Брюки Мертвеца Ирвин Уэлш

Пролог

Лето 2015

Летающие Мальчики

Беспокойный ручеек пота струится вниз по шее. Нервы на пределе; блядские зубы стучат друг о друга. Как жалкая cука, сидящая в эконом-классе, забился между жирным уебком и нервным алкашом. Не смог получить билет в бизнес-класс в срочном порядке, поэтому теперь моя грудь и легкие зажаты — пока я закидываюсь еще одной таблеткой «Амбиона», избегая взгляда алкарика рядом со мной. Мои брюки слишком узкие. Я никогда не могу найти те, которые подойдут мне. Никогда. Тридцать второй, что сейчас на мне, жмет; тогда как тридцать четвертый — неуклюже свисает и выглядит говном. Мало кто выпускает мой оптимальный тридцать третий.

Чтобы отвлечь себя, я беру журнал «DJ Mag» и дрожащими руками переворачиваю страницы. Слишком много ебаного бухла и кокса на гиге в Дублине прошлой ночью. Опять. Потом перелет в Хитроу, спор с Эмили — единственной девушкой в трио диджеев, которым я управляю. Хочу вернуть ее в студию для совершенствования демо, которое я так люблю, а она — нет. Я надавил, она оттолкнула, устроив сцену, как любит иногда. В таком состоянии я и оставил ее в аэропорту, сев на стыковочный рейс до Лос-Анджелеса.

Я заебан, моя спина болит, я на грани нервного срыва, рядом мелко трясется алкаш, распространяя вонь по всему самолету. Я продолжаю смотреть в журнал; задыхаясь, молюсь, чтобы таблетки подействовали быстрее.

Потом парень внезапно притихает, и я понимаю, что кто-то смотрит на меня. Опуская журнал, поднимаю глаза.

Моя первая мысль — это нет.

Моя вторая — это блять.

Он стоит в проходе, рука небрежно свисает с верхушки кресла, прямо над головой затерроризированного алкаша. Эти глаза. Они испепеляют мои внутренности. Заставляя слова, которые я хочу произнести, испаряться в пустыне моего горла.

Франко. Фрэнсис Джеймс Бегби. Какого хуя?

Мои мысли несутся в лихорадочном потоке: время пришло. Время сдаваться. Не бежать — потому что некуда бежать. Но что он может сделать здесь? Убить? Разбить самолет в самоубийственной миссии, и забрать всех с ним? Это точно будет конец, но как именно он отомстит?

Он смотрит на меня с ровной улыбкой и говорит:

— Привет, мой старый друг, давно не виделись.

Это перебор, этот ебаный психопат слишком благоразумный, чтобы прийти неподготовленным! Я подскакиваю, карабкаюсь через жирную шлюху, заставляя его визжать, когда мой каблук бьет его в ногу; падаю в проход, ударяюсь коленом, но быстро поднимаюсь.

— Сэр! — визжит подбегающая стюардесса, в то время как жирный хуй сзади меня что-то яростно воет. Я отталкиваю стюардессу, прорываюсь в туалет, захлопываюсь и закрываю дверь на замок. Наваливаюсь всем телом на шаткий барьер между мной и Франко Бегби. Мое сердце стучит, как ебаный барабан, пока я глажу пульсирующую коленную чашечку.

Настойчивый стук с другой стороны:

— Сэр, у вас там все хорошо? — спрашивает стюардесса тоном медсестры, которая говорит с жертвой аварии.

Потом я опять слышу этот подорванный, благоразумный тон, безвкусную трансатлантическую версию того, кого я знал столь хорошо.

— Марк, это я... — он сомневается, — ... это Фрэнк. У тебя там все хорошо, приятель?

Фрэнк Бегби больше не абстрактная вещь. Вырвавшиеся из уголков моей памяти душераздирающие воспоминания невидимо окутали воздух вокруг. Он — обычный человек в самых обыкновенных обстоятельствах. Он — за этой дверью толщиной с печенье. Тем не менее, я думаю о его внешнем виде. Даже за эти несколько мгновений я уловил нечто крайне необычное в Франко. Нечто большее, чем то, что он сильно постарел. Очень хорошо, скажу я вам, но опять же — в последний раз, когда я видел этого уебка, он лежал в крови на дороге возле Лит Валк. Сбитый машиной во время своей безумной погони за мной. Никому от этого не стало лучше. Теперь же он загнал меня в эту коробку в шести милях над землей.

— Сэр! — стюардесса вскрикивает снова, — вам плохо?

Я чувствую успокаивающий эффект «Амбиона», который чутка попускает мою панику.

Тут он ничего не сможет сделать. Если начнет брыкаться, они заткнут пиздюка и задержат его как террориста.

Дрожащей рукой я открываю дверь. Он стоит лицом ко мне.

— Фрэнк...

— Этот мужчина с вами? — стюардесса спрашивает Франко.

— Да, — непоколебимо сказал он, — я прослежу за ним. — Поворачивается ко мне с видимым волнением. — Ты окей, приятель?

— Ага, просто маленькая паническая атака... думал, мне будет плохо, — говорю ему и коротко киваю стюардессе. — Я немного нервный пассажир. Эх, приятно тебя увидеть, — рискуя, я возвращаюсь к Фрэнсису Джеймсу Бегби.

Стюардесса осторожно уходит от нас, а я думаю: «Не оставляй меня». Хорошо выглядящий, загоревший и худощавый, в белой майке со смешным пятном от вина, Франко невероятно спокоен. Он стоит и улыбается мне. Не в его сумасшедшем стиле, скалясь с подавленной угрозой, а «я не злюсь».

И, к моему полному, блять, удивлению, я понял, что давненько ждал этого дня, и часть меня, блять, крайне рада его наступлению. Тяжелая ноша спала с моих скрипучих плеч; меня подташнивает от ужасного, головокружительного освобождения. Наверное, это «Амбион».

— Я думаю, наверное, должен тебе денег, Фрэнк... — это все, что я могу сказать, пока парень лезет между нами в туалет. Здесь больше, блять, нечего сказать.

Франко продолжает улыбаться мне, подняв бровь.

Не совершай ошибок, ты должен пиздюку денег, ты кинул жестокого психопата, который большую часть своей жизнь провел в тюрьме. О котором слышал уйму слухов и знал, что он многие годы искал тебя. Несколько лет назад даже жестко пострадал, почти поймав тебя. Должен ему денег — это, блять, не покроет даже малой части. И все, что я могу — это просто стоять тут с ним, в ограниченном пространстве у туалетов. В парящей в небе железной трубке с ревущими двигателями вокруг.

— Слушай... знаю, что должен отплатить тебе, — говорю, стуча зубами. И говоря это, я не только сообразил, что я должен, но и то, что это, может быть, возможно и без, блять, моего убийства.

Фрэнк Бегби продолжает расслабленно улыбаться и размеренно дышать. Даже его глаза выглядят безмятежными — ни разу не маниакальными или угрожающими. Его лицо стало более морщинистым — и это удивило меня; на нем виднелись складки от смеха. Бегби редко проявляет радость, за исключением неудач других, обычно случающихся из-за его действий. Его руки все так же сильны; тугие кабели мускулов четко выделялись из странно испачканной майки.

— Проценты могут быть очень высокими, — он вновь поднимает бровь.

Они были пиздец астрономическими! Это было больше, чем просто валютный долг. Даже больше, чем его самоповреждение по неосторожности, когда он попал под машину, маниакально меня преследуя. Тут дело было связано со странной дружбой, которая уходит корнями далеко в прошлое. Это было что-то, что я никогда не смогу понять, но верю, что это сыграло роль в создании теперешнего меня.

До того, как я кинул его на деньги.

Мы провели опасную сделку по продаже наркотиков. Я был тогда молодым нариком, мне нужно было съебать из Лита и зыбучего песка, который меня засасывал. Эти деньги были билетом оттуда.

Сейчас я даже не знаю, как начать рассказ о том, что, блять, этот уебок делает на самолете до Лос-Анджелеса, пока я пытаюсь оправдаться. Я понял, что он хотя бы заслуживает услышать о причинах моего поступка. Почему я кинул его, Больного, Второго Призера и Спада. Хотя не, со Спадом было иначе. Я отплатил Спаду, а позже и Больному, кинув затем этого мудака на еще большую сумму денег уже в другом гибельном обмане.

— Я был готов отплатить тебе тоже, — заявляю, пытаясь удержать мою челюсть от дрожи, — но знал, что ты охотишься за мной, поэтому думал, что лучше тебя избегать. Потом случился тот инцидент... — вздрогнув, я вспоминаю, как его тело подбросила в воздух «Хонда Сивик». Пока ехала скорая помощь, я держал его и видел, как он теряет сознание. В тот момент я действительно думал, что он умер.

Пока я говорю, мое тело само по себе напрягается, ожидая жестокой стычки. Но Франко терпеливо слушает, непоколебимо вдыхая стерильный воздух. Пару раз я думал, что он подавляет желание что-то сказать, когда стюарды и пассажиры проталкивались через нас. Когда я заканчиваю мои бездыханные разглагольства, он просто кивает.

— Понятно.

Я ошарашен. Я бы снова хотел вернуться к недоверию, если бы только было куда отойти в том ограниченном пространстве, в которое мы загнали друг друга.

— Понятно... что ты имеешь ввиду под «понятно»?

— Я говорю, что понимаю это, — пожимая плечами говорит он, — понимаю, что тебе нужно было выбраться. Ты въебывался наркотиками. Я въебывался насилием и алкоголем. Ты понял, что тебе нужно сбежать оттуда еще задолго до того, как решился на это.

Что за нахуй?

— Ну да, — это все, что я мог сказать. Я должен быть в ужасе, но не понимаю, на какую волну меня настраивают. Я с трудом могу поверить, что это Франко. У него никогда не было такого склада ума, или привычки использовать подобные слова раньше. — Я использовал неправильную дорожку для побега, Фрэнк, — признаюсь униженно и смущенно, — предал своих друзей. Несмотря ни на что, ты, Больной, Спад и Второй... Саймон, Дэнни и Раб, вы были моими друзьями.

— Ты подосрал Спаду, дав ему денег. Он сразу вернулся на геру.

Холодное, бесчувственное выражение лица Франко вырывается наружу — то, которое всегда меня пугало, то, которое обычно предшествовало насилию. Но сейчас все было по-другому. И я ничего не мог сказать о Спаде. Это было правдой. Те три тысячи двести фунтов никак не помогли ему.

— Если бы ты сделал то же самое для меня, ты, наверное, убил бы меня выпивкой, — он понижает голос, пока другая стюардесса проходит мимо, — действия редко имеют запланированные последствия.

— Это правда, — бормочу я, — но для меня важно, чтобы ты знал.

— Давай не будем говорить об этом, — он поднимает руку, вертит головой с почти закрытыми глазами, — расскажи мне, где был, что делал.

Все что я могу — подчиниться. Но я думаю о его пути, пока рассказываю о своем. После попытки Франко атаковать меня в Эдинбурге я узнал, что он попал в тюрьму, и стал больше путешествующим диджей-менеджером, нежели полноценным клубным промоутером, которым был раньше. Менеджер всегда в дороге. Он всегда следует за своими клиентами, по всей планете; у танцевальной музыки сейчас нет границ, бла, бла, бла. Но это была отмазка — причина для путешествия, причина бежать.

Потом красивая девушка со светлыми волосами до плеч подходит к нам. Она — стройная, атлетического телосложения, с длинной, как у лебедя шеей, и ее глаза излучают что-то вроде спокойствия.

— Вот ты где, — улыбаясь, говорит она Франко и поворачивается ко мне, ожидая, пока нас представят.

Что за нахуй?

— Это Марк, мой старый друг из Лита, — говорит этот еблан, подражая Бонду Коннери в имитации Больного, — Марк, это моя жена, Мелани.

У меня головокружение от шока. Моя потная рука тянется в карман за успокаивающей банкой «Амбиона». Это не мой старый друг, а смертельный враг Фрэнсис Джеймс Бегби. Ужасная мысль ошарашивает меня: наверное, я жил свою жизнь в страхе из-за человека, которого больше не существует.

Пожимаю мягкую руку Мелани. Она озадаченно смотрит на меня. Очевидно, что пиздюк никогда, блять, не упоминал обо мне. Я не могу поверить, что он простил меня; о человеке, который кинул его, был причиной ужасных увечий, его (бывший) лучший друг, он ни разу не рассказал своей миссис!

Мелани подтверждает это, когда она говорит с американским акцентом:

— Он никогда не обсуждает своих старых друзей, не так ли, дорогой?

— Это потому, что большинство из них — в тюрьме, и ты знаешь их, — говорит он, и наконец-то немного звучит как Бегби, которого я знал. Что одновременно и страшно, и, на удивление, успокаивающе. — Я встретил Мел в тюрьме, — объясняет он, — она вела арт-терапию.

Что-то вспыхивает у меня в голове: расплывчатое лицо, кусок разговора, который я уловил краем уха в громком клубе сквозь дрожь экстази или кокаина — наверное, от моего ветерана-диджея Карла, или еще кого из Эдинбурга. Это что-то — было о Фрэнке Бегби, который стал успешным художником. Я никогда не верил в это. Каждый раз при упоминании его имени я перестраивался на другую волну. И это был самый диковинный и невероятный миф, который ходил о нем.

— Ты не похож на зэка, — говорит Мелани.

— Я больше надзирающе-кончающий-социальный работник.

— Так что ты делаешь по жизни?

— Я менеджер диджеев.

Мелани поднимает брови.

— Я знаю кого-нибудь из них?

— Диджей Technonerd — мой самый популярный.

Франко озадаченно принимает эту информацию, — но не Мелани.

— Воу! Я знаю его музыку, — она поворачивается к нему, — Рут была на одном из его гигов в Вегасе.

— Да, у нас там резидентство, в отеле «Винн» и ночном клубе «Саррендер».

— «Появляясь, уходя из моей жизни, ты разрываешь мое сердце, детка...» — Мелани начинает напевать песню.

— Я знаю эту песню! — с энтузиазмом сообщает Франко. Смотрит на меня пораженно: — Неплохо.

— Есть еще одно имя, которое ты можешь знать. Помнишь Карла Юарта? N-Sign? Был популярен в девяностых, или, наверное, в нулевых? Друг Билли Биррелла, боксера?

— Ага... он был что-то вроде альбиноса, друга Джуса Терри?

— Ага. Это он.

— Он все еще диджей? О нем почти ничего не слышно.

— Да, он занялся к саундтреками к фильмам, но расстался со своей миссис; было плохое время для него, упустил хороший контракт с большой студией в Голливуде. Больше не может получить работу в фильмах, поэтому я руковожу его диджейским камбеком.

— И как продвигается? — спрашивает Франко, пока Мелани переключается взглядом между нами, будто смотрит теннисный матч.

— Так себе, — признаюсь я, — могло бы быть и лучше. Страсть Карла к музыке ушла. Это все, что я могу сделать, чтобы поднимать придурка из кровати. Как только гиг заканчивается, водка и беспредел берут над ним верх, и иногда я тоже качусь за ним. Как вчера в Дублине. Когда я был промоутером в Амстердаме, я следил за собой. Карате, джиу-джитсу — я был машиной. Был.

Как только парень покидает туалет, Мелани идет внутрь. Я даже не пытаюсь думать о том, как прекрасна она — уверен, Франко прочитает мои мысли.

— Слушай, друг, — дрожит мой голос, — я не думал, что все так случится, но нам надо нагнать упущенное.

— Нам надо?

— Да, потому что есть проблема, которая должна решиться в твою пользу.

Франко выглядит достаточно сконфуженно; пожимая плечами, говорит:

— Мы должны обменяться телефонами.

Как только мы обмениваемся контактной информацией, появляется Мелани, и мы возвращаемся на свои места. Я сажусь и пытаюсь извиниться перед жирным уебком, который меня игнорирует. В это же время я содрогаюсь от страха и волнения, которого не испытывал многие годы. Нервный алкаш окидывает меня мутным, пугливым взглядом, полным сопереживания. Встреча с Фрэнком Бегби в таких обстоятельствах говорит мне о том, что во Вселенной все идет через жопу.

Я закидываюсь еще одним «Амбионом» и уплываю в полусон, мой разум беспокоится и прокручивает моменты из жизни. Думая о том, как они укрепляют тебя

... похоже, для хороших вещей нет времени, и ты понимаешь, что постоянно тонешь в дерьме, и тебя перестает ебать говно других людей — это просто сокрушает — ты расслабляешься и смотришь «Шоу талантов» — с иронией, конечно, с обилием высокомерия и критическим презрением — и иногда, просто иногда, этого недостаточно, чтобы заглушить странную подавляющую тишину, и вот оно, маленький свист на заднем фоне — звук твоей жизненной силы, которая, утекая—

— слуууууушшшшшай —

— это звук твоей смерти — ты заключен в своих самоутверждениях и самоограничениях, позволяя «Гуглу», «Фейсбуку», «Твитеру» и «Амазону» заманивать тебя в психологические ловушки и насильно кормить тебя одномерной версией себя самого, такой, какую ты и воспринимаешь, если это только единственный ответ на предложение — твои друзья — твои партнеры — твои враги — твоя жизнь — тебе нужен хаос, внешняя сила для встряхивания из самодовольства — тебе нужно это потому, что больше нет воли или фантазии сделать это самому — когда я был молод, Бегби, который вытряхнул себя так далеко от Лита и тюремной траектории, сделай это для меня — каким странным это не казалось бы, часть меня всегда скучало по пиздюку — ты должен жить, пока не умрешь — так как же мне жить?

Позже в терминале аэропорта мы еще разговариваем, пока ждем багаж. Пока я пытаюсь размять спину, он показывает мне фотографию детей на телефоне, двух маленьких девочек. Все это сильно сбивает с толку. Почти похоже на адекватную, нормальную дружбу, которая у нас могла бы быть, если бы я не пытался найти пути заглушить его жестокость. Он рассказал мне о предстоящей выставке и пригласил, наслаждаясь скептицизмом на моем лице, который я даже не пытался спрятать, увидев свою сумку в дюймах от меня.

— Да, я знаю, — признает он радостно, — это смешная взрослая жизнь, Рентс.

— Ты можешь сказать это снова.

Франко. На блядской выставке! Такое дерьмо даже придумать невозможно!

Я смотрю, как он покидает LAX со своей молодой женой. Она умная и хорошая; очевидно, они любят друг друга. Это большой шаг после той, из старых дней, как ее имя? Купив бутылку воды в автомате, я закидываюсь еще одним «Амбионом» и направляюсь в сторону такси с тревожным чувством, что Вселенная скривилась. Если бы кто-нибудь сказал мне в тот момент, что «Хибс» выиграют кубок Шотландии в следующем сезоне, я бы, блять, почти поверил им. Стыдная и горькая правда: я завидую уебку, креативному художнику с красивой пташкой. Я не могу перестать думать о том, что это должен был быть я.

Часть Первая

Декабрь 2015

Еще Одно Неолиберальное Рождество

1. Рентон-путешественник

Крупным бисером пот стекает по лбу Фрэнка Бегби. Я пытаюсь не пялиться. Он только что зашел в прохладное помещение с жары, его телу нужно привыкнуть. Напоминает день, когда мы познакомились. Тогда было тепло. Или не было. Мы начинаем идеализировать всякое дерьмо, когда становимся старше. Кстати, это было не в начальной школе, как я всегда это рассказывал. Этот рассказ, как и многие другие рассказы о Бегби, превратился в толстый том фактов и выдумок. Нет, это было пораньше: рядом с грузовиком с мороженым у Форта, наверное, в воскресенье. Он тогда нес большую пластиковую миску.

Я недавно пошел в школу и узнал Бегби. Тогда он был на класс старше, потом все изменилось. Я стоял за ним в очереди. Он не плохой мальчик, думал я, глядя, как он прилежно дает миску мороженщику. «Это для десерта после ужина», сказал он с широкой улыбкой. Тогда меня это очень впечатлило; я никогда не видел, чтобы ребенку доверили принести миску мороженого. Моя ма давала нам консервированный крем с нарезанными персиками или грушами.

Когда я получал свой рожок мороженого, он ждал меня, чтобы пойти вместе. Мы разговаривали о футболе и о наших велосипедах. Мы шли достаточно быстро, особенно он, потому что его мороженое начинало таять (значит, это был жаркий день). Я направился к квартирам в «Форт Хаусе»; он свернул к прокопченному общежитию. Оно, до очищения зданий от копоти, называлось «Олд Рики».

— Увидимся, — машет он мне.

Я машу ему в ответ. Да, тогда он был похож на хорошего мальчика. Позже это изменилось. Я всегда рассказывал историю о том, как меня посадили вместе с ним в средней школе, будто это меня оправдывало. Это было не так. Мы сидели вместе потому, что мы уже были друзьями.

Теперь я не могу поверить, что я тут, в Санта-Монике, Калифорния, живу такой жизнью. Особенно, когда Фрэнк Бегби сидит напротив меня с Мелани в хорошем ресторане на Третьей улице. Мы оба в световых годах от грузовика с мороженым в Лите. Я с Вики, она работает над дистрибуцией фильмов в других странах, но сама она из Солсбери, Англия. Мы встретились на сайте знакомств. Это наша четвертая встреча, а мы все еще не ебались. Наверное, после третьего уже стоило бы. Мы не дети. И сейчас я чувствую, что мы затянули с этим и теперь нам неловко от мыслей, куда все это ведет. По правде говоря, она замечательная женщина, и я хочу быть с ней.

Поэтому я решил пригласить Франко и Мелани; столь яркую и нормальную пару. Франко на двадцать лет старше ее. Они светятся и смеются в компании друг друга; легкое касание рукой бедра тут, незаметный поцелуй в щеку там, выразительные взгляды и заговорщические улыбки везде.

Влюбленные люди — уебаны. Они тыкают тебя лицом в любовь, даже не зная этого. И это исходило от Фрэнка Бегби с того, блять, сумасшедшего дня, когда я встретил его в самолете прошлым летом. Мы не потерялись, даже встретились пару раз. Но ни разу вдвоем: всегда с Мелани, а иногда — с какой-нибудь компанией, которую я с собой приведу. Как ни странно, это затеял Франко. Каждый раз, когда мы договариваемся встретиться только вдвоем, чтобы обсудить мой долг ему, он всегда искал причину отменить встречу. И вот мы тут, в Санта-Монике, в канун приближающегося Рождества. Во время празднования он будет здесь, под солнцем, пока я буду в Лите, с моим отцом. Как ни странно, я могу расслабиться, так как человек, который сидит напротив меня, тот, кто, как я думал, никогда не покинет старый порт или тюремную камеру, больше не угроза для меня.

Хорошая еда и приятная компания — я должен быть спокоен, но нет. Мы с Вики и Мелани выпили бутылку вина. Я хочу вторую, но молчу. Франко больше не пьет. В неверии я продолжаю это повторять себе: «Франко больше не пьет». И когда приходит время уходить и ехать домой на «убере» с Вики (она живет в районе Венис), я снова размышляю о причастности к его трансформации, и где это оставило меня. Я далек от строгого трезвого парня, но у меня было достаточно встреч анонимных наркоманов за все годы, чтобы понять, что не отплачивать ему — не лучший вариант для моего психологического состояния. Когда я отплачу ему — а я должен не только ему, но и себе — это огромное ебаное бремя пропадет. Эта нужда в бегстве потухнет навсегда. Я смогу чаще видеться с Алексом, может быть, даже наладить отношения с Катрин, моей бывшей. Возможно, я смогу нормально начать встречаться здесь с Вики; посмотрим, как все сложится. И все, что мне нужно — это отплатить этому уебку. Я точно знаю, сколько я ему должен с учетом сегодняшней инфляции. Пятнадцать тысяч и четыреста двадцать фунтов: столько стоят три тысячи двести фунтов сейчас. Это — капля в море в сравнении с тем, что я должен Больному. Я откладываю деньги для него и для Второго Призера. Однако, Франко более важен.

На заднем сидении «убера» рука Вики сплетается с моей. Для женщины у нее достаточно большие лапы: они почти размером с мои.

— О чем ты думаешь? Работа?

— Угадала, — вру я ей, — у меня гиги на Рождество и Новый Год в Европе. По крайней мере, смогу побыть дома с отцом.

— Хотела бы я поехать домой. Особенно потому, что моя сестра приезжает из Африки. Но это — слишком много дней отпуска. Поэтому Рождество будет с экспатриантами... опять, — раздраженно вздыхает она.

Сейчас как раз самое время сказать: «Я хотел бы встретить Рождество здесь, с тобой». Простое и честное заявление. Тем не менее, встреча с Франко вновь сбивает меня с толку, и момент упущен. Но есть и другие возможности. Как только мы подъезжаем к моему дому, я спрашиваю Вики, не хочет ли она зайти на бокал вина перед сном. Она уверенно улыбается:

— Конечно.

Мы поднимаемся в мою квартиру. Воздух плотный, спертый и горячий. Я включаю кондиционер, он трещит и скрипит. Наливаю два бокала красного вина, падаю на маленький диван, поняв, что устал от своих путешествий. Моя диджей Эмили говорит мне, что все происходит не случайно. Это ее мантра. Я никогда не верил во все это дерьмо про космические силы. Но сейчас я думаю: «А что, если она права? Что, если встреча с Франко случилась для того, чтобы я ему отплатил? Облегчить свое бремя? Двигаться дальше? После всего — он тот, кто двигается, а я тот, кто, блять, застрял».

Вики садится рядом со мной на диване. Она потягивается, как кошка, снимает обувь и подтягивает свои загорелые ноги к себе, опуская юбку вниз. Я чувствую, как кровь перетекает из моего мозга в яйца. Ей тридцать семь, и у нее хорошая жизнь, насколько я понял. Конечно, ее сердце разбито парой дрочил. Сейчас ее глаза горят, говоря: «Время быть серьезными. Срать или слезать с горшка».

— Ты думаешь, пришло время, эм, для следующего шага? — спросил я.

Ее глаза внимательно прищурены, она убирает обожженные солнцем волосы со лба.

— О, еще как думаю, — произнесла она голосом, претендующим на сексуальность и таковым являющимся.

Мы рады замутить первый трах на нашем пути. Это уже за пределами превосходства — с этого момента будет только лучше. Меня всегда интриговало то, что когда тебе кто-то нравится, он выглядит намного лучше без одежды, чем ты представлял. На следующий день она рано уходит на работу, а мне нужно попасть на самолет до Барселоны. Кто знает, когда мы с Викторией переспим вновь. Я путешествую счастливым и без задних мыслей — наверное, мне даже будет к чему вернуться. Такого не было очень давно.

И вот он я, лечу на восток, страшный восток. Бизнес-класс жизненно необходим для этого. Я мог бы отдыхать, но стюардесса предложила мне французского вина из их коллекции; и вот опять — я снова в говно на высоте. Кокаин — это все, о чем я думаю сейчас. Но и «Амбион» сойдет.

Да, она стала неприятно популярна. Ага, деньги разрушили все. Так и есть, она была колонизирована космополитическими уебками, очень кредитоспособными и почти безличными; их невеселый смех из баров и кафе эхом отражается в узких улицах. Но, несмотря на все предостережения, факт остается фактом: если тебе не нравится Барселона, то ты уебок, полностью потерянный для человечества.

Я знаю, что все еще владею чувством ритма, потому что люблю это. Даже когда пытаюсь держать свои глаза открытыми, а затем все равно закрываю, меня втягивает обратно в ад потного ночного клуба, либо того, из которого ушел, либо того, в который иду. У меня в мозге постоянно бьет ритм четыре на четыре, несмотря на то, что водитель такси настукивает латинскую музыку. Запинаясь, выхожу из такси, почти падая от усталости. Достаю чемодан из багажника, с трудом иду к отелю. Регистрация проходит быстро, но кажется, будто целую вечность. Глубоко выдохнув, выпускаю воздух из своих легких, тем самым дав клерку понять, что ему стоит поторопиться. Я боюсь, что один из диджеев или промоутеров зайдет сейчас и захочет поговорить. Пластиковая карта, дающая мне доступ в комнату, выдана вместе с какими-то бумажками о вайфае и завтраке. Захожу в лифт, мигающий зеленый свет на замке подтверждает, что карта работает, спасибо, блять. Я внутри. Я на своей кровати.

Не знаю, как долго я был в отключке. Телефон в комнате будит меня громкими отрыжками. Мой разум путешествует с каждой из них; паузы достаточно длинные, чтобы дать мне надежду на то, что это был последний звонок. Но... это Конрад. Приехал мой самый требовательный клиент. Я поднимаю свои кости.

Я жажду сейчас быть в Лос-Анджелесе или Амстердаме, не важно, смотреть «Шоу Талантов», наверное, в обнимку с Вики, но я — дрожащая масса джетлага и кокса в барселонском отеле, чувствующая, как IQ верно ускользает с каждым ударом сердца. Я в баре с Карлом, Конрадом и Мигелем, промоутером «Нитса» — клуба, где мы играем. К счастью, он один из хороших ребят. Пришла Эмили, отказалась присоединиться к нам, стоя рядом с баром и демонстративно играя на телефоне. Так она принуждает меня встать и подойти к ней.

— Ты принял этих дрочил в свой клуб помощи маленьким мальчикам, а меня нет, почему?

Меня мало что нервирует в работе. Конечно, находить проститутку диджею — в порядке вещей для моего морального компаса в эти дни. Но когда диджей — молодая девушка, которой нужна компания другой молодой девушки, это выходит за границы моих возможностей и зоны комфорта.

— Слушай, Эмили...

— Зови меня DJ Night Vision!

Как реагировать, когда молодая девушка с черными волнистыми волосами, очаровательной родинкой на ее щеке и большими, как бассейн, глазами смотрит на тебя так, будто у нее прибор ночного видения? Однажды она говорила, что ее мама была цыганкой. Это удивило меня при встрече с ее отцом, Майки, который выглядел как чистокровный защитник Английской Лиги. Я понимаю, почему они расстались. Ее псевдоним стал для крайне важен, когда она услышала, что я зову Карла N-Sign и Конрада Technonerd.

— Слушай, DJ Night Vision, ты — красивая девушка. Любой парень, — я поправляю себя, — имею в виду, девушка, или человек в здравом уме, хотели бы переспать с тобой. Но мысль о том, что ты трахаешь шлюх на шпильках, пока я лежу в другой комнате с хорошей книгой, вгоняет, блять, в депрессию. И потом в депрессии будешь ты, потому что придется врать Старре.

Девушка Эмили Старра — высокая, красивая, с черными, как у вороны, волосами студентка-медик. Если хорошо подумать, это не тот вид девушки, которой хотелось бы изменять, но красота не защищает от такой участи. Бывшая Карла, Хелена, — потрясающая, но это не остановило этого странно выглядящего пиздо-альбиноса от траха со всем, что ему улыбается. Эмили, сметая волосы с лица, поворачивается на пятках и смотрит на ребят. Карл оживлен, машет руками, ругается с Мигелем: его голос громок и полон мощи. Я, блять, надеюсь, что пизда не пытается похерить наш гиг. Конрад смотрит на все это с бесстрастным видом, запихивая халявные орешки в рот. Эмили поворачивается ко мне, тихо, но сурово говорит:

— Ты волнуешься обо мне, Марк?.

— Конечно да, детка, ты мне почти как дочка, — беспечно говорю я.

— Да, та которая зарабатывает для тебя, а не та, для которой нужно оплатить колледж, так ведь?

Эмили Бейкер, Night Vision, к слову, делает не так уж много денег. За некоторыми исключениями, девушки-диджеи не слишком популярны. Когда у меня был клуб, я забронировал Лизу Лауд, Конние Лаш, Марину Ван Рой, Дэйзи, Принцессу Джулию и Нэнси Нойз, но за каждой из них были хиты, которые стоили того, чтобы их забукировать. У девушек-диджеев частенько нет вкуса, и они играют старую-добрую хаус-музыку. И у них есть жизнь. Даже тех, у кого ее нет, все равно сложно сломать — индустрия крайне сексистская. Если они некрасивые, их никто не станет принимать всерьез — полный игнор от промоутеров. Если же они красивые, их также никто не будет принимать всерьез — и их проклянут промоутеры.

Я не буду упоминать конкретный трек или студию — это расстроит Эмили; она замечательная, но неуверенная, а я никому не должен давать уроки жизни. У меня больше хлопот с диджеями, чем с моим ребенком — разница в том, что я сильнее стараюсь ради первых. Когда я говорю людям, чем занимаюсь, тупые пезды думают, что это гламур. Да пиздец! Мое имя — Марк Рентон и я — шотландец, который живет между Голландией и Америкой. Бóльшую часть своей жизни я провел в отелях, аэропортах и на телефонах с е-мейлами. У меня около $24 000 на аккаунте в «Ситибанке» в США, €157,000 в «АБН АМРО» в Нидерландах и £328 в «Клаудсдейле» — шотландском банке. Если я не в отеле, моя голова лежит на подушке в квартире с видом на амстердамский канал или в получасе пешком от океана в Санта-Монике. Намного лучше, чем пополнять полки в супермаркете, выгуливать собаку богатого уебка, или вылизывать жопы уебанов. Только в последние три года я начал зарабатывать серьезные деньги — с момента, когда Конрад выстрелил.

Мы закругляемся и едем на такси до клуба. Конрад редко нюхает кокаин или закидывается экстази, но зато он тоннами курит траву и жрет, как конь. Также у него нарколепсия; он засыпает в приемной рядом с зеленой комнатой, довольно оживленным местом, наполненным диджеям, менеджерами и журналистами. Я иду в бар с Мигелем, чтобы обсудить дела, а когда возвращаюсь через сорок минут проведать своего супер-диджея, что-то не так.

Он лежит на боку, руки скрещены, но... что-то у него на лбу.

Это... это ебаный дилдо!

Я аккуратно тяну дилдо, но, похоже, он накрепко прилип. Конрад дергается, низко рычит, но глаза по-прежнему закрыты. Отклеивайся.

Блять! Какого хуя?..

Карл! Он в диджейской будке. Возвращаюсь в зеленую комнату, где Мигель разговаривает с Эмили, которая должна уже выходить на сцену.

— Кто, блять... Там, его голова... — я показываю, Мигель идет разглядывать, а Эмили безучастно пожимает плечами. — Карл... Пизда...

Я вылетаю из будки ровно в том момент, когда Карл заканчивает сет для неблагодарной публики с полупустым танцполом. Эмили стоит позади меня, готовая заменить его.

— Иди сюда, уебок, — я хватаю его за запястье.

— Что за нахуй?

Я тащу его из будки через зеленую комнату в приемную. Показываю на все еще супер-дремлющего, дилдоголового голландца.

— Ты сделал это?

Мигель стоит с нами, вытаращившись. Карл ржет и хлопает промоутера по спине. Мигель нервно хихикает и поднимает руки:

— Я не при чем!

— Похоже еще на одну сложную проблему менеджера, которую ты должен решить, бро, — усмехается Карл, — я пойду на танцпол. Там была страстная милая малышка, строившая мне глазки. Она, наверное, сегодня прокатится. Так что не жди, — он хлопает меня по руке, а потом трясет Конрада за плечи. — Вставай, голландская залупа!

Конрад не открывает глаза. Он просто переворачивается на спину — теперь член указывает вверх. Карл уходит, оставляя меня разгребать это ебаное дерьмо самостоятельно. Я поворачиваюсь к Мигелю.

— Какой хуйней можно вывести суперклей?

— Я не знаю, — признается он.

Это не круто. Я постоянно чувствую, как практически теряю Конрада. Большие агентства уже буквально дышат в спину. Они его переманят. Так случилось с Иваном, бельгийским диджеем, который тоже сорвался: пиздюк переобулся, как только стали капать отчисления. Я не могу позволить Конраду сделать то же самое, хоть и чувствую — это неизбежно.

Пока я смотрю, как он спит, я достаю макбук и разбираю е-мейлы. Он все еще спит, когда я смотрю на часы; сет Эмили скоро подойдет к концу. Я дергаю его:

— Дружок, время рок-н-ролла.

Он оживленно моргает. Его глаза закатываются, боковым зрением он видит, что что-то трясется сверху. Трогает лоб. Дергает хуй. Больно.

— Ох... что это?

— Какая-то пизда... наверное, Юарт выебнулся, — говорю ему, пытаясь извлечь из этого выгоду. Приходит Мигель. Звукоинженер кричит, что Конраду пора.

— Скажи Night Vision, чтобы подержала толпу, — говорю я, дергая дилдо. Впечатление, будто он врос в его голову.

Мигель смотрит на весь беспорядок и говорит замогильным тоном:

— Ему нужно ехать в госпиталь, чтобы отклеить это.

Мое прикосновение — не самое нежное, Конрад истошно воет:

— Стой! Какого хуя ты делаешь?

— Прости за это. После твоего сета, приятель, мы сразу же поедем в травмпункт.

Конрад встает, бежит к зеркалу.

— Что... — его пальцы дергают фаллос, и он кричит от боли. — КТО СДЕЛАЛ ЭТО? ГДЕ ЮАРТ?

— Охотится за вагиной, друг, — робко говорю я.

Конрад осторожно прощупывает и дергает член своими сосискообразными пальцами.

— Это не шутка! Я не могу так выйти! Они все будут смеяться надо мной!

— Ты должен играть, — предупреждает Мигель, — у нас договоренность.

— Конни, — я уже умоляю, — помоги нам!

— Я не могу! Мне нужно отодрать это! — он дергает снова и кричит, его лицо кривится от боли.

Я стою позади него, мои руки на его широких плечах:

— Не делай этого, ты сорвешь кожу... Пожалуйста, друг, выйди, — умоляю я, — справься с этим. Преврати все в шутку.

Конрад крутится вокруг, вырывается из моего захвата, дыша, как плита под давлением, смотрит на меня с искренним отвращением. Но идет, сразу за большим членом — выходит на сцену под аплодисменты и вспышки камер смартфонов.

Эмили стоит сзади и хихикает, прикрыв рот пальцами:

— Это смешно, Марк.

— Это, блять, совсем не смешно, — заявляю я и тоже смеюсь, — я не выживу. Он заставит меня заплатить кровью, пóтом и слезами. Я надеялся, он поможет продвинуть тебя и Карла, но теперь он не будет играть по правилам!

— Все происходит не случайно!

Да, пиздец. Но я должен отдать должное Конраду: он задвинул свою капризность. Во время припева его хита «Высоко Летая» на строчке «Секси, секси детка», он дергает член вверх и вниз, что вызывает бурю оваций и криков, а потом кричит в микрофон:

— Я люблю хаус-музыку! Самая лучшая музыка для ебли головы!

Этот гиг был невероятен, но, как только Конрад заканчивает, по понятным причинам, он снова становится резким. Мы отвозим его в госпиталь, где дилдо убирают со лба достаточно быстро. Он все равно недоволен, даже тогда, когда медсестра отмывает его лоб от клея:

— Твой друг Юарт пытается вернуться ценой моей репутации. Так не пойдет! Надо мной все смеются! Это во всех соцсетях! — он показывает мне ленту «Твитера» на телефоне. Хэштег #головкаотхуя был использован максимально уместно.

На следующее утро — знакомая дрожь и еще один перелет, в этот раз уже в Эдинбург. Пока серфлю в интернете, нахожу интересную статью, которая поднимает мой дух. От влиятельного музыкального журналиста, который был на гиге. Показываю Конраду, он читает, глаза выпучиваются, слышится хриплое мурлыканье откуда-то из глубины.

Многие современные диджеи — кабаны без чувства юмора, тупые безликие техно-головы. Однозначно, Technonerd — не один из них. Он не только отыграл взрывной сет в Барселоне (просто блестящий, в сравнении со скучным ветераном N-Sign, который подколол его), но и запросто попал в точку свисающим со лба пенисом.

— Видишь? Ты, блять, поимел это дерьмо, — говорю ему с энтузиазмом, — и поимел эту ебаную толпу. Это была безупречная смесь танцевальной музыки, юмора с подходящей мелодикой...

— Я сделал это! — Конрад бьет себя по большим сиськам и поворачивается к Карлу, который тут же, через проход, — и поимел твою уставшую старую жопу!

Карл, страдающий от сильного похмелья, поворачивается к окну, испуская тяжелый вздох.

Конрад наклоняется ко мне и серьезно спрашивает:

— Ты сказал, что исполнение было безупречным... Это слово, которое ты использовал, «безупречным». Оно значит, чисто технически? Было надуманным и бездушным. Это то, что ты имел ввиду, да?

Ну еб твою мать, к чему это приведет?..

— Нет, друг, душа сочилась из каждой щели. И это не было надуманным, совсем, блять, наоборот. Как это может быть надуманным, — и я указываю на спящего Юарта, — когда этот уебок сделал тебе такое? Это заставило тебя копнуть глубже, — и я хлопаю его по груди, — и ты, блять, вернулся с ништяками. Пиздец, как я горжусь тобой, дружище, — говорю я, следя за его мимикой.

Вполне удовлетворенным кивком говорит мне, что он в порядке.

— Шотландские вагины в Эдинбурге хороши, да?

— Город славится самыми красивыми девушками в мире, — говорю я ему. — Есть место под названием «Стандартная Жизнь»; друг, тебе даже не стоит знать об этом.

Его брови заинтригованно приподнимаются:

— «Стандартная Жизнь». Это клуб?

— Больше, это склад ума.

Когда мы приземляемся, я внимательно изучаю е-мейлы, смс, сразу отвечаю на некоторые из них, собираю диджеев, как зомби, регистрируюсь в отеле. Укладываю диджеев, сам сплю, потом — прогуливаюсь по Лит Валк в кусающем после калифорнийского и каталанского солнца, холоде. Но зато иду храбро, впервые за десятилетия больше не боясь наткнуться на Бегби.

Некоторые участки старого бульвара разбитых мечт никак не отличались от некоторых районов Барселоны, которую я только что покинул: старые пабы обновили, студенты — везде, квартиры-обманки, как дешевые вставные зубы — лишь бы закрыть промежуток между домами, классные кафе, закусочные с разной атмосферой и кухней.

И теперь домой, к отцу. Я жил с ним пару лет после переезда из Форта, но я не чувствовал себя как дома. Понимаешь, ты просто превращаешься в мудака без собственной жизни, чьей жопой завладел капитализм; в такие моменты остро чувствуется наебалово, но ты не можешь перестать проверять свой телефон, е-мейлы и сообщения. Я — со своим отцом, золовкой Шэрон, племянницей Мариной и ее новорожденными близнецами Эрлом и Ваттом — они идентичные, но с разными характерами. Шэрон потолстела. Кажется, что все в Шотландии потолстели. Она играет с сережкой, сетует, что мне приходится оставаться в отеле, пока они живут в гостевой комнате. Я говорю ей, что это не проблема. Объясняю, что отель покрывают расходы на бизнес; у моих диджеев гиг в городе. Люди рабочего класса редко понимают, что богатые едят, спят и путешествуют за их счет, через налоговые вычеты. Я не такой уж и богатый, но смог пролизнуть в систему, на поезд управляющего класса, который катится на бедных. Я плачу бóльший налог за регистрацию в Голландии, нежели в США, ведь лучше платить голландцам на дамбы, чем янкам на бобы.

После еды, приготовленной Шэрон и Мариной, мы расслабляемся в уютной маленькой комнате, потягивая напитки. У моего старика все еще неплохая осанка: плечистый, слегка сгорблен, почти не видно сдутых мускулов. Сейчас он переживает тот период жизни, когда ничем нельзя удивить. Его политические взгляды дрейфовали к правым, как у любой скулящей и ностальгирующей старой пизды. Но он — все еще старый человек рабочего класса. Потеря надежды, мнения и энтузиазма по отношению к лучшему миру и полная замена на пустую ярость, — точный знак медленного увядания. По крайней мере он пожил: было бы невероятно печально родиться таким, когда существенная часть тебя уже мертва. Грустный отблеск в глазах указывает, что он сдерживает меланхолическое воспоминание.

— Я вспоминаю твоего отца, — говорит он Марине, имея в виду моего брата Билли. Отца, которого она никогда не видела.

— Он ушел, — смеется Марина, но ей нравится слушать о Билли.

Как и мне. За многие годы я научился вспоминать о нем именно как о преданном, непоколебимом старшем брате, нежели чем о жестоком, задирающем младших, который долгое время существовал в моей памяти. Уже позже я понял, что стороны лишь дополняли друг друга. Как ни крути, смерть часто служит причиной вспоминать только хорошее в человеке.

— Я помню, что после того, как его убили, — сказал папа задрожавшим голосом и повернулся ко мне, — твоя ма посмотрела в окно. Он тогда был в отпуске дома на выходных. Его одежда сушилась; все, кроме его джинсов, его Levi’s. Кто-то, какой-то подлый ублюдок, — он то ли усмехается, то ли хмурится (ему все еще больно после стольких лет), — спер их с веревки.

— Это были его любимые джинсы, — я чувствую, как улыбка растягивается на лице, когда смотрю на Шэрон, — он любил себя в них, потому что выглядел как тот педиковатый мужик-модель из рекламы, который снял их в прачечной и кинул в сушилку. Он в итоге стал популярным.

— Ник Камен! — в восторге визжит Шэрон.

— Кто это? — спросила Марина.

— Это было до тебя, ты не знаешь.

Отец смотрит на нас, слегка расстроившись из-за нашего легкомыслия:

— Кэти очень расстроилась, что даже его любимые джинсы пропали. Она побежала наверх, в его комнату, разложила всю одежду на кровати. И не убирала ее месяцами. Однажды я пожертвовал его одежду, и когда она узнала, что его одежды больше нет — это ее сломило.

Слезы наворачиваются у него на глазах, Марина берет его за руку.

— Она так и не простила меня за это.

— Хватит, ты, старый злой Виджи, — говорю ему, — конечно, она простила тебя!

Он натягивает улыбку. Разговор переходит на похороны Билли, Шэрон и я виновато переглядываемся. Безумно вспоминать, что я трахнул ее в туалете сразу после церемонии, пока она была беременна Мариной. Так было нельзя.

Отец поворачивается ко мне и произносит обвиняющим тоном:

— Было бы приятно увидеть и мальца.

Ну, с Алексом не получилось, думал я.

— Как Алекс поживает, Марк? — спрашивает Марина.

Она почти не знает своего младшего кузена. Опять же, это моя вина.

— Он должен был быть здесь, он такой же член этой семьи, как и каждый из нас! — рычит отец. Но он ничего не может поделать в этой ситуации.

— Пап, — мягко выговаривает Шэрон. Она называет его так чаще меня, хотя она его невестка.

— Как жизнь в самолетах, Марк? — меняет тему Марина. — Ты встречаешься с кем-нибудь?

— Не лезь в чужие дела, проныра! — прикрикивает Шэрон.

— Я никогда не целуюсь и никогда не рассказываю об этом, — говорю я и чувствую себя, как школьник, думая о Вики. Меняя тон, я киваю своему старику. — Я тебе рассказывал, что снова подружился с Фрэнком Бегби?

— Слышал, у него все отлично в искусстве, — сказал отец, — говорят, он в Калифорнии. Умное решение. Тут у него ничего, кроме врагов.

2. Полицейский беспредел

Неплохой домишко, признает он. Средиземноморский вылизанный видок, как у многих домов в Санта-Барбаре в испанском колониальном стиле; с красной черепичной крышей и выбеленным внутренним двором, покрытым бугенвиллией. Стало сильно жарче — бриз от океана спал, горячее солнце начало жечь его шею. Но сильнее жжет Гарри то, что он на слежке без значка. Тугой вездесущий кислотный шар в кишках, несмотря на выпитые таблетки, готов взорвать его пищевод. Отстранен в ожидании расследования.

Что это, блять, значит? Когда эти мудаки все-таки начнут расследовать?

Гарри ездит возле пустого дома Фрэнсисов уже несколько месяцев, волнуясь, что убийца, с которым жила Мелани, сделал что-то с ней и с детьми — ведь он точно убил тех бродяг, Сантьяго и Ковера.

Неплохое место для слежки: конусообразная улица, на выезде с шоссе, близко к узкому переулку, затем короткий путь к автостраде. Они, наверное, думали, что умные, выбрав этот дом. Гарри ухмыляется сам себе, потная рука оставляет след на кожаном руле, который он сильно сжимает, хотя машина и стоит на месте.

Близко к центру, доступному по шоссе.

Мудаки.

Какое-то время единственным объектом в зоне его видимости была соседская пара. У них есть собака, одна из этих больших, японских. Мама Мелани (он помнит ее со старшей школы; такая же красотка, как ее сука-дочка) приехала забрать почту. Теперь она старая женщина, ее светлые волосы стали пепельно-серыми. Можно ли ее еще выебать, если напрячься? О да, Гарри бы обделался, лишь бы дать старой деве попробовать хуй. Но не она его цель, а ее маленькие внучки от Мелани и убийцы, за которыми она присматривает.

Чувствовалось, что прошли годы, а не несколько дней, когда однажды после обеда Мелани вернулась. Машина подъехала — и вот они. Ее маленькие дочки — старшая немного младше, чем Мелани, когда он впервые встретил ее... и вот он... монстр, за которого она вышла.

Гарри скребет щетину на лице, поправляет зеркало заднего вида, чтобы знать, что никто не крадется сзади. Подумать только, он считал Мелани сильной, умной и хорошей женщиной. Но он ошибался: она была слабой, сбитой с толку своим самодовольством либеральной кучей дерьма, легкой добычей для этого животного. Гарри только может воображать себе его посреди тюремной рутины, его, обладателя странного могильного голоса. Но, может быть, она просто слепа? И если дело в этом, тогда задача Гарри — помочь ей вновь прозреть. Он смотрит, как старуха Пэдди помогает внучкам выбраться из машины. Как же по-злому он осматривается, сканируя улицы! Сволочь, сволочь, сволочь.

Мел, что ты, блять, делаешь?

Она работала с этим убийцей в ирландской тюрьме (или это была шотландская? Какая, блять, разница!), где он ее впервые зацепил. Она знала, что он убийца! Она правда думает, что он изменится? Почему она не видит этого?

Эти бродяги. Ни следа от Ковера, наверное, его доедают рыбы. Забудь о нем. Но другого, Сантьяго, подцепила нефтяная платформа, и даже с распухшим лицом и пулевым ранением он был легко узнаваем. Пулю вынули, упаковали — теперь она в комнате с уликами. По ней можно отследить все еще не найденное оружие. Но он больше не в деле, и никого это не ебет.

Потом Мелани снова появляется, одетая в голубую толстовку, кроссовки и шорты. Она идет на пробежку? Нет. Она садится в машину. Одна. Это шанс для Гарри. Ждет, пока она проедет мимо, следует за ней до самого торгового центра. Это хорошо. Публичное место: она ничего не заподозрит.

Он идет за ней, прокрадывается мимо вперед, чтобы будто случайно встретиться с ней. Увидев его, широко улыбающегося, она специально смотрит в другую сторону. Это плохо. После всего того, что случилось, и после того пьяного телефонного звонка, он не ожидал такого явного оскорбления. Ему надо что-то сказать.

— Мелани, — умоляя, он встает перед ней, — мне надо извиниться. Я совершил ужасную ошибку.

Она останавливается. Смотрит на него с опаской, скрестив руки на груди.

— Хорошо. И на этом закончим.

Гарри медленно кивает головой. Он знает, о чем она думает.

— Я был на реабилитации для алкоголиков, часто хожу на собрания анонимных алкоголиков. Для меня важно искупление. Могу ли я угостить тебя кофе? Пожалуйста? Это бы много значило для меня... — умоляет он.

Либералам нравится слышать, что люди сами по себе — хорошие, что хотят стать лучше. Почему бы и мне не разыграть ту же карту, что и психопат, за которого она вышла?

Мелани откидывает волосы назад, вздыхает и устало указывает в сторону фудкорта. Найдя «Старбакс», они встают у прилавка. Пока Гарри стоит в очереди, Мелани разговаривает по телефону. Он превращается в слух. Она говорит о нем? Нет, похоже на безобидный трепет с подругой.

Да, мы вернулись... С детьми все хорошо... Да, Джим тоже. Я думаю, это было хорошо для нас обоих — выбраться отсюда. Прошлый год был больше для семьи... Сицилия замечательная. Еда такая, что мне срочно нужно в спортзал.

Гарри ставит латте на стол, садится напротив. Мелани берет чашку, делает неуверенный глоток, бормочет «спасибо». Ее телефон лежит на столе рядом с ней. Ему нужно очень осторожно начать обсуждение. У нее все еще есть запись телефонного звонка с прошлого лета, когда он был пьян, глуп и слаб. Тот хитрый монстр, за которого она вышла, узнает об этом. Но Мелани должна знать, что она прицепилась к убийце и психопату. И Гарри докажет это. Он докажет, что Джим Фрэнсис убил тех двух мужчин.

Поначалу они болтают о старых деньках в колледже, старшей школе и общих знакомых. Все идет гладко, Гарри вспоминает сценарии тактик полицейских. Создай видимость нормальности. Выстрой доверие. Похоже, это работает.

Бля, Гарри даже вытягивает из Мелани улыбку, рассказав об общем знакомом. Это его опьяняет, как и всегда, дает ему надежду. Он немного рассказывает о себе. Что мама не прожила долго после смерти отца и просто сдалась. Что он унаследовал прекрасный дом в лесу. Немного отшельнический, но он не жалуется. И тут что-то идет не так. Та часть его, что отчаянно хочет быть с ней в этом доме, внезапно всплывает, и Гарри начинает скакать с темы на тему. Он не может удержаться. Не может заглушить полицейского внутри:

— У тебя серьезные проблемы, Мелани, — он с силой трясет головой, — Джим не тот, кто ты думаешь!

Мелани закатывает глаза, берет телефон и кладет его в сумку. Смотрит на него ровно, говорит медленно и четко:

— Отъебись от нас. От меня, моего мужа и моих детей, — ее голос повышается, привлекая внимание посетителей. — Я предупреждаю!

Гарри вдыхает, шокированный столь глубокой ненавистью:

— Меня отстранили от работы в департаменте. Я потерял все, но не позволю ему сделать тебе больно!

— Не Джим мне делает больно, а ты! Повторяю: еще раз подойдешь ко мне, и я подам официальную жалобу, приведу адвоката, отдам копию записи твоему департаменту, — Мелани встает, закидывает сумку на плечо: — А теперь держись подальше от моей семьи!

Гарри надувается, нижняя губа начинает дрожать. Он поворачивается и зыркает на парочку женщин, которые подслушивают:

— Дамы, — говорит он медленно, охваченный злобным смятением, и делает глоток латте. Смотрит на следы помады на краешке другой чашки, принадлежавшие призраку, за которым он гонялся всю жизнь. Конечно же, когда он оглядывается, Мелани уже ушла, затерявшись в толпе покупателей. Гарри едва ли может поверить в то, что она сидела так близко к нему.

Когда Мелани возвращается домой, она находит Джима на кухне, готовящего сэндвич. Точно и аккуратно сделанный, с индейкой, нарезанным авокадо, помидорами и швейцарским сыром. Способность ее мужа полностью погружаться в обыденные бытовые задачи не перестает восхищать ее. Спокойное напряжение во всем. В окно она видит детей, играющих во дворе с новым щенком, которого не видно, — но Мелани слышит счастливое тявканье. Джим смотрит на нее с улыбкой, которая быстро пропадает, когда он чувствует, что что-то не так:

— Что случилось, дорогая?

Она вытягивает руки, выгибается, опираясь на столешницу, выпускает напряжение:

— Гарри. Я встретила его в торговом центре. Думаю, он подстроил это. Сначала он извинялся и вел себя нормально, так что я даже выпила кофе с ним в «Старбаксе». А потом полилось все то же бредовое дерьмо о том, что ты убил тех двух мужчин на пляже! Я запугала его записью, и он отвалил.

Джим делает глубокий вдох:

— Если это случится еще раз, нам надо что-то сделать. Нанять адвоката, подать в суд за домогательство.

— Джим, ты не резидент, у тебя судимость, — Мелани хмуро смотрит на него, — органы власти многого не знают о той части твоей жизни.

— Те два парня, я взорвал их машину...

— Если все это всплывет, тебя могут депортировать.

— В Шотландию? — внезапно смеется Джим, — не знаю, выдержу ли, если девочки будут разговаривать, как я!

— Джим...

Джим Фрэнсис подходит ближе, сокращая пространство между ним и Мелани, обнимает жену. За ее спиной он видит дочек, играющих с Сюзи, недавно купленным французским бульдогом.

— Шшш, все будет хорошо. Мы во всем разберемся. Давай просто насладимся Рождеством.

Рождество под солнцем. Джим думает о Эдинбурге, и призрачный ветерок холодит спину.

3. «Тиндер» этой ночью

Юэн Маккоркиндейл изучает себя в зеркале ванной комнаты. Ему больше нравится то, что он видит, когда снимает очки: черты лица превращаются в удовлетворяющее его пятно. Пятьдесят лет. Полвека. Куда все ушло? Он надевает очки, рассматривая все больше и больше похожую на череп голову, покрытую короткой серебристой щетиной. Затем Юэн смотрит на свои голые ступни на розовой плитке пола с подогревом. Многие другие, как и он, тоже их изучают. Как много стоп он видел в своей жизни? Тысячи. Наверное, даже сотни тысяч. Плоские, прокрученные, сломанные, треснутые, раздавленные, обожженные, шрамированные и зараженные. Но это не о нем: его сохранились лучше, чем все остальное. Выходя из ванной, Юэн быстро одевается, раздраженно завидуя своей все еще спящей жене. Карлотта младше его на десять лет и неплохо справляется со средним возрастом. Она растолстела в середине третьего десятка, и Юэн втайне желает, чтобы она стала такой формы, как ее мать; ему нравилось, когда женщины были похожи на сливы. Но затем строгая диета и спортзал вернули Карлотту обратно во времени: не просто в ее молодость, но и, наверное, в даже более превосходную саму себя. Когда они познакомились, у нее еще не было таких мускулов; йога подарила ей гибкость и разнообразие движений. Теперь же, когда Юэн чувствует, как молниеносно увядают ощущения, он надеется, что они полностью исчезнут с возрастом: он явно начинает проигрывать в этих отношениях.

Тем не менее, Юэн преданный муж и отец, живет счастливой семейной жизнью с женой и сыном. Особенно во время Рождества. Он любит итальянскую экстравагантную общительность Карлотты, и никому не пожелал бы никому своей суровости. День рождения, выпадающий на Рождество, в маленькой семье — всегда прямой путь к игнорированию. Но Юэн рад праздникам рядом с Карлоттой и Россом. Его добродушие, как правило, рассеивается в тот момент, когда в эту формулу добавляются другие: завтра он должен принять семью Карлотты на рождественский ужин. Мать Карлотты — Эвита, ее сестра Луиза, муж Луизы Герри и их дети, все они хороши. А еще ее брат Саймон, в котором он совсем не уверен — владелец эскорт-агентства в Лондоне.

К счастью, Росс и сын Саймона, Бен, дружат. Просто Саймон редко бывал дома за последние два дня. Приехав из Лондона, он бесцеремонно бросил бедного Бена на них и ушел. Это в порядке вещей. Неудивительно, что Бен такой тихий парнишка.

Он застает Росса внизу, на кухне, все еще в пижаме, сидящего на столе и играющего на айпаде.

— Доброе утро, сын.

— Доброе утро, пап.

Росс смотрит вверх, оттопырив нижнюю губу. Нет «с днем рождения». Ну да ладно. Очевидно, у сына что-то на уме.

— Где Бен?

— Все еще спит.

— У вас все хорошо?

Его сын корчит мину, которую Юэн не понимает, и резко выключает свой айпад.

— Ага... просто... — внезапно взрывается Росс, — у меня никогда не будет девушек! Я умру девственником!

Юэн съеживается. Боже, он спит с Беном в одной комнате. Он хороший мальчик, но он старше и он — сын Саймона.

— Бен дразнит тебя насчет девочек?

— Не Бен. Все в школе! У них у всех есть девушки!

— Сын, тебе пятнадцать. У тебя еще есть время.

Сначала глаза Росса расширяются в ужасе, потом сужаются до щелок, обдумывая слова отца. Не самый приятный взгляд для Юэна. Казалось, он говорил: ты можешь быть либо богом, либо клоуном — смотря, как ответишь на следующий вопрос.

— Сколько было тебе, когда... — мальчик колеблется, — когда ты первый раз сделал это с девочкой?

Блять. Юэн чувствует, как что-то тяжелое и тупое бьет его изнутри:

— Я не думаю, что ты можешь задавать отцу такие вопросы... — нервно отвечает он. — Росс, слушай... —

— Сколько тебе было?! — его сын уже командует.

Юэн уважает Росса. Мальчик часто кажется таким же лохматым шалопаем, каким был раньше. Тем не менее, неконтролируемая грубость, пятна прыщей, угрюмое настроение доказывают регулярные атаки переходного возраста, поэтому разговора все равно не избежать. Но Юэн серьезно полагал, что сегодняшние мальчики и девочки смотрят жесткое порно, ищут друг друга в соцсетях, делают неописуемые вещи, потом снимают на видео и выкладывают столь гротескный и унизительный результат прямиком в интернет. Он надеялся заниматься психологическими проблемами общества потребления, но, тем не менее, вот и он, противостоит недостаткам традиций. Прочищая свое горло:

— Сын, тогда были другие времена... — как он может сказать своему сыну, что в его деревне секс в школьном возрасте был беспределом, потому что это всегда означало, что ты можешь трахнуть кровного родственника? (И некоторых это не останавливало!) Что ему было двадцать два, и он был в университете, когда смог полноценно насладиться женщиной? Что мать Росса, Карлотта (тогда ей было восемнадцать, ему — двадцать пять, и она была бесконечно опытней), была его второй девушкой?

— Мне было пятнадцать, сын, — он начинает рассказывать приукрашенный эпизод, о том, как он смог увидеть грудь подруги кузена и это взорвало ему мозг. Много раз этот момент становился вишенкой на торте во время его мастурбаций. — Я помню это как вчера, потому что это было в это же время года, через несколько дней после моего дня рождения, — сказал он, кайфуя, что вспомнил это. — Так что не волнуйся, ты еще молодой парень, — он взъерошивает волосы мальчика. — Время на твоей стороне, солдат.

— Спасибо, папа, — сипит Росс, слегка успокоившись. — И с днем рождения.

С этим Росс убегает обратно наверх, в его комнату. Как только он убегает, Юэн слышит звук поворачивающегося ключа в замке входной двери. Идя в прихожую, чтобы изучить звук, он видит, как его шурин заползает внутрь. Глаза Саймона скорее бешеные, чем затуманенные, пучки серо-черных волос с выбритыми висками, угловатое лицо, скулы и подбородок. Значит, он снова не ночевал дома, ни разу не появился в комнате, которую подготовили для него. Это смехотворно — он ведет себя хуже, чем подросток.

— Ты дома, Юэн, — энергично говорит Саймон Дэвид Уильямсон с хитрой ухмылкой, моментально обезоруживая Юэна, пихнув ему в руки открытку и бутылку шампанского. — Счастливого пять ноль, дружище! Где младшая сестренка? Все еще спит?

— У нее завтра много работы, так что, думаю, она еще спит, — заявляет Юэн, возвращаясь обратно на кухню; он ставит шампанское на мраморный рабочий стол и рассматривает открытку. На ней изображен мультяшный элегантный лис, одетый как дирижер оркестра; руки его переплетены с пышногрудой молодой женщиной, оба они держат скрипки. Надпись: ЧЕМ СТАРШЕ СКРИПКА, ТЕМ ЛУЧШЕ ОНА ЗВУЧИТ, ТАК ПУСКАЙ НА ТЕБЕ СКОРО ПОИГРАЮТ! СЧАСТЛИВОГО 50 ДНЯ РОЖДЕНИЯ!

Юэн смотрит на шурина, их гостя, чувствуя себя на удивление взволнованным.

— Спасибо, Саймон... Приятно, что кто-то помнит... Как правило, о моем дне рождения забывают из-за Рождества.

— Ты родился за день до рождения этого тупого хиппи на кресте, — кивает Саймон, — я помню это.

— Я ценю это. Так что ты делал прошлой ночью?

Лицо Саймона Уильямсона кривится, когда он читает сообщение, всплывшее на его телефоне.

— Проблема в том, чего я не делал прошлой ночью, — фыркает он, — некоторые женщины, особенно зрелые, не принимают «нет» в качестве ответа. Безумные жертвы этой жизни... Не то, что старые знакомые. Надо оставаться на связи; просто так правильно, — настаивает Саймон.

Открывает бутылку шампанского, пробка выскакивает в потолок. Взяв два бокала, наливает пузырящийся эликсир.

— Если кто-то тебе предлагает шампанское в пластике... это крайне безвкусно. Вот тебе коротенькая история, которая заинтересует тебя в профессиональном плане, — он щелкает пальцами, так что сложно не согласиться с ним. — Я был в Майями в прошлом месяце, в одном из отелей, где очень чтут стекло. Это Флорида, тебе нельзя делать что-то если это потенциально опасно для других; пистолеты в кобурах, сигареты в барах, наркотики, которые делают из тебя каннибала. Конечно, я все это люблю. Я наблюдал за красотками у бассейна, скачущими в бикини; в результате пьяного дурачества разбился стакан. Одна из красоток наступила на осколки. Как только ее кровь хлынула в голубую воду с кромки бассейна, испугав всех вокруг, я тут же оказался рядом, позаимствовав твой трюк и сказал, что я доктор. Я потребовал, чтобы работники отеля принесли мне бинт и пластырь. Быстро их наложив, я уверил ее, что зашивать не надо, но было бы лучше, чтобы она прилегла, — он прерывает свой рассказ, подавая бокал Юэну, и произнося тост. — Счастливого дня рождения!

— Твое здоровье, Саймон. — Юэн отпивает, наслаждаясь шипением и ощущением теплоты от алкоголя. — Кровотечение было сильным? Если та...

— Ах да, — продолжает Саймон, — девушка из бассейна немного переживала, что кровь просачивалась сквозь бинт, но я сказал ей, что кровь скоро загустеет.

— Ну, не обязательно...

Но Саймон не позволяет себя перебивать.

— Конечно же, она сразу начала спрашивать об акценте Коннери и как я стал доктором. Очевидно, что я рассказал ей старую байку, на которую меня вдохновил ты, дружище. Я даже рассказал ей о разнице между ортопедом и ножным хирургом, ебать!

Для Юэна это бальзам на душу.

— Сокращу эту красивую и долгую историю, — глаза шурина вспыхивают, когда он допивает последнее из бокала, побуждая Юэна сделать то же самое прежде, чем налить еще, — и совсем скоро мы уже трахались. Я сверху, трахаю ее до потери сознания, — в ответ на поднятые брови Юэна услужливо добавляет: — Она была молодой и очень тугой. Но когда мы кончаем, я с беспокойством отмечаю, что кровать вся в крови; у бедной красотки, заметившей это, начинается шок. Я сказал ей, что лучше перестраховаться и вызвать скорую, чем пожалеть об этом потом.

— Бог мой... наверное, это была боковая подошва, или, возможно, одна из плюсневых костей...

— Тем не менее, скорая прибыла, медики забрали ее и оставили на ночь. А на следующий день меня уже не было!

Саймон продолжает рассказывать о своей недавней поездке во Флориду; после каждой из них Юэну кажется, что это у него был секс с разными женщинами. Он стоит и внимательно слушает, потягивая шампанское из бокала. К концу бутылки он уже приятно пьян.

— Мы должны выскользнуть за пивом, — предлагает Саймон. — Скоро придет мать, я снова выслушаю дерьмо о том, куда катится моя жизнь, а потом мы станем подкаблучниками Кары, пока она будет готовить. Итальянская женщина и кухня, если ты понимаешь, о чем я.

— Что насчет Бена? Ты его почти не видел его с вашего приезда.

Саймон Уильямсон презрительно закатывает глаза.

— Этот парень пиздец как избалован ее родней: богатей из Суррей, членососы, чертовы дрочилы, дом Лордов, поклоняющиеся монархии педофильские ублюдки. Я возьму его на игру «Хибс» — «Роверс» на Новый Год. Да, он тоскует по Эмиратам, но мальчик должен познать настоящий мир, а мы в гостеприимном месте — так что, это не то, чтобы я просто забил на него окончательно...

Юэн склоняется к предложению Саймона. Слухи о его шурине ходили годами, но Саймон жил в Лондоне, и они никогда ничего не делали вместе. Было бы неплохо выйти на пару часов. Наверное, они могли бы подружиться получше — тогда Рождество может выйти более приятным.

— В «Коллитион Делл Инн» есть хороший эль для гостей...

— На хуй «Коллитион Делл Инн» и их эль для гостей, они могут засунуть это все себе в свои маленькие буржуйские задницы, — говорит Саймон, отводя глаза от телефона. — Такси уже едет, оно докинет нас до города.

Через пару минут они выходят в промозглую, ветреную погоду и залезают в такси; водитель — громкий, дерзкий мужик с мочалкой упругих кудряшек на голове. Они с Саймоном, которого он называет Больным, похоже спорят о достоинствах парочки сайтов для знакомств.

— «Слайдер» лучший, — говорит водитель, которого Саймон зовет Терри, — никого ничего не ебет, сразу к делу!

— Дерьмо. «Тиндер» лучше. Тебе нужен хотя бы призрачный намек на романтику. Интригующее соблазнение — лучшая часть всей кампании. Трах в конце — это просто процедура опустошения яиц. Процесс завлечения и соблазнения всегда составляет львиную долю магии. Обычно я юзал «Тиндер» не для секса, а как помощник в наборе персонала в мое агентство. Знаешь, я думал открыть филиал «Коллег» в Манчестере... — Саймон достает свой телефон и изучает что-то, что кажется Юэну фотографиями голых женщин, в основном, молодых.

— Что... это приложение для свиданий в телефоне?

— Какое дерьмовое имя для эскорт-агентства, — рассуждает Терри, пока такси приближается к центру города, — это ебать дерьмовое имя, Саймон, — протестует Терри, игнорируя Юэна.

— Это не агентство шлюх, Терри; оно предназначается для солидных бизнесменов. Сегодня любой может найти себе секс. Это все, как раз, об оболочке, имидже: бизнесмены хотят производить правильное впечатление. Ничто так не говорит об успехе, как обладание ярким и обаятельным партнером. Тридцать два процента наших девушек обучены...

— Обучены брать в рот прежде, чем дать в жопу? Я очень надеюсь!

— Обучены мастерству бизнес-администрирования. В «Коллегах» мы предпочитаем, чтобы они вникали в дело. Это все нюансы.

— Ага, только они все равно трахают их. А это блядство, в моем понимании.

— Это уже на усмотрение девушек, — нетерпеливо перебивает Саймон, не отрываясь от приложения, — мы берем комиссию как агентство и получаем оценку от клиента, чтобы обеспечивать тот уровень, которого от нас ждут. Хватит об этом, — хрипло заявляет он, — у нас праздничные дела.

Сканирует экран.

— Три перспективы в счетной палате: две молодые и одна опытная хорошего качества, — Саймон показывает фотографию пухлогубой брюнетки Юэну, — ты бы хотел ее? Предполагая, что ты неженат, конечно же?

— Не знаю... Ну, наверное...

— Ты бы трахнул ее запросто, друг, — пропевает Терри с водительского сидения, — так мы запрограммированы. Гарантирую. Я слушаю Ричарда Аттенборо. Этот уебан был во всех уголках этой ебаной планеты, пялился на все, что движется и анализировал поведение. Научно, — он стучит по своей голове, — доверяй Дики.

Саймон изучает еще одно сообщение.

— Охотишься за женщинами, которых хочешь поиметь, избегаешь тех, кого не хочешь, такое уж бремя...

Он смотрит на затылок Терри. Мы проезжаем Норт Бридж и уже приближаемся к Принсес Стрит.

— И это был Дэвид Аттенборо, ебаный ты ведомый мутант. Ричард был мудаком, который умер. Актер. Выебаный Джуди Гисон, перед тем, как задушил ее в Риллингтон Плейс, дом 10. Запомни. Зная тебя, ты, наверное, имел ввиду Ричарда, — заявляет Саймон, смеется и пререкается с Терри. Для ушей Юэна — это сущий ад.

Они ругаются до самого бара на Джордж Стрит, битком забитого праздничнующими гуляками. Орут рождественские песни семидесятых и восьмидесятых. Пока Юэн заказывает напитки, Терри молниеносно знакомится с женщиной, с которой, как объяснил Саймон позже, он уже договорился встретиться на «Слайдере». Саймон довольно упорно проталкивается к бару, агрессивно орудуя локтями; Юэн более мягко пытается прийти к той же цели, а Терри уже испарился со своей спутницей.

— И это все? Он ушел с ней? — спрашивает Юэн.

— Да, все на мази. Наверняка он трахнет ее на заднем сидении такси, — Саймон поднимает бокал. — Счастливого дня рождения!

Терри, ровно по часам, возвращается через пятнадцать минут с улыбкой во все лицо. Его компаньоны успели выпить только по полстакана пива.

— Миссия окончена, — подмигивает он, — сунул, высунул, дал в рот.

Стоя у отвоеванной точки у бара, Юэн ожидает следующего круга, но Саймон вновь проверяет свой телефон, а затем предлагает пойти в заведение ниже по улице.

Снаружи собачий холод. Юэн испытывает облегчение: им не нужно идти далеко от Ганновер Стрит. Саймон заводит их в подвальное помещение, а пока он идет к бару, Юэн поворачивается к зевающему Терри.

— Вы с Саймоном — старые друзья?

— Знаю Больного целую вечность. Он из Лита, я из Стенхауса, но мы всегда ладили. Оба кобели, оба за «Хибс».

— Да, он собирается вести Бена на «Ист Роуд» на Новый Год.

— Следишь за футбиком, друг?

— Да, но ни за кого не болею. В моих краях это не приветствуется.

— Придерживаешь силенки для ебли, а? Деревенские пташки, должно быть, пиздец, как хороши. Думаю, там нехрен напрягаться, да, друг?

Юэн неловко кивает: от покраснения его спасает Саймон, вернувшийся из бара с напитками, больше уместными для лета. Подзывает их к более тихому уголку у туалетов.

— Время пить наимерзейший коктейль. Если вы сможете выпить его за один присест, вы — ебать мужики, — заявляет он, пихая Юэну и Терри что-то, похожее на пино коладу.

— Бля... Рождество же, — говорит Терри, стуча себя по носу, и идет в туалет. Саймон — за ним.

Юэн потягивает коктейль. Несмотря на ананас, кокос и лимонад, у напитка какой-то металлический привкус, что-то горькое и злое.

— Что это?

— Мой фирменный рецепт. Создал специально для твоего дня рождения! Пей, пей, осуши стакан; подними его повыше! — Саймон начинает петь песню.

Юэн отпивает «это-мой-др-и-рождество» коктейль и глотает. Какая же отвратительная смесь внутри коктейля! Легче залпануть.

Саймон переводит взгляд с телефона на девушку в зеленом топе.

— Она рыскает здесь с прошлого Рождества, я ей тогда присовывал!

Терри быстро оглядывается. Подражает Дэвиду Аттенборо:

— Если зверь на водопое, зверь промочит свою дырку... — откидывает кудрявую гриву назад, подмигивает и подходит к женщине.

Юэн и Саймон за ним наблюдают. Как только женщина начинает хихикать, трогать свои волосы, они понимают — дело сделано. Саймон хищно и пристально рассматривает и его новую подружку.

— Терри феноменально эффективен. С определенным видом женщин, — сплевывает он с горечью.

Этот поступок заставляет Юэна чувствовать себя некомфортно, и он меняет тему:

— В прошлое Рождество ты навещал свою маму?

— Да... угу, — говорит он, пока его указательный палец быстро листает каталог лиц девушек; большинству из них, похоже, было около двадцати. — «Тиндер» представляет призрака Рождества!

— Я понимаю, почему его все юзают для свиданий, — заикаясь, говорит Юэн.

Вдруг он ощущает тошноту внизу живота и тремор руках и груди. Ему жарко, он потеет. Тревога переходит в возбуждение и он ощущает, что светится изнутри, будто золотой плащ легкомыслия наконец спал с его плеч.

— Юэн, ты можешь скачать это приложение за секунды, — провоцирует его Саймон. — Я серьезно. Если хочешь, я могу затариться за тебя, — и поворачивается к группке женщин.

— Я не могу! Я женат... — говорит он задумчиво, вспоминая о Карлотте, — на твоей сестре!

— Пиздец, я не в том веке, или как? — огрызается Саймон. — Давай насладимся преимуществами неолиберализма, пока он не развалился, взорвем, в конце концов, эту жалкую планету под ногами. У нас — идеальный синтез свободного рынка и социализма, прямо здесь и сейчас, в наших телефонах! Это ответ на величайшую проблему всех времен и народов — одиночество и страдание без ебли на Рождество, и это бесплатно!

— Но я люблю Карлотту! — Юэн уже кричит.

Его шурин раздраженно закатывает глаза.

— А при чем тут любовь, при чем она, — поет он, а потом терпеливо объясняет. — На сегодняшнем рынке секс — это товар, как и остальное.

— Я не на рынке, и я не хочу там быть, — говорит Юэн, начиная чувствовать, как скрежещет зубами. Во рту пересохло. Ему нужна вода.

— Какой милый протестант. Джонни Нокс гордился бы тобой.

Юэн вытирает потный лоб платочком, вдыхая воздух. Свет от гирлянды и блеск мишуры сильно бликуют:

— Я чувствую себя достаточно пьяным после шампанского и ужасного коктейля... Что в нем было?.. Твой шерстяной джемпер, — он трогает предплечье Саймона, — такой мягкий...

— Конечно. Я подсыпал МДМА в коктейль.

— Как... Я не употребляю наркотики, я никогда их не пробовал...

— Ну, теперь ты попробовал. Так что расслабься и наслаждайся.

Юэн всасывает воздух и бросает свои ноющие кости на стул за внезапно освободившимся столиком. Терри, который до этого общался с девушкой в зеленом топе, подлетает к Саймону, аж светясь?

— Ты подсыпал экстази в те коктейли? Ты превращаешь меня в ебаную лесбу, ты, гребаный пиздюк! Я иду обратно в туалет нюхнуть кокса, чтобы вытряхнуть из себя этот коктейль любви. Ебаная срань! — он оглядывается и пропадает в туалете.

УУУХХ!

Юэн чувствует необъяснимый подъем и через силу поднимается. Хорошо. Он думает об отце и о восторге, который испытывает старик от воскресной молитвы. Думает о Карлотте и о том, как сильно любит ее. Юэн нечасто ей это говорит. Он показывает это, но не произносит слова. Не так уж и часто. Он должен срочно позвонить ей.

Он делится этим с Саймоном.

— Плохая идея. Или скажи ей об этом прямо, или не говори вообще. Она подумает, что в тебе говорит наркотик. И ведь так оно и есть.

— Но ведь это же неправда!

— Тогда скажи ей об этом завтра, за рождественским столом. Перед нами всеми.

— Я так и сделаю, — решительно заявляет Юэн, а потом рассказывает Саймону о Россе, о его личной истории сексуального опыта. И отсутствия оного.

— Экстази — наркотик правды, — говорит Саймон, — я думаю, самое время для того, чтобы мы узнали друг друга получше. Все эти годы мы были семьей, но при этом почти не общались.

— Да, у нас стопудово никогда не было таких моментов...

Саймон тычет зятя в грудь. Это не агрессивно и не раздражающе, скорее бромантично.

— Тебе надо попробовать с другими женщинами, — Саймон шарит глазами по барной стойке, айфон наконец-то у него в кармане, — иначе чувство обиды разрушит твой брак.

— Не разрушит.

— Да, разрушит. Мы никто, но при этом потребители: секса, наркотиков, войны, оружия, одежды, сериалов, — напыщенно посмеиваясь, он машет рукой, — посмотри на эту толпу несчастным кретинов, делающих вид, что им весело.

Юэн смотрит на гуляк. Есть какое-то отчаяние во всем этом. Куча молодых парней в рождественских свитерах тусуется с деланным дружелюбием, ожидая новые порции выпивки, которая сделает их грубыми с незнакомцами, а если этого не выйдет, то друг с другом.

Группа девушек из офисов успокаивает подругу с патологическим ожирением, захлебывающуюся слезами. Сидящие неподалеку две другие девушки злобно посмеиваются, заговорщически торжествуя над чужим горем. Бармен с отвисшей нижней губой и отупевшими от клинической депрессии глазами, занимается далеко не радостной работой — собирает пустые стаканы, которые появляются со скоростью маленьких кроликов по весне.

И все это — под безостановочно кричащие поп-хиты семидесятых и восьмидесятых, настоящий штамп для каждого Йоля, когда люди бормочут слова с придыханием, прямо как жертвы боевых действий в отставке с посттравматическим синдромом.

И именно среди этого всего Саймон Дэвид Уильямсон все сильнее распаляется:

— Нам нужно двигаться, пока этот поезд не заедет в тупик — тогда мы отложим свое безумие и неврозы и начнем строить новый мир. Но мы не можем делать это, пока эта парадигма не закончится естественным путем. Поэтому сейчас, все, что остается, это придерживаться видения идеологии неолиберализма как экономической и социальной системы, и неустанно следовать этим зависимостям. У нас нет выбора. Маркс был не прав в том, что капитализм заменит богатые, образованные и работящие демократы; вместо них — обедневшие, технически подкованные республикоебы.

Очарованный и напуганный мрачной дистопией Саймона, Юэн отрицательно мотает головой.

— Но ведь должен же быть выбор, — протестует он, будто Рой Вуд, повторяющий желание о том, чтобы Рождество было каждый день, — нужно, чтобы делались правильные вещи.

— Все еще нет, — Саймон Уильямсон откидывает голову назад, расчесывая рукой черно-серебряные волосы, — правильные дела сейчас делаются для неудачников, воров, жертв. Так, мир изменился, — он достает ручку и маленький блокнот из кармана и рисует диаграмму на пустой странице.

