Житие святаго праведнаго Алексия Мечева известного старца в миру, составлено по материалам, хранившимся в Маросейской общине и в семейном архиве.
Воспоминания современников (духовных чад и почитателей) Батюшки, свидетельствующие о его прозорливости и прижизненных чудесах, в большинстве своем были написаны вскоре после его кончины. Приводятся также свидетельства последующих лет о благодатной помощи отца Алексия по молитвам к нему.
Святой старец был неустанным проповедником любви. Он поучал утеснять себя ради блага других людей, переделывать свой характер так, чтобы ближним было легко с нами жить.
Старец в миру, святой праведный Алексий Мечев, получивший известность в первой четверти XX века, родился в Москве 17 марта 1859 года в благочестивой семье регента кафедрального Чудовского хора.
Отец его, Алексей Иванович Мечев, сын протоиерея Коломенского уезда, в детстве был спасен от смерти на морозе в зимнюю ночь святителем Филаретом, митрополитом Московским и Коломенским. В числе мальчиков из семей духовенства Московской епархии, отобранных по критерию достаточной музыкальности, он был привезен поздним вечером в Троицкий переулок на митрополичье подворье. Детей посадили ужинать. Вдруг Владыка встревожился, быстро оделся и вышел осмотреть прибывший обоз. В одних санях он обнаружил спящего мальчика, оставленного там по недосмотру.
Увидев в этом Промысел Божий, митрополит Филарет отметил особым вниманием и попечением спасенного им ребенка, постоянно заботился о нем, а в дальнейшем и о его семье.
Рождение о. Алексия произошло при знаменательных обстоятельствах. Мать его, Александра Дмитриевна, при наступлении родов почувствовала себя очень плохо. Роды были трудные, затянулись, и жизнь матери и ребенка оказалась в опасности.
В большом горе Алексей Иванович поехал помолиться в Алексеевский монастырь, где по случаю престольного праздника служил сам митрополит Филарет. Пройдя в алтарь, он тихо встал в стороне, но от взора Владыки не укрылось горе любимого регента. «Ты сегодня такой печальный, что у тебя?», — спросил он. «Ваше Высокопреосвященство, жена в родах умирает». Святитель молитвенно осенил себя крестным знамением: «Помолимся вместе... Бог милостив, все будет хорошо», — сказал он. Потом подал ему просфору со словами: «Родится мальчик, назови его Алексием в честь празднуемого нами сегодня святого Алексия, человека Божия».
Алексей Иванович ободрился, отстоял литургию и, окрыленный надеждой, поехал домой. В дверях его встретили радостью: родился мальчик.
Рождение ревностного служителя у Престола Божия знаменательно совпало со временем совершения Божественной литургии; первые минуты жизни будущего непрестанного молитвенника о страждущих людях были встречены и овеяны молитвами великого Святителя Русской Православной Церкви, который сам был беспримерным молитвенником.
В семье регента Чудовского хора царила живая вера в Бога, проявлялось радушное гостеприимство и хлебосольство; здесь жили радостями и горестями каждого, кого Бог привел в их дом. В двухкомнатной квартирке в Троицком переулке всегда было многолюдно, постоянно останавливались родные и знакомые, которые знали, что им помогут и их утешат.
Всю жизнь о. Алексий с благоговением вспоминал о самоотверженном поступке матери, которая взяла к себе овдовевшую сестру с тремя детьми, несмотря на то, что и самим было тесно с тремя своими детьми — сыновьями Алексеем и Тихоном и дочерью Варварой. Для детей пришлось соорудить полати.
От родителей Алексей перенял добросердечное отношение к людям, привычку ставить на первое место удобство других, постоянно быть на людях.
Среди родных и двоюродных братьев и сестер Леня, как звали Алексея в семье, выделялся мягкосердечием, тихим миролюбивым характером. Он избегал ссор, хотел, чтобы всем было хорошо; любил развеселить, утешить, пошутить. Все это выходило у него благочестиво. В гостях, в разгар игр в детских комнатах, Леня вдруг становился серьезен, быстро удалялся и прятался, замыкаясь в себе от шумного веселья. Окружающие прозвали его за это «блаженный Алешенька».
Учился Алексей Мечев в Заиконоспасском училище, затем в Московской духовной семинарии. Он был очень старательным, исполнительным, готовым на всякую услугу. Оканчивая семинарию, так и не имел своего угла, столь необходимого для занятий. Чтобы приготовиться к ответу, ему часто приходилось заниматься ночами.
Вместе со многими товарищами по классу Алексей Мечев имел желание поступить в университет и сделаться врачом. Но мать решительно воспротивилась этому, желая иметь в нем молитвенника.
«Ты такой маленький, где тебе быть доктором, будь лучше священником», — заявила она с твердостью.
Тяжело было Алексею оставить свою мечту: деятельность врача представлялась ему наиболее плодотворной в служении людям. Со слезами прощался он с друзьями, но пойти против воли матери, которую так уважал и любил, не мог. Впоследствии Батюшка понял, что обрел свое истинное призвание, и был очень благодарен матери.
По окончании семинарии Алексей Мечев 14 октября 1880 года был определен во псаломщика Знаменской, на Знаменке, церкви Пречистенского сорока. Здесь ему суждено было понести тяжелое испытание.
Настоятель храма был человек крутого характера, неоправданно придирчивый. Он требовал от псаломщика выполнения и таких обязанностей, которые лежали на стороже, обходился грубо, даже бил, случалось и кочергой замахивался. Младший брат Тихон, посещая Алексея, нередко заставал его в слезах. За беззащитного псаломщика вступался иногда диакон, тот же все сносил безропотно, не высказывая жалоб, не прося о переводе в другой храм. И впоследствии благодарил Господа, что Он дал ему пройти такую школу, а настоятеля о. Георгия вспоминал как своего учителя.
Уже священником о. Алексий, услышав о смерти о. Георгия, с готовностью пришел на отпевание, со слезами благодарности и любви провожал его до могилы к удивлению знавших отношение к нему почившего.
О. Алексий говорил, что подобные люди указывают нам наши недостатки, которые мы сами-то за собой не замечаем; они помогают нам бороться со своим «яшкой». Два у нас врага — «окаяшка» и «яшка». «Яшкой» Батюшка называл самолюбие, человеческое «я», тотчас заявляющее о своих правах, когда его кто волей или неволей задевает и ущемляет. «Таких людей надо любить как благодетелей», — учил он в дальнейшем своих духовных детей.
В 1884 году Алексей Мечев женился на дочери псаломщика 18-летней Анне Петровне Молчановой. В том же году, 18 ноября, был рукоположен Преосвященнейшим Мисаилом, епископом Можайским, во диакона на псаломщической вакансии к Георгиевской, на Лубянке, церкви Сретенского сорока. Хиротония совершалась в Никитском монастыре. Церковь вмч. Георгия находится в Лубянском проезде между Лубянской площадью и Ильинскими воротами. Утвержден в должности штатного диакона Алексий Мечев был по Указу Консистории за № 2410 от 14 мая 1885 года.
Сделавшись служителем алтаря, диакон Алексий испытывал пламенную ревность о Господе, а внешне проявлял величайшую простоту, смирение и кротость. Брак его был счастливым. Анна Петровна любила мужа и сочувствовала ему во всем. Но она страдала тяжелым заболеванием сердца, и здоровье ее стало предметом его постоянных забот. В жене о. Алексий видел друга и первого помощника на своем пути ко Христу и был устремлен к совершенствованию при ее содействии. Дружескими замечаниями жены он дорожил и слушал их так, как иной слушает своего старца: тотчас исправлял отмеченные ею недочеты и был покоен в уверенности, что ее любящий глаз досмотрит и укажет то, что сам он в себе не заметил и упустил.
В семье родились дети: старшие дочери Александра (1887), Анна (1889), сыновья Алексей (1891), умерший на первом году жизни, Сергей (1892) и младшая дочь Ольга (1896).
19 марта 1893 года диакон Алексий Мечев был рукоположен Преосвященнейшим Нестором, управляющим Московским Новоспасским монастырем, во священника к Николаевской, в Кленниках, церкви Сретенского сорока. Хиротония состоялась в Заиконоспасском монастыре. Маленькая церковь свт. Николая в Кленниках находилась на улице Маросейке и приход ее был очень мал. В непосредственной близости высились большие, хорошо посещаемые храмы.
Готовясь к пастырству, о. Алексий имел заветным желанием попасть в какую-нибудь глухую деревню, «где народ попроще», отдать себя бескорыстному служению людям и объединить их в крепкую духовную семью во Христе по образу Первоапостольской Церкви: «Мне казалось, что среди простых людей достигнуть этого будет легче».
Получив вопреки своему стремлению приход в столице, о. Алексий всецело предал себя воле Божией и твердо решил терпеливо трудиться на том месте, какое указал ему Промысел Божий. В основу своего дела он положил молитву и духовное бодрствование, возлагая успех всецело на благословение Божие.
Став настоятелем одноштатной церкви свт. Николая в Кленниках, о. Алексий ввел здесь ежедневное богослужение, в то время как обычно в малых храмах оно совершалось лишь два-три раза в седмицу. Приходил Батюшка в храм часам к пяти утра, сам и отпирал его. Благоговейно приложившись к чудотворной Феодоровской иконе Божией Матери и другим образам, он, не дожидаясь никого из причта, готовил все необходимое для Евхаристии, совершал проскомидию. Когда же подходил установленный час, начинал утреню, за которой нередко сам читал и пел; далее следовала литургия.
«Восемь лет служил я литургию каждый день при пустом храме, — рассказывал впоследствии Батюшка. — Один протоиерей говорил мне: «Как ни пройду мимо твоего храма, все у тебя звонят. Заходил в церковь — пусто. Ничего у тебя не выйдет, понапрасну звонишь». Но о. Алексий этим не смущался и продолжал служить.
По установившемуся тогда обычаю москвичи говели раз в году Великим постом. В храме же Николы-Кленники1 на улице Маросейке можно было в любой день исповедаться и причаститься. Со временем это стало Москве известно. Описан случай, когда стоящему на посту городовому показалось подозрительным хождение неизвестной в очень ранний час по берегу Москвы-реки. Подойдя, он узнал, что женщина впала в отчаяние от тягот жизни и пришла топиться. Он убедил ее оставить это намерение и пойти на Маросейку к о. Алексию...
Скорбящие, обремененные горестями жизни, опустившиеся люди потянулись в этот храм. От них пошла молва про его доброго настоятеля.
Жизнь духовенства многочисленных малых приходов того времени была материально тяжела, плохими часто бывали и бытовые условия. Небольшой деревянный домик, в котором помещалась семья о. Алексия, был ветхим, полусгнившим; стоящие вплотную соседние двухэтажные дома затеняли окна. В дождливое время ручьи, сбегая вниз с Покровки и Маросейки, текли во двор храма и в подвал домика, в квартире всегда было сыро.
Матушка Анна Петровна тяжело болела, у нее началась сердечная водянка с большими отеками и мучительной одышкой. Она жестоко страдала и стала просить о. Алексия перестать ее вымаливать. Скончалась Анна Петровна 29 августа 1902 года в день усекновения главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.
О. Алексий очень горевал и был безутешен. Однажды в разговоре о значении скорбей он рассказал о себе: «Господь посещает наше сердце скорбями, чтобы раскрыть нам сердца других людей. Так было в моей жизни. Случилось у меня большое горе — лишился я подруги жизни после многих счастливых лет совместной жизни. Господь взял ее, и для меня померк весь свет. Заперся я у себя в комнате, не хотел выходить к людям, изливал свою скорбь пред Господом».
