Ставрополь, 18 января, воскресенье

1909 год царствовал уже две с половиной недели. Новогодние праздники закончились, и жизнь вошла в привычное русло: городская власть правила, судьи выносили приговоры, полицейские арестовывали, адвокаты защищали, врачи лечили, учителя преподавали, газетчики врали, а дворники с трудом справлялись с сугробами…Словом, всё как всегда. Зима. Темнеет рано. И вечерами в печных трубах воет вьюга, а кажется, что одинокая волчица ищет потерянную стаю. Правды ради, надо заметить, что хищников уже не раз замечали в предместьях города.

– А слыхали, Клим Пантелеевич, что на 5-й Заташлянской волки почти всех собак, из тех, что на привязи, за ночь съели? – доктор Нижегородцев сделал глоток конька и неуверенно выдвинул белую ладью на поле а-3.

– Скáжите тоже – «на улице». Там этой «улицы» всего пять домов, а дальше поля и лес в балке. Охотиться одно удовольствие. Ничего удивительного – окраина. – Ардашев поставил чёрного Коня на f-6. – Вам «гарде[1]», Николай Петрович.

– Это мы легко исправим-с, – Нижегородцев вернул Ферзя на прежнее место. – Но волки это ещё не самое страшное. Вы читали сегодняшний выпуск «Голоса Ставрополя»?

– Нет, ещё не успел. – Присяжный поверенный сделал безобидный, на первый взгляд, ход Королём.

– А я прочёл – городская сенсация, знаете ли, – усмехнулся доктор и перешёл в наступление Слоном.

– У нас по-другому не бывает, что ни день, то сенсация. А лучше бы о реальных ставропольских нуждах писали. На Ташлу вечером извозчики даже летом не хотят ехать. Ни одного фонаря. Перед Епархиальным училищем, по Архиерейскому переулку, вечная грязь. После дождя – болото. Местные жители хворост на дороге укладывают, чтобы телеги не вязли. Почему бы об этом не написать? Или о Воронцовской роще, которая давно требует более внимательного отношения. Старые полузасохшие деревья давно пора вырубить и посадить новые. Хорошо бы и Александровскую площадь привести в порядок. Город наш богатый, купеческий. Зерно возим заграницу, а сколько у нас электрических фонарей? Три десятка, ну пять от силы – позор. Чем вообще Городской голова занимается? Или он считает, что его главная задача в управе штаны просиживать?.. А, кстати, что там в газете?

– Городу объявлен ультиматум. Три дня дано на его принятие. – Николай Петрович взял чёрную пешку и довольно улыбнулся.

– Может, передумаете? – спокойно предложил Ардашев, – а то ведь следующим ходом вам шах и мат.

– Проиграл, так проиграл. Перехаживать не буду. Не повезло-с, – махнул рукой доктор.

– Так и что там за ультиматум? – наполняя рюмку гостя, вновь поинтересовался хозяин дома.

– Извольте полюбопытствовать, – Нижегородцев извлёк из внутреннего кармана пиджака газету и протянул адвокату. – Прямо на первой полосе. Под заголовком «То ли верить, то ли нет».

– Нашёл. – Ардашев сделал из рюмки глоток и принялся читать: – «В нашу редакцию пришло письмо следующего содержания. Смеем надеяться, что полиция не оставит эти угрозы без внимания. Итак, приводим текст полностью, дабы нас не упрекнули в желании его скрыть: «Настоящим уведомляю всех горожан, что мною уже проведён суд над самыми мерзкими и низкими людишками Ставрополя. Я предлагаю им, уже осуждённым, покаяться, читая молитвы в искупление грехов и заявить об этом искренне, отправив письменное покаяние по адресу: Ставрополь (губернский). Почтамт. До востребования. Подателю рублёвой купюры ВГ 387215. И сделать это надобно до 25 января. Только в этом случае мною может быть принято решение об освобождении от наказания этих лиц, в связи с признанием вины. В случае неполучения покаянных писем всем осужденным преступникам приговоры будут приведены в исполнение, в соответствии с нижеуказанным, а именно:1) Старший советник Губернского Правления коллежский асессор Бояркин Виктор Самсонович обвиняется «в растрате казённой собственности, мздоимстве, и противозаконных поступках при заключении подрядов» и приговаривается к смертной казни. 2) Судья Окружного суда надворный советник Приёмышев Павел Филиппович обвиняется в «умышленном назначении виновному наказания ниже того рода, которое определено ему законом из корыстных побуждений, а так же в осуждении заведомо невиновных лиц» и приговаривается к смертной казни. 3) Вольнопрактикующая врач Кирюшкина Екатерина Ивановна обвиняется в неоднократных «преступных изгнаниях плода» и приговаривается к смертной казни. За сим откланиваюсь, Слепень».

– Простите, но кто отважился печатать этот бред? Это же оскорбление! Люди, указанные в качестве обвиняемых могут быть просто оболганы. Как бы там ни было, но у нас существует презумпция невиновности. Мало ли какому умалишённому, что кажется? Как мог пойти редактор газеты на такой шаг и поставить в номер подобный пасквиль? – Ардашев вернул газету, поднялся и заходил по комнате.

– Вы правы. Тираж пытаются арестовать, но куда там! Расхватали! Главный редактор поясняет, что был в командировке в Медвеженском уезде, а его заместитель Кухтин распорядился пустить письмо в номер. Сенсация! Хотел тираж поднять. Сидит теперь у Поляничко и даёт объяснения. Все там. И даже Тимофеева – хозяина типографии – и того притянули. Полицмейстер, говорят, лютует. Губернатор ему разнос учинил. Скандал на всю губернию.

– Откуда вам известны такие подробности?

– На Николаевском проспекте встретил судебного медика. Он и поведал.

– Деяния Кухтина, этого щелкопёра, подпадают под статью «О клевете и распространении оскорбительных для чести сочинений, изображений или слухов». Для возбуждения уголовного дела необходимо всего лишь заявление одного из лиц, указанных в газете. На этот раз, думаю, ему не отвертеться. Максимальное наказание предусматривает восемь месяцев заключения. Дадут семь с половиной.

– Ваша правда, Клим Пантелеевич. И поделом!

Глядя в окно, Ардашев проронил:

– Его может спасти только одно – приведение приговора в исполнение.

– Да что вы такое говорите? Неужто сие возможно? – доктор удивлённо приподнял брови.

Адвокат повернулся:

– А почему нет? Мы разве с вами мало чудес видели? Достаточно всего одной смерти и он останется на свободе. До какого там числа ультиматум?

– До двадцать пятого.

– Сегодня восемнадцатое. Он дал им неделю. Разумно. Но за это время невозможно привлечь Кухтина к ответственности, судить, вынести приговор и отправить в тюрьму. Даже после окончания предварительного расследования, обвиняемому даётся семь дней на поиск и выбор защитника. Так что его может спасти только чья-либо смерть, либо неудачное покушение на кого-нибудь из приговорённых. Что ж, посмотрим, дорогой друг, чем закончится этот канкан.

– А известно вам, господин хороший, что всего через несколько минут вы окажетесь на нарах? – начальник сыскного отделения Поляничко растёр между пальцами табак, вложил в каждую ноздрю и, разразившись оглушительным чиханием, высморкался в платок.

Кухтин сидел на стуле и смотрел в пол, боясь поднять глаза. Наконец, он вымолвил утомлённо:

– Вы уже битый час меня мучаете. Я сто раз вам объяснил, что без злого умысла передал в номер этот материал. Хотел интерес к газете поднять. «Северокавказский край» нас совсем задушил. Тиражи падают. Подписчиков почти нет. Вот я и решил…

– Ну-ну, он «решил», – передразнил Каширин, и, взглянув на Поляничко, добавил. – Я вот тоже решил, душа египетская, вас в камеру отправить. Из какого сословия будете?

– Из разночинцев. Отец служит священником Казанской церкви в селе Привольном Медвеженского уезда.

– Во как! Думаете, попадёте к дворянам, чиновникам, купцам и себе подобным? Ан-нет! Переведём к каторжным, беглым. Они вас к утру по частям в карты проиграют. Знаете, что такое по частям? Свяжут, в рот тряпку засунут и будут глумиться. Сначала пальцы отрежут, потом уши, следом нос…

– Что вам от меня надо? – стуча зубами, пролепетал газетчик.

– Как к вам попало письмо? – справился полицейский.

– Я его вынул из почтового ящика. Оно же со штемпелем. Его отправили по почте. Как и другие письма, что пришли в этот день.

– Допустим, – согласился Каширин, – но объясните, почему сразу к нам не пришли? Почему ждали выхода своей паршивой газетёнки и уже мы наведались к вашей светлости, а?

– Да потому что тогда вы бы ни за что не разрешили напечатать в сегодняшнем номере это обращение. Неужели не понятно? – возмутился репортёр.

– Посмотрите на него! Он ещё и кипятится! Какой наглец! – нахмурился Каширин.

– В общем так, – вмешался Поляничко. – Пока ступайте домой и считайте, что находитесь под домашним арестом. Думаю, сегодня к вечеру мы получим заявления от потерпевших и передадим материалы судебному следователю. Плачет по вам статья 1535 Уложения о наказаниях. Время не теряйте: собирайте тюремный сидор. Ну, а ежели, что вдруг вспомните ненароком – приходите. Завсегда рады новостям.

Дверь за Кухтиным закрылась.

– Ваши соображения, Антон Филаретович. Какие меры собираетесь предпринять? – Поляничко уселся в кресло и принялся листать настольный календарь.

– Я, естественно, понимаю, что все эти угрозы – блеф. Но отыскать наглеца надобно. Есть у меня на этот счёт, Ефим Андреевич, одна мыслишка. Я отправлю письмо на почтамт с пустым конвертом и укажу обратный адрес, к примеру, судьи или докторши. И посажу агента на выдачу корреспонденции. Стоит «шутнику» протянуть рубль с указанной серией – мы его цап-царап!

– А зачем письмо-то отсылать? Пусть лучше наш человек там находится и ждёт того, кто предъявит указанный рубль.

– Можно и так. А что, если он слежку учинит за отправителями? – усомнился помощник начальника сыскного отделения.

– Он что за всеми тремя разом следить будет? Смех! Не выдумывайте. Просто посадим человека на главном почтамте и всё.

– А если преступников несколько? – не сдавался Каширин. – Всякое может быть.

– Послушайте, Антон Филаретович, я готов держать с вами пари, что никаких злодеев вообще нет. Это чьи-то глупые шутки. Если бы Кухтин выбросил злосчастное письмо в мусорную корзину, всё было бы в порядке.

Поляничко задумался на миг, но тут же спросил:

– А вдруг он сам придумал всю эту катавасию?

– То есть газетчик его и сочинил? – переспросил Каширин.

– Ага, для поднятия тиража. А теперь боится в этом признаться. – Поляничко поднял вверх указательный палец и добавил: – Допускаю, что всё это они заранее согласовали с редактором. И тот, чтобы отвести от себя подозрение, выдумал командировку в Медвеженский уезд.

– Резонно. Пожалуй, надо проверить их «Ундервуды» на предмет совпадения печатных следов букв на бумаге и в письме.

– А вот это правильно. И не теряйте времени. Стало быть, первое: готовим материал для передачи судебному следователю Леечкину по статье о клевете, распространении ложных слухов и оскорблениях; второе: внедряем своего агента на почту; и третье: проверяем печатные машинки этой несчастной газетёнки. Всё. – Поляничко поднялся и одёрнул полы пиджака, – пора к полицмейстеру на доклад. А вы занимайтесь, Антон Филаретович, занимайтесь. Работы непочатый край.

24 января, суббота.

Впервые за последние три дня коллежский асессор Виктор Самсонович Бояркин проснулся в прекрасном настроении, и причин тому было две. Во-первых, угрозы безымянного злодея не проявились, несмотря на то, что Виктор Самсонович никаких покаянных писем не писал, а во-вторых, приснился ему сладкий, как первый поцелуй, сон и вставать не хотелось. Пригрезилось, что он самый настоящий персидский шах и в гареме у него все пятьсот учениц женского духовного училища, что на Невинномысской улице. Этакие лапоньки-скромницы. А верховодит этим «цветником» его любовница, актриса местного театра Людочка Заславская. Готовит себе достойную, так сказать, смену, обучая невинных красоток разного рода любовным премудростям. «К чему, интересно, снится гарем? – пронеслась в голове любознательная мысль. – Супружница, наверняка, знает, так ведь у неё не спросишь … Актриска моя, небось, ещё в кроватке нежится. У неё сегодня вечером премьера. Обязательно сходим с супругой. А в понедельник надо к ней заглянуть, – он сладко облизал губы, – почти, неделю не виделись. Служба-с. Оттого, верно, и приснилась … негодница».

Виктору Самсоновичу совершенно не хотелось отпускать эти приятные мысли и потому, он продолжил фантазировать. «А вот бы, и правда, гарем завести? Ну, можешь себе позволить – изволь! Ты состоятельный человек, не какой-нибудь там инженеришка на заводе «Руднева и Шмидта», или земский врач в уезде…Конечно, не купец I гильдии и даже не II, но всё же деньжата имеются. Так почему нельзя жить, как хочется? – старший советник Губернского Правления тяжело вздохнул и пришёл к выводу, что ничего подобного в Ставрополе сделать не дадут. – «Ещё и в Тюремный замок упрячут». – От этой мысли затошнило, ведь в городской тюрьме он, как член попечительского комитета «О тюрьмах», был второго дня. Правда, вместо обхода камер попил чаю в кабинете начальника и через полчаса уехал с подарками, но осадок остался нехороший, будто ночью попал на кладбище да ещё в осеннюю распутицу. Грязь и страх. И серая безысходность. В коридорах хоть нос закрывай, никакой «Брокар» не поможет. – А всё-таки надобно съездить в епархиальное женское училище на Софиевской площади, начальницу навестить, на воспитанниц поглядеть…».

