Пейзаж не был ни унылым, ни живописным. Просто-напросто протянувшаяся на пару километров широкая полоса беловатого песка, с одной стороны уходившая за горизонт, с другой – ограниченная первыми домиками Дагомыса. И море, конечно – спокойное, лениво набегавшее на пляж стеклянно-прозрачными языками – и снова, и снова, как во времена трилобитов. Вдалеке виднелся корабль, шедший явно из Новороссийска на юг, судя по окраске – не туристический, а грузовой.

– Интересно, дядя Сандро, сколько там контрабанды? – лениво поинтересовался бородатый ихтиолог, как раз доевший свою жареную барабульку, по уверениям дяди Сандро, еще утром беззаботно плававшую в море.

Дядя Сандро с неподражаемым видом пожал плечами, собрав морщины в некое подобие улыбки:

– Кто знает, Константин… Контрабанда – такая вещь, что всегда была. Может, и дальше будет. Может, потому, что она – смесь вредного с полезным. А такую смесь не искоренишь. Вот ты, ученый человек, скажи: наркотики – это плохо?

– Плохо, конечно, – убежденно сказал ихтиолог.

– Кто же спорит, – кивнул дядя Сандро. – Человек себя теряет и выпадает из жизни, словно пьяный с девятого этажа. А вот скажи: турецкие сигареты – это плохо?

– Не сказал бы.

– Вот видишь, – и он покосился на пачку турецких сигарет, лежавшую под локтем ихтиолога. – Контрабанда – плохо, сигареты – хорошо. Я тебе говорю: смесь. И много такой смеси, которая, с одной стороны, плохая, а с другой как бы и нет, потому что людям нравится. Возьмем, скажем… – Он покосился на Веру и деликатно примолк. – Нет, это мы брать не будем, коли приличная женщина за столом. Но мою мысль ты понял?

– Понял, дядя Сандро, – сказал ихтиолог. – И все ты сказал, и ничего не сказал, философ ты наш морской…

– Так на то и философия, Константин, – ответил дядя Сандро. Она – обо всем и ни о чем, мне один ученый человек, вроде тебя, объяснял. Покушали? За такую рыбку стоит выпить. Шашлыки скоро будут…

– Он покосился в сторону мангала, где проворный смуглый юноша, связанный с дядей Сандро какими-то запутанными родственными отношениями, русскому человеку не вполне и понятными, трудился изо всех сил: обмахивал исходившие вкусным дымком шампуры листом картона, поливал их то из одной, то из другой бутылки с одному ему ведомой последовательностью. Там же стоял небольшой деревянный домик с вывеской «Отдых путника».

Прочно вкопанных в песчаную землю столов имелось с дюжину, но заняты были только три. За одним сосредоточенно уплетал шашлык приехавший раньше компании толстяк, хозяин припаркованных у автострады сверкающих «Жигулей» какой-то новой модели, еще не вошедшей в широкое употребление. За другим, соседним с компанией, в полном одиночестве старик с солидной колодкой орденских планок на белом пиджаке чертовски старомодного фасона, в белом картузе, какой был модным среди руководящих работников лет тридцать назад, сосредоточенно управлялся с жареной рыбкой, и вместо как нельзя более уместного в таком случае вина перед ним стоял стакан чаю в мельхиоровом подстаканнике.

За третьим и расположилась компания: два ихтиолога с бородками, третий не только в бороде, но еще и в очках, темноволосая красавица Вера в пестром купальнике и ее белобрысый муж Вадик, инженеры откуда-то с Урала. Ну, и дядя Сандро, по старинной привычке хозяина заведения, считавший необходимой светскую беседу с гостями (сделавшими к тому же щедрый заказ).

Была еще одна компания, но вот ее-то дядя Сандро упорно игнорировал как бесполезную для своего заведения. Метрах в тридцати стояли две маленьких палатки (над одной на длинном шесте развевался черный флаг с черепом и скрещенными костями), стояли «Запорожец» и «Москвич», дымился свой мангал, позвякивала гитара, и две молодых пары выглядели вполне довольными жизнью и без «Приюта путника».

Выпили. Вино и в самом деле оказалось неплохим. Вода у самого о берега была прозрачной на большую глубину и чистой, одно удовольствие было бы поплавать здесь с аквалангом, но ничего не поделаешь – пограничная зона, лишние сложности.

– Дядя Сандро, а почему так банально? – поинтересовался бородатый ихтиолог, известный среди узкого крута лиц по прозвищу Лаврик. – «Отдых путника»… Нет бы, как в старые времена: «Уважай себя – посети нас» или «Шашлык – как при султанском дворе»?

– Горсовет не разрешил, – грустно поведал дядя Сандро. – Говорят, аполитично. Я и так с превеликим трудом добился, как ветеран и пенсионер районного значения. И чует моя душа: скоро и это кончится…

Они посмотрели в ту же сторону, что и хозяин. Там, по другую сторону автострады, примерно в полукилометре, стройка кипела вовсю – подъезжали бетономешалки, взад-вперед водили стрелами голенастые подъемные краны. Судя по уже возведенной там и сям паре-тройке этажей, закладывалось сразу несколько многоэтажных зданий – пансионаты, конечно, их в последние годы здесь начали строить, благо места было много. Берег на значительном протяжении, если не считать нескольких городков, оставался необитаемым, и ездили сюда разве что «дикари» вроде этих, с пиратской черепушкой на флаге.

– Когда построят, снесут меня, как пить дать, – печально сказал дядя Сандро. – Будет большущий пляж, будут государственные шашлычные, а значит – директор, замдиректора, бухгалтер, делопроизводитель, куча другого канцелярского народа. А вот станут ли от этого шашлыки вкуснее – не знаю. В шашлыки надо душу вкладывать…

Старик со стаканом чая вроде бы не видел и не слышал ничего вокруг, но, как оказалось, слышал абсолютно все.

– Аполитично рассуждаешь, Сандро Леонтьевич, – сказал он громко и довольно сварливо. – Интересы своего частного сектора ставишь выше государственных. А еще ветеран Великой Отечественной и пенсионер районного значения… Партия поставила задачу к пятидесятилетию Великого Октября превратить эти места во всесоюзную здравницу, это понимать надо! Жаль, времена не те, уклон для тебя походящий не подберешь…

– Ну извини, извини, Георгий Багратович, – проникновенно сказал дядя Сандро, прижимая руки к груди. – Сболтнул, не подумавши… Вот только ты сам первый жалобную книгу здесь требовать будешь, когда тебя неизвестно чем накормят…

Георгий Багратович, отхлебнув чайку, отчеканил:

– Если меня здесь чем-то плохим накормят, я их, как член комиссии народного контроля, к ногтю возьму, уж не сомневайся. И тебя бы давно взял…

Дядя Сандро смиренно помалкивал, но на лице у него читалось продолжение фразы: «…да только поймать не на чем, уважаемый!» И все ее прекрасно прочитали. Вера тихонько прыснула, прикрывая я рот ладошкой.

– Вадик, окунемся пока? – предложила она мужу. – Успеем, дядя Сандро?

– Конечно, успеете, Верочка, – обнадежил тот. – Пойду, присмотрю, за шашлыком в самом конце особенный присмотр нужен…

И он удалился к домику.

– А вы, ребята? – смешливо предложила Вера. – До камня – и обратно.

Метрах в двухстах от берега торчала из моря бурая скала с плоской верхушкой, на которой вполне могли уместиться человек несколько. Лаврик мотнул головой:

– Нет, спасибо, накупались уже сегодня, вода из ушей течет. Вот завтра, как договорились…

Супруги пошли к морю. Склочный старикан покончил с рыбой и теперь куриными глотками прихлебывал чай.

– А все-таки нормальные соседи достались, – сказав Лаврик. – Общаться приятно.

– Кто бы спорил, – лениво согласился бородатый и очкастый ихтиолог по фамилии Мазур.

Бородатый ихтиолог по прозвищу Морской Змей согласно кивнул. Собственно, это была его идея: коли уж начальство расщедрилось и предоставило отпуск для поправки чуточку расстроенных нервов (а такую щедрость оно проявляет не всегда) – не соваться в ведомственный дом отдыха. Огромный, с некоторой роскошью, со своим огороженным пляжем – но все же всякий дом отдыха военному человеку напоминает казарму. А в данной ситуации от всего, хотя бы отдаленно напоминавшего казарму, хотелось держаться подальше. После недолгого обсуждения решили махнуть на восточное побережье Черного моря дикарями. Ну, не стопроцентно классическими, наподобие героев кинокомедии «Три плюс два», но все же «неорганизованными». Изучили карту, выбрали подходящее место – с минимумом цивилизации и максимумом дикой природы – а потом Лаврик, у которого, такое впечатление, были знакомцы чуть ли не во всяком приморском городе, нашел им и здесь неплохое местечко, как выяснилось – с неплохими соседями, чьи вкусы и интересы во многом совпадали с их собственными.

А вот насчет купания… Им не особенно и хотелось лезть в воду – разве что для предстоящей охоты за теми морскими обитателями, что отменно вкусны в жареном или вареном виде. Всех троих можно понять – они совсем недавно столько наплавались далеко отсюда, возле Ахатинских островов, как-то и не тянуло. Первый раз нырнув здесь уже с маской, Мазур вдруг поймал себя на том, что не столько дичь высматривает, сколько классически озирается в поисках чужих боевых пловцов. Никому об этом говорить не стал: собственно, ничего уникального или тревожного, с очень многими случается сразу после возвращения с задания, так что беспокоить доктора Лымаря нет нужды. В подавляющем большинстве случаев это очень быстро проходит само по себе, а тяжелые случаи настолько редки, что становятся легендой засекреченной медицины и профессионального фольклора. Лымарь, кстати, тоже обещал вырваться при первой возможности, а потому они с самого начала исправно платили хозяйке за четвертую пустующую койку.

Вот разве что с Анечкой сохранялась полная неопределенность, и это радовать не могло. Зато радовало другое: наградные листы на всю их команду, по точным данным, уже преодолели значительную часть длинного пути, и уже было совершенно точно известно, что кому полагается. Конечно, трудились не за это, но и награда в жизни офицера играет довольно серьезную роль… Ох, не зря человечество, начиная со времен Античности, выдумало столько регалий, почетных званий, научных титулов и прочих знаков отличия, и не любят их только те, которым в жизни такого не получить…

Плохо только, что в этой старинной системе как случались, так и случаются эпизоды, когда достойная регалия порхает на грудь человеку, вовсе ее недостойному. По точным данным Лаврика (а они у него всегда точные), не кто иной, как товарищ Панкратов, получит за Ахатинскую операцию орден Октябрьской революции. Но тут уж ничего не поделаешь: это было, есть и будет…

– Что смолкнул веселия глас? – осведомился Лаврик, разливая по стаканам темно-розовое вино. – Вообще, мы преступно тратим время, можно подумать, у нас впереди вечность…

– Это ты к чему? – лениво спросил Мазур.

– На танцы пора, – сказал Лаврик. – Пора выходить на дистанцию абордажного боя с женским полом. Тем более что очень многие представительницы данного пола только и ждут абордажа…

– А вот завтра вечерком и сходим, – сказал Морской Змей. – Днем на пикничок, как договаривались, дядя Сандро показал хорошее место, куда даже луфари порой заходят, а вечерком и на танцы можно. Ну, выпьем за… – он протянул свой стакан к сидевшему напротив Мазуру.

– Стоп, стоп! – воскликнул Лаврик. – Тост ведь получается третий…

– Да, действительно… – чуть смутился Морской Змей, торопливо убирая руку.

Выпили без тоста. Лаврик взял прислоненную к добротно сколоченной, хорошо струганой скамейке гитару, прошелся по струнам:

Он скользил над светлым песчаным дном, словно призрак или ангел – чересчур материальный для призрака и слишком грешный для ангела. Из песка торчали давным-давно обкатанные морем камни, большие и маленькие, брызгала стайками рыбья мелочь, не подозревая, что в гастрономическом плане она Мазура нисколечко не интересует, кое-где колыхались водоросли, ничуть не похожие на те, что он видел в Индийском океане.

Все было знакомо – ощущение невесомого полета, невероятная легкость тела. Чуточку удручало одно: после акваланга плаванье с маской и трубкой выглядело примерно так, как если пересесть с мощной машины на велосипедик. Трудно привыкнуть, что нельзя уйти на более-менее приличную глубину, вовсе не грозившую «кессонкой» исключительно оттого, что приходится то и дело подвсплывать, долгим жадным глотком набирать воздуха. Словно привязан к поверхности моря короткой невидимой веревкой. А выправлять надлежащим образом железные разрешения на акваланги в погранзоне – обязательно привлечь к себе лишнее внимание. Ничего. В конце концов, это ненадолго. И задачи стоят самые мирные: добыть побольше морской дичи, которая, свежайшая, отлично пойдет под пиво.

На поясе, на веревке у него уже болтались три приличных, с кулак боцмана Сабодаша, краба – зеленоватые, а значит, «травяхи», вполне пригодные в пищу. Однако мечта не оставляла.

Луфарь – деликатес не только здесь, но и в Европе. Здоровенная хищная (и вкусная) рыбина, зимующая в Мраморном море, а летом приплывающая в эти места подкормиться, встретить ее можно и на небольшой глубине, вот только осторожная она, как черт, и тут нужно иметь свой фарт, как и у сухопутных охотников…

Впереди, правее по курсу, на дне располагалась очередная причуда бушевавших в незапамятные времена геологических сил: с полдюжины толстых столбообразных скал, высотой от примерно полуметра до двух человеческих ростов. Буроватый гладкий камень, кое-где поросший вяло колыхавшимися водорослями. При необузданной фантазии можно было решить, что это остатки колонн храма какой-нибудь местной Атлантиды. Однако Мазур прекрасно видел – уже на примере двух предыдущих «каменных рощиц», что формы они самой что ни на есть естественной, никак не могут оказаться остатками колонн, за тысячи лет изуродованных морской водой. Так что все было крайне прозаично. И отнюдь не лишено кулинарного интереса: крабов он как раз и взял в двух предыдущих «рощицах», где они посиживали себе в зарослях водорослей на дне (видимо, за это и соответствующий маскировочный цвет их и прозвали «травняками»). Следовало уделить и этому скопищу камней самое пристальное внимание.

Держа наготове гарпунное ружье, Мазур спикировал к водорослям и, как прежде, приготовился поворошить их коротким алюминиевыми шестом, чтобы вспугнуть будущую закуску к пиву. Почти уже встав – воздуха в легких оставалось мало, вскоре нужно всплывать за следующим глотком полной грудью – поднял шест…

И задрал голову, привлеченный движением вверху и слева.

Слева направо, метрах в двух над ним, улепетывала со всех плавников стайка довольно крупных кефалек. А следом целеустремленно, как торпеда, несся великолепный луфарь, темно-серый с синеватым отливом, белобрюхий, разинувший пасть с кучей острейших зубов, в азарте погони обо всем окружающем забывший…

Рефлексы сработали прекрасно, тело действовало само – пусть на сей раз перед ним была хищная рыбина, а не чужой боевой пловец. Моментально прикинув упреждение, Мазур вскинул ружье и нажал на спуск. Зазубренный гарпун метнулся вверх, таща за собой почти не видимый нейлоновый тросик, выкрашенный импортными умельцами под цвет морской воды – и вонзился сразу за жабрами, там, куда Мазур и целил. Он выпустил шест и обеими руками схватился за ружье – подстреленный хищник изгибался, бился, моментально сбившись с аллюра. В висках уже постукивало, грудь перехватывало – воздух кончался, – но Мазур, держась на остатках кислорода в легких, метнулся вверх, наматывая тросик на ружье, то ли подтягивая к себе бьющуюся рыбину, то ли себя к ней. Оказавшись совсем рядом, он чувствительно получил по боку упругим твердым хвостом, но успел выхватить нож и всадить его куда следовало. Луфарь еще трепыхался, но уже гораздо более вяло. Отчаянно работая ластами, Мазур кинулся к поверхности – в висках уже стучали барабаны…

Вынырнул, жадно, всей грудою вздохнул воздух через трубку, потом еще – и, не теряя времени, поплыл к берегу, волоча за собой слабо трепыхавшуюся рыбину, гребя правой, ухитряясь держать одной рукой и древко гарпуна, и ружье.

Издали увидел, что на берегу уже трое – только Веры пока что не видно. Почувствовав ногами каменистое дно, привычно встал и вышел из моря спиной вперед, шлепая ластами, волоча по песку ставшую тяжеленной рыбину, оставлявшую широкую борозду.

На берегу все было в порядке. Морской Змей и Вадим, оставленный в качестве береговой команды, потрудились на совесть: собрали и нарубили в два топорика немало плавника, принесли ведро воды из ближайшего ручейка (люди опытные такие пикники устраивают только там, где есть ручеек, так проще, чем тащить с собой пресную воду канистрами), принесли из лодки лист железа и «шевелилку», два ящика с пивом разместили на мелководье так, чтобы над водой торчали только горлышки. Третий крохотный костерок уже догорел, но чайник вскипел – и Лаврик попивал из эмалированной кружки дегтярного цвета чай, жевал шоколад: классическая трапеза после погружения, что в боевых условиях, что в мирных. Рядом с ним еще слабо трепыхались нанизанные на веревку семь крабов.

Все трое уставились на Мазура с нескрываемым уважением. Он протащил луфаря еще немного, сел и снял ласты. Сказал Лаврику:

– Касаемо крабов ты меня, конечно, обловил, но у меня еще вот этот дядька. Под пудик будет, все руки оттянул…

– Ну вы молоток, Кирилл, – покачал головой Вадим. – А я его третий год выслеживаю, и все без толку…

– Фарт, – сказал Мазур. – Сам на меня выскочил… – он встал на колени и, пошатывая гарпун, стал извлекать его из мощной рыбьей шеи. – Я так пронимаю, здесь мы из него уху мастрячить не будем? Ничего подходящего нет, кроме соли, к Боцману отвезем…

– Ну, конечно, – сказал Лаврик. – И уж там вечерком забабахаем, по всем правилам – и с рюмкой водки, и с головешкой…

– Ладно, – сказал Мазур. – Тогда я его сейчас выпотрошу и к лодке привяжу, чтобы в воде бултыхался. – Он наконец выдернул гарпун, привел тросик в порядок, еще раз оглядел добычу, сожалеюще сказал: – В Сибирь бы его, да зимой, такой строганинки можно было б изладить. С Верой как, беспокоиться не стоит?

– Да ни капельки, – сказал Вадим. – Она у меня тот еще Ихтиандрик. И большой спец по мидиям. Расчетное время еще не вышло. Она во-он там пасется, – он показал на море. – Видел, как несколько раз выныривала воздуху глотнуть. Точно, там грибное место…

Глянув на добычу, Мазур вздохнул, картинно перекрестился и, ухватив морского хищника за хвост, поволок поближе к лодке. Сюда (километров шесть от городка) можно было преспокойно добраться и на машине (автострада пролегала в полукилометре от моря, и от нее до берега машина могла прекрасно проехать), но это означало бы обречь кого-то одного на трезвость, а что это, в таком случае, за пикник на обочине? Так что взяли лодку у соседа Боцмана, благо он по этой части был в городке царем и богом – начальник лодочной станции, адмирал эскадры примерно десятка в четыре вымпелов, не только прозаических шлюпок, но и дюжины яхточек (восемь принадлежали местным любителям, а четыре сдавались напрокат). Ну, а пройти на веслах шесть километров по спокойному морю для них троих ни малейшей сложности не представляло.

Вздыхай не вздыхай, а трудиться придется. Твоя дичь – твоя и работа. У любой самой престижной добычи есть одна отрицательная черта – ее приходится разделывать…

Он, стоя на коленках, как раз старательно распорол брюхо луфаря, когда над водой показалась маска с трубкой, выпрямившись во весь рост, Вера зашагала к берегу – вполне себе профессионально, спиной вперед. Действительно, Ихтиандрик. Мокрые темные волосы облепили плечи и спину, вместо закрытого пестрого купальника она сегодня щеголяла в желтом бикини, красиво гармонировавшем с загорелой кожей и волосами. Мазур невольно проводил ее взглядом – без всяких задних мыслей, исключительно со здоровой мужской завистью: он давно уже сделал вывод, что у этой красивой пары все обстоит просто замечательно. В то время как у некоторых здесь присутствующих в этом плане – пока что полная неопределенность.

Она повернулась лицом к присутствующим и приняла грациозную позу с ослепительной улыбкой – Вадим уже наводил на нее фотоаппарат. Он нисколечко не врал насчет ее талантов морской охотницы – в обеих руках она держала приличных размеров сетки, наполненные свежесрезанными мидиями. Мазур подумал мельком: что характерно, женщины, отправляясь отдыхать на море, берут купальников не меньше, чем нарядов, этот у нее третий и явно не последний. Снова вздохнув – ну, традиция такая перед работой, – он принялся за рыбину. Потянуло дымком – разжигали оба костра. Слышно было, как кто-то со звонкими металлическими щелчками раскладывает высокий таган-треножник, на котором предстояло повиснуть ведру с крабами.

Потом кто-то определенно со злостью воскликнул:

– Бог ты мой!

Мазур повернулся в ту сторону. Да уж, для злости были причины. От автострады, порой переваливаясь на неровностях, но довольно быстро прямехонько к ним ехала белая «Волга», и очень быстро Мазур разглядел знакомый номер. Что характерно, он не почувствовал ни злости, ни раздражения, только, врубив профессиональные рефлексы, подумал: интересно, как эта шпана ухитрилась нас выследить? И тут же подыскал подходящую версию: кто-то из них мог отираться на лодочной станции, видел, как они брали лодку. От станции до этого места море на всем протяжении великолепно просматривается с автострады. Означает это, что за ними умышленно следили, или все получилось случайно? До чего липучие, гады. Пожалуй, все же придется легонько отполировать морду лица – а своим пистолетиком, Жора, даже если он настоящий, пугай забулдыг у пивного ларька, тут тебе не там…

Он воткнул нож в песок, обтерев его от рыбьей крови, сунул в ножны и вразвалочку двинулся к остальным. Машина, развернувшись – боком, остановилась метрах в десяти от них, и оттуда, лыбясь, полезли знакомые все лица, которых век бы не видеть. Жора не без некоей дурной вальяжности выступал впереди своего воинства, черными кудрями и вообще физиономией напоминавший цыгана, с белозубой улыбочкой и теми же «рыжими» дикарскими украшениями, что на нем были в прошлый раз. А вот наколок ни одной, машинально отметил Мазур, – но, надо отдать ему должное, импозантен, стервец, девкам должен нравиться. Воинство попроще, ряшки деревенских хулиганов – но золотишком себя тоже увешали, как, прости господи, какая-нибудь продавщица из мясного отдела… Четверо остановились в паре метров от костра. Троица, как ей и положено, держалась на полшага за атаманом, а Жора, картинно распростерши руки, словно собрался заключить всех в объятия, воскликнул:

– Вот совпадение! Думаю, что за люди на нашем месте, а это вы и есть! Удачная рыбалочка?

– Не жалуемся, – сухо сказал Лаврик.

– Верочка! – сияя белоснежной улыбкой, с дурным пафосом возгласил Жора. – Вы ли это? Я ж говорил, что в бикини вы в сто раз ослепительнее! Что ж вы меня таким ледяным взглядом жгёте? Я ж замерзну, как тот снеговик… Вы над моим вчерашним предложением хорошо подумали?

Вадим уставился на него крайне мрачно, держа наперевес «ворошилку» для мидий – длинный железный прут, к которому был аккуратно приварен железный же квадратик. Ежели таким да по кудрявой головушке – грустно гуманоиду будет, подумал Мазур, а и Вадиму придется невесело – эти скоты держатся умело, ни единого матерного слова, никаких угроз, так что получится, что это Вадим первым умышленно ушибил мирного гражданина тяжелым предметом… И под одобрительным взглядом Лаврика плавно переместился на шаг правее, так, чтобы в случае чего вмиг и безболезненно нейтрализовать кипевшего от злости Вадима. Что до Лаврика – он невозмутимо уселся на песок по-турецки и, как дите малое, забавлялся гарпунным ружьем (заряженным, между прочим, мощная пружина взведена), словно бы невзначай наводя его то на одного, то на другого незваного гостя. Трое чуть попятились, погрустнев лицами – хорошо представляли, как смачно прилетит на столь малом расстоянии жутко зазубренным гарпуном.

Мазур отметил, что на сей раз пистолета за поясом у Жоры не видно – хотя он мог его сунуть и за спину. Что до Жоры, он сохранял полнейшее хладнокровие, даже когда гарпун оказывался нацелен прямо ему в брюхо. Сказал только:

– Товарищ доцент, вы б с этой штукой не баловали, а то она острая, еще поцарапаете кого, а это ж статья уголовного кодекса… Великолепное ружжо, кстати, первый раз такое вижу. Где купили?

– На Мадагаскаре, – сухо ответил Лаврик чистую правду.

– Везет же людям! – картинно вздохнул Жора. – Мадагаскары, Антарктиды там всякие… А мы сидим тут, деревня деревней… Верочка, так вы подумали? Ну ладно, ладно, видоизменяю свое предложение. Не будет у нас речи ни о каких кинофильмах, коли уж вас карьера кинозвезды не прельщает… А как насчет фотоснимочков в красивых позах и без дурацких купальников? Есть у меня тут один мастер объектива, у него пленка цветная, импортная. Вы не беспокойтесь, мы ж не шпана какая, чтобы потом или в поездах торговать, как эти глухонемые, которые и не глухонемые вовсе. Просто есть тут у нас один солидный дядечка, коллекционер. Кто спичечные коробки собирает, кто, говорят, даже окурки, а он – фотоальбомчики таких вот красавиц голеньких. У него – как в сейфе, ни одна живая душа не увидит.

– А он на них не дрочит потом? – с ледяным взглядом осведомилась Вера.

– Ну кто ж его знает, Верочка… – развел руками Жора. – Я у него за спиной не стоял. А если да, так что? Дрочка пока еще в уголовном кодексе не прописана. – Он поднял указательный палец с массивным и аляповатым золотым перстнем. – И обратите особое внимание! Человек такой, что не нужны ему как раз эти самые… ну, вы, может, и такое слово знаете, только я его при даме вслух говорить не буду… Ему как раз нужно, чтобы у него в альбомчиках были исключительно приличные женщины. Чтобы даже и мужу не изменяли… Вы ведь не изменяете, правда? У вас глаза такие… не только красивые, но и честные. Нет, точно, в самый раз для очередного альбома.

Точно уловив момент, Мазур якобы невзначай и легонько тронул двумя пальцами запястье Вадима, и у того сами собой разжались пальцы, и «ворошилка» упала в песок. Никто ничего ни не понял – кроме своих, конечно.

Лаврик так и сидел по-турецки, с безучастным лицом, повернув свою стрелялку в сторону стоявших. Ни один мускул у него на лице не дрогнул…

ШШШУУУХ!

Гарпун метнулся молниеносно и неожиданно. Лаврик сидел в той же позе, отрешенный, словно индийский йог – а гарпун торчал из правого заднего колеса «Волги», повыше ступицы.

