут!

– Твердил! – процедил он. – Просто чтобы тебя не расстраивать. Ты же у нас неженка. Хлюпик!

– Сам ты хлюпик! – Я так разозлился, что не сразу вник в сказанное. И только потом до меня дошло: – Так ты всё врал? Нас никто не ищет?

– А кто нас будет искать? – Он надрывно засмеялся. – Ирма? Или, может быть, Эдик? Думаешь, мы там кому-то нужны?

– А Томочка? – Я с надеждой ухватился за эту мысль. – Она точно будет. Мы же ее дети!

– Мы не ее дети! – заорал он. – В том-то и дело!

– И всё равно, – упрямо твердил я. – Мы дети. Нас должны искать! Кто-то точно должен.

– Уже пять дней прошло. – Ржавый с трудом перевел дыхание. – Если бы они искали, уже давно бы нашли.

Я сел рядом с люком и обиженно засопел. Я сидел долго-долго, в тишине и в отчаянии, думая, что делать и как теперь выбраться.

– Ржавый? – спросил я, немного успокоившись.

Он сразу завозился. Будто только и ждал, пока я с ним заговорю.

– Ты подпрыгнуть сможешь? – Я вспомнил, как он тащил меня палкой из болота. – Может, я чем-нибудь тебя подцеплю.

– Нет, не смогу… – проскрипел он болезненно. – Нога.

Я и сам знал, что не сможет. Там было слишком глубоко.

– Значит, будем сидеть и ждать спасателей, – сказал я спокойно.

– Сева! – Его голос снова задрожал.

– Ну а что еще делать? – Я, наоборот, старался говорить ровно.

– Сева! – Ржавый чуть ли не взвизгнул.

– Хватит севкать! – завопил я. – Тебя что, заклинило?

– Тут скелет! – хрипло сообщил он.

– Что? – Я, кажется, даже подпрыгнул. – Что ты сказал?

– Я сказал, что тут скелет, – срывающимся голосом повторил Ржавый.

– Скелет? – Я никак не мог собраться. – Может, это заяц какой? Ну или, там, лось? Он большой?

– Он человеческий, – просто ответил Ржавый.

Просто! Да я бы на его месте уже вылетел из этого люка, как торпеда.

– А ты его хорошо видишь? Может, тебе мерещится? – понадеялся я.

– Он рядом сидит. – Ржавый чем-то скрипнул.

«Неужели костями?»

– Не трогай его! – У меня от страха глаза на лоб полезли. – Вдруг он живой.

– Вот спасибо! – Ржавый, судя по голосу, немного повеселел. А я, наоборот, чуть волком не завыл. И вдруг некстати вспомнил: «Волки! Скоро стемнеет, и они придут, чтобы нас съесть», – думал я с нарастающим ужасом. Ржавому хорошо, он в люке сидит. А мне куда деваться? Опять на дерево лезть? Но, с другой стороны, как я его оставлю одного? Тем более что он не один, а с… этим.

Я сразу представил, как они там сидят рядышком. Ржавый, а напротив скелет, улыбаясь своими лошадиными зубами. Это пока светло! Сейчас он просто смотрит на Ржавого пустыми глазницами – грустно и с пониманием. А вот ночью, когда тот уснет…

Я поежился, представив, как скелет медленно вытягивает узловатую руку и, посмеиваясь, кладет ее спящему Ржавому на плечо. А потом еще так ободряюще похлопывает и говорит: «Ну ничего-ничего! Скоро мы с тобой будем вместе».

Я торопливо открыл глаза. Меня вдруг захлестнула настоящая паника.

– Сева, – позвал Ржавый. – Ты там как?

– Ничего. – Я проглотил ком ужаса. – А ты?

– Нормально, – тихо отозвался Ржавый. – Только холодно.

А у меня, наоборот, всё тело горело. И слюна стала вязкой, как клей. Весь рот мне завязала.

– Сева… – снова позвал Ржавый.

– Что? – Я облизнул пересохшие губы. Кажется, всё бы сейчас отдал, чтобы попить.

– Я теперь здесь умру, да? – шепнул он. – И стану как… этот?

– Не умрешь, – сказал я, изо всех сил сдерживая рыдания. – Нас скоро найдут.

– Сева… – позвал он в третий раз.

– Я здесь.

– Мне страшно…

– Мне тоже, – сказал я, закрыл глаза и стал ждать темноты.

Я как будто уснул ненадолго, а потом проснулся и понял, что уже ночь.

– Ржавый, – позвал я. – Ты спишь?

Тишина.

Я сразу вспомнил про скелет и заорал так, что у меня в спине закололо:

– Ржавый!

Я просто дико за него испугался.

– Не сплю я, – сонно отозвался рыжий.

– Точно? – спросил я с подозрением. Я даже не мог проверить, он ли это говорит! Вдруг скелет до него уже добрался?

– Точно, – сказал Ржавый. – Я есть хочу.

Я еле стерпел очередную судорогу. Меня весь день нестерпимо тошнило.

– Долго мне не продержаться, – добавил он обреченно.

Я не знал, что сказать. Как его утешить. Промямлил:

– Я что-нибудь придумаю.

А сам подумал: «Что я могу придумать? Вот Ржавый – он может. Он всегда находит выход. А я что? Я… как он там сказал? Хлюпик!»