В то время приехал в Москву ныне прославленный святой праведный о. Иоанн Кронштадтский. Находившаяся с ним в контакте по делам благотворительности и очень близкая о. Алексию купеческая семья (Алексей и Клавдия Беловы), жившая в доме № 9 по Маросейке и владевшая расположенными на его первом этаже продовольственными магазинами, пригласила его к себе домой. Сделано это было, несомненно, для встречи с кронштадтским пастырем о. Алексия.
«Вы пришли разделить со мной мое горе?» — спросил о. Алексий, когда вошел о. Иоанн. «Не горе твое я пришел разделить, а радость, — ответил о. Иоанн, — тебя посещает Господь. Оставь свою келью и выйди к людям; только отныне и начнешь ты жить. Ты жалуешься на свои скорби и думаешь — нет на свете горя больше твоего, а ты будь с народом, войди в чужое горе, возьми его на себя и тогда увидишь, что твое несчастье мало, незначительно в сравнении с общим горем, и легче тебе станет».
После встречи с праведным Иоанном Кронштадтским о. Алексий был приглашен сослужить с ним в одной из московских церквей.
Благодать Божия, обильно почивающая на кронштадтском пастыре, по-новому осветила жизненный путь о. Алексия. Сказанное ему он принял как возложенное на него послушание. Батюшке о. Алексию открылись новые горизонты. К восприятию благодати старчества он был, несомненно, подготовлен многими годами поистине подвижнической жизни.
С внешней стороны праведный Иоанн Кронштадтский, казалось бы, не сказал чего-то принципиально нового о. Алексию, который давно полагал основание своего дела в молитве, отдавал себя служению людям. Но с внутренней стороны это явилось призывом к неизмеримо большему. По выражению одного из духовных чад о. Алексия, священника Николая Руднева, Батюшка «верным и несменяемым стражем стал у скорбного сердца человеческого».
Искавших в маросейском храме помощи, надломленных тяжелыми обстоятельствами, взаимной неприязнью, погрязших во грехах, забывших о Боге, о. Алексий встречал с сердечной приветливостью, любовью и состраданием. В душу их вселялись радость и мир Христов, появлялась надежда на милость Божию, на возможность обновления души. Проявляемая по отношению к ним любовь вызывала у каждого ощущение, что его больше всех полюбили, пожалели, утешили.
Враг всякого насилия, Батюшка никогда не возлагал бремени тяжелого послушания. Подчеркивая необходимость внешнего подвига, хотя бы самого малого, указывал, что прежде всего следует взвесить силы и возможности. Но на что уж решился, то нужно выполнять во что бы то ни стало, невзирая на усталость и другие обстоятельства. Иначе цель не достигается. И неизменно требовал хорошего отношения к родным и близким.
«Путь ко спасению, — постоянно повторял о. Алексий, — заключается в любви к Богу и ближним». Любовь к ближним должна не декларироваться как якобы направленная на все человечество, но начинаться в работе над собой в малом кругу своей семьи, в буднях повседневной жизни, во взаимоотношениях с теми, с кем Господь нас поставил. Нужно утеснять себя ради блага близких нам людей, перестраивать свою душу, переламывать свой характер так, чтобы ближним было легко с нами жить.
О. Алексий имел благодатный дар прозорливости. Приходящие к нему могли видеть, что ему известна вся их жизнь, как ее внешние события, так и их душевные устремления, мысли. Раскрывал он себя людям в разной степени. По своему глубокому смирению всегда стремился не показывать полноты этого дара. О каких-либо подробностях, деталях еще неизвестной собеседнику ситуации он обычно говорил не напрямик, а рассказывая об якобы имевшем недавно место аналогичном случае. Указание как поступить в конкретном деле Батюшка высказывал только раз. Если пришедший возражал, настаивал на своем, то о. Алексий устранялся от дальнейшего разговора, не объяснял к чему приведет неразумное желание, даже не повторял первоначально сказанного. Мог иногда дать и требуемое от него благословение. Лицам же, пришедшим с покаянным чувством и преисполненным доверия, он оказывал молитвенную помощь, предстательствуя за них перед Господом и принося избавление от трудностей и бед.
Имея задачей расширить сферу пастырской деятельности, о. Алексий стал посещать находящийся неподалеку Хитров рынок, пользовавшийся дурной славой. Он проводил там беседы с завсегдатаями городского дна. Посещение тех мест пришлось через некоторый срок оставить из-за все возраставшей нагрузки в храме и вызовов на требы в различные концы Москвы.
О. Алексий получил известность как добрый батюшка, к которому следует обращаться в трудных для семьи обстоятельствах. Не в правилах его было читать наставления, обличать, разбирать чьи- нибудь дурные поступки. Он умел говорить о моральных аспектах семейных ситуаций, не затрагивая болезненного самолюбия находящихся в конфликте сторон. И его приглашали на требы в критические моменты.
Приезжая в готовую развалиться семью, Батюшка приносил в нее мир, любовь и всепрощающее понимание всех и каждого. Он не порицал никого, не укорял, а старался, приводя яркие случаи ошибок и заблуждений, доводить слушающих до осознания своей вины, вызывать у них чувство раскаяния. Это рассеивало тучи злобы, и виноватые начинали чувствовать в своих поступках неправоту.
Надлежащее понимание нередко наступало не сразу, но позже, когда человек, вспоминая слова о. Алексия и глубже заглядывая в свою смягчившуюся душу, мог, наконец, увидеть, что рассказы эти имели прямое к нему отношение, и понять, какой новый путь был для него намечен.
В нижнем жилом этаже храма Батюшка открыл начальную церковноприходскую школу, а также устроил приют для сирот и детей неимущих родителей. Дети осваивали там и полезные для них ремесла. В течение 13 лет о. Алексий преподавал детям Закон Божий в частной женской гимназии Е. В. Винклер.
Благословив на писание икон свою духовную дочь Марию, пришедшую к нему в храм девочкой- подростком вскоре после смерти отца, священника и художника Николая Александровича Соколова, батюшка о. Алексий способствовал этим возрождению в дальнейшем древнерусской иконописи, которая находилась в забвении несколько столетий, уступив место живописи.2
Богослужения в храме о. Алексий стал совершать в ту пору не только утром, но и вечером (вечерню и утреню). По воскресным и праздничным дням говорил проповеди.
Проповеди Батюшки были просты, искренни, они не отличались красноречием. То, что он говорил, трогало сердце глубиной веры, правдивостью, пониманием жизни. Он не пользовался ораторскими приемами, сосредоточивал внимание слушателей на евангельских событиях, житии святых, сам оставаясь полностью в тени. Сохранившиеся после него многочисленные записи проповедей, сделанные его трудно читаемым почерком, несомненно являются выписками из различных публикаций. Некоторые из них находятся в противоречии с православным мышлением и вызывают предположение, что они были выписаны для последующего критического разбора с кем-либо из молодых священников.
Ряд московских пастырей, имея целью добиться благоговейности богослужения, стали настаивать на строгой регламентации его порядка. С началом литургии, говорили они, священник должен неотлучно молиться перед Престолом Божиим. Не поддерживая подобные установки, о. Алексий считал, что проявление любви и молитвенная помощь нуждающимся в том людям стоят выше формального соблюдения буквы закона. Но горячо отстаивая это, он одновременно был решительным и непримиримым противником противоположных устремлений — пересмотреть и изменить устав как устаревший. Церковный устав являлся для о. Алексия святыней, и он не допускал в нем никаких замен.
Молитва о. Алексия никогда не прекращалась. Она наполняла его храм, создавая в нем атмосферу намоленности, которая ощущалась всеми приходившими. Молившихся с ним она согревала и умиротворяла их мятущиеся души. На своем примере Батюшка показал, что при всем житейском шуме и суете города можно быть далеким от всего земного, иметь непрестанную молитву, чистое сердце и предстоять Богу еще здесь на земле.
Когда его спрашивали, как наладить жизнь прихода, он отвечал: «Молиться!» Призывал своих духовных чад молиться за панихидами: «Еще раз ты войдешь в соприкосновение с усопшими. Когда же предстанешь перед Богом, все они воздвигнут молитвенно за тебя руки, и ты спасешься».
О. Алексий очень чтил святыню храма чудотворную Феодоровскую икону Божией Матери и часто служил перед ней молебны. Однажды в преддверии событий 1917 года во время молебна он увидел, что из глаз Царицы Небесной покатились слезы. Это видели и присутствовавшие богомольцы. Батюшка был так потрясен, что не смог продолжать службу, и заканчивать ее пришлось сослужившему иеромонаху Троице-Сергиевой Лавры, который нес послушание в часовне прп. Сергия Радонежского у Ильинских ворот.
Число молящихся в храме все увеличивалось. Особенно после 1917 года, когда отошедшие от Церкви, испытав многочисленные беды, устремились в храмы в надежде на помощь Божию. После закрытия Кремля часть прихожан и певчих Чудова монастыря перешла по благословению владыки Арсения Жадановского в храм о. Алексия. Появилось немало молодежи, студентов, которые увидели, что революция вместо обещанных благ принесла новые бедствия, и стремились теперь постичь законы духовного мира.
В эти годы начали служить на Маросейке получившие образование, ревностные молодые священники и диаконы, в их числе сын о. Алексия о. Сергий Мечев, рукоположенный во иерея в Beликий Четверток 1919 года, о. Сергий Дурылин, о. Лазарь Судаков и другие. Они помогали и в проведении лекций, бесед, организации курсов по изучению богослужения. Но нагрузка на о. Алексия возрастала — слишком многие желали получить его благословение на какое-либо дело, выслушать его совет. Батюшке приходилось и раньше принимать часть приходивших к нему в своей квартире в домике причта, построенном перед Первой мировой войной известным издателем И. Д, Сытиным. Теперь же можно было видеть нескончаемые очереди у дверей домика, летом приезжие оставались ночевать во дворе храма.
В тяжелые годы гражданской войны и всеобщей разрухи, при отсутствии информации о повсеместном ее распространении, среди жителей средней полосы появилось немало желающих продать здесь все и переехать в хлебородные южные области страны, на Украину. О. Алексий не давал благословения на переезды, предостерегал от опасного шага куда-то бежать на свою погибель. Приводил слова Господа, сказанные Им в предупреждение народу иудейскому через пророка Иеремию (XLII, 10-16, 22), не бежать от рабства вавилонского в Египет, где всех ожидает смерть от меча, голода и моровой язвы. Оставшимся же будет явлена милость Божия и избавление.
Велико было смирение о. Алексия. Никогда не обижался он ни на какие грубости по отношению к себе. «Я что... я убогий...» — говаривал он. Заставив духовную дочь вспомнить на исповеди, что она плохо говорила о своей родственнице, да не придала этому значения, он сказал ей: «Помни, Лидия, что хуже нас с тобою во всем свете никого нет».
Сторонился Батюшка проявлений по отношению к себе знаков почтения, уважения, избегал пышных служб, а если приходилось участвовать, то старался встать позади всех. Тяготился наградами, они обременяли его, вызывали его глубокую, искреннюю скорбь.
По хлопотам чудовских сестер в 1920 году Его Святейшество Патриарх Тихон удостоил о. Алексия награды — ношения креста с украшениями. Священники и прихожане собрались вечером в храм, чтобы поздравить его. Батюшка, обычно улыбчивый, радостный, выглядел встревоженным и огорченным. После краткого молебна он обратился к народу, с сокрушением говоря о своем недостоинстве и заливаясь горькими слезами, просил прощения, поклонился в землю. Все увидели, что принимая эту награду, он искренне чувствовал себя недостойным ее.