Четверка ошарашенно таращилась на это неожиданное конструктивное дополнение. Встав на ноги, Лаврик преспокойно произнес:

– Надо же, какой я сегодня неуклюжий, все из рук валится…

Преспокойно прошел к машине, ухватил гарпун, выдернул. Тут же послышался тихий свист, покрышка стала сдуваться на глазах. Возвращаясь, Лаврик на ходу зарядил ружье и взвел пружину. Невозмутимо спросил:

– Претензии у кого-нибудь есть, господа-товарищи? Я нечаянно, хоть обыщите…

– Да ты… – рявкнул Сема и грозно шагнул к нему. Вернее, попытался – Жора перехватил его за локоть и командным тоном распорядился:

– Значит, так: все в темпе вальса меняют колесо! Ну?

Похоже, командирскую должность в этой банде он занимал по праву – кулаки моментально разжались, троица скорым шагом направилась к машине. Сам Жора улыбнулся Лаврику прямо-таки лучезарно:

– Да какие там претензии, товарищ доцент? По себе знаю, все иногда из рук так и валится… У меня вон давеча, не поверите, бутылка водяры из рук выпала, у трезвого, хорошо хоть, подхватить успел, а то жить бы потом не смог от такого прокола… Заклеят мастера, чего там… Кстати, у нас там коньячок в машине. Может, за коньячком и обсудим наши планы?

– Благодарствуйте, – сказал Лаврик. – Своего девать некуда.

– Ну, в таком случае… – Жора направился прямо к Вере и в лучших традициях восемнадцатого века плюхнулся перед ней на колено. Остальные так и возились у машины, явно не собираясь вмешиваться. Приложил руку к сердцу, блеснул великолепными зубами. – Извиняйте, красавица, если что не так, мы тут люди не воспитанные, прямиком из народа вышли, да назад как-то и не зашли… Хамили, может, да исключительно по причине усердия: хозяин человек упрямый… Компенсацию маленькую за все хамство можно – он вытащил из кармана красно-коричневую пачку десяток и, ловко сорвав бандероль большим пальнем, рассыпал у ног Веры.

Десятки разлетелись кучкой, Мазур подумал, что проделано все элегантно – запечатанную пачку она бы еще отбросила ногой, а с разбросанными купюрами проделывать же самое – получится где-то даже и смешно.

– Заберите, – отрезала Вера.

Жора развел руками:

– Что с возу упало, то пропало… Не приучен с земли подбирать. А вообще вы подумайте, предложение в силе, и все пройдет культурно, ежели муженек питает всякие подозрения, пусть он так их больше и не питает – там только о фотографии речь идет…

Он ловко выпрямился с колен, поклонился не без шутовства и, не оглядываясь, направился к машине, где новое колесо уже давно стояло на месте. Мазур отметил, что на сей раз пистолета у него под белой рубашкой навыпуск не было. «Волга» взяла с места на небольшой скорости, выехала на магистраль, прибавила газу и быстренько скрылась с глаз.

– Нахальство фантастическое, – сказал Вадим, все еще сожалевший, по его виду ясно, что никого так и не пришлось отоварить своей железякой. Дать бы разок, особенно этому… цыгану.

– А вот этого делать никак не следовало, – мягко сказал Лаврик. – Обратили вы внимание или нет, но эта гоп-компания ни разу ничего противозаконного не совершила, даже матерных слов не употребляла. Совершенно не к чему придраться. Вот я, стрелок неопытный, некоторое правонарушение совершил, но вряд ли будут заявлять…

– Прикопались, как банный лист, – сердито сказала Вера. – За два прошлых сезона всякое случалось, но таких вот клоунов никогда не было… Интересно, а с этим что делать? – она поддала ногой кучку купюр. – Может, бросить в костер и мидии на них приготовить? Мы ведь отсюда не уедем, правда?

– Уж это точно, – сказал Лаврик. – Кто же от такой благодати уедет – мидии, крабы, пиво прохлаждается… Вряд ли вернутся. А что до денег, так это, по-моему, пошлость и ненужное гусарство – жечь деньги, выпущенные правительством и имеющие хождение на всей территории СССР…

– Не себе же брать? – пожал плечами Морской Змей.

– А кто сказал, что себе? – усмехнулся Лаврик. – Кирилл, возьми пакет у меня в сумке, собери до бумажки. Когда приедем в город, пойдем в сберкассу и перечислим все до копеечки в Фонд Мира, им пригодится. Ну, наплевали и забыли, беремся за пикник? Коля разжигает костер, вообще куховарит, Вера помогает, Вадим приводит в кулинарный вил крабов, Кирилл, как сказано, собирает деньги, а я осуществляю общее руководство…

Он как-то так ловко и спокойно распоряжался, что досада и злость на незваных гостей прошли сами собой. Ведро помаленьку наполнялось клешнями крабов, на оставшиеся от костра угли лег железный лист с высыпанными на него мидиями, над которыми бдительно стоял Вадим с «ворошилкой», в ведре булькала вода, из лодки носили пиво. Пикник получался как пикник, и довольно быстро все расселись на одеялах вокруг мисок с дымящимися мидиями, ведром крабов (Лаврик проворно извлекал длинной двузубой вилкой ярко-красные клешни и раскладывал по жестяным тарелкам), хлопнули первые пробки, и жизнь наладилась совершенно.

– А что, если нам, мужики, поступить по-деревенски? – предложил Морской Змей. – Встретить эту компашку где-нибудь на танцах и вломить ума? Так, чтобы больше не лезли?

– Если что, я в команде, – торопливо предложил Вадим.

– Не пойдет, ребята, – самую чуточку подумав, сказал Лаврик. – Я ж уже говорил: ничего противозаконного эти стервецы не совершили. Вот и получится неспровоцированное нападение группы хулиганов на мирных граждан. Сами на свою шею неприятностей огребем, да и Вадик тоже… А какой-нибудь участковый у них в приятелях определенно есть – ну, как это бывает в маленьких городках, особенно южных.

– Был участковый, – чуть грустно сказал Вадим. – Причем правильный. Мы у него два сезона домик и снимали.

– Вот этот самый? – спросил Лаврик.

– Ага. Только он весной разбился на мотоцикле, на «серпантине», любил погонять. Наследников не нашлось, вот тетя Фая дом и купила, а так вышел бы, цыкнул… Его тут уважали. Два на полтора, наподобие Боцмана.

– И потом, – сказал Лаврик, – деревенские нравы – они работают в обе стороны. Мы их качественно учим, они в ответ собирают кодлу – и пойдет вместо нормального отдыха натуральная вендетта. Оно кому-нибудь надо?

– И что, все это так и терпеть? – поморщилась Вера. – А если еще заявятся?

– Поищем обходные пути, – сказал Лаврик. – Ходы кривые роет подземный умный крот, нормальные пираты всегда идут в обход… Помните, как дядя Сандро их утихомирил ласковым, вовсе не матерным словом? А помните, ребятки, как оно было на Мадагаскаре? Там портовое жулье было почище, а ведь справились: нашли старшего, поговорили чуток, и все было путем…

Ни Мазур, ни Морской Змей не помнили никаких таких приключений на Мадагаскаре с портовой шпаной, но мысль Лаврика поняли с ходу и согласно кивнули: следовало успокоить ребят, простых инженеров, неожиданно попавших в передрягу странного характера и с непредсказуемыми последствиями.

– Вот так и здесь, – безмятежно сказал Лаврик. – Осмотримся, поищем полезные ходы… Разберемся, что к чему. Так что не переживайте, Вера.

– Да я и не переживаю, – пожала она плечами. – Противно просто. Два года тут отдыхали, и было все нормально, а теперь появляются какие-то клоуны…

Уж здесь-то не имелось никаких суровых сложностей, ни заграничного типа, ни отечественных, – откуда им взяться на танцплощадке в маленьком курортном городке, где в кронах деревьев горели гирлянды разноцветных лампочек, на полукруглой эстраде суматошно мельтешила цветомузыка и старались вовсю настоящие живые лабухи? Сложности здесь имелись свои, специфические, мелкие, без которых и танцплощадка не танцплощадка. Мазур их автоматически фиксировал наметанным курсантским – и докурсантским – взглядом, как завсегдатай старый сих увеселительных заведений еще со старших классов. По старой доброй традиции иные экземпляры считали прямо-таки неприличным являться на танцы, не приняв малость – а то и не малость – на грудь (ханжески умолчим об иных эпизодах из жизни юного Кирилла Мазура). По старой доброй традиции главным образом они и выясняли отношения касаемо внимания Прекрасных Дам. Как это именовалось в старые былинные времена, а сейчас звучало гораздо проще:

– Кто будет с этой девочкой танцевать.

Правда, на самой танцплощадке обходилось без эксцессов – прогуливалось немало дружинников с чуточку печальными лицами (из-за того, что все веселятся, а они вынуждены поддерживать порядок). Имелась и парочка милиционеров, по молодости лет явно обуреваемых теми же мыслями, что когда-то удручали Мазура и его друзей, когда им выпадало бродить в курсантском патруле. Однако порой возникали не особенно и шумные дискуссии, после которых участники удалялись куда-то в глубину большого парка.

И все же здесь было гораздо спокойнее, чем на тех танцплощадках, где Мазур веселился в юности. Опять-таки специфика места. Здесь кроме молодежи (как правило, местной) собралось немало народу самых разных возрастов из двух ближайших небольших санаториев – а это снижало накал страстей. Ну, а местные отроки, рассудил Мазур, давным-давно более-менее разобрались «парой с кем кому гулять». Зато проявляли повышенное внимание к приезжим курортницам – к чему многие из них относились вполне поощрительно: курорт есть курорт, снова специфика…

А у высокой прозаической магнолии, росшей здесь так же обыденно, как в России березы, покуривала тройка ихтиологов, ценителей экзотических морей.

– Ну что, – сказал Морской Змей. – Наблюдение можно снимать, а?

Какое-то время они не столько ударялись в половецкие пляски, сколько по-соседски наблюдали за Верой с Вадимом. Но не усмотрели ничего тревожного. Один раз Веру, правда, пригласил бравый капитан (соседний санаторий был военным, некоторые из щегольства заявлялись на танцы в форме), но Вадим это воспринял совершенно спокойно. Капитан выглядел вполне презентабельно, не было смысла вмешиваться. Они только посмеялись про себя: капитан поначалу, отсюда видно, самым активным и джентльменским образом повел классическую словесную атаку, но после нескольких Вериных фраз, сказанных со вполне доброжелательной улыбкой (и, заметив, наконец, обручалку у нее на пальце), увял на глазах и больше не приглашал. Гораздо важнее было другое: возле парочки, над которой они в лучших мушкетерских традициях решили взять негласное попечение, так ни разу и не появился никто из ребяток Жоры. Сам он, правда (и один из его ребят, так и оставшийся для троицы безымянным) обнаружились на танцплощадке – но держались подальше от Веры с Вадимом, словно бы даже и демонстративно. Правда, перехватав взгляд Лаврика, Жора с ним церемонно раскланялся – на что троица ответила столь же вежливыми поклонами. В общем, все было в порядке.

– Так и будем бдить? – спросил Мазур.

– Ну, не так чтобы совсем, – подумав, сказал Лаврик. – Время от времени поглядываем. Профилактики для. Но личной жизни можно уделить гораздо больше внимания. Нам-то, как всегда, пока что не особенно везет, а вот Кирилл, известный шарлатан по части дамских сердец, – в своем репертуаре… Вон, погляди, она на тебя опять косяка бросает и о чем-то с подружками загадочно шепчется…

Мазур краем глаза, как умел хорошо, посмотрел в ту сторону. Действительно, блондинка Алина в полосатом сине-желтом платьице улыбчиво шепталась с подругами, бросая взгляды определенно в его сторону.

– Да ладно, какой там репертуар, – сказал Мазур. – Потанцевали пару раз, поболтали немного…

Лаврик значительно поднял палец:

– Плюс – белый танец, когда она к тебе направилась целеустремленно, как торпедный катер, полное впечатление, хотела, чтобы не опередили… Анкетные данные снял?

– А то, – сказал Мазур. – Зовут Алина, местная. Работает в библиотеке. Не замужем.

– Чего ж тебе еще надо, собака? – голосом управдома Бунши[2] сказал Лаврик. – С родителями живет?

– Ага, – сказал Мазур. – Только они в Вологду к родне уехали.

– Тогда я и не понимаю, о чем вообще толковать, – ухмыльнулся Лаврик. – Местная, родители уехали… Это ж твоя слабость – синеглазые блондинки, всему Балтфлоту известно.

– И даже береговой службе, – добавил Морской Змей.

– Да ладно вам, циники, – сказал Мазур.

– Циник – это хорошо информированный оптимист, – сказал Лаврик. – Ты ей хоть успел вкрутить о своих плаваниях в экзотических морях? По роже вижу, что успел.

– Да так, немного, – сказал Мазур.

– Гигантских осьминогов перочинным ножиком резал?

– Ну, до такой пошлости я еще не докатился, – сказал Мазур. – А вот морского змея видел. Не нашего, а настоящего.

– Впечатлило?

– Да вроде…

– Вот и ладушки, – сказал Лаврик. – Если ты ее не пойдешь провожать, будешь форменным дураком. До меня тут дошел слушок, что пляски сейчас завершатся белым танцем, и если она опять к тебе пойдет, веди себя так, чтобы я тебя уважать не перестал и Колька тоже…

Всезнающий Лаврик и здесь оказался прав: с эстрады раздалось:

– Последний танец! Дамы приглашают кавалеров! Белый танец!

– Ага… – ухмыльнулся Лаврик.

Алина и в самом деле двигалась к Мазуру целеустремленно, словно торпедный катер при выходе на цель – вместе с обеими подругами, остановилась перед Мазуром, чуть присела в подобии старинного книксена:

– Разрешите вас пригласить?

Мазур охотно шагнул вперед, положил руки ей на талию, она смешливо заглянула в глаза снизу вверх – и события, очень похоже, двигались заранее проложенным курсом…

Жора отъехал, газанув с ненужным форсом, и «Волга» моментально скрылась за углом коротенькой пыльной улицы. Мазур открыл невысокую калитку, вошел. Здешнего Цербера он не опасался – это четвероногого друга Боцмана следовало беречься, а здесь в роли Цербера выступала дворняжка Жулька размером с кошку, как всегда, валявшаяся в тенечке, и явление Мазура отметила лишь, пару раз лениво ударив хвостом по доскам, которыми был вымощен дворик. Безобиднейшее было создание.

Гораздо больше внимания Мазуру уделила хозяйка, кормилица и поилица, как раз вышедшая из курятника с яйцами в подоле синего фартука. Тетя Фая, свежеиспеченная пенсионерка, являла собою женский вариант Санта-Клауса – без бороды и усов, но с той же бездной обаяния. Внешность порой бывает обманчива, но не в данном конкретном случае – душевная была тетенька. В ней не имелось ничего от строгой учительницы, ни капельки, но Мазур все равно почувствовал себя разгильдяем-прогульщиком, заявившимся лишь к третьему уроку.

– Загулял, Кирюша? – осведомилась она без малейшего укора. – Ну, дело молодое, курортное…

– Да вот… – с некоторым смущением сказал Мазур. – В гостях, однако, засиделся…

Тетя Фая понимающе кивнула:

– Ну да, если уж Жорка тебя привез… Тут и к завтрему можно было вернуться. Где это ты ухитрился с этим шалопаем познакомиться?

– Да так, по случайности… – сказал Мазур. – А где все? Что-то тишина вокруг…

– Верочка с Вадимом на пляж пошли. А Костя с Колей – к Гоше, домашнее винцо в который раз пробовать. Вот минут пять, как ушли. Ждали они тебя, ждали… Они тоже поздненько вернулись, но за полночь, а не к утру или там за полдень. Просили, как ты появишься, к ним и идти, – она присмотрелась к Мазуровой правой руке. – Кирюш, а ты что, по Жоркиному примеру начал кольца в полкило таскать? Ты ж ученый, интеллигент, тебе не идет.

– Да вот, чисто случайно в домино выиграл… – сказал Мазур, разворачиваясь к калитке.

Вот теперь он держался совершенно иначе – в отличие от безвреднейшей Жульки, к Равшану следовало отнестись со всей серьезностью. Подпрыгнул, ухватился за гребень высокого забора, подтянулся и заглянул во двор. Порядок. Равшан не просто сидел на цепи – пребывал взаперти в своей здоровенной конуре – вход надежно задвинут вставленной в пазы толстой доской, какую и Равшану не проломить.

На веранде никого не было – значит, засели в доме. В такую-то жару? Странно…

Странность номер два он обнаружил с первого взгляда – стол, за которым устроились все трое, накрыт был со свойственным Боцману хлебосольством, но спиртного на нем не было вообще – только большая бутыль со знаменитым черешневым морсом, который делала молодая жена Боцмана.

Лаврик демонстративно глянул на часы:

– Тринадцать двадцать семь… Неплохо погуляно, – и тут же зорким взглядом зацепился за перстень на пальце Мазура. – Еще интереснее. Где ты этакую шайбу раздобыл?

– Да так, есть места, – сказал Мазур, ломая голову, как бы непринужденно и ловко выманить их из дома Боцмана, чтобы обговорить случившееся.

– Дай позырить, – Лаврик покачал перстень на ладони. – Грамм пятьдесят. И золото, похоже, не самоварное. Неужто на улице нашел?

– Персидская княжна на память подарила, – сказал Мазур.

– Княжны – они такие, – сказал Боцман как ни в чем не бывало. – Помню, в пятьдесят котором-то мне мадагаскарская принцесса не просто золотой браслет в полкило презентовала, но еще и в законные мужья звала. Только оказалось, что законных мужей у нее по штату уже трое. Ну, негоже было бравому советскому боцману четвертым по штатному расписанию мужем становиться, пусть даже и у принцессы, пришлось потихоньку на коробку ускользать…

– Оно, конечно, травите вы оба в лучших флотских традициях, только, сдается мне, не время байки запускать. Во-первых, такие гайки по улицам не валяются, а во-вторых, я ее целых три раза видел на пальце у вертопраха Жорки. А поскольку уходил ты не с Жоркой, а с той красоточкой, делаю вывод: случилось что-то такое… нестандартное. Так что садись, налей морсику и рассказывай все подробно.

Мазур вовсе не покосился в сторону Боцмана – просто чуть-чуть повел глазами в его сторону, – но Лаврик, конечно же, и это заметил. Сказал серьезно:

– Ты гримасы не строй… Скажу по секрету: при дяде Гоше можешь говорить так же открыто, как с любым из нас. Поскольку, знаешь ли, дядя Гоша изрядным доверием облечен.

Боцман выпрямился и отчеканил:

– Благодарю за доверие, товарищ капитан-лейтенант!

Удивление Мазура прошибло нешуточное – но тут же схлынуло, и ему на смену пришли трезвые деловые мысли. Дядю Гошу он явно встретил здесь впервые в жизни, так что никак не мог с ним сталкиваться ни в курсантские времена, ни позже – столь колоритного персонажа не забудешь, как ни старайся. А капитан-лейтенанта Лаврик получил два месяца назад, чуть ли не перед самыми Ахатинами. Ребус?

Очень возможно, никакой не ребус. Моментально всплыл насквозь знакомый термин. Действующий резерв…

Лодочная станция, коей дядя Гоша заведует, ничуть не похожа на убогое заведение при какой-нибудь среднерусской турбазе с десятком сдающихся напрокат обшарпанных лодок с расхлябанными уключинами и вечно стоящей на дне (хотя дырок вроде бы никогда нет) затхлой водой. Совсем другого полета причал. Лодка здесь, в городке, едва ли не у каждого. Кто выплывает в море половить рыбку, кто катает девушек, кто курортников (вторая и третья категории сплошь и рядом совпадают). Кроме того – не менее дюжины прогулочных катеров, опять-таки для курортников, наконец, небольшой яхт-клуб. Среди здешнего истеблишмента хорошим тоном считается держать яхту (ну конечно, по-советски скромную, какая и в подметки не годится тем игрушкам богачей, которые Мазур видел за границей – а одну даже пустил на дно, так уж карта легла). Есть яхточки и у тех, кто в истеблишмент не входит, но парусный спорт любит – даже общество какое-то имеется, забыл название. Одним словом, хозяйство солидное у Боцмана в управлении. Впору в Адмиралы переименовывать.

И еще одно немаловажное обстоятельство. Лодочная станция – здесь то самое место, куда стекаются все свежие интересные новости, разная животрепещущая информация обо всех и обо всем. Там, к тому же, крайне популярный в городке ресторанчик «Якорь» – не «Жемчужина», приют набитых деньгами и спесью «деловых», и не со всей возможной дурной аляповатостью декорированный для курортников «Корвет». Именно что заведение, играющее ту же роль, что старинный паб в английской деревушке – скорее клуб, чем распивочная. Там опять-таки говорят обо всем и обо всех, и новости туда попадают первыми. В общем, станция дяди Гоши – идеальное место, где без особых к тому усилий можно собирать, фильтровать и анализировать массу информации. Бывают такие местечки – в приморских городах особенно. Вот оно, значит, что… Ну, теперь многое понятно.

Человеческий мозг, как известно, работает со скоростью света – так что все это молниеносно пронеслось у Мазура в голове, пока он садился за стол и наливал себе морса, прохладного и сладкого в самую меру.

– Ну, так что там интересного случилось? – спросил Лаврик.

– Да ничего особенного, если подумать, – ответил Мазур. – Я этой ночью всего-навсего под угрозой жуткого ножа изнасиловал крайне приличную девушку, причем, с грустью должен сознаться – еще и извращенным способом, свидетелей, правда, не имеется – они в таких делах редко случаются, – но потерпевшая готова кинуть заяву, и у нее есть медсправка о характере перенесенных истязаний. И, как будто всего этого мало, еще и тот самый жуткий ножик с моими пальчиками есть… Вот так, если вкратце.

– А если подробно? – небрежно сказал Лаврик.

Мазур, естественно, начал со своего нестандартного пробуждения в постели Алины – и очень быстро сообразил, что не рассказывает, а, полное впечатление, докладывает. Так, как его давно выучили: четко, отсекая все ненужное, задерживаясь на главном, вычленяя ключевые моменты, без собственных комментариев, оценок и впечатлений. Ну конечно, сработал здоровый профессиональный рефлекс. Еще он поймал себя на том, что практически все время обращается к Лаврику, только на него и смотрит. Впрочем, и в этом не было ничего странного, ясно даже и ежу. Они пребывали не на задании, а значит, не были группой, а значит, не было и командира группы, вообще никакого старшого (к чему он тройке беззаботных туристов?) – но дело все в том, что случившееся с ним как раз и относилось к компетенции Лаврика; и разбирался он в таких делах гораздо лучше, не то, что они с Морским Змеем, у которых была своя специфика. Конечно, был еще и дядя Гоша (в отношении коего для понимающего человека не осталось никаких неясностей), но он – в некотором роде чужой. Смежник, так сказать…

– Вот такие дела, – сказал он, закончив.

– Лопухнулся ты… – сказал Лаврик.

Впрочем, прозвучало это без всякого осуждения, просто-напросто из свойственной Лаврику частенько легкой насмешливости, не имевшей ничего общего с осуждением или порицанием. Они все этим порой грешили – когда ситуация в себе несла некий процент свободы, допускавший шутки. А сейчас процент свободы был чертовски велик – речь как-никак служебных дел не касалась никаким боком.

Мазур ответил в тон:

– А кто мог подумать? Понятно, когда за пределами, когда ЦРУ или иная гидра империализма, но кто ж знал, что этим фокусом в родном отечестве к стенке прижмут?

Лаврик поднял палец и сказал уже серьезно:

– Причем качественно прижмут, согласись. Я имею в виду не твою подлинную персону, а мирного ихтиолога в бороденке и при очках.

Вот ему и в самом деле пришлось бы и летать, и свистеть, как прикажут…

– Да уж… – проворчал Мазур.

– Цеховики, – фыркнул Морской Змей. – Действительно, после полевых агентов ЦРУ или иной крайне опасной импортной сволочи даже где-то и оскорбительно для профессионального самолюбия на крючок к этим клоунам попадаться… Слышал я об этой публике, даже кино в прошлом голу по телеку смотрел. Там они то ли кофточки, то ли плащики подпольно строчили…

– Ну да, я тоже видел, – сказал Лаврик. – Там еще Дворжецкий играл. И в конце, понятно, нагрянул следователь с усталыми умными глазами и всех повязал, как пучок редиски… Кто бы спорил, в жизни так тоже бывает. Иногда. А вот гораздо чаще, увы, не бывает, тут твой Жора, как ни прискорбно, кругом прав… Читали нам по ним как-то факультативный курс… Это не клоуны, Коля. Это люди чертовски умные и оборотистые. Организовать подпольное производство товара и успешный сбыт оного, создать сеть, когда цепочки норой тянутся через всю страну, – это тебе не инкассаторов грабить и не пляжных лохов в картишки обувать, пусть мастерски… Не для клоунов задача. Со всех трибун, как известно, объявлено, что организованной преступности у нас нет… Мнение, высказанное с таких трибун, имеет силу высшей мудрости, никто не то что не спорит, но и думать не станет поперек. Вот только суровая проза жизни такова, что… Как бы политически правильнее выразиться… Ага. Суровая проза жизни такова, что нечто отдаленно похожее имеет место быть. Нечто. Отдаленно. Похожее. Я все правильно политически излагаю?

– Правильней некуда, Костя, – ухмыльнулся дядя Гоша. – Кто-то кое-где у нас порой… С нетипичными явлениями у нас борются. Вот только нетипичные явления, якорь им в задницу, далеко не всегда на удочку попадаются, а иногда, прощелыга Жорка прав, не попадаются вообще… И не так уж их мало, тут он, стервец, тоже прав, хотя от его правоты с души и воротит, но что ж ты тут поделаешь…

– Вот и сориентируй, дядя Гоша, – сказал Лаврик. – Применительно к данному конкретному региону. У меня знания чисто теоретические, без особой конкретики. У ребят их вообще нет. А ты на этом собаку съел.

– Да так, щенка, – сказал дядя Гоша, – Эта публика в моих основных хлопотах не числится – но соприкосновение имеют, так что приходится и туда щупальцы запускать.

«Интересно, какие же твои основные хлопоты, адмирал лодочной станции?» – подумал Мазур. Контрразведка флота, если конкретнее, противодействие иностранной агентуре? Не похоже…

Географическая точка не та. Здесь, на побережье, километров на двести в обе стороны нет ничего, что интересовало бы субъектов, сделавших своей профессией нездоровое любопытство к советскому Военно-морскому флоту. Мы как-никак не в баталерке служим, так что знаем… В этаком скучном захолустье еще возможны командировочные, но дядя Гоша, теперь ясно – стационар…

Есть более жизненная версия…

Контрабанда. Входящая в число тех самых нетипичных явлений, которые, чтоб им пусто было, все же чуточку паскудят своим существованием развитой социализм, в котором все мы, как известно, обитаем – что было недвусмысленно подтверждено на последнем съезде партии.