– Утром ягоды поищу, – пообещал я через тошноту. – Сброшу тебе.

– Нет. – Ржавый закашлялся. – Утром ты пойдешь дальше.

Я замотал головой.

«Ни за что».

– Тебе надо идти, – бормотал он как заведенный. – Надо идти дальше.

– Я без тебя никуда не уйду, – сказал я как можно тверже.

– Мы здесь оба погибнем, понимаешь?

Я закрыл глаза, чтобы его не слушать, и стал рисовать. Я легко водил по темноте пальцем, вырисовывая знакомые линии. И скоро увидел знакомый силуэт. Это был Нарисованный. Он бежал через лес к большим огням. Красным, желтым, фиолетовым. Они слепили ему глаза, но он всё равно бежал вперед, упрямо отбиваясь от хлещущих веток руками. В какой-то момент я увидел его лицо – оно улыбалось огням и ничего, вообще ничего не боялось. И тогда я понял, что он выбрался.

«Он выбрался, а значит, и мы сможем!»

Я так обрадовался, что открыл глаза. И Нарисованный сразу исчез.

Я закрыл их снова, просто чтобы увидеть его еще раз. Но там была только темнота. Она ворочалась, дышала и шелестела чем-то похожим на фантики. Только намного, намного страшнее.

Я вдруг весь заледенел.

Подумал: «А что, если за этой темнотой кто-то есть? Кто-то такой же страшный? Или еще страшнее?» Кто-то сидит там и вот так же, как я, рисует. Водит узловатым пальцем по темноте и рисует меня, как я – своего Нарисованного. И как бы я ни противился, как бы ни упирался, он будет делать со мной всё, что захочет. Потому что он – Властелин моей жизни. А я – его Нарисованный.

– Сева? – Голос Ржавого продирался ко мне сквозь темноту. – Ты меня понял?

Я открыл глаза и сказал:

– Понял. Я теперь всё понял.

– Сева, – снова позвал он. – Так ты пойдешь?

Я обхватил руками голову и надавил, сильно-сильно, чтобы провалиться куда-нибудь. Хорошо бы под землю, к Ржавому. Вдвоем будет не так страшно.

– Сева, – звал меня Ржавый. – Сева.

Но я сидел, словно глухой, слепо таращась в темноту. А потом вдруг увидел огоньки. И сразу понял:

– Это они.

Они пришли за нами. Целая стая кровожадных волков. Большие и маленькие, они двигались плотным кольцом, заходя с разных боков, обступая. Они шли крадучись, но уверенно. Как будто точно знали – где мы и что они с нами будут делать, когда схватят.

Вдалеке послышался протяжный звук.

«Вот как они, оказывается, воют, – подумал я отрешенно. – Совсем не так, как собаки».

– Сева, что случилось? Почему ты молчишь? – допытывался Ржавый. Я, наверное, долго не отвечал, раз он так раскричался.

– Ничего, – вздрогнул я. В темноте что-то мелькнуло. Что-то белое и острое.

«Зубы!» Я смотрел перед собой не отрываясь. Ждал, когда из темноты вынырнет оскаленная пасть.

«Может, спрыгнуть в люк, к Ржавому? – лихорадочно соображал я. – А если я разобьюсь? И буду лежать там мертвый? Он тогда точно чокнется!»

– Сева! – угрожающе завопил Ржавый. – Не молчи. Ты меня пугаешь!

«Надо увести их от люка, – мелькнула у меня странная мысль. Но я неожиданно ухватился за нее и не отпустил. – Точно! Надо отвести их в сторону. Пока Ржавый в люке, они его не заметят. И он сможет дождаться спасателей».

Я вскочил и чуть не упал. Ноги у меня были ватные.

– Ржавый. – Я весь дрожал от слабости. – Ты посиди тут немного, ладно? А я скоро приду.

– Ты куда? – Он снова начал всхлипывать. – Не уходи! Не оставляй меня одного.

– Я тут… рядом, – бормотал я, с трудом стаскивая с себя куртку.

Потом потянулся и повязал ее на дерево возле люка – так высоко, как только смог. Надеюсь, они до нее не доберутся.

– Сева… Сева, ты здесь? – Голос Ржавого становился всё тише. Это потому что я побежал. Я больше не мог выносить его крики и побежал.

Огоньки мелькали среди деревьев. Они становились ближе и ближе, а звуки – всё четче. Я бежал непонятно куда, выставив перед собой руки, но ветки всё равно хлестали меня по лицу.

– Ничего… – повторял я себе. – Ничего.

Струя света ударила мне прямо в лицо. Я нагнул голову, защищаясь от невидимых зубов, и зажмурился, но всё равно успел заметить белое пятно, мелькнувшее среди деревьев.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

«Это Захарушка! Он пришел за мной вместе с волками».

Я заметался в разные стороны, как загнанный звереныш, и вдруг услышал нечеловеческий рев:

– Вот он!

Послышался дикий треск, вопли. Кто-то побежал.

– Захарушка, не надо! – заорал я, прикрывая лицо руками. Но это был не Захарушка, а Бородач в охотничьем костюме.

Я еще успел подумать: «А где Камуфляж?» – и в панике метнулся в сторону.

– Стой! – Он побежал мне наперерез и схватил, конечно.