Из приятного полузабытья вывел механический звонок. Не телефонный, а дверной. Он был не такой, как обычно, а тревожный. Так звонят, когда приносят телеграмму о смерти родственника или доставляют судебную повестку. «Не к добру» – мелькнула, липкая, как холодный пот, мысль и сердце застучало, точно молоточек будильника.

Надворный советник, судья Окружного суда Павел Филиппович Приёмышев – невысокий, худосочного телосложения человечек – завтракал с супружницей не спеша, как и положено человеку важному и с достатком. Время от времени, он делал жене небольшие замечания: то сетовал, что в кизиловое варенье не доложили сахару, и оно теперь кислит, то масло отдавало горчинкой, то окорок казался недокопчёным, то окна плохо проклеили к зиме и от этого много лишних дров приходится тратить. Хозяйка вздыхала, краснела точно подсудимая, в глаза мужу старалась не смотреть и всем видом показывала полное раскаяние. Будучи моложе на пятнадцать лет и, родив сына и двух дочерей, она, тем не менее, не утратила прежней красоты. Супругу не перечила, была существом кротким и богобоязненным. Не жена, а мечта.

Иногда казалось, что Приёмышев мстит окружающим за неказистую внешность, за унижения, которые он перенёс в детстве из-за своего маленького роста и неестественной худобы. Как только его не дразнили! И Скелет, и Огрызок, и Окурок. Трём своим обидчиками из гимназического прошлого он уже отомстил: судьба отправила их на скамью подсудимых, как раз, к Павлу Филипповичу. Ух, и потешился он тогда от души, позлокозничал! Теперь Приёмышев изменился, хоть и не вырос, и не потолстел. Но взгляд стал тяжёлый, будто кузнецом всю жизнь работал, руку подаёт этак наизнанку и, кто пожмёт её, чувствует некую неловкость, переживает потом, что, может, пожал недостаточно крепко, или, наоборот, сильно надавил и причинил неудобство уважаемому человеку. Ссориться с ним – себе дороже. В России верно говорят: от тюрьмы и сумы не зарекайся. Всякое может случиться. «Сегодня ты князь, а завтра грязь».

Сам же судья делил общество на две категории: негодяи, заслуживающие наказания и негодяи, избежавшие кары по случайности, до которых меч Фемиды пока ещё не дотянулся. И хоть полным мизантропом он не был, но более всего не переносил присяжных поверенных, этих тщеславных и самодовольных франтов, обиравших клиентов до нитки так, что судье они уже ничего не могли поднести. Бесило так же и то, что адвокаты, воздействуя на присяжных краснобайством, часто добивались оправдания подсудимых. И это обстоятельство всегда приводило Приёмышева в бешенство, из-за того что рождало в обществе обманчивое, иллюзорное мнение о возможности избежать справедливого наказания. После каждого вердикта «не виновен» его лицо багровело до цвета варёной свеклы. Но ничего не поделаешь, приходилось мириться.

Появление фамилии Приёмышева в списке лиц, подлежащих казни, поначалу, его даже развеселило, но после глубокого раздумья, он вдруг впал в тоску. «А чем чёрт не шутит? – подумал он, – мало ли сумасшедших? Да и откуда этот безымянный наглец может знать о некоторых моих приговорах, которые я выносил единолично, будучи, ещё мировым судьёй?.. А что до подношений, так все берут и я брал. Но в меру и, крестясь…Каялся потом, Господу свечи ставил, гривенники нищим жаловал…Все мы грешны. А кто не грешил, тот и Богу не маливался. Совсем без греха только младенцы несмышленые родятся. А чуть умишко появится, смотришь, малец уже мамку обмануть пытается… Газетчика всё-таки надо будет всенепременно наказать за распространение лживых слухов. Оставлять это дело без ответа никак нельзя. Жаль времена нынче не те, а то бы вынес постановление, чтобы ему прилюдно, на площади, пару сотен плетей всыпать, как раньше. Последнее время народ распоясался и потерял уважение к власти. Так, глядишь, и до бунта, и смуты недалеко, а допустить нельзя, ведь для того Государем тут и поставлен».

Изрядно насытившись, Павел Филиппович хотел уже встать из-за стола и пройти в кабинет. Только он поднялся, как сработал механический звонок входной двери. Так скрипит на ветру поломанное дерево или несмазанное колесо у старой телеги. Звонок и раньше скрипел, и Приёмышев не раз говорил жене, что его надобно смазать или заменить, но разве кто в России понимает с первого раза? Была суббота, горничную отпустили в деревню на выходной, и дверь надо было открывать самим. Поняв это, супружница, неуклюже подскочила из-за стола и разбила кружку из кузнецовского фарфора. «Замешкалась, как чумная, не зная, что ей делать, но всё-таки, слава Богу, понеслась в переднюю», – с сожалением отметил про себя судья.

Звонок вновь проскрипел, только теперь звук был похож на кашель простуженного старика. Будто вторя ему, где-то на улице завыла собака. «Дурное предзнаменование», – невольно подумал Приёмышев и, глубже запахнувшись в халат, пошёл вслед за женой.

Екатерина Ивановна неожиданно проснулась. На сердце скребли кошки. Вернее кот по кличке Примус. Он сидел у двери и голосил, будто был не январь, а самый настоящий март. «На улицу просится. А я забыла оставить форточку открытой. Раззява. Сама виновата. Вставай теперь», – подумала она. Печь остыла, и холод уже успел забраться под одеяло. Доктор нехотя поднялась с постели, накинула халат, сунула ноги в войлочные тапки, сгорбившись, прошаркала в коридор и отворила форточку. Примус прыгнул и исчез. Уже в спальне она вдруг остановилась перед зеркалом. На неё смотрело недовольное женское лицо с волевыми горизонтальными морщинами на лбу, тонкими, поджатыми губами с прямыми вертикальными складками и усталыми, отёкшими глазами… Ей уже пятьдесят два. По нынешним меркам – бабка. Да и по прежним тоже. Она горько усмехнулась, вспомнив, что в сказке о рыбаке и рыбке старухе было, примерно, столько же. Но разница в том, что она никогда не была замужем. Нет, мужчин она не избегала. Напротив. Поклонников всегда и раньше хватало. А теперь, понятное дело, их почти нет, если не считать санитара из морга – недалёкого, сорокалетнего пройдоху, на которого она тратила все свои заработки, пытаясь удержать рядом… Господи! Зачем пришёл этот совершенно ненужный выходной, когда она оставалась наедине со своим одиночеством… «Скоро горничная должна появиться. Девке девятнадцать лет, а за ней, с ума сойти, половина Ташлы бегает. На рынке ни один мужик не пройдёт мимо, чтобы не повернуть голову. Красавица нашлась, тоже мне. Знаем мы, чем эти юные смазливые бабёнки заканчивают…». Она вдруг вновь вспомнила эту мерзкую газетную статейку и сморщилась, будто от зубной боли. «Что же будет дальше? Неужто полиция опять придёт, и снова будет допрашивать? Пусть. Всё равно ничего у них не выйдет. Каждая акушерка этим грешит, но поди проверь, пока смертельного случая не случилось… За потраву плода – до шести лет тюрьмы, а если беременная умерла – каторга, лет на восемь, обеспечена …».

Она вновь залезла под одеяло и закрыла глаза. Сквозь сон слышала, как кот вернулся в комнату через форточку. А потом пригрезился кошмар: её, живую, заснувшую летаргическим сном, положили в гроб и начали забивать гвозди. Стук, стук, стук…Стук, стук, стук… Доктор открыла глаза. Стучали в дверь. Настойчиво. Бывало, что и Екатерина Ивановна стучала так же настырно в чужие двери, но чтобы кто-то посмел так тарабанить ей? Нет, не припоминала. Подобными манерами обычно грешат казённые люди, чьи визиты всегда означают беду…». Кирюшкина торопливо прокашлялась и пошла отворять.

На пороге стоял почтальон.

– Примите извещение, вам посылка.

25 января, воскресенье.

Поляничко и Каширин стояли перед полицмейстером и смотрели в пол. Фен-Раевский взял, лежащий перед ним объёмистый четырнадцатый том «Свода законов Государства Российского», открыл заложенную матерчатой закладкой страницу и провещал:

– Позволю напомнить вам, милостивые государи, положения статьи 106 «Свода Уставов о пресечении преступлений»: «полиция обязана открывать безымянных сочинителей ругательных или иных для чести оскорбительных сочинений». Вы слышите «обязана»! Это значит, что вы свои обязанности на сей момент выполняете прескверно. Я ещё раз вас спрашиваю, почему преступник ещё на свободе и почему адресанта не арестовали, если на посылках стоит штемпель ставропольского Главного почтамта?

– Ваше высокоблагородие, смею заметить, что наш агент, внедрённый на почту, не обратил внимания на эти посылки, поскольку он не может отследить все почтовые отправления. Он ждёт того, кто предъявит рубль с известным номером, – попытался оправдаться Поляничко.

– Он может описать этого человека?

– Никак нет. Посылки принимал другой служащий.

– Обратный адрес там был указан?

– Был. Мы его проверили, и оказалось, что мещанин Раболепов, проживающий на Ольгинской 26, никакого отношения к отправлению посылок не имеет, – доложил Каширин.

– Хорошо. Допустим. Но какие у вас есть соображения? Как вы можете объяснить именно такое содержание посылок?

Наконец, полицмейстер опустился в кресло и предложил присутствующим сесть.

– Коллежскому асессору Бояркину, как вам известно, прислали пулю, гусиное перо, три серебряных гривенника 1908 года и покаянную молитву, отпечатанную на пишущей машинке. В конце приписано, что у него есть всего одни сутки, в течение которых, сразу после получения его покаянного письма этот Слепень объявит, так называемый, Милостивый Манифест об освобождении от смертной казни. Ещё, – Поляничко пожал плечами и опасливо посмотрел на полицмейстера, – судье зачем-то положили кусок засохшего сыра с вилкой для мясной нарезки и шесть серебряных монет по пять копеек. Там тоже есть покаянная молитва об отпущении грехов, копия похожего письма-предупреждения с той лишь разницей, что изменены фамилия, имя, отчество и чин…

– Вилку для нарезки?

– Ну да. Знаете ли, у неё два острых и прямых зубца и ручка без изгиба.

– Понятно. Продолжайте.

– У врача оказалось две серебряных монеты по пятнадцать копеек и крысиный хвост. Приложена покаянная молитва о загубленных младенцах в утробе матери. Так же ультиматум о применении Милостивого Манифеста, в случае полного раскаяния. Можно предположить, что это всего лишь чьё-то хулиганство.

– Полагаю, что тридцать копеек серебром – намёк на тридцать сребреников. Преступник нам даёт возможность понять, что все трое совершили преступления из корыстных побуждений.

– Безусловно.

– Позволите? – Каширин посмотрел на Поляничко и тот кивком головы разрешил высказаться. – Вот пуля что лежала в посылке Бояркина. – Он вынул из кармана кусок свинца и положил на стол. – Видите, ваше высокоблагородие, она представляет собой окатанный цилиндр. Такие охотники до сих пор используют. Исходя из этого, смею предположить, что злоумышленник, скорее всего, охотник.

Фен-Раевский недовольно поморщился:

– Что даёт нам эта гипотеза?

– Я уже общался с агентурой, служащей приказчиками в оружейных магазинах. Они все, как один, утверждают, что сейчас такие пули спросом не пользуются, вместо них на кабана применяют жакан. Но есть ещё любители. Это, чаще всего, старые охотники. Они известны в городе. Если кто появится и решится купить – сразу дадут знать.

– А зачем покупать? – удивился полицмейстер. – Многие сами льют. Используют пулелейки. Это уж совсем белоручки в магазин наведываются. У меня тоже ружьишко имеется. Боюсь, это нам мало поможет… Тут надо искать другую закономерность. А гусиное перо для чего?

– Трудно сказать.

– А вот что объединяет пулю, гусиное перо, сыр, вилку для нарезки и крысиный хвост? – задумчиво выговорил полицмейстер.

– Скорее всего, намёк, – предположил Поляничко. – Возможно, Слепень знает что-то известное только ему и каждому из адресатов.

– А может, это какая-то история про крысу, сыр, гусиное перо и убийство пулей? – несмело предположил Каширин.

– Вы забыли про вилку, – усмехнулся полицмейстер. – Если пулей и вилкой можно убить, то сыр, перо и крысиный хвост никак не вяжутся с известными мне способами отправления на тот свет. Прямо шарада.

– Я, ваше высокоблагородие, предлагаю, – Поляничко посмотрел на Каширина многозначительным взглядом, – отослать три письма с покаяниями на городской почтамт. Поймаем злодея с его рублём.

– Отлично, Ефим Андреевич. Грамотно. Надеюсь, ваш агент будет смотреть в оба. Корреспонденцию приказываю изготовить и сегодня же отправить из тех почтовых ящиков, что расположены неподалёку от домов Бояркина, Приёмышева и Кирюшкиной. Всё чин чином: штемпеля, почтальоны…чтобы у преступника не было никаких подозрений. Пусть письма придут и ждут получателя. Не тяните. А во избежание каких-либо неприятных сюрпризов, приказываю установить за старшим советником Губернского Правления Бояркиным и судьёй Приёмышевым постоянное наблюдение во время следования на службу и обратно. Давайте хотя бы три дня их поохраняем. Насчёт врача, думаю, беспокоиться не стоит. Никто её не тронет. Предупредите, чтобы трое суток сидела дома и на улицу нос не показывала.