Как свидетельствует опыт всего мира (за исключением Антарктиды с Гренландией), порты, приморские города – это всегда еще и контрабанда, причем серьезная. А серьезная контрабанда – это отнюдь не ящик водки, протащенный на борт судна Черноморского морского пароходства с целью сбыта его где-нибудь в Афинах. И не пара дюжин джинсов, протащенных на берег шустрым матросиком. Контрабанда – это а) большие партии, б) налаженные маршруты и связи. Им приходилось иногда посещать те же, что и Лаврик, факультативные курсы, пусть и не в таком количестве…

И, главное, сбыт. В «точке прибытия» остается меньшая часть, а большая расползается через сеть левой торговли, порой довольно далеко. Здесь, в городке, нет настоящего порта, если не считать таковым лодочную станцию дяди Гоши – а вот километрах в полусотне к северу и километрах в полусотне к югу как раз и имеются два больших порта. А если взять еще сто с лишним километров севернее – будет еще один, куда регулярно приходят суда из Стамбула (и ходят оттуда в Стамбул же). Никто, конечно, на прямой вопрос не ответит (да у Мазура и достаточно ума, чтобы его не задавать), но слишком многое за то, что дядя Гоша посажен на маршруте.

– Вот и сориентируй ребят немножко, дядя Гоша, – сказал Лаврик. – Да и меня самого. Слаб я знаниями в данном вопросе, в чем признаться не стыжусь – только дурак полагает, что знает все на свете… Цеховики для меня, как я уже говорил, – понятие чисто теоретическое и где-то даже абстрактное… – он обаятельно улыбнулся со здоровым профессиональным цинизмом. – Не резал, не доводилось, да и не доведется, думаю. И слава Богу – не хватало на мою натруженную шею лишних забот…

– Так и я ж не резал, – фыркнул дядя Гоша. – Не моя епархия, просто-напросто, ежели так можно выразиться, побочный продукт, который приходится держать в поле зрения… Ну ладно, давайте делово. С географией побережья у вас наверняка обстоит плохо?

– Сплошные двойки, – сказал Лаврик.

Действительно, еще один парадокс эпохи, на которые она невероятно богата, подумал Мазур. Вмиг сориентируемся в Марселе и еще полудюжине интересных портов, да и по ту сторону Атлантики много куда пройдем прямым ходом, «полетом ворона», не путаясь в картах и не расспрашивая туземцев (которые к тому же от нас удирать будут во все лопатки) – а вот в географии Отечества сплошь и рядом патентованные двоечники. Ну, работа такая…

Дядя Гоша взял со стола пухленький «Атлас мира», почти сразу же нашел нужную страницу и положил толстый томик на стол:

– Смотрите сюда, товарищи двоечники, – он ткнул в карту колпачком авторучки. – Вот это – наше место. Карта, сами видите, крупномасштабная, мелочь пузатая вроде нас, не говоря уж о тех, кто еще мельче, не показана, но нам и не надо, – авторучка прошлась по карте с севера на юг, остановившись на границе Абхазии. – Отсюда и досюда побережье буквально усыпано городками вроде нашего, поселками и прочими малонаселенными пунктами, связанными как автострадой, так и железной дорогой. Этакое длиннющее ожерелье из множества бусинок. Примерно две трети данного ожерелья, примерно вот отсюда и совершенно точно – вот досюда и есть мой район. Пять лет тут живу, обжился вот, женился даже, Равшана завел. Ну, это постороннее, это лирика. К чему я веду? А к тому, что за пять лет все здесь, и флору и фауну – особенно фауну двуногого вида – изучил, как собственный двор. Поскольку именно в этом и заключалась моя первейшая обязанность – знать все обо всех. Итак, краткий курс строительства подпольного капитализма… Сначала четко выставим терминологию. «Цеховиками» я буду именовать исключительно тех, кто что-то производит – либо совершенно частным образом, либо пользуясь своим положением на государственном предприятии. Оставляю за бортом чистых торговцев – как чем-то вполне безобидным, так и очередными нетипичными явлениями вроде наркотиков, – он вновь провел авторучкой по карте, – но уже не вдоль моря, а очертив неровный овал, южной оконечностью заходивший на территорию Абхазии. – Цеховиков здесь – что икры в доброй толстой вобле. Такие уж специфические места. Больше всего «портняжек». Эти на хорошей технике, часто импортной без кавычек, шьют импортную в кавычках одежду. Причем с большой творческой фантазией. Берутся импортные кофточки, платья, мужские рубашки, джинсы, распарываются по швам, составляются выкройки, и по ним строчат точные копии забугорных нарядов. Другие – а иногда это одни и те же люди – мастерят качественные «фирмовые» этикетки. Среди курортников расходится хорошо – особенно среди тех, кто из-за Урала. Ну и, конечно, «идет на экспорт», то есть за пределы района. Есть подпольные ювелиры. Изделия неплохого качества, клейма не отличишь от государственных, если эксперты как следует не потрудятся, проба государственной соответствует – вот только золото самого мутного происхождения и идет сюда нелегально. Вы, может быть, улыбнетесь, но неплохую выручку дают переводные картинки – многие привозят сюда детей. Петушки на палочке, поддельный шоколад – ну, это уже мелочь… Очень хороший доход от сувениров. Вот, полюбуйтесь.

Он открыл ящик массивного старого письменного стола, выстроил длинный рядок полушарий из прозрачного пластика, куда были впечатаны ракушки, кораблики, кусочки коралловых веточек, цветные фотографии живописных местных пейзажей, портреты отечественных и импортных кинозвезд, разнообразные персонажи мультфильмов (ребенка от такой штуки за уши не оттащишь).

– Кроме того, есть мастерские, где за небольшие деньги сделают такую же штуку с вашей фотографией… Что это вы, товарищи офицеры, переглядываетесь чуточку смущенно? Купили уже?

– Изрядно затарились, – усмехнулся Лаврик. – В самом деле, отличный сувенир для друзей и знакомых. А деньги небольшие.

– Вот то-то… Делают эти вещи на стопроцентно государственном предприятии – вот только дело налажено так, что в госбюджет в лучшем случае попадает гривенник с рубля. Вообще, сувениров много, и не только «стекляшек», вы наверняка видели уже… Это все производства, если так можно выразиться, чистые. Есть и грязные – подпольные фотостудии, где шлепают порнографию. Как переснятую из импортных журнальчиков, так и фото отечественных «натурщиц». Вот так, если вкратце. Естественно, вся эта публика теснейшим образом повязана с теми самыми «чистыми» торговцами, снабженцами, добывающими сырье – ну, и понятно, теми из чиновников, кто за хорошие деньги обеспечивает прикрытие. Нельзя сказать, что с ними не борются. Конечно, и в милиции, и в прокуратуре, и в других местах, где сидят контролирующие и надзирающие, есть… неприглядные экземпляры. Но и правильных мужиков хватает пока. И уполномоченный КГБ – мужик правильный. Вот только Система – это они сами себя именуют Системой – как две капли волы похожа на сказочную гидру. Отрубаешь одну голову – вырастает пол-дюжины. А к иным головам не подступишься вовсе… – он сделал гримасу, показав глазами в потолок. – Да порой это все довольно сложно… Вы ведь были у дяди Сандро? А ведь дядя Сандро – если зрить в корень, тоже классический цеховик. Духан государственный только по документам – но в госбюджет опять-таки капают слезки, – он сердито фыркнул. – Я вам еретическую вещь скажу, уже не по службе… Вот посади дядю Сандро и сделай духан абсолютно государственным – моментально и еда станет в десять раз хуже, и появятся хамоватые официантки, и нехилый бюрократический аппарат сам собой образуется… Единственный способ их победить – если государство будет делать то же самое, ничуть не хуже, а то и лучше… – он махнул рукой. – Ладно. Такие рассуждения не по нашим с вами погонам, да и не о том разговор… С кратким курсом закончили? Или будут вопросы?

– Дядя Гоша, – сказал Мазур. – Я вообще-то чистого любопытства ради… Рыбзавод в Систему входит?

– Вот тут сложнее. И входит, и не входит. Собственно говоря, это не рыбзавод, а совхоз. Есть пара-тройка своих МРТ[3]. А по сути – спеццех. Знаете, есть такие на мясокомбинатах? Где делают колбасу не из туалетной бумаги, а из мяса, делают еще разные вкусности; но в магазины это не идет, а утекает в другую сторону? Знаете, вы ребята взрослые… Вот это и есть такой спеццех, только занимается он морскими деликатесами. Ну, а производятся они в таком количестве, что часть уходит в Систему. Но, учитывая специфику производства, к совхозу и на километр подойти нельзя…

– Спасибо, дядя Гоша, – сказал Лаврик. – Отличный краткий курс, вполне достаточно… Теперь займемся конкретными персонами. Этот Жора, каковой у нас пока что главный фигурант – он кто?

– Жертва аборта, – сказал дядя Гоша. – Я имею в виду не сделанного. Культурно выражаясь, раздолбай, а некультурно… Ну, вы поняли. Мама заведует универмагом, самым крупным в регионе, в Систему, конечно, входит. Так что чадо росло, ни в чем себе не отказывая. В девятый класс не пошел, закончил мореходку, и маменька его быстро пропихнула не просто в Черноморпароходство, а на кораблик загранплавания. Продержался два рейса. После второго взяли с джинсой и журналами для взрослых, упрятанными крайне бездарно. Мореходную книжку забрали, выперли в шею. Мамаша его попыталась пристроить к кое-каким своим делам, но сама вскоре признала, что толку от ребеночка мало, и делу от него никакой пользы, кроме вреда. Пару лет болтался, пытался пристроиться там и сям. Кагалы его не приняли – там мозги особенно в пене. Какое-то время сутенерствовал, но без серьезных покровителей – а потому быстренько взяли за жабры и посоветовали бросать это дело, иначе посадят. Одним словом, мизерабль[4] тот еще…

– Он и правда грек? – спросил Мазур.

Дядя Гоша смачно хохотнул:

– Тот еще… На восьмушку. Прадедушка у него был грек, а других эллинов в роду не имеется. Сел он четыре года назад по двести шестой. Светило два года, благодаря мамуле получил полгода. Вышел неимоверно блатной, стал разводить понты – но ребятки посерьезнее из той же шатии с него быстренько спесь сбили. У нынешней молодежи двести шестая – наподобие гриппа. Кто-то хоть раз да переболел. Один сел, а полсотни не сели. Подумаешь, двести шестая…

Мазур старательно сделал равнодушное ко всему лицо. Под двести шестую, или, в просторечии, «хулиганку», он и сам мог угодить пару – тройку раз и в ранней юности, и в курсантах. Такая уж статья. Можно словить и за драку на танцах, и за товарищескую встречу по вольной драке в темном переулке с компанией таких же соколиков, как сам, и за оборванную для девушки клумбу в центре города. Да мало ли что под двести шестую подогнать можно.

И за Колькой Триколенко подобное сыщется, и даже за Лавриком. Действительно, наподобие гриппа…

– Ну вот, – продолжал дядя Гоша. – После отсидки он и решил перекинуться в греки – прежняя фамилия чересчур уж уши намозолила. Прадедушкины документы остались, мамочка кого-то смазала в паспортном столе – вот и получился из Григория Вараксина Георгиос Ставракис. Сначала посмеивались, потом как-то привыкли. Все равно – Жора и Жора, хоть Ставракис, хоть Кастракис. Вообще, на дурех из курортниц действует: грек на белоснежной «Волге», ага. Особенно на интеллигентных дурех – Жора дурень, но хитрый. Подчитал греческую историю, кое-что старательно запомнил – и вкручивает теперь помянутым интеллигенткам, что его прапрадедушка – герой греческой борьбы за свободу, янычар перочинным ножиком резал, с самим поэтом Байроном вино пил. И проскакивает порой. Интеллигентные дурехи – оне иногда сексапильные бывают. И млеют особенно от Байрона. А вот теперь мы плавненько перейдем к самой интересной для вас фигуре, после которой Жорку придется из главных фигурантов разжаловать. Ага, я вижу, Костя понял… Ну да. Жоркин хозяин, он же, в Жориной терминологии, большой босс. Тот самый, что воспылал к вашей Верочке. Каковые воспылания у него происходят так часто и регулярно, что это уже не хобби даже, а что-то другое…

– Ну да, – сказал Мазур. – Жора говорил. Цеховик из крупных.

– Кирилл… – мягко, но настойчиво прервал дядя Гоша. – Не лезь поперед батьки в пекло, я тебя душевно умоляю… Ну да, Жора говорил… Это он явно не хотел раньше времени светить хозяина. И не цеховик, и в Систему не входит, разве что с ней контачит по мелким бытовым делам… как, кстати, многие. Потому что, без дураков, будет покрупнее любого из них. Даже иных кавказских орлов, от которых к Системе разные ниточки тянутся. Фомич. Это не кличка, а отчество. Чупров Сергей Фомич. Начальник строительного управления семнадцать дробь четыре. Крупнейшее стройуправление вот в этом немаленьком регионе, – он очертил колпачком авторучки неровный овал площадью раз в шесть больше «его района». – Как сказали бы импортные люди, монополист. И оч-чень серьезный миллионер. Миллионов, правда, ни у кого не выпало случая подсчитать, но их там изрядно.

– Начальник стройуправления? – с некоторой иронией бросил Морской Змей. – И откуда…

Дядя Гоша прервал его так же мягко-настойчиво, как совсем недавно Мазура:

– Коля, когда будет время, я обязательно прочитаю краткий курс о том, как в строительном деле становятся миллионерами. Только, мне думается, Константина сейчас гораздо больше интересует сама персона?

– Именно, – сказал Лаврик. – Краткий курс я потом и сам с удовольствием послушаю. А сейчас – прожектор на саму персону…

– Фомич – человек сложный, – сказал дядя Гоша. – И какой-то одной краской я бы его малевать не стал. Хотя сказать можно и иначе: жизнь у него получилась, как зебра, полосами, причем не черно-белыми, а разноцветными. Пятьдесят три года. Воевал, ранения имеет, награды. После войны выучился на инженера-строителя. Строил много, строил хорошо – впрочем, он и теперь много и хорошо строит… есть и трудовые награды, поговаривают даже, что к пятидесятипятилетию хотят дать Героя соцтруда. Это одна сторона его личности. А другая сторона в том, что однажды он – когда точно, понятно, неизвестно – понял, как можно брать, сколько можно брать и как делать, чтобы не попасться. Лично я подозреваю, что надоумили старшие товарищи. Такое не в одной профессии бывает: отводят однажды в уголок старшие товарищи, зубры седые, и объясняют, что к чему. Или умный человек однажды сам на нечто такое наталкивается, начинает изучать – и понимает, что перед ним за система и какие там денежки крутятся. И понимает еще, что свободно можно иметь долю от этих денежек, регулярно и помногу. Кто-то отказывается. А кто-то – нет. Фомич не отказался. Я так прикидываю, довольно давно – хотя, повторяю, ничего толком неизвестно насчет хронологии и тому подобного… Здесь он седьмой год, поднял управление гораздо выше, чем оно порхало до него, а скоро поднимется еще выше. Вы нашу стройку видели? Новый санаторий у Козьей речки?

– Мельком, – сказал Лаврик. – Проезжали мимо на пляж. Но помню – с размахом дело идет. Несколько корпусов, и немаленьких…

– А вскоре размаху будет еще больше, – сказал дядя Гоша. – Есть правительственное решение на следующую пятилетку – и оставшиеся два с половиной года этой: построить вдоль побережья одиннадцать, включая наш, санаториев и домов отдыха. Пять объектов отписаны другому стройуправлению, шесть – Фомичу. Не под ключ, но как минимум под крышу. Фомич справится. Тем более что под этот проект ему подбросят и техники, и людей, и фондов. Не стройка века, конечно, но и не девятиэтажка панельная… Достаточно этого?

– Вполне, – сказал Лаврик. – Как я понимаю, при всем этом размахе можно блестяще применить обе стороны личности нашего будущего Героя соцтруда?

– Именно, Костя. Переходим к бабам? Краткая история предмета?

– Именно, дядя Гоша, – в тон ему сказал Лаврик. – История предмета, применяемые методы, последствия, если таковые имелись…

– История, можно со всей уверенностью сказать, началась именно здесь, благодаря нашей специфике – санаторно-курортная зона. Фомич – человек одинокий. Жена умерла лет восемь с половиной назад. Рак. Я не стал уточнять, чего именно, по-моему, это никакого значения не имеет?

– Не имеет, – кивнул Лаврик.

– Сыну – двадцать девять. Трудовую династию продолжать не стал – по какому-то неизъяснимому движению души подался в геологию. В армии не был, сразу после школы поступил в Московский геологоразведочный – ну, а дальше началась обычная кочевая геологическая жизнь. Сейчас он – я точно не выяснял, нужды не видел – где-то за Уралом.

С отцом, судя по всему, отношения нормальные, в отпуск каждый год приезжает сюда, к Фомичу. В последний раз, в этом июле, приезжал уже с невестой.

В общем, Фомич давненько уж вдовствует, а овдовел он в том возрасте, когда мужик женщинами интересоваться отнюдь не бросает… впрочем, он и сейчас не бросает, да и я, как видите, тоже. По некоторой информации, он еще при живой жене погуливал, иные источники уверяют, что последние годы у них семейная жизнь по каким-то неизвестным причинам разлетелась вдребезги. Ну, бывает… Не он первый, не он последний, и не дай нам Бог… Здесь имеется один нюанс. До того, как его перебросили к нам, он четыре года руководил стройуправлением на Кольском полуострове. А там, сами понимаете, даже дон Жуан с Казановой повесились бы от тоски. Годные женщины редки, как большие бриллианты. А по шалавам Фомич, как многие, в жизни не пошел бы. И вот тут он попадает к нам. В места, где каждое лето шумит бурный поток красивых, приличных и сплошь и рядом сговорчивых женщин… Ситуация ясна?

– Предельно, – хмыкнул Лаврик. – Дошколенка заперли в большущем кондитерском магазине. Или алкаша в большущем винном магазине. И напутствовали: берите все, на что глаза смотрят…

– Ага, вот именно, – кивнул дядя Гоша. – И есть еще один нюанс, облегчающий ему… ну, за неимением лучшего будем называть это «хобби». Костя, я уже убедился, что зело проворен ты мыслью… Может, сам догадаешься?

Лаврик молчал всего несколько секунд. Потом пожал плечами:

– Ребуса не вижу. Нюанс на поверхности. Деньги девать некуда.

– Вот! – воскликнул дядя Гоша, воздевая указательный палец, размером схожий с патроном от крупнокалиберного пулемета. – Та же проблема, что у множества ему подобных. Да притом Фомич, в отличие от них, и раньше, по данным тех же информаторов, не стремился к роскошной жизни. При случае гляньте на его усадебку, я дам координаты или сам свожу. Вполне мог бы отгрохать хоромы раза в три больше, не вызывая ни малейших подозрений и у самых подозрительных ребят с красными книжечками: строитель, зарплата охренительная, к тому же не один год строил на Кольском полуострове, в Сибири – а значит, ему шли соответствующие надбавки, северные, а в случае с Кольским еще и полярные. Да вдобавок очень долго жил в таких местах, где деньги тратить просто некуда. Одним словом, мог без труда залегендировать приличную сумму. Но построил довольно скромное обиталище. А денежку легендирует по-другому: эффектными расходами на приглянувшихся баб, если процесс ухаживания затягивается. В позапрошлом году у санатория, напротив окна одной белорусочки устроил такой фейерверк… Весь городок на улицы высыпал любоваться. По точным слухам, это зрелище ее добило, и три дня красоточка не выходила из усадебки Фомича. В прошлом году снова не обошлось без эффектов. Опять затянулось ухаживание за одной красоткой из санатория. А в городке у нас как раз гастролировал цирк шапито – не такой уж бедный, с морскими львами и слоном. Точную сумму никто не знает, но вряд ли директор цирка такую уж астрономическую заломил… Теперь представьте себе картину: средь бела дня к санаторию степенно шествует тот самый цирковой слоняра. Со здоровенной гирляндой из цветов на шее. Следом шагает в полном составе оркестр из «Жемчужины» – неплохой оркестр, между прочим, их даже в Сочи переманить пытались, но лабухи заявили: лучше быть звездами здесь, чем третьими в пятом ряду в Сочи. Шагают и мастерски наяривают разные романтические мелодии, Зацепина в основном, Фомич давно вызнал, что красотка Зацепина обожает, особенно музыку к фильмам. «Есть только миг в этом мире бушующем…» И тому подобное. Я это сам видел, и говорю вам, ребята, честно: даже завидки взяли, что сам я своей Таське подобного в жизни устроить не смогу. Это было чертовски красиво, ребята, вы бы видели…

Ну, а о бок слоняры с букетом скромненько шагает сам Фомич при всех регалиях. Далее следует сцена из «Ромео и Джульетты»: красавица появляется на балконе и вопрошает, что сие означает. Фомич скромно ответствует: он ей предлагает на слоне покататься. Зверюшка смирная, всю жизнь с людьми, дети с ней в каждом городе фотографируются, пару раз сорванцы даже за хобот хватали – и ничего. На спине уже попонка удобная приспособлена, в слоновожатых сразу двое цирковых… Красотка оказалась не из пугливых, не без авантюрной жилки: надела джинсы, спустилась, взобрались они с Фомичом на слона, и потопал носатый, уже без музыкантов. Прямиком к усадебке Фомича. Каковую слон и цирковые покинули, а фемина осталась, дней на несколько. Такие вот творческие методы.

Лаврик покачал головой:

– Надо признать, эффектно…

– А сейчас, по точной информации, ему в сочинских театральных мастерских делают точную копию какой-то старинной красивой коляски. Собирается купить пару лошадей, уже в жутком темпе к усадебке пристраивают конюшню и этот, как его… каретный сарай. Тут и гадать нечего: собирается катать очередных красоток по-над берегом моря-окияна… Вот вам Фомич в обращении с женщинами.

– Ну, хорошо, – сказал Лаврик. – Это, как бы выразиться, эксклюзивные случаи, по одному в год, числом два. Но ведь не ограничивается же он одной-единственной красоткой в год?

– Да уж! Точной статистики никто не ведет, но, если прикинуть, за сезон у него в гостях с десяток красоточек перебывает. Может, и чуть побольше, но никак не меньше. По одной в неделю, это уж точно.

– Ну, а в остальных случаях как процесс ухаживания выглядит? – деловито спросил Лаврик.

– Как красивый процесс ухаживания, Костя, – сказал дядя Гоша. – Без пошлости, без пижонства, без лишнего гусарства. Уж не знаю, где он всего этого нахватался на своих северах и вообще в глуши, но я один раз собственными глазами видел, как он у меня в «Якоре» ухаживал за очередной симпатией. Как бы объяснить понагляднее… Тут и слов сразу не подобрать… – он упер в лоб здоровенный кулак и старательно задумался.

После короткого молчания Лаврик негромко сказал:

– Словно в кинофильме из старинной жизни, а? Причем века скорее восемнадцатого, чем девятнадцатого? Как в очень хорошем фильме, где герцогини не выглядят переодетыми Дуньками с камвольного, а кавалеры умеют носить кафтаны с пушными кружевами и ухаживать красиво…

– В точку, Костя! – обрадованно воскликнул дядя Гоша, отнимая кулак ото лба. – Как в хорошем кинофильме из старинной жизни! И она ведь млела от такого обращения, чем хочешь ручаюсь! Ты его не видел? Не вживую, так хоть на фото?

– Не сподобился, – сказал Лаврик. – Кто ж знал, что именно его разрабатывать придется… Опиши в трех словах.

– Здоровенный такой мужик, не красавец, но с этаким злодейским обаянием. Можно дать лет на несколько меньше. Ни следа животика, практически без морщин. Правда, физиономия изрядно обветренная, но это ему только некоторую романтичность придает. Наподобие ковбоя из того американского кино про золото… чье там было золото, не помню фамилию? – «Золото Маккены»?

– О! Точно. Вот наподобие того ковбоя: спокойный мужик, обаятельный, несуетливый, и любая чувствует: за ним – как за каменной стеной. Ну, я ж говорил, осечки были, но редко. И не обязательно из-за того, что предметы воздыхания были замужем. Та, из «Якоря», как раз с законным мужем приехала. Правда, дней на несколько она на усадебке не приземлялась – ну, муж же в наличии… Уехали они туда где-то в полдень, а возвратилась она вечерком. Я так думаю, нашла что-то мужу убедительное соврать – они потом пару раз заходили в «Якорь», и ничуть не похоже, чтобы муж на нее зуб держал…

– У них всегда есть две убедительных отмазки, – усмехнулся Лаврик. – Парикмахерская и подруга…

– Ну, прическа у нее осталась та же. Значит, «новая подруга»…

– А теперь отвлечемся, – сказал Лаврик. – Точнее, вернемся к нашему греку. Значит, он у Фомича работает?

– Ну да. И еще трое обормотов, такие…

– Имели честь лицезреть, – поморщился Лаврик. – Фомич, я так понимаю, мужик весьма неглупый. Вот зачем ему эта четверка питекантропов?

– Сам толком не пойму, – признался дядя Гоша. – Ну, видимо, понадобились такие вот шестерки: подай-принеси, покатай квадратное, поноси круглое… На стройку он раза два кого-нибудь из них посылал по каким-то делам, пару раз они на рынке цветы покупали охапками – для очередной симпатии, надо полагать. Но вот чтобы они были при нем на манер телохранителей – ни разу не видел. Зачем ему телохранители? У нас абсолютно все без них обходятся.

Мазур не спросил, а скорее подумал вслух:

– А вот зачем греку пушка за поясом?

Дядя Гоша так и закатился:

– Ты про ту тэтэшку, которой он тебя у Алинки пугал? Кирилл, это все Юркины дурные понты. Авось подумают, что он из Чикаго или что-нибудь вроде… Чуть не полгорода знает, что этот ствол у него в двух местах во-от такими дырами засверлен, так что греку им только грецкие орехи и колоть. Жорка ведь не полный дурак. Понимает прекрасно: если залетит за «незаконное хранение огнестрельного», тут и матушка может не вытащить, если дело к правильному мужику попадет… А срок там солидный. В общем, безобидная игрушка и не более того. Правда, вид имеет. Недели три назад какие-то двое поддавших и наглых из санаторских начали на танцах Алинке хамить и за руки хватать, вынул Жора пушку – и как Фома их хреном смел… Так что пригодиться может.

– Вот кстати, – сказал Лаврик. – Люблю знать полную расстановку фигур на доске. Алина – его девочка?