Сердце колотилось у меня в ушах. Я визжал и царапался, и даже куснул его пару раз, но он всё равно держал меня мертвой хваткой.

– Тише, тише, дружок, – повторял он ласково. – Уже всё хорошо.

Я только потом понял, что он меня обнимает. И сразу заплакал.

– Тише, тише. – Бородач подхватил меня под мышки, напрягся и одним махом забросил к себе на плечо. – Вот так.

Взял и понес, как куклу.

Свет становился всё ярче. Я открыл глаза и увидел бегущих к нам людей.

– Где второй? – орал высокий мужик в кепке. – Он с ним?

Бородач покачал головой, и я вместе с ним – своей. Она просто болталась туда-сюда, как шарик, пока он нес меня к машинам.

Раз – меня подхватили и уложили на какой-то мат.

– Он там, – шепнул я Бородачу, пока он укутывал меня одеялом. – Там, где куртка.

Бородатое лицо закивало и тут же исчезло – его будто стерли ластиком. И тут же нарисовали другое – мокрое и женское.

– Севочка! – закричала какая-то женщина. – Миленький мой!

«Фёкла?» – подумал я, путаясь. И вдруг увидел склонившуюся надо мной Томочку.

– Севочка, – всхлипнула она умоляюще. – Где Валя?

«Значит, мы всё-таки ее дети», – пронеслось у меня совсем уже бредовое.

Я замотал головой.

– Что? – Она склонилась еще ближе. – Что ты хочешь сказать?

– Он не Валя, – вот что я хотел сказать. Но не успел.

Томочку вдруг закружило и подбросило куда-то вверх. А небо оказалось прямо у меня под ногами.

Я открыл глаза и сразу увидел солнце. Оно стучалось ко мне в окно – яркое и горячее, как лампочка.

– Проснулся? – послышался знакомый голос.

Я обернулся и увидел Фёклу. Она сидела на стуле, у моей кровати, прижимая к себе белый пакет с красной надписью. «Вишнёвка», – прочитал я. Так назывался магазин рядом с нашим домом.

– Принесла тебе тут всякого. – Она смущенно улыбнулась. – Бананы сразу съешь, пока не сгнили. На акции брала!

Я молча кивнул, не сводя с нее глаз.

– Тут еще груши, сливы. – Фёкла, потупившись, суетливо зашелестела пакетом. – Только мой хорошо. Не глотай нитраты.

Я почувствовал, как у меня затекают ноги, и, не удержавшись, заворочался.

– Лежи, лежи. – Она тут же вскочила, заботливо поправляя на мне одеяло. – Тебе надо отдыхать.

– Ты умерла, – выдавил я через склеенные губы.

– Что? – Фёкла испуганно отшатнулась.

– Ты же умерла! – повторил я громче.

Она резко покраснела:

– Ты белены объелся? Что еще за шутки?

– Я сам видел! – перебил я. – И не отрицай!

– Но… – Фёкла, будто задумавшись, прикусила губу.

Потом вскочила и стала ходить из угла в угол. Цветастые края халата волочились за ней, как павлиний хвост.

– Ладно! – Она вдруг встала, уперев руки в боки. – Ну умерла! И что?

У меня внутри всё упало:

– Ничего. Я так и думал.

– Думал он! – Фёкла сердито шмыгнула носом. – Много будешь думать, скоро состаришься.

И тут до меня дошло:

– Ты за мной пришла, да? Я тоже умер?

Она, сощурившись, уселась обратно на стул:

– Прямо-таки! Ишь чего захотел!

– Может быть, и захотел! – сказал я мрачно.

– Сева. – Ее голос размягчился и сделался таким добрым, что у меня тут же засвербело в носу. – Ты будешь жить долго и счастливо, – тихо сказала Фёкла. – Я тебе обещаю.

– Ты уже обещала. – Я со злостью сморгнул набежавшие слезы. – Ты дала слово, что никогда меня не оставишь. А сама…

– Обещала. – Она с готовностью кивнула. – И я здесь, с тобой.

– Где? – буркнул я. – Тебя даже не видно.

– Но это не значит, что меня нет. – Она вдруг посмотрелась в висевшее напротив зеркало. – Я есть! Точно тебе говорю!

Сам не знаю зачем, но я тоже в него заглянул. Внутри зеркала плескалось белое солнце – такое обжигающее, что я сразу зажмурился. А когда открыл глаза, снова увидел Фёклу.

– Видишь? – Она улыбнулась моему отражению. – Я есть.

– Ты со мной больше не разговариваешь! – пожаловался я сквозь слезы.

– Ты можешь сам со мной поговорить! – Фёкла ласково взъерошила мне макушку. – В любой момент, когда захочешь.

Я ухватил ее руку и прижался к ней щекой. Рука была сухой и теплой и привычно пахла мукóй.

– А ты ответишь? – Я примирительно всхлипнул. – Я не хочу забывать твой голос.

– Не забудешь. – Она покачала головой и вдруг как будто засобиралась.

– Ты уходишь? – насторожился я.

Фёкла кивнула:

– Мне пора.

– Не уходи, – отчаянно зашептал я. – Побудь еще немного. Хочешь, давай бананы съедим?

Она рассмеялась:

– Сам ешь свои бананы! – И шутливо погрозила мне пальцем. – Только помой хорошо.