Когда о. Алексий стал, как обычно, давать в конце крест и благословлять народ, один из духовных детей его, М. Д. Асикритов, который был ошеломлен происходившим и не мог вместить такого самоуничижения, возвысил свой голос в защиту Батюшки. Он хотел поднять, возвысить Батюшку в его собственных глазах. Батюшка кротко прервал эту не совсем уместную речь: «Миша, — сказал он грустно и тихо, — тебе это так кажется. Если бы ты знал, сколько мне дал Господь, сколько оказал милостей, сколько показал великих примеров в великих людях, ты бы так не говорил. Я должен был бы быть гораздо лучше».
В богослужении о. Алексия сердца молящихся трогало чтение и пение им покаянных молитв. Великий канон Андрея Критского на первой неделе Великого поста он читал с плачем, плакали и богомольцы. На пасхальной заутрени, как вспоминал его сын о. Сергий в письме к духовным детям из ссылки, Батюшка, радостный и ликующий в эту ночь, со слезами пел древним самоподобном икос, повествующий об оплакивании Христа женами- мироносицами. Чувствовалось, что вся внутренняя его рыдает при словах «и плачим, и возопиим: о, Владыко, востани, падшим подаяй воскресение». Плакал и взывал он о себе, о падших людях, просил даровать всем воскресение.
Истинными духовными друзьями о. Алексия были современные ему оптинские подвижники — старец иеросхимонах Анатолий (Потапов) и ски- тоначальник игумен Феодосий (Поморцев). Они изумлялись подвигу московского старца «во граде яко в пустыни». О. Анатолий приезжавших к нему москвичей направлял к о. Алексию. Старец Нектарий говорил кому-то: «Зачем вы ездите к нам? У вас есть о. Алексий».
О. Феодосий, приехав как-то в Москву, посетил маросейский храм. Был за богослужением, видел, как идут вереницы исповедников, как истово и долго проходит служба, подробно совершается поминовение, как много людей ожидают приема.
В единомыслии с о. Алексием был наместник Чудова монастыря в Кремле архимандрит Арсений (Жадановский), с 1914 года — епископ Серпуховской. Он высоко ставил пастырскую деятельность Батюшки, мудрого городского старца, «приносящего людям нисколько не менее пользы, чем какой- либо пустынник. Он в образе иерея, был одним из тех подвижников, о которых пророчествовал прп. Антоний Великий, говоря, что придет время, когда иноки, живя среди городов и суеты мирской, будут сами спасаться и других приводить к Богу».
Философ Николай Бердяев писал: «Самое сильное и самое отрадное впечатление от всех встреч с духовными лицами у меня осталось от о. Алексия Мечева. От него исходила необыкновенная благостность». За несколько дней до высылки из страны он пришел проститься со старцем: «Когда я вошел в его комнату, отец Мечев встал мне навстречу весь в белом, и мне показалось, что все его существо пронизано лучами света». «Вы должны ехать, — ответил мне отец Алексий, — Ваше слово должен услышать Запад».
О. Сергий Сидоров, приходивший к о. Алексию весной 1921 года за благословением на священство, отмечал, что ни у кого ему не доводилось видеть той бодрой радости во взоре, как у о. Алексия. При конце беседы Батюшка, благословив его, сказал: «Главное будь весел и радуйся Божьему миру и любви Божией, и все будет хорошо».
Святейший Патриарх Тихон всегда считался с отзывом Батюшки в случаях хиротонии, затем предложил ему взять на себя труд по объединению московского духовенства. Заседания проходили в храме Христа Спасителя, но по условиям того времени вскоре были прекращены. Отношение духовенства к Батюшке было весьма различным. Многие признавали его авторитет, часть пастырей были его духовными детьми и последователями, но немало было тех, кто критиковал его.
В период воинствующего атеизма о. Алексий, всегда преисполненный любви и жалости, не считал возможным требовать от всего духовенства исповедничества. Он благословлял многодетных священников ради спасения семьи заполнять и подписывать анкету, где говорилось об отказе поминать Патриарха (сам он ее не подписал). Успокаивал тех, кто приезжал к нему в слезах и каялся в этом, говоря: «Не мог же я губить семью! Неужели Господь не простит?»
Дважды Батюшку вызывали на собеседование в ОГПУ (в конце 1922-го и 17/30 марта 1923 года). Запрещали принимать народ. Во второй раз беседа была недолгой, так как увидели, что он тяжело болен, страдает очень сильной одышкой.
В последних числах мая по новому стилю о. Алексий поехал, как и в прошлые годы, отдыхать в Верею — отдаленный городок Московской области, где у него был маленький домик. Перед отъездом служил в маросейском храме свою последнюю литургию, прощался с духовными детьми, уходя, простился с храмом.
Скончался о. Алексий в пятницу 9/22 июня 1923 года. Последний вечер он был радостен, ласков со всеми, вспоминал отсутствующих, особенно внука Алешу. Смерть наступила сразу же, как только он лег в постель, и была мгновенной.
Гроб с телом о. Алексия был доставлен в храм свт. Николая в Кленниках на лошади в среду 14/ 27 июня в девятом часу утра. Сопровождали его из Вереи алтарники Георгий Ивакин-Тревогин и Борис Васильев. Церковные общины Москвы во главе со своими пастырями приходили одна за другой петь панихиды и прощаться с почившим. Это длилось до самого утра следующего дня. Чтобы дать возможность всем пришедшим помолиться, служили вечером две заупокойные всенощные — одну в церкви и другую во дворе. Литургию и отпевание совершал во главе сонма духовенства архиепископ Феодор (Поздеевский), настоятель Данилова монастыря. Незадолго до смерти о. Алексий написал преосвященному Феодору письмо, прося его об этом. Владыка Феодор находился тогда в тюрьме, 7/20 июня был освобожден и смог исполнить желание Батюшки.
Всю дорогу до кладбища пелись пасхальные песнопения. Проводить о. Алексия в последний путь прибыл на Лазаревское кладбище исповедник Христов Святейший Патриарх Тихон, только что освобожденный из заключения. Он был восторженно встречен множеством народа. Исполнились слова Батюшки: «Когда я умру — всем будет радость». Литию служил архимандрит Анемподист. Святейший благословил опускаемый в могилу гроб, первый бросил на него горсть земли.
О. Алексий говорил при жизни своим духовным чадам, чтобы они приходили к нему на могилку со всеми своими трудностями, бедами, нуждами. И многие шли к нему на Лазаревское кладбище.
Через десять лет в связи с закрытием Лазаревского кладбища останки о. Алексия и его жены были перенесены 15/28 сентября 1933 года на кладбище «Введенские горы», именуемое в народе Немецким. В перенесении участвовали члены Маросейской общины иконописец Мария Николаевна Соколова, псаломщик и регент левого хора церкви Петра и Павла в Лефортове Клавдия Никаноровна Невзгодина, староста уже закрытого в 1932 году храма свт. Николая в Кленниках врач-невро- патолог Сергей Алексеевич Никитин, только что вернувшийся по отбытии срока из лагеря, в будущем — епископ Стефан. Владыка Стефан рассказывал, что тело о. Алексия было в ту пору нетленным. Лишь на одной из ног нарушился голеностопный сустав и отделилась стопа.
Все последующие десятилетия могила о. Алексия была, по свидетельству администрации кладбища, самой посещаемой. Люди узнавали о старце, слушая рассказы о полученной помощи, а позднее — читая публикации о нем. Многие, прося его заступничества в своих бедах и трудных житейских обстоятельствах, бывали утешены Батюшкой.
После Великой Отечественной войны над могилой Батюшки за деревянным крестом был поставлен белый мраморный памятник. Говорят, что это сделал кто-то из его духовных детей, эмигрировавших на Запад. О. Алексий высказывался о том, что забудут название места, где расположен маросейский храм (Маросейка была переименована в улицу Богдана Хмельницкого), и что к нему приедут из Франции духовные дети.
При отсутствии надписей на кресте и памятнике ориентиром для впервые приходящих являлись «два креста», второй из них — тот небольшой, что над памятником. Через некоторый срок деревянный крест был снят племянником Марии Николаевны Соколовой, и она сделала из него иконы. Регулярно приходилось добавлять земли на могильный холмик: просившие у о. Алексия помощи уносили ее с собой.
В 1990-х годах, после открытия храма свт. Николая в Кленниках, памятник был надписан. В нижней части надгробия снова стояли близкие сердцу о. Алексия слова апостола Павла: «Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов».
За свою священническую жизнь о. Алексий создал удивительную духовную общину в миру, действительно возродившую, как он и хотел, дух древней апостольской Церкви. О. Алексий и его община, впоследствии возглавленная его сыном о. Сергием Мечевым, привлекли и объединили многих замечательных людей — священников и мирян. Эта община одна из немногих выдержала времена самых страшных гонений и воспитала новое поколение ревностных служителей Церкви и благочестивых церковных людей, восприявших дух подлинной, благодатной христианской жизни, которой научал о. Алексий.
В 2000 году от Рождества Христова центральным событием юбилейных торжеств стали освящение воссозданного Кафедрального Соборного храма Христа Спасителя и проходивший в нем Юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. Одним из основных деяний Собора явилось причисление к лику святых многих подвижников веры и благочестия, прославивших Господа своей праведной жизнью, а также мученическим и исповедническим подвигом. В числе канонизированных на этом Соборе были праведный старец Алексий, пресвитер Московский, и его сын священномученик Сергий.
По прославлении в лике святых праведного Алексия Мечева было принято решение об обретении его честных мощей. Специально созданной Патриаршей Комиссией во главе с Преосвященнейшим епископом Орехово-Зуевским Алексием 16 июня 2001 года мощи старца Алексия были обретены на московском кладбище «Введенские горы», в месте его погребения, и доставлены в Новоспасский монастырь для подготовки их ко всенародному поклонению.
С особой торжественностью, с преднесением икон храма и хоругвей многих церквей, при перезвоне колоколов и молитвенном пении честные мощи новопрославленного угодника Божия были 29 сентября 2001 года Крестным ходом перенесены из Новоспасского монастыря в храм святителя Николая в Кленниках, где старец Алексий 30 лет трудился настоятелем. На следующий день, 30 сентября, Патриарх Московский и всея Руси Алексий II совершил здесь праздничную Божественную литургию.
Теперь к мощам праведного Алексия, старца Московского, как и в дни его жизни с утра до вечера притекает людская река.
Святый праведный отче Алексие, моли Бога о нас!
Приводимые здесь свидетельства относятся в большинстве своем к машинописным рукописям середины 1920-х годов. В первую годовщину смерти о. Алексия Маросейская община предложила всем, кто пожелает, написать о своих встречах с Батюшкой, на что многие откликнулись. Воспоминания эти были неравноценны. Некоторые из взявшихся за перо вместо значимых фактов описывали лишь свои эмоции, неуместно высказывали личные мнения. Тексты эти сохранялись многие десятилетия у прихожан храма свт. Николая в Кленниках. В книге монахини Иулиании (Соколовой) они были широко использованы. По условиям тех лет в большинстве из них фамилия автора проставлена не была.