– Да нет, – сказал дядя Гоша. – Так, время от времени перепихон. Хоть и терпеть его не могу, паразита, должен признать за Жоркой одно-единственное достоинство: касаемо девок он и впрямь себя ведет, как чистый грек. Я имею в виду – гордый, черт. Будь у него Алина постоянной, не стал бы ее ни ради какого дела под Кирилла подкладывать. Сейчас у него постоянной вообще нету. Была одна, да что-то там у них вышло, разбежались. Вообще, Алинку только идиот может брать в постоянные. Это ж пепельница. Нет, не проститутка – папаня как-никак из Системы, местная аристократия, ага. Скажем иначе. Как выразились бы в старину – кокотка. Сиречь та же проститутка, но для узкого круга и за очень приличные деньги. В общем, шлюшка для Системы. Пасется в «Жемчужине», где у нас Система обычно и гужуется. Там у них натуральный бордель – на первом этаже ресторан, а на втором – дюжина нумеров. Куда, понятно, человек случайный хрен попадет, даже лопайся он от денег. Для картежников там зальчик есть, опять-таки кто попало не пройдет, а уж катал и на километр не подпустят, – он хохотнул. – Короче говоря, местный Английский клуб. С тем отличием, что в Английском клубе все же нумеров не было. Шулера, правда, проскальзывали, хотя там обитали князья да графья… В общем, такой расклад по Алине. Да, что еще. Если уж она согласилась в этом деле с подставой участвовать, сто процентов, содрала с Жорки немалую деньгу. За каковую в лепешку разобьется. Принудить он ее не мог – все-таки дочка папани из Системы, а Жорка всего-навсего холуйчик при Системе…

Лаврик улыбнулся своей светлой и чистой улыбкой, в определенные моменты ему свойственной:

– Продажная шкурка, говоришь? В определенных ситуациях, вот вроде нашей, мне эта черта в людях страшно нравится. Потому что продажную шкурку всегда можно перекупить… А, дядя Гоша? Мало ли какая надобность возникнет…

– Вполне хозяйственный подход, – кивнул дядя Гоша. – Мои ребятки ее однажды попользовали – я имею в виду, в смысле съема информации. Есть у нее хорошая черта: не просто берет денежки, а еще и молчать умеет, как рыбка карась. Очень неглупая девка.

– То, что молчать умеет – хорошее качество, – серьезно сказал Лаврик. – Буду иметь в виду, если что…

Тьфу ты, подумал Мазур. Заигрался что-то наш дорогой Лаврик. Как будто и в самом деле идет операция. Планы строит… А какие тут могут быть планы?

– Костя, – сказал дядя Гоша не без некоторой вкрадчивости. – Ты мне так и не рассказал, что у вас там с Жоркой вышло, из-за чего он и извиняться приперся с букетом… что, кстати, совершенно не в его стиле: извиняться с букетиком. Я понимаю: каждый знает ровно столько, сколько должен знать и всему свое время… Но времечко-то настало, а?

– Совершенно верно, – так же серьезно сказал Лаврик. – Настало, клятое. Дело было так…

Он рассказал об обоих инцидентах – так же умело, описывая главное, опуская не имевшее отношения к делу, без собственных мыслей по поводу и комментариев.

Когда он закончил, дядя Гоша молчал довольно долго.

– Ни хрена не понимаю, – сказал он, досадливо помотав лобастой головой. – По первому случаю – ну нет у нас никакой такой подпольной порнокиностудии. Такой в районе вообще нет. Уж я бы знал. Фотостудий этого плана хватает, но чтобы киностудия… Да и сама ситуация выглядит как-то весьма даже странно. Жора, конечно, раздолбай первого ранга, но хулиганить таким вот образом, делать такие предложения девушке при муже и сидящей тут же немаленькой компании он бы ни за что не стал. Во-первых, у него от Фомича сразу был получен четкий приказ: прежние хулиганские замашки бросить и никаких номеров не откалывать. Иначе, как выразились бы импортные люди, будет пятно на репутации фирмы. А уж нарушать приказы Фомича… Не такой Жорка идиот. Во-вторых, странно и то, что он этот номер отколол у дяди Сандро. Дядя Сандро – человек старого закала и живет по старым традициям… за что, кстати, лично я его очень уважаю. По его жизненным правилам получается, что Жорка не на шутку обидел его гостей – у него все не клиенты общепита, а гости. Можно сказать, в его доме обидел, за его столом. Не любит такого дядя Сандро. А потому его духан – самое тихое и безопасное место на всем, пожалуй, побережье. Родни у него, как у всякого абхаза, немерено. Есть целая куча внучатых племянников и прочих молодых крепких родственников, каковые, шевельни дядя Сандро пальцем, с Жорки семь шкур спустят и голым в Африку пустят. Что он прекрасно понимает. И все равно полез… Пожалел его дядя Сандро. Правила у него такие: на первый раз – словесное увещевание, а если не подействует и случится второй раз – тут уж целый взвод племянников из Абхазии примчится, благо недалеко… Ничего не понимаю…

– А касаемо второго случая? – спросил Лаврик.

– Те же непонятки, – сказал дядя Гоша. – Что за коллекционер эротики за такой? В жизни не слышал ни о каком коллекционере… хотя, конечно, я не Господь, не всеведущ и не вездесущ, что-то мог упустить, тем более что оно из разряда безобидных, а такое меня не интересует…

Лаврик сказал:

– А ты не допускаешь, что Фомич…

– Костя, ты помнишь, что товарищ Сталин сказал насчет возможности?

– Ага, – сказал Лаврик. – «Возможно ли это? Конечно, возможно, раз оно не исключено».

– Вот именно. Умел все же Виссарионыч изрекать чеканно… Что там у Фомича происходит за закрытыми дверями, знать не могу. Никаких штучек я ему не всаживал, поскольку не имею такого приказа. В разработку мы его никогда не брали, потому что это не наше дело, тут пускай смежники трудятся. Может, и впрямь составляет фотоальбом своих фемин. В принципе, не извращение и уж тем более деяние, не предусмотренное Уголовным кодексом. Мало ли народу этим балуется? Если чисто для себя и не хвастать друзьям под водочку – что такого?

Мазур ухмыльнулся про себя. Именно такая привычка была у записного бабника Генки Лымаря – составлять фотоальбом своих подружек. Некоторые соглашались, некоторые нет. Все об этом альбоме слышали, но никто не видел – Генка мужик правильный. Да и у Мазура, что греха таить, лежала в ящике комода фотография Анечки на пляже, в грациозной позе, в бикини – вот только верх отсутствовал. Глухое было местечко, безлюдное, пивка дернули, решили пошалить…

– Однако! – дядя Гоша поднял палец. – Если бы у Фомича было такое хобби, он бы попросту сам подрядил Маэстро. Есть у нас такой фотограф. Эротику в том числе снимает, и красиво. Фотохудожник, можно сказать.

– Знаю, – сказал Мазур. – У Жорки на стене висят три его работы. В самом деле, фотохудожник.

– А то, – сказал дядя Гриша. – Это у нас он под статьей ходит, а вот за бугром его фото на трех выставках призы брали – в Вене, в Варшаве и даже в Париже – правда, не первые, но все равно. Еще и потому есть негласное указание к нему не цепляться: сегодня его тронешь, а завтра вражьи радиоголоса обязательно начнут орать, как в Советском Союзе по идиотским поводам преследуют настоящих художников…

Он понизил голос.

– И хоть я терпеть ненавижу вражьи радиоголоса, рубите мне голову, но в данном конкретном случае они бы были правы на все сто: ну какой из Маэстро изготовитель порнографии… Художник он, без дураков… Вообще, идиотство с этим у нас какое-то. У нас время есть на пару минут отвлечься?

– Да хоть на час, – сказал Лаврик. – Времени у нас – поварешкой хлебай…

– Ну тогда я сейчас свои мысли проиллюстрирую…

Он подошел к высокой, пол потолок, книжной полке, выдернул толстую серую книгу большого формата, недолго листал, потом положил перед ними на стол:

– Вот вам иллюстрация. Обратите внимание: «Детская энциклопедия», шестьдесят восьмой год, том «Искусство», раздел «Художественная фотография». Значит, в иных случаях можно?

Мазур прекрасно знал и эту энциклопедию, и этот снимок, впервые увиденный в шестнадцать лет. Но из вежливости промолчал. Действительно, подпись под снимком гласит: «Е. П. Кассин.[5] Славянка. 1960-е годы. Художественная фотография». И комментарий самый уважительный: «Тип красивой славянки, гордой, сильной. Посмотрите, как удивительно точно и строго тональное решение портрета. Общая светлая тональность, легкие штрихи, очерчивающие пряди волос, линии шеи, складываются в нежный и гармоничный рисунок…» И, наконец, сам снимок: красивая блондинка с высокой прической по моде того времени. Плечи голые, снимок, конечно, обрезан повыше того места, где присутствует грудь (все же и впрямь детская энциклопедия), но взрослому мужику ясно: перед объективом красавица славянка предстала как минимум без лифчика…

– Вот так, – сказал дядя Гоша. – Даже детям объясняли, что такое художественная фотография. Это потом дури прибавилось… В общем, возникни такая надобность, Фомич сам привез бы Маэстро, не стал бы посылать посредников типа мизерабля Жорки. В жизни он обходился в таких делах без посредников. Всегда, если ему приглянется женщина, на абордаж шел сам. По его характеру, посредники в таких делах унизительны.

– Логично и убедительно… – сказал Лаврик. – Вот только как мы это совместим с разговором на хате у Жорки? Там ведь открытым текстом вещалось про большого босса, решившего затащить Верочку в постель… И целую спецоперацию для этого разрабатывающего?

Дядя Гоша прищурился:

– А где звучало, что «большой босс» – это непременно Фомич? Никаких имен названо не было. И никаких деталей, позволяющих думать, что речь идет о Фомиче.

– Но Жорка-то на него работает? – сказал Лаврик.

– На него-то на него… Но вот все это совершенно не в стиле Фомича. Полная нестыковка. В конце концов, этот сучий потрох мог взяться подкалымить на стороне. Втихомолку, чтобы Фомич не узнал и задницу не надрал. Есть у нас и такие деятели, что посылают своих холуев типа Жорки снимать приглянувшихся девочек. И даже не один. Совершенно другого плана людишки, нежели Фомич – наглое, зажравшееся от денег и вседозволенности быдло. Которому абсолютно все, в том числе и женщин, обслуга должна на дом привозить. Я с ходу фамилии три назову. Был четвертый, но вот как раз он два года назад сел. За такие именно художества. Цапнули его ребятки прямо на улице московскую студентку, привезли на усадьбу… Хозяин, как Жорка давеча перед вами, начал деньгами трясти. Девочка его послала очень далеко. Тогда он ее изнасиловал, скот, да еще пару фото сделал. Сунул пачку четвертных и велел отвезти назад. Вот только цеховичок был так себе, невысокого полета. А у девочки, оказалось, папа – генерал в очень высоком здании, откуда в любую погоду Сибирь видно, как на ладони. Мог бы дочке устроить курорт в десять раз роскошнее, но вот так ей захотелось – отдохнуть в тихой провинции типа нашей деревушки. Экзотики захотелось, вот и влетела… Короче, папка остервенел, как любой мужик на его месте. И цеховичок сел в сжатые сроки, и оба холуя, и даже мужик, который на усадебке был, что называется, прислугой за все. Хотя он только ворота машине открывал-закрывал и был совершенно не при делах – но все равно, сгоряча и его пустили как соучастника. Папа-генерал тут ни при чем – это наши местные со страху решили прогнуться и выложиться по полной… Вот такие дела. Скорее уж я поверю, что Жорка на стороне подрабатывает, чем тому, что это Фомич такие номера откалывает. Ну не похоже это на него, Костя! Поверь моему опыту.

– Верю, – тихо сказал Лаврик. – Уж тебе не верить, дядя Гоша, – идиотом нужно быть… или по крайней мере непрофессионалом. Ну что ж, это всего-навсего означает, что искать будем в другом направлении, только-то и всего, – он глянул на Мазура, ухмыльнулся. – Свой человек во вражьем стане у нас есть, рано или поздно начнутся какие-то события, тут-то и можно за ушко да на солнышко…

– Можно мне? – спросил Мазур. – Вот на что еще обратите внимание: кроме «большого босса», есть еще какой-то «умный». Который, есть у меня сильные подозрения, все и разрабатывает. Потому что Жорке такое не по мозгам. И не его лексикончик в разговоре присутствовал, я об этом уже говорил. Полное впечатление, что это он Умного цитировал. И, что характерно, как я тоже уже говорил – о Большом Боссе он отзывается просто уважительно, а вот Умного по-настоящему боится. Ну не мог я ошибиться. И в глазах, и в голосе страх промелькивал явный…

Дядя Гоша сказал задумчиво:

– Умных возле Фомича хватает – предприятие у него такое, без умной и толковой команды в одиночку не потянешь. Но вот перебрал я мысленно его команду, и что-то не вижу среди умных такого, который бы Жорку нацеливал на нужных Фомичу баб. Ну да, кое-кого из этих умных такие, как Жорка, должны с полным на то основанием бояться, и еще как… но при таком раскладе выходит, что этот Умный – посредник, только повыше рангом. А Фомич, повторяю, не стал бы никаких посредников на это дело пускать, ни дураков, ни умных. Дело ж еще и в том, что для него это вроде охоты: увидел, выследил, добыл красную лисичку… Понимаете?

– Да что тут непонятного… – проворчал Морской Змей, которому, видимо, надоело все время молчать.

– Вот то-то. Настоящий охотник ни за что не будет сидеть на пригорочке с фляжкой коньяку и ждать, пока верные холуи выслеженного медведя или там оленя скрадут, пристукнут и хозяину принесут на расшитых полотенцах… Это не Фомич. Тут кто-то другой.

– Дядя Гоша, не горячись, – сказал Лаврик примирительно. – Я и не собираюсь с тобой спорить. Полностью доверяю твоему опыту. Ты тут пять лет, это твоя поляна, ты тут знаешь каждый пенек с опятами и каждого бурундука. А потому полагаться на твое мнение следует целиком и полностью, без споров и дискуссий. Веришь?

– Да верю, конечно, – сказал дядя Гоша. – Присмотрелся я к тебе. Просто… Бывает, нагрянут из столиц молодые с жуткими амбициями, считают, что они тут Джеймсы Бонды, а все остальные – Анискины[6], деревенские детективы. Сам знаешь, а?

– Знаю, – кивнул Лаврик. – Молодые с амбициями, жизнью не обмятые, как новенькая форменка… – он обвел всех серьезным взглядом. – Ну что, кажется, все обговорили? В таком случае, как водится, устроим военный совет. То есть каждый выскажет свое мнение и соображения. Согласно старинной флотской традиции…

И посмотрел на Мазура. Такова уж старинная флотская традиция: первым высказывается самый младший по званию, дальше так и идет по восходящей. Чтобы кто-то главный, в густых золотых эполетах, никого не подавил званием и авторитетом.

И все остальные, естественно, ожидающе смотрели на Мазура. Ну что же, подобные совещания по старинной флотской традиции были ему не в новинку.

– Ну что же… – сказал он. – Мои соображения… Не такие уж они и сложные. Пора нам из этого вонючего дела вываливаться. Ну вот, обсудили мы все подробно, хваткие такие профессионалы. И что? Не ввязываться же нам, не влипать дальше. Это совершенно не наше дело, не по нашему ведомству. Да и не дело дяди Гоши. Тут нужна милиция, и никого, кроме милиции, на этом деле не вижу. Госбезопасность, как и мы, тут совершенно ни при чем, не ее епархия. А впрочем… Я тут перед отъездом прочитал один детективчик, сюжет интересный, а вот язык суконный, казенный. Странно, но, может, именно из-за этой канцелярщины мне многие формулировки в память и врезались. Пока что во всем, что произошло, не видно ничего, содержавшего бы состав преступления. Ровным счетом ничего. Ее ведь, как я понимаю, не насиловать собираются, а склонить. Предельно грязными методами, но, по большому счету, и они пока что не содержат состава преступления. Растащить их с мужем в разные стороны, мужу шлюху подсунуть, что-то там еще подобное придумать, чтобы она обозлилась на весь белый свет и пошла в постель к первому попадавшемуся, не зная, что он не первый попавшийся. Женщины от обиды такие номера откалывают… Я это, правда, чисто теоретически знаю, слава Богу, но все равно… Где тут преступление?

Лаврик, у меня создалось такое ощущение, что ты ведешь себя так, будто игра продолжается. Нам что, в стиле «Трех мушкетеров» во все это лезть и спасать принцессу от дракона? Мне и дальше играть в команде этих козлов, изображая запуганного и продавшегося ихтиолога? Ладно, мы профессионалы, пусть и не в сыске. Что-то мы расколем, на кого-то выйдем… И что? Морду этому Умному бить? Запугивать? Так он нас сдаст милиции и будет с точки зрения закона совершенно прав. Давайте уж, ребята, называть вещи своими именами. Мы только что крутанули кадриль, где могли и голов лишиться, – он помрачнел. – А кое-кто и лишился, но я не о том… А после отпуска, все понимают по некоторым признакам, ждет очередная нешуточная кадриль. Знаете, чисто по-человечески… Клапана горят. Хотелось спокойно на песочке поваляться, пива попить, даров моря пожрать… А тут мы влипаем черт знает во что… Вот такие эмоции.

– А соображения, то бишь предложения? – спокойно спросил Лаврик.

– Их есть у меня, – сказал Мазур. – У нас еще чуть ли не три недели. Можно бесшумно сорваться на мягких лапках – уж это-то мы умеем – и сдернуть отсюда в Крым, к Пешему-Лешему. Все ведь помните: когда мы сюда собирались, он уговаривал не лезть черт знает куда, а ехать к нему в Симферополь, место всем найдется. Там то же море, те же мидии, пиво и танцплощадки. Да Пеший-Леший вдобавок. И Катя, свой человек. И никаких вам поганых цеховиков рядом. А Вера и Вадим… Я не говорю, что их нужно бросать, не подумайте. Мы ж мужики, офицера… Нельзя хороших людей бросать в такой ситуации. Есть два варианта. Дядя Гоша, вы говорили, что есть и в милиции, и в прокуратуре правильные мужики, и уполномоченный КГБ мужик правильный. Вам напряжно будет через них устроить, чтобы этим самым Большому Боссу с Умником объяснили, что так делать нехорошо? Чтобы они за версту Веру обходили?

– Да запросто, – сказал дядя Гоша с волчьей улыбочкой. – Мужики свои, пито-перепито, говорено-обговорено… И вся эта вонючая история им наверняка не понравится точно так же, как мне она поперек души. Действительно, в такой ситуации мужикам и офицерам уходить в сторонку негоже… Можно все организовать. Быстро и просто. Знаете, что облегчает задачу? Что меры воздействия будут неформальные. Будь это следствие или суд вся Система зашевелилась бы, как шилом в мягкое место ткнутая, тут бы и дорогие адвокаты поскакали, и высокие покровители начали бы телефонные трубки дрочить, и всякое такое. А тут совершенно другой коленкор. Моих добрых знакомых хотят обидеть. Тут уж совершенно другой расклад. И не пискнет Система. В таких случаях человеку говорят: сам накосячил, сам и выпутывайся, чтобы всем за твою дурь отдуваться не пришлось. Они ж тертые жизнью, все понимают. Я могу и чикагский метод в ход пустить…

– Это как? – спросил Лаврик.

– Молодежь… – сказал дядя Гоша с необидным превосходством. – Сейчас расскажу. История, в общем, не по нашему ведомству, но сейчас именно она подойдет. Короче, в тридцатые жил в Чикаго жуткий мафиози полета Аль Капоне, сколько на нем всего висело, сами представляете. И никак его, суку гладкую, не взять: кругом все куплено и схвачено, свидетелей взять негде, а если какой сдуру и объявится, проживет недолго. Вот тамошние копы и решили его хотя бы из города выжить. И начали… Подъезжает он на своей роскошной машинке и то ли по нечаянности, то ли по хамству ставит ее правым передним колесом на пару сантиметров на тротуар. Тут же подлетает патруль, везет в участок и начинает обрабатывать по полной программе, изображая тупых службистов, которые толстенные инструкции выполняют до запятой. Начинается канитель с применением всех мер задержки клиента подольше, какие закон дозволяет. Ну, через несколько часов, когда уже ничего больше придумать нельзя, выпускают. День, сами понимаете, испорчен. Назавтра по рассеянности бросил он спичку мимо урны. Снова, как из-под земли, патруль, снова несколько часов в участке, снова день испорчен.

И так вот продолжается – за малейшее нарушение вкатывают по полной программе. Вот что ты тут сделаешь, даже если у тебя мэр с начальником полиции куплены? Всякий раз звонить и жаловаться? «За спичку взяли», «За неправильную парковку мурыжат»? Оно для такой фигуры как-то даже и унизительно… Короче говоря, гоняли они его так с месяц, пока не сообразил, наконец, что к чему. Плюнул, собрал вещички, и в славном городе Чикаго его до-олго не видели… Смекаете? Всего-то поболтать с парочкой людей да пару тонких намеков на толстые обстоятельства сделать. Обещал баклан ставриде, что оформит в лучшем виде… Они сами этих шалунишек на матах протащат вдоль главной улицы с оркестром… А второй вариант, Кирилл?

– А он еще проще, – сказал Мазур. – Мы их отсюда тихонечко вывозим, когда сами будем отчаливать. Уж мы-то да не сумеем… Подберем подходящий поезд, просчитаем все – и сорвемся. Эти козлы все же не из ЦРУ и даже не из полиции княжества Лихтенштейн. Что, они будут держать круглосуточное наблюдение за нашим домом? За вокзалом? Да кишка тонка… Отъедут они подальше, слезут с поезда там, где понравится, и спокойно догуляют отпуск. Что, их искать кинутся? Да ну, это уже голливудское кино последнего разряда… У меня все, пожалуй.

– Коля? – спросил Лаврик.

Морской Змей пожал плечами:

– Да я, в общем, как говорится, полностью поддерживаю предыдущего оратора. Все разложено по полочкам, возражений не вижу. Самарин, ты уж извини великодушно, но все мы здесь люди свои. Заигрался ты что-то. Ну полное впечатление, что ты ведешь себя так, будто мы на операции, и ты командир группы. Полное впечатление, да. Тебе на службе мало играшек, захотелось и здесь вместо пива и танцев в «плащ и кинжал» поиграть? Оно нам надо? Короче, надо выбирать один из тех вариантов, что Кирилл предлагает, и точка, – он поднял руку жестом индейского вождя из недавнего свежевыпеченного ДЕФА-вестерна[7]. – Я все сказал. Хау.

– Так, – сказал Лаврик. – Моя очередь… Вы уж извините великодушно, я свой ход пропускаю. Товарищ капитан первого ранга?

Услышав такое титулование, Мазур никакого ошеломления не испытал. Чего-то такого следовало ожидать. Кап-один, ага. Конечно, мичмана на такое место не посадят. Надо полагать, присматривает наш дядя Гоша за чем-то крайние серьезным…

– Вообще-то при других обстоятельствах я бы выразился точно так же, – сказал дядя Гоша. – Что полностью поддерживаю предыдущего оратора. В самом деле, самый простой и ненапряжный вариант – попросту слинять отсюда всей компанией. Потому что даже если – да без всяких там «если» – наши мужички шуганут эту слякоть, Вере с Вадимом все равно неуютно будет здесь еще почти три недели жить. Люди совершенно штатские, мирные инженеры, они ж нервничать будут, как ты их ни уверяй, что хлопоты кончились. Вот так бы я сказал при других обстоятельствах. Но не сейчас… Сеня, зачем ты сбрил усы? Я имею в виду: Костенька, ты почему свой ход пропустил? Неправильно это, милый…

Он изменился вмиг. Куда-то моментально улетучились и напускное добродушие, и расслабленость тела. Перед ними сидел собранный и готовый к прыжку битый волк с раньшего времени, упершись в Лаврика тяжелым цепким взглядом. Чем-то он сейчас неуловимо напоминал Дракона. Мазур, ни черта еще не понимая, подумал с уважением: старшее поколение, ага… Рано их еще в тираж списывать…

Лаврик в конце концов не выдержал этого взгляда, опустил глаза, улыбнулся с необычным для него смущением:

– Товарищ капитан…

– Костенька, ты меня не навеличивай, – сказал дядя Гоша тем ласковым голосом, от которого мурашки пробегают по спине. – Коли уж на сцену вышел дядей Гошей, им и дальше быть… Ну, колись.

– Старая школа… – покрутил головой Лаврик.

– А ты думал, гардемарин, – усмехнулся дядя Гоша уже не так волкообразно. – Старую школу еще хоронить рано… Когда ты свой ход пропустил, это было насквозь неправильно. Это означало, что туза ты на стол не выложил, а в кармане держишь… Колись, самое время.

Лаврик обвел всех спокойным взглядом и негромко сказал:

– Действительно, самое время… В общем, мы действительно не в отпуске, а на задании, идет операция, и я волею пославшего меня начальства в самом деле командир группы. Такие дела.

Мазур, конечно, удивился – и на лицах остальных тоже видел удивление. Но назвать его несказанным или таким уж ошеломляющим никак было нельзя. Все они здесь были людьми из Зазеркалья, прекрасно знали, что самый мирный пейзаж в любой момент может обернуться полем боя, а самый мирный человек может оказаться персонажем с двойным дном…

– Ну вот, нормально приняли трудящиеся, – усмехнулся Лаврик. – Ни отвисших челюстей, ни выпученных глаз, ничего такого… Итак. Начнем, как принято, с начала. Наши добрые знакомые Вера и Вадим – ив самом деле инженеры. Только не с Урала, а из Сормово, точнее говоря, из Сормово-12. Никому не надо объяснять, что это за городок?

Все молчали, объяснений не требовалось. Еще один из множества совершенно закрытых для посторонних городков, названных по имени реально существующих, но с добавлением номеров. Очень интересными вещами занимаются в этих городках засекреченные ученые, чьи имена сами по себе – государственная тайна. Кстати, расположены они не так уж и близко от настоящих – Сормово-12 километрах в ста от «большого» Сормово, Арзамас-16 далеконько от Арзамаса, а до Красноярска-26 из Красноярска ехать и ехать…

– Вера, в принципе, обычный инженер, – продолжал Лаврик. – Чисто технической работой занята – что, впрочем, тоже подразумевает знакомство с военными тайнами. Ну, а Вадим – конструктор. И, по отзывам, весьма многообещающий, перспективный, растущий… словом, самые превосходные эпитеты. Что до частностей – электроника, причем гораздо больше для разведывательных кораблей, чем для боевых. Это все, что мне начальство сочло нужным сообщить, а больше и не нужно и мне и вам, ибо во многом знании многие печали… Одним словом, работает он над чем-то таким, в чем мы потенциального… соперника изрядно опережаем. Сами знаете, как это бывает: в чем-то опережаем мы, в чем-то вырываются вперед они. Есть информация, что внимание означенного соперника явно привлекли и Сормово-12, и наш добрый приятель персонально. Сами знаете, как с этими закрытыми городками обстоит…

Они знали, конечно. Некоторый юмор ситуации в том, что подобные городки (и вовсе не обязательно советские) – страшный секрет для той страны, где находятся, а вот для любопытствующих иностранцев секретов здесь значительно меньше. Классический пример: в сорок пятом году не только жители США в общем и целом, но и обитатели штата Нью-Мексико, коего это непосредственно касалось, представления не имели, что за городок за такой под названием Лос-Аламос вдруг возник в глухом месте. А вот советская разведка с определенного момента прекрасно знала, что там ладят атомную бомбу, знала, кто ее делает, знала еще много интересного. Процесс в общем-то обоюдный – особенно с тех пор, как спутников-шпионов на орбите стало болтаться, словно собак нерезаных…

– И что, они третий гол вот так, без охраны? – спросил Морской Змей.