– Ты вернешься? – Я напряженно всматривался в ее лицо. Я только сейчас заметил, какое оно ровное и гладкое. Вообще без морщинок! – Когда ты вернешься?

– Скоро. – Фёкла выжидающе смотрела на небо. – Как только солнце появится.

– Как это? – тормошил ее я. – Утром?

– Наклонись-ка! – Она вдруг поманила меня пальцем. – Скажу кое-что.

Я послушно наклонился.

– Я буду приходить к тебе вместе с солнцем, – шепнула она мне в самое ухо.

«Что?» – Я разочарованно отстранился.

– Но зимой нет солнца.

Фёкла пожала плечами и молча подошла к окну.

– И осенью тоже, – я отчаянно пытался с ней сторговаться.

Но она уже открыла створки.

– И даже в марте нет, – закричал я. – Так нечестно!

Фёкла наконец обернулась и сказала:

– Есть! Просто смотри внимательнее.

Я открыл глаза и сразу зажмурился. В окно светило солнце – яркое и горячее, точно лампочка.

– Проснулся? – послышался знакомый голос.

Я обернулся и увидел Маечку. Она сидела возле моей кровати, прижимая к себе знакомый пакет с красной надписью. Я в таком хранил свои художества.

– Привет. – Маечка несмело улыбнулась. – Я подумала, ты захочешь порисовать.

Я молча кивнул, не сводя с нее глаз.

– Вот. – Она вытащила из пакета альбом и протянула мне, слегка потупившись. Щеки у нее были пунцовыми.

– Куда она делась? – выдавил я через склеенные губы.

– Кто? – Маечка подняла глаза.

– Фёкла. – Я моргнул. – Где Фёкла?

Маечка осторожно накрыла мою руку своей.

«Пальцы опять холодные», – зачем-то подумал я.

– Она умерла, Сева, – прошептала Маечка. – Ты что, забыл?

И я сразу всё вспомнил.

– А девчонка твоя – молодец. Боевая! – Круглобокая медсестра подмигнула мне накрашенным глазом. – Который день здесь торчит, не выгнать.

– Долго мне еще с этим лежать? – Я старательно отводил глаза в сторону – подальше от иглы, торчавшей с обратной стороны локтя.

Медсестра равнодушно пожала плечами:

– Еще денек-другой покапаем. Ты же заразу подхватил.

– Энцефалит? – пробормотал я.

– Бог с тобой. – Она вся затряслась от хохота, как желе. – Энцефалит? Здесь?

И покачала головой, словно хотела сказать: «Бред какой-то!»

Я заелозил по постели. Хотел спросить у нее про Ржавого, но вспомнил, что час назад уже спрашивал. Вряд ли там что-то изменилось.

Дверь открылась, и в палату ворвался запыхавшийся Яшка.

– Здрасьте пожалуйста! – ахнула медсестра. – А бахилы где?

– Ну я только на минутку! – Он умоляюще сложил руки.

– А ну марш отсюда, кому сказала, – загремела она.

– Ну теть Люд, ну будьте человеком! Я же его целых восемь дней не видел. – Яшка захихикал. – Соскучился!

Я дернулся. Восемь дней в лесу! Не пять, как мы думали, а восемь! До сих пор не верится.

– В лесу время останавливается, – объяснил мне Бородач. То есть Сергей Алексеевич. Он спасательным отрядом руководит, пропавших людей по всему свету ищет. И меня вот нашел. А потом еще и похвалил! Сказал, что я – молодец и вообще храбрый малый. Всё это, конечно, чушь собачья. Ну какой я храбрый? Я же от него вон как улепетывал! Но Сергей Алексеевич сказал, что это – от обезвоживания. Ну и плюс меня же клещ укусил. Это тоже сыграло! Вообще, он мне много чего интересного рассказал. А в конце предложил:

– Как подрастешь – в отряд приходи. Нам такие ребята нужны.

Я сказал:

– Спасибо, приду обязательно!

А он опять сказал:

– Вместе с другом приходите!

Я тогда подумал: «Как? Если он теперь безногий!» Так мне медсестра сказала, сразу, как только я очнулся. И больше я уже ничего не спрашивал. Боялся.

А Сергей Алексеевич вдруг похлопал меня по плечу и такой:

– Хорошо, что вы вместе были. Если бы поодиночке – мы бы вас вряд ли нашли!

А я снова подумал: «Ну как же! Нашли бы когда-нибудь. Этот бункер – он же совсем близко от лагеря был. В трех километрах всего. А костер, который мы бросили, – в двадцати. Спасатели его нашли и потом просто двигались с собаками по нашему следу. А мы, как дураки, кругами ходили. Пока Ржавый не провалился».

Тут уже я не выдержал и спросил про него. Когда-то ведь надо спросить!

А медсестра услышала и такая:

– Это тот, что ли? Который фрукт?

Сергей Алексеевич засмеялся:

– Он!

– Вот мальчишки! – пожаловалась она. – Ему еще ногу полгода в гипсе растить, а он уже бегать просится.

«Да, – подумал я. – Это точно Ржавый».

Оказалось, что мы с ним всё это время рядом были. На одном этаже, просто в разных палатах. Томочка нас сначала вообще в город увезти хотела, но побоялась. Там же сейчас за воротами кто только не шастает! И вообще, сейчас лучше всем вместе держаться, пока на нас с Ржавым такая охота идет. А в лагере всё-таки охрана. Ну и потом, у них же здесь свой лечебный корпус. И медицинское оборудование – самого высокого класса. Шутка ли, японцы строили!