Интересные и поучительные воспоминания о своем детстве, молодости и о батюшке о. Алексии Мечеве написаны в 1961 году его преданным духовным сыном, талантливым писателем Александром Александровичем Добровольским (1886 — 1964). Они изложены в форме десяти рассказов, которые автор рассматривал как приносимые им в конце жизни десять мин (мина — еврейская монета древних времен, равная 100 сиклям. —
Н. М. Шредер сказала Батюшке, что боится ложиться на операцию у врача М. в виду, как ей казалось, его грубого обращения и своего недоверия к нему, и просила благословения поехать к профессору Р. в Солдатенковскую больницу. Батюшка очень внимательно все выслушал, быстро надел епитрахиль, обернулся к божнице, помолился, затем благословил ее крестом и, улыбаясь, весело сказал: «А все-таки ты поезжай к М., а туда, на Ходынку, не надо. Да ты не плачь, не бойся. Бог даст, еще поживешь». Выйдя от Батюшки, Н. М. почувствовала необыкновенную легкость на сердце. Через день, 30 апреля, она была принята в клинику МГУ на Девичьем поле. Несмотря на предстоящую серьезную операцию, душа ее пела и ощущала на себе благодать. В мае на Ходынке взорвались пороховые склады, и в Солдатенковской больнице немало больных поплатились жизнью от испуга и возникшей паники. «Что было бы со мной, если бы я находилась там в это время, когда мне нельзя было шевельнуться из-за сделанного мне на животе разреза большого размера. Я тогда же возблагодарила Бога, что Он отвел меня от такого страха, а может быть и смерти, за молитвы, прямо скажу, батюшки о. Алексия».
Младшей дочери о. Алексия Ольге, не обратившей внимания на высказанное ей мнение отца, пришлось испытать в дальнейшей жизни большое сожаление. Ольга Алексеевна в 1922 году вышла замуж за Петра Борисовича Юргенсона из известной высококультурной семьи. Муж был моложе ее на несколько лет; впоследствии он стал профессором-биологом. Сама Ольга в детские годы росла, по существу, без надлежащего влияния семьи, так как мать была в ту пору уже тяжело больна, а отец постоянно занят. Войдя в новую семью, она тут же почувствовала, насколько эта среда ей чужда. Хотелось бы жить в другой обстановке, попроще, попривычнее, с понятными для нее интересами. Племянницы ее, став взрослыми, недоумевали, как мог о. Алексий разрешить такой явно неравный брак.
Об обстоятельствах своего замужества тетя Оля рассказала в последние годы жизни своей племяннице Елизавете Сергеевне. Отец Алексий, заговорив с дочерью о двух ее женихах, Иване Ивановиче и Пете Юргенсоне, высказал свое суждение о каждом из них. Елизавета Сергеевна, выслушав, что было сказано, воскликнула: «Да ведь дедушка дал ясно понять, что тебе подходит Иван Иванович!» Реплика тети Оли была преисполнена досады: «Почему же он не настоял? Он должен был настоять!»
А сама она, увлеченная в то время молодым красивым Петей, совсем не была склонна к чему- либо прислушиваться. И не в характере о. Алексия было оказывать хотя бы небольшое давление даже в своей собственной семье. К концу разговора он сообщил дочери, что будет ожидать ее, но не прямо, а в свойственной ему манере рассказа о некой женщине, у которой были сын, муж, хорошая квартира, и все это она постепенно теряла, попала в тюрьму и далее обо всем, что к моменту разговора с племянницей уже успело свершиться. В день венчания дочери, вернувшись домой, о. Алексий горько плакал.
У Ольги Алексеевны родился сын Алексей, который страдал тяжелой формой гемофилии, не мог ходить в школу и умер от несвертывания крови в подростковом возрасте. После его смерти назревал развод, но подвернулась поездка с мужем в Печерский заповедник, откуда в 1941 году с началом войны муж был призван в армию. Она же не смогла выехать в Москву. Начальник уговорил ее поработать в местном магазине, где распоряжался он сам и так, как ему хотелось. Когда же ревизия установила недостачу и другие нарушения, ответила за это лишь Ольга Алексеевна. Она получила лагерный срок. В период ее заключения Петр Борисович развелся с ней согласно соответствующей статье закона.
Вернувшись в Москву, Ольга Алексеевна не стала претендовать на свою площадь в квартире бывшего мужа, где жила его новая семья. Ей представилась возможность прописаться якобы в качестве домработницы в почитающей о. Алексия семье. Зарабатывала Ольга Алексеевна тем, что прогуливала на бульварах группу детей-дошкольников. Некоторое время спустя она получила комнату, став подселенкой в квартире у хороших людей. Скончалась как православная христианка 4 августа 1974 года в возрасте 78 лет.
Жена купца 2-й гильдии, торговавшего в Охотном ряду бакалейными и колониальными товарами, Варвара Федоровна Шафоростова, прихожанка ближайшего к своему дому храма Вознесения на Гороховом поле, приехала к о. Алексию просить его молитв о родственнике, который уехал по делам и не давал о себе знать. Взяла она с собой свою дочь, гимназистку Фросю. Отец Алексий успокоил и обнадежил мать, а дочери, улучив момент, сказал: «Ты будешь моей невесткой». Девочка, далекая от подобных проблем, над этим не задумывалась. Своего будущего мужа Сергея Мечева, ставшего в дальнейшем священником, она впервые увидела лишь через много лет, в начале 1915 года в Подвижном Лазарете прифронтовой зоны, где они в числе студентов-патриотов оказывали первую помощь раненым, прервав для этого ученье.
О. Алексий любил свою невестку, ценил в ней живую веру в Бога, великое терпение, редкую доброжелательность к людям. Она не искала ни в чем своих личных интересов, а всегда была устремлена оказать внимание и помощь другим. Уезжая умирать в мае 1923 года в Верею, он высказал ей сочувствие в ожидающих ее тяготах жизни и предупредил, что первыми очень тяжелыми годами явятся для нее 1929 и 1930, не уточняя, что конкретно ее ждет. В 1929 году арестовали и выслали ее мужа протоиерея Сергия, в 1930-м — тяжело заболели и умерли ее родители.
У одной женщины из Тулы пропал единственный сын. Полгода не было от него вестей; мать была в тяжелом состоянии. Кто-то посоветовал ей обратиться к о. Алексию. Она приехала в Москву, пришла прямо в храм Николы-Кленники и в конце литургии вместе со всеми пошла прикладываться ко кресту. Еще несколько молящихся отделяло ее от Батюшки, которого она в первый раз видела, когда он протянул ей крест через головы шедших впереди нее и внушительно сказал: «Молись как за живого». От неожиданности растерявшись, она смутилась и постеснялась подойти вторично. Не имея сил успокоиться, обратилась к священнику, хорошо знавшему Батюшку, и тот привел ее к нему домой. Едва она вошла в комнату и взяла благословение, как Батюшка, не услышав еще ни одного ее слова (от волнения и душивших ее слез она не могла говорить), взял ее за плечо, и с любовью и лаской глядя ей в глаза, промолвил: «Счастливая мать, счастливая мать! О чем ты плачешь? Тебе говорю: он жив!». Затем, подойдя к письменному столику, начал перебирать лежавшие на нем бумажные иконочки, приговаривая: «Вот тоже на днях была у меня мать: все о сыне беспокоится, а он преспокойно служит в Софии на табачной фабрике. Ну, Бог благословит», — и с этими словами благословил ее иконочкой. Это было на Светлой неделе. В конце сентября она получила от сына из Болгарии письмо, где он сообщал, что служит в Софии на табачной фабрике.
А. П., окончившая женскую гимназию с педагогическим классом, долго и безуспешно искала возможности устроиться преподавателем в одном из начальных училищ города Москвы. Так как везде она получала отказ, отец ее стал настаивать поискать какую-нибудь другую службу. А. П. была в глубокой печали, никакой другой работы, кроме своей специальности, ей не хотелось брать. Знакомые посоветовали обратиться к о. Алексию в церковь Николы-Кленники. А. П. немедленно направилась в названный храм, простояла обедню и, подходя с народом ко кресту, который давал батюшка о. Алексий, обратилась к нему с просьбой помолиться о ней, чтобы ей устроиться на службу учительницей, так как все ее попытки найти желаемое место оставались тщетными. «Ты не можешь устроиться? — с удивлением сказал Батюшка. — Протекция-то у тебя какая большая!» А. П. отошла в недоумении. «Какая протекция?» — думалось ей, ведь она уже всех и всюду обошла и везде получила отказ. На другой день она встретила случайного знакомого, который, узнав о ее печали, воскликнул: «Да я Вас сегодня же познакомлю с госпожой Петуховой, попечительницей всех начальных училищ Москвы». Велико было изумление А. П., когда она была представлена г-же Петуховой и та дала указание на другой же день принять ее в одно из училищ города.
Из толпы, провожавшей выходящего из храма о. Алексия, обращается к нему женщина: «Батюшка, меня муж обижает». Благостное лицо Батюшки делается серьезным: «Тебя муж обижает? Не такова ты, чтобы муж тебя обидел; ты первая любого обидишь». И не желая больше разговаривать, отворачивается, с обычной сияющей улыбкой благословляя вправо и влево. «Батюшка, — тянется к нему другая, — тридцать лет с мужем жила и разошлись, скажите, что делать?» И ей Батюшка ответил лишь осуждением этого поступка. Видимо, вина за разлад в семье лежала именно на этих женщинах.
«Запил у меня муж, — написала в своих воспоминаниях портниха верхнего платья Александра Ивановна Лазарева, — пропадал неделями. Много сокрушалась о нем: где он у меня, не замерз ли, не то еще что случилось? Бегу к Батюшке, рассказываю, а он повернулся к алтарю, помолился: «Завтра пьяный придет». На другой день действительно муж пришел пьяный — опять горе; а Батюшка жалеет меня: «Ах ты моя плачущая».
Стал у меня муж просить отдельную квартиру. Спрашиваю я Батюшку: «Может я в чем виновата?» Обвел меня Батюшка глазами: «Дурачится он у тебя. Жалей детей, а он у тебя в своем разуме». — «А как вещи и квартиру?» — «Не давай ничего». Не послушалась я Батюшку, сняла мужу квартиру, отдала несколько вещей, работу из мастерской. Недели две пропадал муж, все заложил и ко мне же назад вернулся.
Было у меня сильное желание вытащить мужа в церковь; думаю, снимет с него Батюшка всю ту кору, которой он покрыт, и станет мне с ним полегче. В то время сильно болела сестра мужа, а у нас в храме был престольный праздник Николая Чудотворца. Я и зову мужа: «Пойдем, помолимся о сестре», а он упирается. Насилу я его уговорила. Подвожу его к Батюшке: «Вот мой муж, Василий Петров». «Вот и хорошо, очень рад». Поцеловал его трижды. С тех пор хоть изредка, а все же муж ходил в церковь, характер помягчал и пить стал реже.
В голодный год теребил меня муж: «Поедем, да поедем в урожайную губернию». А я ему не говорю, а думаю, что без батюшкиного благословения ни за что не поеду. Прихожу к Батюшке во время всенощной. «Куда ты надумала, никуда я тебя не пущу!» Стали мы Батюшку провожать из церкви, а он подошел к двери, обернулся, приподнялся на цыпочки, погрозил мне рукой: «Лазарева, Боже упаси тебя, не езди». Муж не перестает настаивать: «Продай все, поедем». Решила свести его самого к Батюшке. Пришли мы в церковь. Муж видит: народ подходит к Батюшке. Я и говорю: «Спроси его — ехать в деревню или нет?» Муж спрашивает: «Благословите в деревню». «Вот тебе деревня, — показал Батюшка на меня, — и живи с ней. Куда ты поедешь, свои старые кости повезешь? Мы с тобой любим чайку попить, а там дожидайся, когда тебя позовут. Дома вздумал, поставил самовар и попил». Так мы и остались, никуда не поехали».