Лаврик пожал плечами:

– Как мне объяснили, там своя бюрократия и своя иерархия – ну как практически везде… Охрана полагается, начиная с определенного положения, а наш приятель, несмотря на всю свою значимость для проекта, такого положения пока что не достиг. И, с другой стороны… Когда они приехали сюда в первый раз, за ними первое время чуточку присматривали. Но ничего тревожащего не засекли – ну, пытались пару раз к Верочке приставать горячие кавалеры, но за этим никогда ничего не стояло. Да и прежний хозяин домика, Михальченко, был человеком надежным. Верно, дядя Гоша?

– Правильный мужик был, – кивнул дядя Гоша.

– Правды ему, конечно, никто не рассказывал, – продолжал Лаврик. – Просто намекнули, что ребята – не вполне обычные, и, если вокруг них начнется какое-то подозрительное шевеление, нужно просигнализировать…

– Так-так, – сказал дядя Гоша. – А вот теперь подозрительное шевеление началось, а? И то, что Степа Михальченко разбился, теперь совсем по-другому смотрится…

– Имеешь в виду железку в камере? – спросил Лаврик.

– Ее самую, – сказал дядя Гоша. – Ребята не в курсе? Ситуация такая: любил Степа погонять на двухколесном друге. В том числе и по серпантинам горным. И когда он однажды улетел под откос – там высоко, убился сразу – один хваткий опер в несчастный случай не поверил и стал копать. И быстро нашел в переднем колесе маленькое такое, – он отмерил двумя пальцами чуть поменьше сантиметра, – отлично заточенное перушко из хорошей стали… Если это не дикое совпадение – мало ли что мотоциклист может на дороге в колесо поймать, – то объяснение насчет переднего подворачивается сразу: переднее колесо мотоцикла испытывает на дорогу гораздо меньшее давление, чем заднее, и когда покрышку в конце концов прорежет, произойдет это довольно далеко от места «воткнутия», дальше, чем это было бы с задним… Ну, выразил парень свое особое мнение…

– А дальше? – спросил Морской Змей.

Дядя Гоша вздохнул:

– А дальше – тупик. Версия, конечно, была. Степа пару раз залил сала за шкуру кое-кому из Системы – и не такой уж мелочи, хотя, конечно, и не «большим панам». Как раз на том уровне интеллекта – вроде Жорки, только поумнее – от которых и можно было ожидать подобной пакости. Вот только версия так версией и осталась. Не обнаружилось ни следов, ни улик, ни оперативной информации. Так что дело ушло в архив как «несчастный случай». Ну, Степа был одиноким, имущество получилось выморочным, и купила его тетя Фая. – Его глаза вновь стали цепкими. – А что, Кимович, есть что-то?

– На твою милую соседку? – прищурился Лаврик. – В том-то и дело, что нашлось, дядя Гоша. – Он достал вчетверо свернутый листок, старательно разгладил его ладонью. – Прошу ознакомиться. Начнем опять-таки по старинным флотским традициям…

Он подсунул листок Мазуру. Мазур, пробежав его глазами, невольно присвистнул – сопоставив прочитанное с их милой и радушной хозяйкой.

– Вот так, – сказал Лаврик, когда листок обошел всех и вернулся к нему. – Собственно, это кратенькая справка. Более полные материалы везет Генка Лымарь, – он мимолетно глянул на часы. – Вообще-то ему давно полагалось бы приехать, но поезда наши, сами знаете, на швейцарский хронометр как-то не похожи…

– А как же раньше… – сказал Морской Змей.

– А вот так, – покривив губы, сказал Лаврик. – Бывает. Архивы к нашим попали, но в силу некоторых причин угодили не туда, куда следовало бы. И зависли там в пыльном углу. Ну, а потом кто-то взялся писать вовсе даже и не закрытую работу об итальянских военных моряках в Крыму, кто-то другой сопоставил, и начало раскручиваться. Не далее как ранней весной собрали всю кучу, изучили, назначили группу – а потом, поскольку это дело имело прямое отношение к нам, нам и перебросили. Вот и поехали мы сюда, не сбивая бородок и притворяясь интеллигентами… Тут уже в совпадения как-то не особенно и верится. При обстоятельствах, позволяющих предполагать инсценировку несчастного случая, погибает хозяин дома, где третий год отдыхает засекреченный конструктор с супругой. Домик покупает милая пенсионерка, во время войны в Крыму поддерживавшая интересные шашни с итальянской секретной службой. Вокруг нашей парочки быстро начинается странная суета…

– И что, по-твоему, за всем этим стоит? – невозмутимо спросил дядя Гоша.

– Я не волшебник, и даже не учусь сему ремеслу, – пожал плечами Лаврик. – Выложил всю информацию, какая была. Ну, конечно, о готовящемся похищении всерьез не говорим. Не те времена. Последний раз больше десяти лет назад чья-то подводная лодка из нейтральных вод выпускала агента с аквалангом. Но эти развлечения давно в прошлом. Тем более что речь шла бы не просто о том, чтобы выпустить аквалангиста, а транспортировать на лодку человека, который туда категорически не хочет. Чересчур неподъемная была бы операция. Поэтому первое, что мне приходит в голову, – вербовочный подход. Другого объяснения я пока как-то и не вижу. Все эти странности вокруг Веры…

– Какие-то они странные странности, – задумчиво сказал дядя Гоша. На обычную практику нисколько не похожие. Классика – это роковой красавец в белом фраке, коварный соблазнитель, фотокамера в люстре и так далее, по накатанной… Пока что мы видим нечто качественно иное – два случая, как две капли воды похожие на забавы мелкого хулиганья. Какое тут может быть двойное дно, я в толк не возьму. Или у тебя другие соображения, Кимович?

– Да нет, те же самые, – сказал Лаврик. – Действительно, забавы наглой шпаны… Вот только есть еще и та информация, которую принес в клюве Кирилл. Вот это уже совсем другой расклад. И внедрять они кого-то собираются в нашу теплую компанию, и некий Умник на горизонте замаячил… Совсем другой коленкор, а? Может, этим дуркованием нам просто-напросто пудрили мозги? А когда уверились, что Кирилл наш – мирный ихтиолог, начали крутить главную игру?

– Не исключено, но сомнительно, – подумав, сказал дядя Гоша. – А почему, собственно, они должны были стопроцентно убедиться, что Кирилл – мирный ихтиолог? Потому что он с бородою и с усами? Или потому, что он поддался на вербовку? Так если он ведет игру, он и должен был поддаться…

– Действительно, – сказал Лаврик. – Это я так… кручу варианты, в том числе и первые, что в голову приходят. Поэтому лучше подождать, – он повернул голову к окну. – А вот, кажется, и дождались.

Мазур посмотрел туда же. По двору, держа на плече приличных размеров сумку, шагал доктор Лымарь – здоровенный, белозубый, с лица еще не успел сойти ахатинский загар – он, правда, выглядел чуточку иначе, чем загар здешний, но кто бы тут разбирался?

Он махнул рукой, увидев, что на него смотрят из окна и, не колеблясь, вошел без стука, по-армейски. Бережно опустил сумку на пол – она все равно едва слышно брякнула чем-то твердым, оглядел всех и сказал:

– Привет, курортники, которые не курортники. Дядя Гоша, мое почтение. Наслышан, но зреть доводится впервые…

– Да ладно уж, знаменитость… – проворчал дядя Гоша. – Садись, чтобы был полный комплект. Геной крестили? Костя мимоходом упоминал.

– Именно, – сказал Лымарь, быстрым взглядом оглядел стол. – Судя по полному отсутствию спиртного, военный совет? Это я удачно зашел…

– Самарин, ты не возражаешь, если сначала ты мне кратенько расскажешь, что у вас тут творилось, а уж потом я доложу?

– Да ради Бога, – ухмыльнулся Лаврик. – Я по твоей обмолвке и так чую, что дело двинулось, «курортники, которые не курортники». Зря ты так не скажешь… Ну, дела такие…

Лымарь слушал внимательно, и в самом деле похожий сейчас на опытного врача. Потом задал несколько вопросов Лаврику – о мелких деталях двух хамских визитов Жоры и одного вежливого. Мазура тоже не обошел вниманием – его интересовали кое-какие подробности «вербовки».

– Значит, злостный насильник с огромным ножиком… – протянул он задумчиво. – Ну, прием старый, однако эффективный. На интеллигента в бороде должно действовать особенно убойно… Похож твой Жора на человека, который может придумать и поставить такую подляну?

– По-моему, ни капельки, – сказал Мазур. – Но я ж и не утверждаю, что верю, будто это он. Тем более что он сам упоминал про Умника, коего не на шутку побаивается…

– Ну, что ж, – сказал Лымарь. – Все тут знают, что люди оттуда в качестве шестерок порой используют мелкую уголовную шпану не только в знаменитом мультфильме, но и в жизни… Однако есть тут нечто сомнительное. При обоих вариантах: и приборзевшего местного купчишки, снимающего девочек, и человеке оттуда, решившего провести вербовочный подход. Ну какой мало-мальски умный человек будет женщину, на которую нацелился, заранее вспугивать таким поведением шестерок? Это и первого, и уж тем более второго варианта касается. Они же не знают, какая она по характеру. А если пугливая? И после таких страстей уговорит мужа срочно уехать?

– Да мы и сами тут видим нечто предельно странное, – сказал Лаврик. – А вот уместить в картинку не можем… Не может же тут быть самодеятельности? Этот Фомич, как я понимаю, человек серьезный и с хорошими мозгами в голове. Вряд ли бы он такое допустил.

– Уж это точно, – сказал дядя Гоша. – Тем более что такое совершенно не в его стиле, я уже говорил ребятам, и вообще… Два совершенно идиотских поступка, дурацкая выходка, которая может только спугнуть – а потом весьма даже профессиональная идейка: подвести к Вере своих шлюх, чтобы вытащили на всякие девичники и компостировали мозги, попытаться мужу на шею повеситься, чтобы рассердилась. Словно бы две разных группы действуют – но Жорка-то один и тот же. Я вот тоже никак это уместить в картинку не могу.

– Ладно, – сказал Лаврик. – Остается простая вещь – ждать дальнейшего развития событий. Самое выигрышное в непонятных ситуациях… Ген, теперь ты рассказывай. Что в Ленинграде?

– В Ленинграде, Кимович, происходили интересные вещи, – загадочно ухмыльнулся Лымарь. – Повелись мышки на сыр, ох, как повелись…

– Дядя Гоша не в курсе, – кратко сказал Лаврик.

– Понял… Дядя Гоша, расклад такой: поскольку нам, судя по всему, придется еще раз сходить в море под видом мирных океанографов и прочих ихтиологов, в Ленинграде на всякий случай была оставлена по всем правилам оборудованная хаза. В одном из заведений Института океанографии нашему отделу целая комната отведена. Здание новое, не заселенное еще целиком, новые люди там никого не удивили… Мы четверо, везучие, выбили у начальства отпуск – а пятый, невезучий, остался на хозяйстве. И места в общежитии у нас с Самариным оборудованы, и комната в коммуналке у Коли, а Кириллу, как самому везучему, однокомнатная выпала, бабкино наследство. На Охте, правда, зато соседка есть правильная… Одним словом, позавчера в «отдел» был звоночек. Нежный девичий голосок, этакая милая щебетунья. Институт такой-то? Отдел такой-то? Ну, наш парень ей вежливо ответил, что угодила она как раз по адресу, в храм науки. Попросила позвать Костю или Кирилла. Ну, услышала в ответ, что вся компания после трудов праведных дружно подалась отдыхать на юга, «дикарями» куда-то, а он, бедолага, грустит тут один-одинешенек. Убалтывать начал, языком чесать. Девочка с ним немного пококетничала и трубку повесила. Это первая серия, – он значительно поднял палец. – А вчера была вторая. До обеда был звонок и в общежитие. Тоже нежный девичий голосок – только на сей раз искала лялька Колю с Геной. Выслушала тот же ответ: что подались на юга. А после обеда случилась серия третья. Сначала в коммуналке у Коли объявился почтальон. Невидный такой, весь из себя без особых примет – но обаятельный. Ценная бандероль тебе, Коленька, понимаешь ли, пришла, они уже два извещения послали, а ты все не приходишь и не приходишь. Ну, «соседку» тебе там обеспечили такую, что пальчики оближешь – из породы скучающих болтливых старушек. Столько она ему про тебя выложила и так долго болтала, что обормот в конце концов форменным образом смылся: ну, будь это настоящий почтальон, он бы тоже такого не выдержал и смылся побыстрее – очень ему было бы интересно слушать, какой ты перспективный научный кадр, как ты скоро и диссертацию защитишь с таким названием, что она и не выговорит, одна беда – жениться бы тебе надо, да все хорошая девушка не попадается… Ну что такое словоизвержение выдержит? Ну, а что почтальон не настоящий, и гадать нечего – то, что ты там обитаешь, знают полтора человека в Ленинграде, да и то поголовно из своих. Стали бы они тебе бандероли слать, ага… Четвертая серия. Почтальон попался ну очень добросовестный. После обеда объявился и у Кирилла. Снова с ценной бандеролью, за которой ты разгильдяйски не являешься. Хотя твой и Колин районы, как мне объяснили, обслуживают два совершенно разных почтовых отделения, разделенные еще несколькими – и нет у них привычки с чем бы то ни было на чужую территорию залазить. Ну, «сосед» твой, алкаш Петрович, как обычно, дохнул перегаром и враз разобъяснил, что ты, «интеллигент очкастый», с пьющим сантехником почти что и не общаешься – но дней несколько назад он тебя встретил на лестнице, и ты мимоходом обмолвился, что едешь на юга. Позавидовал: «У них денег куры не клюют, а у нас на водку не хватает…» – Лымарь широко улыбнулся. – Ни в институте, ни в общаге никто не предусматривал дежурства – а вот к твоему дому, Кирилл, после этих двух любопытствующих Колесников распорядился человечка поставить. Говорит, человечек был весьма даже опытный. Вот только ушел от него твой почтальон в метро – наш клянется и божится, что «почтальон» его так и не срисовал, но все равно, ушел очень грамотно. На всякий случай, видимо. Вот такие пироги с котятами. Судя по квалификации, тут уж никакими цеховиками-теневиками не пахнет. Проверили нас четырех быстренько и качественно… Значит, это все-таки забугорье, некому другому быть. И значит, вокруг нашего конструктора что-то действительно начали крутить. А, ребята?

– Очень похоже, – сказал сквозь зубы Лаврик. – Хотя я этим странностям, что имели место быть, так и не отведу уголка в головоломке… Вопрос – что? Тут уж, вопреки старинной флотской традиции… – и он с намеком глянул на дядю Гошу.

– Ну, что… – после короткого молчания сказал дядя Гоша. – В то, что его хотят убрать, мне как-то не верится, такие штучки давным-давно уже не в ходу, есть неписаные правила поведения, сам знаешь, Кимович… И соблюдаются они, в общем, старательно, поскольку угол падения равен углу отражения… Похищение? Здесь ни за что не прокатит. Остается одно – вербовочный подход. Выбираем эту версию как наиболее вероятную?

– Выбираем, – сказал Лаврик после короткого раздумья. – Гена, ты про милую тетю Фаину привез что?

– Все, что было, – сказал Лымарь. – Милая тетушка, чего там… И ксивы прикрытия вам припер. «Мурки», конечно. И по махонькому стволику на человека. Правда, Дракон распорядился: и то, и другое с собой прихватывать в крайнем случае, когда что-то прояснится и потребуются конкретные действия.

– Нам бы и люди не помешали, хотя бы парочка, – сказал Лаврик. – Кто там знает, как события развернутся…

– Ну, Дракон-то подумал… С вечерним приедут двое, типажи, лично Драконом отобранные: классический курортный пижон и классическая красоточка не без ветра в голове, – Лымарь усмехнулся во все сорок четыре зуба. – Предусмотрено, кстати: в случае нужды красоточка выступит в роли моей курортной симпатии. Внедрять к нам собрались кого-то, говорите? Ну так мы к ним можем тоже, это нашенские игры. Ну, о чем мы еще не подумали?

Лаврик сказал уверенно:

– Нужно обдумать, как мягонько и незаметно держать Веру с Вадимом на глазах. По возможности. Мало ли что…

– Ну, тут я своими в случае чего подмогну, – веско сказал дядя Гоша. – Коли уж приказ – оказывать всякое содействие. – Он вздохнул, – Поскорее бы супостат на горизонте обозначился, что ли. Жорка на него не тянет, хотя посмотреть за ним не мешает – авось выведет на кого. Как-то легче и душевней работается, когда супостат на горизонте маячит, а не существует где-то в неизвестном отдалении…

– Золотые слова, – сказал Лаврик. – Хуже нет, когда супостат в тумане прячется… Ну что, повоюем, как три мушкетера? Я, понятное дело, коварный иезуит Арамис, Кирилл с его романтической натурой и проникновением в дом Алины под чужой личиной – д'Артаньян, тут и гадать нечего. Коля – Атос, ибо Змей, а значит – мудр. На Портоса есть разные кандидатуры. Дядя Гоша, как?

– Уволь, Костя, – сказал дядя Гоша решительно. – Стар я уже мушкетеров изображать. Да и в игре не участвую прямо – так, сижу в сторонке и при нужде вношу свои пять копеек…

– Ну, тогда Генка, – сказал Лаврик. – Справится… Вот кстати, Гена, пора подарки раздавать…

– Сей минут.

Лымарь поставил на стол глухо брякнувшую сумку, запустил туда руку. Сначала одну за другой стал извлекать классические «ксивы прикрытия» – удостоверения московского уголовного розыска (и отвлекают внимание от флота, и контора весьма авторитетная), раскрывая по очереди, клал перед новоявленным сыщиком. Потом вытащил пистолеты – четыре небольших, но надежных «Вальтера ППК» в кобурах, с первого взгляда видно опытному глазу, предназначенных для ношения на щиколотке. Самое лучшее решение для жаркого местечка, где все одеваются крайне легко, в любом другом месте под одеждой пистолет был бы слишком заметен – не брать же пример с пижона Жоры мирным ихтиологам?

Лымарь развел руками:

– Насчет вас, дядя Гоша, у меня инструкций не было…

– И правильно, – добродушно пробасил дядя Гоша. – Поискать недолго, свой струмент найдется. Чай, не нищие…

– Все это добро заховайте по сумкам подальше, – распорядился Лаврик. – До поры до времени…

Мазур спросил из осторожности:

– А тетя Фая, с ее-то бурной биографией, по сумкам шарить не полезет?

– Не полезет, – уверенно сказал Лаврик. – Я еще в первый лень на все торбы секретки поставил. Два дня держал – остались ненарушенные. Ничего странного: несмотря на бурную биографию, у тетеньки совершенно нет навыка шмонать вещички так, чтобы секретки не нарушить. Дела у нее в свое время были специфические… Ну что, идем прятать?

– Валяйте, – сказал дядя Гоша. – А потом я вам обещанную экскурсию устрою, раз уж выпало свободное время…

Мазур сидел на скамейке под экзотической магнолией – росшей тут как лебеда, – лениво полизывал мороженое, пребывая в скверном расположении духа.

Поводов для недовольства лично собой – впрочем, как и другими, у него не было ни малейших. Просто-напросто два прошедших дня нельзя было назвать ни хорошими, ни плохими. Они прошли никак с точки зрения дела. Ровным счетом ничего, имевшего бы значение для дела, не произошло.

Правда, как субъект крайне сомнительного греческого происхождения и говорил, обосновавшаяся в домике тети Фаи компания увеличилась ровно наполовину – за счет прекрасного пола. Во исполнение инструкций, отрабатывая иудины сребреники, Мазур ввел в компанию Алину и заодно ее подругу Марину. А вскоре Лымарь привел Ольгу, красивую русоволосую девушку спортивного вида, с которой, изволите ли видеть, познакомился на танцплощадке, в точности, как Мазур с Алиной. Все трое, естественно, притворились, что верят этому самому обычному на курорте делу, познакомились, как ни в чем не бывало (разве что любопытствовали про себя порой, в каком она звании – лейтенант или уже старшой, для капитан-лейтенанта все-таки слишком молода).

И ничего это не изменило, как ни в чем не бывало продолжалась прежняя курортная жизнь, какой она была до того, как Лаврик выложил всю правдочку: с вылазками на пляж, на охоту за крабами и мидиями, в «Якорь», где им понравилось больше всего. Расклад был нехитрый – Алина считалась официальной девушкой Мазура, Ольга – официальной девушкой Лымаря, а темноволосая красотка Марина оставалась в неопределенном статусе подруги подруги. Чтобы не выходить из роли, холостяковавшие Лаврик и Морской Змей за ней легонько ухлестывали, но она, ухитряясь это проделывать как-то легко, непринужденно и необидно для кавалеров, всякий раз, выражаясь фигурально, выскальзывала из рук, давая понять, что и такое положение ее вполне устраивает. Подруга подруги весело проводит время за компанию и ничего больше от жизни не хочет. Помня все, что говорил Жора, Мазур ожидал, что она начнет предпринимать легонькие атаки на Вадима – во исполнение озвученного Жорой плана, – но ничего подобного не происходило. Даже Лаврик в кругу своих признавался, что ситуация ему решительно непонятна – а, может, по каким-то неведомым соображениям те, кто ее послал, тянет время или чего-то ждет…

Правда, третьего дня произошло нечто новое в привычном раскладе – женская часть компании, как бы это удачнее выразиться, приобрела некоторую автономию. Алина с Мариной с Верой скентовались как-то быстро и легко, а Ольга к ним присоединилась еще непринужденнее (ничего удивительного, если знать, из каких неведомых большому миру дебрей она сюда явилась). Женский квартет частенько резался в карты исключительно в своей компании, о чем-то секретничал с извечными женскими смешками и перешептываниями, а вчера и сегодня опять-таки чисто в своем составе выбирался в ресторан, мотивируя это тем, что мужчины – не самая глупая выдумка природы, но женщинам иногда хочется отдохнуть и развеяться исключительно в своем кругу. И убедительная просьба к господам мужчинам не усматривать в этом каких-то затаенных замыслов. Они девочки порядочные, а одна к тому же – верная жена.

Господа мужчины переносили это стоически. По большому счету, Мазуру Алина была никто и звать ее никак, так что ее облико морале его нисколечко не волновало. Облико морале Ольги никого не волновало по совершенно другой причине, известной здесь считанным людям, Марина была девушкой свободной, как ветер. Что немножко удивило Мазура, так это позиция Вериного благоверного – Вадим, не раз показывавший себя изрядным ревнивцем, преспокойно, не выказывая ни малейшего неудовольствия, отпускал Веру в эти «походы амазонок», как их поименовала неглупая и острая на язык Марина. Видимо, был в ней совершенно уверен. Тем более что уходили они на пару-тройку часов, возвращались в «пионерское время», выпившими самую чуточку. А вечером начиналось нечто, носившее некоторый оттенок комедии. Официальные курортные подруги, как известно, существуют не только для того, чтобы жариться с ними на пляже и попивать пивко под крабов.

А потому в рамках легенды Мазур ближе к вечеру отправлялся с Алиной к ней домой (между своими можно признать – без малейшего насилия над собственной личностью). Это была еще не комедия. Комедия заключалась в том, что ту же легенду приходилось поддерживать и Лымарю с Ольгой – а потому и они, что ни вечер, исчезали из домика тети Фаи. Чтобы провести скучную ночь на какой-то явочной квартире дяди Гоши – («между нами был кинжал»). Впрочем, прекрасно зная Генку Лымаря, Мазур подозревал, что Добрый Доктор Заболит (каковое прозвище он носил в определенных кругах), к бабке не ходи, непременно попытается сделать отношения менее платоническими – но вышло ли что-нибудь из этого, определить решительно не мог. Лымаря-то он знал, как облупленного, а вот Ольга оставалась для его вещью в себе – не из того питомника девочка, чтобы расстегивать душу хотя бы на одну верхнюю пуговицу…

Поначалу, когда эти «походы амазонок» только начались, Лаврик чуточку воспрянул душой – ему, как и остальным, показалось, что тут-то и начнется задуманная неведомым Умником работа по психологической обработке Веры в нужную сторону. Однако Ольга, вернувшись, всякий раз докладывала, что абсолютно никаких признаков этого не наблюдается: обычная женская болтовня за все на свете, винцо в умеренных количествах, танцы с теми, кто был этого достоин, поскольку держался вполне вежливо – и решительное отсечение попыток углубить знакомство. Ни малейшей зацепки. Ничего, что походило бы на психологическую обработку, вообще на повышенный интерес двух подружек к Вере, выхоливший бы за рамки обычного курортного знакомства.

У Мазура создалось впечатление, что Лаврик тихонечко сатанеет – как раз из-за того, что ничего не происходит. Правда, вчера все же произошло нечто нестандартное. Алина объявила, что рыбаки с папиного рыбзавода привезли ей здоровенный кусок луфаря, килограмма на три, так что есть предложение не шляться по кабакам, а поехать к ней домой, вкусно рыбку приготовить и съесть под хорошее местное вино.

Идея была единогласно признана крайне удачной – Ольга луфаря вообще ни разу в жизни не видела и не пробовала. Поехали к Алине, и все прошло, как намечалось – рыбку запекли с гарниром и помаленьку истребили всю до крошечки под местное виноградное. После чего вернулись в домик тети Фаи.

И все бы ничего, но был один маленький и непонятный нюанс: Алина их привела не в свою квартиру, а в Жоркину, ту самую, служившую ему не жильем, а явкой, расположенную на одной площадке с ее собственной. Ольга ее описала в точности: мебель, бар, диван, три больших фотографии в стиле ню на стене, в том числе Алинина, Лаврик, казалось, вот-вот на стену полезет от невозможности догадаться, зачем все это было затеяно. Пока они там были, никто не приходил, никаких подозрительных разговоров не велось, ну разве что, когда Ольга заинтересовалась фотографиями, ей рассказали, что в городе живет великолепный фотограф, скорее, художник, бравший призы на международных выставках. Но разговор был недолгий и, в общем, ничего подозрительного опять-таки не таил: она спросила, ей объяснили. Ольга пожимала плечами:

– Пожалуй, это и правда искусство. Ни капли пошлости.

– Снялась бы так? – поинтересовался Лымарь.

Она вздернула носик:

– Смотря для кого…

Вот и понимай, как знаешь. На том дело и кончилось. Обсуждения этого случая Лаврик устраивать не стал: честно признался, что представления не имеет, каким должно быть обсуждение и что тут вообще обсуждать.