35 лет до неолиберализма:

УЕБАНЫ | ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ | ПРОСТАЧКИ

35 лет после неолиберализма:

УЕБАНЫ | ЧЕЛОВЕК РАЗУМНЫЙ | ПРОСТАЧКИ

— Единственный реальный выбор — запрещенные, немного отличающиеся версии неправильных вещей, в основном добирающиеся альтернативным путем до того же самого ада. Боже, этот порошок такой, блять, олдскульный... — говорит Саймон, вытирая пот с бровей, — тем не менее, — он таращит глаза на Юэна, — все не так уж и плохо, — он поворачивается и пялится на девушку, которая стоит неподалеку с подругой.

Он поднимает телефон. Она оборачивается, хихикает, подходит, представляется как Джилл, подставляет щеку для поцелуя вставшему Саймону. Пока она говорит с его шурином, Юэн зачарованно осознает, что его опасения рассеиваются. Джилл не похожа на ту отчаянную девушку из онлайна, которую он представлял. Ее подруга, почти такого же возраста, немного поупитанней, смотрит на него:

— Я Кэти.

— Привет, Кэти, Я Юэн. Ты, эм, тоже с «Тиндера»?

Похоже, Кэти пару секунд его оценивает, прежде чем ответить. Юэн подумал о Карлотте:

— Я иногда пользуюсь, но быстро теряю запал. Большинство людей просто хотят секса. Справедливо. У нас у всех есть свои нужды. Но иногда это уж слишком. Ты пользуешься приложением?

— Нет. Я женат.

Кэти поднимает голову. Она берет его за руку и смотрит на него со снисхождением:

— Рада за тебя, — пропевает она, но уже более отстраненно. Затем видит кого-то и упархивает в другую часть бара.

Юэн испытывает глубокое чувство потери из-за ее ухода, но понимает, что в итоге все хорошо.

Стройная блондинка примерно за тридцать, как кажется Юэну, заходит в бар и пристально смотрит на Саймона. Она поразительная, с полупрозрачной кожей и ясными голубыми глазами. Поймав ее взгляд, шурин громко вздыхает.

«Призрак «Тиндера» прошлого Рождества», извиняется он перед Джилл, и направляется к вошедшей девушке. Джилл и Юэн молча смотрят, как они разговаривают, Юэн чувствует, что это перепалка. По возвращении Саймон подталкивает Джилл и Юэна к пустому столику.

На удивление Юэна, женщина присоединяется к ним с бокалом белого вина в руке, не отводя взгляда от Саймона. Он занят, обнимается с Джилл. В этот момент Юэн понимает, что эта женщина, наверное, старше, чем он думал поначалу; ее кожа безупречна, но в глазах — багаж прожитых лет.

Она поворачивается к Юэну, все еще смотря на Саймона:

— Ну, он, очевидно, не собирается меня представлять. Я Марианна.

Юэн протягивает руку, глядя на шурина, чьи пальцы уже ласкают бедро Джил в темных чулках, пока язык его лезет ей в ухо.

И Юэн смотрит на Марианну, которая наблюдает за этой сценой с абсолютной ненавистью. Да, он думает, что она может быть даже ближе к нему по возрасту, и в ней есть что-то величественное. Все недостатки старения, линии, мешки, морщинки в уголках глаз с нее будто сдуло. Ему интересно, не наркотик ли это. Все, что он видит, это сущность этой поразительно красивой женщины.

— Юэн, — представляется он, — ты давно знаешь Саймона?

— Много лет. С подросткового возраста. Я бы сказала, что на двадцать процентов это благословение, а на восемьдесят процентов — проклятье, — информирует она монотонным голосом.

— Воу. В каком смысле? — спрашивает он, придвигаясь к ней ближе и смотря на Саймона.

— Он опасен для девушек, — говорит Марианна как ни в чем не бывало, — влюбляет их в себя, а потом пользуется ими.

— Но... ты здесь, в компании с ним.

— Тогда я все еще под его контролем, — безрадостно посмеивается она, а потом с горечью пинает Саймона в ногу, — ублюдок.

— Что? — Саймон ослабляет хватку, чтобы взглянуть на нее, — ты, блять, с ума сошла? Уймись!

— Ебаный ублюдок, — Марианна снова пинает его, затем смотрит на молодую девушку с кислой усмешкой, — ты бедная маленькая ебаная овечка. Он старый пиздюк. По крайней мере, меня надул молодой, волнующий парнишка, — она поднимается и выплескивает в него содержимое бокала.

Саймон Уильямсон сидит неподвижно, вино капает с его лица, охи и ахи слышатся от сидящих рядом выпивох. Юэн достает свой платочек и протягивает его своему шурину.

— Иди за ней, — подталкивает его Саймон, кивая на уходящую Марианну, — поговори с ней. Преследует меня неделями, зная, что я приеду из Лондона на Рождество. Она расстроена, что больше не молода, но ведь это случается со всеми нами. Я имею в виду... На что вы, блять, смотрите! — кричит он всему бару, прежде чем повернуться к Джилл, — повторяй за мной: я никогда не превращусь в мою мать!

— Я никогда не превращусь в мою мать, — выразительно повторяет Джилл.

— Хорошая девочка, — Саймон благодарно хватает ее за коленку, — это все в твоей голове. У тебя явно большой потенциал.

— Мне щекотно, — посмеивается Джилл и отталкивает его руку, а затем спрашивает, — как думаешь, я смогу работать в «Коллегах»? Я ничего не понимаю в бизнес-администрировании, но я специалист по управленческим исследованиям в «Фейр-Напире», и мне нужно лишь четыре зачета для получения степени бакалавра.

— У тебя красивая задница, и это все зачеты, которые нужны тебе; похоже, у тебя есть все необходимое! Все наши потенциальные партнеры, как мы их называем, проходят самые строгие и тщательные процедуры собеседований, — мурлычет он.

Юэну надоедает компания Саймона. Поначалу он, наверное, хотел добра (в своей, немного извращенной форме), но потом набил его наркотой и вынуждал изменить жене, которая его же собственная сестра! Он секунду колеблется, прежде, чем встать и последовать за Марианной. Она ушла не так далеко от бара и стоят там, держа сумку, будто кого-то ожидая.

— Ты окей?

— Я окей, — говорит Марианна, прошипев второе слово.

— Ты?..

— Я жду такси, — она машет телефоном и он звенит, — а вот и оно.

— Эм, могу я спросить, в какую сторону ты едешь? Я тоже собираюсь уходить.

— Либертон, — невнятно отвечает Марианна, убирая волосы за уши, — нам по пути?

— Да. Отлично.

В теплой машине на Юэна накатывает вторая волна экстази. Они едут вверх по Бриджес в сторону общественного бассейна. Это не так далеко от его дома. Он не может появиться дома в таком виде. Она замечает его волнение.

— С тобой все хорошо?

— Не совсем. Саймон подсыпал МДМА в мой напиток. Это была его праздничная шутка. Я не принимаю наркотики... в эти дни, — он чувствует, что ему надо было сказать это, чтобы не волноваться о том, что она подумает о нем, как о честном и скучном. Вдруг он смотрит на ее ступни; маленькие, изящные и в босоножках. — У тебя очень красивые ступни.

— Фетиш?

— Нет. Я доктор, ортопед, — объясняет он как раз тогда, когда они проезжают его работу.

Джилл идет в туалет с Кэти попудрить носик, дав Саймону возможность снова зайти на «Тиндер». Но он видит Терри, идущего к нему:

— Где ты был?

— Отвез ту, в зеленом топе, до Тхистл Стрит Лэйн в такси. Благодаря твоему тупому МДМА я просто жевал ее вагину, пока она не сошла с ума. Даже не вставил ей. Теперь она хочет снова увидеть меня. Думает, что я такой всегда. Сказал ей, чтобы она уебывала из моего такси.

— Ты джентльмен, Тез.

— И я видел твоего зятя, этого еблана Юэна, крадущегося с той пташкой, Марианной, — заявляет Терри, смотря на Саймона бегающими глазками. — Как получилось, что я никогда раньше не трахал ее? Хороша.

— Трахала она меня все эти годы. Сначала мне угрожал ее отец, потом ее ебаный муж. Очевидно же, что я трахал ее, когда она вышла замуж, и это она сама спровоцировала. Но я был джентльменом. Сказал ей, что нахожу это неприятным — пачкать вагину, которая обещана другому парню, поэтому в конце я всегда утрамбовывал ее другую дырку. Научил ее кончать во время анала.

— Пиздец, если она была такой неверной, ты должен был дать ей мой номер телефона, и я бы быстро заставил ее забыть о тебе. Или это именно то, что ты сейчас и делаешь!

— Это. Будет. Ебаный. День.

— Дерьмо, — Терри видит двух девушек, возвращающихся из туалета, — вот и вагинки вернулись: пора атаковать их своим шармом!

Первым проснувшися в доме Маккоркиндейлов в Рождество был Саймон Уильямсон. Он не мог спать, как всегда, когда пил и юзал наркотики. Он считал такое расточительство слабостью, но сегодня Рождество, а это редкость для него в такие дни, и он пытается не гнобить себя за это. Юэн вскоре присоединяется к нему на кухне, немного разбитый после вчерашней ночи:

— Это было что-то, — вздыхает он, понизив голос, — тот порошок. Я не мог спать.

— Ха! Добро пожаловать в мой мир. Попробуй еще сверху этого кокса, как я...

— Ты сам по себе!

Мне нужно было вернуться к Карлотте. Повезло, что ее сложно разбудить. Я лежал рядом с ней всю ночь, потея и вытянувшись, как наркоман!

— Кстати говоря, как Марианна? Ты пошел к ней?

Юэн хотел соврать, но понял бесполезность затеи.

— Да, мне нужно было собраться с мыслями перед тем, как вернуться домой. У меня был интересный разговор с ней. Она очень сложная женщина.

Саймон Уильямсон поднял одну бровь.

— Именно так и сказал бы новичок.

— Что ты имеешь ввиду?

— Она совсем не такая сложная. Сложность — это хорошо. Сложность — это интересно. К ней не относится ничего из этого.

— Ну, мне она показалась такой.

— Повредившийся умом простак может показаться сложным, потому что его поведение неустойчиво, и он не контролирует свою импульсивность. И это не хорошо. Повредившиеся умом простаки просто раздражают и утомляют. Я говорил ей ебаное десятилетие назад, что она одержима мной, и что я не хочу иметь с ней ничего общего. Но нет, она все равно возвращается, требует встреч со мной. Избалованная папенькина дочка всегда получала, что хотела, — Саймон Уильямсон смотрит на своего зятя в упор. — Ее отец сначала хотел убить меня за то, что я трахал ее, потом он хотел меня убить, потому что я не трахал ее, — он вздрогнул, будто сбросил невидимый плащ несправедливости, — вся семья — кучка психов, помешанных на контроле.

— Потише, — шикает на него Юэн, услышав слив унитаза в ванной сверху.

Саймон кивает и понижает голос.

— В ее защиту скажу, что в сексе она хороша, и в этом есть моя заслуга: она расцветала под моей самоотверженной опекой. Потом, когда она испарилась десять лет назад, я думал: скатертью дорога. И я искренне надеялся, что она нашла счастье. Но нет, дурак, который взял ее к себе, прозрел. Вуаля, и она снова передо мной, докучает мне сообщениями, наказывает меня за погоню за а) молодыми б) не ей, — он пожимает плечами, — так что насчет тебя, передал ей сообщение?

— Не будь смешон, — сплюнул Юэн. Тот, кто пользовался ванной, похоже, снова в кровати, — я пошел к ней, чтобы собраться с мыслями и дать МДМА попустить. К счастью, Карлотта быстро уснула до моего возвращения. Она не была в восторге, когда проснулась, но, по ее словам, она рада, что мы подружились.

Вдруг наверху оживились. Росс спускался вниз, Бен шел за ним.

— Вот и ребята! — объявляет Саймон, — счастливого Рождества, самцы! Пара сердцеедов, а, Юэн? Этот винтажный итальяно-шотландский генетический и культурный код сведет девушек с ума. Оставив их безумными у разбитого корыта.

Сын и племянник смотрят на него со смущением и огромным сомнением.

— Тем не менее, пойду посмотрю утреннее телевиденье, — заявляет Саймон, — и вообще, я не уйду с того дивана до самого рождественского ужина. Это завтрак, — он разворачивает фольгу, откусывает ухо шоколадного мишки, указывая на сердце: — Так тебе, шоколадный ублюдок, — и пропадает в комнате.

Карлотта спускается вниз и начинает готовить. Юэн изъявляет желание помочь, но жена уверяет его, что все под контролем, а он должен сидеть с Саймоном и мальчиками, смотреть телевизор. Росс и Бен не сильно восторге от такой перспективы и возвращаются наверх, тогда как Юэн подчиняется, найдя Саймона, наслаждающимся пивом и шоколадным мишкой под просмотр «Светлого Рождества».

— Не слишком ли рано? — говорит Юэн, увидев банку пива.

— Сегодня Рождество, еб твою мать. И этот лагер просто супер. Кто бы мог поверить, что шотландцы могут делать самый лучший лагер в мире? Такой на вкус я представляю вагину Спящей Красавицы!

Эта неадекватная сексуализация всего, думает Юэн, он когда-нибудь останавливается? Потом он решает, что идея выпить пару пив неплоха. Он все еще под МДМА, а они могут послужить хорошим прикрытием для его вялости. К счастью, Карлотта слишком занята готовкой рождественского ужина, чтобы заметить. Юэн слышит, как жена напевает «Thorn in My Side», группы «Eurythmics», мило и мелодично. Он чувствует, как сердце набухает в груди.

Его теща и золовка прибыли вместе с мужем Луизы и ее тремя детьми, возрастом от семи до двадцати четырех. Дом битком, подарки переданы и открыты. Росс и Бен получают одинаковые PS4 и моментально уходят наверх скачивать любимые игры.

Лагер приятно оседает в Юэне, даря приятную, мягкую радость. Он смутно думает, что что-то не так с Россом, поскольку тот неожиданно появляется в коридоре, отвлекает Карлотту на пути на кухню и заставляет его мать следовать за ним наверх.

Он вытягивает шею через спинку дивана, чтобы проследить за ними и собирается поговорить, но Саймон машет рукой, и мать с сыном поднимаются по лестнице.

— Я люблю, когда Кросби говорит свою речь Розмари Клуни о рыцаре, падающем с его серебряного коня... — говорит он, а слезы наполняют его глаза, — история моей жизни с женщинами, — и он давится, будто что-то сломалось в его груди. Юэн смотрит на него с растущим беспокойством. Саймон, судя по всему, абсолютно искренен в своих чувствах. До него доходит, что его шурин столь опасен для женщин из-за его способности поглощать полностью и заставлять их верить во все эти выдуманные фантазии.

Наконец-то им крикнули, что еда готова. Делаются фотографии в торжественной обстановке. Саймон Уильямсон сначала фотографирует всю семью, потом каждого отдельно, его мать Эвиту, которая выглядит безучастной, Карлотту, Луизу, Герри и детей, Бена, угрюмого Росса, и даже Юэна. После всего этого процесса оба, Саймон и Юэн, чувствуют странное напряжение в воздухе, но сейчас они голодны и видят все через легкую дымку похмелья, когда садятся за стол. Карлотта незамедлительно начинает шептаться с матерью и сестрой. Помня о приготовленном количестве еды для рождественского ужина, она приготовила легкую закуску; небольшой коктейль из креветок с капелькой лимонного соуса.

Юэн, преисполненный чувства благодарности, отклоняется назад и уже открывает рот, когда видит текущие по щекам слезы жены. Вцепившись в руку своей матери, она не замечает его обеспокоенный взгляд. А Эвита сверлит его взглядом. Он с Саймон инстинктивно озадаченно переглядываются.

Прежде чем Юэн успевает что-либо сказать, его сын встает и дает ему крепкую пощечину:

— Ты ебаный старый грязный ублюдок! — Росс указывает на Карлотту, — она же моя мать!

Юэн не успевает среагировать или хотя бы открыть свой рот, так как смотрит на жену. Карлотта рыдает взахлеб, ее плечи трясутся.

— Тебе должно быть стыдно, — визжит на него Луиза, пока Эвита ругается на итальянском.

Ошеломляющее чувство рушащегося в щепки мира высасывает каждую каплю энергии, заполняет Юэна.

Потом Росс включает свой айпод, держа его перед лицом шокированного отца. Вот он, вчера, с Марианной, голый в ее кровати толкает свой член в ее смазанную жопу, пока теребит ее клитор. Она учит его стонами, говорит ему, что сделать. А потом он в ахере смотрит на своего шурина, понимая, что слова, вылетающие из ее рта — на самом деле слова Саймона Дэвида Уильямсона.

Эта мысль пулей проносится в его голове, на лицах — отвращение и шок. Марианна выслала ему по е-мейл видео, которое они сделали. Наверное, это попало в семейное облако. Росс случайно нашел его, когда пытался подключить PS4. Теперь они все это смотрят, прямо во время рождественского ужина; первая, вызванная наркотиками, измена Юэна. Его золовка и ее муж смотрят со свирепым отвращением. Теща крестится. Саймон смотрит в шоке, с примесью восхищения. Но среди эмоций сына и жены, Юэн не видит ничего, кроме расстроенных и сокрушенных лиц из-за непростительного и необоснованного предательства.

Юэн Маккоркиндейл не находит слов. Но при этом он говорит их, непристойно и сладко, на экране, который Росс держит перед лицом на вытянутых руках, упорно и непреклонно.

Карлотта берет слово первой:

— Иди отсюда нахуй. Съебал отсюда прямо сейчас, — и указывает на дверь.

Юэн поднимается, опустив голову. Он уничтожен, чувствует себя окаменевшим от шока и последующего унижения. Его конечности тяжелы, в ушах звенит, камень размером с черную дыру появляется в животе и груди. Смотрит на дверь, которая кажется столь далекой и ощущает, как движется к ней. Он не знает, куда идти — и только инстинкт заставляет его взять куртку в прихожей. Он покидает свой дом, скорее всего, навсегда.

Закрывая дверь за собой и выходя на улицу в холод, на мрачные улицы, все, о чем он думает — что рождество никогда не будет прежним. Его рука достает айфон. Юэн Маккоркиндейл не гуглит отели. Вместо этого он нажимает на иконку «Тиндера», который он скачал после того, как ушел от Марианны в парализующей, радостной вине, в ранние часы рождественского утра. Его холодные пальцы быстро осваивают новое приложение.

4. Спад — для вас, мистер Форрестер

Мягкий, как скрип сжатой бутылки, разбивающий сердце скулеж вытек из маленького приятеля. Ему нужна стрижка; ты знаешь, почти не видно маленьких блестящих глаз под шерстью.

— Мерзнем как старые нелюди тут, Тото. Прости меня за это, приятель, но ты, ты же знаешь, вест-хайленд-терьер, у тебя есть шерстяная шуба, — говорю я своему мальчику, который свернулся у моих ног. Я чувствую его нос — он холодный, конечно, но это знак хорошего здоровья. Иногда я чувствую себя не очень из-за того, что я — как один из тех, кто заводят собаку как аксессуар для попрошайничества, обученного симпатягу, если ты понимаешь. Они видят Тото и говорят:

— Спад, я думал, тебе нравились коты.

А я говорю:

— Мне все животные нравятся.

Понимаешь? И я скажу тебе, что никому не приносит вреда то, что Тото рядом. Для попрошайничества. Люди ненавидят, когда животные страдают.

— Но я не поэтому завел тебя, Тото, а для дружбы, друг, — говорю ему. Я знаю, что животные не понимают того, что ты им говоришь, но они ловят волну, воспринимают негативный язык тела, голоса или даже плохие мысли. Такой уж этот больной мир: медиа, управляемые корпорациями, распространяют негативные вирусные вибрации. Этот Руперт Мердок, кот в этом «Сан». Каждый раз, когда я вижу заголовок в газете, я думаю: «ах, опять». Я не хочу проецировать Тото этот негатив. Это правда, тебе нужен маленький четвероногий друг, чтобы жить с ним, особенно, когда все двуногие друзья ушли в закат, понимаешь?

Попрошайничество идет не так уж плохо, праздничный период всегда неплох. Коты, полные веселья и алкоголя, и в такую холодную погоду — это покоряет сердца, понимаешь?

Так что я рад своему вознаграждению в размере двенадцати фунтов и шестьдесят двух пенсов. Четыре часа на холоде, и все равно ниже минимальной заработной платы, даже несмотря на то, что платят тебе за то, что ты стоишь на одном месте. Смешно, но когда ты изображаешь Джона Грейга, ты делаешь такое лицо: грустное, кричащее «спаси нас» всему миру. К концу дня, когда холод пронизывает уже все кости, больше не нужно уже притворяться. Так что я уже собрался уходить, когда заметил фигуру рядом с нами. Понимаешь, маячащую, а не пытающуюся бросить монетку в старый пластиковый стаканчик. Я чисто не хотел этого, потому что сумасшедшие или умники докучают тебе. Но я слышу приветливый тон:

— Как дела, Спад? — и поднимаю голову.

Мужик, это Майки Форрестер уставился на нас.

— Майки! Как дела? — спрашиваю я. Должен сказать, что Майки, мальчик, выглядит чутка хуже; он одет в оборванную шерстяную кофту, джинсы и кроссовки. Я немного удивлен. Последний раз, когда я его видел, у приятеля Форреста дела шли хорошо: тонкие цепки и длинное пальто, в стиле «я-хочу-быть-гангста».

— Хорошо, Спад, — говорит Форрестер, но, как бы сказать, кот пытается выдавить как можно больше энтузиазма, понимаешь? — У меня есть небольшая работенка, если тебе интересно. Хорошая еда и путешествие включены. Не желаешь по пинте?

Я в одном легком костюме, чувак.

— Тебе придется побыть котом в кресле, типа, Майки. У меня тяжко с деньгами, — говорю я ему, — не могу позволить потратить двенадцать фунтов на пиво, мужик: это фасоль и тост для меня и собачья еда для Тото.

— Я заплачу.

— Они пускают внутрь с собаками там, через улицу, — я указываю на паб.

Майки кивает, мы переходим улицу, в располагающее тепло. Когда мы садимся за стол, Майки кричит заказ на две пинты «Сан Мигеля».

Ставит их на стол и говорит:

— Я заключил небольшое партнерство с Виктором Саймом, — а потом добавляет тихим голосом, — Вик вернулся.

Я вообще не в курсе этой мазы, потому что Сайм — знатный плохой кот, и я не думал, что Майки устроит такое шоу. Так что маленький колокольчик зазвенел у меня в голове: дзинь-дзинь-дзинь...

— Там неплохие деньги, а работа — как два пальца обоссать.

Ну ок, позволю коту договорить. Никому не повредит, если я послушаю, что этот парень скажет.

— Есть шанс получить немного денег наперед? Дела идут так себе, знаешь.

— Уверен, мы что-нибудь придумаем. Теперь готов выслушать мое предложение?

— Эх, ага, — говорю я, ожидая подробностей.

Но я уже думаю о будущем, думаю, что у меня все будет хорошо, как раз самое время для парнишки Мерфи получить небольшой перерыв. Почти все, даже самые маргинальные котята покинули корзину, похоже, меня кинули одного. Но быть нужным снова, для чего угодно, — приятное чувство.

Приятель Форрестер говорит, что все, что нужно сделать, — это подобрать маленькую посылку и отнести ее. Если я получу деньги авансом от Майки, наверное, я смогу купить новые брюки и новую пару кроссовок. Я толком не знал насчет Майки, но, знаешь, это чувак, которому можно или доверять, или нет. Тут нужно будет разузнать.

— Доставка, но, это не наркотики, нет? — спрашиваю я. — Потому что я не контрабандист, так не пойдет, Хосе.

Майки трясет бритой башкой и потирает ее. Будто он пытается копировать всех гангстеров, типа Толстого Тайрона и подобных:

— Все, что тебе нужно, это слетать в Стамбул, где парнишка заберет тебя из аэропорта и даст тебе коробку, которую ты довезешь до Берлина на поезде. Ты привезешь ее туда, отдашь другому парнишке. Ни при каких обстоятельствах, — кот выглядит очень и очень серьезно, — ты даже не попытаешься открыть коробку.

— Почти как в том фильме, «Перевозчик»?

— Точно.

— Но, эх, что в ней, ты знаешь?

Майки мрачно нам улыбается. Оглядывается, понижает голос и наклоняется ко мне.

— Почка, Спад. Человеческая почка для операции, которая спасет жизнь.

Ой-ой. Я не совсем уверен в этом, мужик.

— Что? Разве это легально, возить части тела, типа как перевозка трупов и все такое?

Майки снова трясет головой:

— Все кошерно, дружок. У нас есть сертификат. Ты не должен открывать коробку из-за того, что все запечатано и стерильно, это почка, упакованная в лед или в другой замороженный химикат, который не лед, но действует как лед.

— Там не лед?

— Неа, но действует как лед. Ну, что они там придумали, чтобы заменить лед.

— Заменить лед... Воу, мужик, что-то я сомневаюсь. Лед натуральный, ну, обычно он сделан искусственно в холодильнике, но в натуральной среде, в полярных регионах...

Майки машет рукой и мотает головой:

— Нет, Спад. Который для напитков и всего такого, — он смеется и протягивает свою пинту, — но это отлично работает и с замороженными органами.

— Поддерживая их тип-топ до трансплантации, типа того?

— Именно так, дружище! Ты открываешь коробку, пиздень приходит в негодность, и потом она, блять, бесполезна.

— Но перевозка такого, это разве это не рискованно?

— Ну, ты не можешь пронести это через кордоны в аэропорту, но без проблем можешь взять с собой на поезд. Парнишка встретит тебя в аэропорту Стамбула, и ты просто прыгнешь в поезд до Берлина. Другой приятель заберет это у тебя, ты скачешь в аэропорт и летишь домой, и становишься богаче на пятихатку. И это после того, как я дам тебе пятихатку сейчас.

Пятихатка... прямо сейчас...

— Чья была почка?

— Донора.

— Типа кто-то умер?

— Ага... ну, не обязательно, потому что ты можешь жить нормально с одной почкой, — говорит Майки и задумывается. — Наверное, кто-то делает это ради своей семьи. Я в курсе, кто. Я не буду говорить об этом Вику Сайму... — он смотрит на нас и приглушая голос, — я не скажу парню, управляющему саунами, откуда ветер дует. Мой девиз — не задавай вопросов и тебе не соврут. Вот документы, — и протягивает сертификат.

Похож, такое можно найти в интернете, типа скачать, понимаешь, что, допустим, достаточно официально.

— Это фальшивка, наверное... Вик Сайм, понимаешь... — говорю я. Не знаю парня лично, но у кота из джунглей репутация саблезубого убийцы.

— Ну, дружище, тут будет определенный риск. Очевидно, что это товар с черного рынка, операцию будут делать в частной клинике. Но работа твоя, если хочешь, — говорит Майки. — Все, что я могу сказать — они занимаются этим давно, и не было никаких проблем, — и тут он кладет толстый конверт.

Я думаю об этом как о маленьком приключении, и, взглянем на факты, — нам все равно тут нечего делать.

— Ничего не имею против, Майки, но таким людям, как Вик Сайм, им разве можно доверять? Я ничего этого не хочу, если им нельзя доверять.

— Спад, ты знаешь меня, — пожал плечами Майки.

И правда, я знал его многие годы. И ему нельзя было доверять, но и мне тоже. Может быть, он изменился. Надо давать людям второй шанс. Он дал мне второй шанс, так что и я дам ему. Мне нечего терять.

— Окей, по рукам, — и я тянусь к конверту, как тот парень из фильма «Миссия Невыполнима», тот приятель из Голливуда, который был в «Лучшем Стрелке» с той хорошей пташкой с клевыми волосами, о которой больше не слышно. Кассета, или что там было, не самоуничтожится, так что все хорошо! — Я не пытался грубить или клеветать, Майки, просто надо быть аккуратным, понимаешь?

— Без проблем. Нужно, чтобы у тебя голова была на плечах. Я бы нервничал, если бы дал работу глупышу, который не задает подобных вопросов. Это успокаивает меня, думаю, что я выбрал правильного парня для миссии!

И он так клево произносит слово миссия, что от этого становится очень хорошо. Мы чокаемся.

— Окей, я сделаю это, без проблем.

— Отлично, я знал, что могу положиться на тебя, мой старый друг, — говорит Майки, — и, Спад, постарайся чутка привести себя в порядок.

Я знаю, что Майки не грубит, он просто не хочет, чтобы мы выделялись из толпы.

— С этим баблом — без вопросов, кот.

5. Рентон — конфиденциальность клиента

Я люблю танцевальную музыку, но четко отделяю ее от диджеев: дело плохо, если ты их менеджер. Раньше такого не было — да, некоторые диджеи и были долбоебами, но большинство-то нет. Они были обычными людьми, которые любили клубы и танцевальную музыку. Все поменялось, эти пиздюки-миллениалы захватили власть — обычное дело, и да, исключений предостаточно: чем больше они получают денег, тем большим уебаном становится диджей. Я работал с фееричными, тщеславными мудаками, а после того, как я построил ему карьеру, один из уебков кинул меня — Иван — длинноволосый, молчаливый бельгийский пиздюк. Так бывает: это не история успеха, у меня все хорошо, просто иллюстрация того, что тебе нужно быть пиздец толстокожим для этих игр. Мне нужно заставлять диджеев вылезать из кроватей после обеда, покупать для них наркоту у барыг, иногда вытаскивать их из ебаной тюрьмы, а чаще всего — ругаться с шестерками в корпорациях из-за лицензионных платежей. Но хуже всего, что им нужно помогать искать потрахаться — и это не так легко, как звучит.

Лежу в своей кровати, в настоящем сибаритском пентхаузе в отеле Вегаса. Он поделен на две спальни, каждая — с мраморной ванной, большой гостиной и роскошной кухней. Конечно же, не за мой счет, налоги списаны. Но я так устал от маршрута Эдинбург – Лондон – Амстердам – Барселона – 2Лос-Анджелес – Вегас, что я едва ли понимаю, где же я, блять, нахожусь или что мне нужно сделать; не могу уловить ни одной мысли. Несмотря на один-единственный «Амбион» (и «Валиум»), этот ебаный веселящий газ, который они качают в комнаты, чтобы держать тебя за игровыми столами внизу двадцать четыре на семь, обещанный сон так и не приходит. Все, что я сейчас могу делать, это лежать и смотреть «Игру Престолов». Потом слышу стук в дверь, отрываю себя от кровати и пускаю Конрада внутрь. Дружище Technonerd, заходя, сразу переходит к делу.

— Я не могу уснуть сейчас, и не засну утром в Лос-Анджелесе. Мне нужно быть с женщиной!

— Хорошо.

Я ставлю на паузу и приседаю, голова начинает трещать. Не знаю, как я восприму возвращение Джона Сноу из мертвых, но это довольно легкая задача в сравнении с моей. Конрад был молодым, худеньким голландским парнишкой всего лишь пару лет назад. Но затем он стал тратить немаленькую часть своего новоприобретенного богатства на еду, и пиздюк оказался вообще не привередливым. Что может быть грустнее, чем молодой миллионер, заставляющий остановиться рядом с «Макдональдсом»? Когда ты — тот тупой еблан, который идет и покупает дерьмо, которое подарит твоей дойной корове диабет второго типа? Он в прямом смысле не может перестать есть. И все это из-за травы, которую он курит тоннами. Сейчас, в 22, пиздюк — хрипящая ванна с салом. Чувствую, как растягивается мой желудок, пока я стою рядом с ним.

— Но женщина должна быть с темными волосами, — заявляет Конрад, смотря на меня своим жалобным детским личиком; посвистывания его голландского выговора лишь усугубляются прогрессирующей болезнью дыхательных путей, — у нее должна быть грудь среднего размера; она не должна быть маленькой, и не должна быть слишком тяжелой и обвисшей. Без имплантов. И с пухлыми губками, но натуральными...

Я перебиваю его:

— Конни, очевидно же, что ты гонял лысого на порно. Давай покороче — покажи мне представительницу индустрии взрослых развлечений, которой посчастливилось стать объектом желания нашего супер-диджея.

Он посмотрел на меня так, будто почти понял, что это ирония, и достал свой телефон. К счастью, у порнозвезды есть вебсайт и она предоставляет эскорт-услуги, и она в Лос-Анджелесе. Если я достучусь до нее, это сэкономит мне кучу времени бессмысленных поисков девушки, которая похожа на нее. Когда ты делаешь это за кого-то — это самое опустошающие занятие, которое только можно представить. Влетит в копеечку, но маленький ублюдок делает деньги, что превращает меня в самого жалкого уебка в христианском мире:

— Если ты хочешь ее, тебе придется подождать до раннего утра, в это время мы вернемся в Лос-Анджелес. Если тебе сильно приспичило — есть агентство в Вегасе, я могу позвонить...

— Нахуй этих обшарпанных сук Вегаса, они видят только деньги, — огрызается он.

— Ну, как правило, это связано с территорией. И с проституцией, усек? — по крайней мере, Конни, будучи голландцем, понимает, когда я говорю «усек». В голландском это тоже означает «понимать».

— Но что в этом хорошего, если они не могут вести себя утонченно?

Конечно же, он прав; наиболее успешные шлюхи — те, что не ведут себя как шлюхи. Вот почему в бизнесе эскорт-услуг так много денег: они предоставляют эмоции. Конрад уверен, что Вегас битком забит туристами. Он смотрит на меня с недовольством, открывая пачку чипсов, взятую из моей забитой кухни. Его комната — рядом с моей; наверное, он уже подчистил все ее содержимое.

— Разрули вопрос встречи с этой Брэнди сегодня ночью, — сказал он, захватив протеиновый батончик на выходе.

У меня заняло двадцать минут, чтобы связаться и закрыть сделку, даже с заготовленной речью о конфиденциальности клиента. Женщина — очень хорошая и деловая, несмотря на появившийся тон куколки с придыханием, как только я сказал что ей, что делаю это для другого пиздюка. Потом я звоню Конраду:

— Она будет ждать в «Стандарде» около четырех утра, как раз, когда мы вернемся в Лос-Анджелес.

Я падаю в кровать и почти уверен, что начинаю засыпать, как этот пиздюк снова стучит в мою дверь.

— Я все еще не могу спать.

— Вот... — я подошел к своей тумбочке и достал «Амбион», — прими две.

Я кладу две коричнево-оранжевые таблетки в его перевернутую, похожую на одеяло ладонь. Я не очень этому рад. Эти выблядки нужны мне самому, не особо приятно вот так их отдавать.

— Окей... а почему я останавливаюсь в «Стандарде»? Мне нравится «Чатуа Мармонт», — стонет он.

Ебать, перебьешься: у меня скидка в «Стандарде».

— Мест нет, приятель, — вру я, зная, что он слишком ленив, чтобы проверить, — а кроме этого, Гленн Ходдл и будущие звезды Голливуда отрываются в «Стандарде». Это снова модно.

— Западный Голливуд или центр?

— Западный Голливуд.

Тестообразные пальцы Конрада открывают пачку жвачки. Он предлагает мне одну. Я отказываюсь:

— Все говорят, что «Стандард» в центре намного круче, — он достает две жвачки и пихает себе в рот.

— Я бы поспорил. Центр притягивает артистичных личностей, но Западный Голливуд безусловно лучше для Гэри Бьюзи, — я проверяю его лицо на предмет хоть какого-то узнавания. Он улыбается, начиная понимать, — и большинство наших дел — там. Ты же не хочешь застрять в машине на забитой автостраде. Ты же знаешь, что тебя тошнит в машинах.

Поскольку он согласно дуется, я чувствую себя своим отцом на семейных пикниках; Норт Бервик, Кингхорн и Колдингхам. Пикники на каменных пляжах, под тусклым облачным небом и на холодном ветру. Не ешь так много мороженого, ты заболеешь. Неудивительно, что мы стали наркоманами. Деиндустриализация не причем: сахар и промозглый ветер сделал это.

Конрад снова ушел — «Амбион», наверное, расслабил его — и больше не дергает меня. Я дрейфую в ебнутом крепком сне-клипе, где из всех моих жизненные неурядиц Сальвадор Дали замутил ремикс, застрявший в моей голове. Когда я просыпаюсь, я еще более устал, чем когда-либо. Лежу в своей кровати большую часть дня, отправляю е-мейлы с ноутбука, избегаю звонков.

Вечером я заказываю столик для нас всех в «Винг Ли», прекрасном китайском ресторане в «Винн Хотел». Одно из моих любимых мест. С этой теплой и роскошной, но успокаивающей золотой мебелью и пышными садами. Здесь делают то, что делают в самых лучших местах в Вегасе: вынуждают тебя забыть о том, что ты в Вегасе. А еще это первый китайский ресторан в Америке, награжденный звездой «Мишлен». Помимо Конрада и Эмили, которую я хочу поставить к нему на разогрев, вероятно, не сегодня ночью, с нами Дженсен, верный друг нашей суперзвезды диджеинга. Он надоедливый, с кроличьими зубами маленький пидор с черной челкой, нависающей над его глазами; на удивление, его присутствие даже полезно — он отвлекает Конрада от надоедания мне. Митч, промоутер, тоже тут. Как всегда, еще и Карл, который пока не пришел. Я с трудом убедил Конрада не расторгать с ним контракт после инцидента с дилдо.

И сейчас пришли еще двое: Фрэнсис Джеймс Бегби и его жена Мелани приехали в Вегас на арендованной машине, превратив это в большое путешествие по пустыням. Потом они могут полететь обратно с нами, на арендованном реактивном самолете, что займет меньше часа. Некоторые уебки называют это частным реактивным самолетом. Но он арендованный и вычтенный из налогов. Опять же, пропаганда, нужная для запугивания и вдохновенного трепетания масс. Я не знаю ни одного звездного музыканта, достаточно глупого для того, чтобы иметь личный реактивный самолет. Просто закажи его, когда он тебе понадобится.

Мелани заколола свои волосы и оделась в стильное розово-лиловое платье для вечеринок. Франко — в белой рубашке и черных джинсах. Его волосы по длине — прическа номер два. Раньше мы тусовались по грязным кафе Лита с жесточайшим похмельем. Теперь — хорошая еда, наш общий порок, из-за которого мы встречаемся всегда в миленьких ресторанах. После того, как я представил их всем, я предлагаю ему:

— Слушай, о выставке в Эдинбурге, которая будет в мае; что думаешь о вечеринке? Мои диджеи сыграют. Карл Юарт был бы рад, — вбрасываю я, раздумывая о том, где же, блять, он; проверяю свой телефон, пока официант несет два подноса шипящих ребер. Огромные капли пота появляются на лбу Конрада, когда блюда ставят в центр стола, довольно далеко от его липких ручонок, — так что думаешь, Фрэнк?

Пока Франко колеблется, вмешивается Мелани:

— Ох, звучит, как отличная идея!

— Неа. Не хочу никакой возни, окей? — Фрэнк Бегби мотает головой, — туда и обратно, — говорит он, пока я ловлю Конрада, который близок к победе настолько, что в прямом смысле отталкивает Дженсена, чтобы получить свой приз.

— Без проблем, Франко. Меньшее, что я могу сделать, — говорю я, удивленно наблюдая за моей суперзвездой диджеинга. Он уже заполнил свою тарелку и усиленно работает над горой ребер с соусом барбекю, рассеянно болтая с Эмили. Ебать-копать, я уверен, что расслышал слова «трек» и «студия».

— Ну давай же, Джим! — убеждает Мелани.

— Хорошо, — улыбается Франко, — но я был против.

— Ох, и еще кое-что, — понижаю я голос и наклоняюсь ближе к нему, — я принес тебе деньги.

Франко молчит несколько длинных секунд:

— Все хорошо, друг. Все в порядке, — подчеркивает он, — просто приятно снова видеть тебя здесь, в Америке, и таким успешным. Он оценивает богато стилизованный ресторан, — жизнь — странная штука, да?

Все, что я могу — согласиться с этим утверждением. Как только я приготовился вернутся к теме денег, притащился Карл: осунувшееся лицо, ковбойская шляпа и темные очки. Он с девушкой, которой сильно за двадцать; у нее светлые волосы с малиновыми прядками и лукавые глаза. Он представляет ее как Шанель Хеммингсвот, журналиста портала о танцевальной музыке:

— Она пишет статью обо мне.

Он кратко переговаривается с Франко о Джусе Терри, Билли Биррелле и о других старых знакомых, а потом возвращается я на другой конец стола и присоединяется к Шанель. Конрад смотрит на него с натянутым презрением. Пока Карл изображает классическую кокаиновую закодированность, почти ничего не ест и разглагольствует, Конрад отчаянно подслушивает. Я пытаюсь не слушать это дерьмо, но в паузе между разговорами выцепляю: «Я зависим от женщин, но еще у меня аллергия на них, а это хреновое сочетание».

Шанель Хеммингворт остается равнодушной; очевидно, она уже была в такой ситуации.

Взглянув на часы, я прошу чек, плачу, и веду этих нашкодивших котят к клубу. Забудьте о поиске секса для других: вот самая сложная часть работы. В клубах Вегаса — дохуя охраны, поэтому нам нужно пробираться через лабиринты подвальных коридоров, откуда нас заслали в потную, битком набитую кухню (суперзвезда диджеинга относится к таким унижениям с раздражением, при этом его сильно искушают запахи готовки), а затем мы попадаем в премиальный ВИП-бокс, находящийся за диджейской будкой с пультами и микшерами. Карл тащит свой дорожный кейс с пластинками, потея, как министр кабинета Тэтчер, у которого в портфолио степень по разворовыванию; выглядит он опасно покрасневшим.

Когда мы прибываем, он сразу же направляется к большой бутылке холодной водки, стоявшей у сексуальной хостес — та делает ему напиток. Когда Карл забирает свой напиток и уползает в диджейскую будку, я предлагаю всем беруши. Мелани берет; Эмили и Франко нет.

— Тут будет громко, — предупреждаю я, неглубоко засунув свои, — я не собираюсь оглохнуть из-за ебаного диджея. И тебе не советую.

— Давай Джим, — уговаривает Мелани.

Франко неохотно берет беруши:

— Никогда особо не любил танцевальную музыку.

— Ты все еще фанат Рода Стюарта?

— Ага, все еще не против Рода, но ты слышал альбом «Guns N’ Roses» — «Chinese Democracy»?

— Да нет. Это больше не настоящие «Guns N’ Roses», там больше нет Слэша на гитаре.

— Да, но парень, который играет на гитаре сейчас, пиздец лучше, чем Слэш, — говорит он, внезапно прозвучав как старый Бегби. Затем вставляет беруши, чтобы я не успел возразить.

Карл слегка проебывается, и его часовой разогрев, ламповые старомодные винилы, что крутятся на оборудовании, которым не пользуются уже десятилетие (или больше), заходит не очень хорошо. Я всегда предупреждаю их о том, чтобы раскопали школьные олдскульные вертушки, так как пиздюк настаивает на виниле. Поначалу они думают, что это шутка, но потом обкладывают тебя хуями. Некоторые сразу отказывают: нетерпимость луддита стоила нам выступлений. И никого не ебет этот его дип-хаус. Толпа тусовщиков в Вегасе жаждет только жирных EDM-имен. Они сидят за своими столиками и напиваются, а потом массово выходят на танцпол, когда Конрад ковыляет заменить Карла. Хэдлайнер чертовски хорош — особенно если тебе нравится псевдо-проституция в виде сервировки столов, хз. Что касается меня, фирменный прыгающий дерьмовый EDM, который ставил Конрад — это прибыльно, поэтому я не могу критиковать его и говорить, что это, блять, неправильно. Это абсолютно непостижимо, но толпа в восторге.

Шанель, журналистка, походу испарилась, поэтому Карл постоянно бухает, делая хостес сложные пассы руками. Он сильно проебался. Он не вложил душу в этот гиг. И все из-за того, что пытался поразить девушку, которая тупо делает свою работу, чтобы хоть немного передохнуть от его хищнических намерений. Я отвожу его в сторону и пытаюсь обнадежить.

— Вегас никогда не котировал эйсид-хаус.

— Тогда какого хуя я тут делаю? — кричит он, пока Конрад выдает еще несколько поп-хитов для критически утрамбованного бухого танцпола.

— Зарабатываешь деньги. Возвращаешь свое имя.

Карл крайне сложно переживал расставание со своей женой Хеленой. Я устроил его на саппорт этого гига Technonerd, хотя они оба этим недовольны. Но это — «Саррендер» в «Винн», один из самых больших ночных клубов в США. Так что термин «неблагодарный уебок» в моей голове частично обоснован.

«Саррендер» — олицетворение богатства, да и мы делаем целое состояние, но этого, как всегда, недостаточно. Всегда недостаточно. Ни для Карла, ни для Конрада, который после гига всегда заводит старую шарманку, пока мы пьем перед тем, как поехать в аэропорт.

— Почему у меня нет резидентства в XS? У Гетты оно в XS есть!

XS — другой ночной клуб «Винн», который еще пафоснее, чем «Саррендер». Пафоснее, чем что угодно, даже древнеримские дворцы порока и декаданса.

— Потому что Гетта — это Гетта, а ты Конрад Technonerd, — ядовито выдаю я, сканируя выражение его недовольного лица. — В следующем году ты будешь с ним, друг. Давай насладимся этим экспресс-лифтом до статуса суперзвезды.

— Значит, «XS» в следующем году?

Еб твою мать. Жадный жирный мудак.

— Посмотрим, дружок. Но прогнозы хорошие.

— Тут девушка... я сказал ей, что возьму их с подругой в Лос-Анджелес, — и он кивает в сторону двух секс-ракет с загаром, волосами, зубами, глазами, бюстами и ногами, которым удалось проскользнуть через охрану в наш бокс.

Бляпиздец. Это означает, что я должен оформить пропуска, документацию и страховку для этих подленьких, но горячих девчонок, которые уже нацелены на толстого голландского мальчишку. И я уже договорился о дорогой шлюхе в «Стандарде» для ненасытного уебка. Надеюсь, им понравится вкус вагин и закидывание экстази в задницу. Мы сели в мини-автобус. Карл в говнище, падает на задние места и что-то орет про кокаин. По крайней мере, Эмили ведет себя тихо: она разговаривает с Мелани.

— Должно быть, говняно знать, что ты больше не диджей, — кричит Конрад Карлу. Дженсен посмеивается, а обе девушки вздыхают в поддельном восхищении.

— Отъебись, головка от хуя, — и он достает телефон, показывая фотографию Конрада с дилдо на голове.

Я закатываю глаза — надвигается ураган. Франко поворачивается ко мне и кивает:

— Учитывая, сколько ты зарабатываешь, ты заслужил быть их нянькой!

Я научился быть нянькой из-за тебя: пытался следить, чтобы ты никому не отрезал голову.

— То же самое я говорю себе.

Частная взлетная полоса примыкает к МкКаррону, это самый короткий путь. Я всю дорогу в телефоне, пытаюсь организовать пропуск для девушек, одну из которых похабно лапает Конрад, пока Дженсен ведется на каждое слово Эмили, которая просвещает о своих вдохновителях — будто не понимает, что у него ноль шансов. Карл притих. Мне не нравится видеть его таким. Мы заходим в реактивный самолет и готовы к тому, чтобы взлететь с минимумом возни. Мелани впечатлена, как и Франко. Он смотрит на меня с сомнением.

— Это списано с налогов от расходов, — уточняю я, — дядя Сэм платит нам за то, что мы ебем окружающую среду, ведь таким образом мы попадем в наши кровати, не потратив еще одного дня без сна в наполненном веселящем газом отеле Вегаса.

— Отлично, — с сомнением говорит Франко.

Несмотря на то, что полет короткий, я паникую без «Амбиона» и трогаю желтую банку в кармане своей потной рукой. Мы приземляемся в частном аэропорту Санта-Моники, где я прощаюсь с Франко и Мелани, которых в этот час встречают очень понимающие друзья. Эмили присоединяется к компании своих приятелей, Карла ждут два неряшливых нарика, с которыми он пропадает в этом темном утре. Я уже собираюсь вызвать такси для Конрада, Дженсена и девушек, а также «убер» для себя, но Конрад против.

— Ты должен поехать со мной в «Стандард», убедиться, что сучья шлюха, которую ты нанял, придет, — командует он, запихивая шоколадную плитку в рот.

Моя квартира в ебаных десяти минутах отсюда. Я за гранью усталости, моя челюсть трясется, когда я думаю о своей кровати. Не самая лучшая конструкция, но очень дорогой матрас. Западный Голливуд в тридцати минутах отсюда, даже если в этот час улицы пусты, плюс столько же обратно. Но он же у нас талант. Этот толстый, неприятный, избалованный женоненавистник, мелкий хуй, который зовет женщин шлюхами и суками, потому что он очень богатый белый пацан, пытающийся имитировать какого-то тупого черного рэпера, которого он встретил однажды на хип-хоп конференции: он ебаный талант.

— Окей, — говорю я, чувствуя как увядает моя душа.

Я отключаюсь на переднем сидении рядом с водителем, пытаясь заблокировать шаблонно-очаровывающую болтовню Конрада и поддельный льстивый смех Дженсена и девушек. Я уже хочу вернуться обратно, в Эдинбург, на Новый Год. Я даже поспал бы на неудобном матрасе в доме отца, в свободной комнате. Потом я думаю о Виктории и понимаю, что у Лос-Анджелеса есть свои плюсы.

К счастью, когда мы приезжаем в «Стандард», эскорт, Брэнди, уже ждет, и она очень неплоха. Конрад пропадает с ней и двумя девушками, оставляя несчастного Дженсена без вечеринки. Но у него есть комната, оплаченная «Цитадель Продакшнс», позже оплаченная их клиентом Конрадом Эпплдурном под видом менеджерской траты. Я заказываю «убер» обратно в Санта-Монику, к своей кровати. Я пытаюсь уснуть, страшно жаждя комы, вызванной «Амбионом». Сопротивляюсь, мои глаза яростно периодически открываются, со страхом изучая потолок. Когда мир снов настигает, он похож на театральную сцену, где я принимаю участие в постановке Ноэла Кауарда — с Франко с моноклем и в смокинге, и в бальном платье — смеси Вики и Мелани.

Моя квартира в Санта-Монике находится в тоскливом комплексе на углу квартала. Оранжевая краска, покрывающая наружные стены была разбавлена для экономии денег, сейчас она свернулась от нахально-дерзкого до скудно-безвкусного покрытия, бледнея у поворота на боковую улицу. Но есть и плюс — доступная всем терраса на крыше, с бассейном, которым никто почти не пользуется, кроме двух курящих французских королев. По утрам — так я называю послеобеденное время, у меня тенденция общаться терминологиями диджеев — я люблю сидеть там с ноутбуком, отвечая на е-мейлы и звонки. Как раз настиг звонок, которого я долго избегал — промоутер из Амстердама. Бедный пиздюк очень настойчив, придется взять трубку. Ебаные часовые пояса.

— Дез! Мы играем в телефонные салки!

— Нам нужен Карл на ADE, Марк. Он модный. Карл Юарт — это эйсид-хауз. Да, эта ярмарка, которую мы все знаем и любим, приходится на тяжелые времена. Но все обязательно вернется. В следующем году — тридцатилетие Ибицы-87. Нам нужен N-Sing.

Я молчу. Обидно, когда кто-то выкладывается на все сто, а ты знаешь, что разочаруешь их.

— Марк?

Я смотрю на слепящее солнце, закрывая глаза. Надо было намазаться солнцезащитным кремом. Я думаю: повесить трубку или сказать Дезу, что не слышу его?

— Мы не сможем попасть на ADE, друг. У нас другой гиг в Барсе.

— Подонок. Ты обещал мне в «Фабрик», что вы будете на ADE!

Я тогда был обнюханный. Никогда не давай обещаний под наркотой.

— Я сказал, что мы попробуем. Гиг в Барсе, хорошая сцена для Карла, Дез, мы не могли упустить этого. Они дали нам место на «Сонаре» в этом году. Я не могу разочаровать их.

— Но ты можешь разочаровать нас?

— Дез, мне жаль, друг. Ты знаешь эти дела.

— Марк...

— Да, Дез?

— Ты мудак.

— Не буду с тобой спорить, Дез.

Я встаю, прохожусь к парапету и смотрю на пробку на автостраде, медленно ползущую в сторону пляжа. Вдалеке слышен стук колес нового метро до центра Санта-Моники, которое наконец-таки соединило пляжные города с Лос-Анджелесом и Голливудом. Было время, когда я был рад по этому поводу; сейчас я понял, что даже не был в нем, и, к моему ужасу, не могу понять, когда мне вообще на него было нужно. Вместо этого я разъезжаю на арендованных машинах по душным автострадам, ища парковки возле отелей и в подземных гаражах офисов. Ебать.

— Правильное решение, Марк. Иди на хуй, ты, двуличный уебок! Если бы ты знал, через что мне пришлось пройти, чтобы внести твоего друга-наркомана в этот ебаный список!

— Так Дез, давай выдохнем.

Он вздыхает:

— Ладно, но все равно, пошел ты на хуй.

— Я тебя тоже люблю, Дез.

— Ага, конечно, — и он кладет трубку.

Я честно чувствую себя полным уебком, но, как только я это признаю, чувство сразу же угасает. Раньше я никогда не был таким толстокожим, даже когда притворялся таковым. Потом внезапно это просто появилось. Будто я ебаный Тони Старк, который придумал экстрасенсорный костюм Железного Человека. Единственный минус этой брони очевиден: тебя ничего не ебет. Проблема? Ну, это как антидепрессант. Тебе не хуже, но ты скучаешь по эйфории.

Последние несколько дней были такими дезориентированными. Путешествие, часовые пояса, отсутствие сна. Казалось, все это время я на телефоне и без всякого прогресса. Это все из-за дерьма с мобильными банками: ничего не работает нормально, если ты живешь между странами. Я потратил половину дня, разговаривая с банком в Голландии, «АБН АМРО», заставляя их перевести деньги на мой американский аккаунт «Ситибанка» в США. Конечно, снять деньги из банкомата — пиздец как сложно, а потом... просто нахуй банки.

Чувствую себя от «Амбиона», как на отходосах. В мои глаза будто насыпали песка, они пульсируют. К счастью, Вики помогает, придя и затащив меня в постель. Она говорит мне, что больше никаких таблеток, только секс. После занятий любовью я впадаю в глубочайший сон, такого у меня не было месяцами. Утром я радуюсь, что она осталась. Здорово просыпаться с ней. Даже если неприлично рано для меня — но я чувствую себя отдохнувшим, впервые за годы. Она даже уговорила меня пробежаться до пляжа. Несмотря на то, что она бежит медленно, мне сложно угнаться за ней, пот хлещет, а легкие горят. Потом у нас полдник, мы возвращаемся обратно в мою квартиру. Вики растягивается, от души зевает, ее обожженные от солнца волосы расползаются по моей подушке, и сквозь истощение я понимаю, что не был так счастлив многие годы.

Вечером мы направляемся на выставку Франко, или «Джима Фрэнсиса» — такой у него сейчас профессиональный псевдоним. Я предлагаю ей ехать на метро. Вначале она сомневается, но потом соглашается, и мы парим в расслабленном, игривом настроении в центр Лос-Анджелеса. Вики одета в сногсшибательнее черное блестящее платье, ее волосы заколоты. Я чувствую, что я на коне, везучий подонок.

Галерея находится в одноэтажном переделанном складе, в пятнадцати минутах ходьбы от Першинг Сквер, в районе, который насыщен уличным искусством. Мы беседуем с Мелани, с которой у Вики уже зарождается связь. Хоть Вики англичанка и ниже, есть небольшое сходство в том, как они разговаривают и двигаются. Кажется очень странным, что у нас с Франко одинаковый вкус на женщин. В брюках чинос и майке он стоит слегка в стороне ото всех. От него все еще веет чем-то, что заставляет незнакомцев подходить к нему с опаской, но теперь это скорее усталость, чем неприкрытая агрессия. Мелани источает обаяние, оправдывая себя — пока она приветствует новых посетителей, которые, наверное, потенциальные покупатели.

Мы направляемся к Франко, который тепло приветствует нас с Вики. Я не рассказывал ей нашу предысторию (и мою), кроме того, что он был немного грубым и в старые дни сидел даже в тюрьме, прежде, чем открыть себя в искусстве. Пока он говорит с ней о картине, изображавшую распятие Камерона, Милибанда и Клегга, я смотрю на ухмыляющегося, харизматичного темноволосого паренька, возле которого все суетятся.

— Это Чак Понс?

Франко кивает, а Вики замечает:

— Я работаю над продвижением его последнего фильма от «Парамаунта» вне Америки. Но с ним лично не встречалась!

Восторженная, слегка аутичная звезда направляется к Джиму Фрэнсису, художнику, ранее известному как Бегби. Нам с Вики кивают и улыбаются прежде, чем сфокусироваться на Франко.

— Джимбо! Мой пацан! Давно не виделись!

— Да, давненько, — признает Франко, но его лицо неподвижно.

— Мне нужна голова! Мне нужно, чтобы ты дал мне голову, бро, — смеется он. Франко остается безучастным. — Шармейн, моя бывшая... — он приглушает свой голос, Вики извиняется и идет в туалет, а я притворяюсь, что смотрю на экспонаты на стене. Я понимаю, что Понс, очевидно, пытается заставить Франко сделать голову Шармейн Гаррити, его бывшей жены и коллеги по Голливуду. Я беру стакан красного вина с подноса и слышу, как он умоляет: — Помоги брату, чувак.

— Я уже помог. «Охотник наносит удар», помнишь?

— Да, чел, жаль этот фильм. У меня были реальные проблемы с акцентом. Ты замечательно работаешь, а я хочу оригинального Джима Фрэнсиса!

— Заткнись, — я слышу, как говорит Франко, пока смотрю на картину с распятием, — хочу, чтобы такие заказы были конфиденциальными.

— Без проблем, бро. Как я могу с тобой связаться?

— Дай мне свой номер, и я наберу тебя, — говорит Франко.

— Конечно, приятель, — бубнит Понс, диктуя свой номер, пока Франко вбивает его в свой телефон, — ты на меня больше не дуешься, чувак?

— Нет. Ни капельки, — отвечает Франко.

Понс игриво толкает его в плечо.

— Круто. Свяжись со мной, бро! Назови свою цену. Надо успеть, пока я могу себе позволить тебя!

Чак уходит с ухмылкой, возвращаясь к своей шайке, Франко следит за ним глазами. Я проскальзываю на сторону художника.

— Так что, вы братаны с идиотами из Голливуда и рок-звездами?

— Неа, — говорит он, трезво смотря на меня, — они не твои друзья.

Вики возвращается из туалета, но ее перехватывает Мелани, и они начинают болтать с двумя другими женщинами. Я ловлю момент, копаюсь в сумке и отдаю конверт Франко.

— Вот.

— Нет... нет... все хорошо, друг, — и он отталкивает конверт, будто я пытаюсь всучить ему собачье дерьмо.

— Это твое. Деньги по сегодняшнему курсу. Пятнадцать тысяч и четыреста двадцать фунтов стерлингов. Мы можем обсудить метод подсчета...

— Мне они не нужны, — он мотает головой, — ты должен отпустить прошлое.

— Это я сейчас и делаю, Франко, — я протягиваю конверт, — возьми, пожалуйста.

Внезапно парень в очках с черной оправой, который, как я предполагаю, его агент, спешит к нам. Очевидно, он взволнован. Говорит Франко:

— Сэм ДеЛита только что купил статую за двести тысяч долларов! Голову Оливера Харбисона!

— Отлично, — говорит Бегби, абсолютно непоколебимый, сканируя толпу, — Акселя Роуза тут нет?

— Я не уверен, — говорит парень, озадаченный подобной реакцией, — я проверю. Наслышан, — и он смотрит на меня. Франко неохотно представляет нас друг другу: — Это мой агент, Мартин. Это Марк, друг с родины.

— Приятно познакомиться, Марк, — Мартин трясет мою руку, — я позже с вами поговорю, ребята. Тут есть комната, над которой нужно поработать!

Как только Мартин уходит, Франко говорит:

— Видишь? У меня есть все, что я хочу, друг. Ты ничего не можешь дать мне. Так что оставь деньги себе.

— Но ты бы помог мне, если бы взял их. Ты можешь сделать что-то для меня.

Франко медленно качает головой. Он окидывает взглядом комнату, улыбается и кивает людям:

— Слушай, ты кинул меня, и я тебя простил, — говорит он тихим голосом. Машет шикарно одетой паре, мужчина приветственно машет в ответ. Это еще один актер, который снимался в фильме, я видел его недавно в самолете, но не могу вспомнить его имени или названия картины. — Плохие решения, которые я принимал, случились бы в любом случае, но тогда, где бы я был сейчас? — и он слегка улыбается мне. — Но я отпустил прошлое.

— Да, и я тоже хочу, — говорю ему, скрывая свое раздражение.

— Рад за тебя, — говорит он, даже не так уж и язвительно, — но тебе нужно найти свой путь, дружище. Последний раз, когда ты пытался, ебаная машина сбила меня из-за тебя, — он останавливается, и знакомый холод появляется у него в глазах.

Этот взгляд прожигает мои внутренности.

— Франко, прости меня, я..

— Не втягивай меня в это. В этот раз это должен быть соло-гиг, — внезапно улыбается он и мягко бьет меня в плечо, пародируя старого Бегби. И до меня дошло: этот пиздюк смеется надо мной.

— Еб твою мать... это извращение! Я тебе предлагаю тут деньги, Фрэнк! Деньги, которые принадлежат тебе!

— Они не мои, они от продажи наркотиков, — говорит он с покерфейсом. Потом берет меня за локоть, отводит в сторону, к картине с Джимми Сэвилом, неизвестным в Америке, который лежит избитый в кашу у «Алхамбра Бара». Глаза Сэвила вывернуты, кровь из его гениталий расплылась по его белым спортивкам, как темно-красная моча. Ниже название:

ТАК МЫ РАЗБИРАЕМСЯ С ПЕДОФИЛАМИ В ЛИТЕ (2014, масло на холсте)

Он указывает на красную точку, поясняющую, что картина продана.

— Это мое. Я раньше разъебывал лица людей и сидел за это. Теперь я делаю на этом деньги.

Я смотрю вокруг, анализируя портреты и отлитые головы, которые он создал. Должен признаться — я мало понимаю в искусстве: это самая большая куча дерьма, что я когда-либо видел в своей ебаной жизни. Он полностью обыгрывает этих толстолобых, избалованных богатых уебанов, которые, наверное, думают, что коллекционировать работы этого тюремного дикаря — круто. Неплохая игра, уебок, но еб твою мать — вылить чье-то лицо, а потом изуродовать его, это, блять, не искусство. Я наблюдаю за обитателями галереи, слоняющимися от одного экспоната к другому, глаза выпучены, показывают, рассуждают. Загоревшие мужчины и женщины с выточенными в спортзалах телами, одетые в хорошую одежду, отлично подстриженые, воняющие топовыми одеколонами, духами и богатством.

— Ты знаешь, откуда их деньги приходят? Наркоторговля? Торговля людьми, еб твою мать!

Несколько людей, стоявших рядом, поворачиваются на мой крик. Краем глаза я замечаю охранника, который вытягивает шею.

— Тише, друг, — Франко выглядит так, будто он в восторге. — Ты позоришь себя.

Я чувствую проступающий на моем лице скепсис.

— Теперь ты мне говоришь не быть мудаком на людях: все карты сошлись! Теперь скажи мне имя твоей любимой благотворительности, Франко, еб твою мать!

— Я не верю в благотворительность, Марк. И зови меня Джим, пожалуйста.

— Во что ты тогда веришь? Я что, должен отдать пятнадцать тысяч «Хибс»?

— Я верю в заботу о своей семье, друг, — он кивает на свою, как с картинки, калифорнийскую жену, в то время как колонки внезапно грохочут, и агент Мартин становится перед всеми.

Вики возвращается ко мне.

— Все хорошо? — спрашивает она. — Что это? — и указывает на конверт в моей руке.

Я кладу его обратно в сумку и закрываю ее.

— Пытаюсь отдать Фрэнку то, что я должен ему, но он не берет.

— Ну, я должна сказать, выглядит очень по-шпионски. Это деньги от наркосделки?

Франко поворачивается. Я не могу взглянуть пиздюку в глаза, потому что, как я подозреваю, ни один из нас не сможет сохранить бесстрастное лицо.

— Мы только расплачиваемся талонами на еду в Лите, — говорю я ей.

Когда я снова смотрю на Франко, кто-то стучит пальцами по микрофону, создавая статичный треск, чтобы усмирить толпу. Мартин прочищает горло.

— Спасибо всем, кто пришел. Я хочу представить вам директора этой галереи и покровителя искусства города Лос-Анджелес, Себастьяна Виллера.

Светловолосый, краснолицый, мудак из деревенского клуба, который выглядит, как любой американский политик, которого я видел, встает и начинает говорить полное дерьмо о Бегби. О том, что его работы — величайшее достижение человечества. Я не могу слышать это дерьмо! Все, о чем я думаю, так это о возвращении домой с Вики. Думал, что я уже насытился послеобеденным сексом. Нихуя. Я смотрю на нее — ее похабная улыбка говорит, что она думает о том же. В тот момент, когда мы решаемся улизнуть, диджей начинает играть фанк — Франко и Мелани слаженно танцуют.

Ебать. Этот мудак. Танцует. И уебок неплохо двигается. Это настоящий ебаный Фрэнсис Бегби? Может быть, дело во мне. Может быть, мои поверья о Бегби выдернуты из другой эры. Может быть, мне стоит отпустить это дерьмо, так как Джим Фрэнсис, очевидно, отпустил.

6. Больной — в поисках Юэна Маккоркиндейла

Алкоголь и наркотики — мальчишеские игры: ни от чего не бывает так хреново после пятидесяти, как от похмелья или отходосов с экстази. Даже учитывая Рождество, ты просто чувствуешь себя настолько слабым и тупым, что обязан посмотреть фактам в лицо: выжатое, скудное, проходящее веселье, которое не оправдывает тех ужасов, которые следуют затем.

Поэтому я полулежу на удобном диване перед огромной плазмой у камина в доме Маккоркиндейлов с чашкой чая. Я переключаю каналы, пытаясь оставаться позитивным. Вижу в саду Бена, с широкой улыбкой болтающего по телефону. Я решил побыть тут еще пару дней, а потом отправить его на Юг — сразу после матча «Хибс» – «Роверс». Я был против шотландской независимости, так как был уверен в том, что мы проебемся. Теперь я изменил свое мнение: атмосфера и уверенность в городе говорят о том, что мы справляемся лучше, чем южане. Думаю позвонить Джилл, размышляя о эдинбургских «Коллегах» — может, поискать новых рекрутов и привести их в форму?

Меня отвлекает Карлотта, называющая меня дорогим братом и в буквальном смысле нависающая прямо надо мной. Повестка дня очевидна: отсутствующий муж, опозоренный мужчина из прежде уважаемой семьи. Карлотта не собирается ни уходить, ни говорить — и я не в курсе, как долго я смогу притворяться, что не чувствую, что она сверлит взглядом мою макушку. Это был ее modus operandi с самого детства. Она всегда знала, как тягостно подобное, как беззвучная ненависть накаляет обстановку. Я решаюсь заговорить.

— Привет, сестренка. Просто не могу решить, что посмотреть. Я беру пульт, жму на кнопку телегида и читаю о том, что будут показывать: — «Очаровательная романтическая комедия с Одри Тоту», которая не Амели...

— Ты должен найти Юэна! Найди моего мужа!

Я поднимаю глаза, и она впивается в меня. Звучит она так же сурово, как и выглядит. Поворачиваюсь к ней и развожу руками.

— Сестричка, я сейчас не настроен на крики... — и это неверный ответ. Она прожигает меня убийственным взглядом, как умеют страстные латинки, — он вернется, когда...

— НАЙДИ ЕГО!

Что может быть хуже, чем бродить по вымершим холодным улицам между Рождеством и Новым годом? Остается быть здесь и терпеть вой банши. Я соглашаюсь и она уходит, топая по деревянным ступенькам.

Пока я надеваю куртку, шарф и шапку в прихожей, подходит Росс и молча вопросительно смотрит на меня. Этот парень — точно сын своей матери.

— Как дела? Что кузен Бенито делает снаружи? Какие-нибудь штучки с девушками, даже не сомневаюсь.

Потом я понимаю, что мелкий уебан сжимает кулаки, будто жаждет выйти со мной один на один!

— Мама сказала, что это ты свел папу с той женщиной, — громко блеет он.

Дерзкая кобыла! И нахальный маленький уебок туда же! Ну ок, пиздюк выходит в схватке один на один с большими мальчиками. Я смотрю на него точно так же, а потом приглушенно шепчу:

— Может быть, это твоя вина? — вижу, как недоверчиво приоткрывается его рот. — Может, это ты вынудил Юэна себе что-то доказывать? Все это твое нытье девственника о том, как ты не можешь попасть в дырку.

— Что... Да как ты... Кто сказал...

— Ты должен и это тоже иметь в виду, — я закидываю шарф за плечо и начинаю застегивать куртку.

Он начинает быстро моргать; его губа дрожит.

— Ты не можешь... Ты не... — он пытается убежать, но я хватаю его за руку. — Отпусти меня!

— Давай, беги к мамочке, — хмыкаю я. Он перестает вырываться. — Это очень поможет тебе пройти квест «как остаться девственником навеки». Так ты стопудово придешь к своей цели.

Росс опускает голову, будто изучая воображаемый мир «Майнкрафта» под ногами.

— Подними голову, — говорю я ему, — будь мужиком, еб твою мать.

Ему физически тяжело это сделать:

— Но... но... но...

Я помогаю ему, взяв его за подбородок, и заставляю его смотреть в глаза.

— Ты не можешь найти дырку. Хорошо. Я помогу. Понимаю, как это важно, — отпускаю его лицо, — твоя мать тебе с этим не поможет, Росс. Твой отец... — никто не просил Юэна ебать Марианну или записывать это на видео. Эта шлюха... ее развратные приключения вдруг возбуждают меня. Это я должен был ее трахнуть, а не этот хуила... — ... но я помогу, — говорю я ему и он выпучивает глаза. — Если ты этого хочешь.

— Да! — он все еще уныл, но что-то загорается в его глазах, — ты... поможешь мне?

— Конечно, я помогу тебе! — бью его в плечо. — Кровь гуще воды. Хочу, чтобы ты жил полной сексуальной жизнью, чтобы мог говорить с женщинами и наслаждаться их компанией, — я веду его к входной двери, понижая голос. — Не хочу, чтобы ты тратил все подростковые годы на мастурбацию, задыхаясь при виде любой девушки, которая входит в комнату, — объясняю я, наслаждаясь тем, как его лицо становится темно-бордовым. — У меня был отличный друг, его звали Дэнни Мерфи; так вот, у него никогда не было такого, — мечтательно протягиваю я. — Так что мальчик вырос ненормальным. Не хочу, чтобы такое случилось и с тобой, мой друг.

Я чувствую, что моя лживая речь его тронула.

— И что ты получишь с этого? Почему ты хочешь помочь?

— Ну, у меня есть одно значимое преимущество перед твоими мамой и папой.

— Какое?

— Я не считаю, что ты маленький глупенький малыш. Для меня ты — нормальный молодой человек, который пытается найти свой путь, и я понимаю, что сейчас это — самое важное для тебя в жизни.

— Так и есть! — благодарно пищит Росс, — рад, что кто-то это понимает!

Я киваю вверх, призывая его быть потише:

— Да, я понимаю. Ты знаешь, чем я занимаюсь?

Росс вертит головой, проверяя, чист ли горизонт. Потом смотрит на меня, закусив нижнюю губу:

— Слышал, как мама и папа говорили об этом. Что-то типа эскорт-агентства.

— Точно. У меня бизнес для помощи одиноким и напряженным людям, жаждущим противоположного пола. Это то, чем я занимаюсь.

— Ты бы мог...

Я вновь понижаю свой голос и киваю в сторону деревянной лестницы:

— Шшш... Да я могу, — слышу, как яростно бродит Карлотта, хлопая дверьми и топая по полированному полу. Я смотрю в сад, где Бен уже закончил болтать и готов войти в дом, чтобы попросить денег. Не ребенок, а машина, пожирающая деньги.

Я виню в этом Суррей и их неосторожное, снисходительное воспитание, или, что, наверное, более реалистично — их спланированное унижение Саймона Дэвида Уильямсона; они заставляют меня сражаться в этой игре — в игре, которую я никогда не выиграю.

— То, что тебе нужно — это опытная женщина, которая проведет тебя через потерю твоей вишенки.

Росс смотрит с ужасом:

— Но мне нравится...

Я перебиваю его:

— Знаю я, кто тебе нравится: энергичная, с ангельским ликом школьная прожигательница сердец. Расхаживает так, будто знает, что она супер-модель на этой игровой площадке. Но чтобы охотиться на такую дичь, тебе нужны инструменты — и я говорю не о пушке у тебя в брюках, которая, я надеюсь, Уильямсон 9.5 калибра, нежели чем Маккоркиндейл 5.5. Если ты понимаешь, о чем я.

Покрасневшее лицо ребенка говорит мне о том, что второе ему более близко.

— Нет, дружок, тебе нужна уверенность, которую тебе даст этот опыт; и в общении, и в сексе. Вот что предлагает профессор Сай из Университета ебли. Теперь обдумай это. И нихуя не говори своей матери. Это братская тема. Обещаешь?

— Да... Спасибо, дядя Саймон, — благодарно пищит он, по-дружески стукая меня кулачком.

За его плечом появляется Бен, выглядящий немного самодовольно, и пялится на нас.

— Бенито-бандито! Я пытаюсь уговорить твоего маленького кузена, — и я кладу руку на плечо прыщавого юнца, — чтобы он присоединился к нам в ИР игре.

— ИР игре... — произносит Бен своим ленивым, пригородным акцентом с чувством превосходства... Боже мой, он — один из них. Мой сын — один из них. — Это как-то связано с дядей Юэном?

— Нет! ИР — это Истер Роуд. К игре против могущественных «Роверов»!

— Ага, круто, — не очень восторженно говорит Бен, но оживает, когда замечает, что я полностью одет. — Куда ты идешь?

— Небольшая работенка от твоей тети.

— Ты идешь искать папу? — блеет Росс. — Я тоже хочу пойти!

— Невозможно, мой друг, — говорю я и слышу топот спускающихся шагов.

— Росс! — рявкает Карлотта из дверного проема. — Ты остаешься здесь со своим кузеном!

У Росса на лице виноватое выражение потрясения.

Я подмигиваю ему, что, походу, не особо его утешает. Самый подходящий момент для моего побега. Достаточно семейного дерьма! Эта праздничная гниль на календаре — полное мозгоебство, спасибо Христу (буквально), что только раз в году.

Так что я отправляюсь на свои удручающие поиски. Морозный холод кусает меня за щеки, безжизненно светит уличный фонарь. Дневные часы столь мимолетны, что это почти оскорбительно — вставлять настолько серые куски дерьма в полную темень. Смешно: в юные годы я всегда хотел покинуть этот город. Тогда Лондон представлялся мне большим холстом. Сейчас я чувствую необъяснимую лояльность к своему городку. Даже думаю немного прогуляться до Лит Валк, но это, уверен, подарит мне сокрушительное уныние. Единственное, что может быть хреновее, чем слышать «БОЛЬНОЙ, ТЫ, УЕБОК, ГДЕ ТЫ НЫКАЛСЯ?» (из грязного паба на максимальной громкости) — не услышать их вообще. Я держу свой курс в сторону Королевского лазарета — места работы Юэна. Когда я вхожу в приемную, они звонят персоналу по моей просьбе, а потом сообщяют мне, что «доктор Маккоркиндейл в отпуске до шестого января».

Я сажусь на обратный автобус. Холодно — пиздец. Мое лицо жжет из-за холодного воздуха, губы потрескались. Я захожу в «Бутс» купить бальзам для губ и презервативы.

Он, все-таки, не потерявшаяся жена, поэтому нет смысла ползать по автобусным остановками или вокзалам — я делаю выбор болтаться по лобби отелей. По крайней мере, в них тепло. У Юэна есть бабки, но он чересчур скупой дрочила, чтобы раскошелиться на «Балморал» или «Каледониан». Это будет чистенькая эконом-сеть — и я прохожусь еще по нескольким местам. Они забиты продавцами и рекламщиками, но нигде нет опозорившегося ортопеда.

По той же логике, Юэн явно не пошел в дорогое эскорт-агентство. Спорим, он трется в саунах, наслаждаясь острыми ощущениями от сделки, — и часть его существа возбуждена от потенциально унизительной встречи с коллегами. Да, я думаю, ему подсознательно хочется всей этой драмы. Я посетил парочку «Мэри Тайлер Мур» — один в Лите, а другой в Нью-Таун, безуспешно показывая всем рождественское фото Юэна, которое я сделал на телефон.

Я нахожу эти помещения безвкусными, а их грязную клиентуру — удручающей. Местечко в Ист Нью-Таун похоже на потрепанный государственный офис из восьмидесятых. С настолько безвкусной приемной, что чувствуешь себя так, будто ты тут, чтобы получить паспорт, а не привести себя в порядок. Я выхожу на улицу, готовый закруглиться и вернуться с пустыми руками, столкнувшись с гневом Карлотты, когда слышу, что позади кто-то возникает. Потом слышу голос:

— Эй, друг, подожди минутку.

Поворачиваюсь. То, что я вижу — ебаное сумасшествие.

Его узкие глаза горят намерением сообщить, что у меня большие проблемы. На нем дорогой костюм, но сидит паршиво — будто стал влажным из-за того, что он, вообще-то, носил его в сауне. Я знаю его — это псих, который владеет несколькими учреждениями, для него Терри однажды делал кое-какую работенку. Это не очень хорошо. Когда незнакомец называет тебя «другом».

— Это ты ходил по саунам и спрашивал про парня?

— Ага, — я перехватываю инициативу и показываю ему фотку на телефоне.

— В общем, если ты играешь в детектива и не подходишь к сучкам, это не кошерно, — говорит этот ублюдок. Бог высрал этот ебаный гной, пока у него был запор и он сидел на толчке, размышляя, что же такое «мразь». Должен сказать, не лучшая работа создателя.

— Парень чутка потерялся, — объясняю я. — Его жена, моя сестра, поймала его на делишках вне дома. Выгнала его. Теперь она хочет его вернуть. Я думал, что он наверняка блядствует, вот и все.

Все это время, косые и злобные глаза этого уебка перескакивали с телефона на мое лицо. Потом он внезапно говорит:

— Я знаю тебя! Они зовут тебя Больным!

Они — это, предположительно, его умственно отсталые приятели-идиоты.

— Ха... давненько я подобного не слышал.

— Даааа... ты сейчас работаешь в Лондоне. С Лео и греческим мудилой, как там его имя...

Мое сердце замирает. У этого заторможенного продукта кровосмешения — длинные руки, как и у его друзей-уебанов. Если они соберутся вместе, то не будет места, где я смогу прятаться, а это значит, что нужно содействовать.

— Андреас.. Да, и Лео, отличные ребята. Но это все — в прошлом. Сейчас у меня респектабельное агентство знакомств. У нас есть приложение...

— Ты, парнишка из Лита, — обвинительно говорит он, — раньше таскался с Франко Бегби.

— Ага, — допускаю я. Ненавижу, как эти кретины пользуются термином «таскался», их жалкий гангстерский сленг раздражает меня, и я просто не могу поверить, что слышу имя Бегби; жестокий психопат, который смог надуть тюрьму и выйти благодаря искусству. Этот ужасный сон становится мрачнее каждую секунду. Темно, холодно, похмелье и я хочу на диван. Даже словесные оскорбления Карлотты более приятны, чем находиться сейчас в неприятной близости с этим уебком. Теперь ветер хлещет ледяным дождем прямо в лицо.

— Ну, меня не волнует, кто ты, просто не заходи на мою территорию и не суй свой нос. Уяснил?

— И не собирался. Как я уже объяснил, я искал своего зятя, он доктор и он...

Следующее, в чем я уверен — воздух выходит из меня из-за незаметного удара в кишки... Я еле могу дышать, тянусь и хватаюсь за перила. Люди ходят рядом под дождем, некоторые на остановке, другие курят у паба. Ни один уебок не заметил нападение этого хуилы на меня!

Смотрю вверх в его безжалостные глаза.

— Я возьму этот телефон, — и указывает на мобильный в моей руке.

— Мой телефон... какого хуя?..

— Не заставляй меня повторять этого снова.

Я отдаю ему телефон, ненавидя себя за это, пытаюсь восстановить дыхание. Побег или ответное нападение для меня сейчас за пределами возможностей. Это уебок — убийца. Он, как ни в чем не бывало, вбивает свой номер в мой телефон, звонит себе и скидывает. Отдает телефон обратно.

— Теперь мы обменялись контактами. Так что я дам знать, если парнишка появится. А сейчас — держись, блять, подальше от моей территории, пока я сам не приглашу. Понял?

— Понял, — чувствую, как дыхание восстанавливается, — спасибо. Я ценю это.

А сам думаю: есть ли у этого мудилы есть хоть одна шлюха, стоящая воровства, они все будут работать на меня в «Коллегах» Эдинбурга, а он будет носить знаменитую бордовую форму, пока его ебут каждый день в тюрьме «Саугтон». Я все сделаю для того, чтобы так и случилось.

— Окей, я Виктор, кстати говоря, Виктор Сайм, — говорит уебан, а затем шепчет более угрожающе, чем когда-либо, положив руку мне на плечо. — Я дам тебе знать, если услышу что-нибудь об этом... — он подбирает слово, — ... этом докторе. И мне очень жаль из-за этого небольшого ударчика, но тут слишком много умников, надо защищать территорию, — он ухмыляется. — Но ты знаешь Лео, и, конечно же, Фрэнка Бегби, так что ты норм.

Я счастлив распрощаться с этим мудилой — хотя, как только я поворачиваю за угол, приходит сообщение: «Я не забуду. Вик С.» и много улыбающихся смайликов, которые еще никогда не выглядели настолько зловеще.

Найдя какое-то отвратительное кафе, я пытаюсь прийти в себя над чашкой чая. Ебаный город! Мне нужно выбраться из него. Нахуй шотландскую независимость: в мгновение ока мы станем гангстерским государством, управляемым такой швалью, как этот уебок Сайм! Это правда: ты никогда не сбежишь от старых подвяз и не важно, насколько они истончились. С этой мыслью я набираю Джусу Терри.