Александра Ивановна не записала в воспоминаниях, но повторно рассказывала, что о. Алексий, не благословляя их уезжать в деревню, говорил, что жизнь там будет плохая, а расти все будет в Москве на камнях, на асфальте.
Женщина пришла с Воробьевых гор просить совета: к ее дочери сватаются два жениха, один берет жену к себе в дом, а другой хочет войти в дом жены. Мать недоумевает, на что решиться, что лучше. Батюшка, внимательно выслушав, спокойно сказал: «Все равно». Женщина, думая, что он не понял, в чем дело снова объясняет все обстоятельства и вновь слышит лаконичный ответ: «Все равно». Тогда обиженная, ворча, что ее люди обманули, рассказавши про Батюшку, она возвращается домой и, решив дело с родными, выдает дочь замуж за одного из женихов. Но через месяц молодая женщина умерла. Действительно было «все равно», за кого ей выходить замуж.
О. Константин Ровинский, ставший духовным сыном батюшки о. Алексия, подал прошение Святейшему Патриарху Тихону с просьбой о назначении его на приход. Святейший наложил резолюцию: «Назначить на первую вакансию настоятеля в один из лучших приходов Москвы». Но когда о. Константин пришел затем к о. Алексию и рассказал об этом, Батюшка задумался, довольно долго молчал и, наконец, решительным голосом заявил: «А мне указано, быть вам священником в храме при Иверской общине. Пойдите к митрополиту Евсевию и подайте ему новое прошение с просьбой назначить вас туда». Все быстро уладилось; о. Константин получил бумагу, подписанную главным врачом больницы при общине, медперсоналом и сестрами, скрепленную печатью учреждения, с ходатайством о назначении его настоятелем их храма. Здесь он и служил до конца 1922 года.
О. Константин много проповедовал по чужим приходам. Однажды, идя к Батюшке на исповедь, он мысленно упрекал и резко осуждал себя, говоря: «Гастролируешь ты как какой-нибудь лицедей, а сколько у тебя пастырского дела в больнице». После некоторого размышления он твердо решил покаяться во всем Батюшке и больше не ходить никуда для произнесения проповедей. Едва он вошел в комнату о. Алексия, полулежащего в постели, как тот, быстро потирая руки, что у него было признаком хорошего настроения, произнес: «А вы все гастролируете, гастролируете». — «Я твердо решил больше не ходить в чужие приходы для проповедей!» Батюшка вполне одобрил это решение и был в этот раз особенно приветлив и ласков.
Жене о. Константина, Юлии Павловне, Батюшка велел каждую неделю приходить к нему для беседы. Когда она не исповедовалась, часто с ней приходил о. Константин. Однажды она просила мужа проводить ее. Ему же в этот вечер почему-то очень не хотелось идти, он долго отказывался, но под конец согласился. Только вошли они к Батюшке, тот, прежде чем ответить на приветствие о. Константина, с живостью воскликнул: «Что! На веревочке Вас привели?» «Да что Вы говорите, Батюшка, я всегда рад быть у Вас, а просто как-то устал, было не по себе», — смущенно сказал о. Константин. «Да, да, на веревочке Вас привели», — повторил Батюшка, благостно улыбаясь.
Одна женщина пришла спросить у Батюшки, не выйти ли ей замуж. Муж ее попал в плен в войну 1914 года. С тех пор прошло около 9 лет, и нет о нем никаких вестей, к ней же сватается очень хороший человек. Вместо ответа Батюшка рассказал: «Вот, дорогие, какие бывают случаи: одна женщина пришла ко мне и просит благословить ее выйти замуж, так как ее муж много лет в плену и его, по- видимому, нет в живых. А сватается за нее очень хороший человек. Я ее не благословил, а она все же вышла замуж. Только повенчалась, через восемь- девять дней возвращается ее муж из плена. И вот два мужа вместе с ней пришли разрешить вопрос, чья же она теперь жена. Вот какие бывают случаи». Спрашивавшая испугалась и решила подождать, а через несколько дней неожиданно вернулся ее муж.
Бабушка Лидии Александровны, измучившись исчезновением внука, двоюродного брата Л. А., просила ее сходить к о. Алексию. Батюшка стоял у плащаницы. Подойдя, она спросила: «Жив ли брат, где он?» Батюшка прищурил глаза, устремив их на плащаницу, как бы что-то разглядывая, потом тихо и внятно произнес: «Он жив и скоро явится. Молитесь о нем за здравие». Через две с половиной недели он действительно неожиданно объявился и, просидев два часа в кругу семьи, опять скрылся, и больше четырех лет о нем ничего не знали.
К соседке Л. А., жившей с ней на одном дворе, приехала сестра из деревни. У этой приезжей было два сына: один, с которым она жила, имел большую семью, и единственным достоянием его была корова, что всех питала; другой — в Ростове-на — Дону владел несколькими домами и булочной. Богатый сын неоднократно звал мать к себе. Соблазняясь его богатством, женщина подумывала о поездке. Когда Л. А. ее спросила, на какие же средства она поедет, не получив на дорогу денег от сына, она ответила: «Да вот сведу со двора коровку, да и поеду. Кстати сказать, ведь она моя». Услышав о таком ее намерении, Л. А. посоветовала ей сходить к о. Алексию за благословением. Женщина охотно согласилась. Когда она подошла к Батюшке, он строго и пристально посмотрев ей в глаза, сердито сказал: «Что же, веди последнюю корову со двора от бедного сына и поезжай к богатому». Женщина, вся задрожав, упала к Батюшке в ноги. Он же, видя ее раскаяние, уже ласково заговорил: «Вот то-то; нам с тобой немного нужно, а надо пожалеть других». Так она и не поехала.
Случилось, Батюшка был болен и недели две не выходил в храм. Как-то поздно вечером присылает за Л. А. Наверху она нашла отца Алексия, сидящим в кресле в сереньком подряснике: «Лидия, что служба-то кончилась?» — «Кончилась, Батюшка». — «А церковь-то заперта?» — «Заперта, Батюшка». — «Мне бы вот нужно сходить в алтарь. Не принесешь ли ты мне книжечки оттуда?» — «Какие, Батюшка?» — «Да синодики мои. Один желтенький, другой — черненький». — «Где найти их, Батюшка?» — «На деревянном столике, который стоит у печки». Надо заметить, что водосвятный столик выносился на средину храма для освящения воды и убирался в алтарь далеко от печки. Поскольку о. Алексий давно не выходил из дому, он не мог знать, где находится столик. Когда Л. А. вошла в алтарь, то увидела, что столик действительно стоит не на своем месте, а около печки, и на нем лежат две книжечки — желтенькая и черненькая. Из печки же сильно валит дым, который наполнил уже весь алтарь. Открыв вентиляторы и фортки, залив две большие головешки, находившиеся в печке, и приведя все в порядок, она заперла храм и понесла Батюшке книжечки. Подавая их ему, она сказала: «Вот, Батюшка, Вам ваши синодики». А отец Алексий, пристально посмотрев на нее, ответил тихонько: «Положи их». На вопрос куда, сказал: «Да куда-нибудь». Тут она поняла, что книжечки ему не были нужны, а он посылал ее для того, чтобы удалить дым из алтаря, но не хотел этого сказать прямо.
В другой раз после обычного продолжительного всенощного бдения Л. А. вернулась домой сильно уставшая. Вдруг пришли от Батюшки. С трудом поднялась она наверх с недовольными мыслями: «Всенощная давно окончена, храм заперт. Зачем же это Батюшка меня зовет, такую усталую и так поздно?» Когда она вошла, о. Алексий был в столовой и нервно ходил по комнате взад и вперед. «Лидия, у тебя церковь-то заперта?» «Заперта», — ответила она. Пройдя еще раз по комнате и взглянув на нее, он повторил вопрос: «Заперта ли у тебя церковь?» Она опять ответила, что заперта. Еще раза два пройдя по комнате и как бы не решаясь сказать что-то нужное и важное, Батюшка снова спросил: «Хорошо ли у тебя заперт храм-то?» Л. А. начала уверять, что сама стояла на лестнице и смотрела, как сторож запирал храм. На ее уверения Батюшка ласково возразил: «Да ведь иногда бывает, что и не досмотришь. Лучше бы ты взяла ключи и пошла проверить» (ключи хранились у него). Ох, как не хотелось ей идти: «Что это Батюшка терпение мое что ли испытывает, когда я так изнемогла, что еле на ногах держусь», — думалось ей.
Подойдя к храму, она включила свет и с ужасом увидела, что тяжелый большой замок висит разомкнутым. Трясущимися руками она вставила ключ. Замочная скважина оказалась запертой; церковный сторож, не замкнув как следует замок, повернул ключ, и храм остался не заперт. Когда она принесла ключи обратно, Батюшка, потирая руки, сказал: «Ну вот и слава Богу, теперь все хорошо».
В одну из пятниц, по окончании литургии, к Батюшке подошли две девушки, одетые в черное, с просьбой благословить их на поступление в монастырь. Одну из них он благословил охотно и дал большую просфору, а другой сказал: «А ты вернись домой, там ты нужна и в монастырь тебя не благословляю». Девушка отошла смущенная и разочарованная. Окружающие полюбопытствовали, у кого и при каких условиях она живет. Девушка ответила, что живет с больной старушкой матерью, которая и слышать не хочет об уходе дочери в монастырь, ведь тогда она останется совсем одна.
После молебна в среду подошла к о. Алексию женщина, упала ему в ноги и, рыдая, начала кричать: «Батюшка, помогите! Батюшка, спасите! Не могу больше жить на свете: последнего сына на войне убили», — и начала биться головой о подсвечник, что у святителя Николая. Подойдя, Батюшка обратился к ней с такими словами: «Что ты делаешь, разве можно так отчаиваться. Вот великий заступник и молитвенник наш перед Господом». И помогая ей подняться на ноги, тотчас начал молебен святителю Николаю, а ей сказал: «Сделай три земных поклона. Молебен тебе стоять некогда. Я уж за тебя помолюсь один, а ты поезжай скорей домой, там тебя ждет великая радость». И женщина, ободренная Батюшкой, побежала домой.
На другой день, во время ранней литургии, которую совершал о. Алексий, шумно вбежала вчерашняя посетительница — скорбящая женщина. Она желала как можно скорее увидеть Батюшку, повторяя взволнованным голосом: «А где же Батюшка?» Сообщила, что придя вчера домой, она нашла на столе телеграмму от сына, в которой говорилось, чтобы она немедленно приехала на вокзал для встречи его. «Да вот он и сам идет», — указала она на входившего в тот момент молодого человека. Батюшка был вызван из алтаря. С рыданием упала женщина перед ним на колени и просила отслужить благодарственный молебен.
Великим постом после молебна подходит к о. Алексию женщина: «Батюшка, помогите, скорби совсем замучили. Не успеешь пять проводить, как уж девять навстречу». Пристально взглянув ей в лицо, он спросил: «А давно ли ты причащалась?» Не ожидая такого вопроса, женщина смутилась и сбивчиво начала говорить: «Да вот недавно, Батюшка, говела». «А как недавно? — повторил вопрос Батюшка. — Годика четыре уже будет?» «Да нет, Батюшка, я вот только прошлый год пропустила, да позапрошлый нездорова была». «А перед тем ты в деревне была? Вот тебе и четыре года». Поняв, что отцу Алексию известна вся ее жизнь, она стала перед ним на колени, прося прощения. «А что же ты у меня просишь? — заметил Батюшка. — Проси у Бога, которого ты забыла. Вот потому-то тебя скорби и одолели».