Ну, а сегодня после полудня теплая компания опять отправилась в «поход амазонок». Мазур остался «на хозяйстве» один – Лаврик с Лымарем отправились по каким-то второстепенным делам, но кому-то, как решили, следовало приглядывать за оставшимся дома Вадимом.

Едва захлопнув за собой дверь родительской квартиры, Алина крепко ухватила Мазура за рукав рубашки, потянула в гостиную и, азартно блестя глазами, жарко зашептала на ухо:

– Слушай! Он же сейчас, не сойти мне с этого места, к своему Умнику поедет, фотографии казать, себя выхвалять и новые инструкции получать. И на премию тонко намекать – вот твердо я уверена, что вся пачка для меня была, а он решил откусить. Не первый раз. К Умнику поедет, точно!

– Очень похоже, – сказал Мазур. – И что?

– Как это – что? Прыгаем в мой «Москвич» и катим следом. Я столько детективов читала и смотрела… Кто-кто, а Жорка в жизни не подумает, что за ним – слежка. Мозги не те. И приведет он нас прямиком к Умнику, будем знать, кто такой…

– Тут чисто технические сложности, – сказал Мазур. – А если Умник в многоэтажке обитает? Как мы точно квартиру определим? Следом за Жоркой по лестнице красться – рискованно… Спалиться можем.

Что и говорить, идея была соблазнительная – в одночасье раскрыть логово таинственного Умника.

Вот только обстановка, как часто бывало, требовала от Мазура в чем-то проявлять инициативу, а в чем-то скрупулезно выполнять приказы, в данном случае – приказы Лаврика. Не далее как вчера на очередном совещании эта идея высказывалась – поставить слежку за Жорой, авось выведет на Умника. Однако Лаврик по размышлении запретил это делать. Потому что, сказал он, нет никаких гарантий, что Жора приведет именно к Умнику – есть немало людей, к которым он мотается но делам, замучишься устанавливать каждого.

Сейчас, пожалуй что, были все гарантии, что Жора покатит именно к Умнику – но приказ действовал…

Алина нетерпеливо дернула его за рукав:

– У нас серьезные люди в квартирах не живут – в своих домах.

– А твой папа не в квартире обитает? А ведь человек серьезный.

– Ну, есть немного и таких… Но гораздо больше – в своих домах. Шанс-то есть.

Мазур подыскал еще один аргумент:

– Шанс-то есть… А что, если этот Умник таких гостей, как Жорка, именно что в квартире принимает? Наподобие той, которую Жорка вот тут, за стеной оборудовал? Может, из конспирации, а может не хочет мелкоту вроде Жорки домой пускать?

Алина немного увяла, но явно не собиралась сдаваться так просто.

– Все равно, шанс нешуточный. Можно и попробовать. Не будем же мы торчать у ворот – когда увидим, где Жорка остановился, проедем мимо как ни в чем не бывало.

– Есть еще один нюанс, – сказал Мазур. – Ты сама буквально час назад говорила: серьезные люди вроде Умника контачат только с теми, с кем сами захотят. А тех, кто сами навязываются, не любят. Ну, найдем мы его… И что? На работу проситься будем, под его непосредственное начальство? А вдруг плохо кончится? Осерчает…

Алина призналась чуть смущенно:

– Вообще-то я это сгоряча ляпнула, через край хватила. Как раз смотрели с Маринкой новый фильм про мафию, она там, как всегда, то под асфальт закатывала, то в спину палила… А потом подумала – прикинула… Ты человек приезжий, не знаешь, что такое у нас Система…

– Представь себе, знаю немножко, – сказал Мазур. – Дядя Гоша малость порассказал про вашу экзотику. Но это ж, как я понял, люди в основном мирные, на сицилийскую мафию не похожие?

– Большинство, – сказала Алина. – А еще и меньшинство есть, и занимается оно такими делами, что лучше и на километр не подходить.

– Чем? – спросил Мазур с наигранным жадным любопытством.

– Да всяким… – уклончиво ответила Алина. – Говорю тебе, лучше вообще ничего про них не знать. Если Умник – из них, я, конечно, его буду обходить десятой дорогой. Но может обернуться и по-другому, – она улыбнулась вполне весело. – Понимаешь, Умник наверняка из Системы, а папина рыбка, между нами, и на кремлевские банкеты попадает… Так что и я – девочка из Системы. Самое смешное, вполне может оказаться, что этого Умника я с малолетства знаю. Что он у отца сто раз бывал в гостях, и они бочку коньяку выпили. Наши все друг друга знают, деревня такая маленькая… А вдруг? Если так и окажется, я навязываться не буду, но осторожненькие подходцы попробую. А то надоело мне зависеть от Жорки. Не в том даже дело, что он – не из Системы, а наемный холуек. Мужик дешевый. И обсчитывает постоянно, я уверена, и под юбку лезет. А я уже с ним, честное слово, и забыла, когда в последний раз. Совсем молодая была, глупенькая, казалось – такой деловой, супермен, бизнесмен… Потом-то поняла – шестерка дешевая. Давать отказалась категорически. Но в делах по-прежнему под ним ходить приходится. А надоело уже…

– Ну и послала бы подальше, – сказал Мазур с видом простачка.

– Ага! А деньги где брать? Папа не жмотничает, конечно, но все равно не хватает. Это вы, мужики, можете год в одних и тех же джинсах ходить. А девушке столько всего надо… Папа твердит одно: вот помру, все тебе останется, а пока бери, сколько даю, – она глянула на Мазура как-то лукаво. – Вообще-то он не совсем так говорит. Добавляет еще всегда: если выйдешь замуж за солидного человека, чтобы мне приглянулся, приданое получишь нехилое…

Она не стала развивать эту тему – ну, неглупая девочка, – но многозначительный взгляд Мазуру все же послала. Он сказал:

– А вот интересно… Жорка тебе платит за то, что ты со мной спишь?

– Ну и платит, – безмятежно сказала Алина. – Отказываться, что ли? Нет уж, надо совмещать удовольствие и деньги. Если хочешь знать, я бы с тобой и без денег спала. Ты парень солидный, обстоятельный. И по жизни топаешь уверено, не то что некоторые… – снова многозначительный взгляд. – Кирюш… А ты в загранке в бордели ходил?

Мазур задумчиво уставился в потолок с таким видом, словно надеялся там прочитать решение Великой Теоремы Ферма.

– Значит, ходил, – уверенно заключила Алина. – А что они там делают интересного, чего у нас нету?

Мазур хмыкнул:

– Тебе как, рассказать или показать?

– Ну уж конечно, лучше показать, – прищурилась Алина, словно бы невзначай расстегивая вторую пуговицу легкой блузки. – А если…

Она замолчала, и оба повернулись к двери – ручка шумно ходила вверх-вниз. И тут же длинно задилинькал музыкальный звонок.

– Жорка, – разочарованно сказала Алина. – Его манера. А я-то настроилась… Иди открой, что уж делать…

На площадке и в самом деле обнаружился потомок древних эллинов.

Он облегченно вздохнул:

– Вот и ладушки. А я боялся, что все-таки завалились пупками потереться, ну, думаю, придется Кирюху безжалостно с Алинки снимать.

– Хамло ты все же по жизни, Жора, – фыркнула Алина.

– Уж какой есть. Так ведь не чужие. Кто тебе целку ломал?

– Вот уж не ты, – фыркнула Алина, задрав носик. – Так что не свисти. Кирюш, правда, не он.

– Ну, все равно, – Жора ухмылялся как ни в чем не бывало. – Зато сколько раз натягивал.

– Ой, ой, ой! Да сколько там было раз… Главное, что больше не будет. И не надейся.

– Ладно, пошутковали, – сказал Жора уже вполне деловым тоном. – Расклад такой: Алинка, свободна на сегодня, как ветер, делай, что хочешь. А ты, Кирюш давай за мной в темпе вальса, у нас дело срочное…

– Вот стервочка, – добродушно сказал Жора, когда они быстро спускались по лестнице. – И не надейся. А приволоки я ей пригоршню долларов – из трусов выскочит. Она к тебе, часом, насчет законного брака подходцев не делала?

– А что?

– Не вздумай, если что, – сказал Жора серьезно. – Как мужик мужику. Конечно, папа, если ты ему глянешься, деньжат отвалит изрядно, но будешь ходить с рогами, как тот северный олень. Как три оленя. Она девка симпотная, не дура, только ноги вместе держать не умеет, они у нее сами врозь разъезжаются…

– Учту, – сказал Мазур, садясь в машину. – Рога мне как-то совершенно ни к чему, не идут они мне… А куда едем?

– К серьезному человеку, – значительно сказал Жора. – Взял вот вдруг – и захотел на тебя посмотреть. Смотрины этакие устроить. Может, и поручит что.

– А это, случайно, не Умный?

Жора хмыкнул, покрутил головой:

– Ишь ты, кот ученый… Ну ладно, ты уже по уши в делах и вроде не трепло, жизнь понимаешь… Ладно. Он и есть, – он посмотрел на Мазура очень серьезно. – Кирюш, забей в башку одно… Очень серьезный человек. Очень. Так что ты с ним держись со всем уважением, как ефрейтор перед генералом.

– Вот спасибо, что предупредил, – сказал Мазур. – А я уж хотел с порога по плечу его хлопнуть и поинтересоваться, как жизнь, как успехи на деловом и половом фронтах…

– Я серьезно.

– Да я понял, – сказал Мазур. – Будь спок, учту…

– Зовут его Всеволод Иванович, так и обращайся. И вот что, Кирюш, – в голосе Жоры явственно слышались просительные нотки. – Он с человеком любит один на один базарить. Меня он наверняка погулять отошлет, или что-нибудь вроде того. Ты вот что… Если зайдет речь про меня, ты ничего такого на меня не волоки, лады? От меня ты ничего плохого не видел, кроме хорошего – я про деньги. И еще увидишь, это точно, дело-то не кончено. Не за что на меня зуб держать.

– Если не считать «злодейского изнасилования», – не без злорадства сказал Мазур.

– Кирюш! – крайне эмоционально воскликнул Жора. – Ну кончай ты! Это ж не я по гнусности характера хотел тебе подляну сделать. Приказали мне так, куда денешься? У нас приказ не выполнить – похуже, чем в армии… Чем тебе плохо? Денег дали и еще дадут, Алинка дает со всем усердием. А все бумажки отдам потом, не сомневайся, к чему они нам, когда у нас дело кончится, а у тебя – отпуск?

– Да ладно, – сказал Мазур. – Ничего я на тебя не держу. Зачем мне на тебя бочку катить? Ты знаешь, мне самому интересно стало, чем все кончится. Особенно когда выяснилось, что Верка – шлюха та еще.

– А чем оно может кончиться? Если она и в самом деле шлюхой оказалась? Пошепчется с ней Маринка, объяснит, что Фомич… – он спохватился, покосился на Мазура, – что большой босс ох какой не скупой. Уж если она бесплатно нежилась с совершенно незнакомым мужиком – я про Мишку, – то за пачку «Ильичей» и красивенькое колечко уж всяко ножки раскинет… – он мечтательно протянул: – А может, потом и самим ее разложить? Девка смачная. А? Отвезем на дачку и там – в два смычка. Заодно и побратаемся…

– Посмотрим, – сказал Мазур, прекрасно зная, что ни в чем таком участвовать не будет: Вера и в самом деле девочка классная, но если Лаврик узнает – три шкуры спустит и в личное дело подошьет…

Они выехали за город, миновав очередной пограничный наряд – на этот раз со здоровенной чепрачной овчаркой на поводке.

– Вот у кого не служба, а малина, – фыркнул Жора. – Шагай себе по бережку взад-вперед, пока дембель не грянет…

Мазур, конечно, не стал перед ним откровенничать, но в глубине души был с ним где-то и согласен. Дело не только в извечном легком антагонизме меж флотом и армией (к тому же, это и не армия даже, войска КГБ). До сих пор есть участки границы, где случается всякое, вплоть до перестрелок. Но здесь шпионы как-то не шастают… А если и шастают – учитывая их случай, – то уж никак не из тех, которых может с ходу разоблачить такой вот пограничный наряд или их овчарка… Тут не овчарка нужна и не повышенная бдительность, а мозги Лаврика…

Они миновали очередную «великую стройку» – еще один санаторий на несколько корпусов, справа показался дачный поселок. Правда, не уточни Жора, что это именно дачный поселок, Мазур принял бы его за обычную зажиточную южную деревню. Это во глубине России, где вековая тишина, дачные поселки, за исключением привилегированных, – скопище фанерных коробочек на шести сотках – и печки класть нельзя, и второй этаж надстраивать нельзя, и площадью эта коробочка должна быть чуть поболе холодильника. А здесь – вот извольте, явно не вилла кого-то из Системы, а обычного горожанина. Но – из добротных досок, просторный, в два этажа, и печная труба торчит. Куда ни глянь – соток по пятнадцать-двадцать, а то и побольше. Вишня, черешня, яблони и груши, длиннющие грядки с крупной клубникой. А ведь республика одна и та же – Рассейская… Странное какое-то чувство на душе, с ходу в слова и не переведешь. Просто неправильно это как-то: там – нельзя, а здесь – можно. Ну, что делать, реальность следует принимать такой, как она есть.

Не в диссиденты же подаваться. И уж тем более не устраивать кровавой трагикомедии, как в прошлом году этот козел Саблин… Живи да служи – вот и весь сказ…

Дом, перед которым Жора остановил машину, тоже, в общем, не походил на виллу. Однако, присмотревшись, Мазур углядел в ней некий шарм: одноэтажный, на манер старинной русской избы сложенный из бревен, но похож скорее не на избу, а на теремок – резные столбики крыльца и веранды, резные ставни-наличники, конек на крыше, заканчивающийся конской головой, и тому подобные архитектурные излишества, наглядно свидетельствовавшие, что искусные плотники на Руси еще не перевелись. Пожалуй, такой дом выглядел даже красивее и уютнее, чем кирпичный или бетонный особняк.

Жора как-то моментально переменился: придал лицу крайне серьезное выражение, даже двигался иначе, с некоторой скованностью, словно вызванный в барские хоромы деревенский староста крепостных времен. Мазуру показалось даже, что Жору так и подмывает идти на цыпочках. И шляпу снял, едва подойдя к воротам. Знал свое место в этой жизни, ага. Все манеры мелкой шпаны куда-то улетучились.

Жора нажал прозаическую кнопку звонка – правда, пометавшуюся под крохотным резным деревянным навесиком. Вскоре послышались шаги – и высокую деревянную калитку, на старинный манер схваченную коваными красивыми накладками, открыл высокий широкоплечий парень, в котором Мазур мгновенно опознал персонажа с фотографий из «Жемчужины». Ну да, логично… Особым светочем интеллекта парняга не казался, но что-то в его лице говорило, что он поумнее Жоры. Мазур знал такие физиономии – внешне не наглые, но наружу в любой момент готово выплеснуться наглое превосходство – на нескольких снимках с Верой определенно читавшееся (кстати, и бил Мазур по таким физиономиям с особенным удовольствием, если выпадал случай).

– Здорово, Миша, – сказал Жора несколько странным тоном, он словно бы и тщился показать себя ровней, и готов был в любой момент перейти на более почтительное обращение.

– И тебе не болеть, Жорик, – ответил Миша с хорошо скрытой нагловатой развальцой, тоном балованного боярского холопа. Посмотрел на Мазура. – Кирилл Степанович, я так понимаю? Проходите, Всеволод Иванович ждет.

Вслед за балованным холопом они свернули вправо по выложенной разноцветными камешками дорожке, прошли меж больших круглых клумб с какими-то неизвестными Мазуру цветами, подошли к беседке, вовсе уж как две капли воды напоминавшей старинный теремок: весь в резьбе, крыша-луковичка крыта разноцветными деревянными плашками в виде старинных рыцарских щитов, закругленных книзу. Цветовая гамма была подобрана очень красиво, без специалиста тут явно не обошлось. Посередине круглый стол, с четырех сторон окруженный лавками.

Навстречу им встал высокий широкоплечий человек – лет под пятьдесят, спина прямая, ни единой ниточки седины, лицо навсегда обветренное, как у тех, кто большую часть жизни проработал под открытым небом. Геолог? Строитель? Моряк? Ладно, не стоит ломать голову, не может дядя Гоша его не знать…

Почтительно протянутую Жорину руку он тряхнул довольно небрежно, а с Мазуром поздоровался, в общем, вполне культурно и вежливо. Сказал:

– Жорочка, помоги там Мише…

Жора закивал и засеменил следом за направившимся в дом Мишей, предварительно положив на стол пухлый конверт из плотной жесткой бумаги. Хозяин показал Мазуру на лавку:

– Садитесь, Кирилл. Можно без отчества? Я как-никак вам в отцы гожусь.

– Да ради Бога, Всеволод Иванович, – сказал Мазур, усаживаясь.

Достал сигареты, когда хозяин придвинул к нему красивую керамическую пепельницу с несколькими окурками – ну да, он сам курит, вот и пачка… Всеволод Иванович бросил на него пытливый взгляд:

– Прежде всего, позвольте вопрос, Кирилл.

И ответьте по возможности честно, хорошо? Вы, часом, не затаили злобы на тот метод, с помощью которого вас… пригласили в игру?

– Да нет, в общем, – сказал Мазур. – Не скажу, что эта ваша игра у меня вызывает визг восторга, но, с другой стороны… Никакой уголовщины, обязанности несложные, деньги я уже получил хорошие, и есть миленькая девушка… Лишь бы никто не забыл, мне потом отдать все эти бумажки…

– Будьте уверены, вы их очень скоро получите все до одной, – заверил хозяин. – Я так понял, некоторый цинизм вам свойственен?

– Именно что некоторый, – пожал плечами Мазур. – Ну, что делать, таким вот наше поколение выросло, за что старики и ругают иногда…

– Прекрасно, – сказал Всеволод Иванович. – Я имею в виду формулировку «некоторый». Любому человеку должен быть свойствен именно что некоторый цинизм. Он облегчает жизнь и взаимоотношения с людьми. А вот к законченным циникам я всегда отношусь с недоверием, да что там, с опаской. Законченный циник – существо зыбкое, часто непредсказуемое, он склонен предавать гораздо чаще, чем люли другого склада характера, вообще ненадежен… Ну, а в доле здорового цинизма ничего плохого, весь мир на нем держится, и не нами это заведено… Значит, вы без особого внутреннего сопротивления во всем этом участвуете?

– Пожалуй, – сказал Мазур. – Вот если бы речь зашла о невинной старшекласснице, которую хотят развратить, я, признаюсь, ох как побрыкался бы, несмотря на все, что мне пришили. А так… Никаких невинных малолеток, никакого насилия, вообще принуждения, девушка, как я понял, еще и хорошие деньги получит…

– Будьте уверены, – кивнул хозяин.

Мазур усмехнулся:

– Тем более что облико морале известной особы оказался крайне невысокого уровня, – он кивнул на пакет. – Это ведь те фотографии?

– Они. Интересно посмотреть, что там у них получилось… исключительно в интересах дела.

Появился Миша, поставил на стол поднос с бутылкой хорошего армянского коньяка и множеством тарелочек с закусками. За его спиной маячил Жора с лицом исправного солдата, ожидающего нового приказа начальства.

– Идите-ка вы, ребятки, на веранду, да сыграните в шахматы, – распорядился хозяин. – Шахматы развивают интеллект, а вы то и дело норовите за карты хвататься, причем выбираете самые вульгарные игры, не требующие изощрения ума…

Оба холуя прямо-таки синхронно повернулись и направились к дому. Хозяин наполнил рюмки:

– Давайте без тостов? – и, осушив свою рюмку, продолжал: – Вообще-то и среди карточных игр есть интеллектуальные. Вы никогда не пробовали играть в бридж?

– Пробовал как-то, – сказал Мазур. – Не пошло. Слишком много времени отнимает и… изощрения ума. По-моему, игра не для нашего стремительного века.

– Очень точная формулировка, – усмехнулся хозяин. – У меня было примерно то же самое… Кирилл, вы сами наливайте себе, по-северному, если хотите, а я пока посмотрю…

Он вытряхнул из конверта на стол пухлую пачку фотографий и стал их просматривать – быстро, окидывая цепким взглядом. Чуть подумав, Мазур налил себе еще – во-первых, хозяин сам предлагал, а во-вторых, следовало обозначить чуточку независимости в обращении: хозяин и так держится с ним, как с равным, в отличие от Жоры, о которого разве что туфли не вытирает – но все равно, надо показать, что мы не из того теста…

Исподтишка наблюдал за хозяином – лицо у того оставалось совершенно бесстрастным. Ну, вот и вышел немец из тумана, явил себя на свет Умник, главный распорядитель всего этого поганого цирка.

– Н-да, – сказал хозяин, аккуратно собрав фотографии в стопку и упрятав их в конверт. – Разносторонняя особа… и крайне энергичная. И оказался я в сложном положении… Старайся я для себя, после таких снимочков и на километр бы к этой особе не подошел. Но поскольку хочу старому другу помочь немного… Покажи я ему сейчас эти снимки и выложи всю правду, он, конечно, с ней связываться не станет – но удар по нервам будет серьезный. Очень уж сильно он на нее, как выражаются, запал, ангелом непорочности полагает. Иногда лучше не сказать правды, чем сказать… Вот вы как думаете?

– Пожалуй, вы совершенно правы, – сказал Мазур задумчиво.

– Придется промолчать… Вам сколько лет, Кирилл?

– Двадцать пятый.

– Вы и не подозреваете, какой вы счастливец. У вас впереди еще лет тридцать уверенности в отношениях с женщинами. А вот когда человеку под шестьдесят, как моему другу, сплошь и рядом касательно женщин возникают всякие комплексы, совершенно беспочвенные терзания, всевозможные психологические выкрутасы… да столько всего… Нет, ничего не скажу.

Не вижу логики, подумал Мазур. Промолчать и не показать похабные снимочки… но зачем тогда понадобилось их делать? Это ведь он всю эту фотосъемку организовал, никаких сомнений… Очередная непонятка.

– Знаете, он отличный мужик, – сказал хозяин чуть ли не задушевно. – Мы с ним столько пудов соли съели, стольким друг другу обязаны… Вот и приходится помогать, пускать в дело питекантропов вроде Жоры, шлюшек вроде Маринки, суперменствующих по молодости лет мальцов вроде Миши, устраивать вовсе уж черт-те что – я про историю с вами. Но чего для друга не сделаешь. Особенно для такого, который тебя на себе ползком два километра под огнем тащил, сам раненый… Мы ж еще и воевали вместе, Кирилл…

Душевно, подумал Мазур. Сейчас у меня, чего доброго, скупая мужская слеза на глаза навернется…

– В общем, придется игру продолжать, – сказал хозяин, чуть поморщившись. Наполнил рюмки. – Ну, надеюсь, это надолго не затянется… Вы, наверное, тоже того же хотите? Ну, тогда давайте выпьем с тостом. За скорейшее завершение предприятия… У вас такой вид, словно вы что-то спросить хотите?

– Честно говоря, да.

– Спрашивайте.

– Это не мое дело, конечно, но любопытно просто… Что, вашему другу непременно требуется такое вот содействие?

– Увы, увы… Когда-то был лихим орлом, при одном намеке на подобное содействие семиэтажным матом покрыл бы. Всегда ходил сам, как он выражался, в боевые вылеты. А вот года три назад начисто потерял былую хватку в обращении с женским полом. С возрастом, Кирилл, людей, случается, ударяет по-всякому. Вот вам пример, на первый взгляд, из другой оперы. Один мой знакомый был страстным автолюбителем. Машины для него были тем, чем для Дон Жуана – женщины. Первую, «Победу», купил после войны, когда они только что появились. И чуть ли не тридцать лет из-за руля не вылезал. До киоска с сигаретами метров двести было, но он их всегда предпочитал не пройти, а проехать. Причем водитель был отличный. В аварии несколько раз попадал, но никогда виноват не был. Одним словом, фанатик, ас… И вдруг в прошлом году свою тогдашнюю машину он неожиданно собирается продавать. Правда, быстро находит другое решение – нанимает шофера. Все старые знакомые в недоумении: это как если бы степной монгол, на коня севший года в три, вдруг прогнал его или съел и стал ходить исключительно пешком. Что оказалось… Он сказал, что вдруг понял: больше водить не может. Ну вот не может проехать даже пару метров. Категорически не может! Ходил к хорошему врачу, но тот в конце концов развел руками и честно признался, что ничего не понимает. И добавил: с достижением определенного возраста человека порой может вот так ударить самое разнообразное нечто, чему медицина так до сих пор и названия не подобрала, не говоря уж о том, чтобы найти лечение. Вот и с моим другом схожая история. Внезапно потерял многолетнее умение легко и быстро покорять дам. Хотя по мужской части у него все в порядке Такая вот ситуация… – он улыбнулся чуточку смущенно: – Знаете, вот и начинаются беспричинные страхи: а вдруг и тебя что-то такое стукнет? Завидую я вам, Кирилл, вам до этаких страхов еще лет тридцать…

Мазур молчал – а что тут, собственно говоря, скажешь? Действительно, как стукнет лет через тридцать что-нибудь этакое, чему врачи названия не знают и лечить не умеют – и приходи, кума, любоваться…

Доброе подсознание, отличавшееся тем самым здоровым цинизмом, тут же поспешило утешить: не стоит волноваться, кто тебе вообще сказал, что ты, с твоей шебутной профессией аж тридцать лет еще проживешь? Мазур послал подсознание матом, и оно обиженно притихло.

– Давайте немного о деле? – сказал хозяин. – Как вам работается с Жорой?

Мазур пожал плечами:

– Да, собственно говоря, никак. У нас попросту нет особой совместной работы.

– В случае чего не позволяйте садиться себе на шею. В крайнем случае дайте в ухо и скажите, что это – от меня. Я серьезно. Черт знает с кем приходится работать, но в нашей глуши абсолютно во всем жестокий кадровый голод…

– Вот за такое разрешение – спасибо, – сказал Мазур. – Особых поводов он пока не давал, но в случае чего в ухо заеду с большим удовольствием, раздражает он меня немного…

– Ничего, это ненадолго, – сказал хозяин. – Думаю, уже денька через два дело сладится. Я тут продумал кое-какие комбинации. Пока еще не знаю, понадобится вам в них участвовать или нет, но все возможно. Поэтому…

Он полез в стоявшую рядом с ним на лавке небольшую спортивную сумку, достал обандероленную пачку десяток и положил перед Мазуром. Усмехнулся:

– Я думаю, вы вашу очередную зарплату возьмете без всякого жеманства? В рамках того самого здорового цинизма?

– Ну конечно, – сказал Мазур, взял пачку и небрежно опустил ее во внутренний карман легкой куртки. – Без особой алчности и без всякого жеманства… А сейчас будут какие-то конкретные поручения?

– Пока нет. Но не сегодня-завтра… Я за последние два года, с тех пор, как взвалил на себя этот крест, уяснил, что возможны всякие неожиданности и резкие повороты действия, так что и вы приготовьтесь. Отчего-то мне кажется, что вам чуточку в тягость получать указания через Жору?