— Эй, обаяшка. Что за история с мудилой Виктором Саймом? Слышал, ты работал на него.

— Не могу сейчас говорить, друг. Ты где?

— Броутон Стрит, — говорю ему. Наверное, какой-то хуй у него в такси.

— Буду там через пять минут. Где именно?

— Увидимся в «Бейсмент Бар».

Я перемещаюсь в «Бейсмент», осев в комфортном кресле в задней части бара с двумя бутылками лагера.

Терри сдерживает свое слово, и заходит внутрь. К сожалению, он заставляет меня настолько долго ждать, болтая с девушкой-барменом, что мне приходится набрать ему. Он закатывает глаза и направляется ко мне:

— Ты членоблокирующий подонок, Уильямсон. Серьезно.

— Это важно друг. Виктор Сайм, — напоминаю я.

— Да... он был в Испании, — Терри отхлебывает лагер. — Был в розыске, но вернулся в прошлом году, мистер, ебать, неприкасаемый. Разве тебе это ни о чем не говорит? — говорит он мне.

Я отказываюсь впутываться в здешнюю жалкую гангстерскую политику.

— Откуда ты его знаешь?

— Со школы. Уебок был тогда никем, мы все называли его «Пидор», это было его погонялом. Каждый мудак трепал тогда мелкого гаденыша; у него замедлилось развитие. Теперь он мистер Босс, только потому, что Тайрон мертв...

— Тайрон? Горшечная башка? — это новость для меня. — Что случилось с жирдяем?

— Сгорел в своем доме в пожаре. Он воевал с молодой бандой. Одного из них убили в доках Лита. Многие думают, что Пидор воспользовался моментом и убил их обоих — Тайрона и молодого приятеля. Ходили слухи, что он повязан с полицией Шотландии, восточными европейцами, пидорами из Лондона и Манчестера; все они ему должны, — ну, так говорят. Может, это херня, а может и нет. Но я знаю одно: мудила был в бегах в Испании, потому что полицейские искали его как подозреваемого в деле о пропаже одной девушки, которая работала в сауне. Лично я ее трахал, но по-дружески, никогда за это не платил, — и Терри угрюмо смотрит на меня.

— Я не сомневаюсь, что ты можешь очаровать проститутку, чтобы она переспала с тобой забесплатно, Терри. Но, ты говоришь, Сайм был в бегах?

— У мудилы нихуя не было. Он отошел от бизнеса с саунами, прятался в Испании. Потом он припирается в темпе вальса обратно, как ни в чем не бывало, — Терри оглядывается, понижает голос. — Думает, что я стою за этим, поэтому и позвонил. «Маленькое одолжение, Терри, друг... » — и сносно имитирует голос Сайма. — Но он получит свое, — говорит Терри слегка виновато. — Уебок — это тяжелый случай, держись от него подальше, — предупреждает он. — В любом случае, как прошло твое Рождество? Как всегда, семейно и скучно?

— Ты знаешь, каково это, — говорю я ему, а сам думаю о слабоумном зяте и его имбециле-сыне, которым не дает покоя кровь, приливающая в члены, пустоголовых создателях проблем. Я подбираю журнал, оставленный на стуле. В нем — фотография актрисы Киры Найтли, где она в развратной позе полуголая рекламирует парфюм.

— Я бы выебал ее, — заявляет Терри.

— Найтли, — размышляю я.

— В любое время и без остановки, если б она была не против.

Мы недолго болтает, а затем Терри отвозит меня к Карлотте. Настолько темно, что я не в состоянии поверить, что сейчас всего восемь вечера — ощущается, как два часа ночи. Вижу Бена, ослепленного ярким дальним светом, он снова висит на телефоне. Наверное, снова болтает с какой-то пташкой; он вообще нихера не рассказывает, что меня восхищает. Конечно, того факта, что я один, без Юэна, вполне достаточно, чтобы вызвать ярость Карлотты. Я говорю ей, что проверил все больницы и отели, промолчав про сауны. Похоже, это ее немного успокаивает, но вскоре она снова распаляется.

— Что ты сказал Россу?

— Да ничего такого, — протестую я, поглаживая свой живот, все еще чувствительный, пока опускаюсь на диван, и думаю о том, что Сайм мне может все-таки подсобить. Иногда нужно приспособиться к дикарям — стратегия Борга из «Звездного Пути» — это лучше, чем враждовать или игнорить. Больно даже вспоминать о школьных издевках Бегби надо мной, еще до того, как я подружился с Рентоном, который тогда был его лучшим другом. Это было исключительно для того, чтобы псих отвалил от меня. Голова начинает кружиться. Карлотта бешено вращает глазами. — Просто сказал маленькому мужчине поучиться у Юэна. Где он? Я вижу только Бена.

— У Луизы, — выплевывает она, — поучиться у Юэна? Что ты, блять, имеешь в виду?

Не знаю, что там этот мелкий мудила наговорил, но он получит пиздюлей от меня через свою любимую мамочку.

— Слушай, то, что Росс увидел — сильно травмирующий опыт, — признаю я, — но, наверное, не настолько уж и сильно, я полагаю.

Карлотта пялится на меня своими огромными итальянскими глазищами (мы унаследовали их от мамы), прожигая во мне дыру. Бедная Луиза — ей достались злые и скрытные отцовские щелки.

— Что ты пытаешься сказать?

— Он мой племянник, я люблю его, поэтому не хотел бы его сдавать — но у меня есть причины полагать, что Росс смотрит жесткое порно.

— Что?! Росс? Порнография? Онлайн?

Ох, сестренка! После стольких лет ты все так же совершаешь школьные ошибки: ошибка допущения возможности. Когда защитники отступают — продолжай бежать на них, крутясь и уворачиваясь, как сборная Аргентины. Думай о Лионеле. Думай о Диего.

— Дальше — лучше: полагаю, что Юэн узнал об этом, и это немного выбило его из колеи. Будучи парнем из деревни и сексуально неопытным до того, как встретил тебя...

— Подожди! Юэн рассказал тебе об этом?

— Ну, в общих деталях, да, но там было больше. Никаких имен или деталей не было озвучено, но я вроде понял это было ухаживание а-ля Тэйлор Свифт и Майкл Гоув, — улыбаюсь я. — Вампирский сценарий.

Это вызывает в ней горько-сладкую улыбку подтверждения.

— Я думаю, он был уязвим, все-таки стукнул полтос, а та сумасшедшая карга Марианна взяла все в свои руки, чтобы добраться до меня, ранив единственное, чем я дорожу, — я так пристально смотрю на нее, как только могу, — семью.

Карра мотает головой. Она годами слышала различные вариации этой речи:

— Я не верю тебе, — говорит она, повышая голос, — так что, весь этот беспорядок — вина моего сына?

— Нет. Это вина общества. Дело в темпах технологических изменений, — я продвигаюсь вперед, чувствуя, что она безобидно пасет мяч, чтобы ударить по воротам. Но если бы я только мог его перехватить... — но Росс был проводником боли в эту семью. Наши социальные нормы еще не развились до той степени, чтобы поспеть за всеми этими интернетами, цифровыми революциями, айподами и «клаудами», возникает когнитивный диссонанс.

Карлотта отступает. Смотрит на меня так, будто я опасный зоологический вид с неверной стороны забора:

— Ты реально ебаный ублюдок, — вздыхает она. — Ты разрушаешь жизни людей ради дешевых острых ощущений!

Младшую Уильямсон рано списывать со счетов...

— Слушай, сестра, давай не будем тыкать пальцем. Никому от этого лучше не будет.

Она подходит ближе, и я думаю, что она ударит меня. Но она трясет своими кулаками, как маракасами.

— Всегда «давай не тыкать пальцем», когда это твоя вина!

Я должен сделать что-то неожиданное. Атака — лучшая защита.

— Я всегда подвожу итоги своей жизни конкретно в это время года. Я не виновен? Нет, я даже очень далек от этого, — складываю руки на груди. Карлотта никогда не применяла физического насилия раньше, но это — неисследованные воды эмоций. Я решаюсь сыграть на этом: — но, пожалуйста, не говори мне, что это, блять, все моя вина, — говорю, все больше распаляясь. — Не надо нести это дерьмо: это старый, «давай оправдаем всех, кроме Саймона» подход. Как тактика, на первый взгляд, привлекательная, но не очень честная и слиииишком удобная. Это попросту глупо.

Глаза Карры похожи на яйца ротвейлера:

— Что за хуйню ты несешь?! Мы живем в одном, блять мире?! — она начинает задыхаться, сердцебиение учащается.

Я иду обнять ее:

— Карра, ... моя маленькая сестренка...

Она отталкивает меня, ударив ладонями по груди.

— МОЙ МУЖ ПРОПАЛ, А МОЙ СЫН РАЗБИТ НА КУСОЧКИ, — теперь она уже бьет меня кулаками. Один из ударов приходится чуть ниже ребер, туда, куда хорошенько ударил Сайм, и я отступаю. — ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ! НАЙДИ ЕГО! ВЕРНИ ЕГО!

— Уймись, сестра, я этим и занимаюсь, — беру свой телефон, просматриваю список вызовов и вижу сообщение от Вика с эмодзи.

Затем Карлотта, компульсивно проверяющая е-мейлы на телефоне, внезапно визжит:

— Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ! — она шокировано смотрит на меня. — Это от Юэна...

— Это хорошо, я так и знал, что в итоге его мозги вернутся на место, и он с нами свяжется.

— Но он... пишет, что он в ЕБАНОМ ТАИЛАНДЕ!

Именно в этот момент выскакивает сообщение от Сайма: «Ничего не слышно о парнишке-докторе?»

Я начинаю громко стонать, и мы одновременно говорим:

— И какого хера нам теперь делать?

В дом входит Бен с самодовольным выражением. Не знаю, сколько он слышал, но он не комментирует.

— Я знаю этот взгляд, наполненный любовью, — дразню его я, пока Карлотта вынужденно удаляется. — Кто эта леди?

— Я не из тех, кто целуется, а потом рассказывает. — застенчиво улыбается мальчик. Внезапно я хочу, чтобы он вернулся в Суррей, подальше от окружающего меня дерьма.

7. Рентон — должок Больному

Чистый, свежий денек, я смотрю на «Роял Майл». Моя чашка трясется и дребезжит, когда я ставлю ее на блюдце — будто у меня нервное заболевание. Я не могу и дальше так много летать на большие расстояния, джетлаг пагубно на меня влияет. Я уже закинулся «Амбионом», «Ксанаксом» и «Валиумом», но все равно не доверяю себе даже положить сахар в чай. Не могу так больше.

Было сложно покидать Вики. Мы оба перезарядились; оба были голодными, возбужденными и поглупевшими — такими, какими бывают, когда встречаешь кого-то, кто тебе действительно нравится. Кажется, в какой-то момент я влюбился; наверное, тогда, когда я сказал, что никогда не прощу мусульманских экстремистов за одиннадцатое сентября, ибо перевозить наркотики стало проблематичнее, что сделало мою работу диджей-менеджера намного сложнее. Она посмотрела на меня и сказала, что ее кузен работал во Всемирном Торговом Центре и умер во время террористической атаки. Я задохнулся от ужаса, закашлялся и извинился, а она засмеялась и сказала, что дурачит меня. Сложно не полюбить такую девушку.

Сейчас она в Лос-Анджелесе, а я — в кафе в холодном и промозглом Эдинбурге. Люди мутно проплывают мимо. Глобальная коммерциализация заставляет шотландцев притворяться, что они любят Рождество, но мы на генетическом уровне запрограммированы бунтовать против него. У меня начинается сыпь, если я застреваю дома с семьей больше, чем на пару дней. Нам более близок Новый Год. Я не так уж часто смотрю в окно, потому что видок и внутри не так уж плох. Марианна всегда была привлекательной женщиной: превосходной, пухлогубой, пышной блондинкой; атлетично-тонкой, с попкой, как бицепсы супергероя. Весь мир был у нее под ногами, но она совершила роковую ошибку: дала Больному одурманить ее. Конечно, хуила разрушил ее жизнь. Но она, наверное, знала, где он или, хотя бы, где его искать. Я достал ее телефон через Эми Темперли, общую подругу из Лита, и мы встретились в кафе у «Роял Майл».

Моя первая мысль: ебать, Марианна эффектно постарела. Скандинаво-шотландские гены не подвели — ее кожа осталась превосходной. Сначала она осторожничает. Это неудивительно. Я тоже пиздец, как осторожен. Кинул Больного больше, чем на три двести, которые я отдал ему во время снятия порнофильма. Та оплата была приманкой, чтобы вытащить из него шестьдесят тысяч в 1998, которые сейчас — почти девяносто одна тысяча. Но я сделал это только потому, что он пытался навести на меня Бегби, в качестве мести за первое кидалово. И еще я украл исходники порнофильма, который мы сняли. Все сложно.

— Так что, ты хочешь отдать ему эти деньги? — с сомнением спрашивает Марианна, — спустя столько времени?

Думаю, она сейчас скажет мне пойти нахер, поэтому я говорю:

— Просто хочу отпустить прошлое и двигаться дальше.

Она подмигивает:

— Пытался найти его на «Фейсбуке»?

— Меня нет в соцсетях, но я пытался. Не смог найти его.

Она пролистывает ленту в телефоне и дает мне его:

— В соцсетях он под другим именем. Это его эскорт-агентство.

Страница в «Фейсбуке» привязана к сайту. Colleagus.com — микс из намеков и делового языка бизнес-корпораций восьмидесятых, дополненный постером с мотивирующим лозунгом. Все это вызывает у меня ноль, блять, сомнений, что он сам же его и написал.

— Больн... Саймон владеет эскорт-агентством?

— Ага, — говорит Марианна, забирая свой телефон и проверяя его.

Несмотря на все это, я чувствую тепло в груди, сопровождаемое всплеском волнения. Отношения между мной и Больным всегда были полны разрушительной динамики, из-за чего нам редко бывало скучно. Я необъяснимо доволен, что узнал об этом. Потом Марианна спрашивает с каким-то нетерпением:

— Не против пойти выпить?

Был ли я против? Я думаю о Вики. Но кто мы? Или все в моей голове? Даже не знаю, будет ли ей больно или обидно, если я кого-то трахну, или она рассмеется мне в лицо, потому что я так смешон. Слышу, как из меня вырывается коварная фраза:

— Можем пойти ко мне в отель, если хочешь.

Марианна встает, ничего не сказав. Мы выходим и идем по Виктория Террас, ее каблуки стучат по мостовой. Мимо паба, который уже миллион раз поменял название — но я помню, как в годы моей юности тут играли группы.

Кидалово Больного было еще одной причиной (помимо увечья Бегби), почему я бросил владение клубом и стал диджей-менеджером. Моим первым клиентом был Иван — я вложил в него все. Потом, как только он выстрелил, менеджер с еще меньшими угрызениями совести и с бóльшей коллекцией связей урвал его. Это стало важным уроком; я доказал, что усвоил его, увидев, как Конрад играет в роттердамском клубе. Он был под крылом старшего брата его друга. Я сразу понял, что мудила — вундеркинд. Он мог замутить любой вид танцевальной музыки. Поговорил с ним и убедился, что он не гнушается делать и поп-хиты. Это могло принести мне деньги, которыми я бы с легкостью мог расплатиться со всеми долгами.

Конечно же, я не хотел отдавать Больному честно заработанные деньги! Но если я собирался следовать плану реабилитации и личного искупления, я обязан наладить отношения с ним. И Вторым Призером, который в прошлый раз отказался от моих денег. Он ушел в религию, никто ничего не слышал о нем. Я должен был ему пятнадцать тысяч, как и Франко. Но ебаный Больной — тот, кто уроет меня из-за этих кусков. Так что я заслужил компенсацию.

Когда мы приходим в отель, я показываю, где бар, но Марианна резко говорит:

— Идем в твой номер.

Я, блять, не могу — но мне нужно это сделать. Это Марианна. Вспоминаю ее подростком: энергичная и высокомерная, невероятно красивая и сексуальная, висящая в объятиях развратника-Больного. Тогда у меня было ноль шансов, но сейчас она предлагает себя на блюдечке. Может быть, это все — часть процесса; может, нужно изгнать демонов прошлого, прежде, чем двигаться дальше.

Мы поднимаемся в лифте и заходим в мою комнату. Мне стыдно, потому что моя кровать все еще не заправлена, а в комнате странно пахнет. Не помню, дрочил я вчера или нет. Я редко дрочу сейчас, потому что наслаждаюсь насыщенными влажными снами и в часы бодрствования. Появляется какое-то жалкое, тоскливое одиночество после того, как подрочишь в отеле, которое все больше беспокоит тебя, когда ты начинаешь стареть. Я включаю кондиционер, хотя и знаю, что замерзну уже через пять минут.

— Хочешь выпить?

— Красное вино.

Марианна указывает на бутылку на столе — одну из тех, которые ты всегда открываешь, потому что думаешь, что они бесплатные, но они всегда платные.

Я открываю бутылку, а Марианна падает и растягивается на кровати, избавившись от каблуков.

— Ну что, мы сделаем это? — говорит она и многозначительно смотрит на меня. В такие моменты лучше не разговаривать, поэтому я начинаю раздеваться. Она садится и делает то же самое. Я думаю, что, кроме моей бывшей Катрин, Марианна — самая белокожая женщина, которую я когда-либо видел. Конечно, потрясающе сложенные женщины никогда не перестанут возбуждать, да и эта жопа — великолепна, как я себе и представлял в молодости. И тут я понимаю, что у нас проблема. — У меня нет презервативов...

— У меня тоже нет, — говорит Марианна, — потому что я не трахаюсь с кем попало. Я не ебалась месяцами. А ты?

— То же самое, — сдаюсь я. Уже давно перестал трахать молодых девушек из клубов. Они хотят только диджеев, а менеджер — утешительный приз. То, что должно было помогать психике, в конечном итоге подрывает самооценку.

— Тогда поехали, — говорит она, будто вызывая меня на бой.

Мы делаем это, я пытаюсь выложиться на все сто, чтобы показать, что она упускала все эти годы.

Потом мы лежим рядом, и дистанция в разделяющий континенты океан, которую я обозначил между мной и Викторией, резко сокращается. Вина и паранойя начинают рваться из меня, будто она находится здесь, в комнате. Потом Марианна резко смеется:

— А ты лучше, чем я думала...

Это было бы комплиментом, если бы не ее заниженные ожидания. И если я всегда думал, что она, типа, слишком крутая, то она, как мне кажется, всегда думала обо мне, как о социально неприспособленном рыжем неудачнике. Мы были связаны этими представлениями в молодости. Я не только предчувствую это «но»; намного хуже то, что я знаю, кем он окажется.

— ... но не так хорош, как один человек, которого мы оба знаем, — говорит она, отводя глаза. Я чувствую, что мой выдохшийся хуй немного подрагивает. — Он всегда заставлял меня хотеть больше, и чувствовать что я могу дать ему больше. Дразнил меня, — и она смотрит на меня с горькой улыбкой которая старит ее. — Я всегда любила хороший секс, — и она нежится в постели, как кошка. — Он трахал меня лучше всех.

Мой уставший член втягивается еще на полдюйма. Когда я заговариваю, чтобы прекратить свое молчание, мой голос на октаву выше.

— Ты позволила ему разрушить свою жизнь, Марианна. Почему? — я понижаю голос. — Ты же умная женщина.

— Нет, — она мотает головой, ее прямые светлые волосы, похожие на нейлоновый парик, рассыпаются так же, как когда мы шли. — Я — ебаный ребенок. Он сделал меня такой, — заявляет она, — посмотри на меня. И вот он тут. В Эдинбурге, не в Лондоне. Здесь на Рождество, мудила.

Это открытие. Конечно же, он будет тут: его мать, сестры, большая итальянская семья.

— Ты знаешь, где он?

— У сестры, Карлотты, младшей. Но его зять... — внезапно она смущается. — Я встретилась с ними на Джордж Стрит. Саймон сказал мне, что поведет своего сына на футбол в ВИП-зону на Новый Год.

— Хорошо... может быть, я увижу его там.

Но я — тоже ебаный ребенок. Когда Марианна уходит, я узнаю на сайте команды «Хиберман», что игра на Новый Год против «Рэйт Роверс» — дома. Это то, что у нас теперь вместо дерби. Я рад, что избавился и от «Хибс», и от футбола в целом, и стал за последние двадцать лет обычным любителем. «Аякс» скатился, когда я начал болеть за него. От «Кубка Европы» в последнем сезоне на «Де Мере» до замечательной «Арены» и прямиком в ебаную посредственность. Даже не помню свою последнюю игру «Хибс». Наверное, с отцом в «Айрбоксе».

Я иду к своему отцу в Лит. Ему семьдесят пять, и он бодр. Бодрый не как Мик Джаггер, но все же проворный и сильный. Он все еще ежедневно скучает по матери и двум мертвым сыновьям. И, я предполагаю, по живому тоже. Когда я появляюсь в его жизни не в виде еженедельных телефонных звонков, я веду его в «Фишерс» у берега, чтобы угостить морепродуктами. Ему там нравится. За ухой я рассказываю ему о том, что вновь дружу с Франко.

— Я читал о нем, — кивает отец. — Приятно видеть, что у него все хорошо, — он машет ложкой на меня. — Смешно, я думал, что искусство — это больше про тебя. Ты хорошо рисовал в художественной школе для малышей.

— Ну... — и немного по-детски улыбаюсь. Я люблю старого мужика. Смотрю на его седые волосы, зализанные назад тонкими прядями — будто лапа полярного медведя на розовом скальпе, и мне интересно, сколько из них побелело из-за меня.

— Хорошо, что вы помирились, — ворчит он, — жизнь коротка; слишком коротка, чтобы ругаться из-за денег.

— Заткнись, ты, старый коммуняка, — я не могу устоять перед возможностью пересмотреть его политические убеждения: — Деньги — единственная вещь, стоящая того, чтобы ругаться в наши дни!

— Вот, именно это сейчас в этом мире и неправильно!

Моя работа выполнена! Мы приканчиваем бутылку шардоне, он все еще немного пьян, так выпил слишком много виски — прямо как я на Рождество. Когда он начинает слегка покачиваться на стуле, я вызываю ему такси домой и возвращаюсь в отель.

Пока машина катится по темным улицам, я не могу поверить своим глазам, увидев, кто попрошайничает на тротуаре под уличным фонарем. Я рад и встревожен — это Спад Мерфи, сидит буквально в ярдах от моего отеля. Прошу таксиста остановиться, выхожу из машины и плачу парню. Потом тихонько подхожу к Спаду, который одет в бейсбольную кепку «Квик Фит», дешевые бомбер и джинсы, неуместно новые кроссовки, шарф и перчатки. Он сидит, согнувшись пополам. Рядом с ним один из этих маленьких терьеров — не знаю, если йорк или вести, но, похоже, его нужно помыть и подстричь.

— Спад!

Он поднимает глаза и пару раз моргает, прежде чем растянуться в улыбке:

— Марк, я не могу поверить, я уже собирался уходить, — он поднимается и мы обнимаемся. От него разит стойким запахом застарелого пота, мне приходится побороть рвотный рефлекс. Мы решаем выпить и идем к отельному бару. Спад — полубухарик, плюс, с ним шелудивая собака, но у меня — счет в этом отеле, так что несмотря на неодобрительный взгляд девушки-бармена, нас впускают. И это очень даже добродушно с их стороны (не хочу быть уебком, но он, кстати, сильно воняет — так, как не вонял с самого детства. Ну, если только в наркоманские деньки, но, наверное, мой запах перебивал это). Мы садимся в темный угол, чуть подальше от всех остальных в еле заполненном баре. Пес по кличке Тото тихонько сидит у его ног. Крайне странно, что Спад стал собачником — он всегда любил котов. Мы неизбежно начинаем обсуждать феномен Франко; я рассказываю ему, что хочу отплатить Больному, Второму Призеру и безумному художнику. О том, что первого надо найти, второй испарился, а третий не берет деньги, которые я ему задолжал.

— Неудивительно, что Франко не интересуют деньги, кот, — Спад выпивает добрую половину пинты лагера, пока Тото дает погладить себя под столом. Он — грязный вонючка, но милый и добрый, его наждачный язык облизывает костяшки моей руки.

— Что ты имеешь виду?

— Конкретно проклятые деньги, понимаешь. Деньги, которые ты мне дал, были худшим, что со мной случилось. Огромная, просто гигантская волна наркотиков, и конец наш с Эли. Я не виню тебя в этом, кот, — услужливо добавляет он.

— Думаю, мы все делаем свой выбор в жизни, друг.

— Ты правда веришь в это?

И вот он я, сижу и обсуждаю свободу действий и детерминизм с бухариком; я на «Гиннесе , он — на «Стелле. Дискуссия перетекает в мою комнату.

— А какой у тебя выбор, кроме, как верить в это? — спрашиваю я, открывая дверь; запах секса бьет в нос, но Спад ничего не замечает. — Да, у нас есть сильные позывы, но мы видим, что это и куда нас ведет. Поэтому мы можем сопротивляться им, отвергать их, — говорю я ему, вдруг понимая, что уже делаю кокаиновые дорожки в ванной, пользуясь моей визиткой из нержавеющей стали от «Цитадел Продакшнс».

— Разве не видишь, чем занят прямо сейчас?

— Я не в режиме отрицания и отторжения на данный момент, — отвечаю, — я в режиме пройти через это все дерьмо любой ценой. Тебе не обязательно присоединяться ко мне. Тебе решать, — говорю ему, махая свернутой двадцаткой: — Делай свой выбор; это — мой.

— Ага... но только за компанию, понимаешь, — говорит Спад с нарастающей паникой, расслабляясь, лишь когда я передаю уебку двадцатку, которую никогда больше не увижу, — давно такого не было.

Потом мы возвращаемся на улицу, проходимся по барам — это единственный способ, которым я могу избавиться от него, прежде, чем глаза начинают слипаться, а зевок питбуля чуть не разрывает мне лицо. Я направляюсь в отель, чтобы немного вздремнуть.

Оглушительный будильник, похоже, будит меня десятью минутами позже. И это моя жизнь — абсолютная, блять, невменяемость. Сейчас мне надо лететь обратно в Лос-Анджелес, ради единственного гига Конрада, а затем вернуться обратно к Хогманаю. Я бы хотел остаться в Амстердаме на всю зиму и поработать, но мне нужно вернуться в Лос-Анджелес и уделить время Вики — если я хочу, чтобы у нас все было серьезно.

И размышляю, пока шар ненависти к себе застревает у в груди, словно опухоль, о том, что мне нужно перестать трахать, блять, все вокруг.

Я лечу на позднем самолете до ебаного грибка человечества под названием «Хитроу», а потом — первым классом до Лос-Анджелеса. Уебки-охранники обнюхали каждый дюйм моей сумки в поисках следов кокса. На моей банковской карте нихуя нету, а визитка из нержавейки чиста, как слеза.

Черт, это был долгий и утомительный перелет с Конрадом, который прилетел из Амстердама и сидит сейчас рядом со мной. Он скучный, угрюмый и вообще — не самая приятная компания, поэтому я благодарен хоть какой-то приватности индивидуальных капсул. Конрад, по своей сущности, слегка аутичный, избалованный толстый уебок, но я верю, что в душе он хороший парнишка. Мне нужно быть уверенным в этом. Эмили, с контрактом с «Фабрик» в Лондоне, просто юная и запутавшаяся, но у нее — доброе сердце. И еще Карл. Самый главный младенец из них. Охуеть трио. И теперь ЕБАНЫЙ ФРЭНСИС БЕГБИ снова в моей жизни, а я ищу БОЛЬНОГО.

Мы в LAX; взгляд иммиграционной крысы — долгий и обыскивающий: на меня, на паспорт, на меня, на паспорт. Это плохо. Означает, что ему надо что-то сказать.

— Как долго вы жили в Амстердаме?

— Время от времени, около пяти лет.

— И вы — менеджер в индустрии развлечений?

— Менеджер музыкантов, — признаю я, разочарованный отсутствием иронии в моем голосе. Я слежу за Конрадом, который через несколько будок от меня — дышит спокойно, его жирные пальцы потеют на детекторе отпечатков, как сосиски на горячей сковородке.

— Каких групп?

— Диджеев.

Он немного обмякает:

— Разве это не то же самое, что и управлять группой?

— Легче. Соло-музыканты. Нет оборудования, — отвечаю я, а потом думаю об исключениях к каждому ебаному правилу (ебаный неандерталец Юарт!), — резервы самолетов, перевозки и отели. Организация прессы. Война за издательские отчисления, война с промоутерами за гиги и деньги, — меня прорывает, пытаюсь остановиться и не сказать «и наркотики».

— Вы часто сюда летаете. Планируете переехать в США?

— Нет. Но у меня есть квартира в Санта-Монике. Выгоднее, чем отели. В Лос-Анджелесе и Вегасе я часто бываю по бизнесу. Один из моих музыкантов, — показываю на Конрада, который уже прошел и направляется к багажу, — у него резиденция в «Винн». Я всегда путешествую с ESTA и подал заявку на «гринкарту», — вдруг я думаю о Вики, улыбающуюся на пляже в солнечных лучах, — но даже когда ее получу, я не буду жить здесь постоянно.

Он смотрит на меня, будто не веря, что мое заявление на «гринкарту» примут.

— Дэвид Гетта — один из моих поручителей, — говорю я.

— Угу, — мрачно говорит он, а затем останавливается. — Почему вы не хотите жить тут постоянно?

— Может быть, по той же самой причине, что вы не хотите жить в Амстердаме? Мне нравится Америка, но она слишком американская, на мой взгляд. Я думаю, вы найдете Голландию слегка чересчур голландской.

Он тоскливо оттягивает нижнюю губу, снова возвращаясь в кататоническую скуку; загорается зеленый, я сканирую свой палец в тысячный раз, меня снова фотографируют. Штамп в паспорте и на таможне — я возвращаюсь на Землю Свободы.

Первое, что я делаю — в прямом смысле — когда я где-то приземляюсь, это донимаю барыгу. Все, у кого нет контактов, не должны быть в этом ебаном бизнесе. Я говорю им, что это для диджеев, но большинство этих скучных мудил не притрагиваются ни к чему, кроме гидропоники; мой современник, N-Sign — Карл Юарт, исключение, снова. Обычно я беру кокаин, чтобы вечеринка продолжалась. Все, что угодно, чтобы перестать напоминать себе, что я самый старый человек в клубе — если я не с N-Sing. Мне жаль старых диджеев, они заслуживают больших денег, выходя на это ритуальное унижению каждую ночь: парни, которые больше не танцуют, играют для людей, которые танцуют. Это причина, по которой я пытаюсь быть терпеливым с Карлом. Заказываю неофициальный райдер: каннабис, порошок МДМА и кокаин. Конрад выплевывает так много технического дерьма о разных шишках в мое ухо, что я передаю ему телефон.

— Дело сделано, — говорит он. — Где этот обнюханный бомж N-Sing? Почему ты мучаешься с ним?

— Прошлое, друг, — я пожимаю плечами. Нужно сказать Конраду, чтобы не совал свой нос в чужие дела, но боюсь того, что он пойдет по пути Ивана. И это очень даже его дело, ведь я вписываю Карла на его гиги прицепом.

Пока мы ждем наш багаж, приходит сообщение от мудилы: не Карла, а Бегби.

— Когда будешь в «Эмбра»?

Никогда не знаешь, иронизирует ли он или это дислексия.

— Хогманай. N-Sign играет.

— Не хотел бы ты со Спадом, Больным и Вторым Призером поучаствовать в арт-проекте? Я хочу отлить ваши головы.

— Не могу говорить за них, но на меня можешь рассчитывать. Видел Спада, надеюсь увидеть Больного на Хогманай.

— Забились. Можешь 3 янв?

— Да.

Конрад садится в «убер» до отеля, один, когда я объясняю, что встречусь с девушкой.

— Чувааак, — улыбается он.

Когда я возвращаюсь в квартиру, чтобы встретиться с Вики, она мне радуется, как и я ей. Думаю о Марианне и о том, что я, блять, сделал? Может быть, это то, что должно было случиться. Выйти из системы, чтобы двигаться дальше.

После ужина с ее друзьями Уиллоу и Мэттом, мы отправляемся домой и сразу залезаем в постель. Я чувствую какой-то шлепок, и Вики тоже, но останавливаемся всего на секунду, прежде, чем кончить. Обнаруживаем, что презерватив порвался. Скатился по стволу члена, заляпанный миксом спермы и густой менструальной крови; у нее были месячные. Я расслаблен, но, тем не менее, она собирается выпить «план Б».

— Хочу быть вдвойне уверена; я просто не подхожу на роль матери, — весело улыбается Вики.

Мы падаем обратно в кровать, и на короткую секунду я слышу ворчащий голос Марианны: «Я не трахаюсь с кем попало. Я не ебалась месяцами». Я не уверен в причастности к этому Больного. Но это заглушается признанием Вики.

— Так хорошо быть с тобой. Я встречалась с мальчиками, хорошими мальчиками, но мальчиками. Хорошо быть с мужчиной.

Я чувствую укол вины. Всегда наслаждался ребячеством, никогда не стремился к зрелости. Мужество на мне плохо сидит, мне нравится быть одетым во что-то другое. Но моя эйфория лопается: существует больше одного типа мужчин.

— Ты — самое лучшее, что случилось со мной за долгое-долгое время, — признаюсь я ей. Мы обмениваемся вау-взглядами; понимаем, что во что-то втягиваемся и от этого хорошо и приятно.

Потом, конечно же, мне нужно оставить ее. Когда я возвращаюсь в Эдинбург без спасительных таблеток, моя усталость становится пьяной и острой. К счастью, у Карла неплохой кокаин, и родная толпа вдохновила его на то, чтобы сыграть хороший сет на Хогманай. Кроме того — Марина, ее парень Трой, дергающийся Спад и веселый Гэвин Темперли теперь со мной, в главном боксе для гостей. Один — скелет, другой — толстый подонок. В другом боксе — мой старый приятель Рэб Биррелл со своим братом Билли, который раньше был боксером. Оба выглядят хорошо. Приятно снова видеть их.

Потом вечеринка, но я здесь ненадолго, не хочу слишком наебашиваться перед Мариной, поэтому извиняюсь и рано ухожу. Останавливаюсь в отеле и сплю, как убитый, до следующего дня. Потом иду в Лит, чутка выпиваю с отцом в честь Нового Года — он приготовил приветственное рагу.

После крепкого сна в отеле я рано встаю и отправляюсь на игру «Хибс». К моему удивлению, отстраненная команда доказывает, что клуб стал намного больше и играет на более профессиональном уровне, чем раньше. Приемная — в корпоративном отеле; теперь тут несколько ВИП-лож, а не одна.

— Просто дайте мне самый дорогой пакет, — говорю я женщине, которая смотрит на меня, как на клоуна.

— Но это для вас одного, верно?

Я понимаю, как жалко звучит, что ты без друзей.

— У меня тут встреча с мистером Уильямсоном, — додумываюсь я сказать в последний момент.

— Хорошо... Саймон Уильямсон? Группа из шестерых. Вы бы хотели присоединиться к ним за столом?

— Да.

Я расплачиваюсь «визой» и иду к ступенькам. Дойдя до довольно роскошной банкетной, я сразу же вижу Больного, который выглядит почти как раньше — кроме седых локонов. Он сидит, как оказывается, с Джусом Терри Лоусоном, все с такими же с кудрявыми волосами, и еще четырьмя молодыми ребятами. Я несколько мгновений пялюсь на Саймона Дэвида Уильямсона, царя ебарей квартала Банана Флэт. Да, он немного поседел, но выглядит хорошо. Пока я стою с открытым ртом, он неожиданно поворачивает голову. Недоверчиво пялится на меня, а потом встает и рычит:

— Какого хуя ты тут делаешь?!

— Я поговорить, друг, — говорю, кивая Терри. — Тез. Ты ни капли не изменился! — думаю, что прошло лет пятнадцать, вспомнив, что в последний раз я его видел, когда мы делали тот грязный фильм. Тогда с ним произошла ужасная ситуация, он повредил свой член.

— Ага, — улыбается он. Он точно знает, о чем я думаю, — сто процентов!

Мы обмениваемся любезностями еще какое-то время, но я чувствую раздражение Больного, который хватает меня за руку и отводит к бару. Когда мы туда подходим, я бросаю перед ним конверт. У него нулевая сдержанность, он моментально хватает его. Не стесняясь, заглядывает в него, пересчитывает, даже не пытаясь этого скрыть и держит его близко к груди. Переводит глаза с денег на меня, на людей поблизости — вылитая пародия на диккенсонсоновсккую скрытую алчность.

Наконец-то его взгляд останавливается на мне. Я уже успеваю забыть о боли, вопросах и обиде, которые в нем были всегда. С раненой, надувшейся гримасой пострадавшего, он заявляет:

— Ты кинул меня не один раз, а дважды. Деньги я могу простить, но ты украл мой фильм! Я вложил душу и сердце в тот фильм! Ты и та ебаная сука Никки, и та самодовольная шлюха Дайэн...

— Они меня тоже кинули. Я вернулся обратно в Голландию, поджав хвост.

— Я искал тебя там!

— Я знал, что ты притащишься, поэтому ненадолго уехал в Гаагу. Ну и уныло же там было.

— Очень, блять, умно, скажу я тебе! — шипит он и вновь смотрит в конверт. Он восхищен и не может даже скрыть этого: — Никогда не думал, что ты отплатишь мне.

— Там все. Ты мог бы поискать Никки и Дайэн, но я решил компенсировать и за них.

— Это так непохоже на тебя! Ты, должно быть, очень богат. Анонимные наркоманы работают только для богатых ублюдков, которые думают, что могут купить билет из страны несчастий, которую они же и создали! — этот пиздюк не растерял ни капли своей животной ярости.

— Ну, вот и все. Я могу и буду рад забрать это обратно...

— Ты можешь съебнуть!

— Хорошо, потому что это все — твое. Теперь ты можешь расширить «Коллег».

Его глаза выпучиваются, голос превращается в рык:

— Что ты знаешь о «Коллегах»?

Я решаю, что упоминать Марианну — не лучшая идея.

— Только то, что говорит впечатляющий сайт. «Амбициозные планы по расширению», — там сказано.

— Ну да, само собой. «Мы планируем лить воду» — особо не удивляет, — насмехается он, презрительно смотря на людей вокруг.

Я смотрю на сильно заинтересовавшегося Терри за столом. Больной замечает это, быстро и хмуро зыркает, а потом поворачивается к нему спиной. Смотрит на меня, а я объясняю:

— Лучшие онлайн-расчеты для шестидесяти тысяч в 1998 году — в диапазоне от восьмидесяти трех тысяч и семьсот семьдесят фунтов до ста тысяч и девятисот фунтов. Я поделил разницу на девяносто одну тысячу и восемьдесят фунтов.

— Я бы мог поднять больше денег, если бы мне разрешили инвестировать мои деньги моим способом!

— Невозможно предугадать, это точно. Инвестиции могут уйти на юг точно так же, как и на север.

Он прячет конверт в куртку:

— Как насчет исходников «Семи Наездниц для Семерых Братьев»?

— Да кто же, блять, знает. Но порнофильм пятнадцатилетней давности сейчас бы не стоил ничего.

— Хммммм, — хрюкает он, глядя на свой стол. — Ну, спасибо тебе за деньги и давно, блять, пора. Но это общественное мероприятие, — он указывает на дверь. — Теперь иди.

— Ну, я поем немного ростбифа и посмотрю игру — по крайней мере, посмотрю первую половину, тебе же все равно, — улыбаюсь я. — Я купил ВИП-пакет, и давненько не видел на «Хибс» в деле. И разве тебе ни капельки не интересно, почему я это делаю именно сейчас?

Больной закатывает глаза, уступая и кивает Терри и ребятам:

— Да. Окей. Только не думай, что я буду слушать ебаные истории АА / АН о работающей программе шагов, дерьмо об оплате долгов, — говорит он, пока мы присоединяемся к другим.

Та предупредительная речь была полезна, это было именно то, с чего я планировал начать. Меня представляют сыну и племяннику Больного и двум мальчикам Терри. Все они выглядят как хорошие, нормальные молодые ребята. Предполагаю, что мы в том возрасте казались незнакомцам такими же. Мы хорошо едим, комик рассказывает смешные истории, потом тренер, Алан Стаббс, дает свои прогнозы на игру, прежде, чем мы отправляемся на трибуну смотреть игру в мягких креслах. Моя спина побаливает, но уже не так сильно. Я сажусь рядом с Больным.

— Ну, — говорит он тихим голосом и постукивает по внутреннему карману, — что за история? Почему? Почему сейчас?

Мне нравится вид полузащитника Макгинна у «Хибс». Не совсем обычный стиль бега, но хорошо держит мяч.

— Бегби, я встретил его в самолете до Лос-Анджелеса. Встретился с ним несколько раз. Мы снова почти друзья. Он был со мной в ночном клубе в Вегасе. Пригласил меня на свою выставку.

Наверное, «Бегби», но, скорее всего, «ночной клуб», «Вегас» и «выставка» — привлекают его внимание. — Ты дружишь с этим ебаным психом? После того, что он пытался сделать... — Больной затихает, пока «Хибс» атакуют ворота «Роверс» во главе с Макгинном.

— Ага. В том и дело. Он правда, блять, изменился.

Больной ухмыляется. Он указывает на игрока «Хибс» и толкает локтем своего сына:

— Мясник из Киркколда, — фыркает он. Потом поворачивается обратно ко мне: — Это все искусство, в которое он ударился? Ты и вправду думаешь, что он реабилитировался? Он играет тобой. Выжидает момент, чтобы напасть!

— Мне так не кажется.

— Тогда я рад за него.

— Я предложил ему деньги. Он отказался. Подонок женат на калифорнийской красотке. У него две прекрасные дочки, которые любят его до безумия, и он наблюдает за тем, как они растут. Я редко вижу своего мальчика.

Больной пожимает плечами, но смотрит понимающе. Тихим голосом шепчет мне:

— Мне об этом не рассказывай. Мы оба выпали из родительства, — бросает он быстрый взгляд на своего сына, — ну и что?

— То, что как, блять, Бегби стал удачной историей?

Больной в открытую ржет, с властным презрением, которое никто другой, кого я бы не встречал, никогда не смог бы повторить:

— У тебя должны быть деньги! Ты бы не вручил мне это, если бы не был экстремально богат, — он постукивает по своему внутреннему карману. — Клубы? Вегас? Не рассказывай мне про это дерьмо, и не ной потом, какой ты бедный!

Я рассказываю ему о своей работе и о прорыве диджея Technonerd.

— Значит, ты зарабатываешь на ебаных диджеях? Дрочилах с драм-машинами и аналоговыми синтезаторами?

— Не совсем. Только один из них делает серьезные деньги. Один из них — мой благотворительный проект, можешь назвать меня сентиментальным, но мне всегда нравилось его дерьмо. Другая — рискованная ставка, которая, кажется не окупится. Этот дуэт стоит мне почти всего того, что я зарабатываю, и я слишком глуп, чтобы бросить их. Ищу четвертого и пятого. Думаю, что если я, вместо того, чтобы быть диджеем, буду управлять пятью и с каждого иметь по двадцать процентов, это будет то же самое. Пока что у меня только треть.

Больной не тронут моим открытием. Он, очевидно, думает о моем мошенничестве, нужным для того, чтобы избежать больших хлопот и суеты:

— Я читал об этом голландском уебке, Technonerd. Этой хуила богат. Если ты получаешь двадцать процентов от его дохода...

— Окей, у меня есть, куда приткнуться в Амстердаме и квартира в Санта-Монике. Я не голодаю. У меня есть деньги в банке, среди которых нет твоих грешных денег, на лечение и уход за мальчиком.

— Что не так с парнем?

— Он аутист.

— Маленький Дэйви... дефективный ген? — он говорит это вслух, ссылаясь на моего умершего младшего брата. Его сын и племянник резко оборачиваются.

Я бурлю от злости, но сражаюсь с ней:

— Ты заставляешь меня уже жалеть об этом, — киваю на пухлый конверт в его кармане.

— Прости, — говорит он почти любезно, — наверное, не самое простое время. Так почему ты решил отплатить мне сейчас?

— Я хочу жить. Жить, — акцентирую я, и лицо Вики, смеющееся, с нежными голубыми глазами, всплывает перед глазами. — Не просто существовать, — подчеркиваю я. Пролетел первый тайм. — Отмыться от всего дерьма из прошлого.

— Так что, это все — искупление для реабилитации?

— В каком-то смысле, да. Слишком тяжелое бремя распиздяйства таскаю с собой.

— Совет: католицизм. Исповедь, — говорит он, — лучше пару монет в общую корзину, нежели девяносто тысяч, — и он подмигивает мне, похлопывая по карману.

Во время перерыва мы возвращаемся внутрь на чай, пиво и неплохой мясной пирог. Мы с Больным снова идем к бару, чтобы поговорить без лишних ушей.

— Похоже, у тебя все окей. Лучше, чем у меня, — стонет он. — Путешествуешь, блять, повсюду. Я никогда не выбираюсь из Лондона, если только не на праздники.

— Когда на тебя работает множество девушек...

— Они делают деньги, а не я. Я всего лишь отыскиваю их для приложения. Не надо, Рентон. Ты у нас тот, кто с деньгами.

— Застрявший в самолетах, аэропортах и отелях, оплакивающий проходящую мимо жизнь. Я трачу ограниченные ресурсы: время, гоняюсь за мечтой, которой живет ебаный Бегби! — внезапно меня прорывает: — Он отказывается брать деньги, что за хуйня?

— Он не поменялся, — сплевывает Больной. — Он подъебывает тебя. Бегби не способен измениться. Он — искаженный экземпляр человечества.

— Меня не волнует, кто он. Я просто хочу выполнить свой моральный долг.

— Ты никогда не отдашь свой моральный долг мне, Рентон, — он постукивает по карману, — это дерьмо даже не покрывает начала.

— Фильм ничего не стоит.

— Я говорю о Никки. Ты разрушил мои шансы быть с девушкой, от которой я был без ума!

Никки была мошенницей, которая кинула нас обоих. И я не верил и секунды, что он беспокоится за нее. Это рычаг для будущих манипуляций.

— Проснись, друг. Она наебала нас обоих.

Больной, кажется, набрал полный рот чего-то неприятного, но, наверное, не такого мерзкого, как хотел. Мы возвращаемся на наши места для второго тайма.

— Слушай, у меня есть дело для тебя. Мне нужен эскорт, — говорю я ему, видя, как его глаза расширяются, — не для меня, — спешно добавляю я, пытаясь не быть подлым.

— Я уверен, что это работа на тебя.

— Это для моего голландского парнишки. Диджея.

Он смотрит на своего молодого племянника:

— Эти умственно отсталые сами не могут найти себе, блять, девушек?

— Ага, расскажи мне об этом, я его менеджер, — я уточняю проблему. — У таких парней, как Конрад, нет социальных навыков. Они курят траву и мастурбируют на порнографию. Они не умеют разговаривать с девушками или заниматься сексом с настоящим человеком.

— Гадкие маленькие кибердрочилы. Это больные на голову уебки, — шепчет Больной, снова глядя на своего племянника, играющего в игру на телефоне, — созданные миром, в котором мы живем.

То что он говорит — резонирует. Матч не так уж и плох, но что-то фундаментально не так с нашими детьми, которые смотрят в экраны вместо того, чтобы смотреть, что происходит вокруг.

— Даже мы запятнаны погружением в тот мир, — он толкает меня локтем в ребра, — хотя и выросли на сортировочной станции!

Я даже не могу произнести ее имя, вздрагиваю, когда думаю о том, как потерял девственность в ее узкой вагине. Неспособный смотреть ей в лицо, в то время, как толкаю и проталкиваюсь через ее сухость под сдержанное одобрение Больного. Глаза слезятся, пытаясь сфокусироваться на разбитом стекле вокруг. Голубой дождевик, который мы расстелили, задувает мне в лицо. Вдалеке гавкает собака, и недовольно рыгает проходящий мимо алкаш.

— Да... сортировочная станция.

— Ты был бы еще девственником, если бы я не взял тебя под свое крыло, — смеется он, заметив мой дискомфорт.

Сейчас я с удовольствием вспоминаю, что переспал с Марианной. Наклоняюсь к Больному:

— Ох, уверен, что я бы нашел выход из этого лабиринта, но спасибо за мою неуместную сексуализацию в раннем возрасте.

Почему-то это задевает его:

— Ты тогда никогда не жаловался!

— Я был чувствительным. Шестнадцать-семнадцать было бы идеально для меня. В четырнадцать — слишком рано.

— Чувствительный... как ворующий и кидающий друзей мудак, чувствительный? Такой вид чувствительности?

Я ничего не могу ответить на это. Финальный свисток, «Хибс» выиграли 1-0. Больной отводит парней в такси Терри.

— Вы, братва, идите дальше, продолжайте вечеринку. Скажите Карлотте не ждать меня к ужину, я поем со старым другом.

Мальчики, особенно Бен, выглядят разочарованными, но не удивленными. Закрывая дверь, он предлагает десятку Терри.

— Отъебись ты, тупой мудила, мне по пути, — говорит Терри, высовывается из окна, подальше от ушей молодых ребят и шепчет, — было бы неплохо вновь увидеть твою сестру, друг. Не видел ее многие годы. Все еще красавица, я уверен, и она снова в обороте, — он подмигивает, залезает обратно и заводит машину.

Глаза Больного выпячиваются:

— Она не в обо..

Терри уезжает, триумфально сигналя.

— Педрила, — говорит Больной, а потом смеется, — удачи ему. Может быть, длина Лоусона вправит ей мозги. Она выгнала своего мужа. Был пойман на Рождество. Глянь видео, трахает Марианну. Помнишь Марианну, из старых деньков?

Я не ебалась уже месяцы. Ебаное дерьмо.

— Ага... — я коротко киваю, пока мы идем через парковку и толпу.

— С ней всегда что-то было не в порядке, но сейчас она конкретно съехала с катушек. Она бы трахнула и вонючую собаку. Скажу своему зятю пойти провериться, особенно, если он вернется к моей сестре, — пропевает он, пока мы проходим через Дум Бридж. — Помнишь засады здесь? — говорит он, а я чувствую призрачный зуд на своих гениталиях. Паранойя разрывает меня. Вики...

Он продолжает болтать, пока мы идем по Истер Роуд. Кажется, все места полнятся яркими воспоминаниями. Мы спускаемся по Алберт Стрит. Я думаю о квартире Сикера, где мы покупали геру, бар «Клан» напротив (теперь закрыт) — направляемся на Бучана Стрит, где «Дизи Лизи Паб» переделали в более солидное местечко. К слову, там теперь вполне хорошее пиво. Девушка-бармен выглядит знакомой, она приветствует нас, широко улыбаясь.

— Лиза, красотка моя, — говорит Больной, — две пинты замечательного лагера «Иннс энд Ганн», пожалуйста!

— Уже бегу, Саймон. Привет, Марк, давно не виделись.

— Привет, — говорю я, вдруг вспомнив, откуда знаю ее.

Мы находим уголок, и я спрашиваю:

— Как там ее имя?

— Ужасные Последствия, да, это она, — и мы по-ребячески хихикаем. Она получила это имя из-за телевизионной рекламы моющего средства для посуды. Шикарная хозяйка стоит перед раковиной полной посуды и восклицает: «Я люблю вечеринки, но просто ненавижу ужасные последствия». Ужасные Последствия приходила под конец вечеринки. Можно было найти ее на диване, или смотрящей телевизор с чашкой чая, давно, после того, как уже все уебки съебнули. Она приходила не для того, чтобы выебать всех, оставшихся в живых, да и не пила, не принимала наркотики и не ждала новых поставок. Мы никогда не понимали, почему она приходила.

— Жила со своей мамой и не хотела приходить домой как можно дольше, — заявляет Больной, — трахал ее?

— Неа, — говорю я. Однажды целовался с Ужасными Последствиями, но только и всего. — А ты?

Он закатывает глаза с выражением «не задавай глупых вопросов». Я настоял, что не останусь дальше пить, слишком взъебан джетлагом. Должен бы чувствовать себя ретро-неудачником, но быть тут — странно приятно, здесь, в Лите, с Больным.

— Ты часто в дороге?

— Свадьбы, похороны, Рождество... Так что да, часто.

— Слышал, что случилось с Никки? Или Дайэн?

Его глаза расширяются:

— Так они реально провернули с тобой этот номер?

— Ага, — признаюсь я, — прости за фильм. Хуй знает, что они сделали с исходниками.

— Бросили их в костер, несомненно, — а потом внезапно разражается сильным смехом. — Вот они мы, два мошенника из трущоб Лита, обчищенные, как тупые пезды, двумя хладнокровными буржуазными девчонками. Мы никогда не были такими умниками, как представляли, — и уныло спрашивает: — Слушай... Бегби упоминает обо мне?

— Мимолетно, — говорю.

— Я никогда этого никому не говорил, но я навестил мудилу в больнице; после того, как машина сбила его, когда он погнался за тобой, — он прочищает свое горло. — Он был без сознания, в какой-то ебаной пьяной коме, я высказал пару правд в его овощное рыло. Ты никогда не угадаешь, что случилось дальше.

— Он очнулся из комы, схватил тебя за кадык и вырвал его?

— Кстати, блять, почти. Подонок открыл свои глаза и сжал мою руку. Я обосрался. Эти глаза были как пламя Аида.

— Еб твою...

— Он опять расслабился в кровати, закрыв глаза. В больнице мне сказали, что это рефлекторная реакция. Потом, через пару дней, он очнулся.

— Если бы он был в коме, он бы и слова не понял, — улыбаюсь я, — и если бы он хотел, ты бы уже давно был мертв.

— Я не уверен, Марк. Он маньяк. Будь осторожен. Я рад, что больше не связан с ним никак. У меня были личные страдания из-за этой амебы.

— У меня кое-что есть для тебя. Он хочет вылить наши головы из бронзы.

— Нихуя.

Я делаю большой глоток лагера и медленно ставлю стакан на стол:

— Не убивай гонца.

Голова Больного медленно прокручивается с полузакрытыми глазами:

— Я и близко не подойду к этому ебаному психу!

8. Главы Лита

Песня «Honaloochie Boogie» группы «Mott the Hoople» звучит из маленького радио; ни один из трех мужчин не может поверить, что они все стоят в одной комнате. Друг-художник дал Фрэнсису Бегби студию на чердаке, находящуюся на задней улице от склада рядом с Броутон Стрит. Несмотря на обилие естественного света, падающего в комнату сквозь стеклянный потолок, две пары нетренированных глаз, принадлежащих Рентону и Больному, сканируют место, будто маленький, грязный завод. Тут печь, ассортимент промышленного оборудования, два рабочих стола, ацетиленовые горелки и канистры с газом. Стенные стеллажи со стройматериалами, на некоторых из них отметки, что они ядовитые или воспламеняющиеся.

Затянувшийся зевок сигнализирует Рентону о джетлаге из-за долгого перелета. Больной явно недоволен, он поглядывает то на дверь, то время на телефоне. Он пришел из-за того, что Бегби может как-то повлиять на проблему с Саймом. Уже чувствуется, что это ошибка.

— Где Спад? Небось, на пути с ебаной скамейки из Пирлиг парка, и, конечно же, именно он опаздывает!

Рентон замечает нервозность Больного в присутствие Бегби. Он не обращает на него внимания, после того, как небрежно пожимает ему руку и кивает.

— Никто не в курсе новостей о Втором Призере? — спрашивает Рентон.

Больной пожимает плечами:

— Я предполагал, что он упьется до смерти, или, что еще хуже, встретит хорошую девушку, остепенится и потеряется в мире детских раскрасок, — улыбается Рентон. — Он был слегка повернут на религии, когда я в последний раз его видел.

— Какая досада, — говорит Франко, — я собирался назвать экспонат «Пятеро Парней». Хотел изобразить вояж, в котором мы побывали вместе.

Это было очень не в стиле Франко: слово вояж мгновенно вызывает обмен сомневающимиеся переглядывания Больного и Рентона. Фрэнк Бегби улавливает это и собирается что-то сказать, но заходит Спад. Рассмотрев его лохмотья, расплывшуюся фигуру, Рентон чувствует, что усталость испаряется. Его движения поначалу осознанные, но затем превращаются в короткие, неконтролируемые спазмы.

— Вот и он, — объявляет Больной.

— Боль... Саймон... давно не виделись. Привет Марк, Франко...

— Привет, Спад, — говорит Рентон.

— Извините, что опоздал, ребята. Франко, приятно тебя видеть. Последний раз виделись на похоронах твоего мальчика? Было ужасно грустно, да?

Рентон и Больной снова переглядываются: очевидно, это была новость для них обоих. Франко, тем не менее, остался невозмутимым:

— Да, Спад, рад тебя видеть. Спасибо.

Спад продолжает болтать, пока Рентон и Больной пытаются понять, на какой он наркоте:

— Ага, прости, что опоздал, мужик, я, типа, встретил этого парня, Дэви Иннса, ты не знаешь его, Франко, Джамбо, но хороший парень, знаешь...

— Не волнуйся, друг, — перебивает его Фрэнк Бегби. — Как я уже сказал, я ценю то, что вы участвуете в этом, — он поворачивается к Больному и Рентону, — это касается и вас тоже.

Для всех очень непривычно слышать благодарность от Бегби, поэтому повисает неудобная тишина.

— Я польщен, Франко... или, эх, Джим, — путается Рентон.

— Франко норм. Зови меня, как хочешь.

— Может быть звать тебя Попрошайкой, Франко? — смеется Спад, пока Рентон и Больной застывают в ужасе. — Мы никогда не называли тебя так в лицо, но да, ребята, помните, как мы слишком боялись сказать «Мальчик-Попрошайка!» в лицо Франко?

— Вы все? — спрашивает Фрэнк Бегби, поворачиваясь к Рентону и Больному, которые мучительно пялятся в пол. Потом он громко смеется шумным хохотом, что шокирует их: — Да, я тогда был злым!

Они смотрят друг на друга и взрываются хаотичным смехом. Когда они утихают, Рентон спрашивает:

— Но почему ты хочешь сделать демонстрацию наших уродливых рож?

Франко с тоскливым видом садится на рабочий стол:

— Мы и Второй Призер, мы все выросли вместе. С Мэтти, Кизбо и Томми, которые тоже не с нами.

Рентон чувствует ком в горле от упоминания этих имен. Мерцающие глаза Больного и Спада говорят ему о том, что он не одинок.

— Искусство сейчас требовательно, — объясняет Фрэнк Бегби, — так что я хотел сделать ранний автобиографический экспонат. Да, я собирался назвать его «Пять Парней», но теперь, я думаю «Главы Лита».

— Звучит, — кивает Рентон, — помнишь, раньше был шоколад «Пять Ребят»?

— Больше его не выпускают. Не видел его годами, — говорит Спад, хлюпая ртом. Вытирает слюни с подбородка рукавом.

Больной обращается к Франко впервые напрямую:

— Это надолго?

— Около часа твоего времени, — отвечает Франко. — Я знаю, что вы все очень загружены, что вы с Марком тут ненадолго и у вас, наверное, есть планы с семьей, так что я вас не задержу.

Голова Больного согласно качается, и он снова проверяет телефон:

— Больно не будет, не? — спрашивает Спад.

— Нет, — отвечает Фрэнк Бегби, давая им комбинезоны, которые они надевают и садятся на маленькие барные стулья. Он сует две трубочки Спаду в ноздри. — Просто расслабься и дыши, как обычно. Будет холодно, — объясняет он, намазывая латекс на лицо Спада.

— Да. И щекотно, — смеется Спад.

— Пытайся не разговаривать, Дэнни, я хочу, чтобы латекс сел правильно, — настаивает Фрэнк, прежде чем повторить процедуру на Рентоне и Больном. Потом он надевает пятисторонний ящик из органического стекла каждому на голову, края ящика — в дюйме от любой части лица, выравнивают торчащие трубочки через маленькие отверстия в лицевой части ящика. Сквозь нижние канавки он просовывает два регулируемых дугообразных листа. Они соединялись вместе, образуя базу с отверстием, которое плотно прилегало вокруг шеи каждого мужчины. — Это часть, где люди начинают нервничать, похоже на гильотину, — хихикает Франко, увидев три тугие улыбки. Проверив, что каждый может дышать свободно, он замазывает зазоры замазкой, открывает верхушку ящика и начинает лить приготовленный микс внутрь. — Может быть немного прохладно. Будет тяжеловато, сидите, выпрямив спину, чтобы не нагружать шею. Это всего лишь на пятнадцать минут, но если кому-то будет сложно дышать или чувствуется любой другой дискомфорт, просто поднимайте руку и я открою ящик.

Пока ящики наполняются и сместь застывает, звуки снаружи — машин на улице, радио, деятельности Франко — все пропадает из сознания Рентона, Больного и Спада. Скоро мужчины чувствуют только воздух, входящий в их легкие через трубочки, которые торчат из ящиков.

Смесь быстро затвердевает, Франко убирает каст из органического стекла и созерцает своих старых друзей: в прямом смысле, три квадратноголовых, сидящие рядом на стульях. Внезапно чувствует давление в мочевом пузыре и отправляется в туалет. На обратном пути на экране телефона отображает входящий звонок от Мартина, и он берет трубку:

— Джим, нам придется поменять место для выставки в Лондоне. Я знаю, оно тебе нравилось, но у галерей проблемы со структурой и совету нужно поработать над ним, пока пространство станет доступным для публики... — мягкий американский голос Мартина звучит гипнотизирующе после скрежета шотландцев, звенящего у него в ушах, и Франко думает о Мелани. Он замечает, что слоняется в коридоре и смотрит в грязное окно на узкие мостовые и случайных прохожих, идущих по Лит Валк и Броугтон Стрит.

БОЛЬНОЙ

Я кладу руку себе на колени, чтобы поправить растущую эрекцию. Я не хочу Бегби — латентный гомик не выйдет из шкафа, — это его искусство шокирует меня меньше, чем других — не правильно понял! В моей голове мысль вернуться к Марианне, умоляя о вечной любви, завоевать ее обратно, устроить ей еблю со страпонами с шайкой выпускников из ее альма-матер. Я скучал по ним. Эта креативность, Бегби...

РЕНТОН

Это так расслабляет... к слову, самый расслабляющий момент, который у меня был за ебаные годы! Просто пустота, позволяет мыслям медленно раскрываться и извиваться.

Вики... как не характерно для нее — быть такой тихоней, как в последние дни, ни е-мейлов, ни сообщений... будто я расстроил ее. Что я, блять, сделал? Она не настолько высокомерна, у нее уже прошли месячные, и все равно, она сбежала тем утром сразу после плана Б.

Она знает о Марианне? Узнала ли она?

Марианна наврала, что никого не трахала, она точно трахнула зятя Больного. И, очевидно, Больного. Кого еще?

Блять, тонкие струйки воздуха проходят через эти трубочки... я ничего не слышу и не вижу...

БЕГБИ!

Я в его милости! Он может просто отрезать мне доступ к потоку воздуха сейчас! Какого хуя... спокойствие...

Как они говорят в фильмах: если мудила хотел бы меня убить, я бы был уже давно мертв...

Успокойся, блять.

Ебаный хер чешется, но я не могу его почесать, потому что я не знаю, кто может это увидеть...

СПАД

Смешно, но то, что начиналось клево, теперь испорчено, потому что одна из моих ноздрей наглухо забивается, чисто забита, всем тем коксом и соплями... ох, мужик... вторая... я поднял свои руки вверх... я не могу дышать!

Помоги мне, Франко!

Я не могу дыыыыышать...

Фрэнк Бегби все еще на телефоне с Мартином. Он переводит дискуссию с места для выставки в Лондоне на личную тему:

— Если Аксель Роуз увидел бы этот ебанный каталог, он был бы прямо перед Слэшем. Просто дай каталог его людям.

— Хорошо, я отправлю каталог его менеджеру и звукозаписывающей студии.

— Позвони Лиаму Галлахеру и Ноэлу Галлахеру. И этим ребятам из Kinks, братьям Дэйвидам. У нас есть серьезный музыкальный бизнес, в который мы еще не вошли.

— Я все сделаю. Но, Джим, я волнуюсь за твое время, и за комиссионные.

— У меня полно времени.

В мастерской Дэнни Мерфи вслепую просит помощи, глухой и бездыханный, поднимается со стула в ужасе, разрывая застывший блок у него на голове, в который заключено его лицо. Он натыкается на Марка Рентона. Встревоженный весом на нем, ощущением опрокидывания стула и падением на пол, Рентон рефлекторно хватается и бьет куда-то. Чувствуя мощный удар со стороны лица, Саймон Уильямсон в панике поднимает свои руки вверх, пытаясь снять тяжелый объект с лица.

Фрэнк Бегби слышит грохот и резко завершает звонок. По возвращении он видит хаос. Спад, руками и ногами растянулся на упавшем Марке Рентоне, а Больной рухнул через тележку. Франко берет большие стальные резаки и режет вверх от шеи по стороне лица Больного, открывая блок и раскрывая его благодарное лицо, в то время, как его легкие наполняются .

— Блять... еб твою мать... что случилось?

— Какой-то уебок довыебывался, — говорит Фрэнк голосом, вселяющим ужас в Больного. Почти указывая на возвращение того, кого очень боятся; чье присутствие намечено, но еще не подтверждено. Больной видит это в его глазах, которые проверяют слепок. — Хорошо... — Франко Бегби мурчит, делая вдох; похоже, вернувшись в режим Джима Фрэнсиса.

Франко поднимает почти невесомое тело Спада с Марка Рентона. Он падает на колени, и делает ту же процедуру, что и Больному.

— Могу ли я снять это с него? — спрашивает Больной и тянется к блоку, который покрывает лицо Спада Мерфи.

— Оставь его! — грозит кулаком Франко, а потом более мягко добавляет, — я сам сделаю... — и срывает форму с головы Рентона.

Вздыхающий, трясущийся Рентон наконец-то может дышать, дышать и видеть свет. Фрэнк Бегби кидается на него с индустриальным резаком.

— ФРЭНК, НЕТ!

— Заткнись, я снимаю форму с твоего лица!

— Ага, окей... спасибо, Фрэнк... — благодарственно пищит Рентон, — какой-то пиздюк упал на меня, — стонет он, пока Фрэнк Бегби делает манипуляции с его лицом. Потом Франко встает возле Спада Мерфи — тонкого, обездвиженного тела, торчащего из затвердевшего блока.

— Какой-то ублюдок ударил меня, — говорит Больной.

— Это был не я... Спад, блять, упал на меня! Что он делал? — Рентон поднимается и смотрит на неподвижное тело на полу. — Блять... он в норме?

Фрэнк Бегби игнорирует их, разрезает блок и срывает его с головы Спада. Срывает маску из латекса. Спад не отвечает на смачную пощечину, поэтому Бегби зажимает его нос и начинает делать искусственное дыхание рот в рот. Больной и Рентон беспокойно переглядываются.

Фрэнк отшатывается, когда легкие Спада наполняются жизнью и рвотой, залившей весь пол, а затем струящейся из его рта после того, как Франко переворачивает его на бок.

— Он в норме, — заявляет Фрэнк, прежде чем помочь Спаду сесть, облокотив его на стену.

Спад жадно вдыхает воздух.

— Что случилось?..

— Прости, дружище, моя вина. Ебаный телефон, — Франко качает головой, — потерял счет времени.

Внезапно из Рентона вылетает смешок. Сначала Больной смотрит на него, потом — Спад и Франко и спрашивают его:

— Какая твоя работа была самой ужасной?

Громкий смех, как топот копыт диких жеребцов, разбивает напряжение. Даже Спад, продравшись через кашель, присоединяется к ним. Потом, когда все утихают, Больной смотрит на телефон и поворачивается к Бегби:

— Мы закончили?

— Да, спасибо за твою помощь. Если тебе надо уходить, ты свободен, — кивает Франко и поворачивается к остальным: — Марк, Дэнни, мне пригодится помощь.

— Что мы можем сделать? — спрашивает Рентон.

— Помочь сделать это для моей головы.

Услышав это, Больной решает задержаться и посмотреть, как они будут накладывать на него латексную маску, как он на них. Потом, как и он, они надевают на него коробку из органического стекла, и заливают быстро застывающую смесь. Таймер на часах установлен. Пока блок застывает, Больной показывает ему два средних пальца, повеселив этим Спада и Рентона. По опыту они знают, что он ничего не услышит, но они все равно решают оставаться в тишине.

В обозначенное время они снимают форму. Освобожденный художник спокойно инспектирует отпечаток своего лица в застывшей форме:

— Хорошая работа парни, идеально, — и он моментально начинает создавать их головы из отпечатков лиц, наполняя их глиной. Объясняет, что когда они будут обожжены, глаза сделает вручную, с фотографий их всех. Потом он отнесет пресс-формы в специальную кузницу, где выльет их из бронзы.

Больной заинтересован и не спешит уходить. Они все еще беседуют, а когда головы наконец-то выходят из печи, трое из них шокированы — не от вида своих голов, а от вида головы Фрэнка Бегби. Что-то в нем есть такое, изможденное и напряженное, даже учитывая пустые глаза, которые он сделает позже. Это не отражение человека, который сейчас с ними. Голова похожа на того, каким он был раньше; наполненный психопатской злостью и намерением убивать — и это до того, как он заполнит пустые глазницы. Рот, скрученный знакомой холодной насмешкой, которую они еще не видели в Джиме Фрэнсисе. Холодок пробегает по костям каждого.

Художник улавливает атмосферу в комнате, но не может уловить причину:

— Что такое, ребята?

— Они выглядят отлично, друг, — с трудом выдавливает Рентон, — очень достоверно. Просто сносит крышу от того, как реалистично они выглядят даже без глаз.

— Хорошо, — Фрэнк Бегби улыбается, — а теперь, в качестве моей благодарности, я заказал на нас столик в ресторане. Я угощаю. — Он смотрит на Больного: — Все еще спешишь уйти?

— Было бы неплохо наверстать упущенное, — признает Саймон Уильямсон, — при условии, что Рентон уберет свой ебаный телефон хоть на десять минут. Я думал, что это у меня проблемы, но тебе надо сохранить хоть какие-то социальные навыки в век технологий.

— Дела, — защищается Рентон, — без передышки.

— Дела с Вики, готов поспорить, — поддразнивает Фрэнк Бегби.

Коварная улыбка Больного скользит по Франко и Рентону, ловкая, как пальцы карманника:

— Так значит, у него есть настоящая девушка, о которой он промолчал! Он все еще ведет себя как семнадцатилетний в такие моменты!

— Ага, точно, — говорит Рентон, держа потную руку на девайсе в кармане.

— И если мы говорим о делах, то если вы, джентльмены, когда-нибудь будете в Лондоне и вам понадобятся эскорт-услуги, — и он раздает рельефные визитки «Коллег». — Теперь, — он улыбается Франко, — пойдемте есть!

9. Больной — расширение / найм

Карлотта все названивает, хотя я вернулся в Лондон и мало, чем могу ей помочь в поисках тайско-блядствующего мужа. Она, блять, беспощадна. Я держу путь от станции метро Кинг Кросс в мой офис. Не могу оставить «Коллег» надолго. Лишь немногое можно сделать онлайн, не находясь на месте. Девочки формируют собственные связи с клиентами, потом сговариваются отрезать тебя, проводят личные сделки. Тут ты ничего не можешь поделать. Потом они тебя кинут или поругаются с клиентом, которые потом вернутся, как ни в чем не бывало, чтобы снова воспользоваться моими услугами. Так что ты регулярно увольняешь и нанимаешь. И это — за жалкие гроши. Настоящие деньги делают они.

Но Карлотту не ебет мой бизнес, пока я готов слушать ее нытье:

— Это убивает меня, Сай-мии...

Это, блять, убивает меня: я увертываюсь от плебея с открытым ртом, жду зеленого света, перескакивая с Йорк Вэй на Калей Роуд. В этот раз моя сестренка сама по себе и растеряна. Я осматриваю разбитую улицу, едва в состоянии понять, что же сталось с букмекерскими конторами и шотландскими пабами — этими некогда грозными центрами блядства и наркомании, которые являлись основой моей личной жизни. Темные дни. Карра еле может разговаривать; к счастью, Луиза помогает:

— Она разбита. Все еще не слышно ни единого слова от Юэна после того, как он улетел в Таиланд.

Грязный ублюдок. Пресвитерианская, ебущая в жопу шлюх, пизда...

— Кто нибудь смог понять, насколько он уехал?

Луиза пытается казаться возмущенной, но она не в состоянии скрыть злорадные нотки в голосе. Никто бы не верил в сестринскую любовь, если бы у них были бы такие же сестры, как у меня:

— Только то, что он взял билет в кругосветку сразу после того, как взял на работе творческий отпуск. Конечно же, Бангкок будет только первым пунктом назначения!

— Что за хуйня, — шиплю я, проходя мимо старого зала для снукера, а теперь — всратого клуба, собирающего все выхлопные газы. Одинокий алкаш протягивает стаканчик, потряхивая им с надеждой. Его лицо искажается горькой усмешкой, когда он видит только медь. — Он должен был сказать о своих планах или о возвращении.

— Он рассказал ей все это в одном е-мейле, — бесстрастно говорит Луи, — а потом закрыл свою страницу в «Фейсбуке». Он даже выключил свой телефон, он! У нее нет даже возможности связаться с ним!

Офис находится на задней улице позади Пентонвилл Роуд, на стороне, которая избежала реконструкции. Это старое ветхое здание над мини-офисами и ларьком с донером, его дни сочтены в связи с широким пост-евростаровским облагораживанием территории. Я захожу внутрь и чувствую, как ноги прилипают к ковру, пока я поднимаюсь по настолько узкой лестнице, что она бы уместилась в подвального типа квартире Рентона в Амстердаме.

В этот момент Луиза возвращает телефон обратно Карлотте. Конечно же, они с Россом ничего не сказали старой мамочке Юэна из маленькой независимой шотландско-коровьей деревне; она бы сильно разволновалась. И эта наглая, самодовольная, буржуйская драма-квин на менопаузе, рассказывает мне, что это Я не знаю, как себя вести с женщинами!

Волна теплого воздуха ударяет меня, когда я открываю дверь в офис. Я оставил ебаный радиатор включенным, плата за отопление будет немереной. Спасибо, Боже, за деньги Рентона. Я говорю Карлотте успокоиться и уверяю, что приеду на следующей неделе. Спрашиваю, не мог ли Юэн связаться с кем-нибудь еще, но она спросила всех его коллег — их он тоже обрезал. Еблан реально одичал. Никогда не думал, что у него есть яйца для такого.

Закончив разговор с ней я физически ощущаю себя так, будто наконец-то поссал, после того, как долго терпел. Я открываю окно, впуская холодный воздух, потом двигаюсь к своему столу, чтобы проверить е-мейлы и сайт. Несколько девчонок оставили свои отклики и фотографии. Я наслаждаюсь их профайлами и звоню назначить встречи, когда «ВИКТОР САЙМ» высвечивается у меня на телефоне. Просыпается не чувство тревоги, а горечь, злобная вспышка тошноты, убеждающая, что с твоим миром, блять, покончено.

Ехидный сексуальный маньяк говорит о сильном желании встретиться с «этим приятелем-доктором». Конечно, я должен пролить свет на тревожные новости. Так или иначе, он, предсказуемо, этому совсем не рад.

— Позвони мне, как только он вернется! Я не люблю сюрпризов, — ноет он.

Это клише, которым пользуются все мудилы: я не люблю сюрпризов. Ебаные, бездушные уроды, помешанные на контроле. И гангстеры — тупо политики в трущобах. Теперь этот псих Сайм думает, что я типа какого-то главаря поискового отряда пропавшего педиатра. Ебать, этому мудаку, наверное, просто пиздец.

— Он покинул страну, Вик, отправился в блядскую экспедицию, держу пари.

— Ну, тогда тебе, блять, лучше его вернуть!

Когда ты такой мудила, как Сайм, тебе не нужна логика, достаточно минимального разума.

— Ну, Вик, если бы я знал где этот уебан, я бы лично притащил его обратно. Но он пропал с радаров.

— Как только ты услышишь о нем, я хочу об этом знать!

— Ты будешь вторым после моей сестры, его жены.

— Я не хочу быть вторым, — говорит Сайм и я чувствую злобную язвительность. Еб твою мать, он жуткий имбецил!

— Я сказал вторым? Я имел в виду, что моя сестра будет второй, — говорю я, проверяя профиль Кэнди из Бексилита, 20, студентка Милдсекского университета. — Ты, конечно же, будешь первым.

— Я рассчитываю на это, — цедит он. — И не думай, что ты вне моей досягаемости там, в Лондоне, — говорит он тошнотворно-самодовольным голосом, от которого меня кидает в дрожь, — увидимся.

Я прокашливаю прощания в замолчавшую линию.

10. Рентон — Боннириггер

Я не могу больше это игнорировать; постоянный зуд и жидко-молочные выделения из моего члена, когда ссу. Чувствительность вокруг яиц дополнительно усиливается теперь острыми болями в животе. Подарок из Эдинбурга. Наверно тот, что Марианна получила от ебаного Больного!

Амбулаторная клиника ЗППП в Виспер Лейне. Я предупреждаю Мачтелд, сидящую напротив меня и уставившуюся в ноутбук, что я пропаду на несколько часов. От нее ноль реакции — в этом нет ничего подозрительного. Она уже давно со мной. Когда мы работали в клубе «Лакшери», я всегда ускальзывал, чтобы отплатить людям или встретиться с партнерами, чтобы наебениться.

Мы (само собой) находимся в сердце улицы красных фонарей, которая сохраняет свою странную обманчивость в дневное время. Я прогуливаюсь по приятной погоде к «Неомаркету», планируя прыгнуть на 54 в метро. Проталкиваюсь мимо двух алкашей, приехавших на праздники из Северной Англии, занятых разглядыванием черной девушки с пышными формами в окне, пока их друзья подзывают их к себе.

— С этого Джимми Сэвил начинал, — говорю я одному. Обиженное возражение прилетает мне обратно, я его пропускаю, пока дрожащий нарик просит у меня денег; протягиваю ему монетку в два евро. Которую он хватает без благодарности, потому что ему очень нужно. Я не обижаюсь — я был на той стороне, это состояние заставляет его вести себя таким образом. Под отголоски звуков шарманки я спускаюсь в метро. Станция спокойна и стерильна, в сравнении с хаосом на поверхности. Когда я сажусь на поезд, чтобы проехать две станции, я думаю о Вики, и в моей груди зловеще клокочет.

Когда я приезжаю, я выплываю к яркому солнцу. Всегда любил эту часть города, не знал, что клиника находится тут. Нуви Ахтерграхт — один из моих самых любимых каналов для прогулок. Он полон причудливых вещей, на которые можно смотреть: например, на настоящие сообщества плывущих домов; так как это не центр, туристы редко сюда забредают. Клиника находится на углу уродливого строения 1970-х годов. Объединенная с квартирами в стиле восьмидесятых из фиолетового кирпича, которые пытаются слиться с наследием Амстердама. Прикрытая темным занавесом позора, который иронично выглядит, как вагина с распахнутыми губами, будто зазывая: «Заходи, большой мальчик!», когда ты проходишь через двери. Я думаю обо всех шершавых членах и вонючих вагинах, невинных и порочных, которые прошли под этим занавесом, для, зачастую, временного, спасения.

Доктор — молодая женщина, что смущает, но тесты не такие, как в старой «Палате 45», популярной в эдинбургской культуре, где трубку, смазанную антибактериальным мылом, утрамбовывали тебе член. Ничего такого, кроме тестов крови и мочи, а также мазок выделений. Но она сразу понимает, что это:

— Похоже на хламидию, которую тесты без проблем подтвердят через пару дней. Вы пользуетесь презервативами во время полового акта?

Еб твою мать...

Я подхватил Розу Боннириггера, второй раз в своей жизни. В моем, блять, возрасте, что выходит за границы здравого смысла, просто смехотворно.

— Обычно, да, — говорю я ей, — хотя недавно было исключение, — и я думаю о Марианне.

— Риск хламидии, так же как и со всеми ЗППП, сильно уменьшается при использовании презервативов, но не устраняется. Презервативы ненадежны по многим причинам, и вы все равно можете подхватить инфекции, передающиеся половым путем, несмотря на их использование. Они иногда рвутся, — говорит она.

Блять, расскажи мне...

Теперь я думаю о том, как я был с Вики, и как мой член прорвал кончик резинки. Еб твою мать.

Иногда они рвутся.

Это все, что я слышу, пока она мне рассказывает, что хламидиоз может передаваться через вагинальный, анальный или оральный секс, или если делиться секс-игрушками. И хотя женщина беспристрастна и профессиональна, я чувствую себя наказанным малолеткой, который должен был, блять, думать лучше.

После этого я сижу в кафе на углу Висперлайн и Валкениерстраат. Вместо пива я решаю взять кофе с молоком и созерцать руины своей жизни, которые колеблются между крайней социальной смелостью и трусостью.

Мне даже и не нужен был тест, чтобы это подтвердить, так как на следующий день я получаю е-мейл:

From: VickyH23@googlemail.com

To: Mark@citadelproductions.nl

(No subject)

Марк,

У меня очень плохие и неприятные новости. Я предполагаю, что ты в курсе, о чем я, так как это напрямую связано с тобой. В этих обстоятельствах я думаю, будет лучше, если мы перестанем видеться, очевидно, что у нас ничего не получится.

Желаю тебе самого лучшего,

Вики

Ну, вот и все. Ты снова все проебал. Замечательная женщина, которой ты нравился, и ты заразил ее, так как не смог удержать член в своих брюках и не ебать всяких грязных блядей, только потому, что ебаный Больной ебал ее годы назад и ты завидовал. Ты тупой, жалкий, бесполезный и непоправимо слабый мешок дерьма.

Я смотрю на е-мейл снова и снова, чувствую, как что-то появляется во мне. Кажется, мое тело погружается в шок, а глаза начинают слезиться. Я падаю перед телевизором в своей квартире, позволяя звонкам и е-мейлам копиться, прежде, чем удалить их все. Если это важно — они свяжутся со мной повторно.