– Так точно, выполним. Мы проверили оттиски букв печатных машинок, что в редакции «Голоса Ставрополя». Они не имеют ничего общего с теми печатными буквами, что в письмах Слепня, – доложил Поляничко.

– Что ж, на одну гипотезу меньше. Честно говоря, я склоняюсь к подозрению, что это проделки каких-то юных анархистов. Заигрались сопляки. Ничего, всех накроем…Ступайте господа, и принимайтесь за работу.

26 января, понедельник.

«Обещаю и клянусь всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим крестом Господним, творить суд по чистой совести, без всякого в чью пользу лицеприятия, и поступать во всём соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всем этом должен буду дать ответ пред законом и пред Господом на страшном суде Его. В удостоверение сего целую слова и крест Спасителя моего. Аминь…». Судья Приёмышев проснулся в холодном поту и тяжело дышал. Сначала ему приснилось, что он, как много лет назад, даёт судейскую присягу. Тут ещё, куда ни шло. Никакого расстройства. А следом вдруг привиделось, что стоит он на коленях, облачённый в белую длинную, почти до пола, рубаху. Прямо перед ним – священник, накладывающий на него епитимью за все, совершённые им при исполнении правосудия, прегрешения: от заката до рассвета читать молитву об искуплении грехов. И так целый год. А если ослушается – то настигнет его Божья кара. И он читал, пока губы не ссохлись. Мучила жажда, отекли ноги, но останавливаться было нельзя: «О, Господь наш Иисус Христос! К Тебе обращаю молитву свою и молю об отпущении грехов своих. Прости меня грешного за деяния недостойные и мысли. Исцели душу мою от корысти и зависти, и не покидай, не оставь в одиночестве. Подари мне благословение и радость. Очисти мои душу и сердце, да укрепи веру мою, чтобы и дальше нёс я крест свой по пути праведной жизни…». «Все расстройства из-за этих угроз, – мысленно рассудил Павел Филиппович. – Неудивительно. С утра до вечера об этом только и думы. И даже во сне страх не отпускает. Чёрт знает что. Надобно взять себя в руки и покончить с дурными мыслями….Легко сказать «покончить». А если они, каа червяки, сами в голову лезут, как тогда? Слышал от присяжного поверенного Ардашева, что он, дабы избавиться от подобного состояния, старается размышлять о чём-то таком, в чём мало разбирается. И тогда все помыслы перетекают в иную плоскость, и страхи уходят сами собой…Кстати, у него вроде бы сегодня процесс у председателя суда. Так, может, к нему и обратиться за помощью? Рассказать про эту посылку с куском сыра и вилкой. Он лучше всякой полиции поможет отыскать преступника. Пожалуй, так и сделаю. Вот и нашёл выход», – обрадовался судья, посмотрел на мирно спящую жену и впервые за последние дни улыбнулся.

Уже через два часа Приёмышев встретил адвоката в коридоре, пригласил в кабинет и поведал историю о письме с угрозами и странной посылке. Присяжный поверенный слушал внимательно, не перебивая. Затем, спросил:

– Скажите, а вы не собираетесь гащивать на днях, или, может, сами намеревались пригласить к себе кого-нибудь?

– Сегодня у младшей дочери день Ангела. Ждём гостей к семи.

– Не возражаете, если я приду чуть раньше? Возможно, мне придётся осмотреть ваш дом, не привлекая внимания окружающих.

– Безусловно. Так мы и вас приглашаем!

– Благодарю, но у меня дела. Смогу выкроить время только на осмотр вашего жилища.

– И то хорошо. На полицию нет никакой надежды.

– Не беспокойтесь. Буду у вас без четверти семь.

– Благодарю.

Ставропольское небо в конце января переменчиво. В полдень облака напоминают огромную воздушную перину с голубыми, оставшимися ещё от солнечного утра, просветами. К вечеру небосклон затягивается тёмно-синей пеленой и кажется, что всё в мире поменялось местами: и земля, и небо, и море – оно теперь прямо над головой. Только волны не катятся, они замерли и ждут прихода северо-западного ветра. Морская синева разлилась по крышам домов, по снежному Таманскому лесу, по улицам и площадям… На тёмном фоне купол колокольни Андреевского храма ещё сильнее сверкает золотом и смотрит надменным великаном на всю северную часть города. Поневоле задумаешься и о Боге, и о скоротечности жизни.

Клим Пантелеевич повернул ручку дверного механического звонка особняка судьи Приёмышева. Открыла горничная. Ардашева ждали и, приняв пальто, сразу провели в гостиную.

– Позвольте представиться, присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев.

– Лидия Макаровна, – улыбнулась хозяйка.

– Мне известно, что сегодня у вас торжество, и я бы хотел ознакомиться с блюдами, которые будут поданы на стол. Вполне вероятно, что существует угроза жизни вашему супругу. И я здесь, как раз по его просьбе, – объяснил Ардашев.

– В этом нет никакой тайны. Собираемся удивить гостей популярным в Европе, но малоизвестным в России, кушаньем. В прошлом году мы отдыхали с мужем во Франции и Швейцарии. Там отведали довольно необычное для нас угощение. По-французски называется «фондю».

– Изначально считалось едой пастухов.

– Да-да, нам рассказывали. У нас и посуда, и приборы для этого есть. Изготовили местные умельцы.

– А кто приобретал продукты?

– Кухарка.

– Я бы хотел с ней поговорить. Мы можем пройти на кухню?

– Конечно.

Миновав анфиладу комнат, Клим Пантелеевич вместе с хозяйкой оказался там, откуда доносился смешанный запах специй, плавленого сыра и коньяка. У плиты орудовала женщина лет сорока. По её спокойствию и чёткости движений было ясно, что она мастер своего дела.

– Авдотья, отвечай на вопросы, которые тебе задаст этот господин, – велела Приёмышева.

– Скажите, какие именно продукты будут опускаться в расплавленный сыр? – осведомился Ардашев.

Повариха пожала плечами.

– Для гостей мы закупили сдобные булки, а для Павла Филипповича буханку из ржаной муки грубого помола. Он единственный, кто такой хлебушек с фондёй жалует.

– Такое у него предпочтение, – смутилась Лидия Макаровна. – Говорит, для желудка полезно.

– Я хотел бы на него взглянуть.

– Принеси, Авдотья, – приказала хозяйка.

Кухарка тут же исчезла и через несколько мгновений появилась снова. В руках она держала, завёрнутый в бумагу ржаной хлеб.

Клим Пантелеевич осведомился:

– Он был завёрнут в эту бумагу?

– Ну да…

– Кто за ним ходил?

– Булочник мальчишку прислал.

– Раньше вы этого посланника видели?

– Не доводилось.

– А откуда на бумаге такое большое пятно?

Повариха пожала плечами:

– Не знаю. Так и было.

– Где находится хлебная лавка?

– Тут недалеко. Через пять домов. Саркисов торгует.

Ардашев, повернувшись к Приёмышевой, сказал:

– Эту буханку я заберу. Думаю, будет лучше, если за хлебом вы пошлёте кого-то из прислуги. И пусть она сама выберет булку с полки. Честь имею кланяться.

Уже на улице присяжный поверенный отломил кусок хлеба и бросил на снег. Мгновенно прилетела огромная ворона и начала клевать. Не прошло и полминуты, как птица упала замертво. Он обернул остатки хлеба в бумагу и, подняв трость, остановил извозчика.

– Полицейский переулок.

Полицейское управление располагалось рядом с пожарной частью. И там, как всегда, было шумно. Городовые, околоточные, сыскные агенты, подследственные, привезённые из тюремного замка в ручных кандалах… Служащие куда-то торопились, и были заняты, все, кроме, пожалуй, арестантов. Городовой, хорошо знавший Ардашева, проводил адвоката в кабинет начальника сыскного отделения и его помощника.

– Добрый день, господа, – выговорил Ардашев с лёгкой, слегка ироничной улыбкой.

– Если он добрый, – пробубнил Каширин, не вставая с места.

Поляничко же, завидев присяжного поверенного, поднялся из-за стола и протянул руку:

– Что привело вас, Клим Пантелеевич?

– Ко мне обратился судья Приёмышев, чтобы я отыскал злоумышленника, грозящего ему скорой расправой. Искать этого Слепня – не моя профессия, а вот предотвратить возможное преступление – долг любого человека. Как вам известно, на днях судье прислали в посылке вилку для нарезки и кусок сыра. Оказалось, что именно сегодня его жена принимает гостей по случаю дня Ангела их младшей дочери. Я наведался к ним и узнал, что главным блюдом на столе будет швейцарское «фондю» – расплавленный сыр в котелке с разными добавками. В него присутствующие с помощью вилок на длинных ручках макают разного рода хлебные изделия. Только вот Приёмышев предпочитает не белый хлеб, а ржаной из муки грубого помола. Кроме него никто такой не ест. Подобную булку и доставили, – Ардашев положил хлеб на письменный стол полицейского.

– И что? – осведомился Поляничко.

– Он отравлен.

– Как вы это определили? Неужто проводили химический анализ?

– Нет, конечно. Я обратил внимание, что бумага, в которую заворачивали хлеб, в нижней части булки, имеет два пятна с характерным запахом. Отсюда сделал вывод, что в саму буханку шприцем ввели немалое количество синильной кислоты. Но закон всемирного тяготения никто не отменял, и ядовитая жидкость устремилась вниз булки, испачкав бумагу. Выйдя на улицу, я отломил кусок и бросил вороне. Она сдохла, после того, как склевала мякоть.

– А вы злодей, господин присяжный поверенный, – усмехнулся Каширин. – Ни в чём не повинную птичку отравили. Жила себе птаха, летала, горя не знала, а знаменитый адвокат взял и совершил смертоубийство несчастной Божьей твари. Никакого гуманизма.

Ардашев внимательно посмотрел на Каширина. Тот, не выдержав прямого взгляда, невольно отвёл глаза.

– Может, милостивый государь, мне вообще не стоило вам помогать? – спросил адвокат. – Сидели бы здесь, бумажки перекладывали, чаи гоняли, а Приёмышев уже бы исходил пеной и трясся в предсмертных судорогах. Так было бы лучше?

– Ладно-ладно, Антон Филаретович, мы благодарить должны Клима Пантелеевича за помощь, а не язвить. Уймитесь, я вас прошу, – Поляничко вытащил табакерку, понюхал табак и разразился чередой чихов. – Простите, господа, – вытерев нос фуляровым платком, произнёс сыщик. – Булку мы, конечно, отправим в лабораторию. Пусть химики дадут заключение. Оно нам надобно, чтобы потом уличить лиходея в попытке совершить преднамеренное смертоубийство. С этим всё понятно. Вопрос в другом: как нам его отыскать?

– К сожалению, мы не знаем, насколько Слепень одержим идеей приведения приговора в действие, сообразно тех предметов, кои он выслал потенциальным жертвам, – рассудил Ардашев.

– У нас не остаётся иного выхода, как всячески опекать тех, кому он угрожает, – заметил Каширин. – Стоит предупредить всех троих об осторожности.

– Клим Пантелеевич, а не удалось ли вам узнать, кто им принёс отравленную булку? – осведомился Поляничко.

– Преступник, зная, что судья предпочитает именно такой хлеб, купил его, напичкал ядом и передал какому-то мальчишке, который, я уверен, ничего не подозревая, отдал кухарке Приёмышева.

– Одного понять не могу, – задумчиво протянул Каширин, – откуда Слепню известны возможные грехи Бояркина, Приёмышева и Кирюшкиной? Откровенно говоря, нам известно, что обвинения, которые он выдвигает в отношении их, мягко говоря, не совсем беспочвенны.

– Антон Филаретович, – Поляничко строго сдвинул брови, – не стоит озвучивать сообщения агентов, не нашедшие своего подтверждения.

– Здесь я согласен с Антоном Филаретовичем. Преступник имеет доступ к откровениям чиновника, судьи и врача, – высказался адвокат.

– Вот-вот, – закивал Каширин, – а что если он священник и ему исповедовались? Либо сам батюшка не сохранил тайну исповеди? Или матушке поведал, а та ещё кому-то? Почему нет?

– В таком разе он может быть и репортёром. У них сведений не меньше нашего, – предположил Поляничко. – В отношении этого Кухтина у меня нет никакой уверенности. Вдруг он и есть Слепень?

– Нет, что вы, Ефим Андреевич, – махнул рукой помощник начальника сыскного отделения. – Он не способен на серьёзный поступок. А вот какой-нибудь его знакомец – может.

Поляничко окинул присяжного с головы до ног испытующим взглядом и спросил:

– А у вас есть подозреваемые?

– Вы же знаете мой принцип – не спешить с выводами. Однако надеюсь, господа, вы будете держать меня в курсе расследования. В противном случае, я не смогу помочь вам. Свою миссию на сегодня я выполнил.

Ардашев шагнул к выходу.

– Не сомневайтесь, Клим Пантелеевич, не сомневайтесь. Обо всё вас уведомим. Благодарю за помощь. Доброго вам здравия! – искренне выговорил начальник сыскного отделения.

Когда дверь кабинета за присяжным поверенным закрылась, Поляничко распорядился:

– Составьте список всех лиц в городе, владеющих какой-либо информацией по этим трём персонам. Узнайте, наконец, в какие храмы они ходят и кому исповедуются. Мы в цейтноте. Слепень перешёл к конкретным действиям.

Присяжный поверенный прибыл на Воробьёвскую улицу к дому старшего советника Губернского Правления почти одновременно с полицией. Поляничко уже не испытывал судьбу и, получив известие о происшествии, тотчас же протелефонировал Ардашеву.