– Да, пожалуй, – сказал Мазур. – Потому что он, собственно говоря, не указания перелает, а строит из себя гангстерского босса из американского детективного романа. Вообще-то это в первую очередь смешно – я ж прекрасно понимаю, что он не более чем транслятор. Но как-то оно…

– Понятно. Ничего не имеете против того, чтобы работать под моим непосредственным руководством?

– Абсолютно ничего.

– Вот только мне будет несколько трудновато самому давать вам инструкции. Вам сюда ездить всякий раз – далеко. А мне мотаться но городу, как молодому… Не сочтите за снобизм. Просто я уже в том возрасте, когда личное участие во всех этих играх ни малейшего удовольствия не доставляет. Поэтому сделаем так. Все, что понадобится, я буду передавать через Мишу. У него есть свои заморочки, но в данном случае, в отличие от Жоры, он четко понимает, что никакой он не босс, а простой курьер. Телефон вашей домохозяйки у него есть. При необходимости он вам позвонит. А его телефон я вам сейчас напишу – он вырвал листок из записной книжки и быстро написал пять цифр (номера в этой глуши были короче, чем в больших городах). У Миши – никакой отсебятины. Все, что он скажет, будет исходить от меня.

И он как-то так посмотрел, как-то так выпрямился на лавке, что Мазур понял – его вежливо выпроваживают. Встал:

– Думаю, мне пора?

Хозяин кивнул.

– Да, обговорили все… Приятно было познакомиться. Не сочтите за труд позвать ко мне Жору…

Усевшись в незапертую Жорину «Волгу», Мазур опустил стекло, потом вообще распахнул дверцу и принялся безмятежно пускать дым. Настроение было распрекрасное. Хотя и появились очередные нестыковки и непонятки, произошло главное: Умник обнаружил себя. А это ох как немало…

Жора появился минут через пять. Демонстративно не глядя на Мазура, плюхнулся на сиденье, яростно задымил, не включая мотора.

– Случилось что? – вежливо поинтересовался Мазур.

Жора резко развернулся к нему, кипя, как самовар:

– Чего-то наклепал на меня все-таки?

– Да с чего ты взял? – пожал плечами Мазур. – Вот сам подумай: ну что я мог на тебя наклепать? Подумай, подумай.

Похоже, в Жориной башке происходило нечто напоминающее работу мысли. Вышвырнув окурок в окно, явно остывая, он протянул:

– Вообще-то и в самом деле вроде нечего… А чего он тогда?

– Что – он?

Прямо-таки с детской обидой Жора сказал:

– Он меня снял с руководства. Сказал, что теперь тебе все будет передавать Миша, а мы с тобой при нужде работаем на пару, как равноправные…

«А был ли ты на этом самом руководстве, чадушко?» – насмешливо подумал Мазур. И сказал примирительно:

– Точно тебе говорю: откуда мне знать о тебе что-то такое, чтобы наклепать?

– А чего он тогда?

– А вот это он мне как раз сказал. Завершающая фаза операции. Расклады меняются.

– Ну, вообще да… – проворчал Жора. – В его стиле фразочка… Вечно он вот так, заковыристо… Ладно, проехали. Тебе куда, к Алинке?..

– Нет, ко мне домой. Нужно одну штуку обмозговать в темпе…

– А какую? – с живейшим любопытством спросил Жора.

– Ну, Жор… – поморщился Мазур. – Вот сам скажи, если Иваныч обещает оторвать голову, что будет?

– Непременно оторвет, – убежденно сказал Жора.

– Ну вот… Когда он мне поручил эту штуку обмозговать, сказал интеллигентным таким тоном, что голову оторвет, если я кому хоть словечком…

– Тогда да, – сказал Жора. – Тогда надо помалкивать… Кирюш, идею хочешь? Возьми да женись на Алинке. И увези в Ленинград. Ты и не представляешь, сколько за ней папаша отвалит, если ты ему приглянешься. – Жора вздохнул с неприкрытым сожалением. – Я б сам к ней давно посватался, да ее батя меня на дух не переносит…

Да уж, подумал Мазур. Умному человеку такое вот сокровище в качестве зятя решительно ни к чему…

– А вот ты ему можешь приглянуться, – продолжал Жора. – Интеллигент, ученый из Ленинграда, в загранку холишь… Тебе-то он отвалит…

– Может, и отвалит, – сказал Мазур. – Только Алинка меня быстренько такими рогами украсит, что все лоси обзавидуются…

– Это да, – согласился Жора. – Это наверняка. Ну так, если подумать, не конец света. Ради такого тестя, с приданым и с закромами, потерпеть стоит. Ну, будешь ее время от времени по почкам бить аккуратненько, чтобы следов не оставалось. И самому никто не мешает ходить по девкам. Представляю, сколько их у вас там, в Ленинграде.

– Нет уж, – сказал Мазур. – Лучше я буду без приданого и без будущих закромов, но и без рогов. Ты же грек, понимать должен.

– Да понимаю я, – сказал Жора. – Мужчине с рогами ходить в позор. Но все ж, какие у бати должны быть закрома… Сказка…

– А ты в них бывал? – фыркнул Мазур.

– Кто б меня туда пустил и живым выпустил… Просто – должны быть, по всем раскладам. А кроме закромов, Кирюш, еще и знакомства. Коли уж у него не только партийное начальство пасется, но и на кремлевские банкеты его рыбка иногда идет, представляешь какие знакомства? Я не за шишек говорю, а за всякую мелкоту, но ты ж, наверное, сам знаешь: иногда лучше во дворце пяток лакеев в знакомых иметь, чем одного какого-нибудь герцога…

– Ума у тебя палата, Жора, – сказал Мазур.

– У нас, греков, это сплошь и рядом…

Мазур подумал: а собственно, зачем мотаться по городку, разыскивая дядю Гошу? Вполне возможно, задачу можно решить быстрее и проще… Он сказал:

– Жор, что-то я передумал. Добрось до Алины, а?

– Не вопрос. Это ты правильно. Для того и Алина… И подумай ты все же насчет свадебки…

Жара сегодня стояла очень уж немилосердная. Вылезши из машины у подъезда Алины, Мазур скинул легкую куртку и тщательно свернул так, чтобы кирпичик неправедных денег не выпал – Советский фонд мира должен получить очередной перевод…

Явно по причине того же упала (как именуют жару поляки, числящиеся в числе Мазуровых предков) открывшая дверь Алина была только в купальнике, красном в белую горошину и весьма экономном. Наверняка и этот импортный – «рыбья принцесса» носила только «маде ин…».

– Вот и молодец, что вернулся, – сказала она радостно. – А то жара, скучища, валяюсь и думаю – то ли на море сорваться, то ли на дачу – она у самых гор, там попрохладнее…

Мазур прошел в ее комнату, где было лишь на градус-другой попрохладнее, чем на улице, хотя окно и не выходило на солнечную сторону.

– И вентилятор, как назло, сломался, – пожаловалась Алина. – Что ты паришься? Раздевайся. Можно подумать, мы друг друга голышом не видели… Тебе чего из холодильника принести – газировки или пива?

– Пива, – сказал Мазур, не особенно и раздумывая. – Стакан тащить не обязательно, я все ж не интеллигент, у меня профессия есть…

С превеликим облегчением разделся до плавок и плюхнулся в кресло. Вернулась Алина, подала ему откупоренную бутылку «Жигулевского», себе налила лимонаду в высокий стакан и плюхнулась на тахту, как-то машинально приняв завлекательную позу. Нетерпеливо спросила:

– И что было?

– Жорка меня к Умнику возил. Что приятно, убрал он от меня Жорку в качестве начальства и подчинил лично себе…

– Классно! Так он кто?

– Фамилии он мне не называл, – сказал Мазур. – Но ты его, может, и знаешь: Всеволод Иванович, живет в таком…

Алина прервала его восторженным воплем:

– Говорила я тебе! По-моему и вышло. Дядя Сева Горский. Точно, они с отцом сто лет знакомы еще с войны, бочку коньяку выдули, полтонны шашлыка у дяди Сандро слопали. И вообще… – она поиграла умело подведенным глазами. – Ты к событиям пятилетней давности ревновать не будешь?

– Смысла не вижу, – сказал Мазур, с удовольствием прихлебывая из горлышка здешнее «Жигулевское», оказавшееся весьма неплохим.

Алина потупилась в наигранном смущении:

– И вообще, это он мне целку сломал. После выпускного. Романтично так все было: с шампанским, при свечах… И не больно совсем. Мы и потом иногда…

– Богатая у тебя биография, – фыркнул Мазур.

– А что ж мне было, ждать, когда начнется атомная война, а я девочкой помру? – Алина прищурилась. – А сам-то? Где-то ты опыта да поднабрался, я так чувствую, не на одной…

– Ладно, по нулям, – сказал Мазур. – Дядя Сева – он кто?

– Строитель. В управлении у Фомича. Фомич – это…

– Да рассказали мне уже, что это за человек-легенда, – сказал Мазур. – И про слона рассказали…

– Вот-вот… Короче, он у Фомича инженерами по технике безопасности командует. Хотя… Он еще до Фомича на этом месте сидел, он здесь лет десять. Значит, дядя Сева… Совсем хорошо, уж к нему-то я смогу тонкий подходец сделать…

– А стоит ли? – сказал Мазур. – Значит, он тебя давно знает…

– Ага. Вот эти лет десять.

– И, если до сих пор не позвал в дело, значит, нет у него на тебя видов в этом плане.

– Ну, может, он думает, что я не такая уж умная… – сказала Алина. – Что-то такое у него иногда проскальзывало мельком-намеком… Только вот после того, как я все отлично провернула с «Жемчужиной» и вообще с Верочкой, может и мнение изменить… Может ведь?

– Может, – сказал Мазур, приканчивая пиво. – Действительно, Умник… Серьезный мужик.

– А то! Кирюш… – она поставила на пол пустой стакан. – Так как там было, в борделях?

Лаврик подождет, подумал Мазур. Не будет никакого нарушения приказа – Лаврик сам говорил, чтобы к нему неслись пулей в случае чего-то экстраординарного. А сейчас не тот случай.

Он вспомнил заведение, которое посетил тогда с Мадлен – собственно, натуральный бордель, только люксовый. Вроде «Жемчужины», но безусловно повыше классом.

– Слушай сюда и никому не рассказывай, – сказал он таинственным тоном. – А то пропесочат тебя в твоей комсомольской организации. Ведь комсомолка, поди?

– А куда от этого денешься?

– Ну вот… Первым делом они исполняют стриптиз…

– Намек поняла, – сказала Алина, соскользнула с тахты, подошла к столику с магнитофоном и принялась перебирать кассеты. – Что бы такое… Они там что играют?

– Когда как, – сказал Мазур. – То медленное и томное, то шебутное что-нибудь.

– Лучше медленное и томное, – Алина вынула кассету из прозрачного футляра. – А то я в жизни стриптиз не танцевала, чует мое сердце, что под медленное и томное ловчее получится… Только не критиковать, ладно? Дебют неопытной танцовщицы…

– Не буду критиковать, – сказал Мазур. – Любоваться буду.

– Ну, попробуем… – сказала Алина с азартной рожицей, нажала клавишу, и заиграл томный блюз…

Мазур закрыл за собой калитку на крючок и приостановился возле нее, оценивая обстановку в двух «отельчиках», двухместном и четырехместном.

За время пребывания в городке он насмотрелся обиталищ, предназначавшихся для курортников. Хватало и сущих курятников. А вот покойный милиционер возвел, конечно, не хоромы, но довольно приличные домики из вагонки, с плоскими почти крышами, выкрашенными в зеленый оконными рамами и даже крохотными кухоньками. Вообще интересно, зачем ему понадобился дополнительный доход, если он был одиноким? Ну, может, скучно ему было одному, а с постояльцами можно и поболтать, и выпить, и в картишки или там домино перекинуться…

Засекреченные инженеры были у себя – Вера позвякивала посудой в кухоньке и о чем-то негромко говорила с мужем, самым беззаботным и даже игривым тоном. Вспомнив пачку фотографий и мысленно вздохнув про себя, Мазур подумал: прав был Вильям наш Шекспир со своим гениальным определением: кто именно есть порожденье крокодилов, и кому имя – вероломство…

В их домике окна были распахнуты настежь, там раздавались тихие меланхоличные какие-то переборы гитары, и Лаврик негромко напевал:

Телефонный звонок раздался ни свет ни заря – правда, Мазур с Алиной уже встали и сидели на кухне, ожидая, когда закипит кофейник. Алина в распахнутом халатике ускакала в комнату, вскоре чуточку удивленно позвала:

– Кирюш, это тебя!

Поддернув плавки, он вышел в гостиную и взял трубку розового телефона импортного происхождения.

– Кирилл Степанович? – послышался ровный вежливый голос. – Это Миша некто. Вы уж извините, что я вас там потревожил, но хозяйка ваша сказала, что дома вас нет, и неизвестно, когда появитесь… А дело к вам срочное, сами понимаете, от кого…

– Всегда готов, – сказал Мазур с некоторой иронией. – Куда ехать?

– А не надо вам никуда ехать. Я сам к вам подъеду, ориентировочно минут через пять. Вы уж спуститесь, лады? Дел-то на пару минут, но не по телефону же…

– Понял, – сказал Мазур. – Спущусь.

– Отлично. Минут через пять буду.

В трубке запищали короткие гудки. Мазур положил ее на рычажки, пошел в спальню и принялся натягивать брюки. Из всех чувств наличествовало одно: любопытство – лед тронулся вновь, а им только это и нужно. Побольше событий, побольше информации, чтобы наконец что-то понять…

Вошла Алина, спросила без всякого раздражения:

– Ты уже приятелям мой телефон даешь?

– Да нет, – сказал Мазур. – Это он меня вычислил. Твоего телефона я ему не давал, значит, сам знает…

– Кто?

– Миша.

– Шагарин?

– Ну, не знаю, как там его фамилия, – сказал Мазур. – Тот, что у дяди Севы шоферит.

– Адъютантствует уж скорее, – сказала Алина. – Ну да. Ему я не давала, но сам, надо понимать, быстренько узнал. Тут же не секретная ракетная база… А что ему на сей раз от тебя нужно?

– Не сказал, – пожал плечами Мазур, натянув футболку. – Говорил, подъедет минут через пять, какое-то дело на пару минут. Но коли уж начал искать в такую рань, что-то не мелкое…

– Да уж наверняка… – она покрутила головой. – Надо же, как дядя Сева тебя быстренько в работу запряг…

Мазур подошел к ней вплотную, шутливо взял за горло и поинтересовался грозным тоном:

– Ас ним у тебя что было? С Мишей, я имею в виду.

– Вот веришь ты или нет, но с ним ничего не было. И не собираюсь.

– Что так?

– Да как тебе сказать… – пожала плечиками Алина. – Вот не хочется с ним, и все. Парень и видный, и денежный, но какой-то он такой… Холодный, как крокодил.

А ведь удивительно точное определение подобрала, сказал себе Мазур. Сам в нем что-то такое чувствовал, но сформулировать не мог. Вот именно, холодный, как крокодил…

– И Маринка так же думает, – сказана Алина. – И еще пара-тройка девочек. Знаешь, Маринка рассказывала… Тогда, в «Жемчужине», когда Верочку фотали, он ее натягивал, будто робот какой-то. И улыбается, и шутит, а все равно, будто робот. Маринке даже чуток жутковато сделалось…

– Ладно, – сказал Мазур. – Я не женщина, мне с ним не спать, так что как-нибудь переживу и крокодила… Ну, я побежал.

Он успел докурить сигарету почти до конца, когда подъехала темно-вишневая «Волга». Миша вылез и направился к Мазуру твердой походкой хозяина жизни, пусть и маленького, вполне доброжелательно улыбаясь, энергично тряханул его руку.

И улыбка была доброжелательная, и рукопожатие крепкое, мужское, энергичное, и ладонь теплая, но все равно – данное Алиной определение так и стояло в голове, как мина на минрепе.

– У вашей компании какие планы на сегодня, Кирилл Степанович? Или нет, я неточно выразился. Где-нибудь ближе к вечеру будете дома и вы, и Вадим?

– Да пожалуй, – сказал Мазур. – Мы в обед к дяде Сандро собирались, значит, вернемся часов в пять. У дяди Сандро можно долго просидеть, хорошее местечко…

– Это точно. Значит, такая диспозиция… – он подал Мазуру белый пластиковый пакет, который держал в руке, – импортный, с цветным изображением красивого синего «Мерседеса» последней модели. – . Там сверточек, плоский такой, его вполне можно под футболку сунуть, и будет незаметно. Немного спустя, после того, как вернетесь домой, суньте пакет за ремень и сходите… ну, хотя бы на угол, в сигаретный киоск. А возвращайтесь уже открыто, с пакетом в руке. Отдайте Вадиму. Скажете, у самой калитки вас догнал какой-то мальчишка и спросил, не вы ли Вадим Еремеев. Вы ответили, что нет, но живет он здесь. Тогда он вам сунул пакет, сказал: «Ему просили передать» – и слинял прежде, чем вы успели спросить, от кого. Можно при Вере. Задача ясна?

– Абсолютно, – сказал Мазур.

– Вот и ладушки. Шеф на вас полагается, – Миша вновь послал ему самую доброжелательную улыбку. – Между прочим, вы на него произвели самое хорошее впечатление, постарайтесь и дальше его поддерживать. Удачи!

Уписаться можно, подумал Мазур, глядя велел лихо свернувшей за поворот машине. Всю жизнь мечтал произвести хорошее впечатление на дядю Севу, из кожи вон лез… Ладно, тут не до иронии. Пакет, который следует передать Вадиму, это уже классическая акция – то, чего Лаврику не хватало. Материальная зацепка. Интересный нюанс, кстати. Даже Мазур, отнюдь не специалист в делах «плаща и кинжала», его просек. Судя по тому, что пакет Мазуру якобы вручил какой-то местный мальчишка, Вадим не должен знать, откуда именно пакет пришел, возможно, не знать, кто его послал – хотя внутри может оказаться как раз нечто, раскрывающее личность отправителя. Ну, а зачем все это надо проделывать – тут и Лаврик, находись он в данную минуту на месте Мазура, вряд ли догадался бы. Так что Мазуру тем более не стоило ломать голову зря.

Гораздо интереснее другое – что это вообще за штука? Пакет совсем легкий… Быстренько войдя в подъезд и поднявшись на площадку меж этажами, где было светлее, Мазур извлек содержимое. Сплошная непонятность – вот что это такое оказалось. Толщиной почти с два пальца, длиной и шириной напоминает книгу стандартного размера – но, что характерно, полегче книги такого размера, даже если книга в мягком переплете. Свернут пакет из обыкновенной оберточной бумаги, какой полно в любом магазине – коричневатой, с вкраплениями опилок. Очень тщательно свернут – и очень тщательно заклеен. Мазур осторожненько его ощупал со всех сторон. И везде пальцы натыкались на твердое. Полное впечатление, что внутри – коробка из плотного картона, не позволяющая определить осязательным методом, что в ней. Очень тщательно заклеено, сразу видно – трудились старательно, не второпях. Вскрывать не стоит. Может быть, Лаврик справился бы, но никак не Мазур. Хотя… Вадим не знает, что ему должны прислать пакет, – следовательно не знает, каким должен быть его идеальный внешний вид. А значит, при вскрытии можно и допустить чуточку небрежности… Или не стоит? Сразу вспомнился один из любимых детективов, где разведчика поймали на том, что в стол, куда он лазил за интересными материалами, подложили в темноте кусочек фотопленки. И поскольку стол он открывал при свете дня, пленка оказалась засвеченной. Нет, Вадим ведь не знает, что пакет должен прийти, какие тут могут быть ловушки? И все равно… Неизвестно, что там решит Лаврик, но сам Мазур рисковать бы не стал…

– Ну что он там? – с живейшим любопытством спросила Алина. Из кухни приятно тянуло запашком свежезаваренного кофе самого благородного происхождения (ну конечно, в доме «рыбьего короля» абы что не ели и не пили, Алина не в первый раз молола при нем в красивой импортной кофемолке идеально обжаренные зерна, извлекавшиеся из красивой жестяной банки с надписями на заграничной мове).

– Да так, – сказал Мазур. – Всего-навсего поручил передать вот эту штуку одному человечку…

– Кому?

– Алин, не лезла бы ты пока в эти дела, – сказал Мазур. – Сама ведь прекрасно понимаешь: не стоит в дяди Севины дела лезть, пока не пригласили. Мало ли какие у вас там общие воспоминания и бочка коньяку, им с твоим батей выпитая… Он, по-моему, из тех людей, которых в случае чего подобная лирика не останавливает…

– Ага, побаиваться стал?

– Проявлять разумную осторожность, – сказал Мазур. – А ты думаешь, я преувеличиваю и сгущаю краски?

– Да нет, пожалуй, – задумчиво сказала Алина. – Ладно, и правда лучше не лезть… – но все же с извечным женским любопытством осмотрела пакет со всех сторон, как только что Мазур, взвесила на руке. – Что-то тут легонькое… И ведь не вскроешь, за совесть запечатано. Знаешь, – она прыснула. – Я в восьмом классе по уши врезалась в одного мальчика. Ему одна девчонка письма писала… а я их вытаскивала из почтового ящика, там ящик был – спичкой можно открыть. Я и открывала. А потом с Маринкой аккуратненько ставили чайник, когда он начинал пускать пар, отклеивали конверт, потом снова заклеивали и аккуратненько так проглаживали утюгом, чтобы следов не осталось. И ничего, прокатывало. Месяц я ее письма так читала – и с учетом того, что узнавала, отношения с мальчиком строила, – и чуть самодовольно добавила: – И что ты думаешь? В конце концов он ее бросил и стал со мной ходить.

– С этим такая штука не прокатит, – сказал Мазур. – И пытаться нечего.

– Да я сама вижу… Пойдем позавтракаем? Я там уже собрала все. Мы к дяде Сандро когда?

– Общий сбор – на час дня, – сказал Мазур. – Мы за вами с Маринкой заедем чуть пораньше.

Дядя Гоша еще три дня назад раздобыл им «уазик-фургон», вмещавший всю компанию. Но сделано это было, понятно, не для удобства «веселой компании курортников» – Лаврик на нем два раза куда-то уезжал, уж явно не просто покататься. На подобной операции колеса группе необходимы, Мазур это прекрасно понимал.

– Я могу и свою «зеленушку» взять. Сто лет не ездила, соскучилась. Я вообще-то люблю рулем повертеть…

– Не стоит, – сказал Мазур. – Посиделки у дяди Сандро рассчитаны надолго, выпито будет немало.

– Но мы ж не ухрюкаемся до поросячьего визга? Мы ж вечером на танцы собирались.

– Все равно, – сказал Мазур. – Реакция притупляется. Верю, что с гаишниками всегда договоришься, но все равно, сидеть в тебе будет столько… Не стоит рисковать, если машина и так есть.

– Как приятно, когда есть мужчина, который о тебе заботится и за тебя опасается…

Алина послала ему жгучий взгляд из той же серии, предназначавшейся крайне перспективному кандидату в мужья – и первая направилась на кухню. Мазур охотно направился следом – очень уж приманчиво благоухал кофейник, да и завтрак, как всегда, явно состоял не из магазинных пельменей и плавленых сырков.

Он не раз уже ловил себя на мысли, что с Алиной ему откровенно хорошо. Ну, разумеется, ни о каких чувствах речь не заходила – ну какие, к свиньям, к ней могут быть чувства? – однако времяпровождение получалось самое приятное. Если не вспоминать то паршивое утро – классический курортный роман с красивой девушкой. Второй в его жизни.

Ну, а за ту роль, что она сыграла в его уловлении, Мазур к ней не испытывал ни малейшей не то что злобы, но даже неприязни. Во-первых, больше ничего подобного с ее стороны не было – назначил ее режиссер (вероятнее всего Горский) на роль курортной подруги заезжего ихтиолога, она ее старательно и играла. Причем, уверенно можно сказать, без малейшего внутреннего сопротивления, наоборот – уже несколько раз оч-чень деликатненько намекала, что не прочь бы и замуж.

Во-вторых… Это уже нечто профессиональное. Он не испытывал ни капли злобы, ненависти, неприязни даже к тем, кто всерьез собирался его убить – на тех же Ахатинских островах. Не вульгарные уличные бандиты из-за угла бросались, чтобы пырнуть ножом ради бумажника и часов – люди, как и он, были на службе, точно так же, как он, профессионально четко выполняли свою работу – подразумевавшую и то, что в один прекрасный момент может поступить приказ перерезать противнику глотку. Как выражаются янкесы, ничего личного. Просто служба такая. Так что сердиться на мелкую подручную криминальной публики как-то даже и смешно…

Переведи меня через майдан –

он битвами, слезами, смехом дышит,

Порой меня и сам себя не слышит, –

Переведи меня через майдан…

Уже когда они неторопливо ехали по провинциальным немощеным улочкам, Мазур сказал:

– Не мое дело, конечно, давать тебе советы по твоему ремеслу. Но вот лично я обязательно колонул бы Фаину еще и по опию. Единственная идеальная кандидатура, которая могла его подбросить…

– Единственная? – ухмыльнулся Лаврик, не отрывая взгляда от дороги. – Уверен?

Мазур присмотрелся к сослуживцу, чьи порой, мягко скажем, специфические методы уже прекрасно знал. И тем не менее удивился:

– Так это…

– Ну да, – безмятежно сказал Лаврик. – Опий я подбросил, иезуит такой. Ну, правда, не сам, Оля отлично справилась. Ты не смотри на меня так. Я золотой парень, душа у меня нежная, трепетная и ранимая – но исключительно вне службы. А служба у меня собачья, что уж там. Бывают провокации недопустимые, а бывают и такие, что идут на пользу делу, так что начальство дает санкцию, непременно прибавив, правда, «под твою ответственность»… Не переживай. Ну какие у них были тяготы? Ночь в КПЗ, и только. Здешняя КПЗ – никак не бухарский зиндан эмирских времен. С начальником милиции Приходько поговорили серьезные люди, объяснили, что тут имеет место быть важная оперативная игра солидных ведомств. Подписочки, кстати, с обоих взяли тяжеленькие. Документы Еремеевых нигде официально не регистрировались. Когда в них минет надобность, их не будет – стоит спичкой чиркнуть.

– Чего ж твой Приходько из меня жилы тянул и смотрел, как солдат на вошь?

– Ну, так уж и тянул, ну так уж и на вошь… – хмыкнул Лаврик. – Для пущего правдоподобия. Я уверен, ты оч-чень эмоционально повествовал Греку, как тебя гнобил суровый мусор… Для облегчения тебе игры, к пользе дела…

– Ага, – сказал Мазур, чуть подумав. – Хотел посмотреть, будет ли кто-то из этих их вытаскивать, и если да, то кто?