Стали у нас в школе, где я сторожихой служила, рассчитывать, да и до меня дело доходило. А я — к Батюшке: «Всех рассчитывают. Как, благословите другое место искать?» «Ну, Федора, я помолюсь, тебе и будет местечко маленькое». А я опять как-то к нему бегу, а он мне: «Живи, живи, Федора, подожди, еще пенсию будешь получать». Так по его молитве и удержалась (скончалась она на пенсии в школе же). Заболела у нас в школе кухарка, меня вместо нее и поставили. «Батюшка дорогой, — говорю ему, — в церковь-то мне теперь некогда ходить». «Ну, Федора, самое счастье теперь кухаркой-то быть. Да ты — на время». И правда, немного пришлось мне быть в этой должности, сменили меня.
Умерла у меня сноха. Осталось трое сирот. Старший-то сын женился, сам ушел в солдаты, а жену оставил в деревне вместе с детьми. Вот они мне и пишут: «Тетя, возьми ты нас к себе, мы очень голодуем». А как у нас в то время школьная столовая была, детей кормили хорошо и вдоволь всего было, я так в себе рассуждала: «Аль мне их взять? Кормить-то ведь есть чем». Пошла я к Батюшке. «Батюшка дорогой, племянники ко мне просятся». — «Боже тебя упаси, Федора, не бери. Попадут в плохую компанию и тебя погубят». — «Да ведь, Батюшка, они голодают». — «Говорю тебе, Федора, не бери. Отчего сирот не взять? Отчего не воспитать? Лучше монастырь не строить, а сирот взять. Но только этих сирот не тронь».
Приехала ко мне племянница из деревни и говорит: «Тетя, мы хотим уезжать от голоду. Отец-то наперед поехал поразыскать, где жить». А я ей: «Пойдем-ка я тебя к Батюшке сведу». А Батюшка: «Куда вы поедете? Там уже полуголод, а потом и вовсе будет голод. Кто от голода уезжает, тот голодом помирает, кто от мора уезжает, тот мором помирает. Не троньтесь с места». И действительно, верно было слово Батюшки дорогого: кто от нас уехал, тот и помер.
Некто Михаил Данилович, человек большого ума, в поисках духовного пути решил обратиться за разрешением внутренних вопросов к о. Павлу Флоренскому, который, как ему казалось, мог дать исчерпывающие ответы на все вопросы как обладающий исключительно сильным и широким умом. Но о. Павел отказался и совершенно просто указал ему на о. Алексия, заявив, что удовлетворить его может только о. Алексий Мечев.
В это время Москва переживала голод. М. Д. шел к о. Алексию с чувством глубокого благоговейного удивления: «Каков же должен быть тот, на кого указывает даже о. Павел Флоренский». Его провели в комнату Батюшки, который был чем-то занят, и попросили подождать. Оставшись наедине, М. Д. начал оглядывать комнату. На подоконнике ему попалась на глаза маленькая баночка с вареньем. На баночке надпись: «Дорогому Батюшке». Пробежала мрачная мысль: «Однако попик- то хорошо живет, когда в голодное время варенье ест». И разом все его доверие к этому священнику пропало: «Такой же, значит, как и все». В эту минуту в комнату стремительно вошел Батюшка: «Так, значит, — сказал он с благостной улыбкой, — этому старику не стоит доверять, потому что он варенье ест». «С этими словами он как будто забрал все мое сомнение и недоверие; они исчезли, и стало мне легко и хорошо». М. Д. сделался преданным духовным сыном о. Алексия.
Месяца за два до смерти о. Алексия к нему пришел незнакомый господин, сославшийся на рекомендацию своей тетки, хорошо известной Батюшке. О. Алексий страдал болезнью сердца и лежал в постели, но, тем не менее, его принял. Господин этот собирался законным образом выехать с семейством из Москвы на свою родину, отошедшую в пределы другого государства, и хотел получить благословение на этот шаг. Охотно благословив его, о. Алексий совершенно неожиданно сказал ему резко: «Вы не воображайте, что ваше дело спасать Россию, — это совсем не ваше дело. Когда придет время, то Бог пошлет нужных людей, которые это дело сделают и уничтожат большевиков так, как буря ломает мачтовый лес». (Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. Париж: ИМКА-Пресс, 1979. Т.1. С. 196).
Незадолго до отъезда Батюшки в Верею пришла я к нему с иконочкой «Перенесение мощей свт. Алексия» и просила благословить меня поехать в деревню на отдых. Батюшка поглядел на меня внимательно и сказал: «Хоть я и не «митрополит», а «человек Божий» Алексий, но что мне пора умирать — это верно. Хорошо, что ты мне напомнила, что я зажился. Вот тебе от меня просфора и Державная Божия Матерь. Она сохранит тебя от всякого зла». Я опешила: «Что Вы, Батюшка, Господь с Вами, живите, простите меня грешную». «Приедешь хоронить меня. А может, и мое тело по каким-либо причинам перенесут с кладбища на кладбище. Устами младенца говорит сама истина» (он эту сестру часто называл младенцем). Через 10 лет Лазаревское кладбище, где похоронили Батюшку, было закрыто, и его тело перенесли на кладбище «Введенские горы» (28 сентября н.ст. 1933 года).
О. Алексий, преисполненный любви и сострадания к обращающимся к нему, всегда оказывал им помощь в молитвах о них. Слышал он и обращенные к нему мысленно, из глубины души призывы о помощи в критических ситуациях и спешил помочь. Многие духовные дети Батюшки, да и другие люди, были услышаны и избавлены его предстательством от неминуемой беды.
Очень большие трудности выпали на долю народа России после революции, когда нарушились все стороны жизни, усиливался голод.
Отговаривая от переселения в считавшиеся ранее хлебородными районы, Батюшка обычно охотно давал благословение тем, кто собирался съездить в другие области, чтобы привезти хлеба и продуктов или несколько поправиться там у родных от истощения. Поездки по его благословению оканчивались благополучно, хотя и сопровождались свойственными для тех лет трудностями (езда вповалку в товарных вагонах, заградительные отряды, проводившие обыск возвращавшихся с продуктами и часть их отбиравшие).
Подходит поезд к месту заградительного отряда. Люди волнуются, стараются припрятать свои вещи. Одна солидная интеллигентная женщина подсунула под юбку, что смогла, а голова битого гуся все время высовывается, как она ни старается ее запрятать. Тревога ее растет, но вместе с тем она начинает примечать, что недалеко от нее в уголке того же вагона сидит женщина, у которой гораздо больше вещей с продуктами, но она не обнаруживает ни малейшего беспокойства и ничего не прячет. Это ее заинтересовало. Когда опасность миновала, она полюбопытствовала, отчего же та среди общего волнения одна осталась невозмутимо спокойной. «Меня благословил в дорогу батюшка о. Алексий, мой духовный отец, и я знаю, что по его благословению все будет хорошо. Он — великий человек».
Разговорились, незнакомка рассказала о себе. Случилось ей впасть в великий грех, и не находила она нигде себе покоя. Что бы она ни делала, где бы ни была, всюду преследовала одна мысль: «Не простит Господь греха». Исповедь и та ее не успокаивала. Однажды идет она по тротуару одной из московских улиц все с той же мыслью, переходящей в отчаяние, и вдруг слышит позади себя голос: «Да простил, простил, простил Господь твой грех».
Мгновенно обернувшись, она увидела священника маленького роста, переходящего улицу с тротуара, по которому она шла, на другую сторону. Сразу почувствовав облегчение, она догнала его, узнала, где он служит, стала ходить к нему и теперь без его благословения ничего не делает. Благословение его имеет великую силу.
После такого рассказа спутница этой женщины и сама пришла к Батюшке и сделалась его духовной дочерью.
А. А. Добровольский в рассказе «Исцеление» описывает, как, плохо питаясь в голодные годы, уставая на работе и от вынужденного хождения пешком на большие расстояния (утром — на работу, вечером — в церковь), он заболел в 1922 году остро протекавшим туберкулезом легких с постоянной температурой до 39°.
Подобных больных в ту пору было множество, их записывали в длинную очередь на помещение в больницу или санаторий, но так как многие из них перестали функционировать, ожидать приходилось очень долго. О молодом погибающем писателе хлопотали коллеги, сам же больной к этим хлопотам оставался безразличен и хотел только одного — увидеть Батюшку и приготовиться к возможному концу. Он просил разрешения прийти в храм накануне декабрьского праздника святителя Николая. Батюшка ответил, что идти ко всенощной ему нельзя, а в самый праздник, между ранней и поздней обеднями он его примет на исповедь и за поздней — причастит.
Примечательно, что вечером накануне праздника на улице творилось что-то невозможное, такими сильными были снегопад, буран, метель. Но утром погода стояла прекрасная, все было тихо, спокойно. В сопровождении своей старшей сестры Вари, очень медленно передвигаясь, А. А. смог вовремя прийти в церковь. Вот как он описал свое исцеление:
«Опять я в этом святом и дорогом мне месте. Все кругом встречали меня так приветливо, уступали дорогу. Меня провели мимо длинной очереди стоявших к исповеди и поставили на амвон. И сейчас же я увидел Батюшку. Он шел своей быстрой походкой, протягивая ко мне руки, такой бодрый, светлый. «А я все спрашиваю всех, где же отец Александр? Говорят, болен. Опять спрашиваю, да что же нет отца Александра? И опять слышу — он очень болен». Батюшка прижал меня к себе, потом отстранил и пристально-пристально на меня взглянул. «И опять говорят, он очень болен», — повторил он, как бы задумавшись.
Я стоял у аналоя с крестом и Евангелием, хотел опуститься на колени и начать исповедь, но Батюшки уже не было около меня, он ушел в алтарь. Сосредоточившись в молитве, я забылся. Из алтаря вышел Батюшка. Он взглянул на меня так радостно, точно он только сейчас меня в первый раз увидел. Смотрел на меня пристально-пристально, глаза его раскрылись, углубились. Он дышал прерывисто, точно после крутого подъема. И сейчас же повернулся и опять ушел в алтарь.
Я не понимал, что происходит. Почему Батюшка только вернется и сейчас же опять уходит? А Батюшка уже снова подходил ко мне. Я невольно упал на колени. Таким Батюшку я никогда не видел. Он был охвачен духовным восторгом. Он ликовал. Его лицо было полно такого света и радости, что я, не смея на него смотреть, приткнулся лицом к аналою. И сейчас же Батюшка накрыл меня епитрахилью и, крестя всего — спину, голову, грудь, прочел разрешительную молитву.
Я поднялся, все еще боясь взглянуть на него. Слышу его спокойный, громкий, немного глухой голос: «Отстоишь литургию, отстоишь молебен, после молебна подойдешь ко мне». Всю службу и молебен я стоял, как Батюшка мне велел. Варя несколько раз упрашивала меня: «Саша, ты бы сел, ты же очень устанешь», — но я отмалчивался».
Получив благословение о. Алексия, больной вернулся домой; температура у него оказалась нормальной, такой держалась и дальше. Кашель беспокоить перестал. При очередном обследовании в туберкулезном диспансере врачи были крайне удивлены, обнаружив на рентгене лишь зарубцевавшиеся очаги.
Когда он рассказал однажды о своей болезни и необыкновенной безмолвной исповеди, человек с большим духовным опытом сказал ему: «Отец Алексий оттого покидал вас, что уходил молиться перед Святым Престолом. Он возвращался, и его духовный восторг рос, потому что каждый раз он видел в вас те изменения, которые вам самому были неощутимы и незримы. Он вымолил вам исцеление».