Парой дней позднее мрачное письмо Вики подтверждается результатами теста. Я возвращаюсь в клинику, они дают мне антибиотики на семь дней — никаких сексуальных контактов в этот период. Мне нужно будет вернуться через три месяца для подтверждения того, что я чист. Доктор спрашивает меня о моих сексуальных партнерах, кому я мог передать, и кто мог передать мне. Сказал ей, что много путешествую.

Я сижу дома, курю траву, жалею себя. Становлюсь более депрессивным, зная точно, что сделаю, чтобы выдержать это препятствие: наебашусь, потом протрезвею и пересплю с кем попало. Повторять до самой смерти. Это ловушка. Лестницы нет. Нет никакого ебаного места под солнцем. Нет ебаного будущего. Есть только сейчас. И это дерьмо становится только хуже.

На следующий вечер пришла Мачтелд с ее партнером Гертом. Он тоже был с нами с ранних дней «Лакшери», в их руках — большие сумки из магазина. Мачтелд начала убирать квартиру, пока Герт переодевается и начинает готовить еду:

— У меня есть билеты в «Арену» завтра.

— Я не хочу смотреть футбол. Он делает меня несчастным.

Мачтелд бросает коробки из-под еды в мусорные пакеты, смотрит на меня и говорит:

— Иди на хуй Марк, футбол не сделает тебе хуже. Мы пойдем на «Аякс», а потом поедим и поговорим.

— Окей, — уступаю я, в то время как на меня сыпятся сообщения с капсами от Конрада.

ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ОТВЕЧАЕШЬ НА МОИ ЗВОНКИ И СООБЩЕНИЯ? ТУТ ПРОБЛЕМЫ НА СТУДИИ С КЕННЕТОМ. ОН МУДАК! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЕГО УВОЛИЛИ И МНЕ НУЖЕН НОРМАЛЬНЫЙ ЗВУКОЗАПИСЫВАЮЩИЙ ИНЖЕНЕР, КАК ГАБРИЕЛЬ!

— Ребята, — улыбаюсь я им, показывая телефон, — этот избалованный толстый пиздюк, который ни на секунду не перестает думать о ком-то, кроме себя; вы, наверное, спасли мою жизнь.

— И опять мудила! — смеется Мачтелд. — Ты должен поговорить с ним, Марк, он засыпает офис звонками. Думает, что тебе насрать на трек, который он делает.

— Да, окей... — безразлично говорю я.

Грет захватывает меня и агрессивно натирает мой скальп. Я не могу вырваться, он мужик-медведь.

— Эй, дорогой, полегче с моим мальчиком! Кто управляет управляющим, верно, Марк?

Я люблю этих пезд.

Часть вторая

Апрель 2016

Неотложная медицинская помощь

11. Спад — берлинские мясники

Люди могут быть ужасно смешными, мужик. Я имею в виду, Майки создал мне проблему, потому что у меня никогда не было паспорта. Поэтому кот вынудил меня сделать его, и я думаю: такой проблемы вообще не должно быть, зачем нам паспорт, мы ведь в Европе, знаешь. Было много проблем и всего такого, мужик, нужно было делать паспорт в Глазго и заполнять тону форм. И им нужны были определенные фотографии. Потом, когда паспорт наконец-то пришел, и я был готов, Майки пропал! Мы потратили море времени, чтобы выследить его, но наконец-то нашли нашего диковатого приятеля в бильярдном зале, тусящего с котами из джунглей.

— Не сейчас, друг, — говорит он.

— Ты имеешь... ты отменил сделку? Я же типа уже потратил депозит, мужик, — говорю я ему, показывая на новые кроссовки.

— Я не говорил об отмене, Спад, я сказал, что отложил. Так бы я сказал. Пока что отложил, так бы сказал, — потом он говорит, повысив голос, чтобы и другие приятели услышали, — мы с Виком Саймом должны разрулить детали, вот и все. Я знаю, где тебя найти.

Я снова возвращаюсь домой, смотрю на паспорт. И так проходит неделя за неделей. Я весь наготове, а потом Майки говорит: «все еще нет».

Я не могу перестать доставать паспорт из ящика. Он мне нравится, потому что такого у меня никогда не было. Написано на нем «Великобритания, Северная Ирландия и Европейский Союз». Но с Британией, вероятно выходящей из Европы и Шотландии, наверное, выходящей из Британии, мне, наверное, придется получать новый! Думаю, кстати, шотландский паспорт был бы клевым, с чертополохом на обложке, наверное, вместо Королевской Короны.

В голове возникает мысль: ДЭНИЕЛ РОБЕРТ МЕРФИ. Подданный Ее Величества Королевы. Даже если я знаю, что я лишь связка рисовой травы, я такой же подданный, как и любой западный Джамбо из Эдинбурга или западнобережный Липкожоп. Ага, этим котам это не понравится!

Проходят недели, я уже забываю об этой большой секретной, ТССС-ССС берлинской работенке, потому что зарабатываю деньги на простой работе, управляя грузоподъемником на складе. Платят неплохо, но коррумпированное начальство урезает зарплаты. Весна — не такое уж и плохое время для халявщиков, потому что коты вполне жизнерадостны, а я могу фантазировать обо всех офисных девушках, которые проходят мимо; о том, как они были бы удивлены, если бы они узнали о моей секретной доставке из-за старого-доброго Железного Занавеса и дальше до восточного Стамбула. И, может быть, вспыхнет экзотическая восточная любовь, как у Шона Коннери — кота в роли Бонда. В старых фильмах о Бонде, понимаешь.

Однажды вечером Майки приходит ко мне:

— Время пришло, — говорит он. И я чисто начинаю нервничать, так как он выглядит недовольным и у него то самое, серьезное лицо.

— Я готов дружище, — говорю я, вставая. Но я не очень готов, потому что я сейчас как бы счастлив, понимаешь? Дела идут все лучше. Но я типа взял пятихатку наперед. — Приноси нам свою почку, Сидни, — говорю я, нервничая. Майки этому не рад.

— Заткнись, — он оглядывается, показывая, что надо следовать за ним в паб, — это, блять, серьезно. Я никогда не хочу слышать этого слова из твоего рта снова. Усек?

— Ага, прости мужик, — говорю я ему, одеваю ошейник на Тото и мы идем по улице.

— Я поставил на кон свою репутацию, чтобы дать тебе эту работу, Спад. Не проеби ее. Сделай работу, и она превратится в постоянную.

В баре он передает мне бумажник с билетами на самолет. Несколькими днями позже я в аэропорту, и Тото со мной! Я попросил свою сестру Розин проверить в той штуке, интернете, могу ли я взять его с собой. Оказывается, я чисто могу взять его в сумке под названием «Шерпа», и мне не придется сдавать его в грузовой отсек. Я пытаюсь поддерживать его вес в пределах восемнадцати фунтов, но я позволил ему растолстеть, поэтому слежу, чтобы он не пил слишком много — мало ли, не пройдет по весу. Думая о сумке, вспоминаю, как ребенком я смотрел по телевизору «Доктор Оуэн» об уэльском сельском докторе и его собаке по имени Шерпа. Но сумку не могли назвать в честь собаки этого товарища, та была здоровой и никогда не поместилась бы в одну из этих сумок. Мне чисто нужна компания, мужик, потому что я никогда раньше не летал, я рад, но я нервничаю, что какой-нибудь тайный приятель-террорист может быть на борту самолета, и я думаю о втором одиннадцатом сентября! С моей удачей так и будет, и я превращусь во взорванного нахуй парня, который волновался о том, что все эти Молли Малоуны сотрут его семью.

Но на самолете они дают нам еду и немного пива, так что я спокойно сижу и разговариваю с Тото, который сидит в сумке перед моими ногами:

— Вот это жизнь, друг, — но он ничего не отвечает, просто тихонько скулит, что слышит сидящая рядом девушка и пытается успокоить маленького приятеля.

— Он милый! Как его зовут?

— Тото, — говорю я. Думаю о том, как клево завести разговор в небе, понимаешь?

— Ох, как мило, как песик из «Волшебника Страны Оз»!

— Нет, это в честь группы «Toto», которая написала ту песню про Африку. Есть клевый ремикс, который я услышал и подумал: назову так собаку. Это потом мой приятель-гей, Пидор Пол, сказал мне о связи с «Волшебником Страны Оз», понимаешь?

— Ну, я надеюсь вы оба следуете по Дороге из Желтых Кирпичей!

— Об этом пел мальчишка Элтон Джон, а не о Тото, — говорю я.

Девушка просто улыбнулась этому. Тут я ее поймал, но одурачился с пижонской культурой, мужик.

— Он... — я прикрываю рот рукой, — один из них. Я не против кого бы то ни было, имей это в виду, как бы живи и дай жить другим, любая любовь красива, но я не по этой части, если ты понимаешь, о чем я.

Переборщил с этой девчонкой, мужик. Такой уж я, снова и снова. Некоторые приятели умеют разговаривать с ними, но не я, да? Она улыбается мне с видом «ты чокнутый, но безобидный», и это самый худший вид улыбки, которую только может изобразить девушка.

— Он очень милый, — говорит она, гладя мокрый собачий нос через сетку в сумке.

Мы приземляемся в Турции и прыгаем с псом в такси до Стамбула, и это полное безумие! Мужик, это место — суетливое, со снующими людьми. Потому что я, приятель со светлой кожей и собакой, тут выделяюсь, но мы в такси и едем по улицам. Тут будто море парней и почти нет девушек. Рентс приезжал сюда много лет назад, будучи студентом, и я помню, что он говорил, мол, место похоже на Лит, но все изменилось. Тонна девушек ходит по Литу сейчас. Я как бы думал, что птички тут будут ходить в парандже и соблазнительно смотреть из-под нее большими глазами, как в старых рекламах рахат-лукума, полные обещаний восточной сказки, но все не так, понимаешь. Жаль, да? Клево было бы?

Но это тоже хорошо: самый лучший способ зарабатывать деньги — быть посредником. Видишь ли, я больше не могу воровать. Когда ты становишься старше, у тебя появляется моральный компас, и его стрелка показывает на направление «не воруй у котов». Не могу больше делать этого, мужик. Не могу находиться в чьем-то доме и забирать их вещи, не важно, как много их у них. Может быть, они для них многое значат, как, типа, побрякушки умерших родственников. Не могу выносить это на своей совести, мужик. Неа. Старый «Праздник Стефана» просто больше для нас не существует.

Я на станции, покупаю себе еды, жду возле платформы 3, как они и сказали, и парнишка подходит к нам, в коже и шлеме, и смотрит на собаку. Он передает нам картонную коробку с пластиковой ручкой. Практически одного размера с Тото. Парнишка ничего не говорит, просто передает нам коробку и дает билет на поезд, а потом отправляется по своим делам. Коробка тяжелее, чем выглядит, потому что внутри этой коробки — другая коробка.

Поезд отправляется только в девять, поэтому я выпускаю Тото и позволяю ему погулять и сделать свои дела, так что время пролетает быстро. Я возвращаюсь обратно, когда начинает темнеть; я должен положить собаку в сумку, чтобы попасть на чух-чух, и потом радуюсь, что все купе только наше — я выпускаю его. Мы наконец расслабляемся, направляясь в Берлин. Тото на сиденьи напротив, его маленькая голова трясется, как у игрушечной собаки на лобовом стекле в машине. Я открываю коробку, и вижу, что другая коробка белая, похожа на мини-холодильник или микроволновку. На ней — контроль и разные штуки. Чья-то почка внутри. Я засыпаю и просыпаюсь лишь тогда, когда приходит женщина, проверяющая билеты. Мы в Бухаресте, поэтому я сажаю Тото обратно в сумку «Шерпа». Мы стоим тут вечность. Зато поезд выглядит достаточно пустым.

К моменту, когда мы приезжаем в Прагу, я дико голоден, потому что я не ел с самого отправления. Я выпускаю Тото из сумки и говорю ему ждать, иду в туалет и потом изучаю вагон-ресторан, чтобы взять какой-нибудь еды для себя и пса. Я вижу эти хот-доги, что может прозвучать, как каннибализм по отношению к бедному Тото, но очевидно же, что это не так. Девушка чисто говорит по-английски, и это клево, потому что в британских поездах девушек не заставишь говорить на немецком. Только если она не немка. Но я не думаю, что немка со знанием двух языков толкала бы тележку с едой в британских поездах. Но котам нужно делать все, что угодно, чтобы заработать в наши дни, даже умные и сверхквалифицированные люди должны работать на дерьмовых работах. И это делает таких, как я, крайне бесполезными, мужик. Но не сейчас. Теперь у меня есть маленький билетик; тусовка на складе с неполным рабочим днем дома и бесплатной интернациональной командировкой!

Когда я возвращаюсь в купе, я не могу поверить...

Тото опрокинул коробку. Он скинул ее с сидения на пол. Она открылась. Весь тот химический материал разлился по полу. О нет, мужик... Как она открылась?.. Он достал почку и пожирает ее. О, нет...

— О, Тото мужик...

Он смотрит на меня. Почка у него в пасти, болтается, будто печень. Я трогаю ее — она вся холодная и пахнет химикатами.

Моя жизнь окончена, мужик, я пиздец проебался.

— Брось ее, мальчик! — говорю я, и он слушается. На ней следы его зубов... Это улика... Я поднимаю ее; в моей руке она холодная и уже разморожена... Чувствую жжение в руке... Я говорю ему сидеть на месте и иду смыть почку в туалет поезда.

Я не понимаю, что мне, блять, делать! Остаток пути до Берлина, мужик, чисто обсираюсь. Камень размером с метеорит внутри меня, я истекаю холодным потом. Думаю о том, что Сайми сделает с нами. Наверное, утопит меня. Или сожжет нас обоих. Думаю: все, что угодно, но не глаза или яйца. Я не могу винить бедного Тото, это не его вина; я не должен был оставлять собаку без присмотра. Я должен был положить почку обратно: но там были следы собачьих зубов. Когда мы сходим, я все еще в шоке, чисто в трансе, и Тото знает, что что-то не так, потому идет рядом и поглядывает наверх.

Поэтому я долго не думаю, иду в местную мясницкую лавку и покупаю почку на замену. Потом иду в туалет на станции и подменяю ее. Выглядит совсем не так как та, которую покусал Тото. Другой размер и цвет, более коричневая, цвета Джамбо. Но я все равно кладу ее в коробку, и понимаю, что они все поймут, просто это даст мне больше времени на раздумья.

Но больше нет времени думать, потому что, когда я возвращаюсь на платформу, там уже ждет парнишка, тоже байкер, который, что очень смешно, похож на предыдущего приятеля. Этот более расслабленный, он спрашивает:

— Все хорошо?

— Да, — говорю я, передаю ему коробку, и парень уезжает, не проверив ее и ничего не сказав.

Думаю, они ничего не узнают, пока не откроют. Когда они узнают, мне нужно быть мужиком, будет нечестно, если у одного из байкеров из-за меня будут проблемы. Надеюсь, эта почка была не для ребенка! Это будет ужасно... Но нет, успокойся, они этого не сделают. Они сначала проверят.

Я беру такси до аэропорта и еду на обратный самолет. Думаю остаться тут с Тото, но я никогда не выживу, я не такой кот, как Рентон или Больной, которые могут просто так взять и уехать. Мне нужно взглянуть проблемам в лицо. И я вернусь к Майки... и это даже не Майки, а парни, стоящие за ним, такие как Сайм, и кто знает, кто еще. Я смотрю на Тото, который не понимает, что именно не так, конечно, это не вина пса, но я не могу не сказать ему:

— Ох, Тото, что ты натворил, мужик?

12. Рентон — ебарь диджеев

Эта тошнотворная примесь грустного смущения и рвущее убеждение, бьет меня тем, что я чувствую чье-то присутствие во сне. И этот кто-то — тот, с кем я не должен быть. И где мы, где, например? Амстердам – Берлин – Ибица – Лондон... Блять, только не Эдинбург, пожалуйста, блять, только не Эдинбург, ох, блять... вот она, такая молодая. Она смотрит прямо на меня, ее голова подперта локтем, улыбается, глаза голодные и хищно-насмешливые, родинка на ее щеке.

— Доброе утро! Ты храпел!

Что, блять, сказать? Почему Эдинбург? День рождения Юарта в «Кабарет Волтари». Конрад, который выглядит более счастливым из-за нового трека, хотя он и не дает мне его послушать, к моему удивлению, вызывается прийти и сыграть. Конечно, я слишком поздно понял, что сделал он это нарочно, чтобы сыграть горячий микс мощной хаус-музыки и всех взорвать, унизив Карла перед своими же. Сработало. Молодой голландский маэстро забирает всю славу, пока Карл, кислый и под завязку забитый кокаином, уходит со своим другом Топси и его командой в пасмурную ночь в какой-то крысятник в западном Эдинбурге. Раб Берилл остается. Так же, как и Джус Терри. И Эмили была там, и даже отыграла отличный сет... Потом я помню ее покачивающиеся бедра, она говорит что-то обольстительное, типа «я думаю, что соблазню всех шотландских мальчиков...», я что-то отвечаю и ее губы оказываются на моих, и потом... еб твою мать.

Снежок. Водка. Экстази: я, блять, ненавижу себя. Она намного младше, чем я. Но была достаточно развратна, и я потерял себя. Еб твою мать, некоторых вещей я не делал с тридцатника!

Несколько недель назад я получил подтверждение, что чист. Все так же ничего не слышно о Вики с момента инцидента, хотя я хотел связаться с ней и извиниться. Я просто должен сделать это, даже если она уже и забыла про меня. Не так просто взять телефон: просто смс «прости, что заразил тебя» не может быть последним, что я ей скажу.

Теперь я делаю то, что, блять, умею лучше всего: соединяю херовую ситуацию и тупое решение. Эмили — мой ебаный клиент. Я вылезаю из кровати и надеваю отельный халат, к счастью, висящий поблизости.

— Куда ты идешь? — спрашивает она. — Давай закажем завтрак в комнату. Вся эта ебля разжигает такой аппетит!

— Я правда польщен, что я твой «сын проповедника», Эмили, но мы не можем это продолжать...

— Что за хуйню ты несешь?

— Дасти Спрингфилд: «Сын Проповедника». О единственном парне, который смог заполучить девушку, которая играла за другую команду.

Эмили откинула свои темные волосы. Выражение ее лица недоверчивое.

— Ты правда веришь в то, что песня про это?

— Да. О лесбиянке и о тайном гетеросексуальным романе «с единственным мужчиной, который может научить ее...»

Громкий, ироничный смех извергается откуда-то из ее нутра.

— Ну да, только ты меня ничему не научил. Еб твою мать, Марк, у меня были парни раньше! Не льсти себе, — хихикает она, — Старр только вторая девушка, с которой я встречаюсь, — и ее нижняя губа начинает дрожать, когда она осознает вину.

Ебать. Как всегда, переоценил себя. Я все еще верю — несмотря на все, что говорит мне против этого — каждая женщина в мире способна влюбиться в меня. И что, возможно, им приходится бороться со своими желаниями. Это мировоззрение, можешь называть это заблуждением, одно из самых величайших способностей. Конечно, обратная сторона этого — я склонен манипулировать.

— Так это лишь фаза?

— Ой, отъебись, Марк. Сколько тебе лет? Шестнадцать? Это называется жизнь. Называется 2016. Я не разделяю сексуальных партнеров по полу. Если мне кто-нибудь нравится, я сплю с ним. Ты — интересный мужчина, Марк, не обесценивай себя, ты многое сделал. «Лакшери» был одним из самых больших клубов Европы. Ты всегда нанимал девушек диджеев. Ты принес большой успех Ивану.

— Да, но он съебался сразу же, как вырос, — напоминаю я ей.

— Тебе надо снова больше думать о музыке, Марк. Ты был увлечен ей. Теперь ты можешь слушать миксы, которые тебе отправит любой мудак с двумя с половиной подписчиков. Ты ищешь следующую звезду, вместо того, чтобы дать музыке вести тебя.

Она настолько права, что это, блять, пугает.

— Я знаю это. Но я старая пизда, и выгляжу смешным, прячась в тени клуба, набитого детьми.

— Ты думаешь, я ребенок?

— Нет, конечно, нет. Но я ровесник твоего отца и твой менеджер, плюс ты в отношениях, — говорю я, и внезапно думаю не о Старр, а о Вики, и пытаюсь перестать думать.

— Ой, не надо кормить меня этим дерьмом.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я рад, что кусочки нашего существования переплелись под сокрушительными плитами забвения, но...

Палец Эмили ложится поперек моих губ, заставляя меня замолчать.

— Пожалуйста, Марк, не надо речи у смертного одра стареющего парня; всегда грустное и утомительно наблюдать за превращением секса в смерть.

— Как много старых парней у тебя было? — сразу же жалею, что спросил об этом.

— Намного меньше, чем было у тебя было молоденьких девушек, с которыми ты выскальзывал из клубов.

— Уже давно не было. И я не сплю с клиентами: так просто не правильно, — утверждаю я, опрометчиво добавляя: — И Майки убил бы меня.

— И что, блять, мой папа сделает? Мне двадцать два, еб твою мать! Ты такой же странный, как и он!

Ебаный Иисус, я больше, чем в два раза старше.

— Думаю, что много чего, — представляю я, и иду в ванную за электрической бритвой.

— Так не говори ему, — кричит она, — и я не скажу твоему папе. У тебя же есть папа — я имею в виду, он все еще жив? Он уже, наверно, древний!

Я тащу бритву по лицу. Смотрю на свое отражение в зеркале: пустой дурак, который так ничему и не научился.

— Да. Мой отец постарее будет и более хрупкий, чем раньше; он — хитрый жук, но все еще держится.

— Что бы он сказал, если бы узнал, что ты спишь с кем-то, кто годится тебе в дочери?

— Спал в прошлом, однажды, в пьяной суматохе, — подчеркиваю я. — Он бы не гордился мной, но ему же давно пофиг на то, что я делаю.

— И моему папе, должно быть, тоже. Это жутко.

— Он просто хочет лучшего для тебя, потому что волнуется за тебя, я это вижу.

Я не могу поверить жалким словам, которые слабенько выпадают изо рта, или в то, что я защищаю Майки, которому я, очевидно, не нравлюсь. Я только что трахнул его девочку всеми способами, а теперь почти хочу сказать ей, чтобы она хорошо училась или что она наказана.

Я появляюсь из ванной и, к счастью, мой телефон звонит и мне необходимо ответить, так как это Донован Ройс, промоутер «Электрик Дейзи Карнивал» в Вегасе, который никогда не перезванивает.

— Марк! Ебать, бро!

— Хай, Дон. Так что насчет места для моего мальчика? — в зеркале коридора я вижу злобный взгляд Эмили. Но я должен работать и для ребят тоже.

— Если честно, будет просто ультра-толпа адептов танцевальной музыки.. они не для N-Sign. Они слишком молоды, музыкально не воспитаны для такой утонченности.

— Дон, пожалуйста. Он много работает для этого камбэка.

— Марк, это N-Sign, Ебаный Юарт! Я ебал девушек в старшей школе под его плакатом! Мужик — легенда хаус-музыки для меня! Это не тебе мне продавать N-Sing. Это я должен продавать его детям, с концентрацией внимания как у рыбы. Которые даже не хотят танцевать, а просто сотрясать воздух, орать «ура» и тереться друг о друга, пока не заиграет следующий поп-хит. Они не хотят идти в этот трип со старым маэстро.

— Так давай обучим их, Дон. Ты раньше был настоящим приверженцем, — я смотрю на Эмили, растянувшуюся на кровати, ее длинная тонкая фигура почти в асане.

Громкий смех слышится в трубке:

— Ты, наверное, в отчаянии, если пытаешься провернуть этот трюк. Это бизнес, бро, к сожалению, ничем не могу помочь.

Разговор пиздец депрессивный. Но это — чистая правда: Карл никогда не попадет на сцену известного фестиваля электронной музыки, если только не сделает новый поп-хит. Иронично, но мудила способен на это. Но для начала я должен вернуть его в место, которое он ненавидит: студию. Я оборачиваюсь на Эмили:

— Как насчет моей девочки, Эмили, DJ Night Vision?

— Мне нравится ее дерьмо, но она не сексуальная.

— Не согласен, — говорю я, сильно задетый. Мои пустые яйца говорят совсем о другом.

— Окей; «Апсайд-даун Хаус», вечерний слот. Скажи ей, чтобы показала немного кожи. Может быть, вырез. У нее же есть сиськи, да?

Еб твою мать. Да кто он такой, этот мудила? «Апсайд-даун Хаус» тоже, маленькая сцена.

— Ранний вечер. «Вестлэнд». Как раз для нее.

— «Вестлэнд» полностью забит. Я могу дать ей место на «Квантам Валли», но при условии, что она сможет играть транс.

— Она, блять, и есть транс, друг, — я подмигиваю Эмили, которая мотает головой.

— С четырех до пяти.

— Вечерний слот друг, помоги брату.

Громкий вздох по телефону, а потом:

— С семи пятнадцати до половины девятого вечера.

— По рукам. Мужик, я бы тебя так выебал, что ты бы закатывал глаза до самых яиц, — говорю я ему.

— Воу... спасибо, — думаю, сказал он.

Когда я кладу трубку, Эмили настороженно вскрикивает:

— Что это была за хуйня?

— Достал тебе место на «EDC», — говорю я ей по секрету, надевая одежду.

— «EDC»! Это достаточно большое событие!

— Только «Квантам Валли», ранний вечер, и тебе нужно будет зарядить их транс-волнами, — говорю с фальшивой тоской.

— Но это же, блять, отлично! «Квантам Валли» — самое лучшее место на «EDC»! Ты красавчик, Марк Рентон!

Все дело в манипулировании ожиданиями.

— Спасибо, улыбаюсь я, — и телефон снова звонит.

— Выключи его и иди в постель!

— Не могу, малышка, это не ок для нас обоих. Если я трахнул одного из моих диджеев, я должен трахнуть их всех. Это называется демократия. И я всегда был бесполезным игроком в другой команде. Давай оставим это и обсудим позже, — предлагаю я, пока телефон звенит.

— Ты не будешь говорить, что я переспала с тобой ради этого гига?

— Не будь смешной: я твой менеджер. Это моя работа — метафорически быть выебаным, чтобы доставать вам гиги. Если ты хочешь добраться до верха через постель, еби промоутеров, а не того, кто уже и так на двадцать процентов в тебе.

Эмили плюхается назад, размышляя об этом, затем резко вскакивает:

— У меня есть теория о тебе, Марк Рентон, — говорит она, дразняще выгнув бровь. Вот: каждая молодая девушка должна купить сумочку с Пингвином Фрейдом, вышитым на подкладке. — Думаю, что ты был юнцом, который стеснялся рыжих волос на голове и лобке, и тусил с другом, который выглядел намного лучше, наверное, даже с бóльшим членом, чем у тебя, который вел себя более уверенно с девушками... Пока верно?

— Дааалеко, оооочень далеко от правды, это точно не про Рентона, малышка, — говорю я ей, обуваясь, а на экране телефона всплывает имя Больного. — Сай... понял. Выхожу.

— Куда ты идешь? — спрашивает Эмили.

— Работаю для тебя двадцать четыре на семь, дорогуша, — говорю ей, стучу по экрану и выхожу через дверь. Я пригласил Больного на наш гиг. Он принимает предложение и теперь помогает мне с проблемами управления. С наймом девушек для Конрада. С тех пор, как я отплатил Саймону Дэвиду Уильямсону, мы стали онлайн-друзьями. Делимся видео старых групп, новыми песнями, смешными новостями о сексуальных несчастьях и увечьях, обычным сумасшедшим дерьмом, которое обсуждают люди.

В лобби отеля Больной ждет с эскорт-девушкой, которая высматривает что-то в своем телефоне. Она — достаточно красивая брюнетка, хотя и с очевидной, на глаз, профессиональной твердостью. Больной разговаривает по одному телефону, пока пытается написать сообщение на другом.

— Да, я знаю, что я сказал Вик, но я не думал, что педрила сбежит в ебаный Таиланд... Нет никаких намеков на то, когда он вернется обратно, он не отвечает на е-мейлы или сообщения, он оффлайн... Да, он хирург, Вик. Да, я все еще в Эдинбурге. Я не могу тут оставаться, у меня бизнес в Лондоне! Да, окей! Хорошо, — он заканчивает телефонный разговор, очевидно, провальный. — Ебаные монголы! Окружен ими! — девушка многозначительно смотрит на него, и он останавливает себя: — Не ты, моя ласточка, ты единственный яркий свет в этом мрачном сценарии. Марк, познакомься с Жасмин.

— Хай, Жасмин, — я даю ей ключ от комнаты Конрада, — будь с ним поласковее!

Она молча берет ключ и пропадает в лифте.

— Не будь столь льстивым подонком, — выговаривает мне Больной, — эта женщина предоставляет сервис, обращайся к ней с уважением. Я планирую ее нанять для эдинбургских операций. Все наши девочки — с дипломами MBA.

Если у этой девушки диплом секретаря из Колледжа Стивенсон, тогда Спад — профессор глобальных финансов в Гарвардской Школе Бизнеса.

— Урок сексизма от тебя. На следующей неделе — лекция от Фреда Веста. Или лекция Франко об искусстве.

— Не надо, — говорит Больной, крутя пальцем у виска, — просто не надо.

— Ты выглядишь напряженным.

— Таким же как и ты, — он оборонительно огрызается.

— Ну, несмотря на ебаный джетлаг от «Амстердам – Лос-Анджелес – Вегас – Ибица» по кругу последние пять месяцев, организацию деньрожденьевского гига для Юарта, потом перелет в Берлин для большого завтрашнего шоу на «Флюгхафен», с диджеем, которого я не могу найти; он, наверное, утерян где-то в Джамболенде, — и тут у меня возникает соблазн добавить: плюс разрыв с моей девушкой из-за тебя, ты, уебок, — я в порядке. А ты?

— Проблемы белых людей, — говорит он напыщенно. — Мой зять, которого ищет псих, чтобы заставить сделать работу для него, съебал в Таиланд, бросив Карлотту и ребенка. Угадай, за кем ходят по пятам и псих, и сестра уже месяцами? — он шлепает себя по лбу: — И когда я только стал идиотом, устраняющим проблемы других мудил?

— Разбираться с говном других людей дерьмово, самое херовое предложение, — сочувствую я.

— И пока мы бегаем вокруг, как маленькие тупые уебаны, Бегби лежит под калифорнийским солнцем, — Больной с горечью сплевывает. — Но знаешь, что? Я думаю, может быть, ты и прав на его счет. Из смертельно опасного психопата в мелкого художественного писюна!

13. Бегби — дикий о Гарри

Мудила шокирован, когда заходит домой и включает свет. Там я, сидящий в кресле за его столом, тычу в него его же ебаной пушкой. Лежала у него в верхнем правом ящике, ебаный даун! Полицейский? Этот уебок? Видал уебанов в Эдинбурге, которые унизили бы этого дрочилу.

— Какого хуя... Как ты сюда попал?

— Ты правда хочешь скучных деталей? — спрашиваю я его. Немного трясу оружием. Пиздюк впервые его замечает. Ему это не нравится. — Теперь дай мне хоть одну хорошую блядскую причину после твоих домоганий до моей жены, почему я не должен пристрелить тебя прямо сейчас.

— Ты убийца и подонок, она должна знать об этом! — он тычет в меня пальцем.

Неразумный уебок.

— Это еще одна отличная причина для того, почему я должен пристрелить тебя. Я просил назвать одну, почему не должен.

Хер молчит: ему это пиздец не нравится.

— Думал, мы сможем немножко поговорить. О там, как ты докучаешь моей миссис, — из-за его узких черных глазок он выглядит злым, а напуганным. Честных хуев ему.

— Слышал, ты любишь алкоголь, — я указываю на бутылку виски, которую поставил между нами на стол. — Сделай маленький глоток.

Он смотрит на меня, потом на бутылку. Точно хочет. Колеблется пару секунд, потом наливает стакан. Выпивает его медленно, но уверенно.

— Давай, еще один! Садись, — я указываю на стул, — составил бы компанию, но бросил. Никогда не приводило ни к чему хорошему.

Это озадачивает уебка. Он пялится на пустой стакан. Он проебал свою жизнь, жизнь дерьмового полицейского со старым Кристофером Ривом. Алкоголь не волнует, полицейский ты или злодей: он просто хочет отправить тебя в ад. Я прошел через все это дерьмо. Этот мудила Гарри решил, что ему никак не выбраться отсюда, так что он все равно налил и присел после моего второго приглашения под прицелом пушки. Он смотрит на меня, глаза обвинительно сужаются.

— Ты убил тех бродяг, — пидор пытается пялиться на меня.

Я снова смотрю на мудилу и молчу. Всматриваюсь в душу этого полицейского. Все они одинаковые, несмотря на телешоу, которые изображают их чуть ли не супергероями. Я же только вижу сплетницу, дорогушу-жену — суетливую сущность дрочилы, запрограммированного служить другим.

Гарри моргает и прочищает горло:

— Они были кусками дерьма, но все же ты хладнокровно убил их. Тех двух, которые угрожали Мел и детям, — утверждает он, пытаясь снова, блять, смотреть в упор.

Дерзкая пизда. Дыши. Раз... два... три...

Эти маленькие глаза-бусинки. Будто ебаный хомяк смотрит на тебя из клетки. Такой же, как был у нас в школе. Его разыгрывали в лотерее и кто-то забирал его домой на каникулы. Видели бы вы, блять, лицо учителя, когда он увидел, кто, блять, выиграл. Бедный Хэмми, он попал к Бегби на лето! Мы видим его в последний раз! Так оно и было. Бедный маленький золотистый подонок так и не вернулся. Естественная причина смерти — уебки живут всего лишь год, хотя никто за пределами моего дома не верил в это. Они все думали, что уебок убил его.

— Ты не мог об этом забыть? Не мог оставить нас в покое... полиция... разберется с этим, — этот Хэмми, то есть, простите, уебок Гарри, продолжает: — Потому что это то, кем ты являешься... это то, что ты делаешь. Ты сделал... ты... — речь мудилы замедлилась до мычания, а веки потяжелели.

— GBD, друг. Оксибутират натрия, дизайнерский наркотик с анестезирующем свойством. Игрушка секс-преступников. Не волнуйся, я кинул только щепотку — никакого насилия. Даже больно не будет. Я просто вывожу тебя из игры.

— Что?.. — его глаза закрываются, шея тяжелеет, голова клонится вперед. Он хватается за стул.

И уебок смотрит на шланг, с которого я снял насадку и закинул на потолочную балку. На конце я делаю петлю. Его глаза отслеживают, откуда идет шланг — он из сада, прокинут через окно. Диб диб даб, ты, полицейский ублюдок. Мальчик уже усыплен, он в состоянии лишь демонстрировать страх сквозь замешательство в стеклянных глазах.

— Павший мусор, алкаш-суицидник, — объясняю я уебку. — Никогда не любил ебаную полицию, друг. Думал, что только дома, в Шотландии, и что американские полицейские будут другими. Но неа. Я ненавижу всех полицейских. Везде.

Он пытается встать, но падает со стула, теперь он валяется на ковре. Я нагибаюсь над ним и даю ему пощечину. Нет. Уебок почти потерял сознание. Я вытер оружие и положил обратно в ящик. Закинул шланг вокруг его шеи и посадил обратно на стул; к счастью, он не такой уж тяжелый, около 175 ростом, 80 килограммов по ощущениям. Импровизированная веревка идет через балку и в окно, соединяется с катушкой от шланга, а та прикреплена к стене гаража. Я разузнал все это заранее. Должно послужить сильным рычагом.

Я открываю окно и выхожу наружу. Подхожу к катушке и начинаю заматывать ее. Заглянув внутрь, вижу, как уебок поднимается на стул, его рот хлюпает, глаза отупели под тяжелыми веками, которые ему сложно держать открытыми. Я скидываю уебка на ноги; усталыми руками он дотягивается до шланга, пытаясь его ослабить. Тупой мудак отлично ведется на уловку, забираясь на стул и пытаясь ослабить шланг, который душит его, но он точно следует моему плану! Уебок пытается последний раз стянуть шланг, а потом я бешено тяну вверх, держа обе руки на рычаге, ослабляю и натягиваю снова, заставляя обмякшего полицейского ублюдка встать на носочки.

— Не доебывайся ни до меня, ни до того, что мое, друг, — говорю я, пока залезаю обратно и выбиваю стул из-под его ног. Мудила повисает, глаза выпучены, язык свешивается, и я рад похрипывающим звукам, которые он издает, я слышал больше, чем достаточно, слов изо рта этого мусора. Потом ломающий, трещащий звук, но слышится он снаружи — я смотрю на колесо со шлангом, оно начинает, блять, изгибаться из-за веса.

Я подхожу к окну и захлопываю его, чтобы снять напряжение с катушки. Потом я иду обратно к этому Хэмми, ебаному Хомяку-уебку; вижу, как его сумасшедшие глаза раздуваются, пока он дергается и плюется, качается и брыкается, но мудила молодец, все еще сражается.

Быстрей давай подыхай, ты, ебаный полицейский подонок!

Снаружи я вижу, как катушка со шлангом гнется, поэтому я зажимаю раму окна еще сильнее, чтобы зажать шланг и облегчить давление. Но затем, пока я концентрируюсь на закрывании окна, слышу скрипящий и трещащий звук позади меня. Поворачиваюсь и вижу, как весь ебаный потолок падает! Ебаная балка сломалась напополам, и этот уебан-мусор, покрытый пылью и штукатуркой, на четвереньках ползет по полу к своему столу, пытаясь снять шланг с шеи. На всех четырех, как ебаный хомяк! Я точно не успею добраться до него, вместо этого я хватаю шланг и тяну его двумя руками, пытаясь вытянуть этого ушлепка как рыбу, но шланг уже слишком сильно ослаблен. Он встает на ноги, доходит до стола, держась одной рукой за его край, а другой тянется к ящику с пистолетом, где я его и оставил... ну ты и уебище. Он открывает ящик...

Отпускаю шланг и мудила летит через стол, но его рука в ящике! Я не успею туда добежать, и нет времени, чтобы открыть окно — поэтому я кидаюсь прямо в него, разбивая стекло, приземляясь на траву, встаю на ноги, проклиная подарок Рентона, пока лечу через двор.

Я слышу дребезжащий крик и рикошетный выстрел по ебаному гаражу или какому-то подобному сооружению снаружи. Забегаю за угол — звучит второй выстрел; к счастью, звучит дальше, чем я думал. Это место изолировано среди лесных холмов, что хорошо для задуманного мной, но бесполезно, если все идет по пизде и за тобой охотится долбоеб с пушкой.

Машина припаркована на грунтовой дороге с вдоль нее клонящимися кустами. Похоже, преследование закончилось, я заскакиваю в машину и съебываю, давя на газ, пока не доезжаю до автострады. Сначала я волнуюсь, что уебок сдаст меня прямо сейчас, но если он сдаст, запись Мел выйдет в свет, и в любом случае — мое слово против слов этого мудилы.

Я еду по автостраде, дышу спокойно и легко, но проклинаю свою неудачу. Ебаные черви в дереве! Думал, что продумал все, исследовал место с самого Рождества! А теперь я нажил себе опасного врага, невероятно замотивированного убрать меня.

Но с другой стороны, я только что дал себе еще больше мотивации выебать эту пизду. Теперь он или я. И это буду нихуя не я, я тебе говорю.

Улавливаю свое дыхание. Нормальное и умиротворенное. Дыши...

Это, блять, игра. Внезапно я чувствую, как трясусь от смеха. Думаю о моське ублюдка со шлангом на шее — пиздец приятно! Надо наслаждаться тем, что ты делаешь: если не наслаждаешься, тогда, блять, не делай этого.

В зеркале заднего вида виднеется солнце, выглядывающее из-за холмов. Не такой уж и плохой день, по крайней мере, погода. Невозможно дерьмово себя чувствовать в таком климате.

14. Больной — все завязано

Я выхожу со строительной площадки «Тоттенхэм Корт Роуд», и, взглянув вверх, вижу собирающиеся темные тучи. В воздухе появилась резкая прохлада, я достаю свой телефон из внутреннего кармана своей кожаной куртки «Хьюго Босс». Игнорирую все сообщения, кроме одного, от Бена:

Только что приехал.

Стойко избегаю Эдинбург, но он не избегает меня! Я сожалею о том праздничном дне, когда подсыпал МДМА в напиток самому избалованному и слабому на передок слабаку. Не предусмотрел, что моя игривая алхимия могла бы привести к ебаным месяцами развернутой переписки с Карлоттой с разбитым сердцем и с похожим на хорька владельцем борделя Саймом.

Нихуя не могу сделать, чтобы вернуть их мальчика обратно из Таиланда. Помпезное дерьмо с его ебаным билетом вокруг мира и его творческим отпуском. «Это то, что я должен был сделать», написал хер в своем последнем смехотворном е-мейле, прежде, чем полностью уйти в оффлайн. Оставив свою миссис и сына совершенно обезумевшими, наказав их за гнусные поступки! Ну что за пизда! Я пробираюсь через закрытые дороги к Сохо. ИРА или ИГИЛ никогда не создавали настолько много хаоса и деморализации в Лондоне, как неолиберальные насильники планеты с их корпоративными ярмарками тщеславия. Конечно, настойчивый дождь начинает осыпать холодными брызгами.

Мой сын пригласил меня выпить в кабак с отвратительной репутацией, убежище, успокаивающее офисных работников и туристов. Это давит на меня — то, что я почти не провожу с ним времени. Чувствую себя виноватым, когда захожу в забитый бар. Он уже занял место в углу, сидит с двумя шипящими пинтами «Стеллы» на деревянном столе. Мы рядом с имитацией огня с низкими решетками. Приятный запах лака наполняет воздух.

Обмениваемся приветствиями. Бен, который выглядит озадаченным, вдруг пристально на меня смотрит:

— Пап, мне надо тебе кое-что сказать...

— Я знаю, знаю, я был эгоистичным дрочилой. Просто у меня много дел, проблемы в Шотландии с твоим дядей и твоя тетя разбита, значит, я должен...

— Это не о тебе! И не о них! — огрызается он; он будто на грани. Его шея краснеет, а глаза блестят.

Он пугает меня. Бен всегда был спокойным, неразговорчивым парнем, больше спокойным англичанином или даже стойким шотландцем, нежели буйным итальянцем.

— Я говорил тебе, что встречаюсь кое с кем.

— Да, та миниатюрная девушка, с которой...

— Это не девушка... — запинается он, — это парень. Я гей. У меня есть парень, — и он выплевывает слово, демонстрируя, как решает определенные проблемы, с которыми он, как я предполагаю, регулярно борется. Он смотрит на меня, воинственно вздернув подбородок, будто ждет скандала от меня и, вероятно, такого же дерьма, как и от мудил из Суррея.

Но все, что я чувствую — это тепло и свечение. Я никогда этого не подозревал, но я в абсолютном восторге, потому что всегда втайне мечтал о сыне-гее. Я бы ненавидел гетеросексуальную конкуренцию со своим же сыном, которая была у меня с моим отцом.

— Отлично! — пропеваю я, — это прекрасно! У меня сын — гей! Тебе к лицу! — я слегка ударяю его по плечу.

Подняв брови, он шокировано смотрит:

— Ты... ты не расстроен?

Я тыкаю в него пальцем:

— Мы говорим о гее, прямо полном гее, не би, верно?

— Да, мне нравятся только парни. Девочки вообще нет.

— Отлично! Самые охуенные новости! Выпьем! — и поднимаю свой стакан.

Он выглядит изумленным, но чокается со мной:

— Я думал, ты, ну...

Я делаю глоток «Стеллы», причмокиваю:

— Я бы, наверное, немножко бы завидовал, если б ты был би, так как у тебя было бы больше вариантов для ебли, чем у меня, — объясняю я. — Видишь ли, я всегда хотел быть бисексуалом. Хотя с мужчинами у меня никогда не получалось. Но я люблю, когда девушка надевает страпон и начинает меня...

Бен хлопает и перебивает меня:

— Пап, пап, я рад, что ты это говоришь, но я не хочу все это слушать!

— Справедливо. Ты, наверное, не будешь приводить горячего торпедоносца, чтобы заставить меня завидовать, как я делал со своим отцом, когда приводил горячих птичек. Как насчет семьи из Суррея?

— Мама достаточно расстроена, а бабушка просто безутешна. Она почти не смотрит на меня, — говорит он с неподдельной горечью.

Я медленно мотаю головой, выражая отвращение, пока старая желчь вливается внутрь и бродит по моим кишкам:

— Нахуй этих ханжей: двадцать первый век. Мне не важно, кого ты трахаешь, главное — трахай назло!

От этого его лицо светится:

— О да, мы делаем это. В любых мыслимых позах. Я сейчас переезжаю к нему, и соседи уже пожаловались на шум!

— Мой мальчик, — и я еще раз щипаю его за руку, — правильно, ты ебаный буйный покоритель жоп, а теперь сходи к бару и закажи мне двойной «Макаллан»!

Он соглашается и мы оба нехило напиваемся. Мой сын — гей! Какое ебаное благословение!

Когда я уже в такси до дома, я смотрю в телефон и вижу сообщение от Вика Сайма:

Тащи свою жопу сюда. Мы нашли твоего парня.

Какого хуя? Либо я срочно нужен Сайму, либо Юэн реально вернулся в Эдинбург. Я был уверен, что пройдет год, а его не было всего несколько месяцев! Я пишу в ответ:

Юэн Маккоркиндейл в Эдинбурге?!

ДА. Тащи свою задницу сюда.

Прыгаю на поезд первым делом завтра утром. Увидимся.

Ответ от слизняка был бы крайней степенью любезности.

15. Ебля шлюх не даст тебе покоя

Он понял, что не перестал избегать линий на брусчатке, прямо как в детстве. Теперь он избегает их размеренным шагом, наслаждаясь ритмом ног на холодной плитке. Ботинки — всегда хорошая обувь для такой погоды. Кроссовки — инкубаторы заболевания ног — не так хороши. Он сбился со счета, сколько уже раз говорил Россу не носить их. Странное чувство растерянности, которое он ощущает — чувство полной причастности к кому-то другому, одному из множества альтернативных персонажей, которых мы подавляем, чтобы проживать выбранный нами путь; страх и восторг, которые дают чувство тошноты и головокружения. Ходить по такому знакомому городу, как бездомный — почти то же самое, как ходить по улицам нового мира.

К моменту своего возвращения в Эдинбург он покупает новый телефон и заводит новый е-мейл адрес. Он хочет позвонить Карлотте, но не готов встретиться лицом к лицу с унижением на тему того, что смог решиться свалить всего лишь менее, чем на четыре месяца в Таиланд — тогда как заявлял, что его не будет целый год.

Сперва он там чувствовал себя замечательно. Он был свободным. Передышка, новое место, Найана — девушка, с которой он был. Он скучал по Карлотте и Россу, жаждал порядка своей старой жизни. Теперь он дома.

Юэн Маккоркиндейл в этой стадии еще не знает, вернется ли он к его обязанностям ортопеда в «Роял Инфирмари» после творческого отпуска. Все же еще есть множество возможностей. После заселения в самый дешевый, но чистый отель в «Грассмаркете» его следующим действием было переустановить «Тиндер» на новый телефон.

И вот он уже в кафе, сидит напротив Холли, тридцать четыре года, недавно разведена, два ребенка. Она говорит, что не хочет ничего «слишком серьезного» в этот период жизни. Юэн понимает, что сам заинтересован в таких встречах, и не то, чтобы он врет — женщины обычно находят его карьеру педиатра достаточно интересной — но он совершенствует профиль, добавляя и другие навыки. Однажды он брал уроки испанского с Карлоттой, готовясь к отпуску в Испании. После него он продолжал, а она уже не видела в этом смысла. Это обучение будет возобновлено, и с этого момента он будет говорить о себе, как о владеющем испанским. И, несмотря на то, что он играл с коллегой всего несколько раз, называет себя игроком в сквош. Жизнь построена на восприятии, как себя, так и других. Ты или можешь продать себя дешево, или сказать что-то, соответствовать этому, и стать этим.

Холли — отличная перспектива, но Юэн покидает ее через час и двадцать минут, оставив лишь поцелуй в щеку. Никогда не сдавайся сразу, если они стоят того, чтобы выебать их больше, чем один раз, заставляй их ждать. И потом выеби всю душу из них, оставляй все так, чтобы они хотели большего. К его полному ужасу, странно-сдержанные слова Саймона Уильямсона звенели в ушах. Я все еще во власти этой психованной свиньи! Марианна была права!

Расположение духа Юэна становится все хуже, несмотря на то, что он вышел на яркие, теплые улицы. Лето наступает — самый долгожданный гость в Шотландии, который обычно приходит поздно и уходит рано. Юэн не уверен, куда он идет, но моментально узнает, когда попадет туда. Туда, где он был вчера — в здание внизу по улице с оранжевой вывеской ГОРЯЧАЯ САУНА И МАССАЖ.

К счастью, Жасмин, которую он посетил прошлым вечером, снова работает в свою смену. В этот раз она его отводит туда, что она описывает как «специальный номер для привилегированных клиентов». Выглядит абсолютно впечатляюще. Там нет кровати, просто куча гигантских диванных подушек разных размеров и форм разбросана по полу под изогнутой люстрой. На стене висит большой телевизор и красный бархатистый театральный занавес. Подушки, хоть и украшены золотыми вставками, предназначены для помощи в разных секс-позах; некоторые цилиндрической формы, другие — прямоугольные, а Жасмин — опытна в конфигурациях. Юэн возбужден, но чувствует, что что-то с ней не так. Она напряжена и взволнована, глаза отвлечены тревогой, контрастируя с вовлеченной, веселой и общительной женщиной, которая предоставляла ему услуги вчера. Он думает, что это дурной тон — посещать одну и ту же девушку два дня подряд, если это делает его в ее глазах отчаянным, испорченным или жалким. Потом осознает чье-то присутствие в комнате. Он поворачивается и видит мужчину в костюме, его лицо — жесткое и остроугольное, как у хорька, нависает над ними. Потея, мужчина вытирает шею платочком, хотя в комнате не так уж и жарко. Юэн понимает, что это он был за красным занавесом, который приоткрыт, демонстрируя небольшую утопленную платформу.

— Что... что это?.. — и он останавливается. Они с Жасмин смотрят на грозного нарушителя.

— Простите, что прерываю, но у нас достаточно для эксклюзивной VIP-пленки, — мужчина указывает на камеру над дверью с красным мигающим огоньком. Он ее даже и не заметил.

— Что происходит? — Юэн смотрит на Жасмин, которая отводит глаза. Как только он слезает с нее, она выкручивается и исчезает из комнаты.

— Доктор Кто? Добро пожаловать в ТАРДИС, — мужчина вспыхивает ужасающей, насильственной улыбкой. — Я владелец этого заведения. Зовут Сайм. Виктор Сайм.

— Чего ты хочешь? Это так ты управляешь своим бизнесом...

— Я хочу, чтобы ты пошел и встретился со своим шурином. В «Сити Кафе» на Блэйр Стрит. Через полчаса. Он расскажет тебе все, что нужно знать.

Ортопед усмехается, удивленный уверенностью этого мужчины. Тем не менее, эти смертоносные и проницательные глаза ведут реальный диалог. В попытке взять ситуацию хоть под какой-нибудь контроль, Юэн включает свой профессиональный голос:

— Но зачем записывать меня? Как это связано с Саймоном?

— Я не люблю повторять. Если ты заставишь меня делать это снова, лучшим применением твоим знаниями будет сказать мне, травмпункт какой больницы ты предпочитаешь, — говорит Сай холодно и безжизненно. — Еще раз: «Сити Кафе» на Блэйр Стрит. Теперь иди.

Скованный тисками своего молчания, голый ортопед одевается. Все это время он чувствует взгляд сутенера на себе и испытывает облегчение, выходя наружу.

По пути к «Сити Кафе» мозг Юэна в бунтует в замешательстве. Тугой узел в кишках говорит ему, что последняя катастрофа превратила и так ужасную ситуацию в бесконечно опасную. Он уверен, что это сценарий шантажа. Идея прощения Карлотты — пропадающий сигнал радио, на который пытается настроиться его разум. В одну минуту — полностью мертв, в другую — потрясающе красив: бесконечные возможности для него. Путаница международного путешествия превращается в раздвоение чувств в последние несколько дней, в «Тиндере» и сауне, от восторга до отчаяния; теперь кажется лишь подготовкой для нового ужаса, которому только предстоит случиться.

Я должен был остаться в творческом отпуске на год, путешествовать вокруг мира, блядствовать. Почему я вернулся? Но поддаться базовому инстинкту — сделать только хуже. Или, может быть, вернуться на работу, подумал он, снять квартиру, быть отцом выходного дня для Росса, жить как одинокий ебарь, жизнью, в которой, как он подсознательно понимал, ему было безосновательно отказано. Даже учитывая вмешательство Сайма с этой ужасной записью, последнее кажется более рациональным действием.

Но тут Карлотта, его красивая Карра... хотя, он безусловно сжег мосты. Смертельная ошибка. Ни его жена, ни его сын не смогут забыть то ужасное, извращенное видео. От его тошнило даже его самого — дряблая кожа на руках, мешок плоти ниже живота, его глаза-бусинки. Потом он пропал на месяцы с лица Земли. И теперь они, наверное, увидят даже больше: идеальный муж и отец — с проституткой!

И ебаный Саймон!

Он входит в «Сити Кафе», бесится, когда видит его, сидящего за столом в углу — человека, который стал причиной всех этих мучений и странной свободы. Саймон Дэвид Уильямсон смотрит на него, грустно улыбаясь. Он пьет американо, крутя большую кружку в руках и не отводит глаз с Юэна.

— Что, блять, происходит, Саймон? Почему ты тут?

— Карлотта попросила тебя найти, — говорит Саймон Уильямсон, — я возвращаюсь сюда каждые ебаные выходные, — преувеличивает он, — хотя я должен управлять своим ебаным бизнесом. «Коллеги» в Лондоне, и потенциально, «Коллеги» в Манчестер. Не «Коллеги» в Эдинбурге. Знаешь, почему? Потому что я еще, блять, не учредил «Коллег» в Эдинбурге... — Он одергивает себя, так как наконец видит Юэна: — Ты выглядишь достаточно тощим, — говорит он.

— Я путешествовал, — говорит Юэн, не в состоянии подавить грустный тон в голосе, — как Карлотта и Росс?

— Ты съебал в Таиланд и не звонил им. Пропал с ебаного лица Земли. Как ты, блять, думаешь они?

Юэн жалко и позорно опускает голову.

— Блядствовал там и то же самое делаешь тут, держу пари.

Юэн смотрит на Саймона. Глазами своего шурина он видит себя старым и истощенным, жалким и разбитым:

— И теперь твой друг, Сайм, блять, заснял меня с проституткой!

Саймон Уильямсон оглядывается, окидывая уставшим взглядом посетителей и помещение. «Сити Кафе» не изменилось, но кажется, что пик популярности этого места уже прошел и клиентура постарела вместе с местом. Он машет телефоном.

— Первое, он не мой друг, — решительно заявляет он. — Но да. Я попросил его поискать тебя, но не думал, что ты будешь так туп. Или что он так низко опустится. Я переоценил вас обоих. Тебе надо было, на хуй, оставаться в Таиланде.

— Что ты имеешь ввиду?

— То, что ты все пиздец, как проебал. Джентльмен всегда осторожен. И эта жизнь, Юэн, это не ты...

— Ну, очевидно это я, так как я ее живу.

Брови Уильямсона поднимаются:

— Да, так я и слышал от Сайма, к слову. Перефразирую Джеймса Макэвоя в роли Чарльза Ксавьера из «X-Men: Первый Класс»: «Ебля шлюх не даст тебе покоя, мой друг».

Юэн встретил взгляд шурина холодным, непримиримым взглядом:

— Перефразирую ответ Майкла Фассбендера в роли Магнето, «не трахать шлюх никогда не было выбором».

Больной громко захохотал и опрокинулся назад на стуле:

— Ебать, я создал чудовище Франкенштейна, — говорит он, потом наклоняется вперед, кладет локти на стол, придерживая свою голову кулаками и придает своему тону серьезность: — Никогда не думал, что произнесу эти слова, но, ради Бога, подумай о своей жене и ребенке.

— Это то, что я и делал. Это то, почему не смог остаться в Таиланде. Я должен увидеть их...

— Но?

— Но я разбираюсь в том, что я за человек и думаю, что им намного лучше без меня. Во мне всегда было это желание. Разница в том, что теперь я действую согласно ему.

— Это большая разница. Критическая разница. Так что прекращай это протестантское дерьмо.

— Я не думаю, что смогу перестать встречаться с другими женщинами, — медленно мотает головой Юэн, — что-то во мне проснулось.

Уильямсон снова оглядывает помещение. Диджей, который раньше играл крутое дерьмо, сидит убитый у бара, пускает слюни о величии «Пюр», «Сативы», «Цитрус Клаба» и «Калтон Студиос» скучающему, молодому бармену.

— Сделай то, что мы, католики, делаем.

— И что же?

— Ври. Будь ебаным лицемером, — пожимает плечами Уильямсон. — Я никогда не трахал так много женщин, как тогда, когда был женат на матери Бена. Трахнул тещу, младшую сестру, отлизал ебаной подруге невесты за ночь до свадьбы; весь притон, еб твою мать! Я бы присунул ее отцу, если бы у него была вагина. Была бы моя воля, усыпил бы уебка, сделал бы ему операцию по смене пола, засушил, потом сделал моей сучкой и относился бы жестоко, — заявляет он, заметно разгоряченный идей.

Юэн виновато смеется — несомненный показатель того, как низко он пал, а затем в него вселяется грустное смирение:

— Моя жизнь — беспорядок...

— Слушай друг, тебе нужно вернуться и исправить ситуацию.

— Это невозможно. Ты видел видео. Был свидетелем ее реакции. Она была накалена до предела. Полностью разбита и конкретно разочарована, — ноет Юэн, отказывающийся говорить тише, даже несмотря на то, что рядом села пара.

— Да она была в шоке, ты, идиот, — заявляет Саймон, — но люди подстраиваются. Я не говорю, что ты ее милый мальчик и она стопроцентно готова принять тебя, но ей нужно тебя увидеть. Прошли месяцы. У нее было время обдумать все.

Это замечание дарит Юэну чувство комфорта:

— Да, — признается он, — я тоже так думаю.

— Ну?

— Что ну?

— Ты хочешь вернуться к нормальной жизни?

— Ну да.

— Но еще и трахаться на стороне? — Юэн тянется к своему сердцу. Дрожащий, он смотрит на Саймона, угрюмо кивая.

— Но благодаря твоему другу Сайму, первое — больше не вариант.

— Мы точно не должны позволить Карлотте увидеть это видео, — говорит Саймон, — или это конец, — и передает телефон Юэну, который ошарашен, увидев себя на фото, где он занимается сексом с Жасмин в сауне всего тридцать минут назад.

— Как ты...

— Технологии убьют нас всех, — Уильямсон скривил свое лицо, будто что-то резко вспомнив. — Я могу попросить Сайма удалить это видео. Но тебе придется работать со мной. Это означает сделать маленькое одолжение для меня. Если нет, он выложит это дерьмо в сеть, и не только Карлотта и Росс, ее друзья и его одноклассники, но все твои коллеги и пациенты увидят это. Они сами составят мнение о том, какой ты тип. Одна ошибка — это одно; а когда серия — бабник и извращенец.

Юэн впадает в отчаяние. Видео с Марианной стало разрушительным для семьи. Но это увидит весь мир. Репутация, которую он создавал все эти годы, будет растоптана, он будет опозорен в профессиональной среде, превратится посмешище и изгоя... Он упорно пытается понять смысл этого кошмара:

— Как? Почему? Почему я? Что Сайм хочет от меня?

Его шурин зыркнул на бар и вздохнул:

— Это моя вина. Я искал тебя по просьбе Карлотты и показывал рождественскую фотографию в саунах. Сайм услышал об этом, нашел меня и поинтересовался, что я хочу от тебя. Он, очевидно, думал сначала, что я полицейский, потом — что крыса. Я рассказал ему о ситуации и случайно сказал, что у тебя медицинские навыки, а он внезапно заинтересовался. Потом ты пропадаешь с радаров на месяцы и мне приходилось терпеть домогания этого кровавого шута, который, блять, думает, что мы оба в этом замешаны. Потом ты возвращаешься, а он находит тебя в его сауне.

— Он... этот персонаж, Сайм, он что, хочет, чтобы я посмотрел на его ноги?

— У него есть работа для тебя, — Саймон Уильямсон замечает группу чванливых ребят, подходящих к бару. Он делает акцент первопроходца с Дикого Запада: — Какая-то докторская работенка, я думаю, — видя очевидно непоколебимого Юэна, он отрывисто добавляет, — это все, что я знаю.

— Но я не понимаю как, как ты можешь предлагать это мне? Это же шантаж! Мы — семья!

Выражение лица Саймона Уильямсона превратилось в холодный камень. Он говорит отрывисто:

— Позволь мне объяснить тебе кое-что: я тебя не шантажирую. Ради нас обоих, хотел бы я, чтобы было так. Нас обоих ебет очень опасный уебок. Тебе не надо было идти в сауну, Юэн. Я сам мог помочь тебе...

— Это твоя подстава разрушила мою жизнь!

— Смотри, мы оба проебались, — Саймон внезапно хлопает себя по лбу, — можем тыкать друг в друга до вечера или попробовать решить это. Я предлагаю второй путь. Если ты не согласен, пожалуйста, спорь, блять, сам с собой. Я ухожу.

Юэн молчит, ошарашенный холодной логикой Саймона Уильямсона. Все испорчено, но он все исправит.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Это не я хочу. Но тому мудиле — и я использую термин намерено — по-видимому, нужны твои медицинские навыки. Для чего, я даже не представляю.

Юэн созерцает своего шурина:

— В чем ты замешан? Что ты за человек?

Саймон Уильямсон смотрит на него с презрением:

— Я в отчаянии, как и ты, и был втянут в этот мир потому, что ты не удержал свой член в брюках!

— Ты дал мне тот ебаный коктейль с МДМА! Твои наркотики начали...

— Иди на хуй со своими проблемами первого мира! Если бы каждый уебок, который в первый раз принял эки, изменил бы с первой попавшейся сумасшедшей шлюшкой, которая ему улыбнулась, не существовало бы никаких длительных отношений в Британии! Либо ты становишься, блять, мужиком и разбираешься с этим дерьмом, или все, твоя семья, работа, репутация — летят нахуй в помойку!

Юэн сидит, дрожа, на своем месте. Его руки вцепляются в стакан водки с тоником. Он залпом его выпивает. Спрашивает Уильямсона:

— Что мне нужно делать?

16. Из тени

Какое-то время анонимные фигуры и тени, чьи личности почти, но не совсем различимы, пугают Дэнни Мерфи. Они выбегают из пабов на Лит Валк за сигаретами, трутся парочками или группами возле входа, выглядывают, как грозные пятна, сквозь грязные стекла автобусов. Его сердце бьется в ожидании, заслышав эхо приближающихся шагов на лестнице, которые затихают на этаже ниже или проходят мимо к квартирам на последнем этаже. Но дни идут, он реагирует все меньше. Начинает формироваться приемлемый сценарий комфорта и перетягивает одеяло в его голове на себя. Наверное, байкер разбился и коробка как-то открылась, скорее всего, это испортило почку. Может быть, ему удалось избежать беды.

Однажды вечером все поменялось. Он — дома с собакой, смотрит телевизор, слышит знакомые шаги на ступеньках. В этот раз в них что-то есть, наверное, знакомая тяжесть или ритм — показатель ужасных новостей. Ощущение разделяет и Тото, который мучительно смотрит на своего хозяина и грустно, почти не слышно, скулит. Дэнни Мерфи сбрасывает кожу, вздыхает практически с облегчением от стука в дверь, которую смиренно открывает неизбежному Майки Форестеру.

— Майки, — говорит он.

Лицо Форрестера осунулось. Его руки сложены.

— Ты проебался по-крупному. Ты стоил моему партнеру, Виктору Сайму, больших денег и...

Будто по команде, мужчина проталкивается через Майки, который пропускает его в робком почтении. В то время, как Майки всего лишь говорит, Виктор Сайм несет разжижающую воздух змеиную угрозу, говоря с уверенностью человека, уже причастного к разговору, который еще только начнется:

— Ты, — он указывает на Спада, — ты пытался, блять, поиздеваться!

— Мне жаль, мужик, — отчаянно выпаливает Спад, делая шаг назад, пока Форрестер вползает внутрь и закрывает за ними дверь. — Это было случайно, понимаешь. Собака опрокинула коробку со льдом и съела почку! Я чисто запаниковал, да, но я все верну тебе...

— Конечно, блять, — говорит Виктор Сайм, поворачиваясь к Форестеру. — Так это и есть тот парниша, за которого ты ручался, — он проходится по коридору, рассматривая нищету и убожество. — Ебаный алкаш.

— Если честно, я не знал, что он пал так низко, Вик, я думал...

— Заебись, Майки, — Сайм прогоняет Форрестера поднятой рукой, закрывая глаза, будто не хочет даже смотреть на своего потенциального партнера по бизнесу.

Майки удаляется в кричащую тишину, вызывающую тошнотворное чувство глубоко внутри Спада, что для него все кончится не очень хорошо. Виктор Сайм двигается к нему, словно на колесиках, и ведет его к окну:

— Хороший вид, — он смотрит на улицу, почти неразличимую из-за грязи на стеклах.

— Эх, ага... — говорит Спад, его голова дрожит и дергается. Кровь струится в уголке рта. Он видит, что Сайм это заметил: — Это все спиды, чтобы отвлечься от алкоголя.

— Ага, но тут вид не так хорош, — улыбается хранитель борделя, смотря на невероятную груду контейнеров из-под лапши быстрого приготовления.

— Я знаю что лапша быстрого приготовления — вредно, я не должен столько есть ее...

— Ерунда, в ней есть все, что тебе нужно. Китайцы живут годами, — он поворачивается к Майки, — подумай о Мастере Кунг Фу.

— Думаю, это правда, — тускло улыбается Спад.

— Что ты тут видишь, друг? — спрашивает Сайм, представляя, каково это — иметь ум такого человека, как Дэниел Мерфи, пытаясь осмыслить, как это — видеть мир через его пустые, бегающие беличьи глазки. Это упражнение наполняет его едким отвращением и ощущением уничижительности такой слабости, что служит на пользу человечеству. Он кладет одну руку вокруг тонкого, дрожащего плеча Спада, в то время как плавно достает монетку из кармана свободной рукой.

— Я не знаю... типа здания и магазины...

Одним жестким хищным движением Виктор Сайм отпрыгивает назад и бьет Дэнни Мерфи по голове. Майки Форрестер, вынужденный быть свидетелем, виновато сжимается от отвращения, когда нападаюший шипит через стиснутые зубы:

— Что ты видишь сейчас?

Спад кричит в первобытном ужасе, переполненный волнами тошноты и самой ужасной болью — болью треснувшего черепа, будто в центр его мозга забили гвоздь. К счастью, это длится только несколько секунд, он чувствует, как рвота льется из него, пока он летит на встречу с полом.

Тото начинает тявкать, а потом облизывает голову Спада. На лице Майки появляется рубиновый румянец, его нижняя губа дрожит. Глаза Спада завернулись ему в череп, нос мягко свистит. Сайм поднимает собаку, которая страдальчески скулит.

— Никогда не любил собак, — говорит он Майки, чье лицо уже серее похоронного.

Красный бархатный занавес преобладает в самом большом номере в подвальном помещении, которым Виктор Сайм пользуется для сделок. Остальная часть комнаты без окон украшена алыми подушками с золотым кружевом. Еще одна особенность комнаты: широкий плоский телевизор на стене.

Телефон, который держит Виктор Сайм, мгновенно выводит изображение на экран. Хозяин только что показывал Юэну Маккоркиндейлу видео с ним и Жасмин, занимающихся сексом, заставляя смотреть его в этом тихом чистилище.

— Зачем заставлять меня на это смотреть? — стонет ортопед.

— Чтобы ты принес это домой, дорогой доктор, — склизкая подделка акцента Сайма бросает Юэна в дрожь, — и помнил, что ты в дерьме. Ну, док, ты можешь выбраться из него, если будешь играть по правилам.

Юэн не может замедлить возвращение в глубокую, избитую тишину.

Больной сидит в углу, внимательно смотрит видео и презренно вздыхает, добавляя еще больше скорби травмам Юэна, а затем внезапно встает:

— Отлично. Ну, я тогда пойду и позволю вам, уважаемым джентльменам, договориться о сделке, так как теперь мои услуги излишни.

Дрожащая мольба вырывается из Юэна:

— Ты не можешь уйти...

— Ох, нет, ты жди здесь, — соглашается Сайм, — я все слышал о тебе, друг. Ты ответственный за эту проблему, — приказывает он Больному, — я нашел твоего зятя.

— Ага, но теперь ты его шантажируешь. Так что, скажу я, мы квиты.

— Так не работает, — Сайм превращается в практически вынужденного исполнителя репрессивных указаний, разработанных другими людьми, — тебе нужно разобраться со своей сестрой, — он смотрит на Больного, — и твоей женой. И вы не сделаете этого, если это видео будет опубликовано.

— Пожалуйста... сколько ты хочешь? — умоляет Юэн.

— Шшшш, — шикает Виктор Сайм, — твой шурин понимает мир, док. Ты тут всего лишь ебаный турист.

— Отъебись, — демонстративно говорит Больной, — я не работаю на тебя.

— Ох да, ты работаешь, — напевает Сайм, открывая бархатный занавес позади них. Раскрывая подвешенного вниз, связанного и с залепленным ртом Спада Мерфи.

Больной вздыхает и отходит назад.

— Теперь все зависит от вас, — Сайм облизывает тонкие, бескровные губы, — вы оба можете уйти отсюда. Но если вы так сделаете, этому парню конец.

Голова Юэна дергается назад:

— Я без понятия, кто это.

Потом Виктор Сайм машет рельефной визиткой «Коллег», той, которую он достал из кармана Спада, вынуждая Саймона Уильямсона признать щенячьим голосом:

— Я знаю.

— А ты познакомишься с ним, док, — повышенным тоном обещает Виктор Сайм Юэну; его вязкая, ядовитая улыбка замораживает души зятя и шурина. — О да, ты очень интимно с ним познакомишься. Потому что сейчас тебе нужно поработать.

17. Спад — мясо без присмотра

Я иду через кладбище, окутанное туманом. Вижу надгробия, но не вижу, что на них написано. Тото лежит рядом с могилой, его маленькие лапки у него на глазах, будто он скорбит. Я подхожу к нему и пытаюсь заговорить, но он не убирает свои лапки. Я читаю имя на могильном камне. ДЭНИЕЛ МЕРФИ...

Ох, мужик...

Потом Тото опускает лапки и я вижу, что это не он — это демон с головой ящерицы, смотрящей прямо на меня...

Я разворачиваюсь и пытаюсь убежать, а это чудовище с большим выпуклым лицом хватает меня и начинает вырезать мои кишки...

НЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!

Я открываю глаза, но этот кошмар еще продолжается, все одновременно кажется незнакомым, но таким узнаваемым, что сложно дышать. Острый запах мочи щекочет ноздри. Надо сражаться с этой болью и тошнотворным чувством во внутренностях, заставлять голову слушать стандартные команды. Держи открытыми размытые глаза. Убери удушающий язык с неба...

Ох, мужик... я в кровати, дрожу, как котенок. В глазах все плывет, я продолжаю моргать, взгляд наконец-то фокусируется. Пакет с плазмой висит на металлической подставке, с трубкой, торчащей из...

Что за хуйня, мужик...

Мне сложно поверить, что эта трубка идет в мое тело, даже тогда, когда мой мозг твердо говорит, что это верняк! Я приподнимаю тонкие покрывала и вижу трубку под ними, она ведет в забинтованную часть на стороне моего живота. Я шокировано подпрыгиваю. Меня тошнит, мне больно; поднимаю голову, пытаясь сфокусироваться сильнее. Тут выцветшие зелено-лаймовые стены; окрашено поверх проглядывающих обоев. Заляпанный бордовый ковер. Комната чисто из семидесятых, временная деформация всех коек из потертых квартир, которые были сценой жизненной драмы мальчика Мерфи...

Это тошнотворное чувство в моем дрожащем теле, ох, мужик, ужасно знакомо. Воздух — вонючий и застоявшийся.

Я слышу кашель и внезапно понимаю, что и другие коты в комнате! Майки Форрестер тут, как и Виктор Сайм. Я думаю, это он ударил. Злой гной, мужик, чисто заполняет комнату.

— Ты испортил мою собственность. Разрушил. Сделал ее бесполезной.

— Это был инцидент... — слышу свой голос, все еще хрипящий от боли, будто я проглотил разбитое стекло. — Что ты наделал? — Сайм смотрит на Майки, затем на двух других приятелей, которые выступили из тени. Один из них — Больной! Другой парень — тот, которого я видел, когда связанный висел вверх ногами. — Сай! Что случилось? — дребезжу я, — что случилось, Сай?!

Больной подходит со стаканом воды:

— Вот, Дэнни, выпей, друг, — он помогает сесть и отпить. Вода, кажется, прокатывается через слизь и шлаки во рту и глотке. Его взгляд дергается, и я знаю, что это из-за моего дыхания. — Медленнее, — говорит он.

— Я оставлю тебя для рассказа всех деталей, — говорит Сайм Больному и подходит к двери. Поворачивает ручку, чтобы открыть дверь, но останавливается и смотрит на Ферри: — И разберись со всем остальным! Это на тебе, Майки. Не разочаруй меня снова.

Майки собирается что-то сказать, но слова слиплись у кота желудке, так же как и мои, как Сайм вышел из комнаты.

Мне, блять, страшно, я отключаю тормоза. Это неправильно. Совсем. И где песик?

— Сай... Майки... что случилось? — спрашиваю я.

Больной и Майки смотрят друг на друга. Больной отходит, Майки пожимает плечами и говорит:

— Сайм хотел расплаты за почку, которую ты испортил, поэтому он решил, что имеет право забрать одну из твоих.

Я трогаю замотанный шрам. Смотрю на трубку:

— Нет...

— Либо это, либо, — Больной проводит рукой по горлу, — Финито. Потребовались все наши силы, поверь мне. — И смотрит на Майки: — Он подтвердит!

— Ага, — качает головой Майки, — тебе очень повезло, что Сайм согласился. Честный обмен, видишь?

— Чтоооооо... Я не верю в это! — пытаюсь сесть правильно, но все мое тело болит, в руках нет сил...

— Шшш, не напрягайся, друг, — воркует Больной, укладывая меня обратно в кровать и дав еще воды, — Юэн извлек ее, — он кивает на другого приятеля, — он мой зять, муж Карлотты и квалифицированный доктор. Ты был в лучших руках, дружище!

Я смотрю на этого парня, но он отводит глаза. Просто шаркает, глаза бегают с пола на стены. Я поднимаю руку и указываю на него.

— Ты извлек мою почку? Тут? — смотрю на чистое убожество вокруг: — Ты мясник!

— Меня затянуло на дно, — говорит парень, тряся головой, но говорит в пустоту, — я просто пошел, блять, выпить на Рождество, на мой день рождения...

— ЭТО ТВОЯ ВИНА! — кричу я, указывая на Майки, а потом на Больного. — Вас обоих! Вы должны были быть моими друзьями! Должны были прикрывать спину... — я чувствую, как слезы катятся по лицу...

Это так ебануто...

Майки стыдливо отворачивается, но не Больной. Все, но не он:

— Правильно, вини меня! Этот уебок Сайм собирался убить нас всех! Я ввязался в это, потому что он хотел отомстить и получить оплату за то, что ты стоил ему тридцати тысяч за почку! НИХУЯ ЭТО СО МНОЙ НЕ СВЯЗАНО! — он яростно бьет себя в грудь, его глаза высовываются и адамово яблоко покачивается, — НИКАК!

— Я не знал... — говорю , — ...это была собака, я имею ввиду, не его вина, просто животное... не понимает...

— О чем ты думал, когда брал ебаную собаку с собой?! Оставляя мясо без присмотра, с собакой?

— Не так все должно было быть, Спад, — Форрестер поддерживает Больного, — ты ничего не говорил о тупой мелкой собаке.

— Я никому не мог его отдать, — скрипит мой голос. Потом по мне чисто пробегает страх, и я на панике осматриваюсь.

— Где он? Где Тото?!

— С ним все хорошо, — говорит Больной.

— ГДЕ?

— У Сайма, в одной из саун. Девушки присматривают за ним. Они будут баловать его прогулками.

— Нельзя оставлять бедного маленького песика с этим жестоким ублюдком! Ему лучше не обижать Тото!

— Тото — страховка, — говорит Майки.

— Для чего? Для чего?! О чем ты говоришь, Майки?!

Майки молчит, но смотрит на Больного, который поднимает руку:

— Это был я, ну, я и Майки, мы уговорили его на «око за око». Заняло кое-какое время, этот чувак просто ебаное животное, — он качает головой, а потом улыбается, — но во всем этом ебаном дерьме есть хоть какие-то хорошие новости!

Я не могу в это поверить:

— Что? Что хорошего во всем этом?

— Почку, которую у тебя взяли, — говорит Больной надоедливым голосом Бонда, будто это шутка, — клиенту... оказывается, не подошла.

— Что... ты хочешь сказать, что не надо было ее извлекать?! — я слышу свой скулящий голос. — Вы извлекли ее просто так!

— Да, но ее можно вернуть обратно.

— Где... где она?

— В Берлине, — Больной лезет в куртку и достает билеты на самолет, тыча мне ими в лицо, — так что нам надо лететь туда, сломя голову, и тебе вернут почку. Ты будешь, как новенький!

— Как новенький, — с горечью бубню под нос, пока Больной, подняв брови, переглядывается с Майки Форрестером, а парнишка-доктор Юэн отвернулся, что-то говоря самому себе, вздыхая.

— Что он говорит? — я указываю на него, — что твой приятель-доктор говорит?!

Юэн поворачивается и говорит:

— Очень важно поехать туда максимально быстро.

Я начинаю лихорадочно стонать. Горю тут, как в аду, мужик. Чую, не доживу до самолета в Берлин.

18. Больной — все на паром Ренфрю

Я провожаю угрюмого Юэна обратно в отель, предупреждая его:

— Не блядствуй сегодня вечером, уже достаточно, завтра — важное утро.

Он уходит, омерзительно издерганный, в лифт и его одинокую тихую комнату. Я иду обратно к Маккоркиндейлам, без главы дома. Рехнувшаяся Карра надоедает мне, ее глаза похожи на блюдца с оторванными веками, челюсть яростно сжата, напоминает мне время, когда я столкнулся с ней и ее друзьями на «Реззерекшн». Ебать, как давно это было?

— Но откуда ты знаешь, что он вернулся? Ты видел его?

— Нет, — лгу я, решив, что рассказав ей, поставлю под угрозу и так отчаянное дело, — но его точно видели надежные источники.

— Кто? Скажи мне, кто его видел!

— Несколько человек. Он был в такси моего друга Терри, — я выплевываю еще одну невинную маленькую чистую ложь, — возвращался из кинотеатра. Слушай, я для того и здесь, чтобы найти его.

Ее стеклянные глаза сигнализируют мне, что Карлотта под чем-то. На черных сальных волосах пробились седые корни, которые она раньше терпеть не могла.

— Это разрывает... — умоляет она загробным голосом.

— Слушай, ты под стрессом, пойди приляг.

Ее губы дрожат, она начинает рыдать. Я обнимаю ее, она падает, как марионетка с обрезанными нитями. В прямом смысле мне нужно тащить ее наверх и уложить в кровать, целуя ее потный лоб:

— Я разберусь, сестренка, — говорю я ей. Несмотря на обезумевшее от наркотиков лицо, взгляд Карлотты остается прежним, она смотрит на меня из-под одеяла, как маленькое, зажатое в угол животное, которое готовится атаковать. Я был бы рад сбежать. К чему вся эта драма? Ебать, она красивая женщина и с легкостью может найти пару. Получит дом и алименты на мальчика до того времени, пока он не уйдет из дома с хорошим аттестатом, который обеспечит ему захватывающую работу в продажах. Потом может купить дом поменьше, завести себе молодого любовника, возможно, с ежегодными секс-турами на Ямайку, просто держась на ногах.

Когда я спускаюсь вниз, Росс моментально устраивает мне засаду, его умоляющие глаза озаряют покрытое прыщами лицо. Каждый раз, когда я вижу его, маленький подонок спрашивает меня, когда он получит дырку. Если бы закон естественного отбора работал правильно, он остался бы девственником на всю жизнь. Как должен был и Рентон. Вот что я получаю, когда подъебываю природу.

— Ты говорил, что в следующий раз, когда ты будешь тут!

Спасительный звонок! Телефон звенит, я безмолвно жестикулирую ему и ухожу в сад для разговора. Как своевременно! По крайней мере, у Сайма хватило порядочности помочь мне с этой проблемой:

— Твоя маленькая проблемка скоро будет решена, — объявляет он, пока я иду под навес, подальше от любопытных глаз, следящих за мной из окна.

— Спасибо Вик, — говорю я мешку гноя, пока дрожу на холоде, — но позволь мне перезвонить тебе. Может быть, решу все дома. Я немного дальше от Эдинбурга, но у меня есть список контактов, с которыми я могу работать, — сообщаю я, пока шлюха с мясистыми сиськами в соседнем доме открывает окно в спальне, и песня Тиффани «I Think We’re Alone Now» пронзает воздух. Это приглашение?

Чувствую запах креозота в доме, пока Сайм что-то неразборчиво рычит. Это могла быть как насмешка, так и похвала. Я не знаю — и меня не волнует.

Я уступаю своему долгу чести. Садимся с Россом в такси (не в такси Терри — мужик может спокойно разболтать о сексуальных отношениях других) и направляемся в отель, которым пользовался Рент, где я онлайн бронирую номер и звоню Джилл — назначить встречу.

Мы немного ждем, пока она не появляется в облегающей юбке-карандаш, в белом топе и с пурпурно-черной стрижкой каре. Я представляю их друг другу, Росс шокировано пялится. Она не в восторге, на лице — практически гримаса отвращения.