Тело Бояркина покоилось в кресле. Судебный врач осматривал труп со знанием дела. Полицейский фотограф жёг магний в тарелке и снимал на пластину место происшествия с разных ракурсов. Часы показывали десять вечера. Пахло валерьянкой и золой.

Судебный следователь Леечкин, скрепя железным пером, составлял протокол осмотра места происшествия, изредка поглядывая на Ардашева.

Поляничко, переминаясь с ноги на ногу, с трудом пытался разобрать, через всхлипывания и причитания, слова вдовы:

– Горничная закричала, и я вбежала в комнату. Муж сидел в кресле весь в крови. Не дышал. Лицо изранено. Вокруг валялись тлеющие угли.

– Выстрел был один?

– Да-а! – вдова вновь разрыдалась.

– Благодарю вас. Успокойтесь, пожалуйста. Вы свободны.

Поляничко поманил кого-то рукой через приоткрытую дверь, и появилась горничная.

– Скажите, кто заходил в комнату Виктора Самсоновича?

– Никто. В доме было три человека: Анастасия Мироновна, я и хозяин. Он прошёл в кабинет. Через время раздался выстрел. Я бросилась туда, он в кресле перед камином, окровавленный. Я закричала. Появилась Анастасия Мироновна. Я выбежала на улицу и окликнула городового.

– Камин горел, как я понимаю?

– Да.

– Вы его разжигали?

– Нет, хозяин. Я только поленья в дровницу принесла ещё утром.

– А когда вы зашли после выстрела, что заметили?

– Только головешки по комнате валялись и тлели.

– Ясно. Можете идти.

Поляничко приблизился к стене, провёл по ней ладонью и сказал:

– Понять не могу, откуда здесь и на полу водяные капли?

– Я тоже заметил, – признал помощник начальника сыскного отделения.

– А что у вас, доктор? – осведомился Поляничко.

– Причина смерти ясна. Труп можно оставить дома. Четыре поранения, два из них – в голову и грудь – смертельные.

– Это и неудивительно, – выковыривая из стены перочинным ножом кусок расплющенного свинца, изрек Каширин. – Стреляли пулями особой конструкции – охотничьим жаканом: в центре при отливке оставили полость, её заполнили мелом. Благодаря этому, при попадании, она разрывается и животное, даже при ранении, гибнет от обильной кровопотери. А что говорить о человеке!

– Знаете ли, господа, я сам охотник, – признался судебный медик. – Некоторые мои знакомые по бокам такой пули делают ещё и небольшие надрезы, чтобы при вылете из гладкого ствола она под напором воздуха получала вращение на манер винтовочной.

– Это заблуждение, – не согласился присяжный поверенный. – Никакого вращения быть не может.

– Но в данном случае, мне непонятно, кто стрелял, – вмешался в разговор Леечкин. – Тут же шесть пуль. Откуда они, если, по словам горничной, выстрел был один? Что-то здесь не так.

Ардашев поднял кружок свинца, вынул из кармана складную лупу и стал его рассматривать. Затем подошёл к камину, извлёк оттуда обрывок картона, понюхал, повертел в руках и поспешил в переднюю. Хлопнула входная дверь.

– Куда это он? – удивился Поляничко.

– А Бог его знает, – пожал плечами Каширин.

Через несколько минут присяжный поверенный вернулся. Он вынул из кармана коробочку любимого монпансье, положил под язык синюю конфетку.

– Вопросов больше, чем ответов, – с сомнением покачал головой Поляничко. – Что это за вода на стенах и полу? Как проник в комнату убийца, если дом был закрыт изнутри? Где ружьё, в конце концов?

– Никакого ружья и в помине не было, – заключил адвокат. – Кусок жакана не имеет характерного полировочного следа от ствола. Убийство было совершенно с помощью порохового заряда, пыжа и нескольких жаканов. Эта своеобразная бомба была запакована в промасленный гусиным жиром картонный цилиндр. – Ардашев продемонстрировал кусок жёлтого картона. – А он, в свою очередь, был вделан в ледяной шар таким образом, что от пороха фитиль, вымоченный в керосине, был выведен наружу. Злоумышленник залез на крышу, зажёг фитиль и бросил бомбу в дымоход камина. Она упала в огонь и взорвалась, пули попали в жертву. Со стороны могло показаться, что раздался выстрел. Силой взрыва разбросало горящий очаг, и угли разлетелись по комнате.

– А для чего надо было использовать лёд? – Леечкин вопросительно смотрел на адвоката.

– Чтобы запутать следствие. Если бы порох находился, допустим, в металлическом контейнере, то, учитывая разлетевшиеся по комнате осколки, сразу бы прояснилось, каким образом произошло убийство. А лёд, превратится в воду, вода вскоре высохнет и тогда совершенно невозможно будет ничего понять. Останутся лишь пули и несколько кусочков промасленного гусиным жиром картона, предохраняющего порох от намокания (ведь только герметичность может привести к взрыву заряда, а не будь его – порох бы просто вспыхнул и сгорел). Без давления, которое обеспечивал лёд, не было бы и энергии достаточной для выброса пуль.

– Да, но как преступнику удалось незаметно попасть на крышу? – поинтересовался Каширин.

– Без особого труда. Дом хоть и большой, но одноэтажный. Окна обращены в сад. Я только что осмотрел внешнюю часть особняка. Стена, выходящая на улицу – глухая. Рядом – брама соседнего дома. На ней имеются выступы, наподобие ступенек. Их злоумышленник использовал для того, чтобы залезть на крышу, а каминная труба кабинета расположена тут же.

– Теперь ясно, почему в посылке была пуля и гусиное перо, – задумчиво вымолвил Поляничко. – Слепень имел в виду гусиный жир.

– Совершенно верно. Однако я должен заметить, что снег не идёт уже несколько часов, и поэтому прошу вас забраться на крышу и снять следы подошв злоумышленника. Не мне вам говорить, что для этой цели лучше всего использовать столярный клей. Ни гипс, ни воск в данном случае не подойдут, – резюмировал Ардашев.

– А мне непонятно, на каком основании господин присяжный поверенный не только вмешивается в ход расследования, но ещё и раздаёт приказы? Он что, новый полицмейстер? – недовольно вопросил Каширин.

– Хорошо, господа. Раз так, не смею вам мешать.

Адвокат уже собрался уходить, но тут вмешался Поляничко:

– Нам сейчас, Антон Филаретович, не до фанаберий. Тем более что я сам вызвал Клима Пантелеевича. Смею заметить, что предложение господина Ардашева вполне разумное. Лестницу вам найдут. А о клее позаботьтесь сами. Не первый год на службе. Но учтите, что поверхность крыши покатая, потому варите его гуще, чем обычно и выливайте уже тогда, когда начнёт твердеть. В противном случае, всё испортите. И фонарь не забудьте. Слепки следов, извольте, сегодня же доставить в отделение. Я их лично осмотрю.

– Слушаюсь, – сквозь зубы процедил Каширин и багровый от злости скрылся за дверью.

– Таким образом, присланная Бояркину пуля полностью соответствует способу его убийства, – заключил Леечкин. – Сыр и вилка для судьи – тоже понятно. Но что тогда означает крысиный хвост для врача?

– Это вопрос, – развёл руками Поляничко. – Но, как бы там ни было, Слепень перешёл в наступление, даже несмотря на фальшивые покаянные письма, которые мы отправили на почту. Клим Пантелеевич, какие у вас соображения?

– Давайте для начала подведём итоги. Первая попытка Слепня расправиться с судьёй потерпела неудачу. Будет ли он теперь стремиться совершить убийство вторично, в соответствии с вилкой и сыром, или изобретёт что-то новое – мы не знаем. Но смею предположить, что он попытается разделаться с Приёмышевым таким способом, к которому вилка и сыр будут иметь определённое отношение. Надобно так же осмотреть жилище Кирюшкиной. Возможно, это поможет нам догадаться, каким образом преступник может расправиться с ней, и как с этим связан крысиный хвост. В противном случае, мы обречены на отставание… Пожалуй, поеду посмотрю всё ли в порядке у судьи Приёмышева. Уж больно дурное у меня предчувствие, – проговорил присяжный поверенный и направился в переднюю.

– И я с вами. Здесь нам уже делать нечего, – сказал Поляничко. – Тем более коляску в этот час вам не найти. Воспользуемся моей. Давайте сначала заедем к докторше, а после неё и к судье.

– Хорошо.

На улице было слышно, как Каширин кричал на дворника. Доносились обрывки отдельных слов и фраз, смысл которых был понятен: «лестница», «столярный клей», «фонарь». Но были слышны и другие фигуристые выражения, от которых покраснела бы даже гербовая бумага высшего оклада по 50 копеек за лист.

Полицейская пролётка покатила вниз. Дом Кирюшкиной находился на углу Станичной и Казачьей улиц.

Снег, точно приклеился к деревьям, и чёрные ветви, будто подведённые тушью на фотографическом снимке, украсились белым нарядом. В некоторых домах ещё не ложились. Сквозь щели закрытых ставней пробивались тусклые полоски жёлтого света фотогеновых ламп.

Ардашев, достал коробку ландрина, отправил в рот синюю конфетку и сказал:

– Ставрополь, хоть и губернский центр, но город небольшой. От края до края можно проехать от силы за две четверти часа.

– Нам бы ещё реку приличную или, хотя бы озеро вёрст в пять по окружности. А лучше и то и другое. Да где их взять? Может, внуки что-нибудь придумают?

– Зато в каждом дворе – фруктовый сад. А прудов сколько вокруг! Речки небольшие, но родников много. Вода чистая, ключевая… Улицы широкие, точно площади. Церкви, соборы. Один Казанский чего стоит! Колокольню за тридцать вёрст видно. А заметили, как на Пасху Ставрополь преображается? Люди становятся вежливее, добреют, не ссорятся.

– Ваша правда. У нас в книге «Для записи преступлений» на Пасху и Рождество в графах касательно смертоубийств, грабежей и разбоев всё чаще пропуски. Пьяный мордобой в расчёт не беру. Видно, хевраки[2] откладывают свою работу на чёрные дни календаря да на осеннюю ярмарку.

Не доезжая саженей пятидесяти до дома, в котором жила врач Кирюшкина, показалась небольшая толпа, человек пять-семь. Из окна валил дым, раздавались тревожные голоса и среди этой людской массы виднелся дворник в овчинном полушубке и мохнатой папахе.

– Полагаю, Клим Пантелеевич, тут что-то не так.

Поляничко спрыгнул с коляски и направился к дворнику.

– Что тут у тебя, любезный, стряслось?

– Да вот, ваше благородие, докторша спать легла, а какой-то супостат обмотал живую крысу паклей, пропитанной керосином, поджёг и бросил ей в форточку. Крыса носилась по комнате, поджигала всё вокруг, пока ейный Примус серую бестию не придушил.

– Что ты мелешь, какой ещё Примус?

– Докторша кота Примусом нарекла. Он-то крысу и задавил, хозяйку спас от пожара и верной погибели, но и сам, бедолага, сгорел заживо. Хочите зайти, али мне кликнуть её?

– Позови. Пусть выйдет. Дымно там.

– Я мигом, ваше-ство.

Почти сразу появилась доктор Кирюшкина в наброшенном пальто и с заплаканным лицом. Её трясло, точно в лихорадке.

– Екатерина Ивановна, как вы, целы? – участливо поинтересовался Поляничко.

– Я-то в порядке, а вот котик мой погиб.

– Это поправимо. Нового заведёте. Главное – вы живы. Хорошо ещё, что так всё закончилось. А ведь злодей мог и зажигательную бутылку в форточку бросить. Вы уж больше её не открывайте. Ещё лучше – перейдите спать в другую комнату с окнами во двор. Так будет спокойнее.

– Хотелось бы знать, Ефим Андреевич. Когда вы поймаете этого Слепня?

– Ищем.

– Скажите, а остальные, о ком в газете писали, в порядке? Или он только ко мне привязался?

– К сожалению, убит коллежский асессор Бояркин, – угрюмо проронил Поляничко.

– Господи! Горе то какое! Видать, и мой черёд не за горами…

– Из дома, пожалуйста, не выходите. Двери на ночь проверяйте. Мне пора. Честь имею кланяться.

Когда доктор удалилась, Поляничко приблизился к Ардашеву на шаг и сказал негромко:

– Теперь понятно, что означала посылка с крысиным хвостом. Как видим, Слепень уже дважды потерпел фиаско. Вы правы. Он попытается взять реванш. Что выдумает на этот раз? И будут ли новые посылки, или нет? Откровенно говоря, мне трудно представить, каким, например, ещё вариантом можно свести в могилу судью, используя вилку и сыр, если один из способов убийства вы сумели предвидеть и не допустить.

– Думаю, тут надобно смотреть шире. Вилка – не обязательно вилка, под нею может подразумеваться любое острое орудие, а сыр – всё, что относится именно к нему. Фантазии есть, где разгуляться. Так же и с крысиным хвостом. Слепень маниакально настойчив. Я убеждён, что он будет следовать предметам, находящимся в посылках.

– И как быть?

– Необходимо сузить круг лиц, осведомлённых о грехах теперь уже покойного Бояркина и ещё здравствующих Приёмышева и Кирюшкиной.

– Каширин эти занимается. Тут вот в чём беда: если доктора можно заставить не выходить из дому, то, что делать с безопасностью Приёмышева?