В рассказе «Мой доклад» А. А. Добровольский писал, что Пасха на Маросейке была праздником величайшего духовного торжества и ликования. По возвращении из Сибири с военной службы, он всю Светлую седмицу 1921 года утром и вечером находился в храме. Служил он в то время в Литературном отделе Наркомпроса, где от него не требовали регулярного присутствия, что и позволило ему не думать в эти дни о работе.
Но вот в Фомино воскресенье, после обедни, он вдруг вспомнил, что на следующий день в Лито назначен его доклад. Импровизировать он не умел и должен был все заранее написать. Вот как описывал А. А. сложившуюся ситуацию:
«Надо было скорее садиться писать. Но мысли за прошедшую неделю так далеко отошли от всего, связанного со службой, что дело мое не ладилось. К пяти часам у меня не было ничего написано. И тут я подумал: «Пойду лучше в церковь, к Батюшке, получу его благословение. Может быть он мне что-нибудь скажет, что прояснит мою голову». Но другой голос, голос «благоразумия», стал сейчас же останавливать меня: «С Маросейки придешь часов в 10. Тогда тебе придется над докладом сидеть всю ночь, а какой же ты будешь завтра!»
И все-таки я пошел на Маросейку. К моему огорчению, служил не Батюшка, а отец Сергий. Идти домой? Но я никогда бы себе не позволил уйти от церковной службы, а потом я надеялся, может быть, Батюшка еще придет на беседу, какие по воскресеньям он проводил иногда с народом. Служба окончилась. Отец Сергий вышел благословлять сестер и богомольцев. Я с огорчением стал чуть ли не последним медленно продвигаться ко кресту, углубившись в свои мысли, что вот не остался дома, а теперь и время ушло, и Батюшка меня не утешил.
И тут я увидел: из боковой двери алтаря быстрыми шагами направляется к нам сам Батюшка. Он отстранил отца Сергия и встал на его место как раз, когда я подходил ко кресту. По тяжелому дыханию было видно, что пришел он очень поспешно. И, наклонившись ко мне, прерывисто зашептал: «Ты прости меня. Я никак не мог раньше прийти. У меня сидел епископ (он назвал его имя). Понимаешь, мне никак нельзя было его оставить. А я так рвался к тебе.
А ведь я даже не успел Батюшке что-нибудь сказать. Молча поцеловал благословившую меня руку и пошел из церкви. И вот на меня, такого всегда нервного, беспокойного, нашло необычайное спокойствие, какого я, кажется, не испытывал никогда. Я уже не думал о докладе, а дома очень скоро, как мне сказал Батюшка, лег спать.
Утром так же спокойно, хотя у меня ни в кармане, ни в портфеле ничего не было, пришел в Гнездниковский, где в двухэтажном особняке помещалось наше Лито. Секретарь наш А. К. Гольдебаев, старый писатель, при виде меня стал неловко вылезать из-за стола и поспешил мне навстречу. «Александр Александрович, — сказал он, — будем просить у вас прощения. Мы тут посвоевольничали и без вашего согласия перенесли ваш доклад на будущую неделю. Дело в том, что Озаровская завтра уезжает в Ленинград и боится, что она там задержится, поэтому хотела бы до отъезда провести свой доклад. Так вот, милый, если вы не возражаете...»
Я не возражал».
О. Сергий Дурылин, став с весны 1921 года настоятелем часовни Боголюбской иконы Божией Матери, продолжал служить на Маросейке в определенный день недели. Он рассказал, что в один из этих дней в 1922 году в храм пришла женщина, которая много плакала и поведала о себе, что она из Сибири, из города Тобольска. Во время гражданской войны у нее пропал сын; не знала она, жив он или нет. Однажды, особенно наплакавшись в молитве к прп. Серафиму и изнемогши от слез, она увидела во сне самого Преподобного. Он рубил топориком дрова и, обернувшись, сказал: «Аты все плачешь? Поезжай в Москву на Маросейку к о. Алексию Мечеву. Сын твой найдется».
И вот та, которая в Москве никогда не бывала, имени о. Алексия не слыхала, решилась на такой далекий и по тем временам трудный путь. Ехать приходилось то в товарном, то в пассажирском поезде. Бог знает, как добралась она. Нашла Маросейку, церковь и Батюшку, на которого ей указал прп. Серафим. Слезы радости и умиления текли по ее лицу.
Уже после кончины Батюшки стало известно, что эта женщина нашла тогда своего сына. Приехав второй раз в Москву, она в знак благодарности поставила в батюшкином храме свечу.
За ночной службой он исповедовал своих духовных дочерей, как всегда низко припав головой к аналою. В углу над аналоем висела икона Христа Эммануила обычного аналойного размера, в киоте со стеклом и лампадой. Через северную дверь алтаря, рядом с которой стоял аналой, вышел о. Алексий и, сказав: «Сережа, надень скуфью», вернулся в алтарь. О. Сергий удивился: «Зачем?... Не холодно», — и скуфью не надел. Батюшка снова вышел и повторил сказанное уже настойчиво. Но о. Сергий опять не послушался. В третий раз выходит Батюшка: «Сергей! Я тебе сказал, надень скуфью сейчас же!» Тут о. Сергий нехотя, медленно натягивает скуфью и снова пригибается к аналою. И тотчас же икона срывается, киот грохается, и стекла, разбившись, со звоном сыплются ему на голову, но благодаря скуфье, он остался невредим, отделавшись небольшими царапинами.
Нюрка, племянница моя, тяжело заболела. Что с ней только ни делалось: поставит бывало нас всех в ряд и скажет: «Молитесь Богу», — а сама вскочит, да давай плясать. Разойдется, по-собачьи лает, на стену лезет. Глаза вытаращит, вся красная сделается, как зверь на людей бросается. И на себе, и на нас все изорвет, сама в синяки изобьется. Трое мужчин бывало ее держат, а удержать не могут. Я и говорю сестре: «Своди ты ее к батюшке Алексию». Пошла она, рассказала ему, что с дочкой делается. Положил он руку той на голову и говорит: «Все, все пройдет! Как ее зовут?» — «Нюрка». — «Молись Богу, буду и я за нее молиться». И с той поры все как рукой сняло, будто ничего с Нюркой и не случалось.
Пришел Батюшка ко мне домой. Была на руках у меня внучка Лидушка. Горько я сокрушалась — не любил зять эту мою внучку. Стою перед Батюшкой, смотрю то на него, то на девочку, а сама горько плачу. «Да ты что плачешь-то?» — удивился Батюшка. «Да как же не плакать-то, — говорю, — уж больно отец-то ее не любит». Батюшка встал, погладил мою внучку по головке, поцеловал, благословил. С тех пор полюбил ведь зять Лидушку, жалеть ее и играть с ней стал; а то, бывало, лежит девочка как колчушка, а он на нее никакого внимания.
Служил как-то раз Батюшка в нашем приходе у первомученика архидиакона Стефана. Пошли мы туда помолиться со старшей дочерью и зятем. Увидала моя дочь Батюшку в алтаре да и говорит: «Пойду я сейчас домой, приберу, приготовлю стол, а ты зови-ка Батюшку к нам чай пить». Кончилась обедня, выходит Батюшка из алтаря, а я — к нему: «Батюшка, ко мне чай пить!» Он охотно согласился. «А проводишь ты своего батюшку?» — «Провожу». Идем мы с Батюшкой вместе, а зять сзади идет. Пришли к нам. Батюшка заложил назад ручки, ходит по комнате веселенький. «А все-таки мне нравится, как ты живешь-то». Попили чайку, проводила я своего Батюшку домой. Прихожу обратно, а зять спрашивает: «Что такой за Батюшка?» Объясняю: «Батюшка — духовный мне отец». А он говорит: «Шел я сзади вас, все смотрел и дивился: идете вы как все люди, а Батюшка идет по воздуху, палочкой помахивает. И так и сяк смотрю: что такое? — идет Батюшка по воздуху и земли не касается».
Когда я впервые пришла к Батюшке, была я очень больная, только что на ногах держалась, три болезни разом имела. Подошла в первый раз на исповедь, а он меня спрашивает: «Как зовут-то тебя?» — «Батюшка дорогой, Федора». Ушел Батюшка в алтарь и долго не приходил. Пришел и опять повторяет: «Ну, как же тебя зовут-то?» — «Федора, батюшка дорогой». Накрыл меня епитрахилью и вот все по голове гладит, а голова-то у меня больная была, и сам все приговаривает: «Какое имя-то у тебя хорошее». — «Батюшка дорогой, все в монастырь собиралась, а все не иду». — «Ну, Федора, мы с тобой больные, у нас с тобой свой монастырь будет». — «Батюшка дорогой, что же мне лечиться?» — «Причащайся чаще». И, правда, стала я ходить к Батюшке, стала причащаться, стала и поправляться.
— Не езди и не берись за это дело. Много пострадаешь, если поедешь.
Но я не посмел отказаться и поехал вопреки его совету. И много пережил такого, что и рассказать страшно.
Наступила Великая Отечественная война. Я находился на фронте. Попал в плен к немцам. Они заперли нас в церкви, а затем стали выводить по несколько человек на расстрел. Повели с другими и меня.
Когда смерть пришла, вспомнил я тогда про о. Алексия. От отчаяния закричал: «Батюшка, о. Алексий, спаси!» — и перекрестился.
Смотрю, немцы, которые вели нас, заговорили между собой, потом отделили меня от остальных и дальше не повели. Всех других расстреляли, а я остался жив. С тех пор я всегда при всякой беде и трудностях призываю в молитве о. Алексия — и вот остался жив. (В книге: Новые православные чудеса. М.: Сполохи, 1994. С. 34)
Узнала я про о. Алексия, когда пришла в храм. С первого дня, как его снова открыли, стала работать сначала в столовой, а потом в ризнице. Вскоре случилась у меня неприятность, и я поехала к о. Алексию на кладбище. Это было зимой, приехала я, встала на колени, прижалась к надгробью и плачу: «Батюшка, я пришла за благословением уйти из храма», — и тут мне как бы в ухо кто говорит: «Не уходи, не уходи, не уходи!» Я зарыдала: «Тогда прошу ваших святых молитв». И его молитвами все у меня обошлось безболезненно. В силу складывавшихся обстоятельств появлялось у меня и потом стремление уйти из храма, но слова Батюшки меня возвращали. Раз Батюшка сказал: «Не уходи», — как уйдешь?
Года четыре назад, зимою, разболелась у меня коленка правой ноги, и было тяжело ходить, а к врачу обращаться не хотела. Поехала я к о. Алексию на могилку, обложила снегом больное место, подержала 2-3 минуты, стряхнула снег, и боль прошла. Туда шла еле-еле, хромала, обратно шла уже хорошо, а потом и совсем прошло.
Близкая моя знакомая, Любовь Алексеевна, узнав, что я хожу на Маросейку, обрадовано сказала: «У нас есть связь с этим храмом, потому что там служил батюшка о. Алексий, а мы его чтим и помним».
В 1917 году отца ее, Алексея, брали на войну. Перед отправкой на фронт он и два его товарища решили получить благословение на этот опасный путь. Они зашли в ближайший от работы храм свт. Николая на Маросейке и обратились к священнику. Им оказался о. Алексий. Он благословил всех троих и говорит: «Подождите, сейчас я вам вынесу иконочки», — и сходил за ними в алтарь. Алексею дал икону Воскресения Христова, одному из его товарищей — с изображением Креста, другому — икону какого-то святого. Из них троих вернулся один Алексей.