— Нихуя, — говорит она, отводя меня в сторону и шипя в ухо, — он не бизнесмен!

Росс действительно выглядит как околоподростковый Алед Джонс на встрече с его новыми приемными родителями, Фред и Роуз Вест.

— Он вундеркинд, юный летчик: что-то вроде Уильяма Хейга младшего.

— Я не педофилка, — огрызается она, пока губы Росса трясутся.

— Девушки не могут быть педофилами, — говорю я ей, — это не то же самое, что у тех хищниц в женской тюрьме. Ты просто сорвешь вишенку мальчика. Общественная услуга, правда.

— Отъебись...

— Пожалуйста, детка... непрофессиональное поведение, — говорю я ей, пока глаза Росса перепрыгивают с меня на нее.

— Да, с твоей стороны. Я думала, «Коллеги» — высококлассное эскорт-агентство, не о маленьких тупых детях, — поворачивается она на своих высоких каблуках и уходит.

— Честно, — говорю ее отступающей фигуре, — мы можем договориться, — но она не слушает. Уже съебала отсюда.

Поэтому я решаю полностью нырнуть в болото и принимаю предложение Сайма. Это единственный способ заткнуть писклявого пиздюка. Иронично, но он прислал в отель Жасмин, ту пташку, которая трахала отца Росса. Я предполагаю, в этом всем есть симметричная поэзия!

Жасмин осматривает Росса. Он — как беженец, которому показывают его общагу в Аушвице.

— Оставлю вас ненадолго, ребята, — улыбаюсь я.

Росс собирается что-то сказать, но Жасмин берет его за руку:

— Все в порядке, дорогуша. Расскажи мне о себе.

Эта девушка хороша. Я ухожу и направляюсь в бар внизу.

Ну, через тридцать пять минут, когда я уже допивал свою третью «Стеллу», Жасмин спустилась одна.

— Все закончено, — говорит она, — он одевается.

— Отлично, — говорю я ей, давая ей еще одну двадцатку сверху того, о чем договорились. Она смотрит на меня немного разочарованно, прежде, чем уйти. Если бы я дал ей сотку, получил бы такой же взгляд. У меня не хватило сердца сказать ей, что это сын мужчины, с которым она снялась в видео, которым ее босс шантажирует его.

Молокосос спускается вниз через несколько минут, потрясенный и испуганный. Я клянусь, его лицо будто погрузили в чан с клисером.

— Работа окончена? — он безучастно кивает, засовывая руки в карман кофты. Я веду его наружу, вниз по мосту Георга IV, и мы идем через парк Мидоус. Прекрасный весенний день. — Так как все прошло, друг?

— Было нормально... не так, как я думал. Я нервничал сначала, но потом она начала целовать меня и потом... — его глаза загораются, а голос падает и он зыркает на футбольную игру, — ...она отсосала мой член. Сказала, что он очень большой!

Уверен, так она и сказала.

— Когда я уже почти... она сказала, что не могла поверить, что это был мой первый раз, и что я от природы хорош!

Уверен, так она и сказала.

Солнце греет, выжигая скудный облачный покров. Больше похоже на лето. Я достаю свои «Рэй Бэн» из кармана и надеваю их. Росс болтает без умолку.

— Что она не могла поверить, как ей было приятно, и что я заставил ее кончить, — пищит он, поворачиваясь ко мне, широко раскрыв глаза, ища подтверждения, пока мимо проходит женщина с детской коляской, — что я по-настоящему знаю, как заниматься любовью с девушкой и что любой девочке будет приятно со мной!

Ебаный Иисус, Сайм ей явно не доплачивает.

— Она позволила тебе вылизать ее?

Челюсть Росса начала немного судорожно дергаться, будто активируя мышечную память:

— Ага, — краснеет он, — она мне показала, чуть выше вагины. Я никогда не видел этого на сайтах.

— Ты сидишь на неправильных сайтах, — говорю ему, — нахуй пацанские сайты. Попробуй вместо них лесбийские. Вот совет: есть метод быть хорошим любовником — лизать вагину, лизать вагину и лизать вагину. Второй совет: окружи себя женщинами, женщинами и еще женщинами. Работай с ними. Стань парикмахером, ведущим бинго, чистильщиком, делай все это. Ебля — болезнь объединения. Совет три: не разговаривай; просто слушай их, вежливо спроси о них, что они думают об этом или том, — как только он пытается что-то сказать, я грожу ему пальцем, чтобы молчал. — Совет четыре: не подходи к другим парням; они ебаные тупые бесполезные враги. Они не твои братья. Они не твои друзья. Они — препятствия, в лучшем случае. Они ничему тебя не научат и встанут у тебя на пути с их ебаным дерьмом.

Я наблюдаю, как он пытается все это переварить.

Ебать, Жасмин, я точно украду ее для «Коллег Эдинбург».

Мы останавливаемся в магазине, и, к его удивлению, я покупаю ему неплохие кроссовки.

— Отмазка для твоей мамы, если она спросит тебя, где мы были. Также награда за то, что ты топ-ебарь, — игриво подталкиваю его локтем.

— Спасибо, дядя Саймон, — пищит изумленный жиголо Колинтона.

Когда мы возвращаемся домой, Карлотта уже проснулась. Мы рассказываем ей о покупке кроссовок. Но она продолжает говорить о Юэне, заплутав в собственном отчаянии. Надеюсь, эта проблема скоро решится. Я проверяю свой телефон. И конечно же, там е-мейл от Сайма с билетами для меня и Юэна. Эконом-класс. Я захожу на сайт авиакомпании и апгрейдчу себя до бизнеса, пользуясь аккаунтом «Коллег». Конечно, Карлотта кудахчет, вьется надо мной, пытаясь увидеть, что я делаю.

— У меня есть наводка, по которой я отправлюсь первым делом завтра утром, — говорю я ей.

— Какая наводка?

— Просто люди болтают. Не хочу давать тебе надежду, Карра.

— Ты не можешь оставлять меня в неведении просто так!

Я мягко поглаживаю ее по щеке:

— Я же сказал: или так, или никак, — и иду наверх, решив лечь спать пораньше.

Хорошо поспав, встаю на следующее утро бодрым и еду на такси в аэропорт. Встречаю Юэна со всеми остальными, чтобы лететь прямиком в Берлин. Я пишу Рентону:

Когда, ты сказал, будешь в Берлине?

И почти моментальный ответ:

Уже тут. Большой гиг на «Темпельхофер Фелд» сегодня вечером.

Ирония жизни: когда яохотился за Рентоном, я не мог найти подонка нигде. Теперь наши звезды выровнялись настолько, что я не могу избавиться от пиздюка.

Своевременно замечаю в зоне вылета: Майки Форрестера, одетого в полуприличный костюм от «Хьюго Босс», вельветовую куртку, в кожаной сумке через плечо — «макбук». Он со Спадом, который выглядит так, будто его выгнали из «Ходячих Мертвецов» потому, что он слишком дряхлый. Мерфи одет в старый херовый зеленый пиджак и майку «Ramones — Leave Home», сквозь которую течет кровь и что-то еще; несмотря на то, что он хорошенько перевязан. Потом я ловлю Юэна — бестолковый мудак стоит вдали от нас, нервно поглядывая на часы. Мы готовы к проверке. Майки начинает ныть что-то про время.

— Расслабитесь, мальчики, — говорю им, несмотря на то, что я, на самом деле, пиздец, как боюсь того, что мы собираемся сделать. Страх — эмоция, которую лучше не показывать. Показанная единожды, она растространится, как вирус. Это разрушило нашу политику: власти макали нас в него на протяжение десятилетий, заставляя жаловаться, обращая нас друг против друга, пока они насиловали наш мир. Мы сами впустили их, мы позволили им выиграть. Я бросаю взгляд на мою разношерстную команду: — Похоже, вся банда в сборе!

Майки роняет свой паспорт, я его подбираю. И пока я его отдаю, замечаю полное имя: Майкл Джейкоб Форрестер.

— Майкл Алкаш Форрестер! А ты долго скрывал это!

— Джейкоб, — воинственно протестует он.

— Говори, что хочешь, — улыбаюсь я, кидаю свою сумку и ремень и двигаюсь через металлоискатель.

(прим.ред: второе имя Майки — Jacob, Больной же называет его Jakey (алкаш), игра слов).

19. Рентон — деки (Рентону врезали)

Никогда не работай с уебком-Джамбо из западной части Эдинбурга. Он варится в бульоне повседневности Гамли, чьи трущобы слишком серы для того, чтобы быть оскорблением. Снобистские, но белые бунгала и та многоквартирная темная опухоль в городе Горги-Далри нужны для того, чтобы оставлять неизгладимые пятна моральной слабости. Карл пропал после своего дня рождения, искать его было полным кошмаром. В конце концов, я выследил его вчера в клубе «БМСИ», где он услужливо представляет меня как «Хибс-уебка, но нормального», нюхая кокаин, обитателям этого кровососущего дерьмища. Все становится хуже в лимузине на Горги Роуд, когда к нам присоединяются Эмили и Конрад. Я впихиваю Карла в машину (у него нет ничего, кроме тяжелых кейсов для пластинок и одежды на спине, которая пахнет, как нечто среднее между забившимся унитазом и местной пивоварней), а голландский маэстро рычит:

— Ты плохо пахнешь! Я должен сидеть спереди!

Поэтому толстый мальчик пересаживается к водителю, оставляя меня сидеть с вонючим Карлом и Эмили, которая лапает мое бедро. Карл ничего не чувствует, кроме горьких химикатов, которые забили его ноздри, но замечает, что она делает и через пьяный сонный туман жутковато и развязно улыбается. Потом он взрывается «с днем рождения меня», которое переходит в «Hearts, Hearts, Glorious Hearts», прежде чем он засыпает.

— Ебаный би-сайд-хуила, — смеюсь я. Водитель лимузина тоже за «Хибс» и понимает шутку.

Мы прилетаем в Берлин. Карл, впавший в кому в самолете, внезапно снова оживает. Я покупаю ему пару рубашек в магазине «Хьюго Босс» в аэропорту.

— Круто, — говорит он об одной, и — моя мама не одела бы меня в это дерьмо, Рентон, — касательно другой. Его настроение поднимается, когда мы встречаем Клауса, промоутера, в отеле. Как ветеран танцевальной музыки, он сильно волнуется о Карле, поэтому сразу дает нам кокаин.

— N-Sign вернулся! Я был на сумасшедшей вечеринке рядом с Мюнхеном, много лет назад. Твой друг... забрался на крышу!

— Ага, — говорит Карл.

— Как тот парень?

— Умер. Он спрыгнул с моста, когда мы вернулись в Эдинбург.

— Ох... Мне жаль это слышать... Из-за наркотиков?

— Все наркотики, друг, — говорит Карл, жестом прося обновить стакан лагера. Первый был выпит за секунды, и буквально можно видеть, как он заполняет его токсичное тело. Может выйти дерьмовый гиг.

Конрад начинает ныть о том, что его гримерка слишком маленькая. Мудила выделывается потому, что мой старый друг получает звездный респект от Клауса. Потом Эмили начинает выделываться, потому что клуб моих маленьких мальчиков намного важнее, чем она. Я, блять, устал, а мы только что сюда приехали. Это будет дерьмовый гиг.

«Темпельхофер Фелд» находится на месте старого берлинского аэропорта, который закрыли много лет назад. Они планировали сделать из него лагерь для беженцев. Теперь молодые, яркие рейверы — это культурные эмигранты измотанного капитализмом общества, которое не может им платить прожиточный минимум, и существует исключительно для того, чтобы высасывать богатство родителей в казну через долги.

Аэропорт нацистской эпохи, говорят, был самым большим зданием в мире — суровым, внушительным, мрачным и красивым. Гигантские ангары неправдоподобно изгибаются под консольной крышей без колон. В нелетную пору, в основном, его сдают в аренду, и одним из крупнейших арендаторов является Полиция. Два полицейских с автоматами смотрят на нас с каменным выражением лица, когда мы заходим в здание; наши карманы забиты пакетиками с кокаином. Мы находим офис со стеклянным фасадом и видом на большую арену и сцену. Кроме полиции здесь находится орган управления движением в Берлине и центральный офис потери имущества. Тут еще детский сад, школа танцев и один из старейших в городе театров. Мы наблюдаем за приезжими рейверами, которые беспорядочно бродят по арене, светясь от восторга в этой странной утопии, которую местные жители воспринимают спокойно.

— Неплохое место, — признаюсь я Клаусу, который практически меня не замечает. Теперь, когда фестиваль идет, кажется, он забросил общение и превратился в фашистскую пизду, раздавая приказы напрягшимся подчиненным. Иду проверить кое-что, пока арена наполняется, пробираясь сквозь гуляк. Худенький молодой парень играет интересный сет, такого я раньше никогда не слышал. Мне нравится. Я направляюсь в будку диджеев, узнать, могу ли я поговорить с ним, когда он закончит, и тут я вижу, что тут нет виниловых деков. Юарт. В этом месте нет диджейских виниловых деков. Блять. Я понимаю, что забыл договориться об этом.

Я на панике спешу обратно в центр управления. Сколько раз я повторял Карлу, что ему нужно идти, блять, в ногу со временем. Все, что я получал в ответ, это пожатие плечами и бурчание о том, что «мы что нибудь придумаем» — как правило, во время того, как он делает следующую дорожку кокаина. Эмили и Конрад, наверное, даже не вспоминали бы о своих SD-картах и наушниках, если бы я постоянно не бегал за ними, но они из другой эпохи. Вина моя, хотя я должен был упомянуть об этом в райдере.

Я раньше не имел дел с Клаусом, и говорю ему о нашей проблеме с виниловыми деками. Он смеется мне в лицо:

— У нас не бывало диджейских виниловых дек больше десятилетия!

— Вообще ничего нет, ни на одной из сцен?

Он смотрит на меня, будто я поехавший, медленно мотая головой.

— Блять. Что мне делать? — раздражение вынуждает меня публично афишировать мое беспокойство. Большая ошибка. Никогда не показывай свою неуверенность или страх в этой игре. Держи все в себе.

Промоутер пожимает плечами:

— Если ты не можешь играть, то и мы не можем играть. Кто-то другой выйдет.

Карл, слоняясь возле длинного бара, замечает этот диалог и подходит. Подонок уже сверкает от кокаина. По крайней мере, это делает мой следующий вопрос Клаусу лишним.

— Марк, ты менеджер, так?

Я точно знаю, куда это ведет, но моя жизнь состоит в том, что надо играть в эту утомительную игру.

— Так.

— Так, блять, управляй. Найди сет диджейских виниловых дек. Эта миссия не может быть невыполнима в Берлине. Все же до гига еще много времени. Теперь я пройдусь по территории фестиваля, выпью пару напитков, и найду, кто отсосет мне. Всегда любил немецких пташек.

Я подавляю свой гнев на него, да, и на себя. Мало что можно выиграть в этом бессмысленном споре, да и я там уже бывал. Как бы раздражительно не было это признавать, но пиздюк прав. Это моя работа — решать проблемы, а сейчас у нас огромная проблема. Но я не могу поверить этому ебаному бесполезному педриле.

— Диджеи не пользуются винилом с момента, когда Джон Робертсон был за «Хибс». Если бы вы не объебывались с ебанного 11 сентября, вы бы это прекрасно поняли. Вот почему у тебя руки, как у ебаной обезьяны. Ебаное USB — это все, что тебе нужно. Скидываешь свой сет на флешку, нажимаешь плей и машешь своими кулаками в воздухе, как тупой придурок. Это диджейство сейчас. Догоняй и не надоедай!

Конрад и Эмили кажутся более дружелюбными; они вместе работают в студии, это хорошие новости. Хотя я обеспокоен секретностью относительно этого трека. Надеюсь, толстый хуила не обсуждает новый контракт с кем-то еще.

Он подходит, втянутый в нашим конфликт, и качая головой, злорадно хихикает:

— Очень непрофессионально.

Карл отвечает с надменным презрением:

— Другие могут быть окей с этим дерьмом, бро, — говорит он мне и даже не смотрит на мою голландскую звезду, — это не диджейство, не для меня, — поет он в свою защиту. Но скрывает тот факт, что он смущен. Карл ежедневно как рыба без воды, и я точно знаю, как хуево бедный подонок себя чувствует.

Я ухожу с площадки на улицы, пытаясь поймать ебаный сигнал мобилы, чтобы найти магазин музыкального оборудования, что почти невозможно с миллионной толпой вокруг, все на телефонах. В конце концов, на экране телефона появляются полоски. Я судорожно листаю страницы, ищу что-то вроде торговой зоны, но похоже, что рядом ничего в радиусе многих миль. Небо темнеет, начинается морось. Я подавлено слоняюсь, прохожу через большой блошиный рынок.

Я не могу в это поверить.

Обычно я слеп, как шотландский рефери на длинной дистанции, но отчаяние подарило мне рентгеновское зрение. Буквально в пятнадцати минутах от площадки, на этом рынке, киоск электроники. Мне все еще нужно подойти поближе через поддельные холодильники, морозилки и колонки, чтобы убедиться, что тут и вправду есть две диджейских виниловых деки. Мое сердце стучит все сильнее и сильнее: У НИХ ЕСТЬ ИГОЛКИ И КАРТРИДЖИ! Боже, спасибо тебе! Спасибо богу танцевальной музыки Эдинбурга...

Я подхожу к восточному молодому парню в майке «Эвертона»:

— Виниловые деки, они работают?

— Да конечно, — отвечает он, — как новые.

— Сколько?

— Восемьсот евро, — выражение его лица очень серьезное.

— Они древние, — усмехаюсь я, — двести.

— Они винтажные, — холодно говорит он, — семьсот пятьдесят.

— Так не пойдет. Они, наверное, даже и не работают. Триста, — на лице парня не дергается ни один мускул.

— Они работают, как новые. Семьсот. Ты выглядишь взволнованным, будто они нужны тебе срочно. Думай об этом как об одолжении, мистер.

— Блять... — лезу в карман и отсчитываю деньги. К счастью, менеджеру всегда нужна наличка. Всегда есть мудила — торговец наркотой, швейцар отеля, уебок в такси, охрана, полицейский, коорому нужно заплатить или дать взятку.

Маленький пиздюк улыбается и пропевает мне:

— Как новые, мой друг, как новые...

— Ты бессовестный, маленький уебок-манипулятор, — отдаю парню деньги и визитку, — когда-нибудь задумывался о карьере в музыкальном бизнесе?

20. Больной — бизнес-класс

Сидеть в бизнес-классе — безграничное наслаждение. Это не преимущество обслуживания; больше — статус над плебеями в течение следующих нескольких часов. Сидя на своем месте, я делаю обязательно презрительное лицо, когда они проходят мимо меня в позорный класс. Кроме того, это дает мне роскошь обладания своей территорией и время на раздумья.

Через проход рядом сидит гейский ублюдок; светлые волосы, облегающие клетчатые штаны, голубая майка с круглым вырезом, и возмутительно громкий. Хотел бы я, чтобы Бен был таким. Какой смысл иметь сына-пидора, который не выделяется? Который хочет жить скучной гетерожизнью? Притеснение порождает борьбу, порождающую культуру, и было бы дерьмово, если бы пидоры пропали с планеты, так как чопорные пезды наконец-то узнали, что планета круглая. Этот парень, около тридцати пяти, в каком-то роде звезда. Даже стюарды — возмутительно для мужчины — все будто в ролях шоу Эрни Вайза в лоб с его чванством. Во имя спорта я решил посоревноваться с ним в том, кто может показать себя самым вонючим, самодовольным, требующим к себе внимания уебком на самолете.

— Как получить напиток на этом мертвом рейсе! — я трясу руками, чтобы продемонстрировать свою нервозность.

Эта уловка эффективно срабатывает; буйный пидор переключает внимание на меня, по-пидорски соблазнившись моим олимпийским нарциссизмом.

— Я слышу кельта в этом говоре! — пищит королева счастья.

— Так и есть, — отвечаю я, — мое любезное возвращение на другую сторону Стены Адриана в первый раз за долгий период. И я думал мой внутренний Мел Гибсон уснул!

— Ох, нет, я уверяю вас, он жив и здоров, но без очаровательной шотландки!

Вдруг стюардесса появляется над нами, поднося бокалы с шампанским.

— Ангел милосердия, — я моментально выпиваю бокал, пока тянусь к следующему, — можно?

Стюардесса снисходительно улыбается.

— Простите меня, пожалуйста, второй бокал мой, очень нервничаю, когда летаю!

— Ох, перестаньте, — говорит королева, беря свой бокал, — я очень волнуюсь о своих собаках в багажном отсеке, два лабрадудля, которые совсем не привыкли к путешествиям.

Пока я заглатываю свое второе шампанское, мы выезжаем на взлетную полосу и взлетаем; я рассказываю пидору ужасную историю о двух питбулях в багажном отсеке самолета, когда один питбуль вырвал нижнюю челюсть другому:

— Они напали друг на друга после того, как багаж сдвинулся и упал на них, — наклоняюсь и шепчу, — они не следят за животными на этих перелетах. У вас есть страховка, да?

— Да, есть, но...

— Но это не вернет их, — говорю я.

Он с ужасом вздыхает, пока самолет выравнивается в небе; уже можно расстегнуть ремни. Я покидаю его проведать низший класс, оставляя пережевывать ужас, в который превратился его перелет.

Эконом-часть самолета, по сути, трущобы в небе. Спад забился в место у окна. Ебать, этого южно-литского неряху будто окружила смерть. Майки напряженно сидит рядом с ним, пока Юэн дремлет у прохода со своими мрачными и депрессивными мыслями. О дивный, новый мир, в котором десятиминутное засовывание члена в жопу шлюхе может разрушить твою жизнь.

— Как поживают мужчины? Настоящие мужчины, — закатываю я глаза, — пехотинцы, тут, в эконом классе?

— Не разговаривай со мной! — кричит Спад.

— Я спас твою жизнь, ты, тупая марионетка! Опять же: это ты проебал простую работу для психопата Сайма. И ты, — огрызаюсь я на Форрестера.

— Я его...

— Знаю, партнер.

— Так и есть, — демонстративно говорит Форрестер.

— И как так получилось, что ты сидишь в бизнес-классе? — стонет Спад. — Я болен! — Майки и даже Юэн через проход обвинительно смотрят на меня.

— Эх, потому что я заплатил за апгрейд? При нормальных обстоятельствах я был бы очень рад купить вам билеты в бизнес-класс, парни, но стоимость была запредельной. Я не мог позволить компании оплатить это, вы не работаете на «Коллег», — останавливаюсь я, — мне не нужно лишнее внимание налоговой из-за вас. Кроме того, — и смотрю на Майки, — как выдающийся партнер Вика Сайма, думал, ты присоединишься ко мне с Кейт Уинслет, Мигель.

Форрестеру приходится проглотить это молча.

Возвращаюсь в бизнес-класс; королева, ярко блистающая ранее, все еще волнуется и разбито молчит. Так как этот пидор больше не интересен мне, решаю пообщаться со стюардессой, той, которая приносила шампанское. Вижу в ее горящих глазах намек на поебаться. Немного кокетничаю с Дженни, в конце концов спрашивая ее, как она думает, есть ли спрос на мужское эскорт-агентство по типу «Коллег», но для путешествующих женщин. Она сказала, что в этом, конечно, есть смысл, и мы обмениваемся контактами. Время летит неплохо, даже несмотря на то, что Дженни иногда приходится заботиться о кабанах из бизнес-класса, с которыми я должен делить ее. Потом звучит объявление, что мы приземлимся через пятнадцать минут. Поэтому я быстро возвращаюсь в эконом-класс, чтобы сообщить Спаду хорошие новости.

Мистер Мерфи в отключке. Его голова с сопливым носом неудобно лежит на плече Форрестера. Я нежно трясу его, и он подпрыгивает:

— Дэниел, боюсь признаться тебе, но мы были не до конца честны с тобой.

Спад оживленно моргает и смотрит на меня с непониманием, открыв рот:

— Что... что ты имеешь в виду?..

Я смотрю на Юэна, они с Форрестером беспокойно напрягаются. Потом поворачиваюсь к Спаду:

— Называй это политической кампанией, развернутой для того, чтобы держать пациента в здравом уме и добиться его сотрудничества во имя выполнения нашей задачи как можно быстрее.

— Что... — он трогает свою рану, — что вы сделали?

— Мы не трогали твою почку. Мы не мясники.

Спад вытягивает шею к Юэну и тот подтверждает:

— У тебя все так же две почки.

— Но... но что я тогда делаю тут? Для чего мы летим в Берлин? Для чего меня тогда резали?

Высокий, гавкающий голос провоцирует несколько голов повернуться на нас. Я гляжу на Майки, потом на Юэна, наклоняюсь ближе и шепчу:

— Видишь ли, это не то, что мы взяли из тебя, это то, что мы положили в тебя.

— Что?

— Герыч: несколько килограммов чистого, медицинского героина, — я оглядываюсь. Жирная корова, которая подслушивала, кажется, вернулась к своему вязанию. — Очевидно, в Берлине сейчас сухо. Как-то связано с большой облавой.

— Ты положил герыч в меня? — недоверчиво вздыхает Спад и смотрит на Юэна. Он кидается на меня, но Майки крепко держит его в кресле.

— Вот увидишь, как только мы приземлимся, я сразу же возвращаюсь домой...

— Делай, как хочешь, друг, но я не рекомендую этот путь, — подчеркиваю я и наклоняюсь ниже, — жидкость в тебе скоро начнет разрушать латексные сумки и выпустит содержимое в твое тело. Зато какой финал! Когда-то мы думали, что это был бы хороший исход! И... Тото все еще с Саймом, помнишь?

Спад сидит, вылупив глаза и открыв рот, осознавая ужас и бессилие его ситуации. Мне жаль его. Было глупо с его стороны соглашаться на эту работу, тупо было брать с собой собаку и оставлять ее без присмотра. Наказание для бедняков, как всегда, чрезмерное.

— Как ты мог это сделать? — визжит он на Юэна. — Ты ебаный доктор! — он делает выпад через проход и машет на моего зятя.

Майки хватает его и тянет обратно в кресло:

— Успокойся Спад, а то швы разойдутся.

Вяжущая уродина смотрит на нас в ужасе, чтобы убедиться, что комментарий был адресован не ей. Законченное вязание, наверное, будет для ее бедного племянника и обеспечит ему ритуал избиения на детской площадке.

— Это не моя вина! — защищается Юэн.

Я пытаюсь вразумить Спада:

— Ты думаешь, мы хотели всего этого? Сайм буквально держал оружие возле наших голов, Дэнни. Ты был свидетелем его рабочих процессов. Он собирался убить нас всех, наши ебаные семьи, и каждого уебка, с которым мы сидели на двадцать втором автобусе! Очнись!

Майки отворачивается:

— Бизнес-партнер, — бурчит он, с мольбой самоотречения.

— Но это все... все неправильно, — и, ебать, мой старый бедный друг Дэнни Мерфи из Лита начинает ныть, прямо в самолете, — это все неправильно!

Я держу руки на его костях, которые называют плечами:

— Так и есть бро, так и есть, но мы можем все исправить...

— Ага, так и есть, но кто втянул нас во все эти проблемы из-за проеба простой работы? — внезапно гавкает Майки, поворачиваясь к своему разбитому компаньону. — Мы с Больным пытаемся разобраться с этим!

— Говори сам за себя, — говорю я ему, — меня шантажируют. Угрожают. Вынужденно втянули в этот ебаный кошмар из-за твоего бизнес-партнера.

Майки надувается.

— И ты пытаешься исправить это... шантажируя меня, — шипит Юэн.

Стюардесса, не прекрасная Дженни, с которой я общался, а на статус ниже, прислуживающая плебеям, боевой топор с варикозными венами — прямо над нами, смотрит на меня:

— Пожалуйста, вернитесь на свое место! Мы готовимся к посадке!

Я слушаюсь, думая, что моя посадка началась уже давно, когда я был достаточно глуп, чтобы приехать в ебаный Эдинбург на Рождество. Сумасшедшая сука Марианна! Верну ей все с ебаными процентами!

Какое облегчение быть на земле, особенно для кудахчущей королевы, который задалбывает работников аэропорта своими собаками, пока мы идем к стоянке такси. В машине я пытаюсь разрядить обстановку рассказом о педриле и его собаках, но история дает обратный эффект, лишь напоминая Спаду о Тото.

— Если он обидит собаку, я убью его, мне все равно! — мычит Спад. Я верю, что Мерфи попытается это сделать.

Поездка через зону ветхих складов и трущоб — я предполагаю, что это Восточный Берлин — намекает на то, что клиника будет не самого высшего класса. Но даже вся эта мерзость не подготавливает меня и Юэна, сидящего с открытым ртом, к виду гадюшника, в котором предстоит делать операцию. Мы приезжаем на парковку заброшенного трехэтажного здания; окна первого этажа разбиты и забиты досками. Майки, размахивая своей кожаной сумкой, указывает на потрепанную алюминиевую коробку домофона. Я нажимаю практически на все кнопки, прежде чем коробка издает прохладный гул, позволяя плечом открыть дверь и войти. Внутри почти кромешная темнота. Я бьюсь голенью обо что-то, мои глаза приспосабливаются, видят стульчак, доверху забитый говном. Я смотрю на Майки, который утверждает, что это вроде «инвалидной коляски», которая будет доступна в этом «госпитале». По его просьбе Спад садится в него, и Майки медленно толкает его по пустому, призрачному коридору. Пока мы идем, под ногами хрустит разбитое стекло. Хотел бы я сейчас фонарик; забаррикадированные окна позволяют проходить свету только в проемы между стеной и деревянными панелями. Здание институциональное, наверное, старая школа или дурка. Тяжело дыша, Юэн выплевывает какую-то бессмыслицу.

Мы заходим в грузовой лифт, пахнущий застоявшейся мочой, после дешевого, кислотного алкоголя. Даже такой вонючка, как Спад, чувствует, что это не кошерно:

— Это не больница... — жалобно хнычет он, пока лифт со скрипом поднимается вверх, прежде чем внезапно грохоча останавливается на втором этаже.

Мы идем по другому длинному, темному и не освещенному коридору. Окна на этом этаже в основном не разбитые, но настолько грязные, что свет просачивается через них легкими лучами. Майки достает из своей сумки большой ключ, открывая потрепанную стальную дверь, которая напоминает о старой героиновой базе Сикера на Альберт Стрит. Мы заходим в грязную, выцветшую комнату с потрескавшейся плиткой на полу, которая похожа на старую промышленную кухню — за исключением, разве что, двух металлических больничных коек. На одной из них лежит толстый средне-восточный мужчина в грязной жилетке, который садится, когда мы входим. Он кажется смутно раздраженным и виноватым — предполагаю, мы помешали его мастурбации. Потом он улыбается:

— Пришла компания... — он посмеивается, маша нам большим руками: — Я Йозеф! Из Турции.

Мы с Майки представляемся Оттоману — по его темным глазам очевидно, что он еще один пациент, пока Юэн крутит шеей и с ужасом произносит:

— Возмутительно. Это место не стерильное... это... больше похоже на средневековую камеру пыток, чем на операционную, — вздыхает он, — я не могу работать в таких условиях!

— Придется, док, или пациент превратится в историю, — говорю я, отдавая честь приятелю Йозефу.

— Просто достань это дерьмо из меня, — захлюпал губами Спад, вставая со стульчака и ложась на второй кровати, раздевшись до трусов, — сейчас!

— Видишь, — подзываю я Юэна, — Дэнни Мерфи. Яйца размером с Лит. Теперь, блять, твоя очередь.

— Я... Я не могу... — умоляет Юэн, смотря на нас с Майки.

— Ты... ты называешь себя человеком от медицины? Что ты за доктор? — гавкает Спад, а затем морщится от боли.

— Я — хирург-ортопед.

— Что?

— Доктор по ногам, если так понятней, — покорно говорит Юэн.

— Что?! — Спад смотрит на меня. — Ты позволил доктору по ногам оперировать меня? Засунуть мешок герыча в мои кишки?

— Да, Спад, но не волнуйся, — я сдираю кожу со своих ногтей, — Юэн засунул его внутрь, так что он и достать сможет, — пытаюсь я уговорить его. Мне очень нужна сигарета.

— Так, Юэн, давай обезболим мальчика Мерфи.

— Я не анестезиолог, — огрызается Юэн с возмущением, — это очень квалифицированная и узкоспециализированная профессия! Они сказали, что тут будет еще кто-то!

— Я анестезиолог, — улыбается Йозеф, поднимается и направляется к раковине, моя руки и затем умывая лицо и надевая маску, которая висела на стеллаже, — ну что, приступим?

Юэн поворачивается ко мне:

— Мы не можем... Я не могу...

Мой зять играет на моих ебаных нервах.

— Возможности. Одна из них дана тебе. Просто не говори «мы не можем», как ебаная вагина, — я поворачиваюсь к остальным, — единственное, что раздражает меня в жизни, уебки, которые разбиваются на ебаные части под давлением. Да, мы в дерьме. Я предложил ебаный выход!

Юэн пережевывает это. Глядя на Спада, он надевает хирургический халат. Мы с Майки тоже надеваем медицинские халаты и маски, а Йозеф начинает давать анестезию Спаду:

— Все будет хорошо, мой друг, — его большие черные глаза смеются под маской.

Он — единственный мудень, который придает мне уверенность.

— Вот это ебаный мужик, — крикнул я, смотря на Юэна и Майки, — ведите себя как мужики!

Майки закуривает.

— Ты сошел с ума? — вздыхает Юэн.

На секунду Майки останавливает на нем взгляд, закипая от ярости, а потом останавливается, когда Спад поворачивается ко мне в панике и хватает мой рукав, подтягивая меня к себе ближе?

— Пообещай мне одно... если я не выживу, ты присмотришь за Тото.

Да, ну конечно.

— Эта ебаная шавка втянула нас во все это. Больше, чем ты. Больше, чем любой другой уебок!

— Пообещай, — взывает Спад в страхе, пока его голова тонет в подушке, а глаза закатываются. Пока он отключается, я говорю ему успокаивающим тоном:

— Да... — затем, дрогнув, — конечно.

Мучение все еще запечатлено на его лице, пока он погружается в глубокий сон.

Теперь он без сознания, Майки снова закуривает.

— Но... — начинает Юэн.

— Поделись, Майки.

— Осталась только одна, — показывает он пачку с последней штукой.

— Блять, — вздыхаю я, созерцая других. — Самая главная проблема, в том, что мы не сказали ему, что именно Сайм заставляет нас сделать...

— Это полное сумасшествие! — внезапно вздыхает Юэн в потолок.

Уебок теряется. И сейчас не время для этого.

— Ты, пиздозаинтересованный протестант, заварил все это, ты, кальвинистская пизда, — я трясу за плечи своего зятя, — блять, не начинай сейчас ныть!

Юэн вырывается и отталкивает меня:

— Я, блять, не знаю, как извлекать почки! Как ты не можешь этого понять?

Этой пизде нужно, блять, успокоиться.

— Принципы хирургии везде одинаковые, — я понижаю голос до шепота, доставая ноутбук из сумки Майки, — у нас есть хорошее видео с «Ютуба», — я вижу, как лицо Юэна недоверчиво сминается, — для примера.

— «Ютуб»?! Ты издеваешься?

— Не волнуйся, мой друг, — улыбается Йозеф, — я тоже не настоящий анестезиолог!

Несмотря на отчаяние, я неконтролируемо ржу над этим.

— Что?.. — вздыхает Юэн.

— Ну, я обезболивал животных на баскетной бойне в Анкаре. Место с высокими стандартами. Тот же самый принцип, разные дозы. Достаточно, чтобы усыпить, но недостаточно, чтобы убить! Я делал такое уже много раз, и никто не умер!

Я не могу понять, шутит эта пизда или нет, но, похоже, он знает, что, блять, делает. Ну, похоже, Спад в глубоком сне. Майки включает ноутбук, включает видео и мы быстро пролистываем его.

— Я надеюсь, что ты, блять, вспоминаешь студенческие годы, — огрызаюсь на Юэна.

— Но мне нужно полностью все посмотреть, мне нужно время...

— У нас, блять, нет времени. Видео будет играть, пока ты оперируешь, — я ставлю ноутбук на молочную, плоскую грудь Спада, радуясь, что закрою его красные соски.

Юэн смиренно кивает головой, пока мы с Майки выкладываем снаряжение и инструменты по его инструкциям: ножи, щипцы и тампоны.

Я киваю испуганному ортопеду, и он начинает срезать грязные повязки, оголяя раздраженную и сочащуюся рану. Если честно, я сам напуган этим, напряжение растет — острое, как скальпель. Почти хочу проплакать «стой», но уже слишком поздно, чтобы останавливаться. Отвезти в больницу тоже не вариант. Они не позволят нам забрать герыч Сайма и кинут в тюрьму. И есть другое дело, настоящая причина, почему мы тут...

Пока Юэн распарывает швы, я вдруг замечаю, что батарея ноутбука садится. Мигает на индикаторе аварийного питания.

— Блять... Майки, дай нам ебаный кабель для зарядки, — щелкаю я, — он почти как Роберт I.

Майки кивает и лезет в свою кожаную сумку. Потом смотрит на меня.

Блять, конечно же.

— Что?.. — я слышу хриплую отдышку. — Блять, не говори мне!

— Ты сказал принести ноутбук! Но ты ничего не говорил о зарядке!

— Ебаный Иисус!

— Я не могу этого сделать! — умоляет Юэн девчачьим голосом, который нервирует меня.

— Мы хорошая команда! — поддерживает Йозеф с энтузиазмом.

— Дай я позвоню Рентону, — кричу я, — он тут! На фестивале, в двадцати минутах отсюда. У него всегда макбук с собой!

21. Рентон — зарядка

Я пиздец раздражаюсь из-за этих виниловых дек и наблюдения за тем, как немецкий техник подключает их к микшеру и колонкам, но теперь, блять, Карл пропал. Я поворачиваюсь, Клаус передо мной.

— Где твой диджей?

— Он будет тут, — говорю ему, проверяя телефон. Я не верю этому пидору. Пытаюсь звонить ему и писать сообщения.

Пожалуйста, блять, вернись, друг.

Клаус убирает длинные волосы с глаз, чтобы показать мне, как он их раздраженно закатывает, отходит. Конрад напротив, с широкой улыбкой на лице; Дженсен, который прилетел позже, рядом с ним.

— Он рассыпался на куски. Под кокаином, пьяный, и сбежал. Думая о своей жене, которую сейчас ебет другой мужик, — говорит злобно, пока Дженсен недоброжелательно хихикает, — он конченый. Все кончено для него.

Я бы прожил и без этого дерьма от этого толстого уебка, и ААААААХХХХХ...

Я бы прожил без Больного, звонящего мне! Должен бы проигнорировать, но почему-то отвечаю на звонок. Причина в том, что мудак не перестанет мне звонить, пока не отвечу или не заблокирую его.

— Марк, длинная история, но я тут, в Берлине. Со Спадом и Майки Форрестером.

— Спад? Форрестер? В Берлине? Какого хуя? — слышу, как шумно выдыхаю, — ну, ответ «да». Вы сможете пройти. Я оставлю пропуска для вас троих на «Вилл Калл», — говорю я, мой тон кроткий и краткий. Сейчас мне этого не нужно.

— Не за этим я звоню, но если все будет хорошо, то было бы неплохо. Прямо сейчас мне нужна зарядка от твоего ноутбука, твоего «макбука», окей?

— Что?

— У тебя «Мак»?

— Да, «Мак», но...

— Мне нужно, чтобы ты привез зарядку на адрес, который я тебе вышлю. Мне нужна она прямо сейчас, Марк, — нервно добавляет он, — жизнь Спада зависит от этого.

— Что? Спад? Какого хуя происходит?

— Друг, слушай. Мне нужно, чтобы ты это сделал сейчас. Я не пизжу, — по его тону я понимаю, что он серьезен. Во что они, блять, ввязались? Приходит сообщение с адресом. Судя по моему элементарному знанию Берлина, это близко.

— Окей, уже еду.

Я беру «макбук» и говорю Клаусу, что мне нужен водитель, так как я знаю, где Карл. Он неохотно кивает на большого, мускулистого парня, который представляется как Дитер, и мы уходим с площадки на парковку, потом садимся в минивэн и едем на адрес. Пересекаем реку и проезжаем глухую улицу, прилегающую к большой железной дороге, направляясь в сторону Фридрихсфельдского зоопарка.

После двадцати пяти минут езды Дитер останавливается у старого, темного, трехэтажного индустриального здания в пустынном и заброшенном квартале. Слабое солнце робко пробивается за ним, почти синхронизируясь со мной, когда я выхожу из машины. Жуткая тишина. Плохое чувство превращается в еще худшее, когда я звоню в потрепанный домофон. Потом иду по темному, плохо пахнущему и с разбитым стеклом под ногами, коридору. В конце его я вижу призрака. Мороз пробегает по спине — но это Больной, одетый в стерильный медицинский халат и маску. Теперь мне еще больше любопытно, что за хуйня тут происходит.

— Быстро, — говорит он, показывая на старый скрипучий грузовой лифт.

— Что за хуйня?

Он объясняет, но сумбурно, я ничего не понимаю. Я не успеваю за ним; он бежит в коридор и открывает стальную дверь. Следую за ним. Парень с шотландским аккцентом, которого я не знаю, кидает мне халат и маску.

— Надень это.

Я слушаюсь, смотрю через его плечо и не могу поверить своим глазам. Мужчина без сознания лежит на кровати в халате и с ноутбуком на груди. Порез на его животе придерживается открытым зажимами. Похоже, он участвует в импровизированной операции...

Ебать, это Спад Мерфи...

Майки Форрестер тоже в медицинском халате, также, как толстый приятель и шотландский парень, которого я никогда не видел.

— Рентс, — кивает Майки.

— Дай провод... ебаный ноутбук сейчас сядет, — гавкает Больной.

Даю ему провод, он подключает ноутбук и возвращается обратно к онлайн-видео. Я не могу поверить. Больной и Майки Форрестер оперируют Спада Мерфи!

— ЧТО ЗА ХУЙНЯ! — кричу я. — Что это? Во что вы, блять, играете?

— Надо это сделать, у уебка дрожат руки, — рычит Больной, кивая на парня с шотландским акцентом, — оставайся или уходи, Марк, но отъебись, потому что мне нужно сконцентрироваться. Окей?

— Окей, — слышу я, как вытекает из темных уголков моей души.

— Я ортопед, — протягивает парень с жалким мычанием, и держит зажим. Больной прав, руки уебка дрожат.

— Возьми зажим у него, а я сделаю надрез, — говорит Больной Майки, который курит сигарету. Майки смотрит на него и передает ему сигарету. Толстый парень следит за маской на лице Спада. Это как проснуться в кошмарном сне. Во время ускоряющегося сердцебиения я думаю, что я все еще на ебаном гиге под галлюциногенами, либо сплю у себя в отельном номере. Больной кивает Майки, берет у него сигарету и затягивается. — Ну что, зажжем эту ебаную вечеринку!

— Аккуратней, — говорит ему ортопед, — пепел падает ему в рану!

— БЛЯТЬ, — кричит Больной, — Майки, иди, блять, сюда и вычисти ублюдка ебаным тампоном! — он бросает сигарету и раздавливает каблуком. — Аккуратнее... — говорит он, контролируя Форрестера, который ковыряется во внутренностях Спада, — это всего лишь пепел. «Мальборо», с низким содержанием смолы, — добавляет он. — Окей, ты там зажал, Юэн? Ты видишь ее? На том же месте, как на видео?

— Я... Я так думаю... — заикается Юэн.

— Ты должен, блять, знать! Ты учился на врача! Ты изучал хирургию! — глаза Больного горят сквозь маску. — То же самое, что и на видео?

— Да!

— Окей. Я собираюсь сделать надрез... сейчас... окей?

— Я не знаю, я...

— Я сказал, окей! Либо мы сидим тут целый день, либо я, блять, режу! Это то место? Выглядит как на видео! Это, блять, правильное место, Юэн?

— Да! Да! — визжит Юэн.

— Поехали!

Я отворачиваюсь, моей жопой можно проломить лом, потом я поворачиваюсь обратно, где Больной режет и не зажимает ублюдка. Кровь не бьет фонтаном, и я предполагаю, что так, блять, и должно быть.

— Да! Ебаная красота! — рычит Больной. — Теперь достанем ее. Майки, дай нам коробку...

Форрестер подкатывает тележку к операционной кровати. На ней что-то похожее на маленький холодильник. Длинными медицинскими щипцами Больной достает скользкую штуку из тела Спада... Ебать, похоже на сцену из ебаного фильма про инопланетное вторжение, эта херня изгибается, пока он кидает ее в высокотехнологичную коробку. Я чувствую рвотные позывы и внутренне сжимаюсь. Мои ноги слабеют и дрожат, я хватаюсь за стул для устойчивости.

Майки запечатывает коробку, когда видит, что я смотрю на нее:

— Высокие технологии, Марк. Система для перевозки органов. Думал, это будет просто коробка со льдом, чтобы держать пиво холодным, но нет, все намного сложнее. Не стоит даже знать, что мне пришлось сделать, чтобы получить ее!

— Что это... что за научно-фантастическое антиутопическое дерьмо?! Что ты достал из него? ЧТО, БЛЯТЬ, ПРОИСХОДИТ?!

Больной сотрясает воздух, пока Юэн ухаживает за Спадом:

— Я, КАК ВСЕГДА, СПАС ДЕНЬ, — рычит он, потом указывает на Юэна: — Накладывай шов! Зашивай уебка! Быстрее!

— Я делаю! — шипит Юэн. Потом поворачивается ко мне, его глаза над маской наполнены болью: — Я замешан во всем этом только потому, что решил выпить на Рождество. Он подсыпал экстази в мой напиток...

— Экстази? Что за...

— Все правильно! Почему бы не обвинить Саймона? — огрызается Больной, но он в эйфории, будто забил выигрышный гол в финале Кубка. — Что-то есть в этой кустарной индустрии! Я единственный уебок, у которого есть ебаные яйца, чтобы разгрести все это! И как я это сделал! Хирург Сай! — он начинает петь, указывая на себя, — каков хирург... резал в первый раз...

Голова кружится. Мне звонит и пишет Клаус, Конрад... и теперь еще и Карл, но меня это не ебет. Мы сидим и смотрим на Спада без сознания, очень белого, похожего на труп. Юэн зашивает огромный порез на его животе.

— Что в коробке? Что ты достал из него?

— Почку, — говорит Больной. — Она была нездоровой.

— Так как вы, уебки, специализируетесь в спасающих жизнь операциях... Я имею в виду, что, блять, не так с больницей? Нахуй, — машу я руками, — я не хочу знать!

— Так лучше, мой старый друг, — говорит Больной.

— Так лучше для Спада, так?

Больной моментально возвращается и застенчиво смотрит на меня:

— Верь или не верь, но да. Это все проблемы, в которые мы попали. Но, — он хлопает по белому ящику, — у нас наконец-то есть решение.

Форрестер и турецкий парень копаются в стальном холодильнике, который, как я думал, для медикаментов, но они возвращаются с бутылками немецкого пива. Майки открывает и раздает их. Мои руки дрожат, когда я беру одну.

— Есть белый? — спрашивает меня Больной.

— Ну, да...

— Доставай давай.

Прямо сейчас я не могу придумать причину, чтобы не нюхнуть и не остаться нанюханным навсегда:

— Кто с нами?

Форрестер согласно кивает. Также, как и турок, которого наконец-то представили как Йозефа. Юэн смотрит в другую сторону, поэтому я делаю четыре дорожки на стальном столе.

— Я мог быть хирургом, если бы у меня было правильное образование, — хвастает Больной, — но все говорят, что хирурги холодные и корыстные. Я слишком итальянец, а моя кровь слишком горяча.

Они рассказывают мне все, что произошло, и я не могу поверить в это. Как, блять, Больной и Юэн, муж его сестры Карлотты, связались с таким гангстером, как Сайм?

— И какого хуя ты будешь делать с почкой Спада? — громко спрашиваю я.

— Он должен ее Сайму, — говорит Майки.

— Он пожертвовал почку... за деньги? Сайму?

— Почти. Он испортил одну для Сайма. Не для самого Сайма, но ту, за которую Сайм заплатил, — объясняет Майки.

— Ебаный Иисус! Вы, ребята, проебали свои головы!

Больной хмуро смотрит на меня:

— К сожалению, мы еще не сказали Спаду...

Потом я слышу хриплый голос за спиной:

— Не сказали мне что?

22. Пост-операционный блюз

Минивэн дергается, разрезая душные улицы Берлина в час пик. Марк Рентон сидит рядом с водителем, мягко и терпеливо говорит по телефону. Спад Мерфи, которого пришлось нести в машину, сидит сзади, едва ли соображая. Зажатый своей медицинской командой, состоящей из Йозефа и Юэна, он лихорадочно пытается осознать последний поворот в мрачной саге последних дней. Добавив это дерьмо к жизни в общем. Он пытается думать о переломном моменте, моменте, когда все пошло не так. Смотрит на Рентона, на сереющий коричнево- рыжий пух на его голове, думая о деньгах, которые его друг дал ему много лет назад. Они отправили его обратно на путь наркомании, с которого он в принципе редко отклонялся.

— Скажите мне еще раз... — умоляет он Саймона Уильямсона, Майки Форрестера, Юэна Маккоркиндейла и турецкого мужчину, которого он теперь знает как Йозефа.

— Да, теперь у тебя только одна почка, — хмуро и твердо говорит Больной. — Это был единственный способ решить проблемы с Саймом.

— Но как?.. — Спад трогает замотанную рану. Она болит. Несмотря на обезболивающие что ему дали, его тело горит, бьется в агонии.

Майки, который сидит на среднем сидении с Больным, объясняет:

— Сайму она нужна была свежей, и привезти тебя сюда было самым лучшим вариантом. Герыч был неплохим бонусом. Два зайца одним выстрелом.

— Так что, во мне не было... героина...

— Был, — Майки поднимает окровавленный пакет белого порошка, — два зайца одним выстрелом, — повторяет он настойчиво. — Тут засуха, и Сайм знает парня, так что...

Спад не может говорить. Он медленно трясет головой и утопает в своем сидении. Юэн похож на кучу тряпок. Доктор по ногам говорит о своей невиновности пациенту.

— Я впутался во все это только потому, что я никогда не был с другой женщиной должным образом...

— Ты, — указывает на него Спад, — ты женат на его сестре... — его глаза прожигают Саймона Уильямсона.

— Да, Карлотте, — грустно кивает Юэн.

Глаза Спада становятся тоскливыми:

— Она была красивая... когда была юной девушкой...

— Все еще красивая, — говорит Юэн, подстраиваясь под мрачный тон Спада.

— Ты любишь ее?

— Да, — говорит Юэн со слезами на его глазах.

— Как насчет меня? — начинает хныкать Спад. — Я никогда не буду снова с женщиной! У меня годы не было дырок! Все закончилось для меня, даже не начавшись!

Больной поворачивается к Спаду:

— Если это все, о чем ты волнуешься, я помогу тебе, еб твою мать, — и снова хмурится в сторону Юэна, — я привык помогать тормозам, которые не могут помочь себе!

— Да, ты-то можешь, — едко прикрикивает на него Юэн. — Ебаный сутенер. Какая благородная профессия!

Саймон Уильямсон горячо возражает:

— Ага! Ну, ты и твой глупый сын не жаловались, когда засовывали хуи в шлюх!

Признание Уильямсона рефлекторно отражается в глазах его зятя. Юэн выглядит так, будто он въехал в кирпичную стену. Он задыхается в ошеломленный тишине. Затем он делает вдох, вены на его шее набухают:

— Росс... ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С РОССОМ? — хрипло вырывается из его горла.

— Я помог ему! Это то, что ты должен был сделать!

— Ты ебаный мешок дерьма! Ты сводил своего сына с проституткой, когда он был младше возраста согласия?!

— Он никогда не просил, так как ему этого не было это нужно, — заявляет Саймон Уильямсон внезапно, с горечью думая, что его сын сосет член другого мужчины. — Он воспитан правильно!

— Очевидно, не тобой! Ты понимаешь, что то, что ты сделал с моим сыном — противозаконно? Это ебаное насилие над ребенком! Ебаная педофилия!

— Отебись! Маленький приятель умолял меня свести его с женщиной. Теперь он счастлив, как муха в дерьме! Где ты был, когда ему нужен был совет по срыву вишенки? В Таиланде, трахал шлюх! Ты не видел его с самого Рождества, ты, двуличный уебок!

Юэн роняет голову в руки:

— И правда... мы потеряны... потеряны как человечество... у нас нет дисциплины и мы просто слушаем громкие речи лживых тиранов, чтобы наказать и вознаградить себя... мы пропали...

— Ни у одного мудилы нет сигареты? — спрашивает Майки.

Йозеф достает пачку, дает одну Майки, который закуривает и помогает прикурить Больному.

— В машине курить нельзя, — гавкает водитель Дитер.

— Что? — зло огрызается Майки.

— Если хочешь курить, иди пешком.

Майки и Больной слушаются, пока Майки смотрит на GPS на телефоне. Следуя инструкциям Майки, они останавливаются на узкой дороге возле магазинов, прямо перед забитым перекрестком. Потом Майки дает Больному белый ящик, который тот ставит себе на колени, выходит из машины и сразу звонит. Рентон пытается разговаривать, но Больной требует тишины, в попытках подслушать разговор Майки с Саймом.

— Все хорошо Вик. Ага, Вик. Условия были санитарные, Вик.

Потом они слышат рык мотоцикла, который сразу подъезжает к ним.

— Он тут, Вик. Мне надо идти, но миссия завершена.

Больной сидит расслабленный, но, в тоже время, очень напряженный, с коробкой на коленях. Спад кричит на него:

— Отдай нам коробку! Это мое! Моя почка!

Больной игнорирует его, передавая коробку через окно Майки и байкеру:

— Это Сайму, Спад, — говорит он, оборачиваясь назад, — он должен получить это или нам пиздец!

— Но не тогда, когда я еще не получил Тото обратно! — пищит Спад в ужасе, пока Майки Форрестер и байкер укладывают ящик в отсек для перевозки на мотоцикле. Байкер садится обратно и уезжает в спешке, пропадая за считанные секунды в вечернем берлинском потоке.

Майки залезает обратно и Рентон нервно кивает стероидному водителю, который заводит машину и направляется к месту проведения фестиваля. Спад растягивается на спинке сидения, все еще разглагольствуя под анестезией, или, наверное, в лихорадке. Рентон волнуется.

— Это мое... верни... Моя собака... Мне нужно вернуть свою собаку... Майки... что Сайм сказал о Тото?

— Сказал, что с ним все хорошо, Спад, за ним хорошо следят...

Спад пытается переваривать это и решает, что хочет верить в это. Должен верить в это.

— Я дал тебе кое-что большее, чем почка, Дэнни, — трезво рассуждает Больной, — я дал тебе твою жизнь.

Рентон поворачивается на Больного, тряся головой, пока машина едет сквозь улицы Берлина.

— Не знаю, кто это, но знаю, что ни один из этих парней не диджей N-Sing Юарт, — говорит Рентону Дитер, многозначительно глядя на него.

Рентон чувствует, как его рука тянется к кошельку, доставая деньги:

— Окей, мне пришло сообщение о том, что он вернулся сам. Вот, за то, что потревожили тебя, — и передает деньги. Дитер смотрит на него с сомнением, прежде, чем взять их.

— Как насчет... как насчет моей почки? — бормочет Спад.

— Она отправится к маленькой девочке в Баварии, — врет Майки, — как бы, почка. Мы спасем ее жизнь, друг. Малышка была в очереди годами. Наверное, ты чувствуешь себя клево!

Но Спад уже не может даже говорить. Он сидит с закрытыми глазами, его голова лежит на спинке сидения, всасывая воздух через зубы, тяжелыми, резкими очередями.

Они оставляют его в отеле Рентона с Юэном и Йозефом. Когда Рентон, Больной и Майки собираются уходить, Спад паникует:

— Куда вы идете?

— У меня гиг, друг, — говорит Рентон. Он смотрит на Больного.

— Не волнуйся, Дэнни, — воркует Больной, — Юэн и Йозеф тут, — он кивает на турецкого анестезиолога-любителя, — они присмотрят за тобой. Ты и вправду в самых лучших руках. Юэн очистит тебя и даст что-то от боли. Скоро ты уснешь, как младенец. Нет смысла в том, чтобы ты куда-то шел, — Больной смотрит на Майки Форрестера, который согласно кивает.

— Но вы вернетесь...

— Конечно, мы вернемся, друг, — говорит Рентон, — но постарайся хорошенько поспать. Ты прошел через тяжелое испытание.

— Да, — трубит Больной, — отдых самое лучшее лекарство.

К моменту, когда трио возвращается на фестиваль, Рентон чувствует себя таким же разбитым, как Больной и Майки Форрестер, но не таким воодушевленным, как они. Видит, как они дают друг другу пять и Больной рычит:

— Главный хирург сделал свое дело. Теперь вся работа — на низшей бригаде по уходу. Наши специальные навыки больше не нужны, сегодня ночую мы празднуем!

Пока Рентон пытается прийти в себя, Больной и Майки направляются к гостевому бару позади главной сцены. Больной протягивает руку:

— Количество девушек, которых этот парень зафингерил, и все они пытались говорить мне об аккуратности и точности хирургов! Ебаные любители!

— Должен признать, но мне было как бы страшно, — кивает Майки, взяв две бутылки пива.

— Но наши ебаные нервы картежников хорошо натренированы! — Больной триумфально светится, когда они чокаются бутылками. Три девушки, стоящие рядом, смотрят на него, заметив энергию триумфатора.

Несколько секунд назад Рентон ни о чем не волновался, но вернулся в режим менеджера. Он облегченно вздыхает, увидев Карла, бухающего на диване под огромным плакатом «Depeche Mode». Но что-то не так. Диджей выглядит удрученным, а Клаус, который стоит у бара рядом с Больным и Майки, явно зол.

Рентон падает рядом со своим диджеем. Он хочет заговорить с ним, но Карл опережает его:

— Я не могу этого сделать, друг.

— Что?.. — говорит Рентон, удивленный своим волнением. — Что, гиг? Почему? Это твой грандиозный камбэк! — краем глаза он видит Конрада и Дженсена, которые кружат возле холодильника и стола, пожирая пиццу в дюймах от него.

— Я все потерял, Марк, — говорит Карл грустно, — я правда ценю все, что ты сделал для меня, — и он указывает на свою грудь, — но с N-Sign покончено, друг.

Конрад сначала слушает, а потом подбегает, указывая на расклеившегося диджея:

— Я говорил тебе, что он — алкаш, наркоман и мешок нервов, от которого ноль проку, — смеется он Рентону.

Карл отворачивается и хнычет, будто собирается взорваться в слезах. Это разрывает Рентона, он осуждающе смотрит на свою денежную корову.

Конрад снова смеется, заворачивая кусок пиццы, чтобы он лучше влез в рот. Красный жир капает на его майку.

— Ну, тогда это все, — мрачно заявляет Рентон, разговаривая с Карлом, но принимая всех собравшихся во внимание, — я потратил целое состояние на этот ебаный гиг и теперь нам не заплатят, и скорее всего, даже засудят.

Суровое лицо Клауса подтверждает это.

Пока Больной радостно пожимает плечами, Карл внезапно взрывается смехом. Он тычет в Рентона:

— Попался, ты, ебаный задрот «Хибс»! — он подскакивает и напрямую обращается к Конраду, — а ты, бесполезная, ебаная ванна с жиром, иди посмотри на то, как настоящий диджей взорвет это место! — он поворачивается к Клаусу. — Надеюсь, у тебя есть страховка для смерти от изумления, друг, потому что половина хуил тут, — он указывает на толпу, — умрет, блять, именно от этого!

— Да, как хорошо!

Конрад смотрит с открытым ртом, роняя бумажную тарелку с пиццей на пол, а потом поворачивается к Рентону:

— Он не может так со мной разговаривать!

— Он уебок, — облегченно выдыхает Рентон, — полное уебище.

Карл направляется в будку, кивая уходящему диджею. Он думает о Хелене и о том, какое благословение быть с ней. Но теперь не стоит плакать над тем, что он проебал. Думает о маме и папе, о том, что они дали ему, и о том, чем пожертвовали. Нет места печали, лишь горящее пламя внутри, желание заставить их гордиться. Он думает о Дрю Басби, Джоне Роберстоне, Стефани Адам и Руди Скайселе, пока кричит в микрофон:

— БЕРЛИН! ТЫ, БЛЯТЬ, ГОТОВ???!!

Толпа встречает его диким, громким ревом, когда он начинает играть «Gimme Love», его прорывной хит, показав свои намерения, и продолжает гипнотическим сетом. Энергичная толпа ест с его рук, и в конце они требуют еще. Когда уходит под крики «N-SIGN...», он игнорирует с широко разинутый рот и глаза Конрада, направляется к Марку Рентону с поднятыми пятью пальцами на одной руке и одним на другой. В этот раз Рентон не мог быть еще больше доволен этим раздражающим жестом.

— «Стенхаус» — секс-бомба, — шепчет он ему в ухо.

— Верю, — отвечает Карл.

Конрад, раздраженный и выведенный из строя, идет после него на сцену, когда танцпол стремительно пустеет. Он почти возвращает толпу, отыграв два своих главных хита раньше, чем планировал, но он недоволен — а публика чувствует его отчаяние. Рентон, который втихаря спасает всех весь день, ободряет звезду двумя поднятыми большими пальцами, пока диджей, нервничая, смотрит на него.

Вдруг Больной падает на плечо Рентона, держа пиво и помахивая маленьким пакетиком кокаина, кивает в сторону туалетов:

— Этот уебок боится, — говорит он. — Хотел бы я увидеть, как он бы извлек почку.

— Он, наверное, съел бы ее, — смеется Рентон, идя за ним, — это не повредит ему, побыть второй скрипкой. Тут толпа старых прожаренных хаус-хедов. Людей, которые ценят хорошую музыку. И они все помнят.

Они заходят в туалет. Больной делает дорожки, смотрит на Рентона, чувствуя необъяснимую любовь и ненависть. Оба кажутся сговорчивыми, но влиятельными и и важными. Пока Рентон занюхивает дорожку, Больной говорит:

— Знаешь, я подумал и придумал, как ты можешь вернуть Бегби его деньги.

— Все бесполезно. Мудила держит меня там, где ему хочется. Не хочет их брать. Он знает, что я всегда у него в долгу и это пиздец, как убивает меня.

Больной берет свернутую купюру и поднимает бровь.

— Помнишь о его выставке в Эдинбурге?

— Ага, мы играем на ней, — Рентон приоткрывает дверь и смотрит на Конрада, поглядывая на Карла, который прыгает с Клаусом и несколькими женщинами, включая Шанель Хеммингсворт, музыкальной журналисткой.

Когда он закрывает дверь, Больной уже снюхал дорожку и стоит, выпрямившись:

— И за несколько дней до выставки будет аукцион «Глав Лита».

Рентон пожимает плечами и занюхивает дорожку:

— И?

— И купи их. Сделай ставку, выиграй аукцион, переплати.

Улыбка прорезается на лице Рентона:

— Если я выиграю их, и заплачу за них больше, чем они стоят...

— Ты вынудишь его взять деньги. И так ты выполнишь все свои обязательства перед ним, вернешь уебку все, что должен.

— Мне нравится эта идея, — улыбается Рентон, проверяя свой телефон. — Кстати, о нем, — и показывает сообщение, которое только что получил от Франко.

Есть билеты в ВИП-зону на финальный «Кубок» в Хэмпдене для тебя, меня, Больного и Спада.

Выпучив глаза, Больной говорит:

— Теперь этот уебок Бегби совершает безвозмездный акт доброты, в самый первый раз за всю его жизнь. Что, блять, за день!

— Ох, ну теперь это он, Мистер Хороший Парень, — говорит Рентон.

23. Бегби — Чак Понс

Я помню, как встретился с парнем в тюрьме. Было удивительно, что большая голливудская звезда приехала к нам, в ебаную тюрьму. Но смешно то, что он хотел, чтобы я помог ему подготовится к роли сурового мужика, которую он получил. Ему нужно было изображать акцент, потому что работа основана на книге какого-то писателя-криминалиста, по которой европейский арт-директор хочет снять фильм. Честно говоря, мудень написал неплохо, но я никогда не любил такие книги. Писанина для уебков: всегда делают из полицейских супергероев.

Полицейские не такие уж, блять, и герои.

Первое, что я сделал, когда увидел этого статного и мелкого молодого человека в кожаной куртке и зализанными черными волосами — рассказал уебку все, как есть. Что я не буду провоцировать, потому что, как я думаю, тут не так, как в Америке, а Чак Понс — смешное имя в Великобритании. Сказал, что он строит правильного уебка из себя тут, с таким-то именем. Конечно, он знал что все это дерьмо; сказал мне, что его настоящее имя — Чарльз Понсора, и да, он знал, что это означает что-то другое в Великобритании, но решил не менять его. Агент уебка сказал ему, что его имя «слишком латинское» и это может сыграть против него в получении главных мужских ролей. Также, как Николас Коппола превратился в Николаса Кейджа, так и Чарльз Понсора стал Чаком Понсом.

Мы вместе работали в тюрьме, он слушал меня и истории некоторых ребят. Сделали записи с тренером по диалекту, уебком с яйцами во рту, который пускал слюни на шотландские акценты. Мудак был бесполезен. Я рассказал Чаку разные вещи о тюрьме, о встречах с ребятами типа Тайрона. Нихуя ему не помогло; его акцент в фильме был смешон, как у того уебка, садовника из «Симпсонов», просидевшего на герыче пять лет. Но что-то было в нем, он так смотрел, будто он и вправду слушает, будто ты особенный. Он делал громкие заявления о том, что мы навсегда останемся братьями. Что еще увидит меня в Голливуде!

Его слова.

Ни словечка от уебка в течение следующих шести лет, даже после выхода. Даже после того, как мой агент выслал ему приглашения на мои выставки, мою свадьбу, на крестины моей дочери Грейс. Из этого я сделал вывод, что актеры — ебаные лгуны, а лучшие лгуны верят в свое дерьмо, потому что они в него врастают. Потом, несколько месяцев назад, он пришел на одну из моих выставок. Просто ходил со своим маленьким антуражем. Говорил мне, что хотел бы, чтобы я сделал голову Шармейн Гаррити, его бывшей жены, но с некоторыми увечьями.

Я сказал ему, что люблю держать заказы в секрете. Мы могли бы встретиться за кофе? Чак позвонил, я поехал в Сан-Педро и теперь мы гуляем рядом с утесами. Хотя видно порт, это приватное место, почти пустынная сторона океана, внизу — серые камни и набегающие волны. Я говорю ему, что люблю звук разбивающихся волн, крики чаек:

— Я любил ездить в Колдингем, когда был ребенком. Это в Шотландии. Утесы, скалы внизу, прямо как тут, — говорю я ему. — Моя ма всегда говорила мне не подходить к краю, — улыбаюсь я, — конечно, я никогда не слушался.

Чак подошел вперед, широко улыбаясь:

— Уверен, что ты не слушался, чувак! Я был таким же! Мне всегда хотелось танцевать возле чертового обрыва, — и он прогуливается по краю. Закрыв глаза. Раскинув руки. Ветер треплет его волосы. Он снова открывает глаза и смотрит на скалы внизу: — Я тоже делал все это дерьмо! Это то, как мы созданы, бро, мы танцуем на краю и потом ууууууаааааааааа...

Я сильно толкаю Чака в спину, посылая в пустоту, превращая его голос в растворяющийся крик. Потом он пропадает. Я отворачиваюсь от края, чувствуя солнце на лице, поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза. Глубоко вздохнув, поворачиваюсь обратно, чтобы взглянуть на разбившееся о скалы тело:

— Я врал тебе, друг. Я слушался свою ма. И ты тоже должен был.

Часть третья

Май 2016

Спорт и искусство

24. Рентон — 114-летняя засуха

Несмотря на то, что мы покидаем Эдинбург рано, лимузин медленно крадется по М8. Безусловно, это самая печальная главная дорога между двумя европейскими городами. Франко достал билеты для финала «Кубка» у коллекционера его работ. Он утверждает, что его это не волнует; просто халява. Больной выглядит наиболее восторженным: он заказал лимузин, который везет нас через пустое кладбище мечтаний, к югу Глазго. Мне вроде все равно, но волнуюсь о болезненном состояние Спада:

— Никогда бы этого не пропустил, — постоянно повторяет он.

Франко — единственный, кто не знает, как Спад попал в такую ситуацию, и ему интересно:

— Что, блять, за история случилась?

— Небольшая инфекция почки, Франко, — говорит Спад, — нужно было извлечь ее. Все равно нужна только одна, знаешь?

— Слишком много ебаных наркотиков накопилось в тебе за годы, друг.

На этой ноте мы с Больным балуемся шампанским и белым, Спад и Бегби отказываются по причине здоровья и образа жизни. Водитель — отличный уебок, он остается беспристрастным. Забыл, что хотел сказать Франко, и внезапно вспоминаю.

— Что-то странное в смерти Чака Понса, помнишь, он был на твоей выставке?

— Да, большая неожиданность, — соглашается Франко.

— Мне нравился тот фильм «Они исполняли свой долг», — хрипит Спад.

— Дерьмо, — говорит Больной, занюхивая дорожку, — «Призовой бой: Лос-Анджелес», вот он хорош.

Спад обдумывает это:

— Когда он притворялся андроидом, но на самом деле был мутантом с суперсилами...

— Да.

— Парень, у которого для жизни было все, — пожимаю плечами, — да, смешная старушка-жизнь.

— Всегда казалось, что у него проблемы, — говорит Франко. — Я имею в виду актеры, слава и все такое. Говорят, когда ты становишься популярным, ты морально перестаешь расти. Так что он и остался ребенком.

Я подавляю в себе желание сказать: «так же, как и долгая отсидка в тюрьме», но он смотрит на меня с улыбкой, будто знает, о чем я думаю.

— О чем, блять, этот имбецил думал, назвав себя Понсом? — огрызается Больной. — Никто ему не говорил, что он ведет себя, как полное уебище?

— Его имя ничего не значит в США, — трясет головой Франко, — и это, вроде как, сокращение его настоящей фамилии. Потом, когда он вырвался, он привлек внимание. Но к тому моменту он уже создал из себя Понса, так сказать.

— Так бывает, — говорю я и рассказываю им историю о знакомом в музыкальной индустрии, который встретил Паффа Дэдди. — Он говорит ему: «Ты знаешь, что в Англии твое имя означает гомосексуальный педофил?»

— Так и есть, — говорит Больной. — Кто консультирует этих уебков?

Когда мы приезжаем на стадион, вдруг понимаю, что я — комок нервов. Понимаю, что «Хибс» — как героин. Однажды я ширнулся после того, как бросил надолго, и почувствовал себя ужасно, тошнотворный отходняк за каждую дозу, которую когда-либо принимал. Теперь я чувствую россыпь разочарования, которая преследует меня, причем не просто с последней игры, а со всех непосещенных игр за последние двадцать лет. И это ебаные «Рейнджеры», команда моего отца.

Но я не могу поверить, что это возможно — пойти на большую футбольную игру с Бегби, чувствовать себя так расслабленно и не волноваться о вероятном насилии. Вместо сканирования толпы, как раньше, его взгляд прикован к полю. Когда звучит свисток, Больной тревожится, его болтовня натягивает мои ебаные нервы до предела. Он отказывается сидеть, стоит в проходе, несмотря на ворчание официантов за нашими спинами.

— Они никогда не позволят нам уйти отсюда с «Кубком». Ты знаешь это, да? Этого просто не произойдет. У судьи масонские инструкции, чтобы гарантировать это. УЕБОК!! СТОУКС!!

Мы прыгаем абсолютно как, блять, сумасшедшие! Из-за красного дыма за воротами «Рейнджеров» я понимаю, что Стоукс забил. Их половина стадиона стоит неподвижно. Наша половина — прыгающее зеленое море. Кроме бедного Спада, который не может двигаться, просто сидит и крестит себя.

— Вставай на свои ноги, ты, тупой мудень! — кричит парень сзади нас, разлохмачивая ему волосы.

У нас все хорошо. «Хибс» играют уверенно и твердо. Я смотрю на Франко, Больного и Спада. Мы забиваем каждый мяч с ними. Все идет отлично. Слишком, блять, отлично: это должно случиться. Все становится пиздец мрачным. Миллер уравнивает счет, и я сижу в мертвом оцепенении, ожидая свистка об окончании первого тайма. Я оплакиваю жизнь, которая могла бы быть, думаю о Вики и как я крупно проебался, а затем мы с Больным идем в туалет. Все забито, но мы захватываем кабинку для белого.

— Если «Хибс» выиграют эту игру, Марк, — говорит он, пока делает две толстые дорожки, — я никогда не буду уебком с женщинами. Даже с Марианной. Это она замутила все эти проблемы с Юэном, а потом — с Саймом. Самое смешное, я пытался дозвониться ей. Обычно она ждет-не дождется моего звонка; ее трусики падают на щиколотки быстрее, чем Стоукс забивает в ворота. Теперь, очевидно, ей надоели мои игры. И самое странное, — его темные глаза грустно блестят, — я скучаю по ней.

Я не хотел останавливаться на Марианне. Больной относился к ней все эти годы как к дерьму, но в его голосе всегда странная доля уважения.

— Я знаю, о чем ты говоришь, — говорю я. — Если «Хибс» выиграют Кубок, я попытаюсь привести в порядок дела с женщиной, с которой я встречался в Лос-Анджелесе. У меня были настоящие чувства к ней, но я проебался, как и ты, — говорю я. — И я буду следить за Алексом.

Мы жмем друг другу руки. Это кажется совершенно жалким, и так оно и есть: два обнюханных дрочилы в туалете планируют свое будущее, исходя из результата футбольной игры. Но мир настолько сейчас ебанутый, что это кажется разумным развитием событий. Потом мы возвращаемся, и эйфория от кокаина все еще прожигает, когда Холидэй бьет по воротам из ниоткуда, выводя «Рейнджеров» вперед. В который раз парень за нами просит Больного сесть. Бегби начинает размеренно дышать. В этот раз Больной слушается, садится и кладет голову на руки. Спад стонет в глубокой боли от недавно принесенных ему физических увечий. Только Бегби кажется безразличным, демонстрируя странную расслабленную уверенность.

— У «Хибс» все получится, — говорит он, подмигивая.

Приходит сообщение от моего отца, который смотрит игру по телевизору:

ЛЕГКО! WATP (прим.ред We are the people — выражение фанатов «Рейнджеров», которое демонстрирует их превосходство) ;-)

Старый мудак из Глазго.

— Мы так глупо понадеялись, — рычит Больной. — Я говорил тебе, это в стиле «Хибс», всегда, блять, проигрывать. И им еще нужно сделать обязательные пенальти. 3-1 в пользу «Рейнджеров»: гонят в ебаный центр.

— Заткнись, — говорит Бегби. — Кубок наш.

Должен признать, что я в одном лагере с Больным. Так устроен мир. Нам не предназначено взять Кубок. Я чувствую подавленность, так как у меня полет на Ибицу в шесть утра из аэропорта Ньюкасла, где мы встречаемся с Карлом, который даст гиг в клубе «Амнезия». По крайней мере, я высплюсь, так как вечер будет короткий. Он будет еще сильнее подъебывать меня дерьмовым счетом 1902 года — 5-1.

И вот оно, уже на моем телефоне:

ХА ХА МАРИОНЕТКИ! ТА ЖЕ СТАРАЯ ИСТОРИЯ ! СЕРДЦА, СЕРДЦА, СЛАВНЫЕ СЕРДЦА, 5-1, 1902.

Вдруг я чувствую себя депрессивно. «Хибс» пока еще не сдаются. Макгинн делает пару атак, играя как настоящий мужик, который хочет физически втянуть команду обратно в борьбу, которая уползает от них. Фанаты вокруг нас все еще дерзкие, но уже немного приунывшие. Еще один шанс для Стоукса, но вратарь «Рейнджеров» справляется...

— Блять, он почти попал, мужик, — в который раз Больной снова встает, несмотря на количество протестов, рычит на скамью «Хибс», пока Хендерсон ровняет угловой. — Я рад, что перетрахал много женщин и принимал тонну наркотиков, потому что если бы я надеялся, что никудышная ебаная футбольная команда подарит мне радость жизни.. СТОУКС!!! ТЫ ПИИИИИИЗЗЗЗДААААА!!!!!!

Опять! Энтони Стоукс забил! Играем!

— Отлично, — заявляю я, — закинусь экстази!

Бегби смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Я делаю это потому, что мне страшно, — объясняю я. — Множество раз я уходил с этого стадиона самым жалким мудаком: даже если мы проиграем, я проебусь, если сделаю это еще раз. Кто-нибудь со мной?

— Да, — говорит Больной, и поворачивается к парням сзади нас. — И не просите меня опять, блять, сесть, потому что теперь этого точно не произойдет! — он агрессивно бьет себя в грудь.

— Экстази звучит неплохо, — откликается Спад, — хотел бы я встать...

— Отъебись с этим дерьмом, — говорит Франко. — И, ты, — он поворачивается к Спаду, — наверное, сошел с ума.

— Я не слишком нервничаю насчет этого, Франко. Меня не волнует, что я умру... просто присмотри за Тото для меня.

Три из четырех — не так уж и плохо. Они улетают в дыру. Я встаю рядом с Больным.

Не думаю, что когда-либо видел такую напряженную футбольную игру. Жду заявления Больного из манифеста: обязательное мягкое пенальти Рейнджеров. Несмотря на то, что судья пока хорош, он сохраняет все для последней драматической минуты. Эти мудилы все, блять, одинаковые.

Оооох... красота...

Вдруг я чувствую приятное плавление моих внутренностей и всплеск эйфории, когда смотрю на Больного — в профиль его лицо странно искажается, радостная боль вспыхивает, время замирает и ЕБАНЫЙ ИИСУС, МЯЧ В СЕТКЕ РЭЙНДЖЕРОВ!! Хендо получает угловой, выбивает его, и Дэвид Грэй забивает, толпа, нахуй, сходит с ума!

Глаза Больного опухают.

— ДЭЙВИ ЕБАНЫЙ ГРЭЙЙЙ!

ШОООООМ!!!

Незнакомый парень прыгает на меня, а другой приятель целует меня в лоб. Слезы текут по его лицу.

Я хватаю Больного, но он в угаре от меня отмахивается.

— Сколько?! — кричит он. — СКОЛЬКО ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК ЭТИ МАРИОНЕТКИ УКРАДУТ НАШ ЕБАНЫЙ КУБОК?!

— Кубок наш, — снова говорит Франко. — Успокойтесь, вы, ебаные идиоты!

— Я чисто нервничаю и думаю, что швы разошлись... — воет Спад, кусая свои ногти.

Звучит свисток, и удивительно, — но игра окончена. Я обнимаю Спада, всего в слезах, потом Бегби, который скачет в эйфории, выпучив глаза и стуча себя в грудь, прежде, чем снова начать глубоко дышать. Я двигаюсь к Больному, который снова скидывает мою руку и прыгает вверх и вниз, а потом поворачивается ко мне — сухожилия на шее напрягаются, он орет:

— НАХУЙ КАЖДОГО МУДИЛУ!! Я ВЫИГРАЛ ЭТОТ ЕБАНЫЙ КУБОК! Я!! Я «ХИБ»!! Он смотрит на подавленных сторонников оппозиции, которые всего лишь в нескольких рядах от нас. — Я ПРОКЛЯЛ ВАШИХ «РЕЙНДЖЕРОВ»!! — и быстро спускается к барьеру, присоединяясь ко всем остальным, проходит через хрупкую цепочку службы безопасности и выходит на поле.

— Тупой уебок, — говорит Бегби.

— Если я умру сейчас, Марк, меня это мало волнует, потому что я видел это, а я думал, что никогда не увижу этого дня, — всхлипывает Спад. С накинутым на его костлявые плечи шарфом «Хибс».

— Ты не умрешь, друг. Но если ты умрешь, то, ты прав, это не имеет ебаного значения!

Это не то, что я хотел сказать, и бедный Спад смотрит на меня с ужасом:

— Я хочу увидеть парад победы, Марк... на Валке...

Тела полностью забивают сторону поля «Хибс». Мало кто перешел на сторону «Рейнджеров» и некоторые из них — для схваток. После некоторых мелких потасовок полиция встревает между группками. На стороне «Хибс» фанаты радостно празднуют конец 114 лет засухи. Полицейские пытаются очистить поле до демонстрации кубка. Никто на поле не собирается уходить, сетка и куски поля вырываются людьми в качестве сувениров. Занимает много времени, но это блестяще: эйфорическая мелодия гимна «Хибс», объятия с абсолютными незнакомцами и встреча новичков и старых друзей. Трудно различить, каждый уебок находится в трансе. Больной возвращается с большим куском земли в руках.

— Если бы это дерьмо было бы у меня раньше, я посадил бы немного в тебя, друг, — говорит он Спаду, указывая на его живот.

Кажется, проходит много времени, но команда в конце концов выходит обратно, а Дэвид Грэй поднимает кубок! Мы все разражаемся песней «Sunshine on Leith». Я понимаю, что за все годы нашего отчуждения я, Франко, Больной, Спад впервые поем эту песню вместе. По отдельности, что привычно для нас, мы пели ее на свадьбах и похоронах. Но теперь мы тут, все ее поем, и это охуенно!

Мы выходим в эйфории из стадиона на солнце Глазго, очевидно, что Спад полностью проебан. Мы усаживаем Спада в лимузин до Лита, с шарфом «Хибс» вокруг шеи. Когда он уезжает, Больной кричит ему:

— Если мы достанем твою вторую почку, мы, наверное выиграем шотландскую Премьер-лигу!

Я вижу, что Бегби слышит это, но ничего не говорит. Мы направляемся в забитый паб в Гованхиле, нам удается даже сделать заказ. Все будто в сказочной фуге. Как будто у всех был самый лучший трах в жизни и они продолжают трахаться. Потом мы идем в город, проходимся по нескольким пабам в центре Глазго. Время вечеринки; до самого Эдинбурга — на поезде. Центральный Эдинбург — полное сумасшествие, но мы пропадаем на Лит Валк, и это, блять, невероятно.