Ржавого нашли по куртке, которую я оставил. И вытащили, конечно. Томочка потом сказала, что он еще легко отделался. Мог бы вообще без ноги остаться, если бы не врачи. Они ему какие-то спицы в ногу вставили!

– Но ты тоже молодец, – с чувством добавила Томочка. – Здорово с этой курткой придумал!

Она потом вообще заявила, что я – герой. Что мы оба герои, но я – вообще вне конкуренции. И тут же попросила Ржавому не говорить. Какая, да? Небось ему то же самое сказала. Знаю я этих женщин! Но я всё равно пообещал, что не скажу. Да и как я мог сказать, если с тех пор в глаза его не видел.

– Теть Люд, ну я того, это, посижу немного, ладно? – долетел до меня бодрый Яшкин голос.

– Ладно, – ворчливо согласилась она. – Но если увижу, что ты опять с ногами на кровать, – пеняй на себя!

– Да ладно вам, – обиженно протянул Яшка. – Когда я с ногами-то?

Но как только медсестра вышла за дверь, он тут же завалился ко мне на кровать. Именно с ногами!

– Ну что, герой? – Он подмигнул мне сразу двумя глазами. – Как жизнь боевая?

Герой… Они теперь все меня так называли. И Маечка, и Верка, и даже Катька – та, которая дылда, а заодно – предмет рыжего воздыхания. А Гнусик так вообще заявил:

– Вас теперь точно усыновят!

– Как это? – испугался я.

– Да так, – подтвердила Маечка. – Вас теперь все знают. Так что могут и усыновить.

Я хотел сказать: «Только если вместе с тобой!» – но постеснялся. При Яшке с Гнусиком это вообще – чревато. Они же мне потом всю жизнь испортят своими шуточками.

– Есть у тебя что пожевать? – Яшка деловито пошарил глазами по тумбочке. – А то до обеда еще – как до луны.

– Там в ящике посмотри, – разрешил я.

Яшка вытащил из тумбочки банан и сразу откусил половину.

«Такой он всё-таки забавный – этот Яшка, – подумал я с удовольствием. – Хорошо, что мы вернулись».

– Про Фальковского уже слышал? – спросил Яшка, дожевав банан.

– Про кого? – Я нахмурился. – Что еще за Фальковский?

– Захар Фальковский. – Он нетерпеливо вытаращил глаза. – Ну, Захарушка!

– Н-н-нет, не слышал. – Я весь съежился. – А что с ним?

– А то! – просиял Яшка. – Вы же его с Ржавым нашли.

«Что за бред?» – Я молча покрутил пальцем у виска.

– Сам ты такой. – Он вроде как обиделся. – Скелет помнишь?

«Ну еще бы я не помнил! Забудешь такое!»

– Ну вот. – Яшка сразу остыл. – Скелет – это и есть Захарушка.

– Но как? – прошептал я. – Бедный…

Яшка надул щеки, словно раздумывая, говорить мне или нет, и вдруг выпалил:

– Эдик его пришиб! Прикинь? Родного брата укокошил.

«Ржавый же сразу его заподозрил!» – подумал я с нарастающим ужасом.

– А как вы узнали? Он сам, что ли, сказал?

– Ой! – Яшка снисходительно махнул рукой. – Ты что, правда веришь в эти сказочки?

Я робко кивнул.

– Да его Фаля сдал, – торжественно объявил Яшка. – Прямо с потрохами!

– Но он же столько лет молчал? С чего вдруг? – сыпал я вопросами. – Из-за нас?

– Ага. Вы когда пропали, тут та-а-акое началось!

Яшка старательно выдержал паузу. И снова:

– Хотя нет! «Та-а-акое» потом началось. Сначала вас просто лагерные искали, ну и милиция. И то – не сразу. А вот дальше… – Он набрал побольше воздуха и затараторил уже без запинки: – Сюда репортеры приехали. Чисто случайно, представляешь? Просто хотели взять у директора интервью – чтобы он про лагерь рассказал. А тут – хоп – оказывается, дети пропали. Ну, то есть вы с Ржавым. Так они в интернете такую шумиху развернули! Волонтеров собрали! Люди со всех городов съехались.

– Ничего себе, – восхитился я.

– Еще Сергей Алексеевич, конечно, молодец. Он сразу всех на уши поставил. Солдат каких-то нашел, с собаками и тепловизорами.

– Да, помню, – снова вставил я.

– А еще про вас передачу показали, – вспомнил Яшка. – По-моему, даже две, по разным каналам. Сбегаем потом в центр, загуглим. Ну а что? Знаешь как интересно на себя со стороны посмотреть! Ну и на нас заодно. – Он вдруг гордо выпятился. – Мы же с Гнусиком тоже интервью давали. Он заявил, что вас цыгане сперли. Вообще, да? А я предположил, что маньяк! А Маечка потом какому-то мужику сказала, что вы в Польшу укатили. И заплакала, представляешь?

Я и сам чуть не расплакался – так меня это тронуло.

– Она, конечно, переживала – жуть как! Ну понятно, они же с Ржавым с детства дружат. А с тобой… – Он вдруг противно захихикал: – А тебя она просто любит.