Когда пришел он с фронта и семья села за стол, он сказал: «Вот какие еще есть люди на земле, знающие все задолго наперед. Мне Батюшка предсказал этой иконой, что я вернусь. Чтите этого Батюшку». С тех пор в семье благоговейно хранят это батюшкино благословение и почитают память о. Алексия. Вот уже 35 лет, как нет в живых отца. Внук его, тоже Алексей, взял икону себе. В праздники собираются родные, садятся за стол и непременно вспоминают отца и батюшку о. Алексия. «И*мы чувствуем, что он нас ведет», — закончила свой рассказ Любовь Алексеевна.
Это было в начале 1990-х годов. Начались увольнения на производствах. Каждый день сообщали, что кто-то из сотрудников увольняется или переводится в другой отдел. Дело дошло и до меня. Мне сообщили, что теперь я буду работать в бухгалтерии. Когда я приступила там к работе, сотрудники встретили меня полным молчанием, никто со мной не разговаривал. Так продолжалось долго; мое терпение подходило к концу. Пошла я во вновь открывшийся храм свт. Николая в Кленниках к своему духовному отцу и рассказала об этом. Он предложил помолиться о. Алексию. Молились горячо и просили помочь мне в этом деле. Когда на следующий день я пришла на работу, меня вызвал начальник отдела кадров и предложил работать в другом месте. Вот как быстро о. Алексий услышал мою просьбу и помог мне.
В конце 1930-х годов я познакомилась с известным художником Робертом Рафаиловичем Фальком, который однажды рассказал мне об очень важном событии времен его молодости.
Начинающий, но уже признанный художник заболел. Болезнь выражалась в тяжелой депрессии и отчаянии. Роберт Рафаилович ощущал, что на него навалилась ледяная черная глыба. Он перестал чувствовать и видеть красоту, померкли окружающий мир, человеческие отношения, искусство — все казалось бессмысленным и даже вызывало отвращение.
Так прошло два или три года. Родители Роберта Рафаиловича, люди богатые, имели возможность послать его на лечение за границу. Долгие месяцы он провел в дорогих клиниках Германии и Швейцарии, но вернулся домой в еще худшем состоянии духа: не выходил из своей комнаты, забросил живопись... Тогда старая нянька сказала ему, что есть в Москве, на Маросейке, священник — о. Алексий, который очень помогает людям в трудные минуты. Фальк ответил, что ему, еврею и атеисту, неудобно и даже дико обращаться к православному священнику.
На этом первый разговор закончился. Но поскольку с каждым днем художнику становилось все хуже и хуже, он высказал свое согласие и в сопровождении старушки, перед тем попросившей Батюшку о встрече, пошел к нему. У дверей домика няня его оставила. Фальк постучался, полный смятения: ну о чем ему говорить со священником? Дверь открыл седенький священник небольшого роста. Очень приветливо, мягким добрым голосом он пригласил: «Ну, входите, входите, я Вас давно жду». Роберт Рафаилович оказался в уютной маленькой комнате. На столе кипел самовар, стояли пирожки, варенье. «Проходите, садитесь, сейчас чайку попьем...»
О. Алексий не спрашивал Фалька о его религиозных воззрениях, о его взглядах на жизнь, а говорил сам о том, что сейчас весна, погода хорошая, что он рад видеть у себя художника... Роберту Рафаиловичу захотелось вдруг рассказать о себе: где бывал, какие страны видел. И о. Алексий внимательно слушал — о красотах Рима, о картинах, которые Фальк писал... Когда художник уходил, о. Алексий сказал ему: «Ну, приходите в следующую субботу». И Роберт Рафаилович ответил: «Конечно, приду».
Я спросила: «Что Вы чувствовали, когда ушли от старца?» «Вы знаете, — ответил Фальк, — мне сразу стало легче, захотелось опять к нему прийти, и я ждал с нетерпением следующей субботы. Пошел уже без всякого сопровождения. Снова пили чай, разговаривали. Я, захлебываясь, рассказывал о том, что мне хотелось бы написать, а о. Алексий поддакивал, задавал вопросы о подробностях моей работы над картинами. Я чувствовал: он понимает то, что я делаю. У меня было ощущение, что он меня так полюбил, будто я ему самый родной человек...
Я рвался к нему каждый следующий раз, просто не мог дождаться этой минуты... Так продолжалось, может быть, месяца два. Мне уже стало настолько хорошо, что, когда мой отец заговорил о путешествии за границу, я реагировал на это вполне положительно. И при следующей встрече с о. Алексием сказал ему об этом. «Вот и хорошо, — ответил он. — Можно поехать. И еще сколько Вы напишете! Какая это радость, дар-то какой великий вам Бог дал! Какой вы счастливый! Что ж, поезжайте, я за вас рад». «Батюшка, но как же я без Вас, Вас-то не увижу?» В ответ он улыбнулся такой замечательной, светлой улыбкой, перекрестил меня и сказал: «Да Вам и не нужно больше. Все хорошо будет». На прощанье он благословил меня. Я ушел с легкой душой, ощущая, что совершенно заново начал жить. И с тех пор, какие бы тяжести ни выпадали на мою долю, какие бы ни были страшные испытания, никогда та почти задавившая меня депрессия не возвращалась».
Тогда я спросила: «Роберт Рафаилович, что же так повлияло на Вас? Вы же не говорили о религии... Что же произошло?» Он ответил: «От о. Алексия исходила такая доброта, такая бесконечная благость, что от этого всего начала таять страшная ледяная глыба, лежавшая на моей душе. Таяла, таяла и наконец совсем растаяла. Это была такая победа тепла, света и добра над злом! О. Алексий открыл для меня Бога. Я понял: Бог есть, нужно верить всегда. Нет несчастья на земле, если есть такое добро, такой свет, который показал мне о. Алексий. На всю жизнь я это понял».
Роберт Рафаилович Фальк крестился, при крещении был наречен Романом...
В мае 1998 года наши дети заболели ветряной оспой. Особенно тяжело болела младшая дочь Варвара, которой исполнилось тогда лишь 1 год 4 месяца. У Вари была очень высокая температура, до 40°, сопровождавшаяся рвотой. Врачи педиатрической бригады «скорой помощи» сказали, что при таком течении болезни могут возникнуть тяжелые осложнения, даже и на головной мозг.
Однако Варя начала поправляться: новых пузырьков не появлялось, старые подсыхали, но через несколько дней правая ножка ее пришла в расслабленное состояние. Когда девочка пыталась ходить, нога подгибалась, а когда ползала на четвереньках, волочилась как плеть. Болей в ноге не было, чувствительности тоже. Три дня малышку носили на руках.
25 мая вечером из Москвы с семинарской сессии вернулся мой муж о. Алексей. Пока он разбирал вещи, я рассказала ему о случившемся. Осмотрев дочь, он сразу стал звонить своему другу — опытному педиатру из областной детской больницы. Тот очень обеспокоился и сказал, что если бы батюшка сам не был врачом, то нужно было бы немедленно госпитализировать ребенка, несмотря на поздний вечер. Атак необходимо очень внимательно наблюдать и при малейшем ухудшении вызывать «скорую помощь», утром же, не откладывая, приехать к нему на прием.
Перед сном батюшка привезенным из Москвы цветочком с могилки о. Алексия Мечева перекрестил Варину больную ножку и приложил его к ней, кратко помолившись. Надо сказать, что, бывая в Москве, муж всегда старался посетить могилку о. Алексия, послужить литию и попросить о помощи.
На следующее утро, 26 мая 1998 года, завернув дочь в одеяло, я повезла ее в больницу. В ожидании врача одеяло развернули. Варя неожиданно встала, опираясь на правую ногу. К приходу врача она уже ходила, каких-либо нарушений заметно не было. Врач, осмотрев ее, также не нашел никакой патологии. Так произошло чудесное исцеление нашей дочери по предстательству о. Алексия.
После революции нас, находившихся в ту пору в Москве, хотели лишить гражданских прав и выбросить на улицу, чему способствовал один комиссар. Было это в 1920 году. Мама поехала к отцу Алексию Мечеву на Маросейку.
Батюшка принимал наверху в своей комнатке и те, кто желал попасть к нему, на лестнице ждали своей очереди. Когда мама пришла, там уже сидело много народу. К тому же время было довольно позднее и никакой надежды на то, что батюшка примет, у нее не было.
Вдруг выходит келейник и спрашивает: «Кто здесь из Симбирской губернии?» Мама отозвалась. «Батюшка Вас приглашает». Мама вошла и рассказала отцу Алексию о своем горе. Батюшка, выслушав ее, утешил: «Ничего, ничего, Господь Вас не оставит; все будет хорошо. А этого человека Господь накажет, Вы это увидите».
В гражданских правах нашу семью восстановили. Мама работала в то время в аптечном киоске Рублевской больницы. Все поступавшие лекарства направлялись к ней в аптеку на большой склад. Однажды привезли в их больницу того самого комиссара с тяжелейшей гангреной ноги. Оперировать его приехал из Боткинской больницы профессор Розанов и потребовал срочно перекись водорода. Когда мама принесла, он попросил ее остаться на случай, если еще что-нибудь понадобится. И мама присутствовала при операции. На ее глазах пациенту отняли ногу. Прошло два года, и мы узнали, что ему пришлось удалить и вторую ногу.
Предсказания батюшки отца Алексия исполнились.
Имеется множество свидетельств благодатной помощи в различных нуждах по молитвам к старцу. Много таких случаев было отмечено при восстановлении храма на Маросейке. В дни памяти Батюшки несколько раз неожиданно приходила помощь в оформлении документов, в срочных делах по ремонтным работам в храме и церковном домике; поступали пожертвования. На опыте известно, когда в скорби обращаются к нему: «Батюшка о. Алексий, помоги», — помощь приходит очень скоро. Это укрепляет веру в то, что о. Алексий стяжал от Господа великую благодать молиться за тех, кто к нему прибегает.
Помози в бедах, утеши в скорбех,/ пастырю добрый, отче Алексие./ Подвигом бо старчества миру просиявый, /веру и любовь Христову во мраце беззакония исповедал еси,/ болезнуя сердцем о всех притекающих к тебе.// И ныне за ны Бога моли, любовию чтущия тя.
Велия труды любве и милосердия подъял еси, /праведный старче Алексие, / от святаго пастыря Кронштадтского благословение на помощь страждущим прияв,. / беды и скорби людския яко вериги на рамо свое возложи. /Мы же ведуще тя молитвенника дерзновенна ко Господу, со умилением зовем ти:// моли Христа Бога спастися душам нашим.
Так назвали храм в народе, имевшем испокон веков склонность сокращать названия.
Мария Николаевна Соколова, впоследствии монахиня Иулиания, стала известным высоко чтимым иконописцем. Большинство из современных наших художников- иконописцев являются прямо или косвенно ее учениками. При Московской Духовной Академии Мария Николаевна организовала в 1958 г. иконописный кружок и вела его в течение 23 лет, стремясь открыть обучающимся духовный смысл православной иконы. Иконописные труды, в том числе и наставнические, продолжены ученицами монахини Иулиании: в Московской Духовной Академии и Троице-Сергиевой Лавре — Екатериной Сергеевной Чураковой, в Москве — Ириной Васильевной Ватагиной, возглавляющей иконописную школу при храме свт. Николая в Кленниках и являющейся профессором факультета церковных художеств Православного Свято-Тихоновского Богословского Института.