Машина должна забрать меня в три тридцать утра из дома моего отца, чтобы отвезти меня в Ньюкасл на самолет «Изи Джет», вылетающий на Ибицу в шесть утра. Я не переживаю, что уезжаю с вечеринки, так как уверен, что она не закончится до того, как я вернусь обратно. Я получаю тонну сообщений от Карла. Их градация — от отрицания, враждебности, принятия, и, наконец, благодати, подтверждает важность события.

ЧТО ЗА ХУЙНЯ?

ПОДОНКИ!

ДАВНО УЖЕ ПОРА, ПЕЗДЫ ЛИТА!

ВЕЗУЧИИ ПЕЗДЫ, ПОЛОВИНА НАШИХ ПЕСЕН РАСХЕРАЧЕНА!

НАХУЙ, ХОРОШАЯ ИГРА.

Я возвращаюсь домой к своему отцу, но старый Виджи в кровати притворяется, что он спит, и, на всякий случай, если он не притворяется, я не хочу его будить. Я пишу «GGTTH» (прим.ред Glory Glory to the Hibees — Славьтесь, славьтесь «Хибс») на куске бумаги и прикрепляю к доске на кухне, чтобы он увидел. Не могу тут сидеть; я возвращаюсь обратно в Лит, и снова встречаюсь с парнями.

Мы с Больным и многими другими налегаем на белый. Пока бурная ночь продолжается, море лиц пролетает каруселью; многие забытые, другие наполовину забытые, охотная радость и бесконечный поток дружелюбия. Я решил снова попробовать свою удачу и вернуть деньги Бегби, пока он в хорошем настроении, прежде, чем опробовать план Больного:

— Возьми деньги, Фрэнк, позволь мне их вернуть. Мне нужно это сделать.

— Мы обсуждали это уже, — говорит он, и его глаза, пиздец ледяные, прорезают мое опьянение. Я думал, он забыл об этом взгляде. И, конечно, я забыл, как он замораживал мою душу. — Ответ всегда будет одним и тем же. Я больше никогда не хочу об этом слышать. Никогда. Хорошо?

— Справедливо, — говорю я, думая: ну, я дал уебку шанс. Теперь мне придется смотреть на него, Больного и Спада, как и на себя, каждый ебаный день, так как эти «Главы Лита» будут моими. — Следующие слова, которые ты услышишь от меня, — я встаю и взрываюсь в песне, — У НАС ЕСТЬ МАКГИНН, СУПЕР ДЖОН МАКГИНН, Я НЕ ДУМАЛ, ЧТО ТЫ, БЛЯТЬ, ПОЙМЕШЬ...

Франко снисходительно улыбается, но не присоединяется. Он редко поет футбольные песни. Но Больной присоединяется, и мы эмоционально обнимаемся, пока песня разлетается по бару.

— Всю ту хуйню, которую ты сделал для меня, я прощаю, — признает он, это пиздец странно, — я бы ни за что не пропустил этот момент. Нам повезло, — поворачивается он к Франко, — повезло быть из Лита, это самое охуенное место в мире!

Франко отвечает на речь Больного неуловимым пожатием плечами. Жизнь пиздец причудлива. То, как мы остаемся прежними, как мы меняемся. Ебать, последние несколько недель были как американские горки. Видеть кустарную операцию Спада с кишками наружу, изъятие его почки Больным и Майки Форрестером, сумасшествие — но и близко не такое, как увидеть, что «Хибс» выигрывают Кубок. Мы направляемся на Джанкшн Стрит и Фит Валк, двигаясь в сторону города. Нам нужно побывать в каждом баре Лита. Бегби держится до двух часов утра, не набив никому морду и не опрокинув ни стакана, прежде, чем прыгает в такси и едет к своей сестре.

Мы продолжаем, потом я вызываю машину к Фит Валк, который забит как никогда раньше, и атмосфера там невероятная. Празднование Кубка уже давно прошло; похоже на общий волшебный катарсис. Я не могу поверить в то, какое огромное психологическое бремя упало с меня, ведь«Хибс» и футбол давно меня не ебали. Предполагаю, это все темы о том, кто ты, и откуда ты: как только ты эмоционально вкладываешься — можешь бездействовать, но это никуда не пропадает и влияет на всю оставшуюся жизнь. Я чувствую себя просто блестяще, духовно связанным с каждым «Хибом», включая этого водителя, которого ни разу не видел в своей жизни. Но мне реально нужно поспать, наркотики отпускают и усталость уже дает о себе знать. Водитель эйфорически болтает об игре, стучит по крыше своей машины и сигналит на пустой ночной дороге. Мы штурмуем пустынную А1.

Я нахожусь в коме, когда сажусь в самолет. Несмотря на праздничный разгул, глубокое оцепенение опускается на меня. Три часа спустя я слезаю с него со слипающимися глазами, с забитым и текущим носом. Прилетевший на час раньше Карл встречает меня в аэропорту магического острова.

— Где машина? — сонно спрашиваю я его.

— Нахуй машину: я подготовил нам выпивку в баре.

— Я не спал всю ночь, друг, мне нужно, блять, поспать. Я впал в кому на самолете и...

— Нахуй твой сон. Вы только что выиграли Кубок, ты, тупой уебок. Сто четырнадцать лет! — Карл застревает между жалким отчаянием и призрачным восторгом, которые он не может понять. Но он пытается. — Я ненавижу тебя, подонок, это самый странный день в моей жизни, но даже я хочу его отметить. Все мои сообщения с 5-1, которые я тебе слал — ты заслужил это.

Я думаю о 7-0, которыми я задирал моего брата Билли и Кизбо, моего старого друга из Форта. И понимаю, что это, наверное, никогда не значило для них так много, как для меня. И я просто волнуюсь, что они думали обо мне, как о каком-то тупом, умственно отсталом простаке, ведь так я думал о Карле. Все равно, отец позже получит!

Мы направляемся в бар. Требуется всего пара бокалов пива и пара дорожек, чтобы не чувствовать себя уставшим.

— Спасибо друг, — говорю я ему. — Это то, что мне было нужно, и это продержит меня бодрым твой гиг. — Ты их убьешь, так же, как и в Берлине.

— Я должен тебе, Марк, — говорит он с эмоционально стеклянными глазами, сжимая мое плечо, — ты верил в меня, когда я перестал верить в себя.

— Конраду, наверное, понадобится терапия!

— Пощечины хватит для этого высокомерного дрочилы. Теперь на дорожку, — и он заказывает две бутылки водки.

— Я не смогу это выпить... — протестую я, зная, что именно так и сделаю.

— Отъебись. Сто четырнадцать лет!

Мы падаем в машину, солнце слепит. Парень не очень рад, что мы заставили его ждать, говорит нам, что у него есть и другая работа, очевидно ждет, что я доплачу ему. Карл пьет водку без особых усилий. Это самоубийственное синячество, нихуя в этом нет социального.

— Друг, скоро будет гиг. Может быть, ты приостановишься?

— Прошло восемь ебаных лет с того момента, когда я в последний раз был на Ибице. Раньше я приезжал сюда каждое лето. И я топлю свою печаль. «Хибс» выиграли Кубок. Это меняет мою ебаную жизнь так же, как меняет твою, — он отчаянно качает головой. — Когда я был молод, я, хоть и был окружен Джамбо, все мои друзья были «Хибс»; Биррелы, Джус Терри... теперь мой менеджер. Какого хуя происходит тут?

— Я тебя переманю, друг. Покинь темную сторону, Люк.

— Отъебись, без шансов...

Солнце слепит, и я застреваю с этим вампирским Джамбо-альбиносом. Каждый луч проходит через него, будто он прозрачный. Я почти могу видеть все его вены и артерии на лице и шее. В этой сорокаминутной поездке я проживаю каждую ебаную секунду. К моменту, когда мы приезжаем в отель, я готов упасть:

— Мне нужно поспать.

Карл достает большой пакет кокаина:

— Тебе просто нужна небольшая дорожка.

Мы идем в бар на крыше отеля. Предсказуемо красивый день. Безоблачный и жаркий, но свежий. Мой телефон трещит, вылезает имя Эмили. В моем животе зловещее предчувствие чего-то плохого, когда я беру трубку.

— Дорогуша!

— Я тебе, блять, дам дорогуша, — грохочет мужской голос в ответ. Майки. Ее отец. — Мой маленький ангел ждал в аэропорту, и ее никто не встретил. Ты называешь это ебаным менеджментом? Потому что я, блять, не считаю это менеджментом!

Дерьмо.

— Майки... ты на Ибице?

— Я прыгнул на самолет с Канар, чтобы сделать ей сюрприз. И я, блять, сделал, не так ли?

— Да. Я разберусь со всем. Можешь дать ей трубку?

Кое-какое бурчание и голос меняется.

— Ну?

— Эмм... все хорошо, детка?

— Не деткай мне, блять, Марк! Меня никто не встретил! — блять...

— Прости. Это из-за фирмы такси, больше никогда не буду пользоваться этими дрочилами. Я разберусь с ними. Пиздец, как возмутительно. Это не спасет ситуацию, я знаю, но когда ты приедешь, давай поужинаем вместе, — я успокаиваю ее и заканчиваю звонок. Блять, я забыл отправить е-мейл Мачтелд в офис. Опять. Как и в Берлине с виниловыми деками для Карла. Белый пробил столько дыр в моем мозге, что он уже как швейцарский сыр. Но «Хибс» выиграли Кубок, еб твою мать, так что нахуй все!

Карл смотрит на меня насмешливо:

— Ты трахал ее? Малышку Эмили?

— Конечно нет, она моя клиентка. Было бы непрофессионально, — говорю я напыщенно. — И она слишком молода для меня, — чувствую рев кокаина, думая о Эдинбурге. Ужасная ошибка для нас обоих. Особенно для меня. Но блять; было замечательно. И это был просто секс. И мы пользовались презервативами. Никому не было больно в этой ебле. — Я не такой, как ты, Юарт.

— И что это означает?

— Нельзя трахать каждую молодую девушку, которая похожа на Хелену, думая что это вернет романтику, — говорю я, закидывая немного кокаина в свою пина-коладу.

— Что за хуйня...

— Прими то, что мы проебали наши отношения. Это то, что делают люди. Потом, наверное, мы поймем, что наше эгоистичное, нарциссическое поведение заебывает наших партнеров. И мы остановимся, — я мешаю свой напиток пластиковой трубочкой и пью.

Он смотрит на меня, как ебаная бутылка молока с глазами:

— Тогда ты остановишься, приятель?

— Ну, я пытаюсь... пытаюсь обеспечить... — и я взрываюсь в смехе вместе с ним, — профессиональный менеджер с невероятными клиентами... — мы хихикаем и смеемся так, что нам сложно дышать, — ... но ты проебался и провоцируешь мое плохое поведение, ты, Джамбо-уебан...

— Какой, блять, менеджмент...

— Я сделал тебе триста ебаных тысяч в этом году! После провала твоей музыки в фильмах и восьми лет без диджейства, просто сидя на диване и покуривая траву! Триста тысяч за прокрутку ебаных винилов в ночных клубах.

— Этого недостаточно, — говорит Карл, и он серьезно.

— Что? Что есть, блять, достаточно?

— Я скажу тебе когда получу, — улыбается он, и он не шутит. — Не хочешь DMT?

— Что?

— Ты никогда не пробовал DMT?

Я смущен, так как это единственный наркотик, который я не пробовал. Никогда не интересовался. Галлюциноген для молодых мудил.

— Неа... Он хорош?..

— DMT — не социальный наркотик, Марк, — утверждает он. — Это обучение.

— Я слишком стар для экспериментов с наркотиками, Карл. Так же, как и ты.

Тридцатью восемью минутами позже мы в его отельном номере, проколотая пластиковая бутылка наполняется дымом от наркотика, который он поджигает в горлышке, накрытом фольгой, вытесняя воду, которая капает в миску. Когда Карл заканчивает, он снимает прожженную фольгу, и мой рот уже вокруг горлышка. Едкое дерьмо режет мои легкие хуже, чем крэк.

— Как говорил Теренс Маккенна, надо затянуться трижды, — утверждает он, но я уже чувствую себя пиздец ошеломленным. В моей голове сильный всплеск ощущений и чувство, что я покидаю комнату, несмотря на то, что я в ней. Что успокаивает меня — отсутствие какой-либо опасности или потери контроля, которую обычно чувствуешь на новом наркотике, особенно от тех, которые изменяют сознание. Я держу дым в легких.

Откидываюсь в кресле, расслабив мозг и закрываю глаза. Яркие цветные геометрические фигуры танцуют передо мной.

Открыв глаза, Карл смотрит на меня с сильным трепете. Все в этом мире, от него и до мирских объектов в комнате, возвышены.

— У тебя 4-D зрение, — говорит он мне. — Не волнуйся, все вернется в норму через пятнадцать или двадцать минут.

— Я не могу его оставить? У меня никогда не было такого, блять, глубокого восприятия, — улыбаюсь я ему, а затем начинаю бессмысленный разговор. — Я счастлив быть самим собой, мужик. Это странное удовлетворение, причудливое чувство, которое уже знакомо, будто я раньше это испытывал, — я останавливаюсь на секунду.

— Сумасшествие. Ты видел маленьких лего-гномиков? Как будто техно-гномы, танцующие в саду эйсид-хауса.

— Да, они маленькие люди; кажется, они скачут между физическим присутствием, четкой реальностью и почти цифровой призрачностью. Они были счастливы увидеть меня без легкомыслия и суеты.

— Ты был счастлив видеть их?

— Да, эти маленькие уебки были чем-то новым. И знаешь, что самое странное? Нет упадка. Я чувствую разум и тело так, будто ничего не принимал. Могу пойти на пробежку или в спортзал. Как долго я был под этим? Точно минут двадцать, наверное, сорок?

— Меньше двух, — улыбается Карл.

Мы сидим еще кое-какое время, участвуя в обсуждении. Приходим к выводу, что посещение того места, отвечает на все большие дилеммы, — о человечестве, личном существовании и коллективном. Оно говорит нам, что мы существуем суверенно и что наша политика решать все проблемы — совершенно бесполезна. Мы все соединены великой силой, но сохраняем наши уникальные особенности. Ты можешь быть таким же маленьким или большим, таким, каким хочешь быть. Они настолько объединены, что даже вопрос, который преследует философию, политику и религию, навсегда перестает существовать. Но в тоже время я не перестаю сознавать, что я — Марк Рентон, дышащий, человеческий организм, сидящий в кресле комнаты отеля на Ибице, и мой друг Карл со мной в комнате, мне просто нужно открыть глаза, чтобы присоединиться к нему.

Я хочу, чтобы каждый мудила попробовал это. Потом Карл дает мне сверток с кокаином.

— Я не хочу ебаный белый, Карл. Особенно после такого.

— Это не кокаин, это кетамин. Мне нужно отыграть гиг и я не хочу начинать юзать, так6что возьми его.

— Еб твою мать, у тебя совсем нет силы воли?

— Неа, — говорит он.

Я прячу сверток в кармане.

25. Больной тащит все домой

Я не хочу, чтобы это странное путешествие заканчивалось. Это изменило ту жизнь, которую я знал.

— Пришло время отложить в сторону все, что ты знаешь в этом мире, сестра, — говорю я Карлотте, пока автобус «Хибс» подъезжает, медленно пробираясь через истерию, танцующую толпу с ПТСР, но благодарную, орущую песни. — Тебе нужно быть с ним, — вымаливаю я, смотря на Юэна, стоящего на углу улицы с Россом, который уже лишился девственности, и его маленьким другом, который, несомненно, под его покровительством.

Одолжение, которое я сделал этому мелкому мудиле, не преувеличено. Раньше я думал, что это все для того, чтобы впечатлять женщин. Суровый мужчина, шутник, интеллектуал, культурный стервятник, добытчик; все они так стараются, но в конечном итоге, просто хотят трахаться. Намного проще быть обыкновенным парнем и отсечь все лишнее дерьмо. Я передал все это знание мелкому дрочиле бесплатно. Теперь Росс и его товарищ стоят в шарфах «Хибс», с сыпью на подбородках, высматривают девушек в толпе.

Но у бедной чокнутой Карлотты, la mia sorellina, слезы на глазах:

— Он сделал мне больно, — всхлипывает она; звучит, будто она прямиком из Нашвилла. Она вскрывает рану вместо того, чтобы держать все в себе и укрываться доспехами из антидепрессантов.

— Я подсыпал МДМА в его напиток, — и заправляю ее волосы ей за ухо, позволяя ее душе просочиться в мои глаза. — Ты — это все, о чем говорил Юэн, а потом он был цинично соблазнен маньячкой, которая хотела отомстить мне. — Я кладу руки ей на плечи.

— Не грусти, дорогуша, — кричит проходящий мимо пьяный, бесполезный жирный уебан в майке «Хибс», — мы выиграли!

Я устало улыбаюсь ему. Ненавижу видеть толстых фанатов «Хибс»: съебись на стадион «Тайнкасл», если у тебя нету самоконтроля или самоуважения.

— Помнишь Марианну? — я заставляю ее вспоминать. — Она приходила к нам домой с ее отцом давным-давно, обвиняя меня во всем, — конечно, она все забыла.

Карлотта смотрит на меня с презрением, но не отталкивает:

— Думаю да. Одна из тех, к кому ты относился, как к дерьму.

Я не ослабляю свою хватку, просто позволяю ей растаять под легким массажем напряженных плеч.

— Ээй... Я был не безупречен, далеко от этого, но участвовали обе стороны, — так или иначе, позволю ей все вылить на меня, а не на надежного члена Эдинбургского медицинского сообщества. Я убираю свои руки, прекращая массаж. — Это ее злость. Она знает, что семья — это единственное, о чем я волнуюсь.

Кара делает глубокий вдох, быстро смотрит туда, где стоит Юэн, потом смотрит на меня бешеными глазами.

— Но он ебал ее в жопу на видео, Саймон, — выкрикивает она, и пара голов в «Хибс» поворачивается на нас. Кто-то выкрикивает что-то о Стоуксе и Тавернье, и мне приходится подавить смешок. Я благодарно улыбаюсь группе рядом с нами, но они быстро отвлекаются песнями, увидев приближающийся автобус. Толпа надвигается, начинается давка, я веду Карлотту вниз по улице, близясь к месту, где стоит Юэн.

— Это просто взаимодействие гениталий и наркотиков. Там не было любви. Все, что я там видел, было... — и я чуть было не сказал «неуверенная любительская техника», — переоцененная дрочка. Иди к нему, Карра, — умоляю я, кивая на Юэна. — Ему так же больно, как и тебе, его жизнь точно так же разрушена. Излечись. Излечитесь вместе!

Карлотта сжимает губы, слезы подступают к глазам. Потом она поворачивается и направляется к Юэну, и, пока Дэвид Грэй восторженно держит Кубок прежде, чем передать его Хендо, она берет своего мужа за руку. Он созерцает ее, демонстрируя впечатляющий плач, а я даю молокососу и его тупому корешу знак стоять рядом со мной. Росс с ужасом смотрит на своих рыдающих родителей.

— Смешная старушка-жизнь, дружок, — я лохмачу его волосы.

Этот мелкий ублюдок не должен трахать шлюх! Он едва ли вырос, чтобы перестать лазить по деревьям! Может быть, Рентон прав, и я сделал ошибку, введя его в мир вагин, проецируя пороки своего подросткового возраста на очевидного новичка. Я был слеплен иначе: в его возрасте мои яйца были такими же злыми и волосатыми, как головы двух хорьков.

Воскресный парад Кубка — самый лучший! В толпе смешивались милые семьи и жертвы, которые праздновали всю ночь. Для них это, наверное, единственная передышка от алкоголя за последние тридцать шесть часов. Это были прекрасные футбольные девяносто четыре минуты!

Много старых лиц вокруг. Велотренажер (ее выебал каждый уебан, а она не сопротивлялась) подходит ко мне. Ее лицо соответствует распущенности деньков Академии Лита. От нее пахнет сигаретами; на плече — сумка с потертым ремнем.

— Смешно видеть тебя снова в Лите, Сайхмин, — говорит она.

Не могу вспомнить имя Велотренажера, но помню, что был единственным на сортировочной станции, кто общался с ней с у-в-а-ж-е-н-и-е-м.

— Привет, красавица, — говорю я вместо ее прозвища, целуя в щеку.

— Сумасшествие тут, да? — заявляет она высоким пронзительным тоном. Я клянусь, аромат протухшей спермы всех больных членов, которые она когда-либо сосала, веет с космической силой. Хотя у меня и нет намерений присунуть ей, я рад видеть ее. Этот Кубок возвышает каждый опыт; я пишу сообщение Рентону:

Как Ибица? Велотренажер на охоте на Валке! Взрыв из прошлого! Не из твоего, друг!!

Я смотрю на ее компанию, пытаясь рассмотреть, есть ли там хорошая вагина, но эта знакомая токсичная потребность сочится из нее, как радиация из жертвы Чернобыля, и мне нужно съебать. Пока она отвлечена банальными перепалками с группой, я беру все в свои руки и разговариваю с девушкой с красивым овальным лицом, которая, похоже, стоит с краю группы. Несмотря на очевидное безумие, она очень пьяна и одета в смехотворно облегающее мини-платье. Выходя в таком виде, женщина заявляет себя сумасшедшей развратницей.

— Твое платье идеально. — Оно не оставляет практически ничего для воображения, но все равно притягивает внимание. Выигрышное комбо.

— Сегодня особенный день, — говорит она, удерживая мой взгляд и улыбаясь.

Мои яйца начинают трещать.

— Ты ходила?

— Неа, не было билета.

— Это фигово. Хороший день.

— Уверена в этом, — улыбается она снова, подогревая мое либидо ослепительной белоснежной улыбкой и темными глазами. — Я смотрела по телевизору.

— Знаешь, то, что я хочу сделать сейчас — расслабиться с парой банок пива и посмотреть игру по телевизору. Мне уже надоели толпы, — заявляю, смотря на хаос вокруг и избегая голодных глаз Велотренажера.

Она смотрит на свой беременный живот.

— Да. Мне тоже.

— Я бы пригласил тебя к себе, но я живу в Лондоне. Тут ради игры и навещаю семью...

— Пошли ко мне, если хочешь, я живу на Халмайрс Стрит, — она указывает на конец улицы, — у меня есть пиво и вся игра на «Ютубе». Мы можем посмотреть ее на телевизоре.

Я киваю на ее беременный живот.

— Твой парень не расстроится?

— Кто сказал, что у меня есть парень?

— Не из форточки надуло же, — улыбаюсь я.

— Может быть, — говорит она, пожимая плечами. — Секс на одну ночь в Магалуфе.

Мы ускальзываем от группы Велотренажера и проползаем через толпу к ее дому. В начале она мне не позволяет трахнуть ее. Мы смотрим первый гол Стоукса, потом перематываем до эйфорических последних десяти минут. Я глажу ее живот, но останавливаюсь, когда вспоминаю о подобном увлечении моего отца беременным животом Аманды, моей бывшей, когда она носила Бена. Говорил же уебку, чтобы он хотя бы подождал до рождения ребенка, прежде, чем, блять, трахнуть ее.

В любом случае, мы обнимаемся, в конце концов она сдается и мы идем в спальню. Я укладываю ее на кровать и присовываю ей сзади. Давно я не трахал настолько беременную пташку, со времен моей бывшей миссис, и, должен признать, я наслаждаюсь новизной. Что-то есть в этом гротескно красивое. Мы падаем от усталости после, я бы и рад поспать, но возвращаюсь в сознание, когда все выпитое пиво пытается покинуть тебя за один раз, и моментально становлюсь бодрым. Она лежит на боку, я выскальзываю из кровати и оставляю ей записку, немного обеспокоенный тем, что не знаю ее имени. Хотя она мне его и не говорила, но все было слишком чувственно.

Ты замечательная, целую.

Точно стоит трахнуть ее еще разок после рождения ребенка. Тоже потенциальный работник «Коллег» Эдинбурга, если сможет скинуть ребенка на свою мать.

К сожалению, она просыпается. Садится на кровати.

— Привет... ты уходишь?

— Было замечательно, было просто прекрасно встретить тебя, — говорю я, беру ее руку в свою и нежно поглаживаю, глядя в глаза.

— Увижу ли я тебя снова?

— Нет. Ты никогда больше меня не увидишь, — говорю я ей грустную правду, — так будет лучше.

Она начинает плакать, потом извиняется:

— Извини... Просто ты был таким хорошим со мной... моя жизнь — полное дерьмо. Мне пришлось перестать работать. Я не знаю, что буду делать, — и смотрит на свой живот.

Я поднимаю ее подбородок и нежно целую в губы. Моя рука лежит на ее огромном животе. Смотрю в ее мокрые глаза, позволяю своим намокнуть, вспоминая несправедливости детства. — Проблемы Первого мира. Ты — красивая женщина и ты переживешь этот плохой период и пройдешь этот страшный путь. Кто-нибудь полюбит тебя, ты — тот вид человека, который дарит любовь. Ты скоро или забудешь меня, или я останусь приятным расплывчатым воспоминанием.

Она дрожит у меня в руках, и слезы текут по ее лицу:

— Да... ну, наверное, — хнычет она.

— Слезы — это замечательные, сверкающие украшения женской души, — говорю я ей. — Мужчины должны плакать больше, я вот никогда не плачу, — вру я. Плакать вместе — проще, и я чувствую, как мои слезы текут по сигналу; богатые и обильные, вместе с соплями от кокаина. Я встаю и вытираю их. — Это редко со мной случается... Мне нужно идти, — говорю я ей.

— Но... это... Я думала, мы сделали...

— Шшшш... все хорошо, — воркую я, надевая куртку, и выхожу из комнаты, пока она разрывается громким ревом.

Я покидаю квартиру бодрым шагом и прыгаю вниз по ступенькам, довольный своей работой. Запоминающийся вход — это хорошо, но самое лучшее — это продемонстрировать эмоциональный выход, который разламывает других на части чувством потери. Это заставляет их хотеть еще больше.

Через хаос мне пришлось пройтись до Мидоабэнк, прежде чем я смог поймать такси до дома Карлотты и Юэна. Я снова оказался в кровати в шесть утра понедельника, но не мог уснуть и пересматривал игру дважды. Одну по «BBC», другую по «Sky». Британская телекомпания империалистов полна членов профсоюза со слезящимися глазами, без какой-либо претензии, мычащих, что выбранный ими рабский наряд слишком тяжел. Я звоню паре женщин в Эдинбурге, одна из них — Джилл, и трем в Лондоне, говоря им, как сильно я их люблю и что нам надо поговорить о чувствах. Листаю «Тиндер» и его нескончаемый поток лиц, пока смотрю победный гол сэра Дэвида Грея снова и снова. Самое лучшее — это проигрышные очки Рейнджеров, и то, что они не дают интервью. Это значит, что покрывать будут только «Хибс». Умники и комментаторы просто не понимают: каждый раз, когда я слышу горький ехидный тон домохозяйки, использующий термин «запятнанный», чтобы упомянуть о разрыве на поле, я чувствую, что все события слишком раздуты. Это — победа для класса, для Лита, для Банана Флэт, для итальяно-шотладцев. Я говорю это, потому что считаю «Хибс» больше итальянской командой, нежели ирландской. «Хиберния» может и значит «Ирландия», но это на латинском. Так что корни клуба принадлежат обоим, и Шотландии, и Ирландии.

Рентон звонит, я беру трубку:

— Если у тебя нет отличных наркотиков, закончим этот разговор прямо сейчас, — говорю я ему, так как собираюсь встретиться с Джилл для ебли. Сперма уже заполнила мои яйца снова. Также мне нужно позвонить, чтобы найти побольше белого.

— Я не хочу заканчивать этот разговор, — говорит Рентон. — Готовься быть пораженным.

— «Хибс» только что выиграли кубок после ста четырнадцати лет. Что, блять, сможет поразить меня сейчас?

Ответ пришел несколькими днями позже, когда Рентон вернулся в город. Он позвал меня, Бегби и Спада в свой просторный, хорошо декорированный номер отеля с ламповым освещением и роскошной мебелью (и этот мудила говорит, что он не богат). Следы наркотиков разбросаны по всему кофейному столику, и я не могу поверить в то, что он, блять, собирается сделать. Эта пизда хочет, чтобы я покурил ебаный крэк?

— Что означает DMT? — спрашивает Спад, все еще выглядящий, как дерьмо.

— Дэнни Мерфи Тварь, — говорю я ему, — надо было тогда хорошенько врезать по твоим кишкам. По крайней мере, блять, избавился бы от тебя, — и я глажу его рану, наверное, слишком сильно.

— Перестань, все еще больно, — отталкивает меня Спад и ловлю взгляд Бегби. С меня он переводит глаза на Спада и снова на меня. Не такой психозный, как раньше, но с достаточным выговором, чтобы успокоить меня.

— Ты готов к этому, Фрэнк? — спрашивает Рентон.

— Я говорил тебе, я больше не увлекаюсь этим дерьмом, — говорит Франко. — Кокаин и алкоголь были моими наркотиками, и я покончил со всем этим.

— Честно, Фрэнк, это не наркотик. Это не социальная вещь. Это эксперимент, — подчеркивает Рентон .

— Ты художник, Фрэнк, — подключаюсь я, пытаясь тонко поддеть мудилу, — видишь, это новый рубеж для исследования. Я слышал, это невероятный визуальный опыт.

Все смотрят на Бегби. Он улыбается, как ящерица:

— Окей. Но только ради искусства.

— Наш мужик, — Рентон начинает подготавливать DMT, видимо, как научил его ебаный Джамбо-наркоман Юарт. — Это взорвет твой разум, но в то же время полностью расслабит. Моя теория в том, что мы возвращаемся во времени до того, как мы родились, или после нашей смерти, а в процессе разоблачаем человеческую смертность, как щепку между...

— Заебись, Рентон, — говорю я ему, — я пробовал все наркотики, кроме этого. Слушать тебя — это как смотреть «Во все тяжкие», дойти до последнего сезона, а потом какой-то уебок говорит тебе, что случилось в последнем эпизоде.

— Да, Марк, давай поговорим об этом после накурки, кот, — соглашается Спад.

Я первый взрываю бутылку. Так легче, легкие курильщика...

ОДИН...

ДВА...

ТРИ...

НАХУЙ ЭТО ДЕРЬМО! ПОЕХАЛИ!!

Расслабившись, сидя, я растворяюсь куда-то...

Я чувствую, как наркотик покидает меня и все заканчивается. Когда трип кончается, я все еще сижу на диване. Рентон, Спад и Бегби — все в 4D, как Марк и говорил; более острое и глубокое восприятие. К слову, они выглядят как прозрачные компьютерные окна, наложенные друг на друга. Рентон смотрит на меня, как ученый на обезьяну, которой он дал новый наркотик.

Я смотрю на Спада, который моргает, пытаясь сфокусироваться.

— Воу, мужик... — вздыхает Спад, — насколько безумно это было!

— Было пиздец как феноменально, — признаю я, — большую часть жизни тебе нужно быть крутым, даже пренебрежительным. Называй это достоинством. Но есть и другие, где просто нужно сдаться в силу ситуации. Их очень мало. Но, это как появление твоего первого ребенка, то, как «Хибс» выиграли кубок — он, безусловно, один из них.

Что, блять, произошло со мной?

— Пиздец верно, — говорит Рентон и мы начинаем обмениваться опытом, фокусируясь на сходствах: геометрические фигуры и цвета, маленькие человечки, позитив и отсутствие угрозы, чувство, что тебе рады, управление высшим интеллектом. Потом мы переходим к различиям — я спускался лицом вниз по снежной горе и затем взлетал наверх; Спад рассказал об очень теплой, как матка, камере, он думал, что спускается вниз по ступенькам и этот спуск был главной его эмоцией...

... Я не могу оправиться от самодовольства, что это так типично для Мерфи — быть отправленным в ебаную темницу, пока Супер Сай исследует горы и летает в голубом небе. Бегби молчит. Рентон, чье лукавое крысятничество усиленно моим взглядом, говорит:

— Видишь, в моем трипе с Карлом стены развалились, как доски, открыв чистое голубое небо. Я вспыхнул этим пламенем, оно отправило меня в стратосферу, — он выпускает воздух, который держал за щеками.

Мы смотрим на Бегби, который открывает и трет глаза. Очевидно, у него многослойное зрение, как и у меня, но оно явно исчезает.

— Что ты получил из этого, Франко? — спрашиваю я.

— Нихуя, — говорит он, — просто яркие цвета и мерцающие огни. Было всего пару минут. Полное дерьмо.

Рентон и я смотрим друг на друга. Я знаю, что мы оба думаем об одном и том же:

Этот уебок? Художник? Пиздец.

— Ты сделал три затяжки? — спрашивает Рентон.

— Да, конечно, я сделал. Ты, блять, помогал мне.

— Спад?

— Я чувствую себя плохо, думая обо всем плохом, что я сделал, — говорит он взволнованно, — и о том, как я болен, Марк, но никогда...

— Все окей, мужик, не принимай слишком близко к сердцу, — пытается успокоить его Рентон.

Я поворачиваюсь к Бегби:

— Ну, я испытал больше, чем просто мигающие огни, Франко. Было пиздец феноменально. Было чувство, что я слился с каждым человеком каждой расы и двигался с ними, но, в то же время, был отдельно.

— Ты видел лего-гномиков? — спрашивает Рентон.

— Да, но мои были более шарообразными, не такими, как из кислотного дома, но очевидно, что из одного стойла. Это не поддается простому объяснению. Было так ярко, но теперь сложно объяснить, что именно я видел.

— Я пропал, — говорит Рентон, — вошел в пламя и выстрелил прямо в небо. Чувствовал ветер на моем лице, запах озона. Кто-нибудь был на большом ужине, как на «Тайной вечере»?

Довольно распространение видение.

— Нет, — говорю я ему и смотрю на Спада.

— Неа, мужик, я просто спускался вниз по ступенькам в подвал, но не страшный, а весь приятный и теплый, как возвращение в матку.

— Франко, не было картинок «Тайной вечери»? — давит Рентон.

— Нет, — говорит Франко и выглядит раздраженным, — как я уже говорил, просто мигающие огни.

Потом Спад говорит:

— Я реально себя чувствую нехорошо...

— Голова? — спрашивает Рентон.

— Нет... но я чувствую себя больным и голова кружится, — и поднимает майку. Рана влажная и из нее вытекают какие-то выделения. Спад стонет, его глаза закатываются. Он падает на диван и теряет сознание.

Блять...

26. Спад — больничный взгляд

Я чисто болен, мужик, очень болен, но я в больнице, и Франко пришел навестить меня, что очень удивительно — ведь он не такой — и я не пытаюсь оскорбить кота. Просто казалось, что он не волнуется о людях. Я имею в виду, у него новая пташка из Калифорнии и дети, новые, не те, старые, и кажется, он заботится о них. Я предполагаю, это что-то да значит. Да, я должен быть честен, кот превратился из тонущего бродяги в добытчика из джунглей, сидящего в уютной корзинке рядом с огнем и громко мурлыча себе. Он сказал мне, что я был без сознания двадцать четыре часа.

— Да, — говорю я. Они прочистили и перебинтовали мою рану, а теперь капают антибиотик, мои руки дрожат и я смотрю на пакет, который присоединен ко мне. — Я ничего не помню, — говорю ему, — думал, это было DMT.

— Слушай, друг, — говорит Франко, — я знаю, что что-то пошло не так с твоей почкой. Не буду на тебя давить. Но если что-то произошло, ты можешь поговорить об этом. Не то, что я выйду на тропу войны и убью того уебка. Эти дни прошли, это больше не я.

— Ага... я знаю это, Франко, изменившийся человек и все такое. Было безумно тогда, да?

— Да, — говорит Франко, а потом признается, — я наврал о DMT. Было пиздец дико, но я не хотел, чтобы Рентон знал. Они с Больным: всегда пиздец как заебывало, когда они разговаривали о наркотиках, блядские наркотики, блядские наркотики, блядские наркотики все время. Я хочу сказать, употребляй наркотики или нет; но, блять, не разговаривай о них двадцать четыре на семь!

— Что ты видел, Франко?

— Хватит, друг, — говорит Франко, — это маленькое предупреждение.

Но теперь я могу добиться большего с Франко, и у меня статус больного, поэтому я немного давлю:

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что я не хочу об этом разговаривать, — говорит он. — Это личное. В моей голове. Если ты не можешь держать в своей голове личное, нам всем придет пиздец.

Я хотел сказать, но мы все рассказали тебе, но я просто говорю:

— Справедливо кот. Когда ты возвращаешься в США?

— Скоро, друг. У меня большой аукцион на следующей неделе, через неделю после выставки. Мелани приедет, мы насладимся нашим временем вместе без детей, несмотря на то, как сильно я люблю маленьких ангелов. Мы останемся у моей сестры Элспет. Все складывается хорошо.

— Как Элспет?

— Хорошо... говорит он, — ну, не так хорошо, но я думаю, что это все женские проблемы, да?

— Да, хорошо, когда тебя окружают люди. У меня только есть Тото, но он сейчас у моей сестры. Энди, мой сын — у него все хорошо, но он в Манчестере. Адвокат, понимаешь, — я слышу гордость в своем голосе. Все еще не могу поверить в это. Помогает Элисон. — Навещает свою ма... Ты помнишь Эли, да?

— Да. С ней все хорошо?

— Отлично. Учитель теперь, прикинь? Нашла себе другого приятеля после меня, родила еще одного маленького мальчика, — я чувствую, как задыхаюсь. У меня не было шансов на лучшую жизнь. Я потерял любовь. Больно, мужик. Больно повсюду. — Да, сейчас лишь я и Тото. Я волнуюсь, что моя сестра не будет следить за ним, если что-то произойдет со мной. Док сказал, что мое сердце остановилось и я был мертв четыре минуты.

— Это как-то связано с твоей пропавшей почкой?

— Вроде как нет, но да. Это ослабило меня и таким способом напрягло мое сердце.

— Насчет твоей почки, — смотрит он на меня снова, — не хочешь рассказать мне, что случилось? Я клянусь, это останется между нами.

У меня маленькая мысль, я смотрю на него:

— Хорошо, но ты мне расскажешь о своем трипе на DMT сначала.

Франко вздыхает:

— Хорошо, но только для твоих ушей, окей?

— Без проблем, кот.

Глаза Франко расширяются. Я вспоминаю, когда я видел их такими до этого. Когда мы были детьми и нашли мертвую собаку на Ферри Роуд, золотого лабрадора. Бедное животное сбила машина или грузовик из доков. Тогда люди не всегда хорошо следили за собаками. Они брали собаку и позволяли гулять ей днем, где угодно. Иногда эти несчастные щенки собирались в группу в Пилриг Парк и даже дичали, а контроль по животным ловил их и усыплял. Нам всем было грустно, что собака умерла, понимаешь, лежала, живот разорван, голова раздавлена, кровь растекается по дороге. Но я помню глаза Франко, вроде невинные и широкие.

Как сейчас. Он прочищает горло:

— Я сидел за столом с людьми, мы все едим хорошую еду из огромных тарелок. Я сижу посередине. Обстановка была пиздец богатой, как какой-то старый величественный дом.

— Как Иисус на «Тайной вечере»? То, про что Рент говорил?

— Да, я так думаю. Но вся эта последняя вечеря — еще до Библии и христианства. Приход от DMT, которое люди ели еще до того, как появилась идея Христоса.

Котам из церкви Святой Мэри или южной части Лита это не понравится.

— Воу... получается, что христиане — просто любопытные затычки, которые, как бы смотрят, как другие люди принимают наркотики и записывают их истории...

— Я так думаю, друг, — говорит Франко. — Тем не менее меня поразило то, что все люди за столом были мертвы. И они смотрели на нас. Странным взглядом.

— Как зомби?

— Нет, как люди, которые больше не с нами. Доннелли был там. Большой Сикер. И Чиззи-зверь...

Как бы я знаю, о чем что он говорит. Он убил их всех. Я знал о Доннелли и Сикере, и я был с Чиззи до того, как его горло перерезали, но они так никогда и не поймали того, кто сделал это... Уверен, их было больше...

— Сколько их там было? — спрашиваю я.

— Несколько, — продолжает Франко, — поэтому я был не особо рад был там находиться, но все было хорошо. Знаешь, что я вынес из этого?

Я смотрю на него, чувствуя многообещающую мысль:

— Что все люди окей и мы все должны ладить друг с другом?

— Неа. Ни единого уебка ничего не волнует, даже если ты их переебешь. Следующая жизнь слишком длинна, чтобы думать о том, что ты делал в этой.

И я думаю об этом периоде моей жизни. Да, я многое испортил, но, может быть, это не имеет значения. Я предполагаю, что это работает для Франко, и он может быть прав.

— Наверное, это хорошая мысль, мужик, — говорю я коту.

27. Аукцион

Туристические толпы наводняют город: Эдинбург по привычке дразнит весной, раздавая несколько прекрасных дней. Потом все вернется обратно: традиционные темные облака и внезапные ливни. Горожане и приезжие ходят вокруг ворчливые, обманутые, многие из них потеряны, и наверное, нуждаются в друге. Майки Форрестер, как никто другой, рад звонку Саймона Уильямсона и готов встретиться с ним в безликом баре рядом с вокзалом Эдинбург – Уэверли. Майки расстроен; он думает, что избежал дождя, но, пока идет по Кокберн Стрит и Флешмаркет Клоз, с неба внезапно начинает капать, и он промокает до нитки, когда доходит до бара.

Уильямсон уже стоит возле бара и презрительно смотрит на своего товарища. Майки кивает и направляется к нему: Больной вызывает в нем странные эмоции. Он завидует тому, как тот влияет на женщин; эта легкая способность очаровывать и вести их прямо в постель не покинула его спустя годы. Майки обременен убеждением, что если наблюдать за людьми достаточно близко, он сможет определить и присвоить их способности себе. В качестве жизненной стратегии это принесло ему определенный успех, но, однажды усвоив это, он уже не может от этого избавиться.

Больной заказывает себе диетическую колу, и не спрашивая, заказывает водку с тоником для Майки.

— Как дела, Мигель?

— Неплохо. Как Спад?

— Ему было немного плохо, — говорит Больной, слегка понизив голос, принимая напиток от бармена и обменивая его на деньги, — но в больнице говорят, что с ним все будет хорошо. Смотри... — и он притягивает Майки ближе. Майки чувствует запах свежего чеснока. Больной всегда ел хорошо. Наверное, «Валнона & Кролла», думает он, или, возможно, домашняя готовка его матери или сестры. — У меня для тебя есть маленькое предложение. Может быть прибыльным.

— У меня все хорошо, — в свою защиту говорит Майки Форрестер.

— Ты можешь перестать болтать, Майки, — отвечает Больной, быстро добавляя, — я здесь не для того, чтобы судить кого-либо. Давай признаем, мы все боимся Сайма, да, из-за хороших причин, но это вечный позор.

Майки собирался вмешаться с протестом, но слова застревают в его горле.

Больной продолжает:

— Дело в том, что сейчас он оставил нас в покое. Я знаю, как удержать его подальше от твоих маленьких дел и гарантировать, что он останется благодарен тебе.

— Мы партнеры! — вскрикивает Майки, растирая свои кулаки.

— Расслабься, друг, — шепчет Больной, призывая его быть тише. Думая, что, возможно, это была не лучшая идея — встречаться в этом месте. В конце концов, есть лучше места для жалких подстав, чем бар возле железнодорожной станции; толстый скинхед-синяк в спортивном костюме, кажется, начинает интересоваться разговором. Майки признает свою глупость кратким кивком и придвигается к Больному.

Саймон Дэвид Уильямсон знает, что я никогда не выбью костыль у человека, если не смогу предложить ему опору получше:

— Делай, что хочешь, но мое предложение может быть очень выгодным для тебя. Очевидно, что это все конфиденциально. Ты послушаешь или мне уйти?

Глаза быстро сканируют бар, Майки Форрестер делает глоток водки и утвердительно кивает.

— Позволь мне спросить тебя: кого боится Сайм? — Больной поднимает бровь. Он знает, как зацепить Майки: поместив его в центр драмы. С тем же самым предложением, побуждая его думать стратегически, он намекает Майки о высоком статусе в криминальном мире. Расширение зрачков Майкла Форрестера и крутящаяся шея говорят Больному, что он надавил на правильную кнопку.

Голос Майки остается тихим:

— Никого. Теперь, когда Толстый Тайрон умер. Нелли не пойдет против него, и Дойлы тоже. Они просто поделили маленькую империю Тайрона между собой. Молодая команда еще не успела подготовиться со смерти Энтони Миллера.

У Больного лишь элементарные знания криминальной сцены Эдинбурга, также он выбрался и с лондонский сцены. В душе он не любил гангстеров. Как заинтересованному исключительно женщинами, ему сложно общаться с другими мужчинами. И те, кого больше интересует иерархия власти, а не сладкая музыка романтики, безумно надоедают ему, хоть он и слишком вежлив, чтобы это показывать.

— Я больше думал о конкретном психопате из Лита, которого мы оба хорошо знаем.

— Бегби? — Форрестер смеется, прежде чем снова притихнуть. — Он в Америке, теперь ебаный художник, оставил эту жизнь, — он смотрит вокруг, отмечая, что пухлый скинхед выпил и ушел, — они с Саймом, наверное, в хороших отношениях.

— Сайм — западная сторона, Бегби всегда был из Лита, с Тайроном, Нелли, Донни Лингом, со всей этой толпой. Другой круг. Сайм был скруббером и никогда не был интересен Тайрону. Он был ростовщиком и вымогателем, — объясняет Больной, думая: это очевидное дерьмо; идиоты всегда знают друг о друге, и обычно объединяются вместе, чтобы охотиться на простых людей.

Но это достаточно убедительное доказательство для Майки, чтобы его принять, и он заговорщически кивает головой.

— Бегби возвращается в Эдинбург из-за аукциона и выставки его работ, — продолжает Больной. — Вы с Рентоном никогда не были друзьями, верно?

Исторически Майки Форрестер не ладил с Марком Рентном. Причина была достаточно банальной. Майки давно нравилась девушка, разводившая его на бесплатные наркотики, с которой Рентон насладился бездумным перепихоном. Это дерьмо сильно раздражало Майки, и его неприязнь не пропала с годами. Возраст, тем не менее, дал ему перспективу и теперь он не держал зла на Марка Рентона. Наоборот, ему стыдно, что он все так раздул.

— Он помог нам в Берлине.

— Это не делает вас лучшими друзьями.

Форрестер несчастно смотрит на Больного. Ты не можешь забрать слова, сказанные годы назад. Это только сделает тебя слабее, чем тогда, когда ты все это сказал.

— Он предатель, который ворует у своих.

Больной заказывает еще выпивки и присоединяется к Майки с водкой и тоником.

— Что, если я скажу тебе, что знаю, как разозлить Рентона и попасть в белый список Бегби? — мурлычет он. — До той степени, что это купит еще больше уважения от Сайма и тот вернет тебя сразу на легкую улицу. В место, где вы будете равноценными партнерами. Что скажешь?

Майки слушает. Конечно, они с Саймом никогда не были равными партнерами, но Больной знает, что его тщеславие всегда упорно создает возможности.

— Что ты предлагаешь?

Больной пытается игнорировать отвращение от кислого дыхания Майки. Будто он прополоскал горло менструальной кровью. Ему интересно, любит ли Майки лизать киску, и если да, чистит ли зубы после этого.

— Рентон может узнать, что искусство Бегби будет стоить ему больше, чем он думал, особенно, если какой-то уебок будет делать ставки против него. И он очень хочет этого, так что он никому не позволит выиграть.

— И...

— И ты будешь делать ставки против этого уебка. Обчистишь мудилу. Бегби получит большие деньги, из-за этого Рентон полностью останется на мели, переплатив разницу. Все благодаря Майклу Джейкобу Форрестеру, — он тычет в Майки. — Когда Сайм увидит, что ты ебаный мужик, причем со злобным Франко Бегби, он начнет обращаться с тобой с чуть-чуть большим у-в-а-ж-е-н-и-е-м. Понимаешь, о чем я?

Майки медленно кивает.

— Ну, у меня нет денег для ставок на искусство.

— Ты проиграешь Рентону.

— Да, но что, если он сдастся, а я выиграю?

— Я все решу, — говорит он, думая о деньгах, которые дал ему Рентон, — но если ты остановишься на цифре, на которую мы договоримся, этого не произойдет.

Майки поднимает стакан и делает глоток. В этом есть смысл, или нет. Но почему бы этого не сделать, да и Больной рассуждает правильно, место Майкла Джейкоба Форрестера — в середине надвигающегося беспорядка, и криминальный мир города будет говорить об этом годами.

Аукцион проходит внутри четырехколонного псевдоафинского храма из серого камня с арочными окнами. Считается самым красивым торговым залом в Великобритании, спрятанным в лабиринте переулков между Ист Нью Таун и верхним концом Лит Валк.

Внутри — смесь старой церкви и театра. Сцена с экспонатами для аукциона, центральная часть перевернутого изгиба U которого окружает зал. Деревянный пол частично покрыт гигантским рубиновым ковром с узором, полсотни людей сидят в аккуратно расставленных красно-золотых стульях. Сверху балконы, поддерживаемые черными чугунными колоннами, под ними сидят секретари, ведущие протокол.

Комната — центр болтовни и суматохи. Присутствуют некоторые серьезные коллекционеры, о чем свидетельствуют приглушенные комментарии и почтительные взгляды. Воздух — слегка душный и густой, будто некоторые стареющие экспонаты и коллекционеры прошлого хранят томительный аромат. Рядом с теми, кто одевается и пахнет хвастливым богатством — несколько бритоголовых психов разной степени статусности местного криминального мира. Джим Фрэнсис, художник, которого раньше знали, как Фрэнка Бегби, стоит в конце комнаты с его агентом Мартином Кросби, смотрит на них немного презрительно.

— Ребята. Пришли глянуть, сколько денег старый Франко сделает на этой игре!

Мартин кивает, хотя понимает только малую часть того, что говорит Джим. Ближе к дому акцент его клиента становится сильнее. Мартин прилетел из Лос-Анджелеса вчера. До сегодняшнего дня он никогда не страдал от джетлага.

Потом Фрэнк Бегби не может поверить своим глазам, когда видит Марка Рентона, сидящего спереди. Он подходит и садится рядом с ним.

— Что ты тут делаешь? Я думал, тебя не интересует искусство.

Рентон поворачивается к нему.

— Я решил сделать пару маленьких ставок на «Главы Лита».

Фрэнк Бегби молчит. Он поднимается и возвращается к Мартину, который общается с Кеннетом Пакстоном, главой Лондонской галереи, к которой он прикрепил Джима Фрэнсиса. Франко врывается, нарушив все правила приличия.

— Кто тут главный?

Мартин Кросби кидает быстрый извинительный взгляд главе галереи, который с говорит художником... но откладывает Пакстона.

— Тот парень, Пол Страуд, — спокойно произносит владелец галереи, указывая на лысого, сильно бородатого толстого мужчину, который потеет в льняном костюме и обмахивается шляпой. — То есть, он не коллекционер, но он — представитель Себастьяна Уиллера, который большая шишка.

— Себ — главный коллекционер работ Джима, — говорит Мартин Пакстону и художнику, чтобы напомнить ему. — Если он хочет «Главы Лита», то они его.

Фрэнк Бегби жутко удивлен, увидев Майки Форрестера, стоящего рядом. Он смотрит на Рентона и Майки, оба выглядят смущенными; Майки, очевидно, осведомлен о присутствии Рентона, но не наоборот. Что, блять, тут происходит?

Аукционист, щуплый мужчина в очках и с конической бородой, указывает на четыре головы на дисплее.

— Наш первый лот сегодняшнего аукциона — «Главы Лита», известного художника из Эдинбурга, Джима Фрэнсиса.

В первом ряду Марка Рентона душит гогот откуда-то изнутри. Он смотрит на толпу психов; некоторые из них смутно узнаваемы. Рентон смотрит на голову Больного. На него похоже совсем немного, но глаза слишком безмятежные. Он оглядывается, проверяя, пришел ли его старый друг, несмотря на заявление, что не придет, и сомневается, что Больной сможет воспротивиться соблазну увидеть свое изображение на дисплее.

— Одна из них — автопортрет, — продолжает аукционист, — три другие представляют его друзей детства. Все вылиты из бронзы. Продаются все вместе, по отдельности нельзя, и меня проинструктировали, что начальная цена — двадцать тысяч фунтов стерлингов.

Табличка поднимается вверх. Она принадлежит Полу Страуду, агенту коллекционера Себастьяна Виллера.

— Двадцать тысяч. Я слышу двадцать пять?

Марк Рентон медленно и неуверенно поднимает свою табличку, будто это действие привлечет пулю снайпера. Аукционист указывает на него.

— Двадцать пять. Я слышу тридцать?

Рентон снова поднимает свою табличку, провоцируя странные взгляды и несколько смешков.

Аукционист опускает свои очки на нос и смотрит на Рентона.

— Сэр, вы не можете делать ставку против себя.

— Извиняюсь... я новичок в этой игре. Немного взволнован.

Это вызывает серию смешков от некоторых игроков, которые затихают, когда Пол Страуд поднимает табличку.

— Я слышу тридцать тысяч.

— Тридцать пять, — Рентон поднимает руку.

— СТО ТЫСЯЧ! — слышится крик из конца комнаты. Это Майки Форрестер.

— Вот теперь все серьезно, — заявляет аукционист, пока Фрэнк Бегби остается сдержанным, а Мартин Кросби продвигается к краю своего стула.

Ты, блять, шутишь, думает Рентон. Потом вдыхает. Нахуй его. Он не выиграет в этот раз.

— СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ!

— Какого хуя тут происходит? — спрашивает Фрэнк Бегби Мартина Кросби.

— Кого это волнует!

Страуд машет своей табличкой:

— Сто шестьдесят тысяч!

Рентон отвечает:

— Сто шестьдесят пять тысяч!

Форрестер кричит:

— Сто семьдесят тысяч! — потом он замирает, так как Рентон колеблется, мигая, как маленькое млекопитающее в свете автомобильных фар...

— Сто семьдесят пять тысяч, — хрипит Рентон.

— Я слышу сто семьдесят пять тысяч, — говорит аукционист, видя потного Страуда, который направляется к выходу, бешено пытаясь поймать сигнал на телефоне. — Сто семьдесят пять тысяч... раз... два... продано! Джентльмену в первом ряду, — и он указывает на Марка Рентона.

Эйфория и отчаяние сражаются в Рентоне. Это в пять раз больше, чем он хотел заплатить, но он выиграл! «Главы Лита» его. Но теперь он совершенно без денег. Если бы он не был на этой бескомпромиссной миссии, и знал, что спасет своего соперника последней ставкой, Рентон бы промолчал. Майки Форрестер тоже дышит с большим облегчением. Он подходит к Рентону.

— Молодец Марк, лучший из нас выиграл, друг!

— Майки, что за хуйня, за кого ты делаешь ставки?

— Прости друг, надо идти, — улыбается Майки, уступая дорогу подходящему Фрэнку Бегби, и набирает Больного, когда резко выходит.

Рентон пытается проследовать за ним, но его тормозят другие посетители, поздравляющие его. На секунду он смотрит на головы, ему кажется, что голова Больного улыбается. Рентону удается протолкнуться к выходу, но Франко его останавливает, пожимая руку.

— Поздравляю.

— Спасибо... Какого хуя Форри делал ставки?

— Мне самому интересно.

— Кто был второй?

— Его имя Страуд. Он работает на парня Виллера, большого коллекционера. Наверное, достиг лимита и пытался позвонить ему. Но ты выиграл.

— Ага, ну, на кого работал Форрестер?

— Кого-то, кто любит меня и желает мне богатства. Не так много их в Эдинбурге! — смеется Франко, глядя на Рентона, потом уточняет. — Или...

— ... какой-то цебок ненавидит меня и хочет увидеть без денег. Этот список будет достаточно длинным... — Рентон протяжно выдыхает, глядя снова на четыре головы и зацикливается на одной. — Больной был единственным мудилой, который знал, как сильно я хотел купить головы. Это было единственным способом отплатить тебе.

Фрэнк Бегби пожимает плечами:

— Ну, ты получил, чего хотел. «Главы Лита». Рад за тебя, — говорит он, туго сжав губы, — теперь, если тебе больше ничего не нужно...

— Может быть, спасибо?

Потом Рентон шокирован: оживление стекает с лица Бегби, темнота кристаллизуется у него в глазах.

— Я передумал. Я хочу свои ебаные деньги. Пятнадцать тысяч.

— Но... я... — недоверчиво заикается Рентон, — у меня нет денег! Я заплатил огромную разницу за головы! Это был мой способ расплаты!

— Ты купил произведение искусства, — голос Франко медленный и размеренный, — твой выбор. Теперь я хочу свои деньги. Деньги с той сделки.

— У меня их, блять, нет! Не сейчас! Особенно после того, как я сорвал куш, чтобы купить... — он смотрит на головы и останавливает себя, чтобы не сказать эту кучу ебаного дерьма. — После того, как я купил головы!

— Ну, пиздец тогда у тебя проблемы, да?

Рентон не верит в то, что слышит:

— Но мы снова друзья, Франко, в Лос-Анджелесе... финальный Кубок... у нас был эмоциональный опыт... мы вчетвером ... DMT... — он слышит, как несет бред, пока смотрит в глаза насекомого, в которых нет ничего, кроме холодного предательства.

— Все еще ебаный наркоман, да, друг? — непреклонный Фрэнк Бегби насмехается в ошеломленное лицо Рентона. — Это оговорено в контракте, головы будут доступны покупателю сразу после выставки, на следующей неделе. Так что дай знать Мартину, куда ты хочешь, чтобы их отправили, — он кивает в сторону своего агента, — он все сделает. Сейчас меня ждет столик в кафе для обеда. Я пригласил бы тебя, но у нас теперь только деловые отношения, пока ты не вернешь мне деньги, который ты мне должен. До встречи, — улыбается он, поворачивается к подходящему агенту и дает ему пять.

Рентон изумляется, когда выходит и идет по Валку. Он видит красный скутер для инвалидов, едет ему навстречу. Маленькая собака сидит в корзине спереди. Его ведет Спад Мерфи.

— Что за нахуй...

— Круто, да, кот? Прайд Колт Делюкс. До восьми миль в час. Собирался поехать в отель увидеть тебя, — он дает Рентону бежевый бомбер «Хьюго Босс». — Ты оставил его в больнице, когда принес меня туда.

— Спасибо... — Рентон берет куртку, смотрит на итальянское кафе напротив. — Не хочешь чашечку кофе, друг?

28. Бегби — история искусств

Уебок стоит напротив большого серого мраморного камина. Он поднимает бровь, потом бокал, и смотрит на меня. Мелани сидит рядом с нами, одетая в светло-коричневое платье с открытой спиной и приятно пахнет лавандой.

— Очень успешный аукцион, — говорит нам Иен Вилки, знаменитый художник из Глазго, теперь «сосланный» в Новый Город. Его жена, Наташа, чьи изгибы пытаются разорвать короткое черное вечернее платье, улыбается нам. Она наливает Сан Пеллегрино в мой стакан. Они — друзья Мел, тут, в мире искусств, обзавестись ими достаточно сложно. Я больше хотел бы быть в боксерском клубе с ребятами... ну, может быть, и нет. Огромный миф — то, что ты переезжаешь в новый мир, когда покидаешь старый. На самом деле ты застреваешь между двумя блядскими мирами.

Я скучаю по своей студии, по обычным делам. Все эти выставки, аукционы и ужины ебут голову. Я просто хочу работать над своими картинами и скульптурами, быть с Мел и детьми. Гулять по пляжу, устраивать маленькие пикники — все эти вещи. Маленькая Ева — крикунья. Выдумывает просто уморительные вещи. Грейс больше похожа на мать. Когда все эти прекрасные вещи, мою работу и моих девочек забирают у меня, я поддаюсь старым соблазнам. Я чувствую ебаное желание сделать какому-нибудь уебану больно.

Этот Вилки-приятель несет коровье дерьмо о том, что ему нужно пить, нужно нажираться, чтобы выразить свою креативность. Сложно быть единственным трезвым мудаком: все видят это. Наташа снова наполняет мой стакан минеральной водой. Если бы в этом стакане был алкоголь, ее мужик уже давно получил бы в ебаную челюсть.

— Мне больше нравится жить без алкоголя, — улыбаюсь я ему, — он уводит меня в места, в которых я не хочу быть.

Наташа снова улыбается. Я знаю, что могу без проблем ее трахнуть. Это такие люди. Так они устроены. Она меня так видит — дикарем, неукрощенным Фрэнком Бегби, настоящим, блять, дельцом, не тем пидорским «плохим парнем» шотландского искусства; звание, которое они дали этому позеру. Или давали. До того, как пришел я. Теперь он пытается стать лучшим другом.

— У нас тут небольшая засуха, — говорит Вилки, — допиваем последнюю бутылку вина.

— Я схожу за парой бутылок, — говорю ему, — куплю хорошее вино; я теперь разбираюсь в нем, Мел всегда посылает меня, — подмигиваю я ей.

Поэтому я иду в магазин. Неплохой, блять, магазин в подвале. Я выбрал Напа Вэлли каберне, которое выглядит неплохо — это то, что Мел и ее друзья пьют в Калифорнии. Пока я в магазине, слышу маленькую заварушку на улице. Я расплачиваюсь и выхожу на улицу, прямо по ступенькам на темную дорогу, вижу двух приятелей в районе двадцати, орущих друг на друга. Один парень рычит:

— Я отпизжу тебя в любой момент! Думаешь, я тебя, блять, боюсь?

Другой приятель более спокоен, больше себя контролирует и менее пьян.

— Давай тогда прямо здесь, — он указывает на маленький переулок. Потом они заходят туда, а я думаю: да, ебаная красота... две сочные мухи залетают прямо в ебаную паутину...

Я следую за ними и, конечно, они бьют друг друга, а потом менее пьяный приятель заваливает говоруна. Он заскакивает сверху и пиздит его, бьет его прямо по лицу. Говорун поднимает руки вверх и кричит:

— БЛЯТЬ ОТПУСТИ МЕНЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ, ТЫ, ПИЗДА!

Я кладу пакет с вином рядом со стеной, и встаю за ними:

— Нет ему смысла тебя отпускать, если ты собираешься его убить, ты, тупая пизда.

Более трезвый парень поворачивается ко мне, смотрит на нас и говорит:

— Тебе какое дело? Отъебись или тоже получишь!

Я улыбаюсь ему, и вижу, как лицо уебка меняется, когда я прохожу мимо и бью его друга на земле в лицо с ноги. Парень кричит. Другой спрыгивает с него, вставает на ноги и готовится драться со мной.

— Какого хуя ты делаешь? Это не твое де...

Я пинаю его по яйцам, пиздюк начинает тявкать. Он сгибается и пытается выползти из темного переулка на свет уличного фонаря.

— Э-э-э-э, ты никуда не пойдешь... — я хватаю его за волосы и тащу к лежащему на мостовой уебку, — извинись перед другом.

— Но ты... ты пнул его в лицо!

Я бью мудилу лицом об стену дважды, его голова разбивается после второго удара.

— Извинись.

Уебан полностью окровавлен, я выкручиваю волосы, чтобы кровь не попала мне на одежду.

— Дарен... прости меня, друг... — стонет он.

Парниша Дарен пытается встать, опираясь на стену:

— Что, блять, происходит?..

— Въеби этой пизде по лицу, — говорю я ему, все еще держа за волосы другого приятеля.

— Неа...

Я бью другого парня лицом об стену еще раз. Уебок пересирает. Он умоляет парня, которого избивал всего минуту назад:

— Давай, Дарен... просто сделай это!

Дарен просто стоит. Он смотрит в конец переулка.

— Даже и не думай, блять, убежать, — предупреждаю я приятеля, — ударь мудака!

— Бей! И мы просто потом уйдем! — умоляет другой парень.

Дарен бьет своего друга. Слабо. Я подхожу ближе и бью Дарена в лицо. Красиво; он падает на жопу.

— Вставай! Вставай и ударь его хорошенько, ты, ебаный монгол! — Дарен встает на ноги. Он шатается, его челюсть опухла. Чувствую, что другой парень дрожит, как ебаный лист, я все еще держу его за волосы. Я смотрю на Дарена. — Давай, уебок, у нас нет времени! — Дарен смотрит на своего друга грустно и виновато. — Бегом, у меня кончается ебаное терпение!

Я ослабляю хватку, когда Дарен бьет своего друга по-нормальному, а потом хорошенько въебываю другому парню в лицо. Прыгаю вперед, и, блять, тараню уебка Дарена его другом, они падают рядом. Я пинаю этих уебанов:

— Можете возвращаться друг к другу, вы, ебаные пидорасы! — тут я моментально думаю, что не должен был этого говорить, потому что это можно рассматривать как гомофобию. Нет времени на бессмыслицу в эти дни. Тонна друзей-геев в Калифорнии. Плохие привычки тут возвращаются, это точно.

Они лежат, стонут разбитыми ртами, и я вижу, как другой парень смотрит окровавленными глазами на Дарена.

— Миритесь, — говорю я, — ненавижу, когда друзья ругаются. Пожмите друг другу руки.

— Окей... пожалуйста... прости... — говорит менее пьяный мудила. Его рука тянется и берет руку Дарена. — Прости, Дарен... — говорит он.

Оба закрытых глаза Дарена превратились в фиолетовые опухоли, он не знает, это я или его друг; стонет:

— Все окей, Льюис, все окей, друг... просто пошли домой...

— DMT, парни, если вы не пробивали, то пора. Это ничего не значит, просто эксперимент, — говорю я пиздюкам.

Когда я покидаю переулок, их стоны пропадают; они пытаются помочь друг другу встать на ноги. Снова друзья! Это — мой хороший поступок на сегодня!

Как только выхожу из переулка, я беру пакет с вином, дышу медленно и размеренно. Недавно был дождь, кусты все еще мокрые, так что я вытираю кровь о них, вытираю как можно тщательнее. Я — знаменитый художник Джим Фрэнсис, и я возвращаюсь в роскошный дом в Нью Таун моих друзей Иена и Наташи. К моей жене, Мелани.

— Вот и ты, интересно, что тебя задержало, — говорит Мел, когда я вхожу.

— Знаешь, просто не мог решить, — и я ставлю бутылки на столешницу на кухне и смотрю на Иена с Наташей. — У них замечательная коллекция, несмотря на то, что это местный магазин.

— Да, парень, который открыл его, Мердо, владеет еще одним магазином в Стокбридже. Они с женой Лиз ездят на пробы вина каждый год и набирают вино из тех виноделен, где лично побывали, — говорит Иен.

— Правда?

— Да, и такое отношение к деталям все меняет.

— Поверю тебе на слово. Я достаточно скучный сейчас, бросил все свои пороки.

— Бедный Джим, — говорит эта пьянющая шлюха Наташа. Если бы я не любил своих жену и дочек, трахнул бы ее. Но я себя так не веду, особенно после того, как женился. Для некоторых людей это нихуя не значит. Для меня это значит многое. Я обнимаю Мелани, как бы показывая Наташе, чтобы она съебала.

Потом иду поссать и хорошо помыть свои руки на всякий случай. Костяшки немного поцарапаны, но это не проблема. Я возвращаюсь обратно и сажусь на диван, удовлетворенный моей дозой. Единственное, чего я хочу — вернуться в свою ебаную студию, обратно к работе. Потому что нельзя все время ебашить уебков. Это не очень хорошо и можно попасть в неприятности.

29. Дрочилы на выставке

Художественный конгресс Эдинбурга — нехарактерно нервный и застенчивый, он заполняет престижные галереи Старого Города. Внутри выпотрошенного викторианского здания с декоративным фасадом это — трехэтажное функциональное пространство с высокими потолками, белыми стенами и сосновыми полами, центральным лифтом и стальными пожарными лестницами, абсолютный комфорт. Но его посетители, а не помещения, неприятны художественной толпе. Они находятся в новой для себя ситуации, плечом к плечу с бритоголовой, татуированной, одетой в «Стоун Айленд» ордой, которая больше принадлежит «Ист Роуд» и стадиону «Тайнкасл».

Эти две группы Эдинбурга редко попадают в одно пространство надолго, что позволяет избежать кросс-культурных перепалок; но вот они, движутся через галерею на второй этаж все вместе, лицезрея работы самого скверного сынка Лита, Джима Фрэнсиса, которого местные больше знают как Франко Бегби. К их удивлению, на их родной земле именно сливки общества первые направляются к бесплатным напиткам, а те, что в кепках, стоят сзади, наверняка, не до конца уверенные в протоколе. Потом Десси Кингхорн, ветеран CCS («Капитал Сити Сервис», шотландской хулиганской фирмы, связанной с футбольным клубом «Хиберия»), добирается до бара, смотрит на нервного официанта и спрашивает:

— Это бесплатно, друг?

Студент, по уши в долгах и с дюжиной работ, не собирается обсуждать детали и утвердительно кивает. Кингхорн берет полную бутылку вина и охапку пива, поворачивается к группе зависших лиц и кричит:

— Бесплатное бухло, уебки!

Затем — паническое бегство, буржуазная толпа тает в комнате на стороне в манере, которую некоторые ветераны CCS не видели с девяностых. Будто по команде, человек часа, художник Джим Фрэнсис, заходит со своей женой Мелани. Арт-толпа набрасывается на них, поздравляя, головорезы смотрят на головы и картины Бегби с сомнительным потрясением, проверяя цену и позиции камер наблюдений с охраной.

Марк Рентон прибыл раньше с Карлом Юартом и Конрадом Аппледурном, который следует за официантом с серебряным подносом. Несмотря на кивки некоторым знакомым, Рентон чувствует себя в безопасности только за импровизированной диджейской будкой, обустроенной для афтепати. Банк был сорван «Главами Лита», которые на дисплее в конце галереи. Теперь он будет катастрофически растоптан еще пятнадцатью тысячами, что он должен Франко, и которых нет. Бесполезные бронзовые головы пялятся на него с их постаментов. Выражение на каждой, даже на его собственной, кричат: грабеж.

— Я правда выгляжу так мерзко, как та голова?

— Так и есть друг, — говорит Карл Юарт, рассматривая разношерстную толпу. — Столько вагин на этих выставках, Рентс, — говорит он, снимая слова с языка его менеджера. Они оба слишком долго прожили в клубах, слишком долго окружены слишком молодыми, сексуальными и красивыми женщинами для их грубого мужского отряда, чтобы просто так поверить в социальную справедливость.

— Когда ты получаешь такое количество гордых, достойных пташек вечером вторника, это означает, что независимость не за горами.

— Это точно не Бизи Би или Кенни, — подтверждает Карл. — Я удивлен, что Больной не закинул сети... — начинает он, моментально замолкая, когда видит Саймона Дэвида Уильямсона, окруженного отрядом шикарных красавиц. — Забудь все, что я сказал. И смотри...

Рентон не может смотреть на Больного, который не сделал ни одной попытки заговорить с ним с момента его успеха на катастрофическом аукционе. Все те деньги. Все путешествия. Отели. Клубы. Звон в ушах. Все для ебаного Фрэнка Бегби! Все из-за ебаного Уильямсона, уебка.

Карл замечает Джуса Терри, разговаривающего с официанткой:

— Терри — не пример для подражания в плане общения, только в плане секса, — бубнит Карл. — Он заходит в комнату и все, что он видит, так это вагины, бесконечно. Он подкатывает к одной, и если она говорит ему отъебаться, он просто идет к другой...

— ... в то время, как Больной, — перебивает Рентон, заинтересовавшись темой Карла, — видит женщину, как устройство, канал к большому призу: контролирует ее разум и, в конечном счете, ее сумочку. Вагина, разум, сумочка, всегда были его траекториями. Затащить в кровать — конец для Терри, но только первая фаза для Сайя. Он мудак, — Рентон фокусируется на своем старом друге.

Я дал этому херу девяносто одну тысячу фунтов стерлингов и он выебал меня бронзовыми головами Бегби еще на сто семьдесят пять тысяч. И этот уебок Бегби хочет еще пятнадцать тысяч сверху!

Рентон чувствует головокружение, почти физическое недомогание. Его тошнота усиливается, когда он слышит искреннее утверждение Больного:

— Классический Мотаун, классический Мотаун и классический Мотаун, — отвечает он на вопрос, связанный с его музыкальными предпочтениями, — запомни слова классический и Мотаун, — добавляет он, — на всякий случай, если непонятно.

— Парень — ебаный подонок, — начинает Рентон, прежде чем чувствует тычок локтем Карла в ребра. Его клиент указывает на приведение, стоящее в дверном проеме и испуганно заглядывающее внутрь.

— Еб твою мать, — говорит Рентон, — этот уебок должен быть в кровати.

Спад Мерфи направляется к ним, взяв стакан с подноса официанта и смотря на молодого человека так, будто стакан у него отберут за считанные секунды:

— Марк... Карл... я чувствую себя дерьмово, мужик. Эта почка, она чисто не работает правильно. Как бы, сложно ссать...

— Ты не должен пить, Спад, у тебя только одна почка. Время остановиться, друг, — Рентон с беспокойством смотрит на своего старого друга. — Ты выглядишь, будто не в себе. Ты что-нибудь принимал?

— Я признаюсь, друг, та куртка, что ты оставил в больнице, в ней был маленький сверток и я как бы взял его... занюхал пару дорожек... пиздец жесткач, мужик...

— Блять... это был не кокаин, Спад, это кетамин, — Рентон поворачивается к Карлу, — дерьмо, которое ты мне дал, помнишь?

— Твое здоровье, Спад, — говорит Карл.

— Хорошо... тогда мне лучше вернуться домой, я оставил скутер снаружи... — Спад поворачивается к Рентону, — займи мне, друг... — Рентон уныло достает двадцатку из своего кошелька. Спад с благодарностью выхватывает ее. — Спасибо, друг. Верну когда... ну... позже... — Он вертит головой. — Не уйду, не попрощавшись с Франко, но... ноги ужасно тяжелые, мужик, будто я иду против течения, — говорит он и пошатываясь уходит.

Рентон пытается пойти за ним, но Карл говорит:

— Не, оставь его. Пускай Франко разберется с ним. У тебя капризный клиент. Расскажи мне еще раз о Барсе.

Марк Рентон улыбается и со злым ликованием смотрит, как Спад Мерфи тащится в стиле зомби через весь этаж к Фрэнсису Бегби. Арт-богема рассыпается вокруг звезды, как кегли в боулинге, когда Спад достигает своей цели.

Франко приветствует его сквозь сжатые зубы:

— Привет, Спад. Приятно видеть тебя тут. Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо, чтобы вот так вот гулять?

— Я иду домой уже... я просто хотел увидеть... эту выставку. Это, знаешь, странно, Франко, — говорит Спад, хлопая ртом, как жертва инсульта, — что «Хибс» выиграли Кубок или моя потеря почки. Сумасшествие...

— Мир потрясает, друг, — соглашается Франко. — Все меняется. Бери, что хочешь, друг.

— Но я рад за тебя, Франко, не пойми меня неправильно...

— Спасибо, друг. Я ценю это.

— ... потому что ты реально изменился, мужик... и знаешь, ты чисто заслуживаешь всего.

— Спасибо, Спад, приятно это слышать, друг, — художник делает глубокий вдох, сражаясь со внутренним Франко Бегби, борясь за обаяние в своем голосе. Он художник Джим Фрэнсис, из Калифорнии, тут он со своей женой и агентом, еб твою мать. Почему они просто не дают ему быть им? Что они от этого, блять, получат?

— Да, ты поменялся, — настаивает Спад.

— Спасибо, — повторяет Франко. Он смотрит на раздробленную, общающуюся толпу, все глаза устремлены на его картины и скульптуры. Кроме глаз слабоумного, который стоит перед ним. Он ищет потенциального лоха, на которого можно скинуть Спада.

— Да, у тебя не такие глаза, как раньше, помнишь, какие у тебя были глаза убийцы? — Спад пытается продемонстрировать, сузив свои жучьи глаза. — Теперь чистая любовь в этих глазах.

— И снова спасибо, — говорит Франко, стиснув зубы и махая Мелани.

— Я вижу это, когда ты смотришь на свою жену... и она хороша, Франко, если ты не против, что я так говорю, — Спад чувствует крен под своими ногами, будто деревянный пол неровный, но выравнивает себя. — Она кажется хорошим человеком, Франко... Отлично, когда у тебя хорошо выглядящая девушка... и добрая, и все такое. Она сделала тебя добрым человеком, Франко? В этом ответ? Любовь?

— Думаю да, Спад, — Фрэнк Бегби чувствует, как его рука сжимается на стакане с минералкой.

— У меня была любовь с Элисон. И было хорошо... было прекрасно. Но я не смог ее удержать, знаешь. Как ты это делаешь, Франко... как ты ее удерживаешь?

— Не знаю, друг. Удача, я думаю.

— Нет, тут больше, чем удача, Франко, — говорит Спад и его голос внезапно эмоционально дрожит, — наверное, деньги и все такое. И успех. То, что ты наткнулся на этот скрытый талант. Понимаешь? В этом моя проблема, — горюет он, — нет никаких талантов.

Фрэнк Бегби снова глубоко вдыхает и ловит шанс внести легкомыслия, которое ему очень нужно:

— Ты был неплохим домушником и вором.

Спад закрывает глаза, открывает их через несколько секунд и осознает всю странность комнаты:

— Да, и ты знаешь, куда меня эти таланты привели, — говорит он. — Но у тебя все хорошо, у Марка все хорошо, хотя мы знаем что он ходил в университет, и Больной... пока есть девушки для эксплуатации, у него все будет хорошо. Но как это произошло с тобой, Фрэнк? Как Фрэнк Бегби... как Фрэнк Бегби... вышел из всего этого, как кот, которому дали сметану?

— Слушай друг, я тебе уже сказал, — нетерпеливо говорит Франко, — это просто произошло. Встретил правильного человека в правильное время, получил немного поддержки, нашел то, что нравится делать...

Он выдыхает, когда к ним подходит Мартин. Его агент — очень сдержанный человек, но его глаза остекленели, а зрачки увеличились от волнения. Он указывает на большую картину на одной из стен. Изображение человека, привязанного к железной дороге:

— «Кровь на Дороге», ее купил Маркус Ван Хелден за один миллион, Джим! Одну картину!

— Фунтов или долларов?

— Ну, долларов. Но это в два раза больше, чем ты когда-либо получал за единственную картину.

— Галерея получает половину, так что это полмиллиона. Ты получишь сто тысяч, это четыреста тысяч. Налоговая получает сто пятьдесят, это четверть миллиона долларов, или около ста восьмидесяти тысяч фунтов.

Брови Мартина поднимаются. Ему сложно понять мышление своего клиента. То, что получают другие, кажется, беспокоит его гораздо больше, чем собственная прибыль.

— Ну, такова жизнь, Джим...

— Да, так и есть.

— Но это картина, которая поднимает планку для твоих других работ. Делает тебя премиальным художником в глазах коллекционеров.

— Возможно, — безучастно говорит Джим Фрэнсис, пока они встают напротив картины, а Спад пошатывается за ними. На картине изображена окровавленная фигура, привязанная к рельсам.

— Выглядит, чисто, как Марк, — взволнованно пропевает Спад.

— Немного, — неохотно признает Франко, посматривая на Рентона около дек. — Я не думал о нем тогда. Должно быть, подсознательно.

— Эта галерея, мужик... ужасно шикарная, у меня мурашки побежали, как только я зашел. У меня есть кетамин, и это единственный способ пройти через это, — заявляет Спад Бегби и Мелани, а потом внезапно направляется в сторону стальных ступеней.

Вместо того, чтобы спуститься к выходу, разум Спада задурманивается, и он поднимается на пустой верхний этаж. Комната там — точно такая же, как и внизу, но пустая.

Где все?..

Он едва осознает, что берет у стены пожарный шланг. Начинает разматывать. Смотрит на него. Отбрасывает. Включает кран, потом уходит, не обращая внимания на то, что шланг прыгает по полу, как бешеная змея и стреляет водой под высоким давлением. Возвращается обратно к пожарному выходу, потом чувствует, что падает, но не так безопасно, как в DMT-трипе. Мечущаяся паника прорезается через анестетик наркотика. Он рефлекторно протягивает руку, пытаясь остановить падение, хватается за торчащую трубу, чтобы устоять. Осознает, что снова скользит, потому что труба отрывается от стены. Потом она ломается. Спад падает через несколько ступенек, река холодной воды вылетает из разорванной трубы на лестничную площадку.

С помощью перил Спад встает на ноги. Он спускается по лестнице почти вслепую, идя на музыку, почти врезавшись в официанта с подносом. Люди охают и расходятся, пока Рентон бежит от дек, чтобы подхватить его.

— Еб твою мать, Спад, — хватает он друга за тощие плечи, дает ему бокал шампанского.

— Система, Марк... она победила нас всех, Марк.

— Нет, друг. Мы непобедимы. Нахуй систему.

Спад смеется, как гиена, пока Рентон помогает ему сесть на стул рядом с деками. Карл N-Sign Юарт играет мягкий, душевный хаус, разные партнеры Бегби — боксеры, бывшие футбольные хулиганы, зэки, рабочие и таксисты — начинают свободно смешиваться с художественной толпой, в то время как позеры идут в гардероб, как пассажиры «Титаника» к спасательным лодкам.

Рентон пытается уговорить Конрада немного сыграть. У него в гиг позже в SSEC.

— Все равно еще рано. Поиграй немного.

— Они не платят.

— Маленькое одолжение своему менеджеру?

Конрад смотрит на Рентона, будто он сумасшедший, но все равно соглашается сыграть, а Карл радостно уступает ему. Толстый молодой нидерландец играет свой первый трек на ура, менеджер поощряет его хлопком по спине:

— Продолжай, голландский мастер!

Потом Конрад кричит Рентону:

— Тут горячая девушка, — он указывает на молодую женщину, пьющую воду у танцпола. У нее убийственные скулы и гипнотизирующие зеленые глаза.

— Играй. Я помогу тебе с ней. Ты собираешься сыграть новый трек?