– Ставя себя на место преступника, я бы постарался сосредоточиться на его служебном присутствии. Для этого надобно проникнуть либо в кабинет, либо в залу заседаний, где будет слушаться дело. Но вот как связать новый способ убийства с сыром и вилкой – пока не знаю. Завтра у меня процесс у другого судьи. Но я постараюсь прийти пораньше и осмотреть кабинет Приёмышева.

– Благодарю вас, Клим Пантелеевич. Доброй ночи!

– Честь имею.

Широко выбрасывая вперёд трость, присяжный поверенный шагал по Казачьей улице, сохранившей название с момента основания города. Тротуары были заботливо посыпаны песком, и острый зимний наконечник трости был не удел. Фонари здесь стояли не электрические, как на Николаевском проспекте, а керосино-калийные, выполняющие роль своеобразных маяков в ночном пространстве. Их задача – освещать на сажень в диаметре и не дать прохожему заблудиться в кромешной тьме.

Город спал, но в окнах некоторых особняков, разрисованных затейливыми морозными узорами, горел свет, и двигались тени. Там текла чужая, неведомая жизнь. В двухэтажных домах ставен не было. Да и зачем они, если дотянуться до окон даже первого этажа было невозможно? Ставни присущи простым горожанам с невеликим достатком, или чиновникам средней руки, врачам, учителям и небогатым адвокатам.

Вскоре показался особняк Ардашевых. Построенный в стиле модерна и неоклассицизма, своим северным фасадом он выходил на Николаевский проспект. Архитектурные изыски отличались смелостью решений. Входная дверь имела форму громадной замочной скважины. Три восточных окна были обрамлены плоскими горизонтальными выступами и фигурными овальными расширениями. Венчал здание простой карниз, над которым высился ажурный кованый парапет с тумбами в ширину каждого оконного проёма. Всё сооружение имело вид строгой роскоши и числилось под номером «38».

В гостиной, из-за наглухо задёрнутых портьер, пробивался электрический свет. Несмотря на столь поздний час, горничная накрывала на стол. Вероника Альбертовна перенесла ужин, ожидая возвращения супруга с минуты на минуту. Так подсказывало сердце. И оно не ошиблось. Хлопнула входная дверь.

27 января, вторник.

Обычно Клим Пантелеевич просыпался в половине восьмого. После пятнадцатиминутного комплекса гимнастических упражнений приступал к бритью. Первым делом правил свой «Solingen» по доводочному ремню из мягчайшей кожи, неторопливо взбивал помазком пышную мыльную пену и наносил на лицо. И хотя в продаже уже появились, так называемые, безопасные бритвы господина Жилетт – коммерсанта из Северо-Американских Штатов – их присяжный поверенный не признавал. Да разве можно назвать бритвой этот тонкий кусочек металла, которым бреются, до тех пор, пока не затупятся обе стороны лезвия, а потом выбрасывают и заменяют новым? Бритва, как сабля должна быть одна. Приятная неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи, всегда придавала уверенность, выверенным за годы, коротким движениям руки.

Горничная Варвара уже внесла самовар и накрыла завтрак. Нарезанная аккуратными ломтиками розовая ветчина благоухала свежестью, а осетинский сыр успел покрыться лёгкими, прозрачными каплями влаги. Масло в маслёнке начинало медленно таять. Сваренные в мешочек два яйца стояли в подставках-пашотницах и ждали, когда специальными ножницами будут аккуратно срезаны их верхушки. Пахло свежезаваренным чаем. Супруга сидела напротив. Намазывая масло на хлеб, справилась:

– Дорогой, говорят, что вчера убили статского советника Бояркина через каминный дымоход? Неужели такое возможно?

– Откуда тебе это известно, если преступление совершено вчера, а газеты сообщат об этом, в лучшем случае, сегодня вечером?

– У нас закончился осетинский сыр, и Варвара пошла на базар. Там ей и поведали. Право, а ты откуда знаешь об этом? Неужто решил отыскать злодея?

– Судье Приёмышеву тоже угрожают. Он обратился за помощью. Я согласился.

– Бесплатно?

– А ты считаешь, я должен был взять с него деньги за то, что он просит спасти его жизнь?

– Ты прав, прости.

– Приёмышева собирались отправить в мир иной в тот же день, когда он и подошёл ко мне со своей просьбой. Кроме него мог пострадать, кто угодно. И гости, и жена, и дети. Им принесли отравленный хлеб якобы из булочной.

– Какой ужас!

Клим Пантелеевич допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

– Ты когда сегодня вернёшься? – спросила жена.

– Заседание начнётся в десять. А сколько продлится – одному Богу известно.

– Желаю тебе удачи, милый.

– Спасибо, дорогая.

Снег под подошвами прохожих скрипел жалобно, словно был обеспокоен за свой ногами мятый вид. Дома стояли угрюмые и отрешённые, будто сонные. Дымными нитками из печных труб тянулось тепло. Колокольня Казанского собора расчертила бирюзовое небо на две ровные части, точно по линейке. Справа – Нижний базар и Ташлянское предместье, слева – Николаевский проспект, Александровская улица, Воробьёвка, Барятинская, Госпитальная… Шум пролёток, крик молочницы и ленивое карканье ворон тонули в снежных перьях, покрывавших землю.

Коляски по близости не было, ждать её не хотелось. Извозчичья биржа находилась за Тифлисскими воротами, и присяжный поверенный пошёл вниз по проспекту.

До начала судебного заседания оставалось ещё три четверти часа, можно было не спешить. Да и думалось, идя пешком, легче. «Итак, на сей момент ситуация пресквернейшая. Один труп уже есть, а могло быть три. Способы убийства на любой вкус: отравление, разрыв картечи, сожжение. И всё это, несмотря на присланные фальшивые покаянные письма… Ох, господи, я же должен был проверить залу судебного заседания Приёмышева…

– Извозчик! – Ардашев махнул тростью, и пролётка остановилась.

Поднявшись по ступенькам здания Окружного суда, Клим Пантелеевич понял, что опоздал. В коридоре, у кабинета судьи Приёмышева, толпились люди. Ардашев заглянул в приоткрытую дверь. Приёмышев лежал на полу лицом вниз и корчился в судорогах, пытаясь что-то произнести. Прокурор и присутствующий в процессе присяжный поверенный склонились над ним.

– Что здесь произошло? – Ардашев обратился к присутствующим.

– Ничего не могу понять, – развёл руками секретарь судебного заседания. – Павел Филиппович зашёл в залу, сел в кресло и вдруг вскрикнул. Тут же резко поднялся, сказал, что заседание начнётся позже и вышел. Ни я, ни прокурор, ни адвокат ничего не поняли. Он слегка пошатывался. Я за ним. Открыв дверь, увидел, что судья опустился на четвереньки. Тут же послал за доктором. Я и в полицию на всякий случай протелефонировал, ведь в его адрес были угрозы… Смотрите, он еле дышит. Наверное, апокалиптический удар.

– Маловероятно, – выговорил Ардашев и тут же направился в залу судебного заседания.

На зелёном сукне стола среди стопки чистой бумаги лежал конверт, адресованный Приёмышеву. Текст на нём был набит на пишущей машинке.

Затем присяжный поверенный перешёл к осмотру кресла. Он вынул лупу и принялся изучать поверхность сиденья.

– Господа, господа, это полиция! Приказываю всем разойтись! Пропустите врача! – донеслось из коридора.

Ардашев обернулся.

Перед ним возник Поляничко.

– Клим Пантелеевич, вы уже здесь?

– Да, но Слепень меня опередил и на этот раз. Вот, посмотрите, – адвокат указал на кресло.

– Что это?

– Сырная кнопка[3]?

Начальник сыскного отделения уже протянул руку, но адвокат предостерёг:

– Осторожнее, Ефим Андреевич, не пораньтесь. Она заточена на манер ножа и остриё, вероятно, пропитано ядом. Состав ещё предстоит выяснить химикам.

– Он что, сел на неё? – рассматривая орудие убийства, спросил Поляничко.

– Именно. Преступник проник в зал заседаний, скорее всего, ещё вчера вечером, или сегодня утром, вспорол кресло и укрепил кнопку в деревянной части.

– А почему она коричневая? Обычно сырные кнопки стального цвета.

– Слепень выкрасил её под цвет обивки, чтобы она была незаметна. Расположив кнопку под обивкой острыми концами вверх, он, как я смею предположить, обмазал её ядом повышенной концентрации. Ведь судья сумел только дойти до кабинета и упал. Яд быстро проник в кровь. Не последнюю роль сыграло его щуплое телосложение. Злодей предусмотрел и это.

– Получается, что и в данном случае вилка для нарезки и сыр соответствуют способу совершения преступления?

– Совершенно верно.

Поляничко потёр лоб и промолвил:

– Вы не представляете, какой я сегодня получу разнос от полицмейстера. Чувствую, коллежским секретарём и отправят в отставку. Титулярного не дадут…

– Очень важен состав яда. Зная его, будет легче выйти на преступника.

– На это уйдёт день-два, – вздохнул Поляничко, – слишком долго. Но я потороплю эксперта.

Появился Каширин с фотографом.

– А? Клим Пантелеевич, и вы тут? – деланно удивился полицейский.

Ардашев усмехнулся:

– А где ещё быть адвокату, как не в суде?

Начальник сыскного отделения недовольно посмотрел на своего помощника и проговорил ледяным голосом:

– Позовите фотографа. Пусть снимет орудие убийства – сырную кнопку. Укупорьте её в пакет, как вещественное доказательство.

– Мать честная! – воскликнул Каширин, наклоняясь над креслом. – Ого! На обшивке следы крови, глубоко вошла. Жестоко, спору нет. Но зачем? Таким образом, ведь не убьёшь.

– Как сказать, Антон Филаретович. Если лезвие смазать ядом, то можно и сдушегубить.

– Вот оно что! Теперь понятно, почему потерпевший еле дышит. – Он поднял глаза на Поляничко. – Приёмышева увезли в санитарной карете. Даст Бог, выкарабкается.

– Спаси его Господь от смерти, а нас с вами от позора! – Начальник сыска перекрестился и велел: – Пошлите за судебным следователем. И выясните, кто заходил в залу до начала судебного заседания.

– Да-да. Начну с секретаря, – согласился помощник и скрылся за дверью.

– Обратите внимание на письмо. Адрес набит на машинке. Думаю, Ефим Андреевич, его надобно вскрыть.

– Давайте посмотрим.

Начальник сыскного отделения извлек письмо и прочёл:

– «Врата ада открыты. Слепень». Отпечатков пальцев, я полагаю, как всегда, не оставил. – Тут же протянул Ардашеву.

Присяжный поверенный обратился к Каширину, допрашивающему секретаря:

– Простите, что прерываю, Антон Филаретович, могу ли я задать вопрос Сергею Макаровичу?

Сыщик пожал плечами, встретился взглядом с Поляничко и недовольно ответил:

– Задавайте, уж коли надумали.

– А когда это письмецо к вам поступило?

– Как всегда, утром вместе с почтой.

– А почтальон был тот же?

– Не могу сказать. Видел только со спины. Я слышал, что кто-то ходил по коридору, а когда открыл дверь, корреспонденция уже лежала на общем столе. Я выбрал письма, относящиеся к нашему судопроизводству, и вернулся на место. Это послание было адресовано лично Павлу Филипповичу, но его не было, и я положил конверт ему на стол в залу заседаний. Думал, что прочтёт во время прений.

– А вы не обратили внимания, что конверт не только без почтового штемпеля, но и без марки?

– Откровенно говоря, нет. Много было работы.

– Благодарю вас.

Ардашев обратился к Поляничко:

– Ефим Андреевич, а вы истребовали с почтамта письма, отправленные ранее Слепню якобы от имени трёх его потенциальных жертв?

– Это те, что… – замялся он и, не найдя ответа, посмотрел на Каширина: – Изъяли, Антон Филаретович?

– Так от вас указания не было, Ефим Андреевич.

– Соблаговолите, милостивый государь, сии письма немедленно отобрать. Они должны находиться не на почте, а у судебного следователя Леечкина. Это, как-никак, вещественные доказательства по уголовному делу.

– Слушаюсь.

– Вот так и служим, Клим Пантелеевич, – раздражённо махнул рукой начальник сыска, – так и преступников ищем. За всё должен отдуваться начальник сыскного отделения, да-с. Не сомневайтесь. Мы вас ознакомим. А вы уж не сочтите за труд, верните нам. Суток хватит на изучение?

– Достаточно будет и двух часов.

– Вот и отлично.

– Простите, господа, вынужден вас покинуть, – извинился Ардашев. – Через несколько минут начинается слушание уголовного дела. Честь имею.

– Желаю здравствовать!

Ардашев скрылся в двери другой судебной залы.

Поляничко вынул табакерку и, глядя на Каширина, выговорил с усмешкой:

– Хотел было пожелать Ардашеву удачи, но подумал, что может обидеться. Он же и так никогда не проигрывает.

28 января, среда.

Ставрополь город купеческий. Тихий и богатый, как и вся южная губерния, привыкшая к хлебному изобилию. Население небольшое, но церквей построили семнадцать и вдобавок воздвигли женский Иоанно-Мариинский монастырь, стоящий в шести верстах от города, который и сам, как город. Храм на полторы тысячи прихожан с трёхъярусной звонницей, пять корпусов под кельи, двухэтажная больница, две церковноприходские школы, два гостиничных дома для приезжих, двухэтажный корпус для живописи, воскобойный завод, мастерская по изготовлению церковной утвари и ювелирных изделий, водяная и ветровая мельницы, пасека, две маслобойни, скотный двор и многочисленные хозяйственные постройки.