– В десяточку, – сказал Лаврик. – В том числе и это. Но главное было даже не это – нужно было проверить еще одно соображение. Ты-то, с твоими допусками, можешь о нем знать, но я пока что промолчу. Из самолюбия, человеческого и профессионального. Я все же могу ошибиться и предстать идиотом. Победителей не судят всегда и везде – а вот проигравшим начальство всегда и везде с огромным удовольствием вставляет фитиль на полметра… Посмотрим. При любом исходе дела узнаешь, доктор Ватсон… – он поехал медленнее, присматриваясь к номерам домов. – Ага, вот оно. Хозяин, по точным данным, должен быть дома…

Я партию играю один, ты помалкивай, разве что понадобится что-то подтвердить…

Он остановил машину у небольшого, но красивого и аккуратного одноэтажного домика с виноградной лозой во дворике и небольшим садиком. Со двора на них лениво брехнула и ушла в конуру рыжая собачонка калибра Мульки, и Лаврик нажал кнопку звонка.

Не прошло и минуты, как неторопливо вышел хозяин – высокий, в спортивном костюме, лет шестидесяти, но прямой, как смычок, с обширной проседью и породистым лицом дореволюционного дворянина. Открыл калитку и, как следовало ожидать, глянул вопросительно.

– Николай Эрастович? – вежливо осведомился Лаврик. – Мы к вам по делу. Кирилл, покажи…

Он раскрыл муровское удостоверение, и Мазур сделал то же самое, держали их так достаточно долго, чтобы хозяин внимательно прочитал. Безмятежность с его лица исчезла, и он сказал, поджимая губы:

– Что, и тут наконец началась кампания?

– Какая? – с искренним удивлением поднял брови Лаврик. – А… Вы имеете в виду эту статью УК? Скажу по секрету, на мой взгляд, совершенно дурацкую: надо же различать эротику и порнографию. Коли я собственными глазами видел даже в «Детской энциклопедии» явную здоровую эротику… Может, вы понимаете, о чем я?

– Ну, конечно, – сказал хозяин, самую чуточку отмякнув. – «Славянка» Кассина, это классика…

– Вот и я так думаю, – сказал Лаврик, включив одну из своих обаятельных улыбок. – Вы подумайте сами: если бы какой-нибудь дурик все же решил, за вас взяться, неужели для этого стали бы сюда присылать людей из МУРа? У МУРа от дел посерьезнее не продохнуть… Дело в следующем. Нам от вас нужна консультация. Совершенно неофициальная. Вообще, мы здесь совершенно неофициально, без вашего позволения во двор шагнуть не можем, вы имеете полное право нас послать куда угодно, и мы вынуждены будем по этому адресу пойти без всяких для вас последствий, – он улыбнулся еще обаятельнее. – А вас потом до-о-олго будет мучить любопытство: что это за неофициальная консультация такая, что ради нее прилетели аж муровцы… Нет?

Фотограф думал недолго. Весьма вероятно, Лаврик угодил в точку. Любопытство, как гласит поговорка, и кошку губит, что уж говорит о людях…

– Проходите в дом, – сказал он, распахивая калитку.

Они оказались в небольшой комнате, явно игравшей роль гостиной.

Фотографии на стенах, как и следовало ожидать, висели самые безобидные: море, горы, старинные нездешние дома.

– Чисто тут у вас, – сказал Лаврик, откровенно оглядываясь. – Один живете?

– По-разному, – сказал хозяин.

– Вполне исчерпывающий ответ… – сказал Лаврик. – Ну да ваши личные дела – ваши личные дела, мы не за тем пришли… Вот, посмотрите. Это ведь ваши работы?

Он протянул фотографу две фотографии Веры с похабным добавлением. Хозяин взял их, всмотрелся… и выражение лица у него стало ожидаемое: возмущение, даже ярость. Ему явно хотелось повысить голос и не выбирать выражений, но он сдержался, сказал ровно, холодно;

– Оба снимка мои. Только, когда я их делал, позировала только девушка, без этого… – он явно проглотил матерное слово. – Я такой пакостью не балуюсь. Я не сексуальный извращенец, я…

– Вы – художник, – мягко прервал Лаврик. – Вы мастер. Я все понимаю.

– Верите вы, или нет…

– Верю, – сказал Лаврик. – Но не оттого, что я привык верить на слово, а потому, что мой напарник, – он кивнул на Мазура, – собственными глазами видел эти снимки, так сказать, свежеиспеченными, когда на них и в самом деле была только девушка, без всяких добавлений. Так что к вам никаких претензий.

– А в чем, собственно, дело?

– Тайна следствия, – развел руками Лаврик. – Все, что могу сказать – эти снимки использовались в очень грязном деле. Вполне умышленно.

– Сюрреализм какой-то, – пожал плечами хозяин. – Алина? Марина? Они девчонки ветреные, но ни в какие грязные дела никогда не мешались, да и не сумели бы так…

– Это не они, – сказал Лаврик. – Тут кое-кто другой, мастеровитее и подлее…

– А в чем, собственно, моя роль как консультанта?

– Монтаж – сто процентов, – сказал Лаврик. – По моему дилетантскому мнению – оч-чень качественный монтаж. Не просто ремесленная работа. Москва далеко, специалистов нужных здесь нет, я эти снимки получил только здесь. Вот и возникает вопрос к вам, как к мэтру. Как бы поточнее сформулировать… Что бы вы сами сказали о мастерстве исполнителя этой порнографии? Хозяин достал из ящика стола большую, отливавшую синевой лупу в старинной бронзовой оправе, с затейливой ручкой, принялся рассматривать фотографии. Длилось это недолго, минуты две. Наконец он отложил лупу и снимки, сказал уверенно:

– Ну что же, мнение у вас не дилетантское. Пусть это похабщина, но дешевым ремесленником тут и не пахнет. Работал мастер фотодела, очень возможно, с использованием импортной фотоаппаратуры. Здесь, в городке, я и не представляю, кто бы мог так качественно сработать. Честное слово, я никого не выгораживаю. Если бы я знал, кто, обязательно сказал бы, – он жестко усмехнулся. – Характер у меня не ангельский. И человека, который мои работы паскудит такими вот «творческими изысками», я бы покрывать не стал… – он спросил с надеждой: – А порвать эту погань нельзя?

– Увы… – пожал плечами Лаврик, аккуратно пряча фотографии в бумажник. – Идут вещественным доказательством в серьезном следственном деле. Но вы не беспокойтесь, Николай Эрастович: увидят эту погань считанные люди, которые о том болтать не станут. Так что ваша профессиональная репутация нисколечко не пострадает. Теперь другое… – он достал десяток снимков, сделанных в нумере на втором этаже «Жемчужины», протянул хозяину. – Есть еще такие фото…

Николай Эрастович просмотрел их бегло, чуть сварливо начал:

– Ну, тут уж я…

– Ну, тут уж вы совершенно ни при чем, – подхватил Лаврик. – Никто и не сомневается. По сравнению с вашими работами – это лубок, дешевка… Ваша консультация здесь нужна по другому вопросу. Посмотрите внимательнее. Даже дилетанту ясно, что все снимки сделаны с одной точки, стационарно закрепленным фотоаппаратом…

– Это сразу видно.

– Причем, учитывая обстоятельства съемки… Никто из ее участников никакого фотоаппарата не видел, и фотограф при сем не присутствовал. Даже дилетант легко делает вывод: камера была миниатюрная и замаскированная где-то в противоположной стене. Теперь вопрос к профессионалу: что вы можете сказать о фотоаппарате, фотобумаге… вообще все, что можете сказать?

Хозяин снова взял лупу, но на сей раз не провозился и минуты.

– Начнем с фотоаппарата? – сказал он. – Раз уж вы уверены, что аппарат был миниатюрный…

– Стопроцентно.

– У нас таких в свободной продаже не бывает. Самый миниатюрный советский фотоаппарат в легальной продаже – «Вега-2». Но он, во-первых, размерами больше пачки сигарет…

– Я знаю, – сказал Лаврик. – У самого такой есть.

– Ну, тогда вы знаете, что это такое. Там всякий раз нужно передергивать затвор, так что незаметно его куда-нибудь вмонтировать смысла нет. А снимать из, скажем, соседнего номера через какую-нибудь дырку в стене… Не годится. Сразу видно, что сделано это не «Вегой». Какая-то гораздо более миниатюрная штука, которую, насколько я знаю по детективам, используют только конторы… – он легонько улыбнулся. – Вроде вашей. Очень качественный аппаратик… Я просто незнаком с отечественными, кто бы мне их показывал, так что не могу судить, наша это техника или импортная. Пленка… Вот тут я сказал бы с уверенностью: хорошая импортная. Наверняка. Хотя, может быть, и отечественный аналог есть, но с ним я опять-таки не знаком. Фотобумага… – он взял один из снимков, показал Лаврику оборотной стороной. – Тут и гадать не надо. Видите эмблемку?

– Конечно, – сказал Лаврик. – Только представления не имею, что она должна означать. На всех ваших снимках, кстати, тоже есть какая-то эмблемка, только другая.

– Товарные знаки, – сказал хозяин. – Эмблема фирмы. «Детар», первоклассная французская бумага. Из того же разряда, что «Кодак» и «Беллари». Я ее хорошо знаю, но с ней не работаю – в основном с «Беллари», реже с «Кодаком». Дело вкуса…

– Понятно. Купить этот «Детар» в Союзе можно?

– Можно. Как «Кодак» с «Беллари» и кое-что еще. Ничуть не запрещенный импорт. Но поступает в Союз малыми партиями, идет по разряду страшного дефицита и продается в основном в столицах. Купить можно… если знать, кому приплатить, чтобы достал из-под прилавка, Ну, как это у нас водится… Что-то еще?

– Да нет, пожалуй, – сказал Лаврик. – Простите за банальную фразу из детективов, но вы нам и в самом деле очень помогли. Вот разве что… он смотрел теперь прямо-таки просительно. – Раз уж мы здесь… Вы бы не могли подарить нам с напарником по вашей работе? На большой формат я не претендую, у нас держать такое на стене, тем более людям нашей профессии… не так поймут. Такие вот, обычные. Дарят же писатели книги с автографом… А мы бы хорошим коньяком ответили…

– Да ладно, какой коньяк…

Он вышел в соседнюю комнату, вскоре вернулся с двумя снимками:

– Устраивает?

– Выше крыши, – сказал Лаврик.

Хозяин расписался на обеих, подал Лаврику и Мазуру. Поблагодарили они искрение.

Уже в машине Лаврик сказал озабоченно:

– Литру хорошего коньяку ему все же надо купить. Мужик нормальный, талант – а его, стопроцентно, как только начнут писать бумажки, в свидетели будут таскать. С другой стороны – чуточку сам виноват, с разбором надо выбирать моделей, не щелкать всех подряд. А то еще потом какая-нибудь заразка шантажировать начнет: напоили ее мол, сняли в неприглядном виде, так что или деньги, или заява. Были случаи… – он глянул с лукавинкой на Мазура. – Поменяться не хочешь? А то тебе досталась брюнетка, а блондинка – у меня.

– А давай, – сказал Мазур.

Они обменялись фотографиями, Лаврик посмотрел на свою и цокнул языком:

– Живут же где-то такие, не зная, что есть на свете бравые черноморские орлы…

И включил мотор. Вид у него был скорее веселый, чем мрачный, и через какое-то время Мазур все же не смолчал:

– Ну что, вписывается все, что мы слышали, в твою загадочную версию? Или это тоже секрет?

– Да не секрет, если общими словами… – рассеянно отозвался Лаврик. – Вписывается. Очень даже. Скорее да, чем нет. Но стопроцентной уверенности нет, ее до определенного момента никогда не существует… О! Наши шагают!

Действительно, по тротуару не спеша шагали Морской Змей и Лымарь. Шли, естественно, не в ногу: одно из первых, чему старательно учат новоиспеченных «морских дьяволов» – хорошенько разучают ходить в ногу. Один Аллах ведает, где им придется работать, в какой точке глобуса – но в любом случае не в виде военных. А у людей с профессионально наметанным взглядом шагающие в ногу штатские моментально вызовут нехорошие мысли…

– Понуро что-то шагают орлы, – сказал Лаврик. – Не видать толковых результатов, я подозреваю…

Он остановился и посигналил. Двое орлов повернули головы, остановились, залезли в боковую дверь. Вид у них и вправду был не орлиный. – Пусто-пусто? – спросил Лаврик.

– Оно, – мрачновато ответил Морской Змей. – Не объявлялся наш клиент ни в милиции, ни у медиков, ни в морге. Ни в каком качестве.

– Это тоже результат, – сказал Лаврик. – Значит, жив-здоров и вряд ли бедствует…

– Ну да, все к тому, – сказал Морской Змей. – Точно, у бабы завис, учит горе в водке плавать…

– Горе, оно такое, что и плавать научится в два счета… – рассеянно сказал Лаврик. – Ладно, поехали домой…

Издали было видно, что двор пуст. Но едва они стали вылезать из машины, из соседней калитки выскочила Тася, подбежала к ним – симпатичная, русая, в легком платьице, босиком, с перепачканными клубничным соком узкими ладонями.

– Ребята, – сказала она тихо. – Гоша меня посадил на веранде присматривать за домом, когда вы уедете. Оттуда ж двор весь просматривается. Ну, если что…

– Тася, вы настоящая «подруга белого охотника», – без улыбки сказал Лаврик и тут же стал еще серьезнее. – И что, было «если что»?

– Похоже… – сказала она еще тише. – Буквально минут через пять, как вы уехали, Вера с авоськой вышла со двора. Свернула направо, потом за угол. Ну, все выглядело, будто в магазин. Только вас почти час не было, а она так и не вернулась…

Мазур, как и другие, прекрасно знал этот магазинчик – едва ли не ларек, с небогатым ассортиментом продуктов, разве что пиво и конченый морской карась там были хороши. И никаких очередей – во всяком случае таких, в которых пришлось стоять бы час. Они все там бывали – в основном за помянутым товаром.

– А Ольга? – спросил Лаврик.

– А она с тех пор из домика и не выходила… Я не отлучалась. Точно, не выходила. И вот что… Через пару минут в ту же сторону проехала «Волга» Жорки-Грека, я номер знаю, да и за рулем он сидел… Мне как, звонить Гоше?

– Не надо, – сказал Лаврик с собранным, жестким лицом робота. – Спасибо, Тася.

– Я стараюсь…

Лаврик уже быстрым шагом шел к калитке, остальные поспешали следом. От входа они увидели, что Ольга, полностью одетая, лицом вниз лежит на одной из кроватей, свесив руку. Лаврик одним прыжком оказался рядом, схватил за плечи, перевернул на спину, присмотрелся. Она дышала ровно и спокойно, чуточку посапывая по-детски, будто мирно спала, но просыпаться и не думала, даже когда Лаврик крепенько встряхнул ее за плечи.

– Гена… – бросил Лаврик, отступая.

Лымарь прямо-таки леопардом кинулся к постели (Мазур уже знал, что Лымарь выцыганил-таки у Ольги фотку в бикини, и еще кое-что про них знал), взял ее за запястье, с минуту, глядя на часы, сосредоточенно считал пульс. Послушал ладонью сердце, поднял веко, облегченно вздохнул:

– Никакой комы. Нормальный здоровый сон… то есть в чем-то ненормальный, конечно…

– Ага, – сказал Лаврик, сузив глаза. – Щедрая хозяюшка чаек организовала…

И точно, на столике стояли два пустых стакана, заварочный чайник, другой, побольше, с наверняка остывшим уже кипятком, лежали горсть конфет, печенье, вафли – все из того магазинчика.

– Лопухнулась чуток девочка, – сказал Лаврик сквозь зубы, мимолетно оглянувшись на мирно посапывавшую Ольгу. – Да и я не предупредил, олух царя небесного. Но ведь так до конца и не думал…

Нет, не идиот я, не идиот… Ладно, умнее будет… Все, ребята, пошла работа! Гена, остаешься с Олей. На всякий случай. Аптечка твоя хитрая при тебе?

– Ну да, – сказал Лымарь. – Я еще голову ломал, зачем мне ее сюда навязали, а оно вот что…

– Мудер ты, батюшка, мудер… – все так же сквозь зубы сказал Лаврик. – Принеси аптечку. На всякий случай, мало ли у кого мало ли от каких зелий мало ли какие осложнения бывают… И пушку с корочками на всякий случай прихвати. Ольга на тебе. И смотри еще, чтоб Фаина со двора не сквозанула. Коля, разбери пока остальные пушки, цепляй свою, выложи наши. Кирилл, за мной.

Он быстрыми шагами направился к крыльцу, одним прыжком его преодолел и распахнул пинком дверь. Прошел в гостиную. Фаина, сидевшая с каким-то рукодельем, уставилась на них выжидательно-зло.

– Марш в дальнюю комнату… – сказал Лаврик. – Или нет – марш во двор и стой там, как стойкий оловянный солдатик, пока не позову. Престо, престо, синьорина!

Она вышла, украдкой бросив ненавидящий взгляд. Лаврик подтолкнул Мазура к телефону:

– Звони Жорке, сначала на хазу, потом домой. Если нет и там, и там, будем искать… Скажи, стряслось что-то неожиданное и поганое – не по вашим с ним умам, намекни, что сам расскажешь…

Мазур сначала накрутил номер хазы. Пропищало с десяток длинных гудков – но он, повинуясь энергичному жесту Лаврика, не убирал трубку от уха – и точно, после еще нескольких гудков послышался крайне недовольный голос Жоры:

– Ну, слушаю… Кто?

– Кирилл, – сказал Мазур. – Жор, у меня к тебе дело срочное. Сейчас приеду.

Жора проворчал:

– Кирюш, а обязательно? У меня тут телка…

– Гони телку в шею, – сказал Мазур. – Тут случилось кое-что, понял? По нашим делам, понял? И такое, что не нашего ума дело. Тут умный человек должен быть в курсе… Не по телефону, ясно. Так что и сам ему звонить не вздумай. В общем, еду.

– А обязательно?

– Обязательней некуда, – сказал Мазур, старательно изображая голосом надлежащее волнение. – Гони телку и жди.

Он хотел положить трубку, но Лаврик ее перехватил, ударил по рычажкам, набрал номер и спокойно сказал:

– Пляшите, теща уехала.

После бесцеремонно выдернул телефонный провод из гнезда, взял телефон под мышку и направился на выход. Фаина стояла неподалеку от крыльца, в самом деле, как стойкий оловянный солдатик.

– Марш в дом, – бросил ей Лаврик. – И никуда не выходить. Если что – под землей найду и по полной программе обработаю…

Она уже не пошла, а кинулась на крыльцо. Оглядевшись, Лаврик без всплеска опустил телефон в бочку с застоявшейся дождевой водой стоявшую под водостоком крыши, проворчал:

– Вряд ли у нее запасной есть…

И столь же быстрыми шагами направился к их домику. Они с Мазуром быстро пристегнули кобуры к щиколоткам и молча двинулись за молчавшим Лавриком.

Лаврик ехал по уже знакомой Мазуру улице дачного поселка медленно, не привлекая ничьего внимания. Впрочем, никого и не было – грядки пусты, дворы пусты. День был будний, а значит, у горожан хватало других забот, в отличие от курортников.

Мазур уже догадался, куда они едут, – но не испытывал от своей догадливости никакой радости: следовало ожидать, в конце-то концов. Подробностей он, конечно, своим умом доискаться не мог, да они сейчас и ни к чему – тот приятный случай, когда за всех думает командир, в данном случае Лаврик, а дело остальных – крушить, кого укажут. Или спасать, кого укажут – но последнее случается гораздо реже…

Сначала справа показалась высокая псевдостариннорусская крыша дома Горского, увенчанная коньком в виде конской головы. Потом они увидели издали, что правая половина высоких дощатых ворот, украшенная поверху резным деревянным узором, распахнута настежь, а левую как раз, упершись обеими руками, распахивает Миша. Стоявший спиной к ним, он и не продумал обернуться на такой пустяк, как шум проезжающей машины.

Лаврик сказал быстро:

– Коля, вырубаешь его в темпе, жестко, тащишь во двор и закрываешь ворота, нам зеваки ни к чему. Я рублю босса. Кирилл, ты фиксируешь остальных. Именно фиксируешь. Понеслось!

Миша как раз распахнул воротину до конца, но повернуться к ним липом не успел. «Уазик» проехал на пару метров дальше, и они заметили стоящий капотом к воротам незнакомый бежевый «Москвич» – левая передняя дверца распахнута, сиденье шофера пустует, в машине еще три человека…

Лаврик ударил но тормозам, и все замелькало.

С грохотом откатив дверцу, Морской Змей прыгнул из машины ногами вперед, ударил Мишу подошвами в поясницу, впечатав мордой в доски воротины, неуловимо извернувшись, заплел ногами шею, свалил. Лаврик с Мазуром уже мчались мимо них так, словно собрались побить мировой рекорд на стометровке – ну, считанные метры, которые предстоит преодолеть, такого темпа и требуют, несмотря на то, что они считанные.

Ничего происходящего вокруг Мазур уже не видел – у него была своя четкая задача. Он рванул левую переднюю дверцу, навел пистолет на сидящих и, на случай, если чего недопоняли, рявкнул:

– Не двигаться!

Перед ним на левом сиденье помещался крайне элегантный субъект в легком летнем костюме, при галстуке, белобрысый, с пышными короткими светлыми усами, при очках в тонкой золотой оправе, самого что ни на есть интеллигентного вида. Какое-то время, несколько секунд, Мазур таращился на него, не узнавая, потом в голове щелкнула одна из строчек одной из инструкций: «…учитывая возможное изменение внешности…» И получился натуральнейший Вадим Еремеев с перекрашенными волосами, приклеенными усами и очками, в которых его Мазур ни разу не видел. Узнать Веру было гораздо проще – она всего-то то ли в темпе перекрасилась в блондинку, то ли, суля по некоторым наблюдениям, попросту надела блондинистый парик – очень уж пышно выглядела ее шевелюра.

Не сказать, что у Мазура холодок прошел по спине – он и не такие виды видывал. Но все же стало чуть-чуть не по себе: с такой лютой ненавистью на него уставились люди, три недели считавшиеся свойскими ребятами, веселыми, остроумными сокомпанейцами по вылазкам на пикники с охотой на морскую дичь, походам к дяде Сандро, на танцы, просто посиделкам за бутылкой домашнего вина с анекдотами, песнями под гитару и занятными случаями из жизни. Вот, значит, как. Ну что же, бывало в его жизни, что вдребезги разлетались иллюзии и гораздо больше трогавшие душу, а эта была так себе, пустячок, абсолютно не достойный ни малейший переживаний. Было бы из-за кого…

– Руки за голову, – сказал он холодно, чуть поведя стволом. – Кому сказано, уроды?

Вадим, не сводя с него ненавидящих глаз, подчинился. Вера, наоборот – вдруг зарылась лицом в колени и разразилась пронзительным истерическим плачем – вот для нее-то как раз вдребезги разлетелась чертовски важная иллюзия, точнее, мечта. Надо полагать, мечта о вилле у теплого моря, длинном, как удав, лакированном автомобиле, иноземных радужных бумажках и всем таком прочем. Какие еще у таких мечты? А в том, что Мазур не ошибался, сомнений не было уже никаких.

Держа ствол у виска Вадима, он левой рукой охлопал его одежду. Одним глазком покосившись в сторону Лаврика, крикнул:

– Оружия нет!

– У моего тоже! – отозвался Морской Змей, сидевший на лежащем ничком бесчувственном Мише и проворно связывавшем ему руки какой-то тонкой нейлоновой веревочкой – запасливый человек был Коля Триколенко, приказа не было, а вязку на всякий случай захватил…

– Да и у моего нету, – сказал, блаженно улыбаясь, Лаврик, стоя над поставленным на колени Горским. – Оно и понятно: твои, Кирилл – багаж, а наши – профессионалы, четко знают, когда оружие совершенно не нужно… Так, Сева?

Горский мрачно молчал. Особенных эмоций на его лице не отражалось – скорее уж одна мрачная отрешенность человека, прекрасно уже осознавшего, что его последняя карта бита, козырей и даже паршивых шестерок нет ни на столе, ни в рукаве.

Вот так оно всегда и бывает. Расследование и подготовка порой занимают много, очень много времени, а сам удар спецназа, неожиданный и страшный, порой укладывается в считанные секунды – иначе какой это, к черту, спецназ?

Еремеев все еще таращился на него с лютой злобой, от которой, казалось, даже наклеенные усики встопорщились, нижняя губа чуть подрагивала.

Мазур не удержался.

– Плохо тебе, сука? – спросил он, так и не сумев заставить себя улыбнуться. – А мне вот хорошо, что тебе плохо…

Глава I. Море, берег, ихтиологи 5

Глава II. Голливуд, вторая серия 30

Глава III. Завербованный 52

Глава IV. Вы жизнь увидите наоборот 87

Глава V. Еще о жизни наоборот 127

Глава VI. О торжестве любви 145

Глава VII. Смотрины, стало быть, у них 173

Глава VIII. Запах дурмана 198

Глава IX. Кипение страстей 223

Глава X…С итальянским акцентом 242

Глава XI. Эксперт и извозчик 268

Глава XII. Три доктора Ватсона на одного Шерлока 303

Песня эпохи Гражданской войны, известная как «Марш Красной Армии», на стихи Павла Горинштейна (Григорьева). Предположительно написана в 1920 году.

 Московский управдом Бунша, хлопотливый, следящий за моральным обликом населения, – герой комедии «Иван Васильевич меняет профессию» (1973) режиссера Леонида Гайдая по пьесе Михаила Булгакова «Иван Васильевич» (1936).

 МРТ – малый рыболовный траулер.

 Мизерабль (франц. mis rable). Жалкое, несчастное существо. Ничтожный человек, негодяй.

 Кассин Евгений Павлович (1933–2014) – московский фотограф, фотокорреспондент ТАСС. Фото «Славянка» публиковалось во многих альбомах и было представлено на многочисленных выставках в СССР и за его пределами.

 Участковый инспектор Анискин – герой повестей Виля Липатова (1927–1979), широко известен по популярной трехчастной экранизации в 1960–1970-е годы.

 ДЕФА (нем. DEFA) – ведущая кинокомпания Германской Демократической Республики. В 1960-1970-е голы сняла серию из нескольких кинофильмов в жанре вестерна – т. н. «индейская» серия, популярная в СССР.

 Шуцман (нем. schutzmann) – работник охранной полиции Третьего рейха.

 Из стихотворения «Дождь» Виктора Гончарова (1920–2001).

 Стихи Виталия Коротича (р. 1936), написанные в 1971 г., в переводе Юнны Мориц (р. 1937). Позже были положены на музыку Сергеем Никитиным (р. 1944).

 Из песни Владимира Высоцкого (1938–1980) «День рождения лейтенанта милиции» (1965).

 Итальянский вариант песни «Красное знамя» – неофициального гимна антифранкистских сил во время гражданской войны в Испании 1936–1939 гг. Прим. автора.

 Национальная фашистская партия – официальное название фашистской партии Муссолини. Прим. автора.

 Песня из кинофильма «Человек-амфибия» (1961) на стихи Юлии Друниной (1924–1991).