Я тут же двинул ему ногой за такое. И сказал, чтобы сменить тему:

– Так а Фаля что?

– А! – вспомнил Яшка. – Русел же Томочке всё про вас выложил. Как вы там подрались. Они с Ирмой сначала думали, что вы из-за Фали прячетесь. Ну, потому что ты ему голову пробил.

Тут Яшка, видно, сообразил, что мне эта тема – как ножом по сердцу, и торопливо добавил:

– Да там чепуха, а не рана. Даже не зашивали.

– Хорошо, если не зашивали! – Я правда очень обрадовался.

– Ой, да что там зашивать! – Он презрительно фыркнул. – Мозгов – ноль. Одна солома!

Яшка вдруг вытащил у себя из кармана конфету и стал задумчиво жевать, поглядывая по сторонам. Так, словно вообще забыл о моем существовании!

– И что дальше? – спросил я, теряя терпение. – Мы такими темпами вообще до Захарушки не доберемся.

– Да погоди ты! – нетерпеливо перебил Яшка. – Я просто вспоминаю, как дальше было.

Он сосредоточенно дожевал конфету и такой:

– Так вот! Томочка вместе с Ирмой на Фалю наехали, мол, смотри, сколько репортеров кругом, сейчас они узнают, как всё было, и мы тебя сразу в милицию сдадим. А этот тупарь взял и сболтнул нечаянно, что они с Эдиком Захарушку в каком-то колодце спрятали. Он, видно, не разобрался с перепугу, что они про вас спрашивали, ну и спалил обоих на раз-два. А потом уже всё, поздно было отнекиваться.

– А зачем они его… ну? – Я сделал выразительные глаза.

– Нечаянно. – Яшка грустно вздохнул. – Фаля с Захарушкой хотели из лагеря убежать. В путешествие отправиться. И по этому поводу свистнули у Эдика деньги.

– Могли бы просто попросить, – удивился я. – Они же братья!

Яшка сердито отмахнулся:

– Да уж, братья! Фаля сказал, что это якобы Захарушка придумал! Ага, прям-таки он такой больной, чтобы самому всё придумать! Я думаю, это Фаля деньги украл, а потом просто испугался и на Захарушку свалил. Эдик же их в два счета вычислил и сразу в лес побежал искать. Hашел, конечно. Стал орать, толкаться. Ну и всё. Так Захарку толкнул, что тот головой ударился. И сразу умер. Они испугались и сбросили его в люк. А вы нашли.

Яшка помолчал, а потом страшным голосом добавил:

– Представляешь, если он еще живой был? Ну, когда они его в люк сбрасывали?

– Не представляю, – прохрипел я, думая о Ржавом. Как он тогда в люке кричал!

– Поэтому Захарушка и рыщет теперь по лесу, возмездия ищет, – просиял Яшка.

– Очень смешно, – упрекнул я.

– Не очень, – согласился он.

– Я одного не понимаю. Зачем Фаля Эдика покрывал? Там же его брат был – Захарушка.

– Так и Эдик – брат, – возразил Яшка. – Фаля просто маленький был, глупенький. Испугался, что один останется. Вот и молчал.

– Лучше бы он и правда один остался, – отозвался я. – Был бы тогда человеком.

– Да. – Яшка печально вздохнул.

– И всё равно. – Я никак не мог успокоиться. – Не понимаю. Зачем Эдик эту сумочку взял? Это же вроде как улика!

– Даже не знаю. – Яшка озадаченно поскреб затылок. – Может, потому что она мамина?

– Может. – Теперь уже я тяжело вздохнул, и мы замолчали.

На следующее утро мне сняли капельницу, но до ужина всё равно сказали не вставать. Я приготовился провести еще один бесполезный день в режиме ничегонеделания, но после обеда в палату неожиданно заглянула Маечка и сказала:

– Пойдем по коридору погуляем? Медсестра разрешила.

Я так обрадовался, что вылетел из палаты, как торпеда. Правда, меня на первом же повороте так занесло, что я чуть в стену не врезался.

– Держись за меня, – предложила Маечка.

Я чуть не умер от смеха. Тоже мне опора.

Но взял ее, конечно, за руку. Мне лично больше скрывать нечего.

– Ой! – воскликнула вдруг Маечка. – Я совсем забыла тебе рассказать! Тут такое случилось!

Я сразу напрягся. Вот правда, сюрпризы – это не мое.

– За Мариком же папа приехал! – с сияющим видом сообщила она. И еще так шею вытянула – один в один Царевна-лебедь. Прямо балерина!

– Сева? Ты меня слышишь? – Маечка помахала у меня перед носом ладошкой.

– Слышал. За Мариком папа приехал, – повторил я за ней, как робот. И вдруг очнулся: – А кто это – Марик?

– Ну ты что? – Она дернула меня за рукав. – Наш Марик! Гнусик!

– Гнусик? – Я прямо остолбенел. – Так ведь отец его бросил.

– Не бросил! – заулыбалась Маечка. – Он, оказывается, в другой стране жил. И про Гнусика вообще ничего не знал. А тут вот приехал по делам, и всё случайно выяснилось.

– Ничего себе. – Я почесал затылок. – И что теперь? Он его к себе заберет?

– Ну конечно! – Она радостно закивала. – Обязательно заберет. Там просто с документами какая-то ерунда получилась.