— Пригласи ее поехать со мной на гиг в SSEC. Если она пойдет, то тебе не придется, — говорит он с улыбкой и резко раздраженно и хмуро выговаривает, — ты и весь мир услышите новый трек тогда, когда я буду готов!

— Хорошо, — Рентон фокусируется на позитивном. Когда Конрад возвращается к работе, Рентон и Карл подходят к Джусу Терри. Он приветствует их объятиями:

— Молокосос в городе! И мальчишка Рентс тоже!

— Я люблю тебя, Теренс Лоусон, — говорит Карл.

— Худыш Лоусон! Ты ходил на финал Кубка? — спрашивает Рентон.

— Был билет, да, но я был по яйца в одной шлюхе.

— Неплохо, Тез, — говорит Карл.

— Ага, я смотрел игру по телевизору, пока трахал ее во все дыры. Сначала на диване, потом на кровати, привязав ее к металлической раме ее же шарфами «Хибс». Взял лучшее из обоих миров. Когда эти пезды лидировали 2-1, я держал напряжение, пока Стоукс не сравнял. Все еще трахал ее, когда Грей забивал победный гол. Финальный свисток, я вздохнул с облегчением и, блять, кончил в нее! Самый лучший трах, что у меня был!

Рентон смеется, потом кивает в сторону объекта желаний Конрада:

— Кто эта девушка?

— Была сосалкой гангстера, но я вытащил ее из этого дерьма, — говорит Терри. Он начинает рассказывать Рентону о какой-то недавней гангстерской войне. Босс молодой команды погиб, как и Тайрон с Ларри, два старых партнера Франко.

Больной и братья Биррелл присоединяются к Рентону, Карлу и Джусу Терри. Билли «Бизнес» Биррелл — бывший боксер, а также старый друг Рентона Раб, который написал сценарий к порнофильму, который они сняли. Спад все еще на стуле, голова вывернута, глаза закатываются, слюни стекают с уголка рта. Франко рядом с Мелани, разговаривает с гостями.

— Не могу дождаться возвращения домой, — слышит Рентон старого друга, который пропевает больше с калифорнийским акцентом, нежели, чем с шотландским. Но он все прекрасно понимает, его акцент тоже растворился из-за жизни в Голландии. Больной тоже подобрал тоскливый, фальшивый акцент жителя столицы, хотя шотландский акцент все еще прослеживается в его речи. Только Спад (он смотрит на это месиво, рухнувшее на стул рядом с деками) остался настоящим.

Никто не замечает, что потолок вздулся. Больной избегает грудь, которая, буквально, упорно мельтешит перед глазами, и смотрит через плечо дамы на Марианну, одетую в голубое платье. Она пришла с молодыми мужчиной и женщиной. Терри откалывается от компании и сразу направляется к ней. Он закидывает ее вопросами, обычная техника Лоусона...

— Извините меня, — обращается Больной к грудастой женщине, направляясь к Терри и Марианне.

Рентон смотрит, как тот отрывает Марианну от разгневанного Терри и ведет ее к пожарному выходу. Как только они пропадают, потолок падает и вода льется вниз.

— Спасайте работы, — кричит Мелани, снимая картину со стены.

Все изумленно застывают, а потом бегут, чтобы избежать воды и обломков падающего потолка или попытаться спасти работы. Фрэнк Бегби остается бесстрастным:

— Если бы это был пожар в Вест Хейлс, где была бы семья в огненной ловушке и все шансы спасти их, пожарные сначала спасли бы художественные произведения тут. Я не понимаю этого.

— Джамбо-схема, — говорит Рентон, — я понимаю. — Пока Франко смеется, Рентон хватается за этот шанс, — один вопрос, Фрэнк, — он откашливается, — эти деньги... пятнадцать тысяч, почему сейчас? Почему ты хочешь их сейчас?

Фрэнк Бегби отводит Рентона подальше от ушей Мелани, которая помогает Мартину снять «Кровь на Дороге».

— Ну, после зрелых раздумий, я подумал, что ты прав. Это поможет всем нам двигаться дальше. Избавиться от этого дерьма прошлого, да?

— Но... конечно... я купил головы. С большой переплатой. Это больше, чем я тебе должен.

— Нет, друг, ты купил произведение искусства. Так написано на чеке продажи. Это нихуя не связано с твоим долгом.

— Ты не можешь нанести мне такой удар... пожалуйста, Фрэнк, мне сложно, друг, у меня...

— Я ничем тебя не бью. Я больше этого не делаю. Ты украл у нас; в конце концов, ты предложил отплатить. Ты отплатил Спаду. Ты отплатил Больному, только чтобы снова его кинуть.

— Но я снова отплатил ему! — Рентон съежился от своего голоса, высокого, детского крика.

— В любом случае, я решил, что не хочу трогать эти деньги. Потом ты пытался манипулировать мной покупкой голов, в которых ты не заинтересован.

— Я пытался отдать тебе то, что твое!

— Это не было мотивом, — говорит Франко, пока снаружи вопят сирены. — Ты хотел, чтобы тебе было лучше. Закрыть счет. Обычное дерьмо анонимных алкоголиков и наркоманов.

— Должна быть дихотомия... разделение... — запинается Рентон, — разница между двумя, им нужно быть отдельно друг от друга?

— Я знаю, что такое ебаная дихотомия, — огрызается Франко. — Я говорил тебе, что переборол дислексию в тюрьме и не перестаю с того самого момента читать. Ты думал я, блять, вру тебе?

Рентон проглатывает свое молчание:

— Нет...

— Докажи тогда свою мотивацию. Докажи, что я вошел в твои расчеты. — Франко наклоняет голову. — Сделай все правильно. Отплати мне!

И Фрэнк Бегби уходит, оставив разум Рентона размотанным через время и континенты, пока он стоит в хаосе, созданном Спадом. Владелец галереи смотрит на все с беспомощной ненавистью, Мартин бегает, снимая последние работы. Конрад расстроен из-за воды в диджейском оборудовании и громко кричит. Карл не может понять почему, все его оборудование — наушники и флешка. Пожарные и сантехники приезжают с неприличной спешкой, пока обслуживающий персонал занимается своими делами, а гости охают, ноют и разговаривают. Снаружи пожарная сигнализация продолжает визжать, как королева драмы, когда все уже, казалось, уладилось. Рентон врос с корнями в одной горящую в голове мысль: Бегби знает, что я без гроша в кармане. Он снова победил меня. Я не могу этому позволить снова произойти.

И Больной, который стоил ему всего, уходит с Марианной. Бегби был бы рад двадцати тысячам за эти головы, но Больной через Форрестера обчистил его. Это неприемлемо.

30. Больной — брачное спасение

Смешная выставка Бегби была обязательной. Я жаждал увидеть расстроенную моську Рентона, зная, что нанял Майки выебать его финансовое состояние ставками на бесполезную работу Франко. Конечно, бронзовая голова вообще не похожа на меня. Да, красивые скулы, крепкий подбородок и благородный нос присутствуют, но нет пиратских глаз. Но Франко преподал вишенку на торте: темпераментный художник решил, что, в конце концов, он хочет свои деньги от сделки! Соль на раны Рентса, ловкий штрих, свидетельствующий о том, что я не был связан с Фрэнком Бегби. Майки осведомил меня: одно удовольствие было смотреть на предательскую рыжую моську Рентона! Жаль, что я пропустил это.

В галерее Рентон держит дистанцию, демонстрируя невозмутимость, но не может контролировать себя рядом со мной. Он болтает о деках с Юартом и его толстым голландским ребенком. Но все это — прелюдия для основной причины его появления, Марианны, которая приплыла на выставку бледная, как призрак в голубом платье. Она в компании молодого парня и девушки; оба хорошо выглядят, но это пустые и одноразовые уебки, таких можно найти за бархатным занавесом любого пафосного отеля на Георг Стрит. Молодого парня — либо любовника, либо парня девушки, — без особых усилий отшвыривает в сторону Джус Терри.

Поэтому время внезапно стало существенным. Я покидаю своих непривлекательных партнеров и медленно иду к ним:

— Терри... Извини, дай нам пару секунд. Марианна, нам надо поговорить.

— Ох, правда надо? — она окидывает меня холодным насмешливым взглядом, от которого всегда зудели мои яйца. — Ты можешь пойти нахуй.

— Ага, это может подождать, ты, уебок, — зло на меня зыркает Терри.

Но Марианна не отводит глаз. Она слышала мои обманчивые и соблазнительные речи так часто. Сколько еще я могу это делать? Сколько еще я могу вынуждать ее верить? Я чувствую, как эмоции разрывают меня изнутри, когда я представляю себе нас обоих, пораженных смертельной болезнью и оставшимися всего с несколькими месяцами жизни. Смесь песен Бобби Голдсборо «Honey» и Терри Джексона «Seasons in Sun» играют у меня в голове, пока мой голос становится низким и глубоким:

— Пожалуйста, — впустую умоляю я, — это очень важно.

— Хорошо бы, если так, — огрызается она, — но я в ебаной игре!

— Правильно, хорошо бы, — яростно говорит Терри, пока я беру за руку неподатливую Марианну и мы идем к пожарному выходу. Лоусон! Блокирован Уильямсоном! Атака нападающего Стенхауса была почти успешна, но центральный итальянский защитник, Пирло Лита, появляется из ниоткуда со своевременным подкатом!

На лестничной площадке пожарного выхода она озадаченно смотрит на меня:

— Ну? Какого хуя ты хочешь?

— Я не могу перестать думать о тебе. Когда ты плеснула тот напиток мне в лицо на Рождество...

— Ты, блять, заслужил это. И даже больше! Относишься ко мне, как к дерьму!

Я вдыхаю больше воздуха и позволяю себе задрожать кокаиновым отходняком:

— Ты знаешь, почему я это делаю? Почему меня тянет к тебе, а потом я отталкиваю тебя?

Она молчит, но ее глаза выпучиваются, будто ее неплохо трахают. Не жалким пресвитерианским пенисом Юэна, а настоящим монстром, размером с посох Папы Римского. Настоящим итальянским жеребцом!

— Потому что я схожу с ума по тебе, — говорю я трезво. — Всегда так было и всегда так будет.

— Ну, у тебя забавный метод показывать это!

Небрежная защита предоставляет возможность забить! Я поднимаю руку к ее лицу, поправляю ее волосы, чтобы погладить по щеке, пока смотрю на нее увлажнившимися глазами.

— Потому что я, блять, испуган, Марианна! Испуган обязательствами, испуган любовью, — и моя рука падает ей на плечо, а я начинаю опускаться на колени. — Знаешь песню 10сс «I’m Not in Love»? Ту, где парень поет, что он отчаянно погряз в любви, но очень пытается это отрицать? Это моя песня тебе, — и вижу, как ее лицо невольно вспыхивает. — Я — тот парень! Испуган интенсивностью чувств, которые испытываю к тебе.

— Ох, отебись, Саймон...

— Смотри, ты не хочешь этого слышать и я, блять, не виню тебя. Знаю, что ты думаешь: как у него внезапно появились яйца, чтобы стать мужиком, и рассказать о своих ебаных чувствах? — я смотрю на нее. — Ну, ответ — это «ты». Ты задала курс. Ты верила в меня. Ты показывала мне любовь все эти годы, пока я был слишком испуган, чтобы ответить взаимностью. Теперь я заканчиваю убегать и прятаться, — я падаю на колени возле ее ног и достаю кольцо. — Марианна Карр... Знаю, что ты поменяла фамилию, — добавляю, забыв ее новую фамилию, — ты выйдешь за меня замуж?

Она шокировано смотрит на меня:

— Это по-настоящему?

— Да, — говорю ей и всхлипываю. — Я люблю тебя... Прости за всю боль, что причинил тебе. Хочу провести остаток своей жизни, исправляя все это. По-настоящему, — говорю я, представляя, как она повторяет эту историю друзьям в каком-нибудь винном баре на Георги Стрит. Он сказал, что это по-настоящему. — Пожалуйста, скажи «да».

Марианна смотрит в меня. Наши души сливаются вместе, как пастель в горячем рту — ее горячем рту — и я думаю о первом разе, когда мы трахнулись, когда ей было пятнадцать, а мне семнадцать, и обо всех десятилетиях, которые я соблазнял ее и в итоге был соблазнен ей.

— Боже... я, наверное, пиздец сумасшедшая, но верю тебе... Да! Да! — поет она, пока поток воды течет вниз по лестничной площадке, намачивая наши ноги.

— Что за хуйня? — встаю я, и тут Рентон. Видя, как мои штаны мокнут, я вытягиваю руки. — Марк! Угадай что! Я только что... — Его голова прилетает мне в лицо.

31. Рентон — расплата

Мой лоб чувствует сладкий, охрененный хруст переносицы уебка. Он бьет рукой по перилам, звук разносится гонгом по лестничной площадке, но это не останавливает его падения. Смотреть, как дрочила катится вниз по ступенькам, как та старая игрушка-пружинка — прекрасное зрелище. Он останавливается, ударившись о холодный металл у изгиба пожарной лестницы, вымоченный водой, текущей по ступенькам. На секунду страх парализует меня: я боюсь, что он сильно ударится, пока падает. Марианна помогает ему, держит его голову, кровь хлещет из погнутого, как в мультике, носа на голубую рубашку и бежевый пиджак.

— Еб твою мать, Марк, — кричит она на меня, и ее глаза сверкают бешенством.

Я подхожу ближе и жду, пока не слышу его протест:

— Трусливая атака... так недостойно...

— Так чувствуются сто семьдесят пять тысяч, ты, уебок!

Зубы Марианны оскалены, кончик носа красный, она рычит на меня:

— Как ты мог это сделать?! У меня нет чувств к тебе, Марк! Это было всего лишь на один раз! И это после того, что ты мне передал?!

— Я не... Я...

Больной встает на ноги. Его нос выглядит изогнутым и деформированным. Я снова тревожусь, будто нашел и потом испортил спрятанное сокровище; теперь, когда я подправил его лицо, стало легко заметить, что благородный хобот был главным источником его харизмы. Теперь беспорядочные бордовые сгустки капают на железный пол. Его стеклянные глаза до краев заполняются яростью, переключаясь с меня на Марианну:

— О ЧЕМ ВЫ, БЛЯТЬ?

Толпа поклонников искусства на носочках проходит мимо нас напряженно и робко.

Марианна пытается сказать, что я передал ей... Вики... еб твою мать, наверное, я передал Больному хламидию! Пришло время моего бегства.

— Я оставлю вас, влюбленных голубков, наедине, — говорю им, возвращаясь обратно в хаос. Дверь распахивается, чуть не ударив меня в лицо, пока другая группа людей проходит мимо меня, плеща ноги в воде.

В выставочной комнате обеспокоены все, кроме Бегби, которого, кажется, не ебет, что его работы могут быть испорчены. Вода продолжает стекать по стенам, но он стоит с довольной улыбкой, которая была у него раньше после резни в баре или на улице. Из нервного мудилы, который выходит из себя из-за пустяков он превратился в уебана, которого ничего не волнует. Ищу Конрада — только чтобы убедиться, что ожиревший голландский маэстро исчез в лимузине с уродливой моделью, и по трассе М8 едет на гиг. Потом я сваливаю оттуда, направляясь к другому выходу, чтобы не столкнуться с Больным и Марианной. Выбираюсь через уходящие толпы в спокойную ночь и иду в отель. Прохожу мимо Спада, припаркованного на тротуаре. Он развалился на руле и корзине его скутера для инвалидов в глубоком сне. Если я его разбужу сейчас — подвергну его большому риску, так как он попытается поехать домой. Лучше оставить. Я направляюсь по средневековым холмам города в свой отель.

После глубокого, удовлетворительного сна, я просыпаюсь на следующее утро и вижу Конрада в отеле за завтраком с зеленоглазой милашкой. Каждый, кто думает, что богатство и слава не являются афродизиаками, должны посмотреть на эту маленькую красавицу с этим богатеньким уродцем. Я киваю, улыбаюсь им и сажусь один в несколькими столами дальше. Ненавижу буфетный завтрак в отеле, поэтому заказываю себе овсянку с ягодами из меню. Звоню в свой банк в Голландии, проверяю мои финансы на отвратительной смеси голландского и английского, из-за чего меня переключают между несколькими специалистами. Смотрю на Конрада, который покидает девушку трижды во время моего разговора, чтобы наполнить свою тарелку — яйцами, беконом, сосисками, черным пудингом, картофельными лепешками, фасолью, помидорами и выпечкой — шоколадным круассаном — и, почти извращенно, порцией свежих фруктов и йогурта. Потом, пока модель трещит о зависимости, он ест как лошадь, пока я все еще вишу на линии, пытаясь разобраться, как они могут выдать мне мои деньги. Ну, уже больше не мои. Мне не хватает три тысячи и нужно оформить овердрафт, но они дают разрешение на деньги, которые я должен Франко.

Теперь мне нужно пойти в шотландский банк, куда отправили перевод, я быстро говорю Конраду, что у меня неотложное дело, и мы встретимся в отеле через час, чтобы лететь в Амстердам. Банк в самом низу Нью Таун, и нигде нет такси до самого Маунта — а я уже почти пришел. Они выдают мне деньги, пятнадцать тысяч и четыреста двадцать баксов, насчет которых передумал Франко. Поверх тех денег, что я потратил на ебаные головы, которые скоро отправятся в Амстердам. Именно эта маленькая сумма обчистила меня. И для нее Франко отказался дать мне банковскую информацию, требуя выплату наличкой. Я вообще без гроша, единственное ценное, что у меня есть — это квартиры в Амстердаме и Санта-Монике, одну из них мне придется продать. Но Фрэнк Бегби или Джим Фрэнсис, или как он там себя уебок называет сейчас, бросил ебаный вызов и я отвечу.

По моей просьбе я в встречаюсь с ним в кафе возле моста Георга IV. Он уже там, когда прихожу я, в очках, одетый в харингтон, допивает чашку черного кофе. Я сажусь со своим чаем и придвигаю ему конверт через стол.

— Все там: пятнадцать тысяч и четыреста двадцать фунтов стерлингов.

На секунду я подумал, что он просто засмеется, и скажет мне, что издевался надо мной. Но нет.

— Неплохо, — говорит он, пряча деньги в карман и вставая. — Думаю, на этом наши дела закончены, — говорит он, как в плохой мыльной опере. И уебок просто выходит из двери, даже не обернувшись.

Все, что было в моей груди, превращается в камень и ухает вниз. Я чувствую больше, чем предательство. Понимаю, что Франко чувствовал годы назад и почему он хотел, чтобы я это испытал: полное и бесповоротное чувство отказа. Отвержения. Одноразовости. Бесполезности. Я правда думал, что мы были больше, чем это. Но и он тоже, тогда, в его ебанутой манере. Так что мудила победил меня, вышел победителем, когда столкнул меня с пустым уебком, которым я когда-то был, или, наверное, все еще остаюсь. Даже не знаю. Нихуя не знаю.

Кроме осознания того, что у меня не было шансов выйти победителем. Помимо страха, было еще чувство вины: это заебывало меня все эти годы. Франко не проведет ни одной бессонной ночи. Этот мудила не волнуется о других людях. Он такой же психопат, как и раньше, просто другой тип. Не физически жестокий, а холодный эмоционально. Бедная Мелани перешла дорогу медведю. По крайней мере, я закончил с ним. И полностью выебал себя в процессе, но закончил с уебком, окончательно.

Я сижу совершенно опустошенный, но наконец-то свободный, и проверяю е-мейлы в телефоне. Одно от подруги Вики, Уиллоу...

willowtradcliffe@gmail.com

Mark@citadelproductions.nl

Subject: Vicky

Привет, Марк,

это Уиллоу, подруга Вики. Если ты помнишь, мы пару раз встречались в Лос-Анджелесе. Хочу сказать, что Вики переживает сейчас тяжелые времена. Я не знаю, может ты слышал, но на прошлой неделе ее сестра разбилась в автокатастрофе в Дубае. Вики сейчас в Англии, похороны послезавтра в Солсбери. Я знаю, что вы расстались, но не знаю из-за чего. Она очень скучает по тебе, и я знаю, что будет благодарна, если ты свяжешься с ней в это очень сложное для нее время.

Надеюсь, ты не думаешь, что это самонадеянно или неуместно связываться с тобой вот так вот.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Мэтт передает привет, он послушал тебя и начал учиться на сценариста.

Всего хорошего,

Уиллоу.

Всемогущий ебаный Иисус...

Я звоню Конраду, ссылаясь на личную ситуацию. Он груб, но, увы, ему придется одному лететь обратно в Амстердам. Я бронирую рейс до Бристоля и билет на поезд до Солсбери.

32. Просто выстрелить

Работа окончена — разбогатевший и удовлетворенный Джим Фрэнсис позволяет себе расслабиться и насладиться своим первым полетом в первом классе. Конечно, они балуют тебя. Теперь будет сложно вернуться в эконом-класс. Он отказывается от бесплатного алкоголя, предложенного улыбчивой стюардессой. Думает о том, как бесплатный алкоголь может превратить любую ситуацию в вероятную кровавую баню. Опухший и красный, как помидор, бизнесмен сидит перед ним, неприятный и важный, требовательный к стюардессам. Лицо, которое треснет от одного удара. И эти белые коронки на зубах легко выпадут от хорошего хука в челюсть. Может быть, заточка, как дирижерская палочка, запиханная в пятнистую шею, выпьет шок из выпученных глаз, пока кровь из сонной артерии будет обильно бить струей по всей кабине. Крики и вопли паники, оркестр Джима Фрэнсиса, нет, Фрэнсиса Бегби, оценил бы такие дела.

Иногда он скучает по алкоголю.

Достаточно долгий перелет. Как всегда, затяжной и утомительный. Первый класс делает его более приемлемым, но не меняет сути. Он чувствует упадок сил. Как они пересыхают в нем. В тюрьма он был здоровее. Как люди могут так жить? Рентон: никогда не съебывает с самолетов.

Мелани сидит рядом с ним, нехарактерно резкая. Это волнует Джима Фрэнсиса, так как он восхищается и черпает силы от природного спокойствия и безмятежности его жены. Пока он смотрит фильм, он чувствует, как ее глаза перебегают с Киндела на него.

— О чем ты думаешь, Джим?

— О детях, — поворачивается к ней Джим. — Не могу дождаться, когда увижу их. Мне не нравится так долго находиться без них, даже несколько дней. Я хочу видеть каждую секунду их взросления.

— Мне страшно забирать их домой от матери, зная, что он все еще преследует нас.

— Он, должно быть, уже успокоился, — отвечает спокойно Джим, пока призрак фиолетового лица Гарри, висящего на шланге с высунутым языком мелькает у него в мыслях. — Несмотря на это, у нас все еще есть запись. Он будет вести себя хорошо, увидит свои ошибки, полечится. Я думал, он говорил, что ходит на встречи анонимных алкоголиков.

— Я не уверена.

— Эй! Ты — либерал, должна видеть лучшее в людях, — смеется он. — Не позволяй жалкому, слабому гневу подорвать твои убеждения!

Мелани не в настроении, чтобы ее дразнили:

— Нет, Джим, он одержим! Психически болен, — ее глаза расширяются. — Мы могли бы переехать в Лос-Анджелес. Наверное, даже в Нью-Йорк. Майами. Там отличная арт-обстановка...

— Нет, он не заставит нас бежать, — холодно говорит Джим Фрэнсис голосом, который беспокоит их обоих, будто он из прошлого, о котором они оба отлично знают. Он быстро сменяется на мягкий трансатлантический, споря, — мы не сделали ничего плохого, я не сделал ничего плохого. Санта-Барбара — твой дом. Мой дом.

Определенно, эта поездка в Шотландию вышла насыщенной. Рентон пытался быть, блять, умником, и купить «Главы Лита». Ну, он получил их и за какую цену! Будь осторожнее в своих желаниях, мальчишка Рентс! Джим торжествующе расслабляется, погружаясь в сонливость, выбрав фильм Чака Понса о войне в Персидском заливе. «Они выполняли свой долг», который рекомендовал Спад.

Понс играет солдата военно-морского флота, который бежал из иракской тюрьмы и наткнулся на лагерь в пустыне, где гуманитарные работники находятся в заложниках. Проникнув в лагерь он узнает, что неуловимое оружие массового уничтожения находится там. Он влюбляется в одного из гуманитарных работников, которую сыграла Шармейн Гаррити. Потом — мощная экшн-сцена, где актер свисает с крыла самолета, что доказывает, что Чак не боялся высоты. Но в настоящей жизни важно иметь зеленый хромакей, страховку и каскадеров. Джим уснул сразу после самой запоминающейся фразы Чака, где он говорит иракскому генералу:

— Скажи своему боссу, мистеру Саддаму Хусейну, что этот американец не любит песок в индейке, и он настроен доставить этих хороших людей домой ко Дню Благодарения!

В аэропорту они возвращают свой минивэн с парковки долгого ожидания, и Джим садится за руль, настроившись на двухчасовую поездку до Санта-Барбары, чтобы забрать дочерей и Сюзи, французского бульдога, из дома матери Мелани. На обратном пути Мелани за рулем, а Джим — на переднем пассажирском сиденье. Грейс в восторге, что они вместе, как как и малышка Ева, но она с укором смотрит на Джима:

— Мне не нравится, когда ты уезжаешь, папочка. Это меня злит.

Джим Фрэнсис смотрит на свою дочь:

— Эй, сопливый носик! Когда что-то тебя злит, что нужно делать? — Ева мотает головой. — Сделать глубокий вдох и сосчитать до десяти. Ты можешь это сделать?

Ребенок кивает, закрывает глаза и агрессивно наполняет свои легкие воздухом. Мелани и Джим обмениваются улыбками — минивэн покидает шоссе 101.

Этой ночью, после того, как они уложили детей в кровати, и усталость уже начала наползать на них, Мелани сидит с мужем на диване и, сжимая его руку, заявляет:

— Я так горжусь тобой. Ты так много сделал. Это не деньги, хотя они и открывают многие двери для нас. Мы можем поехать куда угодно.

— Мне нравится тут, — говорит Джим. — Санта-Барбара — отличный город. Детям нравится тут. Им нравится видеться с твоими родителями. У Грейс все отлично в школе, Ева скоро пойдет. Не волнуйся о Гарри, он одумается. И у нас есть запись.

Гарри прекрасно справлялся со слежкой. Он в одинаковой степени взволнован и встревожен тем, что семья Фрэнсисов вернулась. Он не рискует возвращаться к их дому, но дожидается, пока Мелани заберет старшую дочку из школы, а не бабушка ребенка, которая делала это раньше. Гарри едет за ними, узнает, что Джим тоже вернулся. Он рискует взглянуть в зеркало заднего вида, когда проезжает мимо, и видит его, спокойного, как смерть, наблюдающего за срущим щенком на газоне у дома. Повернув на узкую дорогу, которая ведет вверх сквозь квартал, где находится дом Фрэнсисов, Гарри останавливается. Прыгнув через забор в лесистую ограду, что идет к заднему двору его цели, он осматривается; кожаная сумка с штурмовой винтовкой висит через спину. Сверху он все еще слышит гул машин на автостраде. Держит дистанцию за маленьким дубом, окутывающим его густой листвой, и находит идеальную позицию.

Доставая и собирая винтовку, Гарри присоединяет прицел. Его сердце стучит от изумления, когда он видит, что его добыча выходит на задний двор! Гарри прицеливается в Джима Фрэнсиса, который нагибается, чтобы поднять дочь — младшую, более требовательную. К его шоку и холодному отвращению, он понимает, что сдвигает прицел ниже Фрэнсиса, на круглолицую головку его младшей дочери. Этот выстрел больше всего ранил бы Фрэнсиса, и ее, Мелани. Желание нажать на курок дурманит голову, и он понимает, что винтовка дрожит. Он сосредотачивается, собирает всю волю и убирает палец с курка.

Нет нет нет...

Только не дети. И не Фрэнсис, по крайней мере, пока Мелани не узнáет, кто он. Пока он не признáется ей в убийстве тех мужчин на пляже. Убивать легко. Но это плохой компромисс. Истинная месть, полное правосудие и искупление — основа благодати, и Гарри должен стремиться к ним.

Он снова нацеливается на Фрэнсиса, когда ребенок забегает в дом. Его жертва смотрит куда-то вдаль, и Гарри что-то пугает в этом уебке. Он чувствует призрачную веревку вокруг шеи и сердце сильно колотится.

Может, просто выстрелить...

Солнце уже почти над головой. Скоро линза прицела начнет блестеть через кусты, и Фрэнсис увидит это со своего заднего двора. Гарри опускает оружие, кладет в сумку и закидывает через плечо. Взбирается вверх по склону, перелезает через ограду. Садится в машину и едет в сторону автострады.

Поведение заклятого врага Гарри убеждает его, что теперь есть лишь один способ все решить. Когда он нападет, это будет решающий удар, и Джима Фрэнсиса не станет. Но этого будет недостаточно. Она узнает, о, да, Мелани узнает, за кого именно вышла замуж, какой дешевой и жалкой была ее лживая жизнь.

Часть четвертая

Июнь 2016

Брексит

33. Рентон — тайна Виктории

Поезд приезжает на станцию Солсбери. Я выхожу, попрощавшись с двумя новобранцами, с которыми общался все время моей короткой поездки из Бристоля. Мы обменивались историями, и я рассказал им о своем брате, взорванном тридцать лет назад в Северной Ирландии. Я моментально чувствую себя плохо, что разоткровенничался и расстроил их. Чем старше ты становишься, тем сложнее сражаться против социальной некомпетентности, ты становишься более склонным к эмоциональным вспышкам. Они были хорошими парнями и тот факт, что они в военной форме — доказательство того, что состояние нации не построишь, если ты сам не богат.

Я нервничаю, так и не получив ответа от Вики, после того, как сказал ей, что еду в Солсбери и на каком поезде. Сказал ей, что увижусь с ней позже на церемонии. Думаю, Уиллоу поняла все неправильно, и парень, который подарил ей болячку — последний, кого она хочет видеть на похоронах своей сестры. К моему удивлению, она ждет меня на платформе на станции. Сейчас она выглядит меньше, старше и напуганнее. Ситуация вырвала из нее жизнь. Обожженные калифорнийским солнцем волосы уже снова потемнели. Она выглядит удивленной и облегченно выдыхает, когда я обнимаю ее. Либо это, либо просто коснуться ее руки и сказать что-то холодное.

— Ох, Вик, мне так жаль, — шепчу я ей в ухо, и ее напряженное тело расслабляется в моих объятиях, говоря мне, что я делаю все правильно. И подумать только, я репетировал клишированное дерьмо типа «как ты держишься»? Это было бы неуместно, ее слезы ручьем текут по ее щекам и удушающие рыдания все наглядно показывают. Это почти как обнимать рабочего с пневматической дрелью. Но все, что я могу сделать — обнимать ее и ждать, пока она немного успокоится. Потом я шепчу ей в ухо то, что мы должны выпить чаю.

Она поднимает голову, ее глаза мокрые. Правильно, что она не накрасила глаза. Ее губы сжимаются в странной детской гримасе, которую я никогда раньше у нее не видел. Я беру ее за руку, мы выходим из краснокаменной викторианской станции и первое, что я вижу — красивый собор со шпилем, возвышающийся над городом. Она ведет меня в туристическую чайную на торговой улице. Суетливое заведение с низкими потолками и двумя женщинами — одна постарше, по виду решительный менеджер, другая — помладше и стажер, они общаются и чем-то занимаются за прилавком. Я заказываю себе чай и сконы. По просьбе Вики мы садимся подальше от окна. Конечно: она не хочет показывать себя своему городу в таком состоянии.

— Тебе не надо было приезжать сюда ради меня, Марк, — говорит она жалобно, ее голос ломается.

— Наверное, нам просто придется остаться при своем мнении,- — говорю я ей. Ебать, я бы взял на себя всю боль в мире сейчас, чтобы просто на мгновение облегчить душащую ее печаль. Я не могу поверить, что так долго хотел увидеть ее.

— Прости, — говорит она, сдерживая слезы, пока ее рука тянется ко моей и сжимает ее. — Это все так глупо и ужасно, и да, пиздец стыдно, — она вынужденно делает глубокий вдох. Ее голос все еще кажется детским, будто он идет откуда-то из глубин. — Я как бы встречалась кое с кем некоторое время, его звали Доминик... — она замолкает, когда молодая девушка, нервничая, приносит мой чай, заказанные сконы и ставит их на стол. Я улыбаюсь ей, ловлю неодобрительный взгляд менеджера, которая смотрит на меня, будто я собираюсь стать сутенером молодой девушки.

Когда она уходит, Вики продолжает:

— Доминик и я были в открытых отношения, но ты знаешь, что это... и он не следил за собой...

Блять... Я не верю в это... Не Вики, не моя английская роза... Моя английская роза Боннириггера...

— ... тебя не было, мы почти не разговаривали, было непонятно, куда мы двигаемся со всем этим, — она выглядит удрученно, — я чувствовала волну, но думала, что слишком самонадеянна...

Ебаный ад, мужик, какого хуя... Чайная комната ужасно английская, со шторами, забита артефактами старой страны и нежными фарфоровыми чашками и блюдцами. Я чувствую, что мы — как две палки семтекса в декоративной форме для торта. — Нам и правда не обязательно делать это сейчас, — говорю я ей, но знаю, что она не сможет остановиться, даже если захочет.

Вики трясет своей головой и напряженно улыбается, не услышав мое вмешательство:

— В любом случае, он передал мне кое-что, подарок, который он привез из Таиланда... — она смотрит на меня.

Так сложно ей это говорить. Ужасно видеть ее такой, но если бы она только знала, какое облегчение для меня — услышать это, думая, что это я подарил ей это.

— Это было еще до тебя и меня... ну, то, что у нас было, — она жует свою нижнюю губу. — Я не знала, Марк. Я передала это тебе, так? Так. Прости.

Я придвигаю свой стул к Виктории, притягиваю ее к себе, а моя рука обнимает ее:

— Это случается, малышка. Быстрый визит к доктору, неделя на антибиотиках — и все прошло. Это не так серьезно.

— Первый раз в жизни я получила ЗППП. Честно, — говорит она, в буквальном смысле положив руку на сердце.

— К сожалению, не могу сказать то же самое о себе, — признаюсь я, — хоть это и было давно. Но, как я уже сказал, это случается. Не могу тыкать в тебя пальцем из-за того, что ты с кем-то встречалась. Мой инстинкт говорит мне бежать, когда у меня появляются сильные чувства.

— Ты говорил, что был с женщиной, Катрин, достаточно долго. Ты не так сильно боишься обязательств, как думаешь, — говорит она великодушно.

— Это были эмоционально бесплодные отношения, и, наверное, тогда мне подходило это, — говорю ей, глядя на менеджера, которая смотрит на меня, будто я ротвейлер, который насрал ей в клумбу с цветами. — Потом появился Алекс и ему нужен был особый уход, поэтому я остался на более долгий срок, чем рассчитывал, пытаясь, чтобы отношения работали.

— Мне хотелось, чтобы ты не был так спокоен по этому поводу... Я имею в виду, ты передаешь болячку парню, а он говорит, что это не имеет значения... но я знаю, что это не так. Знаю, почему ты не связывался со мной.

— Нет... Я тоже встретился кое с кем, — признаю я. — Из моего прошлого. Ничего серьезного, и, как ты уже сказала, у нас все было неопределенно, но я думал, что это я заразил тебя.

— Боже мой, ну мы парочка, — облегченно вздыхает она. Мне интересно, верит ли она мне или думает, что я все выдумал, чтобы ей стало лучше.

— Как ты... Уиллоу... она знает о ЗППП?

— Да, она связалась со мной, и нет, она не знает о Вере. Как я уже говорил, это случается. Просто тупой маленький инцидент. Твоя сестра... вот что важно. Мне очень жаль, — я крепче прижимаю Викторию. Потом сильная вибрация проходит через меня, будто внезапно Марианна и Эмили забираются в мои мысли, и мои пальцы мучительно переплетаются с ее.

— Ты и правда хороший парень, Марк, — говорит Вики, вырывая меня от моего пульсирующего страха. Ебаные американские горки. Я даже не могу разговаривать. Думал, когда я стану старше, все будет проще. Нихуя.

Ее большие голубые глаза смотрят испуганно. Я хочу утонуть в них. И почти не реагирую на худший комплимент, который кто-то такой, как я, может получить: ты хороший парень. Для моих ушей из Лита это всегда эвфемизм, даже если она ничего такого не имела в виду. Иногда нужно переступить через себя. Переступить через все голоса, которые ты всегда слышишь в своей голове. Все это дерьмо, которому ты позволял определять себя: невежество, уверенность и сдержанность. Потому что все это говно, все. Ты ничто, кроме постоянного прогресса до того дня, пока ты не упадешь из этого мира в брюки мертвеца.

— Я люблю тебя.

Вики поднимает свою голову, смотрит на меня, и радость и боль проглядывают через ее слезы. Пузырь соплей взрывается в одной из ее ноздрей. Я передаю ей салфетку.

— Ох, Марк, спасибо, что ты сказал это первый! Я скучала по тебе. Боже, я пиздец, как люблю тебя, и думала, что я все проебала!

Я, блять, не умею получать столь высокие признания. Шутливо отвечаю, чтобы уменьшить невыносимое напряжение и ком внутри себя:

— Если ты говоришь о своем носе, то да. Если ты имеешь в виду тебя и меня, я боюсь, ты так просто не отделаешься.

Вики душераздирающе меня целует. Я чувствую, как соленые выделения капают на наши губы, и это любовь. Мы долго сидим, не обращая внимания на недружелюбный взгляд менеджера, и разговариваем о ее сестре. Ханна умерла в автокатастрофе в Дубае, где она была в отпуске от работы — организации, помогающей в Африке. У водителя на встречной полосе случился сердечный приступ, он потерял контроль и врезался лоб в лоб с ней, убив ее моментально. Как ни странно, он выжил, получив пару царапин. Вики смотрит на часы, и чувствуется, что она долго откладывала это:

— Нам нужно идти на церемонию, — говорит она.

Я плачу молодой девушке, оставляю неплохие чаевые. Она оценивающе улыбается, пока менеджер провожает нас недовольным взглядом. Выходим и идем через Королевские Сады вдоль травянистых берегов реки Эйвон.

— Тут красиво. Хотелось иметь больше времени, чтобы увидеть Старый Сарум и Стоунхендж.

— Дорогой, нам придется продолжить этот роман, вернувшись в Лос-Анджелес, твой акцент стал жестче, мне сложнее понимать тебя, — она смеется, а моя душа вспыхивает.

— И правда! Слишком долго здесь нахожусь в последнее время, вижусь со старыми друзьями.

— Мне страшно видеть своих, они были и друзьями Ханны.

Ебать, хотел бы я забрать ее боль, но это говорит элемент нарциссизма в любви. Это не твое. Все, что ты можешь сделать — быть тут.

Наверное, грубо так говорить, но большая шахматная стена на главном задние и башне крематория Солсбери — самое красивое, что я когда-либо видел. Когда скорбящие встречают друг друга, я оставляю Вики с ее мрачной обязанностью встречать гостей. Служитель, который замечает, что я любуюсь архитектурой, объясняет, что проектировали объект скандинавы. Меня это воодушевляет, а не делает мрачным; напоминает мне трип на DMT, это будто отправная платформа в следующую жизнь. Тем не менее, похороны — дерьмо, ведь это смерть молодой девушки. Очевидно, я не знал Ханну, но излияние чувств, горе и мучение — доказательство, что ее сильно любили. Они говорят о работе Ханны в VSO, с кульминацией в NGO в Эфиопии и Судане, потом — о работе в фонде по борьбе за права человека в Лондоне. Она именно тот человек, который никогда не причинил никому вреда, таких мало; она ушла, как благодетель.

— Хотел бы я с ней познакомиться, мне жаль, что я ее не знал, — говорю Вики.

Вместо этого я встречаюсь с оставшейся семьей Виктории и ее друзьями. Потускневшая жизненная сущность застыла в глазах матери и отца глазах, будто их опустошило и сломало. Я потерял двух братьев и мою ма, но я даже представить себе не могу, как они смогут вернуться к прежней жизни. Вики помогает, а они цепляются за нее. Они видят связь между нами и, похоже, что их это устраивает. Наверное, они хотели, чтобы я был моложе. Согласен, я думаю также.

Каждые похороны заставляют меня думать о людях, которых я знаю. О том, что мне нужно проводить больше времени с ними. Уйдет буквально пара минут для тестирования этого решения и я включаю свой телефон после церемонии в часовне. Читаю старый е-мейл от Виктории. Она не бросала меня, она предполагала, что это я бросил ее, потому что она заразила меня. Потом вижу три пропущенных звонка с городского номера Эдинбурга. Моя первая мысль: мой отец. Он здоров, но уже не молод. Все может измениться быстро. Когда снова звонит тот же номер, я отвечаю — и смотрю, как Вики и ее родители жмут руки уходящим скорбящим.

— Марк, это Элисон. Элисон Лозинска.

— Я знаю кто ты, Эли. Я узнал твой голос. Как ты?

— Хорошо. Но Дэнни...

— Спад? Как он?

— Его больше нет, Марк. Он умер утром.

Блять.

Только не Спад.

Только не мой товарищ по несчастью... Берлин... Какого хуя...

Я чувствую, как внутри разлетаюсь на кусочки. Не верю тому, что слышу. Нахуй это все.

— Но... ему становилось лучше...

— Сердце. Они сказали, что его сердце ослабло после отравления, после пожертвования той почки.

— Но... ох блять... как твой сын, — имя всплывает у меня в голове, — как Энди все это воспринял?

— Ужасно, Марк, он думает, что должен был помогать отцу больше.

— Он не мог быть родителем Спада, Эли, это не его вина.

Эли молчит достаточно долго, и я думаю, что она повесила трубку. Как только я заговариваю, ее голос снова звучит.

— Я просто рада, что Дэнни сделал что-то хорошее в своей жизни, пожертвовав почку ребенку.

Очевидно, что это рассказ, который он влил ей в уши и нахуй меня, если я его разрушу:

— Да, сделал хорошее дело. Как он... что случилось?

— Несколько дней назад у него был сердечный приступ. Это почти убило его, доктор сказал, что следующий станет последним. Слушай, Марк, Дэнни оставил кое-что для тебя. Пакет.

— Я завтра вернусь, — говорю и вижу, как Вики подходит ко мне. — Как ни странно, я сейчас на похоронах, в Англии. Мне нужно идти. Позвоню тебе позже и увидимся утром.

Я одновременно на всех на похоронах. Больше не турист в их печали, но варюсь в своем пузыре оцепенения. Мы возвращаемся обратно в город, в отель Кингс Хед на поминки, которые безумный я не могу перестать называть афтепати. Слишком много времени провел в клубах. После небольшого разговора Вики говорит:

— Мне нужен воздух. Пошли прогуляемся по Фишертон Стрит.

— С тобой куда угодно, — говорю я ей и беру ее за руку.

Когда мы выходим наружу, я начинаю говорить о Спаде. Сразу же извинившись, говорю ей, что понимаю — это не его и не мое время, но я только что узнал об этом и мне сложно. Она все понимает, затягивает меня в дверной проем магазина шерстяных изделий, обхватывает меня и крепко сжимает.

— Я не буду говорить, что понимаю то, что ты чувствуешь, потому что не понимаю. У моего брата Билли и меня были совсем другие отношения, не такие, как у тебя с Ханной. Но мы были молоды, когда я его потерял. Мне бы хотелось думать, что сейчас мы были бы ближе, если бы он был бы жив, — говорю я ей. Я не могу поверить своим ушам. И не понимаю, почему я скорблю сейчас по Билли после всех этих ебаных лет, как и о Спаде. Я хнычу, думая о них, и о старых друзьях: Томми, Мэтти и Кизбо.

— Мы с Ханной часто ругались, — смеется она. — У нас разница в год, и был одинаковый вкус на мальчиков. Можешь себе это представить?

Пока мы идем по улице, я думаю, что мы с Билли никогда не имели одинаковый вкус в девочках, хотя я и выебал его беременную невесту в туалете на его похоронах. Я протираю глаза, пытаясь стереть воспоминания. Да, я определенно считаю это скверным поведением. Потом Вики внезапно вздрагивает, будто читая мои мысли, но реагирует на что-то другое. Две девушки, хихикая, идут по узкой торговой улице. Наверное, идут в бар или еще куда-то, по дороге, по которой она с Ханной всегда ходили тинейджерами, либо когда возвращались домой. Каждое журчание фонтана их девичьего смеха было сокрушительным ударом по ней.

Я остаюсь на ночь у родителей Виктории и сплю с ней в односпальной кровати. Это не ее старая кровать, объясняет она; ее старую кровать выбросили после переделки комнаты около десяти лет назад. Я говорю ей, что мой отец не менял мою комнату с того момента, как я уехал, хотя я после Форта никогда не думал, что это мой дом. Мы шепчемся и целуемся, нежно занимаемся любовью, оба очищенные от хламидии. Сложно покидать ее следующим утром, я хочу, чтобы мы были вместе до того момента, пока не придется вернуться обратно в Калифорнию. Но сейчас ее родителям нужно больше времени, чем мне. Я не могу вытерпеть даже короткий перелет, поэтому выбираю долгую поездку на поезде до Эдинбурга, рассудив, что это даст мне больше времени на раздумья.

Когда приезжаю в город ранним вечером, я направляюсь к отцу, воспользовавшись своим ключом. Его нет дома, в этот день он ходит в «Докерс Клуб» со своими старыми друзьями. Знаю его распорядок после миллиона моих звонков. Кто, блять, знает, как он отреагировал бы на содержимое коричневого пакета, который принесла Элисон.

Элисон выглядит по-другому. Потолстела, но выглядит изысканно со своим лишним весом. Она всегда была живой душой, хотя всегда бежала от темного облака, висящего над ней. Которое, кажется, пропало.

Я рассматриваю коричневый пакет на своих коленях:

— Мне нужно открыть его сейчас?

— Нет, — говорит Эли. — Он сказал, что это только для твоих глаз.

Я кладу пакет под кровать и мы направляемся на Лит Валк выпить. У Эли все хорошо; пошла в университет, как мать-одиночка, изучать английский, потом в Морэй Хаус, а теперь преподает в старшей школе. И все же она не видит в этом победы:

— Я в больших долгах и навсегда в них останусь, у меня ужасно нервная работа, которая убивает меня. И все говорят, как я успешна, — посмеивается она.

— Только один процент людей успешен. Все остальные сражаются за крошки со столов этих ублюдков. И их СМИ постоянно говорят нам, что все хорошо, и это и наша вина. Скорее всего, правы насчет второго: не сри сам под себя.

— Еб твою мать, Марк, этот разговор пиздец, как вгоняет меня в депрессию, я слышу это каждый день в учительской!

Я понимаю намек. Нет смысла обсуждать все дерьмо этого мира, даже если его с каждым днем его больше и больше.

— «Хибс» выиграли Кубок! Невозможно не верить в революцию, преобразующую потенциал горожан в таких условиях!

— Мой брат был на поле. Он волновался, потому что у него пожизненный бан на «Ист Роуд». Я рада, что Энди никогда не интересовался футболом. Будто вся культура рабочего класса — дорога в тюрьму за то, что ты почти ничего не сделал.

— Кто теперь депрессивный? — смеюсь я. Она присоединяется ко мне, и годы уходят с ее лица.

Здорово снова увидеть Эли, мы неплохо выпили, оба немного пьяные, когда расходимся. Мы обмениваемся е-мейлами, объятиями и поцелуями.

— Увидимся на похоронах, — говорю я.

Она кивает и направляется вниз по Грейт Джанкшн Стрит. На этом отрезке Лита всегда все было плохо, насколько я помню; моя ма и тетя Элис водили меня в кафе и угощали соком; старый кинотеатр, давно закрытый, где я смотрел дневные фильмы по воскресеньям со Спадом и Франко; больница Лита, где мне наложили первые швы над глазом, после того, как какая-то пизда ударила меня сидением качелей на игровой площадке. Все заброшенные здания. Пересекаем реку по мосту, фантомному месту.

Отца все так же нет, старый ебаный синяк, и я решаюсь открыть пакет.

Сверху карточка. На ней написано:

Марк,

прости, друг. Тогда я не думал, что это будет значить так много для твоих родителей.

С любовью,

Дэнни ( aka «Спад»), целую

Карточка лежит на джинсах «Levi’s» 501-х. Постиранных и сложенных. Моя первая мысль «что за нахуй», а потом я все понимаю. Реклама Ника Камена. Билли собирается, надевает их, крутой жеребец, который любит себя и собирается выебать Шэрон или другую маленькую пташку. Пока я, вынужденный девственник, лежу на кровати, читаю NME, думая о девочках из школы, и полыхает мое желание сорвать свою вишенку из хорошего сада. Там, где грузовые поезда не ходили годами. Позволяю ядовитому уебку уйти, чтобы я смог погонять лысого на Сьюзи Сью и Дебби Харри в любезно предоставленных IPC журналах.

Потом моя ма влетает в мою комнату за одеждой для сушки, с потекшей от слез тушью, как у Элиса Купера, впервые заговорившей со смерти Билли, кричащей, насколько я помню, о том, что они забрали все, даже забрали джинсы ее малыша...

А они все это время были у Спада. Не смог их даже продать или отдать. Слишком было стыдно возвращать их мне, сентиментальный ворующий цыганский уебок. Я могу представить его: сидит, дрожащий от отходняков, на задней скамейке в церкви Святой Мэри, смотрит на мою ма, ставящую еще одну свечку за Билли, и, наверное, слышит, как она сказала: почему они забрали его одежду, его джинсы?..

Билли всегда был тридцать четвертого, я — тридцать второго. Интересно, налезут ли на меня. Кто знает загадки разума Мерфи, размышляю я. Не могу рассказать Эли об этом, по крайней мере, не сейчас. Это отец ее сына.

Под джинсами пакет. Я открываю его. Толстый напечатанный манускрипт с заметками, написанными от руки. Поразительно, но написано в стиле моих старых нарк-дневников, те, с которыми я всегда собирался что-то сделать. Шотландским сленгом, к которому сложно привыкнуть. Но через несколько страниц я все прекрасно понимаю. Ебать, очень даже прекрасно. Лежу на подушке и думаю о Спаде. Слышу, как вернулся мой отец, прячу толстый манускрипт под кровать, выхожу поприветствовать его.

Мы ставим чайник и говорим о Спаде, но я не упоминаю о джинсах Билли. Когда он идет спать, понимаю, что не могу уснуть и мне нужно еще выговориться, поделиться всеми этими мрачными новостями. Я не могу говорить с Больным. Жалкая ситуация, но я просто не могу. Почему-то единственный человек, о котором думаю, это Франко, но не то, чтобы его все это ебало. Я отправляю ему сообщение:

Нет лучшего способа это сообщить, но Спад умер этим утром. Его сердце не выдержало.

Уебок отвечает моментально:

Плохо

И это предел его волнения. Первоклассное уебище. Я разъярен и пишу Эли об этом.

Милосердный ответ приходит моментально:

Просто он такой. Иди спать. Спокойной ночи. Целую

34. Форт против Банана Флэт

Солнце упорно светит в безоблачном небе, будто предлагая потенциальному нарушителю план приплытия из Северного моря или Атлантики для честной предупреждающей борьбы. Лето превосходит все ожидания, но теперь есть признаки реального сопротивления. Старый порт Лита из-за жары растянулся вокруг двора церкви Святой Мэри, от ветхого торгового центра Киркгейт, построенного в 70-х, с пристроенными сбоку квартирами, до граничащей с пристанью улицы Конститьюшн.

Несмотря на мрачные обстоятельства, Марк Рентон и его девушка Виктория Хопкирк не в силах сопротивляться нервному легкомыслию, которое наполняет их в преддверии ее первой встречи с Дэйви Рентоном. Отец Марка никогда не ступал ногой в католическую церковь. Как протестант из Глазго, он изначально возмущался из-за церковных основ, но его упрямое сектантство наконец-то начало ослабевать, теперь он видит в этом соперника в борьбе за внимание жены. Это было убежище его Кэти, свидетельствующее о жизни, которую он не мог разделить. Вина разрушает его, потому что теперь это кажется таким банальным. Чтобы успокоить нервы, Дэйви выпивает немного больше, чем должен был. Увидев своего сына в церковном дворе с его англичанкой, но живущей в Америке, он пытается сделать лихую пародию на Бонда, целуя руку Вики и утверждая:

— У моего сына никогда не было хорошего вкуса на женщин, — а затем язвительно добавляя кульминацию, — до сегодняшнего дня.

Это так нелепо, что они оба громко смеются, заставляя Дэйви присоединиться. Тем не менее, эта реакция вызывает карающий взгляд от Шивон, одной из сестер Спада, и они усмиряют свою радость. Они здороваются с другими мрачными скорбящими, заходя в церковь. В нагруженном иконами стане нереформистского христианства Виктория поражена контрастом с церемонией ее сестры. В гробу с открытой крышкой лежит тело Дэниела Мерфи, подготовленное к панихиде.

Рентон не может избежать встречи с Больным, который пришел с Марианной. После сдержанных кивков друг другу они молчат. Каждый из них хочет поговорить, но ни один не может победить могучую гордость. Они старательно избегают встречаться глазами. Рентон замечает, что Вики и Марианна обмениваются взглядами, и понимает, что нужно держать дистанцию.

Они проходят у гроба. Рентон беспокойно замечает, что Дэниел Мерфи выглядит несомненно здоровым, лучше, чем за все тридцать лет жизни. Гробовщик заслужил медаль за свою работу. Шарф, который он нашел на стадионе в Хэмпдене, сложен у него на груди. Рентон думает о DMT-трипе и о том, где Спад сейчас. Это возвращает его в этот меняющий жизнь опыт, раньше он думал о нем, как о полностью погасшем; как о Томми, Мэтти, Сикер и Свони раньше. Теперь он искренне не знает.

Священник встает и выдает стандартную речь. Большая семья Спада дрожит под скудным одеялом психологического комфорта, который он предоставляет. Все протекает без происшествий, пока сын Спада, Энди, не встает за отполированную кафедру для речи о своем отце.

Для Рентона Эндрю Мерфи выглядит, как молодой Спад, это просто поразительно. Голос, исходящий от него, сразу подрывает это впечатление — он более образованный, более мягкий, с нотками северного английского.

— Мой отец работал переносчиком мебели. Ему нравился физическая труд, он любил оптимизм, который люди ощущали при переезде в новый дом. Когда он был молод, его уволили. И целое поколение — когда они избавлялись от всех работников ручного труда. Отец не был амбициозным человеком, но он по-своему был хорошим, верным и добрым к своим друзьям.

От этих слов Рентон чувствует невыносимую боль в груди. Его глаза заполняются слезами. Он хочет взглянуть на Больного, который сидит позади него, но не может.

Эндрю Мерфи продолжает:

— Мой отец хотел работать. Но у него не было навыков и квалификации. Для него было очень важно, чтобы я получил образование. Я получил. Теперь я адвокат.

Марк Рентон смотрит на Элисон. Сквозь ее слезы блестит гордость за выступление сына. Кто, он думает, произнесет речь о нем? Когда он думает об Алексе, что-то застревает у него в горле. Когда он умрет, его сын останется один. Он чувствует, как Вики сжимает его руку.

Эндрю Мерфи изменяет настрой:

— И через несколько лет, может быть пять, я буду так же сокращен, каким и он когда-то. Адвокаты пропадут, как рабочие до него. Устареют из-за искусственного интеллекта. Что мне делать? Ну, тогда я узнаю то же, что чувствовал он. И что я скажу своему ребенку, — указывает он на свою девушку с раздувшимся животом, — через двадцать лет, когда не будет рабочих и адвокатов? Есть ли у нас другой план, кроме того, как разрушать нашу планету и отдавать все богатым? Жизнь моего отца была прожита впустую, и да, многое из этого — его личная вина. Все равно, большая вина во всем этом — системы, которую мы создали, — утверждает Эндрю Мерфи. Рентон видит, как напрягается священник, до такой степени, что его жопа может раздавить солнечную систему. — В чем смысл жизни? Как сильно мы любим и как сильно любят нас? Из-за хороших поступков, которые мы совершаем? Великого искусства, что мы создаем? Или денег, которые мы зарабатываем, крадем или копии? Власти, которой мы обладаем над другими? Жизней, на которые мы негативно влияем, сокращаем или забираем? Нам всем нужно стать лучше, либо мой отец будет казаться старым, потому что мы снова начнем умирать до того, как нам стукнет пятьдесят.

Рентон думает о рукописи Спада. О том, что жизнь Спада была не впустую. Как он отправил рукопись в издательство в Лондоне с кое-какими небольшими правками. Он думает, что ощущает хищный взор Больного на своей шее. Тем не менее, его старый друг и враг отводит глаза в пол. Больной борется с острым, подрывным рассуждением, что смысл жизни можно найти только в отношениях с другими, и нас жестоко обманывали, заставляя верить только в себя. Боль в глазных мышцах усиливается, кислая тошнота появляется в его кишках. Так не должно быть; Спад мертв, Бегби нет, а они с Рентоном отдалились. Он старается убедить себя, что пытался спасти Спада, но его друга подвели два человека: его зять Юэн Маккоркиндейл и владелец борделя Виктор Сайм.

— Они, блять, убили Спада, — поднимает он голову и шепчет Марианне, — те двое, которых тут нет.

— Бегби?

— Нет, не Бегби, — Больной сканирует скорбящих, — Юэн. Он пересрал выполнить свой долг, как доктор, не смог даже спасти Спада от инфекции. И я воссоединил этого уебка с моей сестрой!

Звучит «Sunshine on Leith», когда скорбящие встают и проходят рядом с гробом, отдавая последние почести. Спад, как бы это не было странно и страшно, даже не похож на умершего. Нет того безжизненного, бездушного, бесцветного тона, как у мертвеца. Он выглядит так, будто готов выпрыгнуть и потребовать экстази, думает Больной. Он крестится, когда смотрит в лицо своего друга в последний раз, и, выходя из церкви, закуривает сигарету.

Он слышит разговор Марка и Дэйви Рентонов с девушкой Рентона, которую он с раздражением находит привлекательной. Он удивлен, что она англичанка, а не американка. Когда он слышит, как его старый конкурент бубнит что-то о полете в Лос-Анджелес, он съеживается и уводит Марианну в сторону. Рентон вернет свои деньги, горько рассуждает он, сволочи всегда добираются до верха. Конечно, Сайм не показал своего лица, но Больной разочарован отсутствием Майки Форрестера.

Марианна спрашивает его о посещении поминок в отеле на Лит Линкс, куда направляются скорбящие:

— Нет, избавлю себя от блеяния жалких плебеев. Озлобленный гнев и жалость к себе — это выглядит жалко, и напиваться с неудачниками совсем не привлекает. Ты двигаешься дальше в жизни или не двигаешься совсем, — насмехается он и они направляются в Киргейт. — Даже в церкви было почти невыносимо, несмотря на святость окружающих стен. Семья Мерфи всегда неправильно толковали элементы католицизма. Единственное, что имеет смысл для меня — это исповедь, опустоши корзину с грехами, когда она наполнится, чтобы заполнить ее новыми.

— Его сын произнес очень хорошую речь, — замечает Марианна.

— Да, немного близко к коммунизму старого священника, явно не Теология освобождения.

Она задумчиво смотрит на него:

— Ты когда-нибудь думаешь о смерти, Саймон?

— Нет, конечно нет. Хотя, если священник будет рядом, меня не ебет как и где.

— Правда?

— Покаяние на смертном одре, Дэйви Грей — победитель в остановке времени, в игре жизни, так я думаю. Протестантам не обращаться.

— Эй! — толкает его Марианна. — Меня крестили в Церкви Шотландии!

— Нет ничего сексуальнее, чем шотландская протестантка с жопой, как у тебя. Подожди, пока ты попадешь в позицию шестнадцать девятнадцать.

— Ага, и что же это?

— Это шестьдесят девять, но с очень худым уебаном и толстой пиздой, которые стоят рядом с тобой и просто смотрят, как ты сосешь, может быть, надрачивают друг другу.

Влюбленные идут вниз по Хендерсон Стрит, выбирая рыбный ресторан на берегу. В благоприятной обстановке с видом на реку Больной продолжает становиться более несдержанным, относительно его размышлений.

— Увы, бедный, без гроша Рентон, — он наливает Альбариньо, — теперь полностью пуст, несмотря на его трусливую атаку. Готов спорить: на самом деле он думает, что задел меня. Было приятно наконец-то уделать его, как быдляка из Форта, которым он на самом деле и является, лишить его жалких, культурных манер. Лит южнее Джанкшн Стрит растит только гопников; к северу от великого культурного разделения все усеяно утонченными портами.

— Вы оба из шахтерских трущоб, — смеется Марианна.

— Да, но Форт Хаус никогда не был Кэблес Вайнд Хаус. Один из них снесен, другой причислен к важной архитектуре нашего города, — возражает Больной. — Дело закрыто.

Потом Саймон Уильямсон встает и идет в туалет. Смотрит на себя в зеркало. Его нос выглядит уже лучше. Травмпункт был невыносимо болезненным кошмаром, кончик все еще был кривым, когда они все закончили. Помимо неприемлемой эстетики, дышать через одну ноздрю было сложно. И можно было забыть о кокаине. Так что Уильямсон должен был идти в частную клинику и исправлять все под общим наркозом. Но, по крайней мере, Марианна ухаживала за ним. У него полная власть над ней. Я знаю, что ты переспала с тем рыжим ублюдком-предателем, моя леди. Конечно, я оставлю это в секрете, и позволю баловать меня, пока ты искупляешь свою вину. А что до ебаного Рентона...

Марк Рентон в маленьком отеле на другом конце Лита разговаривает с семьей Спада, отцом, Вики Хопкирк, Гэвином и Эми, братом и сестрой Темперли. Чтобы облегчить растущую боль в мочевом пузыре, он идет в туалет. По дороге человек, похожий на труп, перехватывает его. Кажется, опустошен какой-то болезнью. Он обнажает верхние зубы в смертельной улыбке:

— Я слышал, у тебя есть кое-какие деньги для меня.

Рентон чувствует, как его дыхание вырывается из него, потому что он смотрит на Раба «Второго Призера» Маклаугкина.

35. Бегби — Брексит

Я хотел попасть на похороны Спада на прошлой неделе. Слишком фигово. Нельзя продолжать просто так запрыгивать на каждый одиннадцатичасовой перелет. Очень жаль. Безобидный пиздюк. Да, слишком далеко и джетлаг убивает, но у Элспет сложное время и она моя сестра. Мне не нравится, что нужно было покидать Мел, не с этой гнидой Хэмми Хомяком, который трется вокруг. Но она отвезла детей к своей ма, и это всего лишь на несколько дней.

Без всякой возни — я взял такси из аэропорта сразу до Меррифилда. Слишком холодно для июня, не как в прошлом месяце на финале Кубка, или во время выставки. Какая была неделя. «Хибс» выиграли Кубок, я сделал состояние на продаже своих работ! Это, блять, результат! Надеюсь еще на такую неделю в этом году.

Когда я приехал, Грег с мальчиками уже уходил. Они удивлены, увидев меня, появившегося вот так внезапно:

— Дядя Фрэнк, — говорит Томас, младший.

Грег смотрит на меня:

— Фрэнк... Когда ты... Что ты?..

— Приехал увидеть Элспет. Как она?

— У нее вчера была операция, все прошло хорошо. Я видел ее вчера вечером... Мы собирались навестить ее сейчас.

— Есть место еще для одного в машине?

— Вообще-то мы пойдем туда пешком, — говорит он, и видит, что я сомневаюсь. Роял в милях отсюда, и ебаный Вестерн тоже. — Она в больнице Меррифилд. Мы сделали это в частном порядке, через BUPA, по полису работника моей компании.

— Неплохо. Веди тогда, — говорю я.

— Когда ты приехал? — спрашивает Грег.

— Сейчас. Приехал прямо из аэропорта, — я смотрю на двух мальчишек, Георга и Томаса. Ебать, они становятся больше. — Как поживает молодая команда Меррифилд? — шучу я. Они застенчиво смотрят на нас. Хорошие парни.

Грег улыбается им, потом поворачивается обратно ко мне. Тонкий солнечный свет блокируется большим пихтовым деревом.

— Ты уверен, что не хочешь зайти внутрь и расслабиться немного, может быть, выпить чашку чая? Наверное, очень утомился от перелета!

— Нет, лучше не засыпать, пока не упаду от усталости.

— Ну, она будет рада увидеть тебя, — говорит Грег, когда мы выходим на главную дорогу. — Слышали это, мальчики? Ваш дядя Фрэнк прилетел из самой Калифорнии, просто чтобы увидеть вашу маму!

— Тетя Мелани не прилетела с тобой? — спрашивает Томас.

— Неа, ей нужно следить за девочками, приятель. Они все посылают вам любовь, кстати, — говорю я, и наслаждаюсь, как бедные маленькие уебки краснеют.

Это всего лишь десятиминутная прогулка. Не похоже на настоящую больницу, больше на банк, пахнущий хлоркой, место, где просто забирают твои деньги. Предполагаю, что в основном так и есть. Элспет сидит в кровати и смотрит телевизор, но выглядит она плохо. Она недоверчиво вздыхает:

— Фрэнк!

Я обнимаю ее и чувствую запах больницы и застарелого пота.

— Как ты?

— Хорошо, — говорит она, а потом медлит и ее лоб хмурится, — ну, да и нет. Я чувствую себя очень странно, Фрэнк, — говорит она, приветствуя Грега и мальчиков. — А вот и мои большие мужчины!

— Так и должно быть, — киваю я, — гистерэктомия очень серьезная вещь для женщины, — говорю. Я знаю много об этой хуйне. Когда ты растешь в Лите, слышишь, как жены говорят «она ужасно поправилась после гистерэктомии». Я не знал, было ли это из-за депрессии с «переменами в жизни», когда эти коровы вырывали ебаную матку и страдали перееданием, или это метаболизм ослабевал. В любом случае, Элспет нужно следить, потому что она и так уже набирает.

— Это то, о чем я всегда говорил, Фрэнк, — вмешивается Грег, — это связано с эмоциональной реакцией.

Заметно, что это пиздец задевает Элспет, но она прикусывает язык. Говорит мне:

— Так зачем ты прилетел? Еще одно шоу? Какие-то дела?

— Неа, просто прилетел увидеть тебя. Я волновался.

Элспет не верит ни единому слову. Но, по крайней мере, она не злится.

— Дерни за другую веревку, — смеется она, — на этой колокольчики.

Я смотрю на Грега. Он доверчивый пиздюк, но даже он сомневается. Я снова поворачиваюсь к ней:

— Нет, честно, приехал, чтобы увидеть тебя. Нет скрытых мотивов. Я волновался, были бонусные мили и все такое, накопились от прошлый путешествий, так что я просто поехал в аэропорт и прыгнул на первый самолет.

Элспет взрывается в слезах, и вытягивает свои руки. Я обнимаю ее:

— Ох, мой старший брат, мой мальчуган Фрэнки, я была слишком груба с тобой. Ты изменился, ты правда изменился, моя ласточка Фрэнки... — теперь она сплевывает издевательства, но я позволяю ей продолжать. Она поздно стала красивой, но стала.

Я рассказываю ей, Грегу и ребяткам несколько маленьких историй о коллекционерах моих работ, и людях, которые делают заказы у нас, как бедный Чак. Молодой доктор заходит с широкой улыбкой, смотрит на меня:

— Это ты, — говорит он. — Я люблю твои работы.

— Спасибо.

Глаза Элспет выпучиваются, ей, наверное, нравится этот доктор, она краснеет.

— Это доктор Мосс! Мой брат — Фрэнк!

Парниша спрашивает меня о моей выставке и над чем я сейчас работаю. Заставляет думать, что я должен быть в студии сейчас, создавать, а не ошиваться тут, но семья важнее. В первый раз с того момента, как я принес ей жареную картошку из Митхуна после моего возвращение из паба, когда она была ребенком, моя сестра обо мне думает хорошо. Это должно что-то значить.

Когда пришло время уходить, я думаю, что придется позвать дежурного, чтобы Элспет ослабила свою хватку. В конце концов мы снаружи, под порывистым серым небом. Грег приглашает меня остаться в его доме, но я говорю им, что я останусь на ночь у своего старого друга.

— Она была достаточно эмоциональна, — говорю Грегу и у него немного стекленеют глаза.

— Да, гормоны. Слушай, Фрэнк, я не могу выразить свою благодарность за то, что ты вытерпел такой ужасный перелет, это едва ли...

— Без проблем. Сидел в самолете с альбомом для зарисовок, работал над новыми идеями, честно говоря, это блаженство. И приятно снова увидеть вас, мальчики. Может быть, в Калифорнию на школьных каникулах, приятели?

У детей счастливый вид от возможности. Неудивительно. Я не мог попасть в ебаный Бернт Айленд, когда был в их возрасте!

Дождливо, но достаточно тепло, когда я выхожу из такси в городе. Встречаюсь с Терри в его такси, как мы и договорились, припаркованном в переулке в Ист Нью Таун. Девушка сидит сзади. Я киваю ей и она уходит, беру сумку с инструментами.

— Спасибо, что помогаешь, Терри, я ценю это, — говорю, надевая водонепроницаемые брюки.

— Мне в радость. Помнишь код, который нужно отправить?

— Ага, как я могу забыть, — киваю я. Потом иду вниз по улице, следуя за девушкой на расстоянии и смотрю, как она идет в сторону ступенек в подвал здания через дорогу. Район этого города до пизды забит камерами, одна вон там, но игроки, которые ходят в бордель, не хотят, чтобы их видели, поэтому я надеваю черную шапку и голубой дождевик, и не выделяюсь, пока иду к ступенькам. Быстрый взгляд на маленькую толпу людей, сжавшихся на автобусной остановке, прячась от дождя, который лишь усиливается. Дыши... легко и спокойно.

Дверь не закрыта, и я позволяю себе зайти внутрь. Место пахнет хлоркой и старой спермой, а внутри — прохладнее, чем снаружи. Слышу звуки — сначала голос девушки, потом, когда она замолкает, хитрый уебок заговаривает. Звучит взволновано. Подхожу ближе и через щель в двери вижу, как та девушка отсасывает Сайму. Положив сумку на пол, открываю ее и достаю меч. Чувствую себя пиздец клевым.

Я поднимаю меч над головой и забегаю через дверь, прерывая минет. Девушка вовремя отпрыгивает назад, как я ей и сказал, и хорошо — иначе ее ебаный нос отлетел бы. Я взмахиваю в открытое место между ее лицом и его хером. Уебок-Сайм визжит:

— КАКОГО ХУ...

... и ему повезло, что его ебаная эрекция быстро спала, и он немного увернулся, или лучшая часть его хуя лежала бы на ебаном черепичном полу. Так получилось, что я немного порезал его у основания члена моим клинком, и начал вести его вниз, отрезая яйца. В течение нескольких секунд можно было увидеть кровь в самой ране, прежде чем она начала стекать вниз. Будто хореография в замедленной съемке этого мудилы, который сползает на колени, и одновременно встающей на ноги девушкой. Красота — пока он хватается за свой раненый член, кровь взрывается через его пальцы и руки. Он смотрит на свои отрезанные яйца и на меня, и начинает говорить:

— Какого хууууйяяя...

Да, пиздюку везло. Но удача съебалась.

— Шшшш, — говорю я, и поворачиваюсь к девушке. — Если моя прекрасная ассистентка могла бы помочь мне...

Она уже на ногах, тащит сумку и достает метательный нож. Передает его мне.

— ЧТО ЭТО?! КТО ТЫ...

— Я СКАЗАЛ ТЕБЕ ЗАВАЛИТЬ ЕБАЛО, — говорю, кидая нож в мудилу.

Он прилетает прямо в сиську уебка, и он выпускает еще один крик.

— ЧТОООО... ЧТО ЗА ХУЙНЯ...

Терри справился неплохо, достал хорошие метательные ножи. Я даю один девушке:

— Попробуй. Давай!

Она смотрит на нас и берет нож.

Глаза Сайма выкатываются в клевом миксе страха и ярости. Заметно, что уебок ненавидит сам себя за его собственную тупость, он был слишком высокомерен, чтобы предвидеть этот день. Он убирает окровавленную руку, оставляя другую на члене и яйцах. Медленно поднимает промокшую в крови свободную руку, пока смотрит на девушку:

— Что? Лучше нахуй не...

Она кричит ему в лицо:

— Ты думаешь, я боюсь тебя?

— Подожди, ласточка... — молит он, и она кидает нож в его лицо. Он пролетает возле него, создавая рану на его щеке. — ЕБАНАЯ ШЛЮХА!

— Неплохо, дорогуша, — говорю я, — но, наверное, лучше тебе не видеть остальное. Давай, уходи, встретимся, где договорились.

Она кивает и выскакивает в дверь.

Я смотрю на состояние этого пиздюка. Сжимает свои яйца, кровь из них сочится по рукам.

— Смешная старая работенка, повелитель шлюх. Все о том же, как продать девушку за самую высокую цену и потом контролировать их, как самый большой, злой волк в стае, — улыбаюсь я пиздюку. Тянусь к сумке и чувствую вес другого ножа в руке. — Потом однажды приходит более рослый волк и, ну, остальное ты знаешь. Сегодня — и есть этот день, друг.

— Кто ты... Чего ты хочешь... К чему все это?.. — он смотрит на меня. Его глаза под давлением, будто что-то схватило уебка внутри и выдавливает из него жизнь.

— Ты говорил о том, как ты разобрался с Тайроном. Не люблю, когда люди присваивают себе заслуги других.

Хромой пиздюк начинает понимать:

— Ты — Бегби... Фрэнк Бегби... они говорили, что ты уехал! Пожалуйста, друг, я даже не знаю тебя... Я ничего тебе не сделал! Что я сделал?!

— Это не просто работа, — признаюсь мудиле. — Видишь ли, ты задирал моего старого друга. Представь, что теперь задирают тебя. Это считается за задирку, да?

— Дэнни Мерфи... Я слышал, что парень умер... Я не знал, что он твой друг! Ну, я выучил урок, не шутить с друзьями Фрэнка Бегби! Этого ты хочешь от меня? — с надеждой говорит он. Я просто смотрю на него, стоящего на коленях, истекающего кровью из яиц, пореза на лице, с торчащим из груди ножом. — Чего ты хочешь? У меня есть деньги...

— Деньги тут ни причем, — перебиваю я хуилу, мотая головой. — Меня заебывает, когда люди думают, что все связано с деньгами. Парень был больше, чем друг, он был семьей. Он тебе никогда не нравился. Наверное слишком сильно напоминал тебя самого, а, друг?

Сайм смотрит на нас и выдыхает:

— Что ты имеешь?..

— Говорят, тебя звали Пидором в школе. Дразнили тебя. Но ты дрался в ответ, друг.

Пидор — так я думаю теперь о Сайме — смотрит на меня и кивает. Будто я понимаю его:

— Да... звали.

— Маленький ребенок, который всегда был в тебе, ждал, чтобы выбраться наружу.

Пидор смотрит на свои яйца и член, кровь течет сквозь пальцы. Потом на меня:

— Пожалуйста...

— Я не хочу видеть его. Этого ебаного маленького пидора. Я хочу увидеть тебя. Скажи отъебаться! Скажи, что ты Виктор Сайм! СКАЖИ НАМ!

— Я САЙМ, — рычит он, — ВИКТОР ЕБАНЫЙ САЙМ... — его глаза снова опускаются на яйца. — ВИК... ВИКТОР... Виктор Сайм... — он начинает запинаться.

— Я его не вижу. Все, что я вижу — это Пидора.

— Пожалуйста... я все исправлю... для Мерфи. Для Дэнни. Его семьи. Я помогу им!

Я поднимаю руку:

— Но отложим его в сторону, есть другая причина, почему я это делаю, — улыбаюсь я, — мне просто нравится делать людям больно. Не убивать их, так не интересно, потому что это все портит. Если они умрут, больше нельзя делать им больно, да?

— Ну, ты сделал мне достаточно больно, прости насчет Дэнни... Не знал, что вы были связаны... Я все исправлю, — мигает он и смотрит вниз на яйца, — теперь мне нужно попасть в больн...

— Я не люблю убивать людей, но создает слишком много беспорядка, когда они остаются в живых, — перебиваю уебка, — к сожалению, мне придется пойти до конца. И если помнишь, я делаю это из-за чистой любви, а не из-за денег. Так что считай меня художником или психопатом — мне параллельно, — говорю я, кидая еще один нож в уебка.

Он залетает в мягкую плоть между плечом и грудью, и Сайм падает на спину, и протяжно стонет:

— Я не знал-ал-ал-ал...

Я встаю над ним, врезаю следующий клинок в его кишки, разрывая плоть.

— Незнание... закона... не оправдание. У тебя есть то, что мне нужно... Это принадлежит... моему другу!

Уходят ебаные годы, чтобы достать их, и я удивлен, что уебок прожил так долго. Ебаные кишки, они развалились нахуй. Не ожидал, что это будет большая куча розово-серых спагетти, которая вылетит из уебка и расползется по всему полу. Блять, оставайтесь там. Потом, когда я оттаскиваю тело Сайма в чулан с чистящими средствами, как мне сказали девушка и Терри, чищу дождевик, непромокаемые брюки и обувь, хорошенько мою полы и убираю. Мне жаль уебищ, которые работают тут, скоро тут пиздец завоняет, к тому же, сейчас лето.

Когда все закончено, я пишу Терри:

Все еще не могу забыть ту игру, невероятно, как все сложилось.

Сразу ответ:

GGTTH. Дэйви Грэй — победитель...

Я:

На повторе даже лучше. Оставил соперников разбитыми. GGTTH!

Проходит десять минут, когда приходит сообщение:

У нас есть Макгинн, супер Джон Макгинн.

Означает, что Терри припарковался в своем переулке для траха. Так что я выхожу из двери, подняв воротник, натянув шапку до бровей, обмотав шарф вокруг рта — просто еще один виноватый игрок, который играл в гостях. Горизонт чист. Я сажусь в такси и мы едем в аэропорт. Когда мы приезжаем, Терри дает мне две памятные кружки «Хибс»:

— Маленький подарок.

— Они ворованные?

— Конечно.

— Не уверен, хочу ли их. Не хочу быть связан с чем-то нелегальным, — говорю я. Мы неплохо смеемся над этим. Попрощавшись с Терри, я ощущаю чувство потери и сожаления, как всегда в таких случаях, понимая, что никогда не увижу эти метательные ножи или тот меч снова. Их нужно уничтожить или подбросить педофилу, которого Тез уже заприметил. Но я расстроен: тот меч и те ножи просто пиздец как хорошо лежали в руке. Очень непросто получить оружие, с которым у тебя не было времени потренироваться, а оно легко так правильно. Ебаное мастерство. В идеальном мире я смог бы оставить их, но они — дорога в тюрьму. Ты хорош, если твои инструменты хороши.

Девушка ждет в аэропорту, я плачу ей, кидая конверт ей в сумку:

— Какой у тебя план?

— Еду домой.

— Где это?

— Бухарест.

— Это то, что я должен был делать, — она смотрит на меня, как на придурка. — Я тоже еду домой. Самолет ранним утром. Сегодня ночью я посплю в отеле «Хилтон», не смог получить первый класс.

— Так где твой дом?

— Калифорния.

Она уходит, я покупаю себе газету и иду в «Хилтон». Я плачу наличкой, регистрируюсь как Виктор Сайм, пользуясь его водительскими правами. Я нихуя не похож на уебка, но фотка дерьмовая, да и девушка почти не смотрит.

У них есть «Скай» в номере, идет гольф. Я ничего не имею против гольфа, клево, когда мудилы проебывают легкие удары. Звоню Мелани, говорю, что Элспет в порядке, а я жду не дождусь, когда вернусь домой. Газеты забиты дерьмом о голосовании про выход из Евросоюза. Я вот что скажу: не важно, что произойдет, некоторые вещи так и останутся дерьмом для большинства мудил. Я на это так смотрю: жизнь коротка, взгляните на бедного Спада, так что делай то, что делает тебя счастливым!

Жаль, что я пропустил его похороны, но это лучшая последняя честь.

Каждому — свое.

36. Рентон — принимать правильные решения

Иногда намного сложнее принимать правильные решения. Ты осознаешь это, когда каждый уебок перед твоими глазами делает плохие вещи. Правильным решением для меня было бы оставить квартиру в Санта-Монике и остаться трезвым. Поэтому вместо того, чтобы заниматься выпуском нового трека Конрада, я оставил его на Мачтелд, и еду воссоединять три поколения Рентонов.

Забрать Алекса от социальных работников из хосписа и отвезти в Лит домой к моему отцу — достаточно тяжелое испытание. Вместо нашей обычной прогулки до Вондел Парка за мороженым и кофе (это было сложно, аутисты запрограммированы на рутину), я веду его в паспортный стол. Потом, когда я оставляю Алекса в парке развлечений, звоню домой и иду навестить Катрин, чтобы рассказать о моих планах.

— Хорошо, что ты интересуешься, — говорит она как обычно. Очевидно, что ее это мало ебет, и она действительно счастлива убрать его со своего пути. Я не могу поверить, что много лет спал в одной кровати с незнакомкой. Но, наверное, это натура любви: или мы существуем в сегодняшнем дне и обязаны жить с травмами и страданиями, если все проебется, или обречены быть одинокими. Наверное, я не особо интересовался его жизнью последние пятнадцать лет, но я, блять, все равно тосковал больше, чем она когда-либо. Когда стало очевидно, что с Алексом проблемы, она утомленно говорит:

— Все бесполезно. Тут нет обратной связи.

Ее холод и отрешенность всегда интриговали меня, когда были только мы. Потом появился кто-то другой, кто-то, кто зависел от нас, и все вышло не очень. Она съебалась, бросив ребенка на меня и устроилась актрисой в путешествующий театр. Так все и закончилось. Я нашел Алексу место в хосписе и смог продолжить работать.

Когда я уходил от нее, наверное, в последний раз, она стояла в больших дверях своего особняка в Зандворте, где живет со своим парнем-архитектором и их идеальными светловолосыми нацистскими детьми. Не в силах это больше терпеть, я говорю:

— Всего хорошего.

