В начале было… сами знаете, что, и что было потом, тоже знаете, а уж совсем-совсем потом завязался этот разговор о детской литературе…

Мой друг Геннадий Снегирев однажды сказал про меня: «Коваль приближается к графинчику». «Это в каком же смысле?» — спросили его. «Да нет, — отвечал Снегирев. — Совсем в другом. В смысле к графинчику президиума приближается…»

Снегиревского прогноза в свое время выдержать я не сумел — к президиуму добрые люди не допустили. Но, Геннадий Яковлевич, сегодня мой монолог начинается, и я стучу карандашом по графинчику.

В те старые годы речи на писательских съездах начинались частенько с «поминальника», где в одну кучу сваливались имена подлинные и дутые. И вот в длиннющих кондовых речах разыскивали писатели собственные имена, как нумер облигации. Мне хочется создать сегодня свой «поминальник», тем более что кое-кого придется помянуть в полном смысле этого слова. Вот Геннадий Цыферов — прирожденный детский писатель, появился в литературе в конце 50-х годов, тихий и бережный сказочник. Ушел, как вода в песок: не вспоминают, не издают. Вот Эмма Мошковская — вечно играющий поэт, настоящая находка дошкольной литературы. Ее полная каламбуров и неожиданных поворотов поэзия издается сейчас очень редко. Они почти забыты, и, кажется, чего мне-то их вспоминать? Ведь это конкуренты, а позиций для издания книг, ой, маловато. Но и моим книгам без них тоскливо.

В детскую литературу я пришел чуть позже Цыферова и Мошковской, они как раз и поддерживали меня, хлопали дружески по плечу. Хочу вспомнить еще двух поэтов, которые мне очень помогли. Я не критик, не исследователь и рассказывать о чем-то могу, исходя только из своего опыта. Так вот — Игорь Холин и Генрих Сапгир, в то время совершенно неофициальные поэты, да и в нынешнее что-то не видно их огромных публикаций. Я был тогда только художник, живописец, мне негде было работать, и они подобрали меня на улице, пригласили в свою поэтическую мастерскую. Да, существовала такая на Абельмановке, где по средам собирались художники и поэты, кого-кого я только там не встречал… Сапгир, и Холин, и многие из их гостей в те годы и помыслить не могли о возможности издать свои «взрослые» стихи и обратились вдруг разом к детской литературе. Так появился новый, неожиданный приток свежих сил в литературу для маленьких, талантливый приток, мощный — на волне 60-х годов, вернее, на ее откате. Сапгир внезапно — как взрыв! — написал тридцать — сорок первоклассных стихов для детей. Они были изданы, но потом судьба «взрослого» поэта отразилась на судьбе и этих стихов. Сапгира стали понемногу отовсюду вычеркивать. Он отошел от детской литературы.

Писатели, так сказать, «отката волны» жили, конечно, нелегко. Многие «уходили в песок», не сражаясь. Был и у меня такой момент, когда книги стали полузапрещены, а новые издания остановлены вовсе. К счастью, «запретители» совершили ошибку, вместе со мной решили закрыть и Э. Успенского. Надо было, конечно, запрещать нас поодиночке. Эту ошибку они исправили потом (Олег Григорьев), а мы сумели объединиться в самозащите, и кое-кто поддержал нас (М. Прилежаева, Я. Аким, С. Михалков, Г. Пешеходова, А. Алексин). Однако защитились мы с Э. Успенским не окончательно, а только лишь выстояли в тот момент, отбили по одной книжке. Но не больше. Каждая изданная моими друзьями книга — это сражение. Равнодушие — вот, что мы знали на протяжении многих лет. И не думайте, ради бога, что сейчас все улучшилось, хотя есть и надежды. Такие надежды вселяет, например, новое руководство издательства «Детская литература».

И все-таки я, наверно, художник из «периода застоя». В это время написал главные свои вещи и, естественно, полагал, что они кому-то нужны именно в этот час. Такая мысль удерживала от опрометчивых поступков.