– Какая ерунда? – хотел спросить я и вдруг увидел Ржавого. Он стоял у окна, опираясь на костыль. Правая нога была до колена покрыта гипсом.

– Смотри, кто вышел! – обрадовалась Маечка. – Пойдем?

Я и слова не успел сказать, как она схватила меня за руку и потащила к Ржавому.

Я, конечно, и сам хотел подойти. Да что там подойти – я чуть удержался, чтобы к нему не броситься. Хотя бы привет сказать. Да и вообще обнять, если уж совсем по-человечески. Но на самом деле я еле ноги волочил – так мне было неловко.

Мы подошли уже совсем близко, когда я всё-таки поднял голову и посмотрел на него. Он был бледным, как привидение. И тоже смотрел на меня во все глаза. Как всегда, недовольно.

– Привет, – сказал я тихо.

Он кивнул.

«И всё? – Я сразу весь закипел. – Хоть бы спасибо сказал. Я как-никак ему жизнь спас. Дважды! Но разве этот гаденыш может сделать что-нибудь по-человечески? Ну да, как же! Ему же главное выпендриться. Показать, какой он крутой, а я так просто – замешался под ногами».

Честно, я хотел плюнуть на всё это и пойти вместе с Маечкой своей дорогой. Но вдруг увидел, как он протягивает мне руку. Я стоял как дурак и таращился то на него, то на руку, то опять на него. На самом деле я промедлил-то – всего мгновение, просто чтобы запомнить всё это в деталях. А потом протянул свою.

– Друзья? – спросил он.

– Друзья, – ответил я просто.

И мы пожали друг другу руки.

На следующий день мы все собрались у ворот – провожать Гнусика. Томочка по этому поводу разрядилась в розовое платье с рюшами. А Ирма снова сменила прическу и напялила шляпу в какой-то невозможный горох.

Я стоял рядом с Маечкой и смотрел, как Ржавый скачет к нам на одной ноге, помогая себе костылями.

– Привет, – сказал он, запыхавшись.

– Привет, – ответил я. И мы стали смотреть кто куда, просто чтобы не смотреть на Яшку с Гнусиком. На то, как они прощаются.

Я начал вспоминать лес и всё, что с нами случилось, но всё равно слышал, как они шепчутся.

– Ты давай… держись там, – Яшка говорил бодро и уверенно. – Учись хорошо.

Гнусик мямлил что-то нечленораздельное. Я даже не глядя видел, какие у него красные глаза.

– А ты? – донеслось до меня.

– И я буду, – пообещал ему Яшка.

У меня от напряжения затекла шея. Я стал крутить ею, чтобы размять, и нечаянно увидел, как Гнусик вздрагивает плечами.

– Я не хочу ехать, – начал всхлипывать он. – Я с тобой хочу остаться.

– Ну всё, не кисни, – буркнул Яшка. – Нашел время!

Они неловко замолчали. Я понял, что смотреть уже можно, и перестал прятать глаза. Но Яшка вдруг как с цепи сорвался. Он вцепился в Гнусика так, будто тот сейчас утонет. И зашептал – громко-громко:

– Ты… Тебе нельзя здесь, понимаешь?… Ты не сможешь здесь. А я смогу… Так что я тебе прямо говорю – не кисни.

– Я… я когда вырасту… – с такой же интонацией зашептал Гнусик. – Я тебя к себе возьму, ладно?

Яшка кивнул и так вытаращил глаза, что я сразу понял – это у него не глаза. Это шлюзы! А за ними – целое море слез, и, если Яшка не справится, они сейчас хлынут и всё затопят – и его, и Гнусика, и всю их общую Вселенную.

Но Яшка даже улыбнулся кое-как. И сказал:

– Это я, когда вырасту, тебя к себе возьму. За тобой же глаз да глаз нужен!

А потом они оба стали кривляться, шушукаться и даже обнялись, как два дурачка. Хотя мы потом тоже с Гнусиком обнимались. И даже Ржавый! А Томочка сказала: «Храни тебя Бог», – и перекрестила его на дорожку, прямо как Валюха меня когда-то. Я теперь думаю, может, и хорошо, что она до такого додумалась. Я вон в лесу зато выжил!

К воротам подкатила черная машина с блестящими окнами. Вроде как джип. Из нее вылез высокий дядька и махнул Гнусику рукой. А Гнусик махнул всем нам. Сказал:

– Ну пока! – И пошел, сгорбившись.

Следом за дядькой из машины вдруг выкатились два малыша. И покатились прямо к Гнусику. Смешные такие белоголовые грибочки. Я прямо обалдел, как они втроем похожи. Один в один – Гнусик.

Мужик забрал у Гнусика сумку и обнял за плечи. И близнецы тоже обняли – только за колени. Они же еще совсем маленькие.

И вот тут я уже точно понял, что у Гнусика всё будет хорошо. Прямо сердцем почувствовал.

Они сели в машину и, просигналив три раза, уехали. А мы стояли и смотрели им вслед. Долго-долго, пока машина, набирая скорость, мчалась по шоссе, а потом скрылась за поворотом.

– Ну вот и всё, – сказал Яшка и, засунув руки в карманы, пошел в корпус.