Конрад продолжает названивать мне, но не оставляет сообщений. Мне надо перезвонить ему, но я не вынесу сейчас этого, слушать, что он теперь с каким-то большим агентством. Пока я не отвечаю, все, наверное, становится хуже. Мачтелд выпустила его сингл, «Be My Little Baby Nerd» — быстрый, танцевальный, попсовый и разрывной.

Конечно, я нужно было взять отца с собой. Обычно упрямого Хана не затащить на самолет до Америки, но Алекс все меняет. В самолете до Лос-Анжелеса понимаю, что мой отец — заклинатель хронических аутистов. Он всегда мог успокоить или отвлечь моего младшего брата Дэйви и то же самое проворачивает с Алексом. Мой сын сидит тихонько, без каких-либо привычно громких вспышек гнева или беспокойства. Слышу, как он повторяет, дыша в такт:

— Я попросил один, а не два.

— Один что? — спрашивает его папа.

— Он просто произносит это.

Но каждый раз, когда он это говорит, отец снова спрашивает его.

Вики встречает нас в аэропорту. Она улыбается и приветствует Алекса, который безучастно смотрит на нее, бормоча себе под нос. Отвезя нас в Санта-Монику, Вики дает нам возможность освоиться, так она это называет. Отец и Алекс получают в квартире по спальне, а я на диване. Слишком мал для меня, он убьет мою спину. Мне нужно что-нибудь придумать.

37. Больной — дай мне свой ответ

Марианна переехала со мной в Лондон, в мою новую квартиру в Хайгейте, купленную на деньги Рентона. Она находится в нескольких минутах ходьбы от Хэмпстед-Хит и хорошо демонстрирует мой постепенный уход из центра города. Со времен Оффорд-роуд в Ислингтоне, еще в восьмидесятых годах, неолиберальная экономика выгнала меня из города. Время, джентльмены, пожалуйста, настаивает, так как она высасывает сомнительных олигархов с пятью домами из России и с Ближнего Востока, которые появляются здесь две недели в году, чтобы потрахаться в этом конкретном доме, в одном из разбросанных по всему земному шару. Вчера мы заказали шлюху и обнюхались кокаина, сейчас мы истощены. Марианна спит, но я на следующее утро просыпаюсь рано. В метро доезжаю до Кингс Кросс, чтобы собеседовать с некоторыми девочками для «Коллег».

Я стою за своим высоким столом в маленьком офисе, который служит центральной нервной системой империи «Коллег». Передо мной, как игральные карты, лежат несколько телефонов. Звенит дверной звонок и я жму кнопку открытия дверей. Спустя какое-то время слышу, как по ступенькам поднимается женщина; ее дыхание, как и ожидания, неуклонно утихают, когда она заходит в офис. Если бы арендодатель помыл ебаное окно, чтобы можно было увидеть улицу, позволить проникнуть свету — наверное, в этом месте было бы менее тоскливо. Мне и правда нужен офис получше. Может быть, в Клеркенвелле, или, наверное, даже в Сохо. Женщина смотрит на меня, и беспокойство в ее глазах не маскирует желание потрахаться. Она — первая из восьми, которых нужно увидеть сегодня.

Я чувствую себя очень уставшим, когда возвращаюсь домой, но у меня все еще есть силы сделать из Марианны отбивную, поджигая бомбы любви грязными речами. Держи их в хорошем настроении и хорошенько трахай: единственный хороший совет за все время, что дал мне отец. Этот совет — единственное, что уебок дал мне.

Во рту пересыхает, а голова после траха приятно кружится. Потом мы идем в душ и начинаем собираться на ужин с Беном и его парнем, к которому он переехал, рядом с Тафнелл Парк. Сказал им, чтобы они забыли о хороших ресторанах в той местности:

— Я заказал нам столик, — сообщаю Бену по телефону. — Надеюсь, Дэн любит морепродукты.

Я видел Дэна только один раз, и он понравился мне. Он подходит Бену, которому сложно признать, что он немного, блять, гетеро. Мы встречаемся возле «Фиш Воркс» в Марелебоне. Где-нибудь есть ресторан морепродуктов в Лондоне лучше? Я искренне сомневаюсь. Несмотря на то, что они пришли раньше, мальчики сидят на стульях, оставив серую мягкую скамейку напротив для нас.

Я заказываю бутылку «Альбариньо»:

— Большинство белых немного кислые для меня сейчас, но подойдет, — говорю я. — Так как люди из Суррей отреагировали на мой предстоящий брак?

Бен, одетый в черную куртку и зеленую майку, говорит:

— Ну, мама молчит, — улыбается он. — Иногда я думаю, что у нее все еще остались чувства к тебе.

Конечно, остались. Трогает свою киску каждую ночь, пока думает о лучшем члене, который у нее был или когда-нибудь будет. Я почти говорю это вслух, но удерживаюсь. Как ни крути, она — мать Бена, и он ее безумно любит.

— Понимаю. Один раз сходив в магазин Саймона Дэвида Уильямсона, — и я смотрю на Марианну и рычу шепотом, — сложно делать покупки где-нибудь еще.

— Знаю, — улыбается Марианна, подмигивая мальчикам. Потом она смотрит на мой нос. — Надеюсь, синяк пропадет до свадебных фотографий!

Должны ли мы постоянно об этом вспоминать?

— Трусливая атака, — объясняю я парням. — Я стоил своему старому другу больших денег, которые забрал у него в качестве расплаты за большой эмоциональный хаос, который он создал, и он не может принять это по-мужски.

— Или по-женски, — смеется Дэн.

Да, мне нравится этот парень.

— Вот это дух, Дэн, — я смотрю на Бена. — Рад, что ты не с одним из скучных гомосексуалистов, сын.

— Пап...

— Не, нахуй, — говорю я, когда приносят меню с белым вином. — То же самое, что быть со скучным гетеросексуалом. Если ты гей, просто будь настоящим ебаным пидором, таков мой совет, — официант открывает бутылку и наливает вина, чтобы я попробовал. Делаю глоток и одобрительно киваю. Пока он разливает вино, распаляюсь: — Сплетничай, цвети, будь возмутительной, скандальной королевой! Не будь пригородным Чарли с парнем по имени Том, с которым ты катаешься на байдарках по выходным. Еби незнакомцев в туалетах! Передознись коксом! Пускай снятые мальчики отсосут тебе в парке...

Пара за соседним столом оглядывается:

— Саймон, — предупреждает Марианна, когда официант уходит.

Марианна и Бен выглядят раздраженными, но Дену нравится, поэтому я начинаю говорить громче:

— Соблазни гетеро-уебка и разрушь его жизнь, потом, после его развода, стань лучшим другом его бывшей жены, делайте друг другу дикие коктейли и сплетничайте о том, каким паршивым он был. Открой страстную любовь к мюзиклам. Пойди на андеграундный техно-рейв в Берлине, кожаные штаны.

— Мы запомним это, — смеется Дэн, поворачиваясь к Бену. — Так что, тогда Германия на выходных!

Бен краснеет. Он на пару лет младше, чем Дэн, и это заметно. Мне интересно, присовывают ему или присовывает он. Предполагаю, что выгода пидорства в том, что можно меняться. Везучие ублюдки.

— Хорошо! Я не хочу, чтобы вы, ребята разбазаривали свой гомосексуалистский подарок на сайты знакомств, ипотечных брокеров, агентов недвижимости, архитекторов, документы об усыновлении, встречи с одинокими суррогатными шлюхами, которые будут спорить о ебаных покрывалах.

— У нас не будет споров о покрывалах — либо как я хочу, либо пока, — говорит Марианна и встает в туалет.

— Она мне нравится, — говорит Бен, — я счастлив за тебя, пап.

Я придвигаюсь ближе и тихо говорю:

— Она либо хищник, либо жертва. Как Черчилль говорил о немцах — у твоих ног или у твоего горла. Жить с ней — замечательно, держит меня на прицеле. Она пытается зацепить меня так же сильно, как и я ее. Каждый день — рыцарский поединок, — я стучу по столу в эйфории, — никогда не чувствовал себя таким живым!

— Не похоже на рецепт для...

Я перебиваю его сразу же:

— Два слова: секс-возмездие. Или это одно? — мальчики смотрят на меня и слегка хихикают. Не в пидорском стиле, больше в «что за хуйню несет этот позорный старикан». Табу на разговоры о сексе с молодежью: они не хотят представлять себе трахающиеся мешки с дерьмом среднего возраста. Я был таким же в том возрасте. Такой же до сих пор. — На этом все, — я стучу себя по носу, и, ебать, он болит. Рентон. Пизда.

Голос Бена поднимается до писка после вина, и его гейские манеры становятся более заметными.

— Вот и все, ребята, вы можете обойтись без всякого голливудского закрытого шкафа. Я гетеро, но все же тот еще гей.

— Так и есть, — соглашается Марианна, вернувшись из туалета и садясь обратно рядом со мной.

— Это потому, что я трахал тебя разными способами, — смеюсь я, наслаждаясь вином, пока она пихает меня локтем в ребра. Я смотрю на них: — ну, почему вам, буйным пидорам, досталось все веселье? Без обид, мои bellissimi bambinies!

Когда они выходят из метро на станции Тафнелл Парк, у нас с Марианной начинается пьяный спор:

— Тебе не нужно пытаться превзойти их, они просто молодые ребята, — говорит она.

Я знаю этот взгляд, она пытается раззадорить меня:

— Ты, моя ласточка, права, как всегда. Я был не прав, пожалуйста, прости меня. Наверное, я просто нервничаю. Мой мальчик переехал к новому партнеру. Но он хороший парень.

— Они отличная пара, — говорит она спокойно.

На следующий день мы едем в Эдинбург на поезде. Путешествие очень приятное; лучше, чем на самолете, это точно. Мне нравится, что чем дальше ты едешь на север — все становится только красивее.

— Ты думаешь, это хорошая идея? — спрашивает Марианна.

— Не совсем. Ричард Брэнсон — дрочила и я ненавижу давать ему деньги. Но перелет так...

— Нет, я имею в виду ужин!

— Да, — настаиваю я, думая о Юэне. Мелкая девка, чья слабость привела к смерти Дэнни. — Я разговаривал со своей мамочкой по телефону. Она в восторге, я слышал, как она крестилась. «Мой мальчик наконец то остепенится и женится...»

— Но она не знает что это я, Саймон. У нас была история. И твоя сестра...

— У Карлотты с Юэном сейчас все хорошо. Им просто придется принять тебя, или мы больше не увидим их. Вот так все просто, — говорю ей. — Они должны понять, что они — не центр внимания, уебок Юэн оставил опустошающий след своим хуем, а потом вернулся обратно, играть в счастливую, буржуазную семью, когда ему это понадобилось... — Я смотрю ей в глаза: — Не в мою смену.

— Я просто хочу... ты знаешь... — у нее раскаивающийся взгляд. Ужасная шлюха, но я не хотел бы никакой другой. — Я была так зла на тебя тогда, — она сжимает мою руку.

— Меня это не волнует... ну, это лишь подпалило цепь сплетенных событий, но это все — вина Юэна.

Марианна проводит рукой по волосам. Они сразу возвращаются на место:

— Но разве их не напугает то, что тебя это не волнует, про меня и Юэна?

Все, что меня волнует, так то, что ты трахнула ебаного Рентона.

— Я — человек, не склонный к ревности. Был просто трах, — затихаю, когда мимо проезжает тележка с едой и напитками. Думаю взять себе «Стеллу», но передумываю. — Ты горячая мегера и распутница, безрассудное поведение делает тебя более желанной.

Она говорит мне взглядом «я готова» и мы идем в туалет. Я сажусь на унитаз, она седлает меня, мы трахаемся. Внезапно дверь открывается и пухлый пиздюк смотрит на нас, открыв рот. Марианна поворачивается:

— Блять... Саймон... — я захлопываю дверь и в этот раз убеждаюсь, что она плотно закрыта. Вмешательство уебка повышает ставки, и мы ведем грязные разговорчики друг с другом, пока вместе не дрожим от оргазма.

Возвращаясь на наши места, мы не обращаем внимания на остальной вагон. Поезд приезжает в Уэверли, но немного опаздывает, и я сообщаю маме, что мы не должны сильно опоздать. Прыгаем в такси и направляемся в ресторан «Аутсайдер» на Георг IV Бридж. Мое любимое место, в которое я хожу, когда возвращаюсь в город. Отличная местная еда и приветливый персонал.

— Я нервничаю, малыш, — говорит Марианна.

— Борись с этим дерьмом. Я горжусь тобой, куколка, и никто не оскорбит тебя, пока ты со мной, — говорю ей.

Младшая сестра — первая, кто видит, как ее ласточка-брат идет с его красивой невестой рука об руку. Я решил, что это будет самым лучший появлением, которое мы можем сделать. Глаза Карлотты недоверчиво опухают, она сидит в удушающем молчании. Луиза замечает и выглядит шокированной, но почти довольной, а ее муж, Герри, поворачивается к ней, пытаясь понять, что происходит. Потом Юэн, несомненно ощущая беспокойство в воздухе, смотрит поверх своего меню на нас, стоящих над ним и готовых сесть.

— Время выложить карты на стол, — заявляю я ошеломленной компании и сажусь на свое место, Марианна напряженно следует за мной, — есть небольшая история, о которой мы все должны забыть, которая может заставить ваши сердца биться, ох, ох, ох, ох... но мы все взрослые и нас не волнует, что...

— Я НЕ ВЕРЮ! ТЫ ПРИВЕЛ ЕЕ СЮДА! — вопит Карлотта, а головы посетителей поворачиваются на нас. — ТЫ... ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ЖЕНИТЬСЯ... — она поворачивается к Марианне. — И ТЫ... ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ВЫЙТИ ЗА НЕГО?!

— Карлотта, пожалуйста, — обращается мамочка, пока шокированные посетители шепчутся, а менеджер неловко суетится.

— Звучишь, как житель Банана Флэт, сестра, — легкомысленно улыбаюсь я.

Конечно же, это задевает ее:

— ПОЙДЕМ! — Карлотта хватает Юэна за руку, поднимая на ноги. Она тянет его через возмущенных посетителей в сторону двери. Он быстро оглядывается, с замешательством дергается, как ягненок в скотобойне, и что-то утешительно блеет своей жене.

— Типично, — я пожимаю плечами, — все всегда о ней! — я поворачиваюсь к матери. — Мама, это Марианна, любовь моей жизни.

Марианна смотрит на дверь, через которую вылетели Карлотта и Юэн, а потом улыбается маме:

— Приятно познакомиться, Миссис Уильямсон.

— Мне кажется, я помню тебя...

— Да, мы с Саймоном встречались много лет назад.

— Ага, я помню тебя, — ухмыляется Луиза, а Марианна напрягается.

— Путь был тернистым, но настоящая любовь никогда не бывает гладкой, — заявляю я, подзывая официанта. — Прости за всю эту суете, брат, эмоциональный момент... — я обращаюсь к столу, — кто хочет шампанского?

— Что случилось с твоим носом? — спрашивает мамочка.

— Трусливая атака, — говорю я ей, — но все хорошо!

— Ну, это было неожиданно, — скалится Луиза, как бешеный чеширский кот, яйца которого попали в тиски.

Официант появляется с бутылкой в ведерке со льдом. Он открывает и разливает шампанское, к моему безудержному восторгу:

— Ну, давайте! — я поднимаю свой бокал. — Чтобы ничего плохого не происходило в диком мире в этот прекрасный момент!

38. Рентон — не выпрашивай у попрошайки

На дороге послеполуденный свет сгущается сильнее, опаляя сетчатку глаза. Я достаю солнцезащитные очки из кармана, надеваю их и жму на педаль. Спокойно еду по Тихоокеанскому шоссе, где яркое синее небо сталкивается с покрытыми кустами коричневыми холмам. Пока еду в Санта-Барбару, я осознаю, что рискую всем. Счастьем с Вики, с отцом, когда пытаюсь создать тут дом для Алекса.

Я и так был без гроша, но Второй Призер полностью обчистил меня. У меня не осталось ничего от основного источника дохода, а Конрад, наверное, уже с новым агентством. Бесполезные «Головы Лита»: ебаный Больной и, больше остальных, этот уебок Бегби. Я не буду выпрашивать у Попрошайки. Все что я могу — это спросить. И если он скажет нет, тогда я предложу мудиле выйти один на один. Чувствую, как поток ярости копится в груди. Сжимая мое горло. Натягивая мои мускулы. Моя спина пульсирует там, где раньше болело. Мы узнаем, художественный пидор Джим Фрэнсис — все ли это, что осталось от Фрэнка Бегби. В этот момент я чувствую себя так же, как, наверное, чувствовал себя он, когда я предал его: будто у меня забрали все. Ну, Уильямсон, блять, получил, теперь и Бегби получит. И вот он какой сейчас: прилежный муж, с женой и двумя дочерьми, настоящий мужчина, такой, каким он никогда раньше не был; тот, кто содержит свою семью. А я, как бы, голодаю. Но как много сопереживания в уебке? Нисколько. Спад в ебаной могиле, а он даже не потрудился прилететь. Не послал ни венка, ни открытки, нихуя.

Поездка становится лучше, когда я доезжаю до Вентуры, потому что дорога обнимает береговую линию, а ломающиеся волны окутывают побережье. Солнцезащитные очки на мне, окно опущено, я ввожу адрес Бегби в GPS. Арендованная машина управляется неплохо, отзываясь на мои прикосновения к рулю, пока я плавно маневрирую в потоке машин.

Мне нужны эти деньги. Мне нужно построить жизнь тут, и мне нужны они сейчас. Не через шесть месяцев, когда отчисления Конрада дойдут до меня, потому что это будет моя последняя зарплата. Он собирается что-то сказать; наверное, что уходит к более крупному менеджеру, как и Иван.

Значит так все и случится. Франко одолел меня в том, что он ценит больше всего — искусство — и сейчас я должен сразиться с уебком; победить на его поле битвы. Если буду стоять над ним, избитым художником, я выиграю дуэль. Если он замесит меня в кровавую кашу, я тоже выиграю: покажу, что на самом деле он — мудила, каким он всегда и был. А я? Что насчет меня? Спад, Бог храни его душу, намного креативнее, чем я. Он создал что-то более детализированное, умное и значимое о днях нашей жизни на гере, чем то, что было в моих дневниках. Рад, что отправил рукопись в издательство.

Я прослушиваю сообщения через колонки машины. Конрад — первый:

Что происходит? Ты должен позвонить мне! Я в Лос-Анджелесе! Есть вещи, о которых мы должны поговорить! Где ты?!

Мачтелд:

Марк. Это не круто. Тебя не было во время выхода трека. Конрад зол. Тебе нужно разобраться с этим и всем остальным в «Цитадели». Позвони мне.

Нахуй их всех. У меня на крючке рыба покрупнее. Я бьюсь за свое будущее, моего сына и отца.

Когда я доезжаю до поворота на Санта-Монику, проезжаю мимо свежеубитого на шоссе животного. Похоже на домашнего питомца; кота или маленькую собаку. Я думаю о Бегби, и что один из нас будет, блять, таким же.

39. Бегби — заложник

Темнеет. Прохладный бриз дует с океана, перемешиваясь с запахом эвкалиптовых деревьев в саду. Мел в доме, укладывает детей в кровать, а я выхожу выкинуть мусор в контейнер на аллею за задним двором. Должен отдать уебку должное — он, блять, достаточно тихий. Ничего не слышал, пока не почувствовал ствол. Никто не приставлял их к моему затылку, но я сразу понял что это:

— Просто иди, — говорит он, сильнее тыча оружием.

Мы пересекаем двор и заходим в кухню через заднюю дверь. Наверное, тут я должен увернутся и ударить мудилу. Но он может нажать на курок. Все, о чем я думаю — Мелани и девочки в кроватях. Когда я понимаю, что мы идем в мою мастерскую, соединенную с моим домом, я не сопротивляюсь, потому что это самая дальняя точка от спальни детей. Тебе иногда выпадает шанс, всего один шанс в такой ситуации. Я сделал ошибку, не напав сразу, но я не знал, как далеко был этот уебок.

— Ты... — он разворачивает меня, — руки за спину.

Топовый мент, уебок. Гарри ебаный Хэмми Хомяк.

Я подчиняюсь — без сомнений, он может нажать на курок. Его голос говорит, что он заебался. Что замкнулся в себе, а потом выстроил план действий и не сойдет с него. Краткий, точный и выверенный. Что делать в такие моменты? Слушаться, надеяться, что что-то произойдет, и, если получится, воспользоваться ебаной возможностью.

Он сажает меня на один из металлических стульев, которые я держу для гостей. Я заменил диван, не хотел, чтобы людям было комфортно в моем рабочем месте отвлекать меня. Он встает за спиной:

— Вытяни руки за стулом.

Я подчиняюсь и чувствую металлический жесткий зажим. Давненько не чувствовал этого. Но тогда не так сжимало кишки. Я слышу писк летучих мышей в деревьях.

Потом он достает длинную веревку и я думаю: этот уебок хочет отомстить. Но он просто обматывает меня, привязывает к стулу. Направляется к двери. Я готов закричать: хватай ебаных детей и беги нахуй, сейчас, но он поворачивается ко мне, его глаза не видны в тени. В этой темноте я вижу его губы, плотно сжатые:

— Не двигайся, блять, и не кричи, или ты услышишь выстрелы. Я гарантирую это.

И он уходит. Летучие мыши затихают. Удивительно, как быстро они успокоились. Это самая сложная часть. Каждое ебаное волокно во мне хочет прорычать предупреждение, но этот уебок правда готов стрелять. Я думаю о маленьких девочках, которые лежат мертвые, безжизненные, в крови, изрешеченные пулями. Мел тоже. Мои ножи — рядом с верстаком, прикреплены к стене магнитной линией. Начинаю двигать стул в ту сторону. Внезапно слышу напряженный шепот и думаю: не позволяй пизде дойти до точки, где он не оставит себе вариантов и застрелит тебя. Спаси нас для ебаной мести. Потом, спасибо, блять, он вернулся с Мелани. Ее руки за спиной — в наручниках, но, кажется, она не ранена. Слезы текут по ее щекам, когда она смотрит на меня умоляюще и шокировано. Я ничего не могу поделать, кроме концентрации на своем ебаном дыхании. Ее сажают на такой же стул, как и мой. Я могу только позорно смотреть на то, что я не могу защитить ее и детей.

Этот пидор Хэмми Хомяк стоит в дверном проходе с оружием, наставленным на нас. Во взгляде блеск сконцентрированного человека, готового убить любого, кто встанет между ним и его жертвой. Мел мягко умоляет его, держа свой голос твердо и профессионально:

— Пожалуйста, не вреди детям...

— Все зависит от тебя, — огрызается он, двигаясь к нам.

Сложно на это смотреть. Я не смогу остановить пулю, но я поймаю пулю за них.

— Не впутывай ее и детей, — говорю я ему, пытаясь встать со стула. — Это между мной и тобой.

Смешно, но я слышу крик Мел прежде, чем чувствую боль:

— Нет, пожалуйста! — вопит она, когда пидор бьет меня прикладом пистолета в челюсть, а потом толкает вниз.

— Не разбуди детей, — говорит мудак, это звучит как угроза. — Теперь ты, — он смотрит на меня, — скажи этой тупой ебаной шлюхе все о человеке, за которого она вышла замуж!

Я молчу. Смотрю на вентилятор на потолке. Потом на бетонный пол. Чувствую ножи позади нас, с молотками, заточками, и другими инструментами для скульптур.

— Скажи ей!

— Гарри, пожалуйста, — умоляет Мел, пока я смотрю на инструменты на стене, канистру с бензином и ацетоновую горелку со стороны. — Необязательно все должно быть так, — говорит она, задыхаясь. — Ты говорил, что волнуешься обо мне! Ты так волнуешься обо всех? — и она сдерживается, пытаясь контролировать себя. Страх практически подавляет ее.

— Я думал, ты сильная, — усмехается он, расхаживая взад и вперед перед нами, — с характером заносчивой суки. Но я ошибался. Ты слабая и мягкая. Легкая нажива для таких злых ублюдков, как этот подонок, — он указывает на меня. — Этот мудак проник в мой дом! Пытался убить меня! Пытался, блять, повесить меня на шланге! Моем садовом шланге! Ты рассказывал ей об этом? — он нагибается и кричит мне в лицо: — ТЫ РАССКАЗЫВАЛ?!

Я чувствую его харчок на моей щеке.

— Что? Ты фантазируешь, друг, — я верчу головой. — Аутоасфиксиофилия, не так ли? Дрочишь, да?

— СКАЖИ ЕЙ! — и снова бьет меня в лицо пистолетом. Я чувствую хруст в щеке.

Дыши...

Боль никогда не волновала меня. Это просто ощущение. Ты можешь изгнать боль. Глаза, зубы и яйца сохранить сложнее, но я смогу.

Мел снова кричит:

— Нет, Гарри, пожалуйста!

Разноцветные звезды танцуют перед глазами. Я пытаюсь проморгаться, пока я фокусируюсь на мудаке.

— Когда-нибудь пробовал DMT?

— Ты, завали ебало!

— Друг нам давал, — объясняю я, — сказал, что будет невероятный трип. Сказал, что как художник я должен испытать это.

Он смотрит на Мел, потом снова на меня:

— Я, блять, предупреждаю тебя...

— Мне особо никогда не нравились наркотики. Алкоголь, да, звучит, — улыбаюсь ему, — немного кокса. Но это я особо не могу назвать наркотиком...

— Гарри! Пожалуйста! — кричит Мел. — Это безумие! У нас спят две маленькие девочки! Нам нужно решить это!

Мусор смеется ей в лицо, уебок:

— Что ты можешь решить? Ты, которая не может даже увидеть за какого хуилу вышла замуж! Я любил тебя. Хотел быть с тобой, — говорит он с тупой усмешкой. — Сейчас? Сейчас мне тебя жаль. Мне жаль бесполезную, жалкую шлюху, которой ты стала!

Я, блять, ненавижу, когда какие-то американские мудилы называют девушек шлюхами. Это дерьмо, блять, оскорбительно. Кровь стекает вниз по горлу, пока я пытаюсь дышать ровно и вдыхаю через нос. Сладкий тихоокеанский воздух проходит через металлический запах.

— Немного грустно, друг.

— Что?

— Ты не можешь любить того, кто не любит тебя. Это не любовь, а просто ебаная бессмысленная болезнь в голове. С тобой не все в порядке, приятель, — говорю я, — полечись. Это не должно так закончиться.

— Джим, нет, пожалуйста... — Мел умоляет меня быть тише и позволить ей говорить.

— Ты?! Ты называешь меня, блять, больным? Ты?!

— Слушай, — говорю я ему, и мне не нравится, как Мел смотрит на нас, будто она поверила этому психу, — делай, что хочешь со мной, но оставь их — Мел и детей. Они не проблема. Ты всегда хотел убрать меня с дороги. Сделай это.

— Джим, нет! — визжит Мелани, привлекая внимание Хэмми снова к себе.

— Слишком поздно для этого, — говорит ей уебок, а потом снова поворачивается ко мне. — Ты расскажешь ей. Расскажи, что ты сделал! Кувер! Сантьяго! Расскажи ей о них! Расскажи, кто ты!

Я сойду в ебаную могилу до того, как сдам себя Мел насчет убийства тех двух насильников:

— Рассказать ей что, ты, ебаный даун?

Он прыгает вперед и прикладом разбивает мне нос. Молния жгучей боли стреляет в центр мозга. Охуительно чувствуется. Большинство мудил чувствовало бы тошноту в кишках, но я смеюсь и это дерьмо проходит. Нужно подружиться с болью. Я снова вижу их всех в моей голове. Как во время трипа на DMT; Сикер, Доннелли, Чиззи, Кувер, Сантьяго, Понс — никто не выглядит расстроенным. Просто наслаждаются банкетом...

Но настроение было вроде как... беспорядочное. Было похоже на огромную столовую, но чувствовалось, будто на автовокзале или железнодорожной станции — казалось, что тебя заберут куда-то еще. Было осознание, что нужно просто сидеть и есть. Покончить с едой, чтобы мы могли двигаться, ехать куда-то еще. Мне интересно, куда. Я думаю, что было бы неплохо снова попробовать DMT, посмотреть, смогу ли я дойти до следующего ебаного уровня.

— Гарри, пожалуйста, опусти нас! Ты офицер полиции, Гарри! — крик Мелани прорезается сквозь мысли.

— И какой в этом смысл? Какое уважение я получил от тебя, от такой пизды, как ты?

— Я уважаю полицию, я уважаю закон, — спокойно говорит Мел уверенно, снова обретая откуда-то силу. — Это не закон, Гарри!

Кажется, уебок думает об этом секунду или две:

— Ты вышла замуж за ебаного убийцу, строго говоря, зэка, который даже не местный, — указывает он на меня, не повернув головы, что, блять, задевает меня, — и ты говоришь о чертовом законе. Неплохо. Ты — что-то с чем-то.

Я смотрю на него. Кровь в горле медленно стекает вниз. Делаю глубокий вдох:

— Развяжи нас, — говорю я почти шепотом, — один на один, блять, ты, усравшаяся пизда.

Мент смотрит на меня, как на психа. Он не может понять ни одного ебаного слова:

— Что за хуйню ты несешь, дурак? — и он приставляет пистолет к голове Мелани.

— Нееет... — Мелани закрывает глаза.

— Пожалуйста... — я слышу маленький голос внутри меня. Он немой. Он не мой. — Не делай ей больно. Если ты любил ее, как ты говоришь, ты не можешь сделать ей больно. Пожалуйста...

— Скажи ей, — кричит на меня Хэмми, его глаза бешеные. — Скажи ей, что ты сделал или я нажму на ебаный курок!

Моя голова начинает яснеть и глаза снова фокусируются.

Хэмми медленно наводит пистолет на меня. По крайней мере, не на Мел.

— Теперь я разнесу твою ебаную голову... или даже твою ебаную жену, ты, жалкий старый уебан, — и он на секунду поворачивается к Мел, прежде, чем ударить меня. — Ты никогда не узнаешь, что произойдет дальше: она или твои дети. Скажи мне, каково это? — он скалит зубы.

Я ничего не могу поделать, только молить о прощении, а потом...

А потом я вижу его...

Стоящего за спиной мусора.

Мой старый друг. В его руках бейсбольная бита, подарок Карла Гибсона. С которой он выиграл мировую серию. Бывший игрок Доджерс. Парень заказывал мне сделать изуродованную голову его бывшего тренера. И вот этот уебок, в полутени, бита поднята...

РЕНТОН...

... Он бьет прямо в голову Хэмми. Полицейское уебище падает на пол и пистолет стреляет. Рентон прямо на Хэмми, сидит сверху, избивает пизду. Самое изумительное, что это даже не драка. Это ебаная бойня. Голова Рентона повторно пробивает в нос Хэмми. Потом локтями. Он берет биту снова и бьет по трахее Хэмми. Рентон.

— ТАК, РЕНТС! УБЕЙ ПИЗДУ! ЮНАЯ КОМАНДА ЛИТА!!

— А КАВА-КАВА-КВААП... — орет одурманенный уебок.

— Я ебаный социальный работник, — думаю, сказал Рентон, и он не отступает, пока глаза мудилы не закатываются. Несмотря на то, что Рентс не был бойцом, но в мутных, затонувших глазах я вижу трущобы. Безжалостная и неряшливая жизненная полоса, которая подбрасывает тебе случайности. Хэмми Хомяка можно, блять, считать трупом! Я пытаюсь встать на ноги в этом ебаном стуле...

— Стоп, Марк, — умоляет Мел, — он уделан!

Рентон выпускает напряжение и смотрит на меня, в его широких глазах паника. Он сам себя напугал, и вот куда его занесло. Ебаный полицейский, весь в крови. Рентон проверят пульс уебка на его шее:

— Он все еще с нами, — вздыхая, говорит он с радостным облегчением.

— Слава Богу, ты пришел, Марк, слава Богу, что ты пришел... — бормочет бледная Мел и смотрит с сомнением на Хэмми, его лицо окровавлено и всмятку.

Глаза Рентса бегают повсюду, прежде чем остановиться на мне.

— Где ключи от наручников?

— В кармане уебка, — говорю я ему.

Рентон возвращается к Хэмми и достает ключи на цепочке. Пробует несколько из них. Сначала он освобождает Мел.

— Ох, благослови тебя, Марк, — говорит она, потом Рентон снимает с меня наручники и развязывает веревку. Я встаю слишком быстро и чувствую, что сейчас упаду и меня стошнит, но я перебарываю импульс:

— Рентс... какого хуя ты тут делаешь?

— Ну, похоже что я, блять, помогаю тебе, друг, да? — говорит Рентон и дрожит, его зубы шокировано стучат. — Что тут происходит?

Внезапно я вижу кровь на Мел. Его ебаная пуля задела ее руку.

— Ты окей?

— Это просто царапина, — говорит она и оборачивает ее старой тряпкой. Она смотрит на дверь и говорит:

— Девочки, — и выбегает.

Я подбираю пушку, которую уебок Хэмми уронил, когда Рентон дубасил лицо мудилы. Аккуратно трогаю за рукоять. Ствол в моих пальцах еще горячий.

Рентон видит, как я смотрю на тело мусора. Он все еще частично тут, стонет на полу, оба глаза вертятся и пытаются сфокусироваться, кровь льется изо рта.

Рентон знает, о чем я думаю.

— Он ворвался в дом, — говорю ему, — преследовал Мел. Одержим ей со школы. Извращенец. Он полицейский, бывший, но разницы нет.

— Полиция разберется с этим уебком, Франко.

— Один выстрел? Самозащита. Решит всю ебаную проблему!

— Это его пушка, Фрэнк. Он проебан. Не стреляй в мудилу, ты сделаешь хуже.

Я думаю об этом, глубоко дыша. Он, наверное, прав. Я кладу пистолет на скамейку:

— Я НАХУЙ УБЬЮ ПИЗДУ! — и подхожу к нему, готовый втоптать его голову в бетонный пол, пока череп не треснет и серое дерьмо не вытечет из него, пока я не увижу мозги уебка...

— ДЖИМ, СТОЙ! — возвращается Мел и берет меня за руку. — С девочками все хорошо, — визжит она. — Они спали! Просто позвони в полицию!

— Это правильное решение, Франко, — Рентс улыбается, будто у него приход от ебаного экстази.

— Да, верно... — и я набираю больше воздуха в легкие.

— Дорогой, он бывший коп, — боль возвращается в глаза Мел, — это для полиции! Ты должен понять это!

Я смотрю на Хэмми Хомяка, все еще пытаясь вернуть дыхание в норму. Кровь приливает в мою голову, я слышу точно такой же звук, как когда убил двух ебаных уебков на пляже, тех, о которых говорил пидор-мусор... Я медленно начинаю отходить. Смотрю на уебка, лежащего на полу. Будет легко...

Нет... просто дыши...

— Мел права, Франко, — говорит Рентс, — подумай о жизни бывшего полицейского в тюрьме: его будут ебать в жопу без смазки ежедневно. Он попадет в место, которое страшнее, чем смерть, Франко!

Мел смотрит на Рентса неясным укоряющим взглядом, пока я делаю вдох:

— Ты всегда знал, как найти подход ко мне, — говорю я ему, подхожу к стонущему телу Хэмми, замахиваюсь ногой и выбиваю три зуба уебку одним ударом.

— ДЖИМ, НЕТ! — кричит Мел.

— Прости, — я отхожу, кивая ей и Рентону, — значит, тогда ебаные полицейские, — и кладу руки на дрожащие плечи Мел. — Я знаю, что это примитивно, но он не мог трогать тебя и не получить от меня. Никогда такого не случится.

— Хватит, — командует она.

— Конечно.

Рентон сразу соединяют с 911:

— Здравствуйте, я бы хотел сообщить о проникновении в дом, похищении, нападении и покушении на жизнь.

Потом Мел звонит адвокату, парню, у которого запись разговора — он в курсе дел. Умный шаг. Мы сидим, Хэмми закован в свои же наручники, лежит на полу, кровь стекает с лица на бетон. Видимая сторона деформированая и темно-красная, оба его глаза — красные опухшие пузыри. Да, Рентон, блять, неплохо уделал пизду. Умеет работать локтями. Этот стиль помог бы нам в молодости. Все равно честная игра, лучше поздно, чем никогда. Я завидую уебку за каждый ебаный удар, который он сделал. Моя бы воля — поработал бы над ним с инструментами, пока от него ничего бы не осталось.

Адвокат прибывает за минуту до полиции и первое, что он делает — следит за тем, чтобы они увели уебка из дома. Мудила Хэмми Хомяк уходит спокойно, в шоке, бормоча себе под нос. В основном с полицейскими разговаривает Мел. Я просто сижу и отвечаю, когда ко мне обращаются. Рассказываю им, что он одержим ей, и ему казалось, что я — серийный убийца.

— Абсолютно странные вещи, — говорю я им, думая о Иене, плохом парне в мире шотландского искусства, который в Ньютауне ответил бы то же самое в такой ситуации. Я иногда вдыхаю и вежлив, как хуй, с этими уебками. Если у тебя отсутствуют инстинкты, ты учишься действовать против здравого смысла, делая противоположное тому, что чувствуешь. Мел и Рентон пиздец правдоподобны. Он всегда был умным уебком. У него тон менеджера, будто он все контролирует, и всякое такое дерьмо. Адвокат сидит, сосредоточенно смотрит, иногда кивает, но ничего не говорит, но я знаю, что он тут просто для того, чтобы проследить, что полиция играет по правилам и не переступает черту.

Когда полицейские уезжают, адвокат дает указания по дальнейшим действиям прежде, чем уйти, а потом Мел идет проверить малышей, которые проспали все насилие, но проснулись от сирен полицейских. Как будто, блять, это очень было нужно, особенно, когда мы позаботились о мудиле!

Мы с Рентоном остаемся в гостиной. Я отвожу его на кухню и делаю ему чашку чая.

— В доме нет алкоголя, — говорю я ему, когда он корчит мину. — Так что произошло?

— Они не могут выебываться с юной командой Лита, друг, — говорит он полусмеясь, кости его лица видны в лунном свете, который просачивается через окно. Всегда был худой пиздой.

Я немного смеюсь над этим, пока наливаю чай в подарочную чашку «Хибс», подарок Терри:

— Я не понимаю, что привело тебя сюда?

— Ты не поверишь, — улыбается он, — но я приехал сюда ругаться с тобой из-за денег. Собирался даже драться за них! Сейчас это кажется бессмысленным.

— Сейчас ты бы, блять, меня уделал, друг, — смеюсь я, делая еще один глоток чая. — Насилие просто больше не про меня. Это не приводило меня никуда, кроме тюрьмы. Но когда ты стал таким редким уебком!

— Это благодаря тебе, — говорит Рентон, его хитрые глаза горят. — Практиковался, ожидая тебя. Но этот уебок попался мне под руку раньше.

— Ну, блять, хорошо, что все так случилось. Пойдем со мной, — я беру чашку и чайник с собой. Мы возвращаемся в студию, к моему столу, где я оставил все. И достаю конверт. Это его деньги, пятнадцать тысяч, все еще в английских купюрах. — Собирался их тебе вернуть, — говорю я ему, хотя это не до конца правда. Факт в том, что они лежали бы у меня в столе вечно, напоминая мне, что есть и другой путь расквитаться с умниками. — Просто хотел подержать их кое-какое время, научить тебя уроку о кидалове друзей. Как это ощущается?

— Спасибо, — он берет конверт и бьет им себя по бедру. — Поможет мне немного. Это значит многое для меня. И, да, урок выучен, — говорит он.

Я понимаю, что был груб с уебком, вычищая его с «Главами Лита», он много заплатил за них. И предполагаю, что он и правда просто хотел сделать правильное дело, даже если мне не понравился его метод.

— Хорошо, потому что я нашел покупателя, который заинтересован в «Главах Лита». Если тебе интересно их продать.

— Серьезно?

— Один из моих постоянных коллекционеров. Парня зовут Виллиерс. Очень богатый. Если хочешь продать, я помогу тебе получить то, что ты заплатил, плюс двадцать пять процентов сверху.

— Я продам, — говорит уебок очень, блять, быстро, а потом добавляет, — без обид к твоей работе, Фрэнк, но мне очень нужны деньги. Но я не понимаю...

— Зачем так много платить за кучу дерьма, которую я просто вылил и даже без моего фирменного уродства?

Рентон смотрит на меня не долго, поднимает чашку, делает глоток.

— Ну да.

Я немного смеюсь над этим с уебком:

— Ты не понимаешь, как работает искусство, друг. Оно стоит ровно столько, сколько люди готовы заплатить. То, что ты заплатил за него — подняло его в цене. К тому же, ты победил уебка, которому не нравится проигрывать. Никогда.

— Почему он не выиграл?

Я налил еще чая в чашку.

— Он проинструктировал своего агента на определенную сумму, думая, как любая друга пизда, что ставки будут низкими, очень низкими. Потом появляешься ты и обыгрываешь всех уебков. У агента, этого мудака, который делал ставки против тебя, были проблемы с телефоном, когда ударили молотком.

— И он бы заплатил...

— Это выебало ему голову, потому что он даже не знал, кто ты. Никакого присутствия в социальных сетях, — я сажусь на верстак. — Он, наверное, думал, что ты работал на его соперника! Но вот что я хочу знать, так это то, какого хуя Майки Форрестер делал ставки?

Рентон дует на свою чашку чая:

— Это был наш старый друг Больной. Я думаю, он решил, что мне нужен больший финансовый удар. Он делал одолжение тебе и подлянку мне. Мы с Майки не ладили с самого начала. Трахнул пташку, которая нравилась ему, — он улыбается от воспоминаний.

Звучит достаточно правдоподобно. Все в жизни рушится маленькими неразумными завистями и тупыми импульсами. Тебе нужно контролировать этих уебков или они уничтожат тебя. Вот, что лучше всего делать — и все политики и бизнесмены так делают — наебывать людей, с которыми у тебя нет реальной связи.

Рентон осматривает студию.

— Я в неправильной игре. Все эти годы в музыке без таланта к этому.

— Талант слишком, слишком переоценен, друг. Своевременность. И, в основном, удача, немного интуиции и смекалки. — Я показываю на него. — И, блять, спасибо, что у тебя это есть. Я тебе сильно должен. Тот уебок сделал бы моих малышей сиротами.

— Я думаю, что мы квиты, — наконец-то он улыбается.

Я протягиваю руку:

— Тогда квиты.

Он нахально улыбается, что напоминает мне, как он выглядел ребенком.

— И ты всегда был хорош в искусстве, в школе, до того, как ты ее бросил!

— Это был единственный предмет, который было жалко бросать, — я приглушаю голос, потому что слышу, как Мел разговаривает с малышами. — Лучшие вагины были там.

— Они все еще составляют двадцать пять процентов моего материала для дрочки, — ухмыляется он.

— Мало.

— Я работал в клубах годами.

Мы оба просто смеемся, как тогда, когда возвращались из школы. Вниз по Дьюк Стрит, вдоль Джанкшн Стрит, направляясь к Форту, подъебывая друг друга, просто болтая о тупом дерьме.

— Знаешь, что самое смешное? Мы настолько богаты сейчас, что деньги никогда не встанут снова между нами.

Наверное из-за нервов, но Рентон начинает ржать, как ебаный псих. Я присоединяюсь к нему. Потом он неожиданно становится серьезным:

— Я хочу, чтобы ты приехал в Лос-Анджелес, хочу познакомить тебя кое с кем.

Хуй его знает с кем, но это меньшее, что я могу сделать.

— Забились.

40. Больной — арест

Еда съедена в неестественных обстоятельствах, но работа сделана. Юэн, надеюсь, снова изолирован от Карлотты. Это было только первой фазой — затем подонок навсегда вылетит из моей семьи. Этот город слишком мал для нас двоих! Потом мы с Марианной отправляемся в отель праздновать и я онлайн.

Я думаю, будет очень не умно пригласить Джилл помочь нам с Марианной отпраздновать нашу любовь. Из-за рождественской истории. Лучше всего оставлять эти аксессуары для бизнеса. Жасмин, к сожалению, кажется, исчезла. Я даже почти собрался позвонить Сайму, чтобы сделал одолжение, но держусь подальше от этого мешка с дерьмом. Вместо этого я нахожу подражателей «Коллег» и глазею на их приложение. Мое предпочтение уходит африканской принцессе, черной, как уголь, или как перья вороны, темнокожая цыганка, чтобы контрастировать со скандинаво-нацистской кожей Марианны. Она смотрит через мое плечо и корчит мину:

— Почему мы не можем позвать парня? Я хочу, чтобы меня имел ты и другой парень! Хочу необрезанный хуй, с большой, красной, разрывной вишенкой.

Я чувствую, как мои брови морщатся в отвращении и опускаю телефон:

— Но, ласточка, я ненавижу мужчин. Не могу смотреть на голое тело другого мужчины без тошноты. Еле могу разговаривать с ними, — настаиваю я. Ужасное видение Рентона, ебущего мою будущую жену, врезалось в мой разум.

— Может, тебе нужно быть менее чувствительным. Ну давай закажем парня!

Я вытряхиваю этого Рыжего Предательского Ублюдка из своей головы.

— Не сработает, дорогая. Я пытался объяснить тебе это все эти годы. Однажды я пошел на оргию и получил потные яйца и волосатую жопу в лицо. Слишком травмирующий опыт, и это я не очень брезгливый, — объясняю и, содрогаясь, вспоминаю ужасный инцидент. — Я пиздец завидую тебе, всегда хотел быть бисексуалом.

— Я не бисексуалка, — возражает она.

— Ну, тогда как ты предпочитаешь, «женщина, которая знает, как отполировать клитор другой женщине»?

— Я не люблю ярлыки, — говорит она, а потом командует, — соси мой клитор.

— Попробуй остановить меня, детка, просто попробуй, — улыбаюсь я, — но только после того, как я выберу девушку, — и киваю на телефон.

Закатив глаза, Марианна берет айфон из моих рук, просматривает профили. Она останавливается на Лили, блондинке, которая похожа на молодую версию ее самой. Ебаный нарциссизм повсюду. Не самый лучший контраст, и я подчеркиваю необходимость визуального разнообразия, но она начинает нервничать и я решаю, что лучше не давить. Звоню в агентство; Лили прибудет в отель через час.

Я приступаю к работе. Марианна кончает несколько раз, я применяю пальцы, язык, член и, самое главное, речь, которая заставит краснеть даже сексуального преступника перед смертной казнью. Ебать ее все эти годы — как читать собрание сочинений Уильяма Шекспира, которое я заказал много лет назад: находишь новое каждый раз, когда читаешь книгу. Она — энергичный противник, но я трахаю ее до дурманящей усталости, до того момента, когда приходит шлюха. Я позаботился о том, чтобы не спустить, это — всего лишь закуска перед главным блюдом дня.

Лили заходит. Я немного подавлен, так как ее фотографии льстят ей. Прям экстремально льстят. Мы проходим через быстрые банальности, прежде, чем приступить к делу. У Лили есть здоровенный страпон, который она засунула в жопу Марианны — та сидела на краю кровати. Я встаю в похожую позицию перед Марианной, для того, чтобы принять смазанный дилдо моей невесты в свою дырку. Он заходит с медленным облегчением — это будто срешь в обратную сторону. Марианна кричит, пока основание девайса трется об ее клитор, будто безумный итальянский официант на спидах с перечницей. Чувствую, как моя душа слезится, пока Марианна вздыхает и кричит:

— Это мой мальчик, принимает прямо в... сучий пидор, за которого я, блять, выйду замуж...

Я двигаю бедрами и пытаюсь вместить еще больше дилдо, пока смотрю на все это в зеркало и выпиваю безумный взгляд Марианны и безразличное отчуждение Лили (это моя инициатива — такая установка). В это же время я надрачиваю свой смазанный член длинными поглаживаниями, чувствуя, как напряжение стойко накапливается, как у «Хибс» в последнем голе «Рейнджерам» на Кубке. Думаю: вот какова будет женатая жизнь, когда открывается дверь и ебаная уборщица...

Ебать, это не ебаные уборщицы...

Вечеринка буквально крошится, когда два мужчины врываются, показывая удостоверения. Они одеты в дерьмовую полицейскую одежду, на лицах — выражение тупого, грубого требования. Они останавливаются, пока пытаются рассмотреть, что происходит, ошеломленно теряют дар речи на пару секунд, но не уходят. Потом один говорит:

— У вас две минуты, чтобы одеться, мы будем ждать снаружи!

Они выходят, один говорит другому что-то, что я не до конца могу расслышать, другой отвечает глубоким, горловым смехом, затем захлопывает за ним дверь.

— Какого хуя, — пищит Лили.

Марианна смотрит на меня и горделиво говорит:

— Я не помню, чтобы мы заказывали этих мальчиков...

41. Рентон — обрезание Короля Лир

Я так рад и шокирован; я устал, облегчен и, блять, богат — и могу ехать обратно в Санта-Монику. Мои костяшки разбиты, распухшие руки на руле упрямо напоминают мне о том, что случилось. Тот ебаный извращенец собирался застрелить Франко и Мелани! И я спас уебка! Я!

Перестраиваюсь в другую ебаную полосу. Раздается гудок, водитель грузовика показывает мне средний палец, обгоняя. Я только что избил мусора в кашу голыми руками, и сейчас бы пересрал от собственной тени. Не могу сконцентрироваться; мне интересно, сколько по-настоящему стоят «Главы Лита», должен ли я их сразу продать или сыграть по-крупному с коллекционером, пока Конрад сходит с корабля, и я нихуя не зарабатываю с Эмили и Карла.

Так не пойдет. Я останавливаюсь на заправке и пью дерьмовый черный кофе в «Арбис». Он лишь жжет желудок, который по ощущениям — как гнездо извивающихся личинок. Ем половину буррито, другую половину выбрасываю. Бегби объяснял, что я просто страдаю стрессом дилетанта, это реакция на совершение насилия. Меня одолевает мысль, что темные последствия и страшная расправа прячутся за каждым углом. Хоть менты и точно поверили моей истории, а адвокат заверил, что я чист, паранойя рвется из меня. Думаю включить телефон, но знаю, что это ужасная идея, даже если желание почти непреодолимо. В любом случае, там всегда только плохие новости. Конрад готовится перепрыгнуть на другой корабль: это стало понятно, когда я услышал в «Винн», что он получил большой гиг на XS из-за своего последнего большого хита. Теперь другой уебок будет пожимать плоды. Нахуй.

Я возвращаюсь в машину, еду как ученик, следя за каждым движением; я никогда не чувствовал такого облегчения, как когда наконец съезжаю с шоссе 101 на 405. Забитый пробками город все замедляет, успокаивает меня, дает мне время подумать. Я решаю, что это хорошо. Сделал хорошее дело и оно окупилось. Фантазирую о вероятных и маловероятных наградах. Мистический прорыв в лечении Алекса, которое чудесным образом соединит его с миром. Но никакое количество денег не сделает этого. Как ни крути, я куплю нужную квартиру с тремя спальнями. Потом я — в Санта-Монике, паркуюсь в подземном гараже. Выхожу из машины и поднимаю руку перед лицом. Она дрожит, но я дома, целый и невредимый.

Боковым зрением я вижу фигуру, выходящую из машины. Двигается между двумя припаркованными машинами и идет в мою сторону, все еще скрытая темнотой и тенями. Фигура большая, выглядит мощно, я чувствую, как пульс усиливается и сжимаю больную руку в кулак. Я снова готов но, ебать, это Конрад, освещенный желтой лампой сверху.

— Ты в норме! — восторженно поет толстый подонок, слезы наворачиваются в его больших глазах, пока он неловко обнимает меня. Я нервно похлопываю его по спине, полностью растерянный. Этого я не ожидал. — Ты должен звонить, писать сообщения, е-мейлы... — вздыхает он, — это не похоже на тебя, не перезванивать! Так много дней! Я волновался, мы все волновались!

— Спасибо, приятель... Прости за это, много разных дел, поздравляю с новым треком, — слышу, как уныло я это произношу, пока он отпускает меня.

— Я знаю, что у тебя проблемы с деньгами, — шепчет Конрад. — Обо всем, что тебе нужно, ты должен говорить мне, я дам тебе это. Мои деньги — твои деньги. Ты это знаешь, правда?

Ну, нет, я никогда, блять, не догадывался, что он больше, чем тугая эгоистичная пизда. Но я чувствую, что-то надвигается. Что Конрад несомненно ушел к конкурентам, перейдя в стойло к Ивану. Безусловно, я не ожидал, что у нас были-таки отношения.

— Это невероятно щедро с твоей стороны, друг, я выпал из жизни, разбираясь с личными и финансовыми делами, — объясняю я, — к моему крайнему удовольствию, должен уточнить.

— Хорошо. Я рад слышать это. Но нам надо поговорить, есть кое-какие события, — добавляет он зловещим тоном.

— Окей, ну, сначала я должен подняться и проведать моего отца и мальчика. Встретимся в «Спикизи» на Пико через двадцать минут.

— Где это? — спрашивает он.

— Было бы неплохо, да, если была существовала такая вещь, как интернет, куда ты мог бы вбить «Спикизи» и Пико Булевард, и направление появилось бы, как по волшебству?

Конрад смотрит на меня с сильным пренебрежением:

— Думаю, я знаю, о чем ты. Он в чем-то, что называется телефон, по которому также можно разговаривать, когда он звонит. Но не уверен, что мой менеджер, блять, догадывается об этом!

— Намек понят, друг, скоро встретимся.

Я поднимаюсь в квартиру, немного нервничая из-за встречи с отцом, от того, что я уехал и оставил его с Алексом, и снова уйду. Я сильно опираюсь на бедного старого подонка. С другой стороны, после похорон мы с Вики все чаще проводим время вместе, и я часто остаюсь у нее — по несколько ночей подряд. Кажется, отца это не сильно заботит, он согласен, что диван не поможет моей спине, хотя я немного преувеличиваю. Но когда я захожу, он сидит на диване и играет в видеоигры с Алексом. Он указывает на «Xbox» и кучу игр:

— Просто запаслись, — говорит он, ни один из них не отводит глаза с экрана, чтобы взглянуть на меня.

Очевидно, им оба параллельно на то, что я снова уйду. Я направляюсь в «Спикизи». Конрад припарковался на улице, развалившись на панели, как активированная подушка безопасности. Я стучу в окно, он живо подскакивает. Мы заходим в бар, он заказывает диетическую пепси. Ебать, началась революция. Я заказываю бутылку прекрасного калифорнийского пино-нуар. Винный бар «Спикизи» сегодня почти пуст. Две молодые женщины сидят за столом, группа бизнесменов за другим, громкий разговор сообщает миру о том, что они в телевизоре. Конрад отказывается от бокала моего вина, но потом дополняет свою соду пивом, и мы усаживаемся за столом в углу:

— Я думал, ты собираешься уволить меня, — признаюсь я.

— Нет, — он выглядит шокированным, — не глупи! Ты — моя семья, — говорит он, пока я быстро выпиваю свой бокал и наливаю еще. — Иногда мне кажется, что ты единственный, кто когда-либо интересовался мной.

Еб твою мать, теперь я тот, кто сражается с Королем Лир! Это был эмоциональный день. Я спас Бегби и Мел, утрамбовал психованного мусора почти до смерти, вернул состояние, которое потерял, и теперь голландский пиздюк разбивает мое ебаное сердце! Я справляюсь с этим, позволив выйти наружу менеджеру, пока внезапная интимность между нами дает мне шанс.

— Семья, — я смотрю на него серьезно, — я чувствую так же о себя со всеми вами, друг... и меня убивает видеть то, что ты делаешь с собой.

— Что?..

— Древесина, бро; надо ее срезать, — и я бью его в руку. — Этот вес убивает тебя, так не должно быть. Ты молодой парень, Конрад, это не правильно.

Краткая вспышка ярости в его глазах. Затем они смягчаются и увлажняются, когда он начинает рассказывать мне о своем отце. Чувак — музыкант в Национальном голландском оркестре; он который никогда не уважал любовь своего сына к электронной музыке. Отсутствие признания в глазах его отца пиздец как вгоняет Конрада в депрессию.

Я глубоко вдыхаю и выдаю:

— Наверное, не это ты хочешь услышать, друг, но нахуй его. Его уважают какие-то старые уебки, которые приходят послушать его бредовый оркестр, играющий музыку мертвых уебков. Ты уважаем молодыми богинями, которые хотят высосать твои мозги через хуй, а потом выебать то, что осталось от тебя. Старый пиздюк завидует, друг, все очень просто. Если наша единственная цель — заменить наших отцов, — я виновато думаю о милом старом Виджи внизу улицы, — тогда твоя работа завершена преждевременно в раннем возрасте. — Я поднимаю бокал и говорю тост: — Отлично!

Он гневно смотрит на меня, прежде чем тает в раздумьях, потом — в просветлении и, наконец, в надежде:

— Ты правда так думаешь?

— Я уверен в этом, — говорю я ему, и две молодые девушки, которые смотрели на нас, подходят.

— Это ты, не так ли? — говорит одна из них Конраду. — Ты Technonerd!

— Да, — автоматически отвечает Конрад и утвердительно смотрит на них. Эта женщина резко подчеркивает мою точку зрения.

— Боже мой!

Они хотят с ним селфи, Конрад счастлив. Потом они замечают, что мы заняты, и возвращаются обратно к бару. Я удивлен, что Конрад не спросил номер телефона — не похоже на него.

— Теперь обратно к делам кораллового рифа, — щелкаю пальцами, — я знаю тренера в Майами. Тебе там понравится. Она крепкая, как хуй, и поправит тебе и мозги, и тело. Я даю ему визитку этой женщины, Люси, которую Джон, дряблый (пока она не добралась до него) промоутер рекомендовал мне.

Конрад берет визитку в неряшливый кулак, и засовывает ее в карман.

— Теперь, после наших откровений, — говорит он, — есть другие вещи, о которых мне надо рассказать тебе. Первое: ты был прав насчет Эмили. Она восхитительно талантлива. Ее новая музыка очень, очень хороша. Я делаю ремиксы на ее треки. Мы работали в Амстердаме, но нам нужно найти новую студию тут, для сезона в Вегасе.

— Замечательно! Отличные новости! Я разберусь со студией. У меня есть несколько вариантов...

— Второе: мы в отношениях. Эмили и я.

— Ну, это твои дела, друг...

Мое лицо выдает, что я считаю их, наверное, принципиально самыми несовместимыми людьми на планете. Но может быть и нет. Конрад говорит:

— Она сказала, что вы ебались. Так что я и она — это не проблема для тебя?

— Нет... а почему должно быть? Было-то всего один раз... — я смотрю на него. — Она сказала тебе, что у нас был секс? Какого хуя... что она сказала?

— Что ты хорош в постели. «Креативный», это слово она использовала. Но еще, что у тебя нет выносливости молодого парня. Не можешь ебаться всю ночь, а ей это надо, — и улыбка растягивается на его лице.

Я ничего не могу поделать кроме того, как как посмеяться над этим:

— Давай оставим это, позволь мне поздравить вас обоих. У меня тоже есть новости. Это твой последний сезон в «Саррендер».

— Они не могут уволить меня, я знаменит, — бьет он кулаком по столу и мой бокал качается, — ты не можешь позволить им это сделать!

Я поднимаю руку и перебиваю его:

— В следующем сезоне ты будешь играть в XS.

— Ебать! — подпрыгивает он и кричит на весь бар: — Дайте мне бутылку вашего самого лучшего шампанского, у меня лучший менеджер в мире!

Я не смог удержаться:

— Цитируя Брайана Клафа, я определенно в топе.

— Кто такой Брайан Клаф?

— Это было еще до тебя, друг, — уныло говорю я.

Впервые Вики, с Уиллоу и Мэттом, присоединяется ко мне в Вегасе. Мы посмотрели на Кельвина Харриса в «Хаккасан», Бритни Спирс в «Аксис», и конечно, Конрада, Эмили и Карла в «Саррендер».

Пока Конрад за деками, а Карл поясняет за DMT другим, я беру Эмили за воротник:

— Спасибо, что рассказала ему о нас, — киваю в сторону будки и большой спины Конрада.

— Ох, просто вылетело. Прости!

— Я так и подумал.

— Не расстраивайся, — Эмили поднимает бровь, — я помогла убедить и его, и Ивана, что ты главный, мужик.

Что, блять...

— Иван? Что насчет Ивана?

— Да, мы с Конрад тусовались с ним в Амстердаме. Я пыталась перетянуть его на нашу сторону. — Она улыбается: — Он хочет вернуться обратно в «Цитадель Продакшнс». Жди звонка.

Ебать. Не Иван пытался перетянуть их к большим мальчикам! Это они пытались вернуть Ивана в лагерь «Цитадели».

— Эмили, я очень благодарен тебе, но зачем ты делаешь это?

— Я чувствовала себя фигово из-за того, что создавала тебе много проблем.

— Смотри, это был тупой маленький трах и не долж...

— Не это, ты, ебаный идиот, — смеется она и облокачивается на меня. — Это то, что тебе точно нужно оставить при себе...

— Окей...

— ... дилдо на голове Конрада было проделкой не Карла, — признается она, и мы оба заливаемся смехом.

42. Допрос

Комната для допросов кристально чистая и полупустая. Стоит пластмассовый стол, на нем записывающее оборудование. Он окружен твердыми пластмассовыми стульями. Саймон Дэвид Уильямсон восстановил самообладание и часть себя, он, как всегда, наслаждается будущими межличностными проблемами. Он скрежещет зубами. По прибытии в полицейский участок, прежде, чем его помещают в камеру, он сразу настаивает на звонке своему адвокату, который проинструктировал молчать до его прибытия. Хотя у Уильямсона были и другие идеи.

Он отрешенно смотрит на двух полицейских, которые заводят его в комнату. Они садятся, один из них кладет пластиковую папку на стол. Уильямсон решает стоять.

— Присядь, — просит один из полицейских, пока включает диктофон. Голова этого офицера лысеет, и его попытка скрыть прыщавый подбородок бородкой с тонкими волосами еще сильнее подчеркивает прыщи. Женился на первой же пташке, которая раздвинула для него ноги, безжалостно резюмирует Уильямсон. В его смеющихся глазах, неуместно жестоких, в сжатых губах читается классическая история плохого полицейского.

— Если вам все равно, я предпочитаю стоять, — заявляет Уильямсон. — Сидеть плохо. Через пятьдесят лет мы будем смеяться над старыми фильмами, где люди сидят за столами, так же, как мы сейчас смеемся над курением в фильмах.

— Сядь, — повторяет плохой мент, указывая на стул.

Уильямсон опускается на корточки:

— Если вас волнует линия глаз или слышимость микрофона, так должно стать лучше. Так существо, известное, как Homo sapiens, естественно опускается; мы делаем это инстинктивно, будучи детьми, а потом нам говорят...

— Сядь на стул! — рявкает плохой мент.

Саймон Уильямсон смотрит на офицера, потом на стул, будто он электрический и создан для его казни:

— Пускай это будет на записи, то, что меня заставили сесть из-за устаревшего социального обычая, и это противоречит моему личному выбору, — говорит он напыщенно, прежде, чем сесть на стул.

Мои руки спокойны. Мои нервы спокойны. Даже на отходняках от кокаина и алкоголя я могу быть, блять, мужиком и функционировать. Я — высшая форма эволюции. Если бы у меня было образование, я был бы хирургом. И не выебывался бы с вонючими ногами. Я бы пересаживал сердца или даже мозги.

Пока плохой мусор агрессивно нападает, Уильямсон изучает реакцию его коллеги, чья ироничная и слегка презрительная улыбка говорит: мой друг дрочила, но что я могу поделать? Мы понимаем друг друга. Это один из вариантов сценки «Хороший коп — Плохой коп». Хороший мент — бочкообразный мужчина с черными волосами, который постоянно выглядит испуганным. Он удерживает ухмылку, глядя на Уильямсона, пока плохой мент продолжает:

— Так, ты был в Лондоне двадцать третьего июня?

— Да, это легко подтвердить. Есть телефонные звонки, наверное, транзакции из банкомата. И, конечно, ресторан на Пентонвиль Роуд. Скажите своим коллегам в полиции спросить Милос. Меня там хорошо знают, — улыбается он, начиная наслаждаться самим собой. — Я всегда передвигаюсь на метро, мой проездной должен подтвердить мои передвижения, и, конечно, моя невеста тоже... Так что случилось с Виктором Саймом?

— Он был твоим другом? — плохой мент чешет свою жидкую бородку.

— Я бы так не сказал.

— Ты часто фигурируешь в истории его звонков.

— Мы обсуждали вероятность совместного бизнеса, — заявляет Саймон Уильямсон, его голос теперь как у авторитетного бизнесмена, тратящего свое время на некомпетентных государственных служащих. — Я управляю уважаемым агентством знакомств и говорил с ним о возможности расширения в Эдинбурге.

Плохой мент, увидев, что Уильямсон демонстративно рассматривает его лицо, опускает руку:

— Так что, у вас не было совместных дел?

Саймон Уильямсон представляет, что у полицейского экзема в районе гениталий, и он тщеславно пытается преподать ее, как ЗППП в раздевалке полицейской команды по футболу. Ему забавно думать о чешуйках кожи в гнезде лобковых волос сотрудника правоохранительных органов.

— Нет.

— Почему?

— Откровенно говоря, стиль работы Сайма показался мне очень низким и подлым, и девушки, очевидно, были обычными проститутками — не то, чтобы я морально осуждаю, — спешно добавляет он, — но я искал для бизнеса моделей.

Плохой мент говорит:

— Ты знаешь, что проституция нелегальна?

Уильямсон смотрит на хорошего мента в поддельном изумлении, потом поворачивается к своему допрашивающему, терпеливо разговаривая с ним, как с ребенком:

— Конечно. Как я уже сказал, мы эскорт-агентство. Наши девочки, или, как мы их называем, партнеры, сопровождают бизнесменов на встречи и ужины, они проводят мероприятия и вечеринки. Это легальная рабочая сфера, которой я оперирую.

— С каких пор? Ты дважды появлялся в суде за аморальный заработок.

— Однажды, когда я был очень молодым, и зависел от героина. Мы с девушкой были в крайнем отчаянии, движимые волей этого ужасного наркотика. Второй раз — за предприятие, к которому я абсолютно не имею никакого...

— «Скайлар Хотел» в Финсбери Парк...

— «Скайлар Хотел» в Финсбери Парк. Случилось так, что я посещал это заведение, когда полиция проводила там расследование. Это была какая-то ерунда, сфабрикованное обвинение, и я был оправдан, как невиновный. Полностью оправдан. А еще это было более десяти лет назад.

— Значит, ты мистер Незапятнанный, — насмехается плохой мент.

Саймон Уильямсон позволяет себе очень громкий выдох:

— Смотри, я не буду оскорблять твой интеллект и требовать чего-то такого, но, как я сказал, мы — агентство, продающее эскорт-услуги. Проституция не связана с нами никак, и если одна из наших партнерш втянется в это, а мы узнаем, мы ее сразу уволим.

— Мы?

— Моя невеста сейчас — директор компании.

Приходит хороший мент, полностью поменяв акцент:

— Ты знаешь Дэниэла Мерфи?

Чтобы не казаться неправильным, Саймон Уильямсон пытается думать о великой несправедливости, которую Спад подкинул ему; концентрируясь о том, как он украл его любимую трикотажную кофту «Фэйр Айл», когда он еще жил в Банана Флэт. Но все, что он может — увидеть в своей голове улыбку Оур Вулли на лице молодого Спада, и чувствовать, как что-то в его сердце тает.

— Да, и пусть его душа покоится с миром. Старый друг.

Плохой мент спрашивает:

— Ты знаешь, как он умер?

Качая головой, Уильямсон сочиняет себя. Выражение неприкрытого горя было бы хорошим открытием, не паникуй. Я пытался спасти его.

— Вроде как, от болезни. Дэнни, Бог любил его, но он вел маргинальный образ жизни, к сожалению.

— Кто-то вырвал его почку. Он умер от осложнений, — огрызается плохой мент. Воздух в комнате, кажется, теряет половину кислорода.

— Я правда думаю, что мне стоит дождаться своего адвоката, прежде чем отвечать на следующие вопросы, — заявляет Уильямсон. — Я пытаюсь сотрудничать в качестве обеспокоенного гражданина, но...

— Ты можешь подождать, — перебивает его плохой мент, — но, наверное, увидишь преимущество в том, чтобы сотрудничать с нами неофициально, если не хочешь быть обвиненным в убийстве Виктора Сайма.

Он достает фотографию из пластиковой папки с отвратительным удовлетворением. На ней Сайм лежит в луже крови, которая, кажется, вытекла из множества ран; больше всего — из разреза в животе.

Потом плохой мент показывает ему более масштабированную фотографию и две темно-бордовые фасолеобразные штуки, кажется, торчат из впадин, в которых раньше были глаза Сайма. Похоже на отфотошопленный комикс. Уильямсон начинает смеяться.

— Это настоящее?

— О да, настоящее. Это его почки, — говорит плохой мент.

Уильямсон опускает фотографию. Чувствует, как рука дрожит. Знает, что плохой мент заметил это.

— Так, блять, неправильно, я знаю свои права...

— Ага, это ты так думаешь, — передразнивает плохой мент. — Окей, пойдем с нами.

Офицеры встают и уводят его через дверь в прилегающий коридор. На одной из сторон, сквозь одностороннее зеркало, Уильямсон видит пустую комнату, которую он только что покинул. На той стороне — идентичная комната. Но в ней, за столом, сидит зять, Юэн Маккоркиндейл. Опозоренный ортопед, кажется, за гранью кататонического состояния; будто у него была лоботомия.

— Он, в принципе, рассказал нам о твоем участии в удалении почки Дэниела Мерфи, — с грустным состраданием объявляет хороший мент. Он выглядит так, будто искренне взорвется в слезах из-за Уильямсона.

Но Уильямсон остается спокойным:

— Ага, — унизительно спрашивает он, — и что сказал?

Хороший мент неестественно кивает плохому менту, тот говорит:

— Что ты удалил почку под его наблюдением с другим мужчиной в антисанитарных условиях в Берлине.

Уильямсон отвечает с пренебрежением, офицеры полиции непрофессионально переключаются между очевидным гневом и конфузом:

— Под его наблюдением? — Уильямсон указывает на человека через зеркало. — Он, блять, на наркоте? Я не квалифицирован, чтобы удалять почки! Не знаю даже, где их, блять, найти! Я разве похож на хирурга?

Саймон Уильямсон откидывает голову назад, неприкрыто упиваясь своим представлением. Потом переводит взгляд с одного мента на другого, чувствуя их беспокойство. Он мягко говорит:

— Он доктор, — и снова указывает на зеркало, — и ебаный идиот. Так что сами додумайтесь.

Хороший мент берет все под контроль:

— Он сказал, Виктор Сайм его шантажировал секс-видеозаписью, чтобы он провел операцию...

— В это я могу поверить...

— ...но не смог удалить почку. Сказал, что ты удалил ее, с помощью видео на «Ютубе» и мужчины по имени Майки Форрестер...

— Теперь мы ныряем в мир фантазий, — фыркает Уильямсон.

— Разве, Саймон? Правда? — спрашивает хороший мент.

— Майки Форрестер? «Ютюб»-видео по удалению почки? На какой вы хуйне, ребята? — смеется Саймон Уильямсон, качая головой. — Это пиздец, как позабавит судей, когда попадет в суд!

Менты смотрят друг на друга. На взгляд Уильямсона, они испускают неподдельное отчаяние — взрослые мужчины играют в глупую детскую игру, в которую больше не верят. Но затем еще одно внезапное изменение курса ослепляет его, и лицо хорошего мента принимает оттенок уебка:

— Можешь объяснить депозит девяносто одной тысячи фунтов стерлингов, наличкой, на свой банковский аккаунт шестого января?

Уильямсон знает, что его лицо ничего не докажет, но внутри у него что-то умерло. Рентон. Меня прикончит ебаный Рентон.

— Откуда вы узнали о моих деньгах?

— Мы связались с твоим банком. Ты — участник расследования, так что они были обязаны дать нам знать о всех депозитах.

— Это пиздец, как возмутительно, — бомбит Уильямсон. — С каких нахуй пор банки, которые обманывают и эксплуатируют каждого гражданина в этой стране, стали... — он запинается. — Это была оплата за бизнес-сделку!

Хороший мент играет, как актер мыльной оперы:

— Бизнес-сбор органов?

— Нет! Это был... Слушай, поговори с Майки Форрестером. Он бизнес-партнер Сайма. У них была плохая ссора.

Оба полицейских молча смотрят на него.

Уильямсон задумывается о том, где, блять, его адвокат, но в этом коридоре нет диктофона, так что это все вне протокола. Он снова смотрит через зеркало на неподвижного и несчастного Юэна. Он медленно считает до десяти в голове, прежде, чем заговорить:

— Окей, время выложить карты на стол. Я был в Берлине, по просьбе Спада, присмотреть за ним. Узнал, что Юэна шантажирует Сайм, — объясняет он, раздумывая, бросить ли Форрестера под автобус, но решает не делать этого. Майки решил бы это достаточно легко, и будет убедительнее, если все узнают из первых уст. — Я был там, чтобы убедиться в том, что с моим другом все хорошо. Поддержать его. Очевидно, я подозревал, что все это было нелегально, но это — не мое дело. Спроси Майки!

Плохой мент смотрит на хорошего:

— Мистер Форрестер провалился под землю; он не отвечает на наши звонки. Его телефон выключен, мы пытаемся найти его след.

Саймон Дэвид Уильямсон решает, что пришло время это прекратить:

— Я больше ничего не скажу, пока не придет мой адвокат, — он мотает головой. — Должен сказать, я очень разочарован поведением, продемонстрированным вами сегодня, офицеры. Нет никого, кто так уважает закон и полицейских, как я. Пытаюсь сотрудничать и помогать вам, а вы относитесь ко мне, как к обычному преступнику, подвергая всевозможным хулиганским инсинуациям. Где мой адвокат?

— Все еще в пути, — говорит хороший мент. — Расскажи нам о Сайме.

— Без комментариев.

— Уверен, что хочешь сесть? За этих идиотов? Сайма? Форрестера? Это будет нелегко в твоем возрасте, — говорит плохой мент, а потом нагибается ближе и шепчет. — Кто-то другой будет долбить твою горячую невесту, уже совсем скоро, друг.

— Наверное, уже, — отвечает Уильямсон.

Хороший мент осуждает плохого мента за грубость.

— Надо быть добрее к себе, Саймон, — мягко убеждает он. — Просто скажи нам, знаешь ли ты кого нибудь, кроме Форрестера, кто мог бы сделать такое с Саймом?

Больной не может представить, как Майки совершает такое насилие над Виктором Саймом. Но он не может придумать никого, кроме скрытных восточно-европейцев, которые, должно быть, партнеры по сбору органов и наверняка были в его сауне.

— Нет. Я не могу. Но очевидно, что Сайм был связан с нечистыми людьми, — утверждает он, и плохой мент открывает дверь в коридор. Уильямсон моментально видит своего адвоката. Мужчина проходит по коридору, потом быстро возвращается и заглядывает внутрь.

— Я Колин Маккерчар из «Дональдсон, Фаркуар и Маккерчар», — говорит он хорошему менту. Потом кивает клиенту. — Саймон Дэвид Уильямсон?

— Да, — отвечает Уильямсон и смотрит на полицейского, — для всех остальных вопросов у меня есть адвокат. И я, блять, воспользуюсь своими правами и буду стоять на ногах. Но сейчас я думаю, что хочу уйти.

— Обвинение не предъявлено? — Маккерчар изучающе и профессионально смотрит на ментов. — Тогда мы так и сделаем.

— Конечно, — говорит хороший мент. — Большое спасибо за ваше содействие, мистер Уильямсон.

— Мне в радость, — фыркает Уильямсон, поворачивается на каблуках и выходит. Адвокат следом.

Эпилог

Лето 2016

Я встретил тебя летом

Из нас выходит странная четверка — я, Вики, Алекс и мой отец. Рыбачим на пирсе Санта-Моники, не в силах ничего поймать нашими одноразовыми удочками, особенно, в сравнении с преданными рыбаками с их специальным оборудованием и наживкой. Но все это больше про нас. Впереди восемнадцать месяцев надоедливых перелетов из-за документов для моего отца и сына. Социальные работники в Голландии ведут себя как уебки, адвокаты разбогатеют, но мы не сдадимся.

Очевидно, что Алекс напоминает отцу маленького Дэйви. Он с ним терпелив, больше, чем я и, безусловно, больше, чем я когда-либо был со своим маленьким братом. Я ненавидел все плевки, сопли, дерьмо, мочу, звуки и обычное психозное поведение, которое он демонстрировал; смотрел на Дэйви, как на фабрику экскрементов и того, кто регулярно смущал людей на улицах Лита. Никогда не понимал, как отец мог выдержать это. Ну, это еще один бонус отращивать толстую кожу. Я научился принимать все, даже любить это, в моем собственном ребенке, не то, чтобы он был таким же, как мой брат. Он никогда не будет играть за «Хибс» или играть в группе, или, что самое грустное из всего — не узнает восторг занятий любовью. Но он никогда не станет героиновым нариком и не проведет всю сознательную жизнь, нянчась с диджеями. Самое главное, что он будет жить с солнцем на лице, пока я дышу.

Я смотрю на Вики, которая поправляет волосы. Тихоокеанский бриз постоянно поднимает пряди и кидает ей на лицо. Ей нравится мой отец, и, кажется, она привыкла к Алексу. Даже когда он смотрит на нее и говорит в миллионный раз:

— Я попросил один, а не два.

Хотя это цветочки. Она четко дала мне понять, что не хочет детей, что я очень понимаю и это пиздец как подходит мне, но идея жить с чужим подростком-инвалидом никогда не приходила ей в голову. Мы разговариваем о том, как сложны наши жизни и что нет времени разговаривать о том, чтобы съехаться. Но мы договаривались не разговаривать об этом много. И продолжаем это делать.

Жизнь не так уж и плоха. Конрад засел в студии в Вегасе, с нетерпением ожидая своего предстоящего резидентства в XS, а Эмили с Карлом — частые гости. Конрад и Эмили провстречались недолго, но остались близки, а их сотрудничество подняло ее статус и личность. Наверное, в этом и был ее план. Конрад перевез свою постоянную базу в Майами, после того, как я свел его с персональным тренером. Думал, он убежит как хуила, ведь у тренера устрашающая репутация, но они сработались и он придерживается режима. Результат невероятный. Со 160 до 102 килограмм — и худеет дальше. Я больше не помогаю ему искать девушек. После расставания с Конрадом Эмили переехала в Нью-Йорк. Она часто в студии, результаты — очень обнадеживающие. Резиденция в Вегасе означает меньше путешествий, они с Конрадом теперь менее гибкие. Они просто выросли, предполагаю я, но намного быстрее, чем я когда-либо. И у меня есть Иван, бельгиец, бывший предатель — он все еще разрывает толпу на моих гигах.

Карл переехал в Лос-Анджелес; уебок в Западном Голливуде, и я не думаю, что он покончил с Хеленой, чувствую, что это ранит его все сильнее.

И тут, прогуливаясь по жаре, под бледно-голубым небом, идет другая странная четверка, хотя остальной мир увидел бы в них обычную семью. Идут к нам по песку: художник, бывший психопат, его жена и две маленькие девочки, одна из них, младшая — очевидно, с характером Бегби. По ее требованию, уже в который раз, он подбрасывает ее в воздух. Старшая, Грейс — очень яркий ребенок, общается с мамой, которая обнимает Вики, пока мой отец пожимает руку Франко. Их собака присматривается к Тото и они обнюхивают друг друга, пытаясь понять, смогут ли подружиться.

Конечно, я должен был взять маленькую глупенькую собачонку Спада. Алекс любит его, держит Тото на коленях, несмотря на ритмичное дрожание его головы и спины. Оба не устают от этого. Иногда я слежу за тем, кто остановится первым, но они прекращают только тогда, когда приходит время еды. Даже я привязался к Тото, хотя не очень люблю животных, особенно маленьких собак.

Франко пользуется моментом, когда Ева бежит за мохнатыми друзьями и подходит ко мне, игриво сжимая мои бицепсы:

— Вот мой ебаный герой, — он мечтательно смотрит на своих девочек, играющими с песиками. — Я мог потерять все это.

— Все хорошо, друг, — шепчу я. У меня теперь много денег в банке, все благодаря ему. Он продал головы за меня, причем на сорок процентов дороже, чем я заплатил за них. Франко, Мелани и я решили забыть ужасный инцидент с бывшим ментом. Он, как минимум, получит десятку за похищение, нападение и взлом. Скоро я буду в суде в качестве свидетеля. Я рассказал отцу и Вики все в общих деталях. Когда придет время, расскажу подробности.

Я часто хожу в спортзал и на пробежки с Вики. Правильно питаюсь, держусь подальше от алкоголя и наркотиков. Иногда хожу на встречи анонимных наркоманов, цепляясь за них, как за спасательный круг, перед тем, как собираюсь путешествовать с диджеями. А еще есть приложение, которое говорит мне, где я могу найти ближайшие встречи в тех городах, в которых нахожусь. Слежу за своим весом, впервые: я всегда был тридцать два в поясе. Теперь тридцать четвертый Билли сидит на мне идеально. Моя дань ему и Спаду — носить их, пока они не порвутся.

Но, может быть, мы все купим себе по мороженому. Как тогда, когда мы с Франко впервые встретились у фургона, рядом с Фортом, он — с контейнером. В этот раз он не будет гнаться за психами, а я не буду гнаться за наркотиками. Мой телефон звонит, и я отхожу, чтобы взять трубку. Это Гэвин Грегсон, издатель из Лондонв. Которому я отправил рукопись Спада с несколькими исправлениями. Ну, в основном два слова, и оба — на титульном листе. Он говорит, что они будут очень рады опубликовать книгу следующей весной. Я думаю о словах Больного — что ты можешь быть только уебком или вором, а ты не особо умеешь воровать. Тысяча мыслей проходят через мой разум одновременно. Может быть, искупление — это когда делаешь правильные вещи. Но для кого? Что бы я сделал? Что бы сделал ты? Я позволяю телефону позвонить еще несколько секунд, а потом жму на зеленую кнопку:

— Гэвин, как дела?