— Ты бывал на Западе и не остался там? Идиот! — говорил мне один старый знакомый.

— Пойми, мои книги нужны нашим детям сейчас, — запинаясь, пояснял я и жил этой идеей много лет.

А ведь можно сказать и так: наш расцвет канул в период «застоя». Обогревающее душу художника слово «вечность» не всегда подвластно разуму советского литератора.

Мысль о том, что ты сейчас напишешь некую вещь, а уж потом, когда позволят, — настоящую, весьма и весьма пагубна. Писателей такого рода знаю, удивлялся их неразумности, только сейчас понял, что они неталантливы. Перестройка — новый период, на который как раз, кажется, можно работать, но если ты был честен, ты вроде бы уже работал, чего тут меняться?

Себя я убеждаю: оставайся самим собой, оставайся, каким был, и не надейся сорвать особый куш с нового периода, «не рви когтей».

О чем должен думать писатель, который сегодня начинает работать для детей? О читателе? Или о периоде, в котором живет? По-моему, он должен думать о себе — не в смысле денег и успеха, о себе в литературе.

Каждое слово, высказанное для детей и напечатанное в журнале «Мурзилка», оно — в литературе: ориентация может быть только на вечность, а не на журнал «Мурзилка» и на новый период.

Что же это такое — детская литература? Жанр или сгусток жанров? Возможно, «Нос» Гоголя — это детская литература, и, может быть, даже для самых маленьких. Ориентироваться можно и на Рабле, на Свифта. Писать надо так, как будто пишешь для маленького Пушкина. Увы, многие работающие для детей относятся к читателю снисходительно, свысока. Это неизбежно ведет к провалу. Кто, скажите, знает, какая сногсшибательная личность читает сегодня «Мурзилку»? Я никак не уверен, что эта личность слабее моей. Нет, друзья, нам бы добиться ее снисхождения в будущем, а еще бы лучше — любви и доброй памяти. Когда мне редактор говорит: «Вы написали вещь не на возраст, взрословато», — меня берет тоска. Для кого «взрословато»? Пожалуй, для редакторского представления о ребенке как о недалеком человеке.

Есть в малышовой литературе фигуры, вызывающие яркий общественный интерес. Это, конечно, С. Михалков и, конечно, Э. Успенский. Их слава потрясает. Любовь детей к ним феноменальна, дети «рвут их пиджаки на части». Чебурашка столкнулся с дядей Степой и с внуком его Егором. Ну и что? Нормально. Столкнулись суперзвезды разных времен и формообразований. Против Чебурашки был устроен даже «крестовый поход» прессы, что еще раз подтвердило его силу и существование современной литературы для детей.

Литература не делается за год или даже за пять лет. Это накопление, которое у нас уже состоялось: Маршак, Чуковский, Пантелеев, Кассиль, Житков, Гайдар… Мы, работающие сегодня, пытаемся добавить свое имя к тем, отмеченным. Почти все детские писатели делают это честно, но некоторые не очень, приспосабливаются то к одной эпохе, то к другой. Я им не судья. Пусть сами о себе думают. Право есть себя приговаривать. Меня же преследует мысль назвать тех, кто достоин читательского интереса, но кого не упоминали в «Литературке» вовсе или очень редко упоминали. Вот Константин Сергиенко. Сомневаюсь, что имя его хоть раз звучало на этих страницах. Его интересная повесть «До свидания, овраг» была совершенно не замечена критикой. Зато ее заметили молодые театры и рок-группы, превратили в пьесу, играют, пляшут и поют. Писатель К. Сергиенко на свете есть, но его как бы и нету. Обидно ли ему это? Да что вы! Он давно привык. Он не ждет ничего. Не ждет даже, что я — его старый друг — вспомню о нем здесь…