– Пойдем? – Маечка посмотрела на нас с Ржавым. Мне так сдавило горло, что я даже говорить не мог. Просто кивнул. А Ржавый ответил:

– Вы идите, а я еще подышу.

– Точно? – спросил я.

– Точно. – Он кивнул.

Мы теперь всё время так разговаривали. Много, но мало.

– Скоро дождь пойдет, – сказала Маечка, когда мы шли к корпусу. – Смотри, какие тучи.

Я задрал голову и посмотрел на небо – оно было почти черным.

«Странно, – подумал я. – Только что солнце светило».

Мы ускорили шаг, а я всё думал про Гнусика. С одной стороны, хорошо, что его папа нашелся. И близнецы эти – ну правда, такие смешные. А с другой… Честно, мне как будто руку отрезали. Или ногу? Ну правда! Мы же вроде как одной командой были. А теперь что? А Яшка теперь как?

– Как он теперь будет? – зачем-то сказал я вслух.

– Ты про Яшку? – догадалась Маечка.

– Да.

– Хорошо будет. – Она вдруг сморщилась. Крупная капля дождя упала ей прямо на нос.

– Думаешь? – Я тоже скривился. Капли были холодными.

– Он найдет о ком заботиться. – Маечка заглянула мне в глаза. – Нас ведь много.

Дождь хлынул резко, как из ведра. У меня сразу уши промокли.

– Бежим в беседку! – крикнула Маечка. – До корпуса далеко.

А вот беседка была совсем рядом. Я забежал внутрь и сразу стал выглядывать наружу – посмотреть, где там Ржавый.

– У него же нога! – прокричал я сквозь дождь.

– Не волнуйся! – крикнула в ответ Маечка. – Вон он, видишь? В мухоморе сидит! – Она указала на деревянный домик с грибной шляпкой. В таких обычно малыши песок месят. Я присмотрелся, и точно – Ржавый сидел внутри и корчил нам рожи.

– Ну, этот нигде не пропадет! – сказал я со смехом и сразу успокоился. Мы уселись на скамейку и стали болтать. Я не знаю о чём. Ни о чём. Это было так странно. Потому что, хоть мы и болтали о всякой ерунде, она казалась мне невозможно важной. Да я и сам чувствовал себя таким же – невозможным и важным.

Я бы так, наверное, целую вечность сидел. Но дождь быстро закончился, и на небо соскользнуло солнце. Оно двигалось медленно, как каток, разглаживая тучи и сдвигая их в сторону. А потом вдруг завязло и остановилось – где-то на середине пути. Получилось, что часть неба стала ясной, а часть осталась черной и пенящейся. Я такого никогда не видел. А Маечка вдруг закричала:

– Cева, смотри! Радуга!

И точно, там была радуга. Настоящая семицветная радуга, перекинувшаяся от темной половины неба к светлой. Или наоборот, от светлой к темной?

Я не на шутку об этом задумался, а потом махнул рукой. Да какая разница? Главное, что между ними был этот разноцветный мостик. И это в самом деле было дико красиво!

Мы стояли, опершись руками о стенку беседки, и любовались черно-белым небом с радугой посредине.

– Давай смотреть на нее, пока она не исчезнет? – предложила вдруг Маечка.

– Давай, – согласился я. Мне эта идея показалась забавной.

Я еще поморгал хорошенько, чтобы размять глаза. Ну, как перед состязанием! И вытаращился на эту радугу как ненормальный. Слезы расплавляли мне глаза, но я всё равно смотрел изо всех сил. Мне почему-то было очень нужно стоять так, рядом с Маечкой, и смотреть на радугу, пока она не исчезнет.

В какой-то момент радуга начала расслаиваться и вытягиваться. И вдруг превратилась в лестницу. Настоящую семицветную лестницу, по которой шагал маленький человечек. Я подвигал глазами и, когда изображение выровнялось, понял, что это – мой Нарисованный. Он шагал по лестнице, задорно вздергивая остренькие коленца, и размахивал ручками. Было видно, какой он счастливый. Я проследил взглядом, куда он идет, и увидел Фёклу. Она ждала его на самом верху, широко раскинув руки для объятий.

– Фёкла! – хотел крикнуть я. Но она вдруг сама меня увидела и подмигнула разноцветными глазами.

От всего этого разноцветья у меня закружилась голова, и я, не удержавшись, моргнул. Моргнул всего на секунду! А радуга взяла и исчезла.

«Проморгал всё-таки!» – успел подумать я с досадой. И почти сразу увидел Майкино лицо. Оно было так близко, что я мог бы даже пересчитать ее ресницы, если бы захотел. Но вместо этого просто закрыл глаза. Потому что вдруг почувствовал, как по лицу пробежался теплый ветерок, сильно пахнущий абрикосами. Когда я открыл глаза, солнца уже не было. Кудлатые тучи снова затемнили его вдоль и поперек.

– Солнце исчезло, – сказал я осторожно, чтобы не спугнуть Маечкино дыхание. Она стояла рядом, затаившись, как бабочка.

– Не исчезло, – прошептала Маечка. – Оно за тучами спряталось.

«Точно. – Я повернулся и заглянул ей в глаза. – Надо просто смотреть внимательнее!»

– Солнце скоро появится! – Маечка робко улыбнулась. – Вот увидишь!

– Да, – сказал я уверенно. – Обязательно появится.

Теперь я уже и сам в это поверил.