Согласно данным за 1908 год в губернской столице насчитывалось: банков – пять, заводов и фабрик – четыре, магазинов, лавок и торговых складов – девяносто шесть. Три театра, три библиотеки и пять синематографов. Одна ресторация и двенадцать ресторанов. А трактиров, пивных, рюмочных и шашлычных? Не счесть. Гуляли в городе с размахом! Но отоспавшись, принимались за работу. Жили по-семейному, в мире и согласии. Нищих и беспризорных детей в Ставрополе никогда не было. Всех сирот определили по приютам, а скитальцев – по ночлежным домам.

А вот сплетен и грязных пересудов здесь не любили. Сказывали, что Городской голова лично отчитывал в здании Думы, что на Соборной горе, двух редакторов газет («Голос Ставрополя» и «Ставропольские губернские ведомости»), затеявших между собой публичную перепалку в прессе. И, конечно, все удивились, когда не где-нибудь, а в любимом всеми «Северокавказском крае» появилась статья под заголовком «Город в страхе». От кого-кого, а от господина Евграфова такого не ожидали. Ладно бы был просто редактор, так нет! Ещё и гласный Городской думы, лицо приближённое к власти!

Поляничко с Кашириным стояли навытяжку перед полицмейстером, читавшим ледяным голосом злосчастную статейку: «Доблестная местная сыскная полиция вот уже больше недели не в состоянии поймать преступника, терроризирующего Ставрополь и отправляющего на тот свет лучших горожан. В собственном доме убит старший советник Губернского Правления Бояркин В.С., совершенно покушение на вольнопрактикующего врача Кирюшкину Е.И., а вчера злоумышленник сумел нанести увечье судье Окружного суда Приёмышеву П.В., находящемуся до сих пор без сознания. Кто следующий? Неужто каждый из нас должен трястись от страха и ждать вердикта этого Слепня, обнаглевшего настолько, что он печатает свои, так называемые, приговоры в городских газетах и даже объявляет Милостивый Манифест об освобождении от ответственности тех, кто выполнит его условия? Как жить простому обывателю? Хотелось бы задать местной полицейской власти вполне уместный вопрос: на чью помощь мы можем надеяться, кроме Божьей?». – Фен-Раевский поднял глаза и добавил: – Жду от вас ответа, господа.

– Дело осложняется тем обстоятельством, что злоумышленник, как нам представляется, не относится к числу уголовных преступников. По этой причине мы не имеем возможности не только воспользоваться сведениями агентурной сети, но и отыскать о нём каким-либо сведения в картотеке. Совершенно ясно, что это человек с высоким уровнем знаний; за его плечами, если не университет, то уж гимназия точно. Считаю вполне резонным обратить внимание на лиц, обладающих какими-либо сведениями о большей части горожан. Мы проверяем врачей, учителей, репортёров и даже священников, то есть всех, кто в силу своей профессии знает, кто и чем дышит. Служащих полиции, судебных следователей и судей я из этого списка исключаю. К сожалению, ваше высокоблагородие, результатов пока нет.

Поляничко вытер платком потный лоб и сказал:

– Антон Филаретович так же доложит о некоторых деталях.

Полицмейстер благосклонно кивнул головой.

– На крыше дома погибшего старшего советника Губернского Правления Бояркина мы обнаружили следы обуви. Слепки сняты. Довольно чётко отпечатался рельеф подошвы правого ботинка. Учитывая длину ступни, можем заключить, что Слепень – человек среднего роста.

– Не густо, не густо…Ладно. О ходе расследования приказываю докладывать ежедневно. Более, господа, вас не задерживаю.

Уже в своём кабинете Поляничко натренированным движением, точно фокусник, извлёк из кармана табакерку и распорядился:

– Вы уж, Антон Филаретович, не сочтите за труд. Доставьте Ардашеву на осмотр наши письма, посланные Слепню по почте. Вы их уже истребовали?

– Никак нет. Не успел ещё.

– Так не тяните. Скажите адвокату, что завтра утром они должны быть у меня. Не теряйте времени. Ступайте.

Ардашев принял помощника начальника сыскного отделения весьма гостеприимно, хотя их отношения всегда отличались холодком. И тут не столько вина присяжного поверенного, сколько вполне понятная зависть к его успехам со стороны Каширина. Уж сильно удачлив был этот адвокат! Не успел приехать в город – купил особняк на Николаевском, в самом центре, и тут же наладил частную практику. Вскоре все узнали, что у него особенный подход к клиентам – берётся отстаивать лишь тех, в чьей невиновности уверен, да и защищает не как все, заявляя ходатайства и жалобы, а находит истинного преступника и, тем самым, оправдывает клиента. Дальше ещё интереснее: со слов полицмейстера Ардашев был настоящим русским шпионом, и за свои подвиги награждён не только именным золотым перстнем с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества», но и орденом Владимира IV степени с бантом! Тут у любого сведёт скулы от осознания своей полной никчёмности. Он что, этот присяжный поверенный, на другом тесте замешан? Да нет, конечно, такой же, как все. Но отчего ему так благоволит судьба? Почему он дослужился аж до коллежского советника, считай полковника, а тут всё ходишь в самом низком четырнадцатом классе табеля о рангах и ровня армейскому прапорщику?

Каширин остановился перед дверью, прокашлялся, сделал суровое лицо и привёл в действие звонок. Дверь отворилась почти сразу. Горничная узнала сыщика и без слов пригласила войти в переднюю. Она не успела дослушать полицейского, как появился хозяин дома. Его приветливая улыбка с первых секунд обескуражила визитёра, однако он быстро справился с коротким замешательством, передал Ардашеву письма и, напомнив, что вернуть их надобно на следующее утро, откланялся.

Клим Пантелеевич прошёл в кабинет, сел за стол и положил перед собой три нераспечатанных конверта, отличавшихся только адресами отправителей. Штемпеля их были в полном порядке, клапаны заклеены. Конверты не открывались. Значит, Слепень их, и в самом деле, не получил. Но зачем же тогда он предлагал послать ему покаянные письма? Откуда он мог узнать, что эти послания были изготовлены в полиции? Неужели среди сыскных агентов есть человек Слепня? А, может, и сам Слепень служит в полицейском управлении? Что ж, вполне возможно. Тогда вполне очевидно, откуда у него такие подробные сведения о тайной, нелицеприятной стороне жизни этих трёх, выбранных им, жертв. Ардашев выдвинул ящик и с помощью лупы принялся исследовать, принесённую Кашириным корреспонденцию.

Минут через пять он вздохнул с облегчением, открыл коробочку ландрина и положил под язык красную конфетку. Откинувшись на спинку кресла, адвокат мысленно произнёс: «Вот и всё. Теперь осталось придумать, как заставить Слепня угодить в капкан».

29 января, четверг.

Утром Ардашев вошёл в полицейское управление, чтобы вернуть письма Поляничко, но его на месте не оказалось. Не было и Каширина. На счастье появился знакомый полицейский надзиратель Синицын.

Присяжный поверенный поздоровался и спросил:

– Могу ли увидеть Ефима Андреевича?

– Нет никого, Клим Пантелеевич.

– И Каширина?

– Да. – Полицейский понизил голос и добавил: – Выехали на осмотр трупа в доходный дом на углу Станичной и Казачьей. Номер не знаю.

– Насколько я помню, там проживает вольнопрактикующая акушерка Кирюшкина?

– Совершенно верно. Но с ней, вроде бы, всё в порядке. Городовой сказал, что скоропостижно скончался её сосед.

– Благодарю вас, Михаил Макарович.

– Не за что. Скажите, Клим Пантелеевич, а правду говорят, что и вы занялись поисками Слепня?

– Я лишь помогаю полиции.

– Долго ещё ему гулять на свободе? Город в страхе. Никто не знает, кому он вынесет следующий приговор.

– Если вы ожидаете от меня прогноза, то я его вам не дам. Пожалуй, правильно было бы задать этот вопрос судебному следователю Леечкину. Он ведь ведёт расследование. Честь имею кланяться.

– Всего доброго.

Присяжный поверенный миновал Казанский Собор и спустился вниз по каменной лестнице. Выйдя на Николаевский проспект, остановил коляску. До угла Казачьей и Станичной ехать пять минут. И вздохнуть не успеешь, как пролётка принесёт к желаемому месту.

Поляничко и Каширин стояли на улице и, судя по всему, уже собирались уезжать. Ардашев расплатился с возницей и направился к полицейским. Начальник городского сыска удивленно поднял глаза:

– Что-то случилось, Клим Пантелеевич?

– Пришёл в полицейское управление, чтобы возвратить письма, а мне сказали, что вы выехали на осмотр трупа. Назвали примерный адрес. Вот я и здесь, – адвокат протянул три конверта.

Поляничко взглянул на Каширина, и тот убрал письма во внутренний карман своего пальто.

– С Кирюшкиной всё в порядке? – осведомился Ардашев.

– Слава Богу, слава богу…

– А кто преставился?

– Её сосед по квартире напротив. Письмоводитель акцизного управления Орешкин. Тишайший человечишка. Жил один. Лёг спать. Заплохело. Рвотой изошёл бедолага. Помочь некому. Видать съел, что-то несвежее… Может, колбасным ядом[4] отравился, а может ещё, чем…Больше суток пролежал. На службе забеспокоились и на второй день пришли его проведать. Смотрят – свет не горит. Позвали коридорного. Он своим ключом дверь открыть не смог – с той стороны комната заперта была, и ключ торчал в замочной скважине. Хорошо, что на всех здешних дверях петли наружу выходят. Удалось снять и войти. Несчастный валялся на полу с поджатыми к животу коленками, обделался весь. Рядом с ним – дохлая мышь. Видимо, тоже отравилась колбасой. Вернусь в управление, выпишу разрешение на погребение и сообщу в управу. Пусть там разбираются, кто и за чей счёт будет его хоронить.

– Позволите осмотреть квартиру?

– Сколько угодно, Клим Пантелеевич. Только зачем? Небось, думаете, что это проделки Слепня? Нет, как вы помните, письмоводитель Орешкин в списке жертв не числился. Но хотите полюбопытствовать – извольте. Буду вашим чичероне. А то там коридорный строгий, бывший служивый. Санитаров дожидается.

Ардашев, следом за Поляничко, проследовал в небольшую квартиру, состоящую всего из одной комнаты, кухни и маленькой, не более сажени в длину и два аршина в ширину, кладовой. Труп, прикрытый простынёю, лежал на кровати. Пахло кислой капустой, человеческими испражнениями и тошно-приторным запахом уже разлагающегося трупа. Завидев вошедших, коридорный поднялся.

Адвокат осмотрел помещение и, не найдя ничего, что заслуживало бы внимания, прошёл на кухню.

– А где же мышь?

– Коридорный убрал. Я велел. А зачем она вам?

Грустным натюрмортом смотрелся недоеденный ужин: слегка подсохшая колбаса, уже чёрствая краюха хлеба, порезанная дольками и приправленная постным маслом редька, сало, два солёных огурца и остатки квашеной капусты в миске. На полу валялась откупоренная бутылка подсолнечного масла размером с обычную «косуху»[5] с этикеткой «Маслобойный завод Г. Ломагина». Такая же бутылка, только не початая, хранилась и на подоконнике.

Ардашев поднял бутылку, понюхал и сказал:

– Полагаю, здесь произошло убийство. Этот Орешкин был отравлен подсолнечным маслом, которым он заправил редьку и квашеную капусту. В тот момент, когда ему стало плохо, он, вероятно, схватился за стол и бутылка упала. Масло разлилось. Мышь прибежала на запах и, отведав отравленного продукта, сдохла. Я, конечно, могу ошибаться, но эксперт, который проведёт химический анализ оставшегося масла – нет.

Ардашев заткнул горлышко пробкой и протянул бутылку Поляничко. Тот поморщился и сделал знак глазами помощнику. Каширин покорно принял объект будущей экспертизы.

– В таком случае предстоит выяснить, где была эта бутылка куплена, – заметил Поляничко.

– Так никто её не покупал, – заговорил коридорный. – Намедни тут явился приказчик маслобойни Ломагина и спросил, можно ли для рекламы расставить у двери каждого жильца по бутылке этого масла. Мол, новый сорт семечки поступил. Я разрешил.

– Но откуда тогда здесь две бутылки? – не понял Каширин.

– Знамо откуда. У докторши Орешкин и стащил, – пояснил коридорный. – Она из квартиры почти не выходит на улицу. Только во двор.

– Как выглядел тот приказчик, помните? – осведомился Поляничко.

– С усами и бородатый, как цыган, аж до самых глаз. В пальто, шапке и сапогах.

– А сколько лет?

– Не знаю. Я его метрики не видел. Моих, должно быть, лет.

Поляничко уставился на Ардашева и спросил:

– То есть вы считаете, что это была вторая попытка отравить Кирюшкину с одной и той же подсказкой – крысиным хвостом?

– Именно так.

– Но ведь мышь здесь оказалась случайно. Она могла и не прибежать. Тогда какая связь была бы между отравленным маслом и посылкой с крысиным хвостом? – вопросил начальник сыскного отделения.

– Связь самая прямая: масло, и я в этом совершенно уверен, отжато из семечек, протравленных мышьяком для уничтожения крыс и мышей. На рынке это «добро» продают мешками. По правилам торговли они помечаются надписью «яд». Только экспертиза, как я уже говорил, может подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Предлагаю дождаться результатов. Метод определения наличия мышьяка в организме человека изобретён в Англии более полувека назад и трудности не представляет. Любой земский доктор в состоянии воспроизвести пробу Марша. Если окажется, что в желудке Орешкина и в подсолнечном масле содержится мышьяк, то вывод будет однозначный – это отравление. Самоубийство, в данном случае вообще маловероятно, а, если подтвердится моя гипотеза, оно будет исключено полностью.