Когда я начинал как писатель, вопросы экологии не стояли так остро, как сегодня. Принесешь в редакцию, бывало, рассказ: «Э, брат! Да ты опять о природе! Надоело!» Детские-то журналы еще печатали рассказы о природе, а уж «толстые» очень редко. Когда А. Твардовский вдруг напечатал рассказ Вадима Чернышева «Волчик, Волченька», это было событием. А «Белый Бим Черное ухо» Г. Троепольского всколыхнул общество. И сейчас имена писателей Юрия Дмитриева, Святослава Сахарнова, Александра Баркова, Феликса Льва, Анатолия Членова редко обсуждаются на страницах печати, а ведь они давно и верно служили этому делу: защите окружающей среды. Единственный случай, когда Государственная премия по детской литературе была присуждена писателю, пишущему о природе, произошел давным-давно. Это был достойнейший Николай Сладков.

— Дети не любят читать про природу, им скучно, — говорил, бывало, какой-нибудь издатель, который и не нюхивал, к примеру, таволги.

— Скучно? А книги Геннадия Снегирева, зачитанные в библиотеках до дыр?

Книги-то зачитанные, а вот в магазинах их нет, в печати имя редко упоминается…

Геннадий Снегирев и Николай Сладков и не думали никогда, что занимаются вопросами экологии. Они рассказывали детям о том, как понимают мир. Писатель ведь не в силах построить очистное сооружение, но очистить и возвысить душу любовью — его труд.

Вот еще одно имя — Ион Строе. Он не писатель, он — мечтатель. И чудак. Он задумал и осуществляет уже сейчас идею создания театра «Эко». Эко-театр? Экий театр! Странное явление, но это должен быть настоящий театр, со сценой и актерами. И пьесы его тезки Иона Друцэ, и книги того же Г. Снегирева найдут место на сцене, на выставке, в библиотечке этого театра — своеобразного и важного центра по экологическому воспитанию детей, а может, и взрослых.

Здесь хочу сказать о журнале «Юный натуралист», который на протяжении многих лет достаточно верно и твердо служил нашему общему делу: защите и охране окружающей среды. На моей памяти начал это Александр Виноградов, продолжил Анатолий Рогожкин — люди, абсолютно преданные, так сказать, «юному натурализму». Журнал этот и сейчас любят, читают, выписывают, но каков же все-таки его голос? Да это ведь даже не голос, это голосок, теряющийся в звоне литавр нашей прессы. Ну никогда, поверьте, не читал в центральных газетах ни слова о «Юном натуралисте», о важности дела, которое он делает. Взгляните на издание: тоненькая тетрадочка, желтая бумага, бедная печать. На этом журнале экономили, экономят и, боюсь, будут экономить.

Татьяна Алексеевна Маврина, с которой я сотрудничаю уже много лет, отказывается в последние годы отдавать свои рисунки в «Мурзилку». Однако в издательстве «Детская литература» наши с нею книги выходят с теми же самыми рисунками. В чем дело? В бумаге и в печати. Ей просто-напросто стыдно представать перед читателями в таком исковерканном виде. Вот уже двадцать лет «Мурзилка» печатается на иностранной машине с чудесным именем «Маринони», только имя нас и радует — машина безнадежно устарела. Бывают, конечно, «проходные» работы, но в целом с журналом сотрудничают лучшие художники: В. Чижиков, Н. Устинов, Г. Макавеева, В. Лосин, В. Дувидов, Н. Попов, П. Багин — в восьми номерах этого года я нашел 45 хороших имен. Хорошо, что по-прежнему звучат и рисунки ушедшего Л. Нижнего. Нет только некоторых художников, которых знаю по сильным книгам, изданным в «Детской литературе». Нет А. Архиповой, И. Наховой, А. Кошкина, А. Костина, Г. Юдина и немногих других. Возможно, их не приглашает редакция или пугает «Маринони», возможно, все силы уходят в «Детскую литературу», за рубеж. Западные книгоиздатели «расчухали», что в СССР имеются сильнейшие художники детской книги, стали приглашать и неплохо платить. А как издавать! Тут уж не до «Мурзилки». Своего старого друга — Николая Устинова я, бывало, обниму при встрече и скажу жалобно: — Коленька, вспомни о наших детях!

Но эта шутка, конечно, его не касается. Он-то работает, как вол, и в издательствах, и в журналах. Не касается она и тех молодых художников, чье искусство ценят за рубежом. А вот Госкомиздата СССР, к сожалению, касается.

Странные порой лишения испытывала наша детская книга. Вдруг запретили издавать рисунки блистательного В. Пивоварова. Почему? И смех, и грех: потому что он «не совсем правильно женился» — на женщине из другой страны.

Замечательный художник И. Кабаков тоже был надолго «закрыт». Его работы «для взрослых» подверглись критике в какой-то газете, и сразу детская книга лишилась чудесного мастера.

Но серая бумага — это одно, а серая литература — совсем другое. Она — штука сложная, насаждалась много-много лет. И как насаждалась — яростно, упорно, планомерно, расчетливо! Все мало-мальски талантливое, необычное неизбежно прилизывалось, низводилось до среднего уровня. Через этот чудовищный частокол редактуры пролезали только немногие, остальные сдавались, бросали, уходили на радио, в мультипликацию, на телевидение или в никуда.

Еще давно я взял за правило: если редактор правит или выкидывает дорогую тебе страницу — напрягись и напиши лучше, только оставь главное. Иногда, как ни странно, получалось, но иногда доводило до полного изнурения, приходилось выкидывать абзацы, строчки, эпитеты, слова, страницы, сцены. Лишь в последнем издании удалось восстановить давние потери «Недопеска». Кто же это делал: правил, искажал? Я, конечно, знаю, но называть не тянет, а вот имена хороших редакторов, которых было так мало, с благодарностью назову: И. Скороходова, Л. Либет, М. Катаева. А «Полынные сказки» так и бродят в исковерканном виде. Что там за потери? А ничего особенного, просто удалены все упоминания о церкви, хотя школа, о которой я писал, — церковноприходская!

Не было церкви и нет! И сегодня некоторым хочется, чтобы ее как бы и вовсе не было в истории русской культуры. Совсем недавно В. Балязин, секретарь партийного бюро нашего московского творческого объединения детских и юношеских писателей, слегка обрушился на поэта Олесю Николаеву. Она-то по наивности — дело-то, безусловно, хорошее — поддержала еженедельник «Семья», который начал печатать избранные жития святых для домашнего чтения. Вот и повод нашелся строго поучить О. Николаеву и ее собеседниц Т. Набатникову и А. Родионову за то, что на страницах «ЛГ» посмели вторгнуться со своими суждениями в заповедные зоны детской литературы.

Меня поражает до глубины души, почему детская литература и ее проблемы не интересуют общество с такой же силой, как другие вопросы сегодняшнего дня?! Руки не доходят в глобальном переустройстве страны? Скажем, во «взрослой» литературе идет сейчас процесс покаяния, восстановления исторической истины. Должны ли эти мотивы прозвучать в произведениях для детей? Думаю, такая книга будет написана и для самых маленьких. Хотелось бы только, чтобы сделано это было чистыми руками. Чрезвычайно существенно, что за личность несет те или иные идеи, в детской литературе особенно. Личность всегда действует на личность, и в литературе для малышей сильней, чем во взрослой. Разобравшись, что к чему, взрослый человек способен ее отринуть. Ребенку это труднее.