– Да какое там самоубийство, если покойный решил скрасить ужин бутылкой водки! – скрипнув зубами, возмутился Каширин. – Или вы, Клим Пантелеевич, нас совсем за простаков держите?

– Вот-вот, – поддержал помощника Поляничко. – Не будем гадать, господа. – И добавил: – Проследите, Антон Филаретович, чтобы санитары отвезли труп в прозекторскую городской больницы. Пусть сделают вскрытие. Благо родственников у Орешкина, насколько я знаю, в Ставрополе нет, и разрешения получать от них не придётся. Доктора люди грамотные, с них и спрос. А наше дело – ловить жуликов и убийц.

Поляничко достал табакерку, заложил в ноздри табаку и со сладостным наслаждением трижды чихнул в накрахмаленный носовой платок. Крякнув от удовольствия, сказал:

– Что касается судьи. Сырная кнопка была намазана отравой растительного происхождения. Точно определить само растение не удалось. Но судебный медик считает, что это цикута, или, если по-нашему, вёх ядовитый. Говорят, Сократа отравили именно им.

– Как сказать, – изрёк Ардашев и покачал головой Ардашев. – Последние минуты жизни греческого философа довольно подробно описаны его современниками. По их воспоминаниям, после принятия яда, Сократ двигался, потом почувствовал тяжесть в ногах и лёг на спину. Он уходил в мир иной спокойно, без лишних мучений. Такой конец обычно свойственен воздействию на организм болиголова пятнистого, но не цикуты. От неё страдают тошнотой, рвотой, идёт пена изо рта и наступает паралич. Разве у судьи были такие симптомы?

– Не припомню, – согласился начальник сыскного отделения. – Он, замечу, держится молодцом. Идёт на поправку. А сначала мы думали, что не выкарабкается.

– Это неудивительно. Действие отравляющего вещества было очень сильным. Полагаю, что преступник многократно выпаривал яд, добиваясь высокой концентрации, после чего обмазал полученной кашицей остриё сырной кнопки, установленной на судейском кресле.

– Похоже на то, – кивнул главный сыщик.

– Ефим Андреевич, вы известите меня о результатах вскрытия Орешкина?

– Не беспокойтесь, Клим Пантелеевич, сразу же сообщу. У нас катастрофически мало времени. Надеемся на вашу помощь.

– Что ж, буду ждать. Однако не забудьте провести экспертизу и с той закрытой бутылкой, что на подоконнике. Уверен, что в ней обычное подсолнечное масло, которое и ставилось перед дверьми всех остальных квартирантов, кроме Кирюшкиной. Пожалуй, теперь всё. Честь имею господа.

– Всего хорошего! – пожелал Поляничко.

Каширин сухо кивнул и, глядя вслед адвокату, чуть слышно вымолвил:

– Сдаётся мне, что наша адвокатская ищейка в растерянности. Спеси с Казанскую колокольню, а толку – ноль. Не по зубам ему Слепень.

– Нам тоже пока гордится не чем, – вздохнул Поляничко и смерил помощника недовольным взглядом. – Но ведь он догадался насчёт отравления. А мы – нет.

– Так ещё ничего не известно. Вскрытие покажет.

– Ох, и чует моё сердце, Антон Филаретович, что преступник не остановится, пока не прикончит судью и докторшу.

В коридоре послышались шаги, и в комнату вошли два кряжистых мужика с носилками.

– Заждались вас, любезные, – Каширин недовольно повёл подбородком. – Слонов, что ли запрягали? Или упряжь пропивали? – санитары молчали, опустив в пол глаза. – Везите труп в больницу к прозектору. Скажите, что Каширин велел делать вскрытие. – Он махнул рукой. – Ладно, чего уж там! Поеду за вами и сам поговорю с доктором.

– Вот это правильное решение, – похвалил подчинённого Поляничко. – Я всё-таки навещу Кирюшкину, успокою. Не сегодня, так завтра узнает о случившемся. А коляску забирайте. Я после всего этого трупного смрада с удовольствием по морозцу прогуляюсь.

Между тем, Ардашев по дороге домой зашёл в Красную аптеку, где купил борную кислоту, сернокислый аммоний и бурý.

После ужина с Вероникой Альбертовной, он колдовал на кухне. Адвокат растворил в кипятке один золотник[6] буры[7], два золотника борной кислоты и шесть золотников сернокислого аммония. Размешав хорошенько содержимое, горничная вынесла кастрюлю в сад и, дождавшись, когда вода остынет, вновь принесла в дом. Тут же появился Клим Пантелеевич, который погрузил в воду лист писчей бумаги и почтовый конверт. Дав им хорошенько пропитаться раствором, он натянул над печью верёвку и на неё прищепкой прикрепил бумагу с конвертом. Не прошло и получаса, как они совершенно высохли.

Уже в кабинете Ардашев обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Милостивый государь!

Вы именуете себя Слепнем, однако мне известно Ваше настоящее имя, фамилия и место службы. Спешу уведомить, что на свободе вам осталось гулять не более четверти часа, после того, как вы дочитаете до конца это письмо. Вы, надеюсь, заметили, что вскрыв его, угодили в ловушку…».

Когда текст был уже готов, адвокат аккуратно согнул лист и обсыпал его со всех сторон карандашным порошком. Той же процедуре он подверг и внутреннюю часть конверта. Запечатав письмо, наклеил марку и вывел адрес.

Начальник Ставропольского отделения Терского областного жандармского управления Владимир Карлович Фаворский – высокий подтянутый красавец с открытым лицом и закрученными в спираль модными усами – своей службой был доволен, хотя никогда и не думал, что боевому офицеру, прошедшему японскую компанию, и получившему ранение, придётся гоняться за анархистами, эсерами и большевиками. Бывший штаб-ротмистр 17-го драгунского Нижегородского Его Величества полка возглавлял местное жандармское отделение уже четвёртый год. За это время ему удалось полностью охватить миллионное население губернии под свой контроль. И это при том, что в Ставропольском отделении по штату было всего три человека. Как следовало из его многочисленных донесений на имя начальника Терского областного жандармского управления полковника фон Оглио, основную головную боль для Фаворского представляли студенты, приезжающие на каникулы, учащиеся мужской гимназии и духовной семинарии, «учинявшие беспорядки и распространявшие преступные прокламации». Доставлял хлопоты писатель Илья Кургучёв с братом Гавриилом, а так же несколько лиц из числа социал-демократической организации (эсеров): нотариус Георгий Праве и мещанин Нахман Лещинский.

Молодой офицер удивительно легко сходился с людьми. За короткий срок он сумел обзавестись довольно широкой агентурной сетью в сравнительно небольшом городе. Вербовочные беседы он проводил лично, встречаясь с «объектами» на конспиративных квартирах или в гостиницах.

Своих тайных помощников Фаворский всячески оберегал от житейских неурядиц и помогал им, как мог: устраивал в приказчики, через влиятельных лиц добивался повышения по службе, а лавочников избавлял от мелочных полицейских придирок. Благодаря агентуре ротмистру и удалось выявить лабораторию по изготовлению взрывчатых веществ в губернской столице. При обыске были изъяты уже готовые «средства для проведения террористических акций: цилиндрическая бомба огромной разрушительной силы, начинённая стальными обрезками, а так же два десятка бомб» поменьше. Кроме того, в тайнике, как явствовало из рапорта Фаворского, находились: «склянки с азотной и серной кислотой, гремучая ртуть, несколько фунтов бертолетовой соли, бикфордовы шнуры, паяльные лампы, линейки для определения калибра, гипс, воск, различные стеклянные трубки и колбы. Все лица, причастные к преступному производству задержаны и на время следствия помещены в городскую тюрьму».

Однако одному из сообщников удалось скрыться. На него и составлял сейчас словесный портрет жандармский ротмистр, прибегая к помощи сильной бронзовой лупы, через которую он разглядывал фотографию подозреваемого.

Макая перо в чернильницу, Фаворский выводил каллиграфическим почерком текст розыскного листа: «Наперстный Роман Викторович, мещанин, двадцати восьми лет, роста выше среднего, телосложения худого, сутулый, волосы чёрные, с небольшими усами, бороду бреет, глаза серые, лицо продолговатое, жёлтое, нездоровое, под правым глазом имеется особая примета – родинка». Как раз в этот момент и раздался стук в дверь. Ротмистр по уже выработанной привычке сначала убрал бумаги в стол и только потом разрешил войти.

В дверном проёме, как в картинной раме, показался Ардашев – человек, которого с Фаворским связывали события двухлетней давности. Тогда в поезде, следующем из Москвы в Ставрополь, был убит директор французского ювелирного магазина и его сын. Саквояж, в котором они везли драгоценности, похитили. Железнодорожная станция Ставрополь находилась в ведении жандармов. Нападавших отыскать удалось. Фаворский лично участвовал в задержании банды, грабившей, как позже выяснилось, не только поезда, но и почтовые кареты. Исключительно благодаря расследованию Ардашева был изобличён истинный похититель брильянтов. С тех пор на синем форменном мундире ротмистра, как напоминание о том времени, красовался золотой, покрытый красной эмалью Владимир IV степени. Через месяц после награждения ротмистр обвенчался с юной красавицей Вероникой Высотской. Одним из почётных гостей на свадьбе был присяжный поверенный Ставропольского Окружного Суда Клим Пантелеевич Ардашев.

Офицер шагнул навстречу.

– Давненько наши пути не пересекались. Всегда рад вас видеть.

– Взаимно, Владимир Карлович, – отвечая на рукопожатие, с улыбкой ответил адвокат.

– Присаживайтесь.

– Благодарю.

– Смею предположить, что вы пришли ко мне не для того, чтобы попить чаю, но я его вам с удовольствием предложу.

– Спасибо, не откажусь, но, если позволите – чуть позже.

– Что ж, тогда я вас внимательно слушаю…

– Ардашев выудил из внутреннего кармана запечатанный конверт, положил перед Фаворским и сказал:

– Вот, взгляните.

Начальник жандармского отделения прочитал вслух:

– Ставрополь (губернский). Почтамт. До востребования. Подателю рублёвой купюры ВГ 387215. Адрес отправителя: Николаевский проспект, д. 38, п.п. Ардашеву К.П… Что это значит?

– Дело, о котором сейчас пойдёт речь, как я понимаю, имеет высшую степень государственной секретности, но в силу крайних обстоятельств, я вынужден просить вас выслушать меня, а затем, принять решение, – Ардашев сделал паузу и, глядя в глаза, сказал: – Надеюсь, что с помощью этого послания завтра утром мы поймаем злоумышленника с поличным.

30 января, пятница.

Выйдя из дома, Ардашев, купил на улице свежий номер «Ставропольских губернских ведомостей».

На первой странице в глаза бросился заголовок: «Новые угрозы преступника», из которой следовало, что следующими жертвами Слепня были опять три человека.

Начальный текст почти ничем не отличалось от предыдущего, самого первого. Всё так же предлагалось покаяться в письменном виде и отправить письма на почтамт до востребования подателю рублёвой купюры ВГ 387215. Срок определялся до третьего февраля. В случае неполучения покаянных писем несчастным обещалась смертная казнь, таковыми значились: «1) Председатель правления Ставропольского общества взаимного кредита Артемий Еремеевич Бородин, осужденный и приговорённый к смертной казни за «незаконное ростовщичество, присвоение и растрату заложенных предметов, уличённый в изменении процентов по ссудам в течение одних суток, в приобретении закладов в собственность», а так же в неоднократном обмане ссудополучателей и доведении последних до самоубийств. 2) Купец I гильдии Валиев Эйруз Фархат-оглы осужденный и приговорённый к смертной казни за «лишение лиц женского пола, не достигших 21 года, свободы и насильственное помещение в притон разврата, с использованием их беспомощного, либо зависимого состояния». 3) Отставной полковник Первухин Геннадий Ильич, принудивший горничную Наумову В.П. оставить ночью, в сильный мороз в окрестностях Ртищевой дачи, новорожденного, внебрачного своего ребёнка «с умышленным намерением придания ему смерти», повлёкшим гибель младенца, осужден и приговорен к смертной казни. За сим откланиваюсь, Слепень». «Ну что ж, – мысленно проговорил Ардашев, – тем лучше. Слепень верит в свою безнаказанность и продолжает в том же духе».

Присяжный поверенный щёлкнул крышкой карманных часов. Золотой «Мозер» показывал без четверти шесть пополудни. Свободная коляска стояла тут же, и возница, увидев поднятую трость, мигом же подкатил.

– На Театральную, – велел пассажир, и каурая лошадка потрусила вверх по Николаевскому проспекту. Остановившись у здания первого театра на Кавказе, Ардашев расплатился с извозчиком и пересёк Александровскую улицу. Ему навстречу шёл Фаворский.

– Добрый вечер, Клим Пантелеевич.

– Смею надеяться, что и результат этого вечера тоже будет для нас «добрым», – вымолвил присяжный поверенный.

– Он на месте, – указывая на тусклый свет керосиновой ламы в окне второго этажа дома напротив, выговорил офицер.

– Час назад я послал горничную с моим письмом, квитанция у меня, – пояснил присяжный поверенный.

– Двери закроются с минуты на минуту.

– Тогда пора.

Жандармский ротмистр и адвокат быстрым шагом направились к почтамту и вошли внутрь здания. Служащий хотел их остановить, но, увидев форму жандарма, опешил и, точно прирос к полу.

– Степнович у себя? – грозно спросил офицер.

– Так точно, – отчего-то по-военному ответил почтарь.

– Пойдёмте с нами.

Почтовый служащий угодливо кивнул головой и потрусил следом. Поднявшись по лестнице, Фаворский приблизился к кабинету и дёрнул ручку двери. Она была заперта. Тогда он постучал. Никто не ответил.

– Степнович, откройте – это ротмистр Фаворский.

– Я работаю с секретными документами, – послышалось из-за двери.

– Приказываю вам открыть!

– Вы не можете мне приказывать, я подчиняюсь Санкт-Петербургу, а не вам!

– Тогда мы выломаем дверь!

Ключ повернулся и дверь отворилась.

– Что вам угодно, господа? – делая шаг назад, осведомился помощник почтмейстера.

– Руки! – процедил сквозь зубы Фаворский.

– Простите, не понял?

Ротмистр вынул из кармана малые ручные цепочки, накинул их на кисти Степновича и защёлкнул.

– Вы не имеете права! – возмутился тот.

– Сядьте! – приказал ротмистр. Степнович повиновался.

В комнате горела керосиновая лампа без стеклянного колпака, который стоял рядом. Яркий язык пламени, выдвинутого до отказа фитиля, точно кисть художника, рисовал на стене незамысловатую тень профиля Степновича, так напоминавшего собой внешность автора «Мёртвых душ». Пахло жжёной бумагой и каким-то знакомым реактивом, который всегда пропитывает собою все химические классы гимназий. Тут же – металлическая спица; длинная, размером с карандаш, но раза в два тоньше, костяная палочка с разрезом на одном конце и примус с ещё горячим чайником необычной формы: носик у него был расширен до диаметра водочной рюмки и под острым углом смотрел вверх. На соседнем столике гордо покоился внушительный шапирограф[8]. Рядом с ним – «Ундервуд».

Ардашев оглядел комнату и натянул перчатки, нагнулся, поднял из-под стола конверт. Там же лежало письмо с обугленным краем. Бумага едва тлела. Он убавил фитиль на лампе и надел колпак. Потом поднёс к свету письмо и начал рассматривать.

– Отпечатков пальцев хватает. Стало быть, ловушка захлопнулась. Пожалуй, пора вызывать Поляничко.

Адвокат повернулся к служащему почты и велел:

– Соблаговолите известить полицию, что на городской почте задержан преступник, именовавший себя Слепенем.

Жандарм усмехнулся и сказал:

– И не забудьте добавить, что присяжный поверенный Ардашев и жандармский ротмистр Фаворский изволят кланяться доблестному сыскному отделению.

Служащий поспешно удалился.

– Господа, Вы шутите или бредите? – с наигранным удивлением выговорил Степнович.

– Нисколько, Елисей Романович, – ответил офицер. – Доказательств с Эверест. Вы только что без вскрытия конверта извлекли спицей письмо, предназначенное предъявителю определённой рублёвой купюры, то есть Слепню. Поняв, что письмо, как и конверт, обработано средством для проявления отпечатков пальцев, вы попытались его сжечь. Но не могли предположить, что адвокат Ардашев заранее предвидел ваши действия и пропитал бумагу и конверт специальным составом, перед которым даже пламя керосиновой лампы бессильно.

Степнович покачал головой, и, выдавив улыбку, парировал:

– Вы, как никто другой, знаете, что вскрытие писем и прочтение переписки – моя непосредственная обязанность. Отчёты я направляю вам раз в месяц вместе с приложенными копиями. Да, не буду скрывать, это письмо меня заинтересовало, и я подумал: а что если господин Ардашев и Слепень сообщники? А почему бы и нет, ротмистр? Разве мало мы с вами узнаём о наших горожанах из их переписки? Кто бы, например, думал, что писатель Абрамов собирает у себя дома ячейку социалистов-революционеров и сочиняет антиправительственные прокламации? Или что настоятель Андреевского храма имеет тайную связь с сестрой губернатора? Не буду перечислять все скабрезные подробности чужих грехов ставропольцев в присутствии постороннего. А то, не дай Господь, разнесёт адвокатишка по свету, а нам с вами отвечать. – Он пожал плечами. – Да, действительно, я снял колпак лампы, чтобы почистить фитиль и совершенно случайно коснулся пламени краем письма. В этот момент вы забарабанили в дверь. Я растерялся и бросил письмо под стол. С испугу и не то бывает. Знаете, что я вам скажу? За весь этот сегодняшний плохо поставленный водевиль вам придётся отвечать как перед моим столичным начальством, так и перед товарищем прокурора. По большому счёту вы совершили должностное преступление: нарушили режим секретности и ворвались в кабинет с посторонним человеком во время перлюстрации корреспонденции. Сие не премину изложить с подробностями в служебном рапорте для Департамента полиции.

В комнате повисла неловкая тишина. Спокойная и рассудительная речь Степновича обескуражила ротмистра. Он достал папиросу, чиркнул карманной зажигательницей и закурил папиросу.

Ардашев, казалось, совсем не слушал монолог Степновича. Он внимательно разглядывал копировальную машину с помощью керосиновой лампы. Вдруг довольно улыбнулся и сказал:

– На шапирографе видно, что последняя копия снималась с письма горничной Наумовой, где она жаловалась на отставного полковника Первухина. Значит, где-то эта копия лежит. Вероятно, господин Степнович собирал досье на своих будущих жертв, и когда их вина в преступлениях, по его мнению, была доказана, закрывал дело и выносил приговор. Необходимо найти эти материалы, кои и будут прямыми уликами.

– Вы правы, – с облегчением выговорил Фаворский и выпустил в потолок струю сизого дыма. – Без постановления следователя о производстве обыска в домовладении господина Степновича мы не обойдёмся. Но до прибытия следователя в качестве неотложной меры я имею право произвести осмотр данного кабинета, в том числе письменного стола и шкафа.

– Хорошо бы привлечь полицейского фотографа, чтобы снять следы копирования на этой штуковине. Прямая улика. И ещё один важный момент: весьма вероятно, что среди домашних цветов этого господина вы найдёте и болиголов пятнистый, ядом которого и была смазана сырная кнопка, установленная в кресле судьи Приёмышева.

– Вы правы. Я скажу об этом Поляничко.

– Думаю, Владимир Карлович, моя миссия на этом закончена. Теперь все козыри в руках у судебного следователя и агентов сыскного отделения.

Позвольте откланяться.

– Не смею задерживать, Клим Пантелеевич. Исключительно вам благодарен.

– Честь имею.

1 февраля, воскресенье.

Камин в кабинете Ардашева жил своей обычной жизнью: стрелял, шипел, ругался на полусырые дрова и от злости, иногда пускал струйку дыма не в трубу, а в комнату. Это обстоятельство никак не беспокоило ни хозяина дома, ни его старого друга доктора Нижегородцева, проигрывающего уже вторую партию в шахматы.

– Вижу, опять придётся сдаться, – с едва заметной обидой, вымолвил врач.

– Пара-тройка ходов у вас ещё есть, но это лишь оттянет неминуемый мат от моего ферзя. Вы сами себя поставили в трудное положение, уверовав в свою непогрешимость, после того, как совершенно безнаказанно съели две моих пешки.

– А разве плохо верить в победу?

– Я имел в виду самоуверенность, то есть безусловную веру в свою победу, правоту, непогрешимость и, если хотите, безнаказанность. От этого все беды. – Ардашев потянулся к графину с коньяком. – Ещё по рюмочке?

– С удовольствием. Что ж, сдаю партию. Выпьем за вашу победу.

– Нет, Николай Петрович, лучше за вашу следующую!

– Согласен.

– Горький шоколад с миндалём замечательно гармонирует с мартелем, не находите? – осведомился присяжный поверенный.

– Откровенно говоря, ваш мартель настолько стар и ароматен, что к нему подходит даже воздух.

– Рад, что вам у меня нравится.

– А позволите вопрос?

– Конечно.

– История преступлений Степновича, или Слепня, подробно описана местными газетчиками. От обывателя не утаили обнаружение в его доме около десятка досье потенциальных жертв, выращивание в горшках ядовитых растений, семена которых он выписывал даже из-за границы, наличие обуви с отпечатками подошвы соответствующей слепку следа, оставленного на крыше дома старшего советника Губернского Правления Бояркина, соответствие печатного шрифта в письмах его жертв оттискам букв печатной машинки, стоящей в его кабинете, подтвердился так же факт отравления письмоводителя Орешкина подсолнечным маслом, изготовленным из отравленных мышьяком семечек, да и приказчик на мельнице опознал в Степновиче человека, сдавшего два мешка семечек на масло. Улик хватает с лихвой на долгую каторгу. Но мне непонятно, когда именно у вас впервые появилось подозрение, что Слепень – помощник почтмейстера и одновременно тайный государственный цензор?

– Я отвечу на ваш вопрос, но давайте сразу договоримся, что не будем обсуждать целесообразность цензуры в нашем государстве. Совершенно уверен, что после окончания предварительного следствия, суд над Степновичем будет проходить в закрытом режиме, поскольку подсудимый имеет прямое отношение к государственной тайне. Не стоит будоражить общество сведениями о том, что на почте в губернском городе имелся, так называемый, «чёрный кабинет» для вскрытия и перлюстрации корреспонденции. Государство, как вы понимаете, вынуждено прибегать к подобным действиям после беспорядков пятого года. Надеюсь, вы заметили, что никто из газетчиков не обмолвился, чем, на самом деле, занимался Степнович. И это, как вы понимаете, неспроста.

– Пожалуй, я с вами соглашусь.

– Вот и прекрасно. Первым поводом для подозрения, что преступником является служащий почты, явилось фиаско сыскных агентов по поимке Слепня во время получения писем до востребования, отосланных полицейскими якобы от имени «жертв». Слепень письма не получал, но знал, о том, что они поддельные. Более того, он ухитрился отправить на адреса приговорённых к смерти лиц, посылки с разного рода предметами, имеющими отношение к способу убийств каждого из них. По всему выходило, что посылки отправлялись из городского почтамта. Так получилось, что я знаком с методами тайного вскрытия писем и могу заметить эти признаки. С некоторых пор, получая письма из Франции от моего партнёра в шахматной игре по переписке, я обратил внимание на то, что клапаны синего международного конверта, если их рассматривать на свет, иногда имеют желтоватый оттенок. Это случается, если конверт вскрывался при помощи горячего пара. Позже, находясь в кабинете Степновича, я убедился в правильности моих догадок – на примусе стоял специальный чайник с широким, обращенным вверх носиком, позволяющим направлять струю пара перпендикулярно клапану конверта. Есть и другие способы извлечения письма из конверта, например, при помощи костяной палочки, расщеплённой с одного конца. Точно такая штуковина имелась и у него. Другие специалисты предпочитают использовать стальную спицу, на которую накручивается лист бумаги и вытаскивается через верхний уголок клапана и потом так же аккуратно вставляется на место. Должен признаться, что ваш покорный слуга обладает самым простым способом ознакомления с текстом письма без использования спицы, костяной палочки или пара. Рассматривая запечатанный конверт при свете сильной лампы и лупы, и переворачивая его, я достаточно легко прочту содержание даже, если лист свёрнут вчетверо. Поверьте, в этом нет ничего сложного, после ежедневных месячных тренировок. Итак, из первых двух моих предположений родилось третье: почта – хранилище секретов, склад душевных переживаний. Ведь люди охотнее доверяют бумаге, чем священнику. Излить душу чистому листу легче, чем каяться в церкви. Бумага нема, её можно сжечь или порвать, а с человеческим ухом этого не сделаешь. Многие, испытывая гнев, неуверенность или страх пишут близким или совсем малознакомым адресатам. Процесс написания иногда важнее получения ответа. Для большинства главное – излить душу. Такова альфа и омега человеческой натуры.

– Клим Пантелеевич, а преступления тех, на кого собрал досье Степнович, будут расследоваться?

– Нет, конечно. Вряд ли прокуратура пойдёт на возбуждение уголовных дел против столь заметных в городе чиновников и толстосумов. И это ещё один резон провести процесс за закрытыми дверьми. Я не оракул, но совершенно уверен в том, что после вынесения приговора, из архива Окружного суда бесследно исчезнут все досье, собранные Степновичем.

– Что ж получается? Справедливости нет?

Ардашев посмотрел на доктора со снисходительным превосходством и сказал:

– Ничего не поделаешь, дорогой друг, наше общество не совершенно, но давайте лучше выпьем коньяку…

«Северокавказский край» № 22,

8 февраля 1909 г.

Происшествия

Содержащийся в одиночной камере городской тюрьмы, бывший почтовый служащий коллежский секретарь Степнович Е.Р., именовавший себя Слепнем, найден мёртвым. Согласно заключению тюремного врача, причиной смерти явилось самоубийство, совершённое через повешение. Дело по обвинению Степновича Е.Р. в смертоубийствах и клевете прекращено. 

Гарде – угроза Ферзю, раньше «гарде» надо было произносить вслух во время шахматной игры (прим. авт.).

Хевраки – (жарг.) – члены преступного мира (прим. авт.).

Сырная кнопка – В России сыр покупался большими головками, и для сохранности покрывался слоем воска. Для того чтобы придержать сыр во время отрезания куска использовали сырную кнопку, выполненную из твёрдой стали. Основание кнопки имело вогнутую внутрь поверхность, от которой отходили два острых зубца. Сырные кнопки так же втыкали в каравай и насыпали в них соль во время торжеств (прим. авт.).

«Колбасным яд» или «мясной яд» – так в те времена называли ботулизм – (прим. авт.).

Косуха – бутылка водки в 300 грамм (прим. авт.).

Золотник – мера веса, равна 4,25 грамма (прим. авт.).

Бура – тетраборат натрия (прим. авт.).

Шапирограф – множительный аппарат для изготовления копий с документов или писем (прим. авт.).