И сейчас «серость» в детской литературе, конечно, остается. Многие берутся писать для детей, «абы писать», даже и не подозревая о существовании, к примеру, книг Бориса Житкова или Евгения Чарушина. С такими чудаками не знаешь, как и быть, выход, пожалуй, один — учиться. Впрочем, где? В Литинституте курса детских писателей нет. Есть семинар при Союзе писателей, которым много лет руководил Я. Аким, а сейчас ведут С. Иванов и Ю. Кушак. Уже первые ласточки вылетели из этого гнезда в небо, ограниченное «Мурзилкой» и «Пионером». Был еще семинар Э. Успенского, и тут ласточки вылетели в то же ограниченное небо. Хорошо, что вылетели, а насчет неба?..

Совсем недавно меня пригласили в «Мурзилку» — быть членом редколлегии. Очень, конечно, приятно и почетно. Лучше было бы, если б это приглашение я получил лет двадцать назад, сил тогда было побольше, но… На заседании редколлегии меня попросили помочь журналу в работе с молодыми. Ну что ж, мы решили создать еще один семинар, по счету третий, в котором будут участвовать молодые писатели. Только если у первых двух цель широка, здесь она будет вполне определенной: семинар должен готовить материалы непосредственно для журнала. Попробуем.

Что же сейчас есть в молодой, так сказать, детской книге? Да и есть ли кто? Есть. Всех не знаю, но А. Дорофеева, М. Москвину, М. Бородицкую упомяну с удовольствием.

Ох, сколько же я назвал имен и как ловко поставил их в свои ряды! Но есть еще имена, которые мне хочется вспомнить, а вот ряд для них найти не умею. Как тут быть? А возьму да и просто так назову. Валерий Воскобойников, Сергей Вольф, Леонид Мезинов, Юрий Кушак, Леонид Яхнин, Игорь Мазнин, Леонид Сергеев, Геннадий Черкашин, Радий Погодин, Сергей Козлов… А Юрий Коринец? Успех его произведений за рубежом был больше, чем в Союзе. Почему? Да потому, что здесь книг его, или тиражей, было мало. Впрочем, сейчас самое время сказать про Якова Акима. Необыкновенная судьба, совсем неизвестная многим читателям. По крупицам из стихотворений поэта могут они составить его жизнь, биографию. Я эту биографию знаю, но скажу не про нее и не про стихи. Яков Аким долгие годы стоял за спиной всех названных мною писателей. Он помогал, защищал, за них «ходил». Был настоящим старшим братом в те самые годы. Понимаете? Спасибо ему. Спасибо ему от друзей, но есть еще и другое:

И нам странно, Яков Лазаревич, и нам странно, но как хорошо, что мы все еще вместе…

Случайно, поверьте, совершенно случайно, гуляя по набережной Ялты, я составил вдруг три слова. Составил, посмеялся и тут же забыл. И вдруг проснулся ночью в холодном поту: как же я мог позабыть? «Праздник белого верблюда». Клянусь, не знаю, есть ли на свете такой праздник. Но для меня, оказывается, он есть. Своим друзьям-поэтам заказывал стихи на тему «Праздник белого верблюда». Кое-кто писал, кто-то отмахивался. Юлий Ким — любимый друг — не отмахнулся:

Это было здорово, но не разрешало проблему тайного смысла. Встретил я поэта Асара Эппеля и сказал:

— Прошу вас написать для меня шесть — восемь строк на тему «Праздник белого верблюда». Поверьте, многие мои друзья, крупнейшие поэты уже сделали это. В антологии не хватает только вас…

— Кто именно написал? — спросил меня Асар.

Я ответил, сильно привирая.

Асар взволновался.

— Неужели и он? — спросил Асар.

— Да, — наврал я.

Асар работал несколько дней и однажды позвонил: «Несу». Он принес шесть строк. Когда я прочел их, на душе полегчало. Я обнял Асара.

Точно не знаю, но думаю, что некоторые имена из названных сегодня мною оттуда — из «праздника белого верблюда». Любой художник (и детский писатель) рожден именно для этого: «во тьме белеть».

Быть детским писателем — странное занятие, поверьте, поэтому и хочется закончить свой монолог последними строчками из стихотворения Асара Эппеля: