Вторая мировая война радикально изменила политическую карту мира и характер процессов, разворачивающихся в сфере международных отношений. Вскоре после ее окончания на общемировой сцене набирал силу национально-освободительный процесс, что не могло не сказаться на главных колониальных державах – Англии и Франции, которые со временем модифицировали свои колониальные владения в Британское Содружество (1947 г.) и Французский союз (1947 г.)[4].

Учреждение в апреле 1945 г. Организации Объединенных Наций и включение в октябре – декабре того же года в список членов организации Ирака, Ливана, Сирии, Турции и Египта на правах полноценных членов Генеральной Ассамблеи перевели эти государства в качественно новое состояние.

Новые реалии международной жизни девальвировали субъектно-объектные отношения Великой державы и бывшего доминиона, существовавшие на протяжении практически 30 лет.

Хотя к моменту окончания войны факт гегемонии Великобритании в регионе был неоспорим, уже в ходе борьбы с державами «оси» на Ближнем Востоке британский истеблишмент столкнулся с новым явлением политической жизни региона – возрождением имперских амбиций в ряде государств (в 1943 г. эмир Трансиордании Абдалла выдвинул проект создания «Великой Сирии», предусматривавший объединение Сирии, Ливана, Трансиордании и Палестины; премьер-министр Ирака Нури Саид – план «Благодатного полумесяца», предполагавший группирование этих стран вокруг Ирака). Эти тенденции явно говорили о том, что регион стал «переживать» возвращение к так называемому блестящему историческому прошлому, что в рамках политологического анализа рассматривается как один из явных атрибутов государственного национализма[5].

Становилось очевидно, что новые элементы политической жизни Ближнего Востока требовали вписывания в международный контекст. Уже 7 октября 1944 г. в Александрии открылась межарабская конференция в верхах, на которой обсуждались оба проекта. Хотя ни один не получил одобрения, на конференции было принято решение о создании региональной межправительственной организации – Лиги арабских государств (ЛАГ), в состав которой вошли Египет, Саудовская Аравия, Сирия, Ливан, Ирак, Трансиордания и Йемен. На Александрийской конференции обозначилось наличие в арабском мире двух неформальных коалиций. С одной стороны, это были Ирак и Трансиордания, правящие круги которых ориентировались на Лондон, считая необходимым сохранить британское военно-политическое присутствие в регионе; с другой – Египет и Саудовская Аравия, выступавшие за полный «уход Британии». Они пользовались поддержкой США, которые, хотя и весьма осторожно, выступали за ликвидацию «британского заповедника» на Ближнем Востоке.

Так, в рамках этой «скрытой» стратегии под эгидой американского Госдепартамента в Египте был образован Совет по экономической поддержке, деятельность которого напрямую финансировалась из бюджета США. Просуществовав до 1952 г., Совет получал ежегодное финансирование в размере 250 тыс. долл., при том, что деятельность одного американского эксперта-сотрудника Совета оплачивалась 15 тыс. долл. в год. Таким образом, можно говорить, что Совет в большей степени исполнял функции сбора стратегической информации и лоббирования американских интересов в регионе[6].

Инициативу по деколонизации региона взял на себя Египет. В декабре 1945 г. королевское правительство Египта обратилось к Великобритании с просьбой пересмотреть договор 1936 г., согласно которому английские войска имели право присутствия на территории страны. Переговоры начались в апреле 1946 г. и были вынесены на обсуждение в Совете Безопасности ООН в июне 1947 г., где были в итоге похоронены в связи с началом арабо-израильской войны.

В итоге в конце 1940-х гг. Англия все же была вынуждена перейти от тактики поддержания status quo к тактике двусторонних договоров, направленных на укрепление связей с проводниками ее политики в регионе. 22 марта 1946 г. британское правительство признало независимость Трансиордании и поддержало ее просьбу войти в ООН. 11 января 1947 г. Трансиордания подписала союзный договор с Турцией, а 14 апреля – с правительством Ирака. 15 марта 1948 г. был заключен военно-политический договор Трансиордании с Великобританией. В региональных отношениях стали просматриваться контуры системы военно-политических договоров, за которыми стояла Британия.

Наряду с зарождением центробежных тенденций в среде региональных игроков и желанием Лондона пресечь их на корню всевозрастающий интерес к региону стали проявлять США и СССР[7].

К концу 1940-х гг. позиции пяти ведущих нефтяных компаний чрезвычайно усилились[8]. К 1946 г. доля американского капитала в контроле над разведанными запасами составляла 44 % и над добычей – более 31 %[9]. «Sokony vacuum» и «Standard oil of New Jersey» владели 27,5 % активов «Irak Petroleum Oil», «Anglo-Iranian Oil Company» контролировали буровые установки в Кувейте. «Standard Oil of California» и «Texaco» имели преимущественные права в Саудовской Аравии и Бахрейне[10]. В 1945–1947 гг. представители американских деловых кругов вели переговоры о получении концессий в топливном секторе практически во всех арабских странах[11]. К середине 1950-х гг. американские нефтяные компании получили в концессионное пользование 60 % нефтяных месторождений Ближнего Востока[12].

В политическом аспекте США начали первые попытки по внедрению на Ближний Восток (или же Восточное Средиземноморье) с момента провозглашения 12 марта 1947 г. так называемой доктрины Трумэна, которая прежде всего касалась проблем оказания помощи Греции и Турции. Но доктрина была создана и с целью пресечения попыток Советского Союза заполнить образовавшийся на территории Восточного Средиземноморья «вакуум силы».

Британское правительство усиленно муссировало возможное обострение международной обстановки в Средиземноморье и попыталось убедить США в опасности возникновения «вакуума силы» в регионе. Был поставлен вопрос о выводе британских войск из Египта, палестинская проблема готовилась к передаче на рассмотрение ООН. 21 февраля 1947 г. представители британского посольства в Вашингтоне неожиданно попросили аудиенции Государственного секретаря. Ввиду отсутствия госсекретаря Дж. Маршалла на месте встреча была перенесена на понедельник. Подготовленные британским посольством документы, в которых американское правительство информировалось о невозможности для Великобритании даже поддерживать режимы в Греции и Турции, принял руководитель ближневосточного отдела Л. Гендерсон. Ознакомившись с ними, Гендерсон заявил, что «Великобритания только что передала заботу о мировом лидерстве со всеми тяготами и со всей славой Соединенным Штатам»[13].

Госдепартамент начал подготовку документа, в котором содержалась бы декларация политики США в Средиземноморье. В первоначальном варианте послания президента Трумэна конгрессу содержались указания на заинтересованность США в природных ресурсах Ближнего Востока. Лишь под давлением более искушенного в международных делах заместителя госсекретаря Д. Ачесона соответствующий раздел был исключен из речи президента. Выступление Г. Трумэна 12 марта 1947 г. было выдержано в «вильсионистских» традициях, а цель доктрины Трумэна определялась как «защита демократии во всем мире»[14].

Провозглашение «доктрины Трумэна» повлекло за собой поляризацию политических сил в европейских странах. Американское правительство, заявив о готовности оказать военную помощь Греции и Турции, продемонстрировало стремление пресечь возможное проникновение СССР в Средиземноморье. Выступление Трумэна в Конгрессе США было проявлением тенденции к сближению позиций Соединенных Штатов и Великобритании по проблемам политики в этом регионе мира. Однако сохранялись и серьезные разногласия, связанные со столкновением экономических интересов двух стран и особенностями военного планирования США и Великобритании. США по-прежнему были уверены в необходимости форсированного «ухода» Великобритании из Ближневосточного региона. Политической элите Великобритании еще предстояло осознать, что состояние экономики страны и ее позиции в Европе и других районах мира в значительной степени зависят от поддержки Соединенных Штатов. Постепенно придет понимание того, что нужно активнее доказывать Вашингтону необходимость сотрудничества с Великобританией для реализации внешнеполитических устремлений самих США и смириться с мыслью, что Лондону следует договариваться о том, чем Англия может заплатить за американскую поддержку.

Особенностью 1950-х гг. стало то, что процесс деколонизации шел параллельно процессу неоколонизации. Западные державы в свою очередь желали увековечить свое присутствие на Ближнем Востоке в новых формах. Одновременно с этим мир разделился на два противоположных блока, что, соответственно, повлекло за собой проецирование биполярной логики и на Арабский Восток.

Избавившись от прямой политической зависимости, арабские страны получили незавидное «наследство» в виде неразвитой экономики, смешивания традиционных структур с западными формами модернизации, низким уровнем развития политической системы, образования, массмедиа.

Первым событием, показавшим результаты новых дипломатических шагов мировых держав на территории послевоенного Ближнего Востока, стала арабо-израильская война 1948–1949 гг., которая заложила деструктивный потенциал в здание урегулирования на Ближнем Востоке на все последующие десятилетия. Образование в мае 1948 г. государства Израиль стало результатом неспособности Англии контролировать события в Палестине с последующей передачей решения этого вопроса в ООН и воплощением объективно существовавшего на тот момент видения решения еврейской проблемы в верхушке США и СССР. Образование Израиля стало шагом, который привел к появлению сильного, динамично развивающегося и принципиально отличного от других регионального игрока.

Неудачи арабских государств в арабо-израильской войне стимулировали рост националистических настроений, и прежде всего в Египте. 23 июля 1952 г. в результате военного переворота, который возглавила организация «Свободные офицеры», в Египте была свергнута власть короля Фарука.

Для того чтобы понять логику США и Великобритании в построении модели региональной безопасности в середине 1950-х гг., необходимо проанализировать процесс эволюции самой идеи создания военно-политического блока на территории Ближнего Востока с конца 1940-х гг.

Следует заранее сказать, что как британская, так и американская политические элиты уже в конце 1940-х – начале 1950-х гг. осознали необходимость пересмотра своего видения Ближневосточного региона на базе англо-американского сотрудничества. Однако уже на первом этапе работы стало понятно, что Великобритания и США рассматривают регион с разных геополитических позиций и, главное, видят конкурентные механизмы его военно-политической унификации. В конце 1940-х гг. – 1950-х гг. Англия и США предприняли ряд попыток по приданию своим растущим интересам институализированной формы.

Степень участия США и Великобритании в делах региона к концу 1940-х была неравной и разной по характеру. При администрации Гарри Трумэна американский уровень тактического осознания своих политических и экономических интересов только начинал достигать того состояния, когда он мог бы воплотиться в четко сформулированную доктрину действий. Внешнеполитическое видение Вашингтона в тот момент не дифференцировало проблемы Ближневосточного региона, рассматривая их как единый блок[15].

Основной акцент делался на проблему арабо-израильского конфликта, который в тот момент США предполагали разрешить путем миротворческого посредничества ООН; проблема же сотрудничества с арабскими государствами Ближнего Востока оставалась в тени, о чем явственно свидетельствует доклад Совета по национальной безопасности «Политика США в отношении Израиля и Арабских государств» за номером 47/2, принятый в октябре 1947 г. В докладе отмечаются слабость и ненадежность режимов во всех ближневосточных странах, но в то же время не говорится о политике США в их отношении[16]. Контрастирует с этим пунктом четкая позиция США по вопросу о месте Турции и Греции, которые представляются в докладе как столпы политики безопасности в Восточном Средиземноморье. В докладе не актуализируется линия по увязыванию статуса Турции и Греции с проблемой построения модели региональной безопасности на Ближнем Востоке с их непосредственным участием. Эта мысль будет развита на более позднем этапе (после образования НАТО). Главным проводником политики «Запада» на территории Ближнего Востока США в конце 1940-х гг. видели исключительно Великобританию при малом экономическом и политическом участии США.

Трудно не согласиться с мнением американского историка А. Шлезингера мл. о том, что начавшаяся «холодная война» стала одним из основных факторов, предотвративших возвращение Соединенных Штатов к политике изоляционизма после Второй мировой войны. «Господство принципов интернационализма в период холодной войны, – отмечал Шлезингер, – явилось реакцией на то, что рассматривалось в качестве прямой и непосредственной угрозы безопасности Соединенных Штатов со стороны Советского Союза»[17].

В условиях начавшейся “холодной войны” значительная часть консервативно настроенных республиканцев, стоявших в вопросах внешней политики на умеренно изоляционистских позициях, позитивно восприняли идеи «глобальной ответственности» в связи с превращением СССР в основного врага Соединенных Штатов.

Значительной противоречивостью отличалась позиция Роберта Тафта, который стоял перед дилеммой: присоединиться к сторонникам двухпартийной внешней политики или предложить альтернативный подход. В последующие годы эволюция взглядов Тафта завершилась тем, что сенатор от Огайо стал одним из лидеров «нового изоляционизма». Эта концепция была попыткой трансформации принципов изоляционизма в соответствии с изменившейся расстановкой сил на международной арене и ролью США в мире[18].

Несомненно, что «новый изоляционизм» строился на иных принципах, и его возникновение во многом было связано с неспособностью традиционного изоляционизма оперировать в условиях изменившегося мира и превращения Соединенных Штатов в единственно возможного лидера «Запада». Предпосылки к появлению «нового изоляционизма» возникли сразу же после вступления США во Вторую мировую войну; однако даже к 1946 г. выработка его программных положений еще не была завершена. Сенатор Тафт, будучи одним из наиболее вероятных кандидатов в президенты от республиканской партии на предстоящих в 1948 г. выборах, хотя и призывал республиканцев к выработке внешнеполитического курса, отличающегося от позиции демократов, опасался, что обвинения в изоляционизме окажутся серьезной помехой на пути в Белый дом.

Знаковой тенденцией в послевоенной политической культуре США и Великобритании стало усиление роли главы государства. Уже начало 1950-х гг. ознаменовано не только падением роли дипломатических ведомств в процессе принятия внешнеполитических решений, но и усложнением процесса выработки самих решений, где влияние на конечный курс имели до 40 правительственных органов[19].

Как подчеркивал О. А. Колобов, немалое влияние на внешнеполитический курс США на Ближнем Востоке оказывали также и особенности строения профильных ведомств исполнительной ветви власти. Уже на раннем этапе «холодной войны» Совет по национальной безопасности, Государственный департамент, Министерство обороны, Центральное разведывательное управление стремились обосновать именно свою точку зрения относительно перспектив выработки курса в регионе, а также реализовать его на практике[20]. Этот фактор привел к определенной противоречивости курса Вашингтона на Ближнем Востоке в начале – середине 1950-х гг.

Другое видение региона в тот период демонстрировал британский Форин-офис. В январе 1947 г. лейбористский кабинет К. Эттли выработал внешнеполитическую линию «трех столпов» Британского Содружества, которая подразумевала оборону Британских островов и национальную безопасность Великобритании, охрану морских коммуникаций как гарантии экономической стабильности и сохранение Ближнего Востока в зоне английского влияния, причем последнему придавалось значение форпоста на территории, граничившей с Закавказьем и югом СССР[21].

На официальном уровне линия англо-американского сотрудничества на Ближнем Востоке была закреплена на встрече глав военных ведомств, прошедшей в октябре – ноябре 1947 г. В подписанных документах говорилось, что впредь страны будут проводить политику партнерства и «параллельности интересов»[22]. В ноябре 1949 г. правительства двух стран закрепили за собой и обязательства по сотрудничеству, направленному на экономическую помощь странам региона.

В тот период времени в Вашингтоне были склонны рассматривать Ближний Восток лишь с точки зрения проведения потенциальных военных операций в рамках «доктрины сдерживания». В мае 1948 г. Пентагон выдвинул так называемый план Полумесяца, согласно которому в рамках англо-американского военного сотрудничества в регионе ВВС США могли быть расквартированы в районе Каира и Суэцкого канала с целью нанесения упреждающего удара по территории СССР, в случае военного конфликта с ним. Однако вскоре идея «обороны Полумесяца» была заменена планом военного контроля за регионом посредством сил 6-го флота ВМС США, в зону внимания которого входило все Восточное Средиземноморье, включая Ближний Восток.

Внешнеполитическое видение Вашингтона и Лондона стало меняться, когда разгорелась серия локальных военных конфликтов на территории Восточной и Юго-Восточной Азии – в Китае, Вьетнаме и Корее. Именно начало войны в Корее стало для США тем «первым экзаменом», который принципиально повлиял на логику их политического истеблишмента в глобальном масштабе, поставив его лицом к лицу с новой мировой реальностью. «Игра с нулевой суммой» не оставляла другой альтернативы, как только заполнить образовавшийся «вакуум силы».

Для Великобритании события в Восточной и Юго-Восточной Азии послужили примером того, как некогда подконтрольные западным колониальным державам страны быстро революционизируются, ставя под вопрос не только правомерность присутствия на их территории сил бывшей метрополии, но делая вполне реалистичной перспективой переход в орбиту советского влияния. Для Соединенных Штатов послевоенные явления политической жизни на Ближнем Востоке поставили на повестку дня вопрос о борьбе с качественно новым вызовом.

Идеи необходимости сохранения в послевоенный период «особых» англо-американских отношений настойчиво внедрялись британскими политиками в общественное сознание США. Так, в 1944 г. изданы две книги видного деятеля Консервативной партии Э. Григга, в которых автор утверждал, что важнейшей задачей для Великобритании является обеспечение морского и воздушного сообщения в Средиземноморском бассейне при использовании связей со странами Британского Содружества. Техническое решение этой задачи должно было быть обеспечено за счет помощи США[23].

В течение 1950-х гг. проблема соблюдения сторонами моральных обязательств в рамках «особых» англо-американских отношениий выходила на авансцену внешней политики Великобритании три раза: в июне 1952 г., когда по инициативе главы Форин-офиса Э. Идена словосочетание было внесено во внутриведомственную документацию; в июне 1956 г., июне 1958 г.[24]

При том, что данная стратегия была призвана решить экономические проблемы Великобритании, глава Форин-офиса Э. Иден говорил и о том, что столь звучное название как «особые отношения» нацелено на поддержание внешнеполитического имиджа Великобритании во всем мире. «Вместе с тем вполне очевидно, что внешнеполитические обязательства, которые несет сегодня кабинет Ее Величества, абсолютно не соотносятся с экономическими возможностями»[25]. После окончания Второй мировой войны изменилось экономическое положение держав. Речь идет прежде всего о значительном ухудшении основных экономических показателей экономики Великобритании. За 1939–1945 гг. на 3 млрд ф. ст. увеличился внешний долг, утрачен 1,1 млрд ф. ст. зарубежных активов. По сравнению с довоенным периодом экспорт упал на 30 %, потеряна половина торгового флота[26]. Такое положение невольно вынуждало британский истеблишмент искать новые формы проведения внешней политики.

В качестве главного аргумента в пользу корректировки внешнеполитической линии Иден выдвинул тезис о том, что английская экономика больше не может нести бремя финансирования расквартированных по всему миру частей Армии Ее Величества – в Западной Европе, на Ближнем Востоке и Юго-Восточной Азии. По мнению Идена, единственный способ соотнести реальное положение вещей в экономике с необходимостью сохранить за Великобританией имидж мировой державы заключался в постепенном отказе от непосредственных обязанностей в сторону укрепления уз партнерства с США и как следствие передачи американской стороне части обязанностей в рамках «особых» отношений. «Престиж державы превыше всего, – подчеркивал Иден[27]. – Наш внешнеполитический курс на данном этапе нацелен в первую очередь на создание на территории Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии международных оборонительных союзов с широким участием сторон. В отношении США нашей основной целью является убедить Вашингтон взять на себя в рамках создаваемых структур серьезные обязательства; нашей целью является удержание в руках рычагов политического контроля над ситуацией»[28].

Необходимость осмысления процесса радикализации региона Ближнего Востока вынудила английских и американских экспертов обратиться к вопросу о культурно-политическом базисе этого процесса.

Политические элиты стран Запада с началом 1950 х гг. также стали присматриваться к проблеме исламского фактора, как к силе, способной в перспективе оказать серьезное воздействие на международную политику.

В вышедшей в апреле 1952 г. в журнале New York Times Magazine статье, озаглавленной «Мир, возможно, находится в руках мусульман», аналитик, специалист по Северной Африке Ром Ландау утверждал, что «отношение мусульманского мира к странам Запада, возможно, в будущем станет определяющим в судьбе рядового американца, англичанина или француза»[29].

Уже в конце 1940-х гг. Дж. Ф. Даллес, тогда ведущий эксперт Республиканской партии по вопросам внешней политики, проводил сравнение деструктивных с точки зрения американских государственных интересов потенциалов коммунизма в ХХ в. и ислама ХIX в.[30] Сама постановка вопроса и исторические параллели, которые проводил Даллес, говорили в пользу того, что с приходом в Белый дом администрации республиканцев курс в отношении Ближневосточного региона будет гораздо более тонким и гибким. Уже на раннем этапе «холодной войны» представители американской элиты поставили вопрос об исламе как о модели культурной и государственной идентичности, а главное, попытались спрогнозировать возможные политические последствия роста влияния ислама для стран Запада.

Слова Дж. Ф. Даллеса во многом совпадали с уже сформулированной в 1993 г. на страницах Foreign Affairs Самуэлем Хантингтоном концепцией «столкновения цивилизаций», правда, в отношении постбиполярного мира[31].

Уже в начале 1950-х гг. эксперты отметили, что «наряду с некоторой внутренней разобщенностью ислама, выражающейся в конкуренции суннитов и шиитов, по отношению к внешнему миру, ислам представляет собой серьезную монолитную силу, более консолидированную, чем какая либо из существующих на данный момент мировых религий»[32].

Прогнозы западных аналитиков в этой связи строились вокруг одного вопроса: какие формы может принять эта внутренняя «перегруппировка» ислама?

Так, известный английский востоковед, профессор Гарвардского университета, специалист по древней истории Гамильтон Гибб выступил в 1945 г. в стенах Чикагского университета с курсом лекций «Современные тенденции в исламе». Гибб утверждал, что в «данный момент мусульманский мир переживает кризис, выражающийся в новом размежевании». «Мир технологий», выстроенный Западом в межвоенный период, невольно спровоцировал исламские страны на ответную реакцию, которая неизбежно выразится в радикализации политических процессов в странах Ближнего Востока. Но главная загадка, по мнению Гибба, заключалась в том, «по какому пути пойдет этот процесс – по пути нарастания национализма либо по пути усиления махдистских тенденций и роли духовенства»[33].

Исследователи, которые рассматривали проблему кризиса ислама как противостояние модернистских и традиционалистских сил, к которым можно также причислить Роберта Монтеня, опубликовавшего в 1952 г. в журнале Foreign Affairs статью «Нации и Ислам»[34], они утверждали, что наибольшую опасность странам Запада несут именно традиционалистские силы.

Возникновение в конце 1940-х гг. на Ближнем Востоке государства Израиль оказало сильнейшее воздействие на степень сплоченности арабских государств Ближнего Востока. Фактически борьба с Израилем стала для политических элит мусульманских стран одним из основных внешнеполитических приоритетов. Такое положение невольно бросало тень на США – одних из главных сторонников образования этого государства. «Палестинская проблема способствовала сплочению всех мусульман против Запада, а также укрепила позиции ближневосточных царьков», – писал в июне 1948 г. корреспондент New York Times Magazine Даниэл Клифтон[35].

Зимой 1952 г. бывший посол США в Турции (декабрь 1951 – декабрь 1952 г.), а также помощник Государственного секретаря США по ближневосточным делам Джордж Макги направили госсекретарю серию должностных записок, в которых говорили, что «усиление панисламизма в среде мусульманских стран – это знак времени. Но этот процесс не является безусловным злом для стран Запада, если нам (США. – А.У.) удастся размежевать религиозную и политическую составляющую этого процесса». Именно в религиозной стороне процесса Макги видел потенциальную угрозу для политики стран Запада на Ближнем Востоке. В качестве контрмеры высокопоставленный чиновник Государственного департамента предлагал «оказать максимальное влияние на Пакистан и страны Ближнего Востока, дабы они пересмотрели модели политического единения в сторону светского базиса. Западные державы должны предложить арабским странам модель политической и экономической унификации региона, которая бы смогла нейтрализовать возможные источники проблем для западных держав»[36].

Посол США в Кабуле Джордж Меррелл также выражал мнение о том, что «именно политико-экономический базис – это единственно возможный выбор для Запада на Ближнем Востоке. США необходимо отсечь от власти религиозных фанатиков, дабы не произошло слияние антизападных и традиционалистских тенденций, столь сильных в арабском мире»[37].

Однако посол США в Саудовской Аравии Реймон Хеир видел в религиозной составляющей панисламизма один из возможных вариантов проникновения США на Ближний Восток. «Ведь, выставляя напоказ коммунистический нигилизм СССР, мы сможем добиться доверия ближневосточных лидеров»[38].

В итоге возобладала линия Дж. Макги. Советник госсекретаря по ближневосточным делам, а также его сторонники, в числе которых были глава ближневосточного департамента Государственного департамента Дж. Льюис Джоунс, а также глава департамента Южной Азии Л. Меткалф, направили госсекретарю Дину Ачесону записку следующего содержания: «Государственный департамент считает одним из главных достижений Кемаля Ататюрка его концепцию секуляризированной внешней политики. Госдепартамент считает применение этого принципа в отношении Пакистана и Афганистана самым приемлемым вариантом ведения внешней политики»[39].

Один из основных вопросов, волновавших экспертов Государственного департамента, заключался в том, каковы взаимоотношения ислама и коммунизма, а также ислама и национализма. Логика анализа говорила экспертам, что ислам и коммунизм вряд ли могут образовать какой-либо прочный союз; слияние ислама и национализма в Госдепартаменте представлялось гораздо более опасным, что, впрочем, не мешало США выдвигать в качестве основной угрозы своим интересам на Ближнем Востоке проникновение коммунизма.

Однако ситуация стремительно менялась с возвышением в Египте Г. А. Насера, набиравшего вес в глазах арабского мира как панарабистского лидера, националиста и нейтралиста. Надежда «увидеть нового Ататюрка», которая возлагалась на Насера в Вашингтоне, быстро развеялась уже в течение 1952–1955 гг.[40]

В мае 1959 г. эксперты Госдепартамента признали, что ислам перестал быть фактором, оказывающим значительное влияние на политические процессы на Ближнем Востоке, что в условиях 1950-х гг. ислам фактически изжил себя как одна из движущих сил в регионе[41].

Новые мировые национально-освободительные явления ставили под угрозу британские интересы в нефтеносных районах Ближнего Востока. Не имея соответствующих сил по удержанию под контролем ситуации на Ближнем Востоке, в британских политических кругах все чаще говорили о необходимости более действенного вовлечения США в политические процессы в арабском мире Ближнего Востока.

Исходя из тактических расчетов о советском сухопутном вторжении на периферию Ближневосточного региона, британский Генштаб разработал план, согласно которому «кризисная дуга» обороны Ближнего Востока проходила по территории так называемого Большого кольца обороны, включавшего территорию юго-востока Турции, горы Загроса и порт Бандер-Аббас на юге Ирана. Однако сил армии Ее Величества было достаточно лишь для обороны «линии Рамаллы». Дабы компенсировать нехватку военных сил, британские стратеги предполагали привлечь части ВВС США для контроля над нефтеносными областями Персидского залива[42].

Реакция Вашингтона была весьма предсказуема, – и официальные, и военные круги отклонили планы по созданию линии военной обороны вдоль так называемой дуги кризиса. План de facto подразумевал решение английских тактических целей за счет американского военного присутствия. По мнению Вашингтона, опорой англо-американского присутствия в регионе должна была стать Турция, а не Египет, как это виделось в Лондоне; непосредственный военный контингент американские эксперты предлагали сформировать английской стороне из армий стран Британского Содружества[43].

Отвергнув конкретный план по построению оборонной модели на Ближнем Востоке, американская сторона ввиду событий в Корее не собиралась отвергать перспективу проникновения на Ближний Восток для защиты интересов «Свободного мира».

Объединенное командование начальников штабов разработало план (получивший название «Серп»), согласно которому к 1 июля 1954 г. на территории Евразии должна быть сформирована дуга обороны, проходящая по линии Осло – р. Рейн – Альпы – Адриатическое море – о. Крит – Турция – Персидский залив. На территории Ближнего Востока эта дуга совпадала с британским планом «Внешнего кольца обороны». Американские силы, по замыслу его создателей, не должны были участвовать в обороне этой линии. Тактические задачи предполагалось решать войскам Великобритании, Турции, Ирана, Ирака, а с момента «Д+3», т. е. с 1 октября 1954 г. оперативные возможности должны быть расширены за счет сил Австралии и Новой Зеландии[44].

Военный подход к решению проблемы безопасности на Ближнем Востоке к началу 1950-х гг. перестал быть всецело довлеющим. В Вашингтоне искали новые более тонкие подходы к «арабскому лабиринту». Становилось понятно, что военная мощь в чистом виде, без учета политической, культурно-религиозной, а зачастую и династической специфики не может дать адекватного результата.

Сторонником более тонкого подхода к политике США на Ближнем Востоке стал глава Ближневосточного и Африканского отдела Государственного департамента США Джордж Макги. Призывая к чуткости в отношении политической культуры стран Востока, Дж. Макги в то же время говорил и о тонкости в выборе регионального автохтонного партнера, что на деле означало невольную идеологизацию внешнеполитической линии в регионе.

Но в то же время сам Макги в публичных заявлениях прямо говорил о месте Ближнего Востока во внешнеполитической иерархии Вашингтона в начале 1950-х гг. На конференции глав дипломатических миссий США, состоявшейся в Стамбуле в середине февраля 1951 г, Макги заявил, что «Ближний Восток является, безусловно, второстепенным театром по сравнению с Европой», где США должны действовать «малыми силами, но суметь создать картину того, что США жизненно заинтересованы в Ближнем Востоке» и стремятся создать модель региональной безопасности на взаимовыгодных для всех региональных игроков условиях[45].

Однако активная дипломатическая манера госсекретаря США Джона Фостера Даллеса, получившая уже в скором времени название «пактомания», постепенно распространилась и на Ближний Восток[46].

Первой важной деталью, говорящей о большей зрелости американской политики в отношении региона, было то, что уже с 1951 г. официальная документация Государственного департамента США начала оперировать термином «Ближний Восток» вместо более обобщенного «Восточное Средиземноморье», а во внешнеполитическом анализе преобладал подход, развивающий проблемы региона в целом больше, нежели проблемы отдельно взятых государств Ближнего Востока. Вторая важная деталь заключалась в том, что Дж. Макги вслух говорил о Турции как о стране, «тяготеющей к арабскому Ближнему Востоку», а греко-турецкий барьер в Вашингтоне стали рассматривать как связующее звено между европейской структурой на базе НАТО и зарождавшейся моделью ближневосточной безопасности. Третья принципиальная черта заключалась в том, что в публичных речах Дж. Макги допускал и даже считал нужным начать активное проникновение США в регион.

Однако в начале 1950-х гг. было еще рано говорить о широкомасштабном проникновении США на Ближний Восток. госсекретарь США в администрации Трумэна Дин Ачесон не раз упоминал в служебной переписке, что «пока мы должны хорошо сыграть, дабы уверить ближневосточную элиту в серьезности своих намерений»[47].

Это мнение отражало реальное положение вещей. После арабо-израильской войны 1948 г. США не могли излишне активно действовать в арабской части Ближнего Востока, так как это могло вызвать недовольство одного из самых верных партнеров США в регионе – Израиля.

Для политики США и Великобритании начала 1950-х гг. характерно скорее преобладание элементов партнерства, основанного на единстве стратегических целей, т. е. недопущении выхода региона из-под контроля западных держав и акции по превентивному пресечению ожидаемого проникновения в регион СССР.

Частичным отображением этих тенденций стало трехстороннее соглашение, подписанное Великобританией, Францией и США 25 мая 1950 г. Хотя соглашение было нацелено прежде всего на локализацию арабо-израильского конфликта, основные положения документа регламентировали «совместные усилия сторон в деле поддержания мира на Ближнем Востоке», а также введение режима мониторинга поставок вооружений любой из сторон странам региона[48].

Американская сторона пошла навстречу Англии, согласившись принять ограниченное участие в военных инициативах на территории Ближнего Востока. Базой для этого решения стала резолюция Совета по национальной безопасности № 47/2 и дополнившая ее за № 47/5. План проведения мероприятий подразумевал ограниченное военное присутствие в регионе, основанное на соглашениях с определенным числом стран региона.

Основой для стратегических построений зарождавшейся модели региональной безопасности стал план «Внешнего оборонного кольца», который покрывал «линию Рамаллы», чего требовала британская сторона. Региональными партнерами предполагалось избрать Турцию и Пакистан. Командные функции планировалось сосредоточить в едином центре, главенство в котором по замыслу авторов плана должно было принадлежать британским военачальникам. Американская сторона в таком случае сознательно отстранялась от военных обязательств. Эта модель ближневосточной безопасности в дальнейшем получила название «Ближневосточное командование», которое впервые появляется в документах в начале 1951 г. Стороны выработали соглашение по созданию Объединенного верховного командования Ближнего Востока, входившее в зону ответственности британской стороны. Создание этого органа можно рассматривать в качестве образной компенсации британской стороне в связи с созданием в тот же период в рамках расширения Южного командования НАТО в Европе и учреждения в нем Объединенного верховного командования НАТО в Атлантике, во главе которого встали американские военные чины, в введение которых входил контроль над Средиземноморьем[49].

Участвуя в создании новой модели безопасности на Ближнем Востоке, США преследовали двуединую цель: с одной стороны, цель регионального порядка, т. е. создание механизма контроля над странами региона, а с другой – цель глобальная, а именно создание непрерывной оборонной цепи региональных блоков, аффилированных с НАТО. Связующим звеном в этой логической схеме должна была стать Турция, имевшая наряду с Грецией статус кандидата на вступление в НАТО с сентября 1951 г.[50]

Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ)и Госдепартамент в тот период стали однозначно рассматривать Турцию как стратегического партнера США в рамках НАТО и проводника американских интересов на Ближнем Востоке[51]. Однако такого рода ставка, как это показали события середины 1950-х гг., могла привести к ограничению американского внешнеполитического маневра в регионе. Турция с момента своего вступления в НАТО превращалась в глазах арабского Востока в безоговорочно прозападную державу. Такая идеологическая коннотация не могла не сказаться на региональном балансе сил в условиях растущего национального движения, что в итоге изначально закладывало элемент эрозии в военно-политические построения Англии и США.

Позиция Великобритании отличалась от расчетов США. По мнению британской стороны, факт ориентации на Турцию как на регионального лидера бесспорен, однако в Лондоне опасались, что принятие Турции в Северо-Атлантический альянс может привести к «размыву» смысла Ближневосточного командования, где Турция должна была стать одним из системообразующих элементов. Ориентация Турции на проблемы безопасности юга Европы в рамках членства в НАТО неизбежно, по мнению англичан, означала решение проблем за счет пренебрежения их интересами на Ближнем Востоке[52].

Конкретные очертания модель Ближневосточного командования приняла в мае 1951 г. Американская сторона пошла на уступки, согласившись с тем, что турецкие военные силы должны будут вступить под начало Объединенного верховного командования на территории Ближнего Востока. Стороны пришли к мнению, что будущее образование должно быть полноценной военной организацией, функционирующей постоянно. Для достижения этой цели предполагалось установить четкий механизм блоковой координации с НАТО, когда организация Объединенного верховного командования выступала бы в подчиненном положении по отношению к Североатлантическому блоку. Как один из вариантов предлагалось сделать Ближневосточное командование институциональным элементом НАТО в регионе, т. е. одним из отдельных региональных блоков в составе Североатлантического блока[53].

Необходимо также сказать о тенденции внутри Госдепартамента США, которую на тот момент олицетворяли Дж. Макги и глава отдела Ближнего Востока в департаменте по делам Ближнего Востока и Африки Льюис Джонс. По мнению этих дипломатов, ахиллесовой пятой Ближневосточного командования был его ярко выраженный военный характер. Излишняя «милитаризация» намерений могла отпугнуть региональных политиков от сотрудничества. Для создания амортизационных механизмов Госдепартамент США предлагал организовать в рамках Ближневосточного командования Совет по совместной оборонной политике, в состав которого войдут представители как Великобритании и США, так и ближневосточных стран[54].

В конце августа 1951 г. стороны пришли к конкретным решениям о параметрах Ближневосточного командования. Блок должен был быть учрежден при участии США, Великобритании, Франции, Турции и нескольких членов Британского Содружества. С целью усиления стратегической обороны Ближневосточное командование должно было войти в подчинение руководству НАТО. В структуре Ближневосточного командования предполагалось образовать Совет по совместной оборонной политике, цель которого – повышение уровня политического сотрудничества в рамках блока[55].

Дополнительные сложности в процессе создания Ближневосточного командования возникли в июне 1951 г., когда в патовую ситуацию зашли англо-египетские переговоры о пересмотре соглашения 1936 г., дававшего Англии право на военное присутствие на территории Египта. Британская сторона, рискуя потерять статус члена Ближневосточного клуба, рассматривала меры по интернационализации военных баз в районе Суэцкого канала. Другим решением англо-египетского спора могло стать включение Египта в новый Ближневосточный пакт на условиях многостороннего договора, страны-участницы которого автоматически выступали и как гаранты присутствия Великобритании в районе Суэца.

15 августа 1951 г. министр иностранных дел Великобритании Герберт Моррисон обратился с телеграммой к госсекретарю США Д. Ачесону с просьбой поддержать британскую инициативу по включению в Ближневосточное командование Египта на правах полноправного члена[56]. В ответном письме Д. Ачесон положительно отозвался о такой перспективе. Новая британская инициатива органично вписывалась в видение проблем главами ближневосточных департаментов (Макги, Джонс), выступавших за расширение количества участников Ближневосточного командования.

Так, под воздействием объективных процессов на территории Ближнего Востока и благодаря поддержке американских дипломатических кругов идея Ближневосточного командования претерпела важнейшую трансформацию, означавшую изменение в корне самой идеи блока на территории Ближнего Востока. Идея исключительно военного блока США, Великобритании, Франции и Турции была заменена идеей военно-политического блока с широким участием автохтонных региональных лидеров. Совет по совместной оборонной политике, существовавший в изначальном проекте как консультативный комитет в составе Военного командования, теперь фактически заменил его, наполнив Ближневосточное командование новым политическим содержанием.

Между тем ситуация вокруг пересмотра англо-египетского договора 1936 г. развивалась для Великобритании негативно. 8 октября египетский премьер-министр Наххас-Паша подписал указ о расторжении англо-египетского договора 1936 г. Министерства иностранных дел США, Англии, Франции и Турции срочно послали в Каир телеграммы с приглашением египетской стороне стать участником Ближневосточного командования на правах полноценного члена[57]. 15 октября Египет ответил официальным отказом присоединиться к схеме, рассматривая ее как «увековечивание английской оккупации». Более того, египетская сторона потребовала, чтобы арабские государства, к которым обратится Запад с аналогичным предложением, посоветовались с Египтом до принятия каких-либо решений[58].

Вопреки ожиданиям британской стороны, Госдепартамент не стал пересматривать свою позицию о необходимости создания Ближневосточного командования даже без участия Египта. На прошедшей в Париже в ноябре 1951 г. четырехсторонней встрече стран-учредительниц Ближневосточного командования США призвали государства Ближнего Востока к диалогу и началу полноценного политического сотрудничества, в первую очередь со странами прозападной ориентации[59].

Параллельно этому процессу подходили к завершению переговоры о вступлении в НАТО Турции и Греции. Однако на финальной стадии турецкая сторона выступила с требованием включения ее сил в Европейское командование сил НАТО, отказавшись от членства лишь в Ближневосточном командовании. Исходя из кемалистских установок политические круги Турции позиционировали себя как страну в большей степени европейскую, нежели ближневосточную. Лондон расценил это заявление как неприемлемое, неконструктивное и подрывающее основы идеи создания Ближневосточного командования.

Английские дипломаты и военные предлагали провести прием новых членов в НАТО как «пакетное решение». Один из вариантов предусматривал первоначальное вступление Турции и Греции в Ближневосточное командование с последующим вступлением в НАТО.

В итоге судьбу плана по созданию регионального блока, названного Ближневосточным командованием, предрешила общемировая политическая конъюнктура.

Хотя члены ОКНШ указывали, что непосредственное принятие Турции и Греции в Североатлантический блок затруднит подготовку к созданию военной организации в Восточном Средиземноморье, Совет ОКНШ в итоге выдвинул предложение о допуске стран в НАТО[60].

Логика «холодной войны» не давала США возможности долгих переговоров для удовлетворения всех сторон. Задача образования линии стратегической обороны на протяжении западной и южной границы с СССР стояла несравнимо выше в шкале внешнеполитических приоритетов Вашингтона, чем задача создания пакта региональной безопасности на Ближнем Востоке. В тот момент в Вашингтоне были склонны видеть в этой инициативе прежде всего желание Великобритании элегантно решить свои региональные проблемы.

В декабре 1951 г. американская политическая элита окончательно пришла к выводу, что английские и турецкие притязания не могут быть приведены к компромиссу. В феврале 1952 г. Совет НАТО официально принял Турцию и Грецию в Североатлантический блок, отнеся войска этих стран к Южному командованию НАТО[61].

Этот шаг Вашингтона вызвал бурю негодования в Лондоне. Обосновывая эти претензии, английский журнал «The Economist» в статье «Чье Средиземноморье?» доказывал, что «ближневосточный район всегда представлял собой стратегическое целое и <…> всегда охранялся единственно английской силой»[62].

Однако по окончании визита премьер-министра Великобритании У. Черчилля в Вашингтон в январе 1952 г. английская сторона все же согласилась с этим решением. В ходе встречи американская сторона вновь указала на то, что Ближний Восток является зоной «первостепенного английского политического и военного внимания»[63], с чем, впрочем, Черчилль никак не мог поспорить.

Неудача в практическом воплощении плана создания Ближневосточного командования, однако, не сняла с повестки дня проблемы региона, а главное, убежденность английских и американских элит в необходимости их решения. Идеи, высказанные американской стороной на Парижской конференции, не вызвали большого энтузиазма даже у прозападных Ирака и Саудовской Аравии. Серия дипломатических неудач США в политическом урегулировании англо-иранского и англо-египетского споров явственно говорила о необходимости конструирования более совершенных механизмов в регионе. В опубликованном 17 марта 1952 г. докладе ЦРУ о проблемах Ближнего Востока говорилось, что «гарантией успешного военно-политического построения в регионе может стать ориентация на одного из региональных лидеров, Египет или какую-либо другую страну»[64].

Первая неудачная попытка создания военно-политического блока на территории Ближнего Востока, в сущности, оставила старые вопросы открытыми, главным из которых по-прежнему оставалась проблема примата военной или политической составляющей будущего блока. Разделение, так же, как и раньше, проходило между позициями Объединенного командования национальных штабов и Госдепартаментом. Однако уже среди членов ОКНШ стали появляться представители генералитета (генерал Коллинз), выступавшие за смешанную модель, предполагавшую наличие элементов политического сотрудничества между западными и арабскими государствами и военного элемента, который, правда, оставался всецело в ведении западных держав[65]. Однако большая часть генералитета (глава ОКНШ генерал Омар Брэдли, министр обороны Роберт Ловетт) ориентировалась на план Большого оборонного кольца, которое в дальнейшем могло стать базой для политических построений. Именно в этот период Госдепартамент предлагает в качестве прогнозируемых сроков 1956–1957 гг., когда, по мнению его экспертов, на территории Ближнего Востока мог бы возникнуть военно-политический блок[66].

К ноябрю 1952 г. Госдепартамент и ОКНШ выработали единое мнение о том, что США должны начать играть гораздо более активную роль в Ближневосточном регионе. Новое видение упиралось на сотрудничество с региональными державами, как в военном, так и в политическом аспектах. Генерал Бредли, рассматривая перспективы нового подхода, проводил параллель с процессом создания НАТО, говоря, что «при его образовании идея и принцип предшествовали непосредственным шагам»[67].

Британская сторона в телеграммах в первой половине 1952 г. высказывала соображения, которые противоречили американскому видению проблем региона. Главный пункт, по которому разнились взгляды сторон, заключался в вопросе о включении в члены новой оборонной структуры других стран региона помимо Турции. Второй точкой расхождения была проблема первичности политической либо военной составляющей. Британская сторона говорила о первичности последней. Третьим пунктом расхождения мнений был вопрос о подчинении создаваемой Ближневосточной оборонной организации непосредственно НАТО или же ее организации по принципу автономности управления[68].

Рубежом в истории взаимоотношений стран Запада на территории Ближнего Востока стала Египетская революция июля 1952 г., во главе которой стояла «группа свободных офицеров», возглавляемая генералом Мохамедом Нагибом. Официально провозгласив себя новой политической властью, организация «Свободные офицеры» встала на нейтралистские позиции, не ассоциируя себя ни с капиталистическим, ни с коммунистическим миром. Однако, невзирая на лозунги, Нагиб вскоре обозначил свою убежденность в неизбежности вывода войск Великобритании из зоны Суэца и решения проблемы Судана.

Западные державы решили подождать укрепления египетского режима в надежде, что новые лидеры проявят большее желание сотрудничать с Западом. Действительно, вопреки лозунгам, ранние контакты «Свободных офицеров» с западными державами были благоприятными: Нагиб заявил на встрече с официальными представителями США, что желает сотрудничать со странами Запада по плану, предусмотренному моделью Ближневосточного командования, в обмен на финансовую и военную помощь с их стороны[69].

Ко второй половине 1952 г. Великобритания пересмотрела принципы «трех столпов» во внешней политике. Ближний Восток теперь занимал второе после Европы место в иерархии внешнеполитических приоритетов Великобритании. В региональном масштабе английские стратеги выдвинули идею ориентации на Ирак, Иорданию и страны Леванта[70]. В терминах военного планирования это означало, что отныне Великобритания присоединялась к тактическому плану Внешнего кольца[71].

С октября 1952 г. в процесс построения Ближневосточной Оборонной Организации включилась Турция, принимавшая участие в формировании Ближневосточного командования. Турция положительно отнеслась к перспективе создания оборонной организации, выдвинув также новый принцип отбора региональных участников, а именно их лояльность странам Запада.[72] Таким образом, уже в этот период на авансцену истории вышли региональные противоречия и борьба за право называться региональным лидером. Логика турецких рассуждений четко поляризировала арабский Ближний Восток на два лагеря: проанглийский лагерь и начавшую зарождаться проегипетскую группу стран.

Однако администрация республиканцев не спешила с созданием Ближневосточной Оборонной Организации. Июльская революция в Египте обозначила переход всего региона в иную политическую реальность. Относительно осени 1952 г. было бы некорректно говорить о новом балансе сил, но уже тогда в Вашингтоне стали понимать, что революционный Египет – это хотя и не коммунистический режим, но качественно иное явление на политической карте Ближнего Востока. Именно поэтому старые схемы построения системы безопасности – «мертворожденные» Ближневосточное командование и Ближневосточная Оборонная Организация – не могли быть применены для новой политической ситуации на Ближнем Востоке[73].

5 октября в письме из Белого дома американская сторона проинформировала Даунинг-стрит о том, что в связи с революционными событиями в Египте она не считает более правомерным рассматривать Ближневосточную Оборонную Организацию планом, воплотимым в реальности[74]. И хотя эта идея еще не раз будет фигурировать во внешнеполитической документации вплоть до середины 1953 г., она уже не будет находиться в поле реального политического действия.

В качестве новой логики работы с ростками национализма на Ближнем Востоке в Вашингтоне предлагали многосторонний подход к проблеме, имевший целью вписывание динамики арабского национализма в западный сценарий; проблему прямого противостояния с ним в тот момент в Вашингтоне даже не поднимали[75]. Но главное, что уже в тот момент поняли в Вашингтоне, – это недопустимость разделения явлений «холодной войны» и так называемой горячей войны[76], к которой можно было отнести арабо-израильский конфликт. События середины 1950-х гг. на территории Ближнего Востока стали переплетением элементов «холодной войны» в целом и регионального ближневосточного конфликта.

В период с 11 по 27 мая 1953 г. новый государственный секретарь США Джон Фостер Даллес с целью более конкретного изучения региональных проблем совершил дипломатическое турне по странам Востока, которое включало Египет, Израиль, Иорданию, Сирию, Ливан, Ирак, Саудовскую Аравию, Индию, Пакистан, Турцию, Грецию, Ливию[77].

В ходе одного из визитов Даллес сделал заявление, отражающее видение Госдепартаментом США проблем Ближнего Востока на тот момент: «Ближневосточное командование, о котором так много было сказано, является скорее делом будущего, нежели возможным решением сего дня. Страны-члены Арабской лиги так поглощены своими спорами с Израилем, Великобританией и Францией, что перестали помнить о возможности внезапного советского проникновения в регион. Между тем почва для опасений существует»[78]. Даллес подчеркнул, что работа на предыдущем этапе (т. е. попытка создать Ближневосточное командование и Ближневосточную Оборонную Организацию) показала нечеткость в артикуляции самого замысла. В связи с этим, резюмировал госсекретарь, США берут на себя обязательства работать с оборонными инициативами на уровне региона, укрепляя стремления, исходящие от стран Ближнего Востока, а не навязывать генеральный план извне[79]. Действия госсекретаря вписывались и в видение группы интернационалистов в Сенате. За полгода до турне Даллеса по Ближнему Востоку, в январе 1953 г., в докладе в рамках работы сенатского комитета по международным отношениям сенатор от штата Арканзас Джеймс Уильям Фулбрайт высказал точку зрения о «целесообразности в условиях брожения в регионе развития двусторонних отношений США со странами Ближнего Востока»[80].

Реакция региональных лидеров на новые инициативы Даллеса не была однозначной. 13 мая 1953 г., т. е. за сутки до прибытия делегации США в Каир, Арабская лига выпустила коммюнике, где объявляла, что «Арабский пакт рассматривается как адекватная гарантия защиты арабских стран»[81]. Несомненно, что содержание и выбранное время заявления были сделаны с намерением продемонстрировать, что арабский мир не противостоит западной интервенции и что сотрудничество возможно через Арабский коллективный пакт безопасности, где была бы обеспечена египетская гегемония. В ходе переговоров с Даллесом Нагиб и Насер отметили, что египетский народ обеспокоен и напуган, когда он слышит о ближневосточных пактах обороны с участием западных держав. К тому же Насер заявил, что Египту будет также трудно участвовать в проектах региональной защиты даже после английской эвакуации, так как общественное мнение встретит это как «замаскированную форму новой совместной обороны»[82].

Аналогичная реакция последовала и от других арабских стран. Адиб Шишакли, лидер Сирии, хотя и показывал обеспокоенность возможной советской угрозой, но тем не менее подчеркнул, что «народы Ближнего Востока будут лучшими защитниками своей собственной территории»[83]. Иракские лидеры также принимали во внимание фактор «советской угрозы», но утверждали, что их руки связаны общественным мнением. Даже Нури Саид колебался в принятии решения, пока оставалась неразрешенной Суэцкая проблема.

По окончании своего турне Дж. Ф. Даллес высказал мысль о построении нового регионального блока, названного им Северным Ярусом Обороны. Даллес озвучил поистине инвентивную формулу безопасности на Ближнем Востоке, гарантами которой должны были выступить Турция и Пакистан при участии США. Именно Пакистан и Турция являлись в тот момент главными субъектами военно-финансовой помощи США в регионе. Согласно данным сенатского комитета по международным делам, помощь для Пакистана составляла 26 млн долл. в год (20 млн долл. – на модернизацию вооружений, 6,7 млн долл. – на техническое обслуживание), Турции (финансовая поддержка поступала по каналам НАТО) – 70 млн долл.[84]

Оговаривалось также условие дальнейшего расширения блока за счет Сирии и Ирака[85]. Новый блок должен быть основан на союзническом пакистано-турецком договоре (подписан в апреле 1954 г.) и должен охватить гораздо более широкий, чем Ближний Восток, регион, а именно часть Южной и Центральной Азии[86].

Идея создания Северного Яруса обороны затрагивала сразу несколько пластов международных отношений в Азии.

На военно-стратегическом уровне инициатива Даллеса вписывалась в концепцию так называемого нового взгляда Пентагона. На практике это означало, что американские базы должны создаваться в непосредственной близости к границам СССР, а их охрана должна возлагаться на вооруженные силы стран региона[87].

На региональном уровне план Даллеса касался прежде всего проблемы выделения регионального лидера, на которого западные державы могли бы ориентироваться для дальнейшего выстраивания более сложной модели безопасности.

Турция, традиционно испытывавшая патерналистские чувства по отношению к территориям, некогда входившим в Османскую империю, после вступления в НАТО стала рассматривать себя как «уполномоченного Западом» в решении принципиальных вопросов региона. Именно этим объясняется ее активное участие во всех внешнеполитических инициативах Лондона и Вашингтона в регионе.

Участие Пакистана в создаваемом Северном Ярусе Обороны было вполне логично. Будучи крупной исламской страной на территории Южной Азии, Пакистан также испытывал патерналистские чувства по отношению к своим мусульманским соседям по Центральной Азии и Ближнему Востоку. Так, Пакистан активно поддерживал режим Моссадыка в Иране, что вызывало озабоченность в рядах членов Арабской Лиги, многие из которых были представителями ближневосточных государств. Стремление к «мусульманской унификации» по сценарию Карачи невольно вызывало ревность у Египта. Неудачная попытка Пакистана организовать в 1952 г. съезд представителей арабских государств Ближнего Востока, Афганистана, Индонезии, Ирана, Ливии и Турции закончился провалом[88]. Но вместе с тем этот шаг стал знаковым для Пакистана, обозначив его притязания на роль лидера в мусульманском мире.

В отличие от Турции Пакистан испытывал трудности экономического характера, которые в итоге привели к попаданию Пакистана в внешнеполитическую орбиту Вашингтона. Продовольственный кризис 1952–1953 гг. был смягчен американской экономической помощью. Политической базой для американского влияния на Пакистан стали предварительные американо-пакистанские переговоры о заключении военного договора, подписанного в итоге 25 февраля 1954 г.[89]

В военном отношении Турция и Пакистан были не так слабы по меркам Ближнего Востока. Согласно условиям подписанного в 1947 г. договора о переподготовке турецких войск, к 1954 г. в составе армии Турции было 375 тыс. хорошо обученных солдат и офицеров. На вооружении – американские средние танки «Паттон М-47», бомбардировщики F-84. Армия Пакистана представляла собой гораздо более эклектичное образование, сухопутные войска созданы на базе английских корпусов. Военная техника, стоявшая на вооружении, была смесью британских, чешских, швейцарских и шведских образцов вооружения. ВВС Пакистана состояли из нескольких тяжелых американских бомбардировщиков типа «Галифакс», ВМС – из 4 крейсеров и нескольких миноносцев времен Второй мировой войны. Однако в тот момент армиям Турции и Пакистана в военном отношении в составе Северного Яруса Обороны никто не мог составить конкуренции.

Для сравнения: армия Ирака едва составляла 40 тыс. чел., ударные силы Иордании, так называемый Арабский Легион, – 20 тыс., Сирии – 10 тыс. Иран же, будущий член Багдадского пакта, имел армию в 150 тыс. чел. И именно Иран рассматривался Даллесом как необходимое недостающее звено в будущем оборонном блоке[90].

Выбор Турции и Пакистана в качестве стран-учредительниц Северного Яруса Обороны породил неоднозначную реакцию среди всех стран региона. По сути, план Даллеса пересматривал существовавшую иерархию стран в регионе, ставя перед каждым государством сложный вопрос нового самоопределения.

Крайне негативно о плане отозвался премьер-министр Индии Д. Неру, заявивший, что план Даллеса превращает Азию в «зону войны»[91]. Афганская сторона также негативно отозвалась о плане Даллеса, заявив, что усиление Пакистана приведет к силовому решению «пуштунского вопроса» в пользу Карачи.

На закрытых заседаниях комитета Сената по международным отношениям американские сенаторы не раз отмечали, что после обретения независимости Пакистан начал проводить потенциально агрессивную политику в отношении ближайших соседей, прежде всего Индии, что, по мнению членов комитета, требовало обязательной нейтрализации. Так, на прошедшем 21 июля 1954 г. заседании комитета по проблемам Ближнего Востока приглашенный в качестве эксперта глава департамента Южной Азии в Государственном департаменте Дональд Кеннеди высказал мнение о том, что «хотя с 1949 г. в зоне индо-пакистанского конфликта не было замечено вспышек насилия, ситуация в Кашмире настолько нестабильна, что может перейти в активную фазу в любой момент, особенно если мы будем иметь в виду сильные юнионистские настроения в правящих кругах Карачи»[92].

Напротив, положительно к плану создания Северного Яруса Обороны отнеслись в Тегеране. Установившийся диалог в отношениях США и Ирана после свержения Моссадыка 19 августа 1953 г. делал Иран «кандидатом № 1» в дальнейшем расширении блока. Традиционно настроенный прозападно Ирак также положительно отнесся к инициативе Вашингтона.

Премьер-министр Иордании Аль-Джамали оказался в весьма сложном положении. Подписав контракт с Вашингтоном о военных поставках, он вместе с тем не желал полного разрушения внутриарабского Коллективного пакта, подписанного на базе Арабской Лиги. Ярко выраженная поддержка плана Северного Яруса Обороны могла создать предпосылку для выхода и без того сильно тяготевшего к Англии и США Ирака из пакта с дальнейшей перспективой вхождения в союз с Турцией и Пакистаном. Подтверждением этих опасений стал подписанный 22 апреля 1954 г. американо-иракский договор о поставках вооружений из США[93].

Однако самым важным вопросом в данном случае была реакция Египта. Проект Даллеса по созданию Северного Яруса Обороны объективно пересматривал существовавший на протяжении второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. английский план радиальной обороны вокруг баз в районе Суэцкого канала (так называемое Большое кольцо), замещая его новой северной зоной стратегической обороны. Появившись как альтернатива Суэцкой системе обороны в регионе, план Даллеса ориентировался на региональные государства и тем самым проводил черту размежевания на два лагеря: формально прозападный и египетский (проникнутый духом арабского национализма). Будучи усиленным по воле американской стороны, это размежевание в дальнейшем станет почвой для роста нестабильности в регионе во второй половине 1950-х гг. В подтверждение этому министр иностранных дел Египта Мухаммед Фавзи заявил, что «все эти меры направлены против Египта»[94]. Но точка зрения министра иностранных дел Египта не была выражением коллективного мнения правящей верхушки Египта. В марте того же года Г. А. Насер сделал заявление, в котором подчеркнул, что он «склонен рассматривать новый турецко-пакистанский договор как положительный шаг на пути пресечения коммунистической угрозы в регионе»; вместе с тем Насер считал для Египта неактуальным вхождение в блок до тех пор, пока не будет решен вопрос о пребывании англичан на территории военных баз в районе Суэца[95].

Новый план Даллеса, еще не ставший политической реальностью, уже тогда обнажил все старые проблемы региона, к которым постепенно добавились и новые, главной из которой были растущие амбиции Египта на гегемонию.

План создания Северного Яруса Обороны нес новые элементы и для политики Великобритании в регионе. Во-первых, план Даллеса распространялся на «святая святых» внешнеполитической системы Англии, а именно на Британское Содружество. Испытывая и без того массу сложностей в послевоенных отношениях с бывшими доминионами и колониями, Англия столкнулась с неожиданным сюрпризом со стороны своего союзника по «англоязычному союзу» – США[96].

И действительно, США, преследуя цель обороны и успокоения ближневосточного региона, выбрали такое решение, которое грозило Великобритании невольным умножением проблем и противоречий в рамках Британского Содружества, а также замораживанием англо-египетских противоречий по вопросу баз в районе Суэца. Забегая вперед, оговоримся, что именно это противоречие так и не было решено, и именно оно стало одной из причин Суэцкого кризиса 1956 г.

В терминах стратегического планирования план Северного Яруса Обороны противоречил английскому видению модели региональной безопасности на Ближнем Востоке. Исходя из соображений о принципиальной важности Суэцкого канала британские стратеги упорно старались выстроить линию обороны так, чтобы район Суэца был в зоне ее непосредственного покрытия. Именно в это время министерство обороны Великобритании публикует доклад «Оборона Ближнего Востока»[97], где основой стал принцип кругообразной обороны, эпицентром которой является именно зона английских баз в районе Суэца. План Даллеса предлагал принцип альтернативных оборонных колец, не предусматривающих включение в них зоны Суэцкого канала.

Сравним тысячекилометровый радиус зоны охвата оборонного кольца с центром в районе Суэца, – это зона Хартума (Судан), Стамбула (Турция), Басры (Ирак), Бенгази (Ливия), всего Восточного Средиземноморья и части Красного моря, т. е. Ближний Восток в его максимально широкой трактовке. Оборонные кольца, образованные Турцией и Пакистаном в качестве их эпицентров, суммарно покрывают территорию Будапешта, Днепропетровска, Харькова, Волгограда (Сталинграда), Баку, Ташкента, Алма-Аты, бассейна рек Дон, Донец, Днепр, а также территорию Дели и Бомбея, т. е. большая часть территории покрытия – это стратегически важные нефтеносные и газоносные провинции СССР; эти же территории рассматривались Объединенным командованием начальников штабов как зона начала советского проникновения на Ближний Восток[98].

Фактическое самоустранение от посредничества в решении англо-египетского спора путем его увязки с идеей построения коллективной оборонной организации, вариант решения проблемы, характерный для периода пребывания в Белом доме Г. Трумэна, оставлял Великобритании лишь неоколониальные, «силовые» аргументы в борьбе с неуступчивым Насером.

План Даллеса стал отображением усиливавшейся биполярной логики, которую раньше всех смогли уловить сверхдержавы – США и СССР. Основная идея, которой руководствовались США, заключалась в том, что принципиально главной целью на данный момент была гарантированная защита региона от возможного коммунистического проникновения. Самым верным и одновременно простым для США (но никак не для Великобритании) решением было образование блока на основе партнерских отношений с абсолютно лояльными и одновременно антикоммунистическими государствами Ближнего Востока и смежных с ним регионов. Эту точку зрения поддерживали члены комитета по международным делам в сенате Л. Смит (штат Висконсин) и В. Проути (Вермонт)[99].

Дж. Ф. Даллес посчитал для США невозможным продолжать распутывать «арабский клубок», в то время когда может состояться советское проникновение в регион, которое в итоге повлияет на мировой баланс сил в противостоянии капиталистической и социалистической систем.

Вопреки тому, что инициатива визуально перешла в руки американской стороны, Лондон не собирался терять свои позиции в регионе. 6 января 1954 г. Форин-офис направил в Вашингтон телеграмму, содержащую ряд вопросов по поводу американского видения развития региона в целом и проблемы создания Северного Яруса Обороны в частности. В ответном письме помощник главы департамента Ближнего Востока, Южной Азии и Африки Джирниган высказал мысль о том, что пакистано-турецкий договор апреля 1954 г., по мнению Госдепартамента, – хорошая база для создания более широкой оборонной организации при включении в последнюю Ирана и Ирака. По его мнению, существовали серьезные предпосылки для положительного результата таких размышлений. Проблема участия стран Запада в организации также находилась в поле зрения Госдепартамента, однако вопрос непосредственного членства США рассматривался в Вашингтоне в качестве дальней перспективы – «надо было дать возможность странам региона дебютировать в органиазции самостоятельно»[100].

Заинтересованность Великобритании в новой инициативе Даллеса прямо говорила о том, что Лондон не исключает возможных вариантов военно-политического присутствия в регионе, официально оставаясь приверженным принципу Суэцкой модели безопасности. К рассмотрению нового плана Лондон подталкивали неудачно складывающиеся англо-египетские переговоры о военных базах в районе Суэца. Этот вопрос давно стал головной болью для кабинета У. Черчилля, о чем премьер-министр не раз писал в частной переписке с Д. Эйзенхауэром, называя эту проблему «ближневосточным патом»[101]. Надо сказать, что в кабинете Черчилля наметилось размежевание по вопросу о линии поведения относительно переговоров с Египтом. Сторонниками жесткой линии в отношениях с Египтом были сам У. Черчилль и заместитель министра иностранных дел С. Ллойд; более мягкую линию в отношении пересмотра англо-египетского договора проводили глава Форин-офис Э. Иден и его помощник И. Шакберг.

Начав с проведения консультаций на дипломатическом уровне, Лондон приступил к зондированию вопроса о своем участии в создаваемой организации. Первый запрос был направлен в Анкару в январе 1954 г. Турецкая сторона дала достаточно сдержанный ответ, заявив, что Великобритания, безусловно, может принимать участие в консультативных совещаниях в процессе создания блока[102].

Предвосхищая эту линию Великобритании, США также выступили с аналогичной инициативой, заявив 23 января того же года, что «цель создания modus vivendi в отношениях с Великобританией, Францией и США по вопросу создания Северного Яруса Обороны является главным мотивом для Вашингтона»[103]. В качестве вероятного негативного эффекта, вызванного игнорированием желаний Лондона участвовать в блоке, Госдепартамент усматривал возникновение проблемы трений между странами внутри НАТО.

Таким образом, уже на предварительной стадии создания Северного Яруса Обороны, трансформировавшегося впоследствии в организацию Багдадского пакта, Вашингтон избрал для себя тактику лавирования между интересами всех заинтересованных сторон с тем, чтобы в итоге решить свои проблемы стратегического характера.

Вторая половина 1953 г. прошла под знаком налаживания связей между участниками будущего блока – Турцией, Пакистаном, Ираком и Ираном.

Инициатива исходила от самих будущих участников. Так, в докладе посла США в Турции Уоренна говорилось о том, что в сентябре 1953 г. генерал-майор Айюб Хан, командующий сухопутными войсками Пакистана, и министр обороны Пакистана Искандер Мирза сделали заявление, в котором сообщили, что видят будущий Северный Ярус Обороны как союз Турции, Пакистана, Ирака и Ирана. Однако, по их мнению, окончательное решение о создании блока не может быть принято без санкции Вашингтона[104]. Пакистанские генералы говорили также о том, что, по их мнению, Великобритания слишком долго пыталась примирить арабские страны Ближнего Востока, что шло в ущерб безопасности региона[105].

В центре внимания Вашингтона оказалась проблема притягивания Ирака к новой оборонной схеме. Еще в апреле 1953 г. на Лондонской встрече премьер-министр Турции Мендерес провел переговоры с принцем Нури Саидом о перспективах возможного присоединения Ирака к Северному Ярусу Обороны[106].

Лидеры четырех держав были убеждены в том, что гарантией и базой для Северного Яруса Обороны должна была стать экономическая и военная помощь со стороны США. Эта перспектива вписывалась в видение Вашингтона, считавшего, что именно финансовые дотации смогут крепко привязать страны-участницы Северного Яруса Обороны к выполнению американских стратегических планов[107].

После завершения фазы концептуализации нового блока предварительный текст пакистано-турецкого соглашения появился в документации Госдепартамента уже в феврале 1954 г.[108] 2 апреля 1954 г. между пакистанской и турецкой сторонами был подписан договор о сотрудничестве[109]. Наряду с пунктами о мирных намерениях сторон в тексте содержалась поправка о том, что договор является открытым для присоединения третьей дружественной Пакистану и Турции стороны, а также ряд пунктов о сотрудничестве в военной сфере, включая обмен информацией, логистику и поставки вооружений[110].

Дабы избежать чрезвычайно стремительного развития событий в регионе, Великобритания порекомендовала Ираку воздержаться от поспешного присоединения к пакистано-турецкому договору, что могло вызвать негативную реакцию в Каире[111]. США советовали иракским властям повременить с присоединением до тех пор, пока будет подготовлено общественное мнение в самом Ираке, а главное – пока пакистано-турецкому договору не будет придан «нейтральный» имидж в глазах ближневосточных элит и прежде всего Израиля[112].

Таким образом, с подписанием турецко-пакистанского договора был институционально закреплен стремительный процесс перегруппировки сил и их размежевания на Ближнем Востоке 1950-х гг.

Незадолго до подписания пакистано-турецкого договора точку в долгом дипломатическом споре между Англией и Египтом поставило соглашение о выводе английских войск из зоны Суэцкого канала, прелиминарный вариант которого подписан 27 июля 1954 г.[113] Вывод войск должен был проводиться в течение 20 месяцев c пропорциональным уменьшением выводимого числа войск Ее Величества с 22 % в течение первых четырех месяцев до 75 % к шестнадцатому месяцу и 100 % к двадцатому месяцу после подписания договора[114].

И хотя в прессе договор был назван «победой Великобритании» и «соглашением, закрепившим новое военное мышление ядерного века»[115], в локальном масштабе такой исход событий стал серьезным элементом, подрывающим положение Великобритании в регионе.

В публичных выступлениях Г. А. Насер не скрывал, что упразднение военной базы Великобритании в зоне Суэцкого канала для революционного Египта – это вопрос стратегической важности. Однако речь шла и об идейной состоятельности насеризма как политической доктрины развития. На страницах своей программной работы «Философия революции» лидер Египта от лица народа подчеркивал, что «мы начали изгнание англичан, потому что их присутствие на нашей земле сказывается на процветании нашей Родины и сбивает нас с верного пути <…> политической и экономической свободы»[116]. Такое красноречие недвусмысленно говорило о политическом настрое официального Каира.

Окончательно текст договора подписан 19 октября 1954 г. в Каире. Действительным он должен был считаться в течение семи лет с момента подписания его сторонами. Документ полностью аннулировал статьи англо-египетского соглашения от 26 августа 1936 г. Статьи 4 и 5 предусматривали право Великобритании пользоваться инфраструктурой и портами Египта в случае «нападения извне». В категорию «нападающего» не включались страны Арабской Лиги и Израиль, – это было оговорено в приложении к договору. Согласно статье 7 право технической остановки с целью ремонта и дозаправки на территории Египта имели ВВС Великобритании[117].

При том, что договор юридически закреплял процесс ухода Великобритании из Египта, срок 20 месяцев, который оговаривался в договоре, предоставлял Англии время для дипломатического маневра. Дальнейшие события показали, что Великобритания предприняла такого рода попытку.

В одном из частных писем У. Черчилля президенту США Д. Эйзенхауэру английский премьер-министр писал: «Мы дошли до той точки, когда нам уже не страшен ни Нагиб, ни мы сами»[118]. Эта фраза хорошо иллюстрирует перелом в политическом видении картины региона, который произошел с правящей английской верхушкой и с самим У. Черчиллем, представителем еще довоенной формации политиков. Осознав невозможность силового решения вопроса в пользу Великобритании, Черчилль в одном из разговоров с министром иностранных дел Иденом сказал: «Если мы не в силах навязать свою волю, мы должны вступить в переговоры»[119].

Можно полагать, что англо-египетский договор июля— октября 1954 г. стал знаковым для английской внешней политики в регионе. Именно с момента его подписания Англия начинает поиск новых путей сохранения своего статуса в регионе, что на практике означало вписывание британских внешнеполитических устремлений в новый ближневосточный контекст, в котором события уже стали развиваться по американскому сценарию.

Вашингтон в этот период интересовали прежде всего условия военных соглашений с Пакистаном и Ираком. Военный договор с Пакистаном США подписали 19 мая 1954 г.[120], аналогичный договор с Ираком – 21 августа того же года[121]. Договор с Ираком имел более важное для Вашингтона значение, в первую очередь с точки зрения заполнения «вакуума силы» на территории между Турцией и Пакистаном. Хотя официальный Вашингтон предостерег Ирак в июле 1954 г. от поспешных шагов по присоединению к создаваемому Северному Ярусу Обороны, по дипломатическим каналам прямое предложение вступить в новый блок прозвучало от Берри, посла США в Ираке 17 февраля 1954 г., т. е. еще до подписания официального пакистано-турецкого договора[122].

Таким образом, Вашингтон de facto создал предпосылки для расширения количества участников Северного Яруса Обороны до трех государств. Включение Ирака во внешнеполитическую орбиту США объективно соответствовало плану Дж. Ф. Даллеса по постепенному вхождению в блок представителей арабского Ближнего Востока[123]. В качестве демонстрации реальности своих намерений в отношении стран Ближнего Востока в бюджет 1954 г. Белый дом заложил 194 млн долл. на оказание технической помощи странам региона[124].

Новый вектор в международных отношениях Ближневосточного региона набирал силу по мере осознания Египтом своих притязаний на региональную гегемонию. Начавшиеся в августе 1954 г. переговоры между представителями Египта и Ирака не стали откровением для стран Запада (ЦРУ уведомляло Госдепартамент США об этих намерениях Египта еще в мае 1954 г.[125]). Однако сама заявка Каира на построение альтернативной модели безопасности в регионе на базе автохтонного союза и без всякого вмешательства со стороны Запада уже говорила о многом. На более раннем этапе в Госдепартаменте считали, что о своем истинном отношении к проекту создания Северного Яруса Обороны Египет даст понять только после окончания англо-египетского спора о базах в районе Суэца. В то же время США положительно оценили перспективы присоединения Египта к модели. Однако решение спора не принесло ясности, а скорее приумножило непредсказуемость действий Каира.

В ходе переговоров иракского принца Нури Саида и египетского министра госбезопасности Салаха Салима были озвучены идеи создания Коллективного оборонного арабского пакта согласно статье 51 устава ООН (гарантирующей право на коллективную самооборону) при условии возможности вхождения в него государств из других регионов[126]. План Нури, поддержанный Салимом, хотя и говорил о возможности вхождения в него стран Запада, однако изначально ограничивал их участие техническим содействием. По параметрам план Нури предполагал фактическую замену модели Северного Яруса Обороны на базе пакистано-турецкого соглашения схожей моделью, но на базе египетско-иракского соглашения. Проект невольно напоминал идею Ближневосточного командования. Блок официально носил антикоммунистическую направленность[127].

В итоге план не имел в краткосрочной перспективе ничего негативного для стран Запада, вопрос заключался скорее в престиже и статусе Египта и Ирака[128]. Однако даже на этом примере видны ростки тенденций к размежеванию в регионе, которые достигнут пика в ходе затяжного Ближневосточного кризиса 1956–1958 гг.

Хотя египетско-иракские переговоры не принесли осязаемых результатов, США посчитали невозможным ждать развития событий по другому, нежели им хотелось, сценарию. Вашингтон и Лондон усиливают давление на Ирак по вопросу о его официальном присоединении к пакистано-турецкому соглашению 1954 г. с перспективой дальнейшего создания полноценной региональной военно-политической организации.

Как и на первом этапе создания блока, т. е. в период подготовки пакистано-турецкого договора, Вашингтон предпочел действовать посредством активного вовлечения в свои планы Турции.

В январе 1955 г. турецкий премьер-министр Аднан Мендерес совершил официальный визит в Багдад. На встрече были подняты четыре группы вопросов: непосредственные условия будущего договора, сроки его действия, транзит войск и вооружений, проблема дальнейшего расширения блока. В конце переговоров стороны заявили, что планируют подписать в краткосрочной перспективе договор о взаимной безопасности[129].

В финальном коммюнике был затронут и принципиальный вопрос – стороны обращались к Великобритании и США с предложением о сотрудничестве на аналогичных условиях.

Предложение объективно отвечало интересам Великобритании. Дело в том, что в 1957 г. истекал срок англо-иракского соглашения 1937 г. о праве пользования Англией военными базами Эль-Хаббания и Шуяба. Пересмотр аналогичного договора от 1936 г. с Египтом привел к тому, что Англия фактически потеряла свой «бастион силы» в регионе. Потеря политического влияния в Ираке стала бы настоящей катастрофой для политики Англии на Ближнем Востоке и подвела бы черту под ее региональными экономическими и политическими амбициями. Таким образом, Лондону нужно было срочно обновить свой договор с Ираком на любых приемлемых для себя условиях. Об этом прямо говорил в своих мемуарах Селвин Ллойд, министр обороны, а затем глава Форин-офиса в кабинете Идена[130].

К тому же принц Нури Саид имел в арабском мире имидж англофила; новое сближение с Великобританией могло бы элегантно внушить панарабистскому Египту отвращение к Ираку. Уже в августе 1954 г. Египет провел переговоры с иракской стороной, пытаясь создать систему региональной безопасности на базе арабских государств.

Однако британский Форин-офис не питал иллюзий насчет перспектив такого выхода из ситуации. Ивлин Шакберг, заместитель Э. Идена по министерству, курировавший ближневосточное направление, высказывал сомнение по поводу вхождения Великобритании в ближневосточный блок без участия в нем Египта[131].

В Вашингтоне к перспективам турецко-иракского договора отнеслись исключительно положительно. Во-первых, этот договор отвечал концепции Даллеса о постепенном расширении количества членов Северного Яруса Обороны, один из которых обязательно должен был быть представителем арабского мира. Во-вторых, в отличие от Лондона, Вашингтон не видел предпосылок к включению в блок Египта и поэтому не считал нужным прикладывать для этого усилия. И в‑третьих, ситуация вокруг Северного Яруса Обороны развивалась таким образом, что блок по структуре напоминал организацию Манильского пакта[132], когда региональному национализму ряда стран было придано антикоммунистическое звучание, а участие США в самом блоке не налагало на них ни финансовых, ни политических обязательств. Такой сценарий развития объективно соответствовал интересам США.

На прошедшей 19 января 1955 г. пресс-конференции Джон Фостер Даллес положительно отозвался о перспективах заключения договора между Ираком и Турцией. Однако в министерском докладе, датируемом той же датой, госсекретарь выразил глубокую озабоченность по поводу включения Ирака в новую систему безопасности, так как, по его мнению, Ирак не располагает на данный момент необходимым уровнем осознания своих планов, а главное, его присоединение к блоку Пакистана и Турции может вызвать серьезное раздражение Израиля[133].

Событие вызвало комментарии и на региональном уровне. 22 января 1955 г. в Каире прошла конференция премьер-министров арабских стран. Действия Нури Саида осудили делегации Египта и Сирии. Однако делегация Ливана, к большому удивлению собравшихся, выразила поддержку действиям Ирака[134]. На конференции вновь было продемонстрировано, что Ближний Восток середины 1950 х гг. – это далеко не гомогенная политическая зона, а регион, в котором существуют разные группировки государств с далеко не одинаковым видением перспектив развития.

Внутри самой правящей верхушки Ирака также понимали, что рискуют многим. В каком-то смысле Ирак был заложником своей истории и географического положения, находясь фактически на стыке нескольких регионов. Будучи неотъемлемой частью арабского Ближнего Востока, Ирак традиционно имел хорошие отношения с Турцией, что было закреплено договорами 1926, 1937, 1942 гг. Эти проблемы стали темой обсуждения кабинета министров Ирака на заседании 19 января 1955 г.[135]

Египет в качестве мер по недопущению вхождения Ирака в антиегипетский (как считали в Каире) блок провел информационную атаку против Нури Саида в египетских и сирийских СМИ, а также попытался спровоцировать кризис внутрирегиональной системы Арабской Лиги, пригрозив выходом из организации в случае подписания договора между Турцией и Ираком.

В итоге договор между Ираком и Турцией был все же подписан в Багдаде 24 февраля 1955 г.[136] В историю это соглашение вошло как Багдадский пакт. Турецкую сторону на подписании представляли президент Селал Баяр, премьер-министр Аднан Мендерес, министр иностранных дел Фуад Курпюлю; иракская сторона была представлена королем Ирака Фейсалом II, премьер-министром (принцем) Нури-Саидом, министром иностранных дел Бархуннадином Баш-Аяном. Статья 1 говорила о том, что согласно статье 51 Устава ООН пакт создается с целью поддержания безопасности в регионе. Формулировка статьи 5, посвященной правилам присоединения к соглашению, составлена так, что de facto преграждала путь Израилю к присоединению. В ней говорилось, что этим правом обладает лишь государство, признанное обеими сторонами. Согласно статье 6 на базе соглашения Ирака и Турции должен был быть сформирован постоянный Совет на уровне министров иностранных дел стран-участниц, однако произойти это должно было тогда, когда число участников блока достигнет четырех. Пакт объявлялся действительным на протяжении пяти лет, с правом каждого государства на свободный выход из пакта с предварительным условием объявления о своем решении за 6 месяцев[137].

В истории 1950-х гг. Ближнего Востока создание в феврале 1955 г. Багдадского пакта стало безусловным водоразделом. Если до его подписания независимая линия Египта во главе с Г. А. Насером лишь набирала силу, и египетский лидер не исключал вероятность сотрудничества со странами Запада, включая даже участие в Северном Ярусе Обороны, то после подписания пакта позитивный нейтрализм обернулся для Запада фактической утратой контроля над действиями Египта с его последующей переориентацией на СССР. В региональном масштабе пакт фактически подписал смертный приговор лидерам Ирака во главе с Нури Саидом. На Ближнем Востоке 1950-х гг., наполненном идеями панарабизма, действия Ирака не могли быть интерпретированы никак по-другому, нежели предательство.

И без того антииракский режим Насера проводил политику дипломатической изоляции Ирака в рамках ближневосточной подсистемы международных отношений. Стоит сказать, что и другие государства арабского мира имели ряд политических претензий к Ираку. Саудовская Аравия традиционно недолюбливала Ирак из-за династического противостояния Хашимитов и Саудитов. Сирия и Ливан испытывали опасения, что после подписания пакта Ирак усилится настолько, что будет претендовать на земли так называемого Плодородного Полумесяца, что не исключало и силовой сценарий решения вопроса по отношению к Ливану и Сирии. Даже династически родственная Иордания не могла присоединиться к Ираку в силу наличия на его территории большого числа палестинских беженцев. Именно вышеперечисленные государства станут участниками ОАР, созданной Насером в октябре того же года.

С осуждением действий Ирака выступила и член НАТО Франция. Во-первых, французские элиты традиционно с ревностью относились к дипломатическим инициативам Великобритании в колониальном мире (во второй половине ХХ в. под ним подразумевались страны «третьего мира»). Во-вторых, Франция никак не желала поглощения Багдадским пактом своих бывших доминионов, Сирии и Ливана, которые не переставали быть зонами ее политического влияния. В-третьих, правительство Франции считало, что создание Багдадского пакта скорее подхлестнет волну недовольства и размежевания в арабском мире, нежели будет содействовать его безопасности, к тому же в Париже предсказывали и негативную реакцию со стороны Израиля.

Для Ирака Багдадский пакт действительно обернулся изоляцией в арабском мире. Теперь Ирак мог двигаться лишь в фарватере действий Запада. 26 февраля, выступая перед парламентом, принц Нури Саид выразил надежду на то, что к пакту присоединятся Иран, Пакистан, Англия и США[138].

Уже в марте 1955 г. Великобритания выразила желание присоединиться к Багдадскому пакту. Новый премьер-министр Великобритании Энтони Иден с большим энтузиазмом смотрел на перспективы присоединения к Багдадскому пакту. Иден видел в пакте прежде всего меру по замене соглашения с Ираком от 1930 г. Мотив безопасности как таковой для британского руководителя в тот момент имел меньшее значение[139].

4 апреля 1955 г. Англия подписала договор с Ираком, ставший, по сути, заменой договора 1930 г. (главный аргумент Идена, который он использовал для создания положительного имиджа нового соглашения[140]). Согласно новому договору ВВС Великобритании сохраняли за собой право использования баз Хабания и Шуйяба, Маргил. Статья 5 определяла тесное сотрудничество Англии и Ирака «для обороны» территории Ирака, включая подготовку военных кадров. Статья 8 регламентировала оказание прямой военной помощи Ираку со стороны Великобритании в случае вооруженного нападения или угрозы нападения. Великобритания также брала на себя обязательства по сооружению на территории Ирака системы противовоздушной обороны. Вся собственность Великобритании, находившаяся в ее владении согласно договору 1930 г., продолжала оставаться у британской стороны[141].

30 апреля 1955 г. иракско-британский договор был дополнен двусторонним Соглашением о финансовой помощи. Согласно условиям договора Великобритания вносила в образованный сторонами Фонд взаимной поддержки 150 тыс. ф. ст. для создания действенных механизмов двусторонней деятельности в целях поддержания безопасности в регионе[142]. Используя эти же механизмы денежного перевода, 20 декабря 1955 г. согласно условиям договора от 4 апреля 1955 г. британская сторона перечисляла в Багдад в качестве компенсации за пользование военными базами 1 млн 375 тыс. ф. ст. с последующим доведением ее в течение 1956–1957 гг. до 2 млн 380 тыс. ф. ст.[143]

Важно сказать о позиции, которую заняли США после подписания англо-иракского соглашения. В Госдепартаменте считали, что теперь, когда создана необходимая база из договора Турции с Пакистаном, Ираком, а также Англии с Ираком, главной целью становится «стягивание» этих трех линий воедино при параллельной работе по вовлечению в пакт Ирана[144]. По мнению экспертов Госдепартамента, США должны продолжать следовать практике «игры на дистанции», когда все нити управления фактически были в руках США, однако одновременно с этим они не несли никаких обязательств, закрепленных документально. В пользу этой тактики говорила и ситуация в регионе. Градус антизападных настроений там постоянно повышался, что объяснялось прежде всего антибританскими и антиамериканскими настроениями[145].

19 апреля к Багдадскому договору Турции и Ирака присоединился Пакистан[146]. Линия по завершению создания блока должна была осуществиться присоединением к пакту Ирана.

11 октября 1955 г. премьер-министр Ирана Хоссейн Ала направил письмо премьер-министру Ирака Нури Саиду, в котором объявлял о присоединении Ирана к Багдадскому пакту. 3 ноября иранское правительство вручило все документы о присоединении к Багдадскому пакту. Вхождение иранской стороны в новую систему безопасности означало замыкание так называемой нефтяной линии Ирак – Иран, стран, обладавших не только значительными запасами нефти, но и имевших выгодное стратегическое положение[147].

Учредительная сессия Багдадского пакта состоялась 21–22 ноября 1955 г. в Багдаде. В ней участвовали: от Ирана – премьер-министр Хоссейн Ала, от Пакистана – премьер-министр Чоудхури Моххамед Али, от Турции – премьер-министр Аднан Мендерес, от Ирака – премьер-министр Нури Саид, от Великобритании – министр иностранных дел Гарольд Макмиллан, а также американская делегация военных наблюдателей (адмирал Дж. Кесседи и генерал Ф. Каравей) во главе с послом США в Ираке Шольманом. Председательствовал Нури Саид.

Багдад был определен постоянным местонахождением организации Багдадского пакта, а представитель Ирана Халиди избран генеральным секретарем пакта.

В общих чертах организационная структура пакта, утвержденная на первой сессии, выглядела следующим образом.

Высшим органом пакта является постоянный Совет министров. Его заседания проходят на двух уровнях – правительственном (министерском) и на уровне представителей. На министерском уровне каждая страна-участница представлена премьер-министром или министром иностранных дел, на уровне представителей – послами. Сессии Совета министров собираются один-два раза в год. Представительство на сессиях происходит поочередно (в алфавитном порядке). Решения сессии Совета министров должны приниматься единогласно. Совещания на уровне послов происходят раз в две недели. При необходимости созываются дополнительные совещания. Официальный и рабочий язык Багдадского пакта – английский. Постоянный комитет Совета министров обеспечивает его регулярную работу в периоды между сессиями.

Секретариат.

Военный комитет заседает один-два раза в год (перед сессиями Совета). Комитет дает рекомендации Совету по военным вопросам, военному сотрудничеству и другим вопросам. Комитет также координирует военное планирование, осуществляемое Объединенной организацией военного планирования. Каждая страна представлена в военном комитете главнокомандующим вооруженными силами или начальником генерального штаба.

Комитет по связям при постоянной штаб-квартире пакта.

Комитет по борьбе с подрывной деятельностью («комитет безопасности») состоит из начальников управлений полиции, а также сотрудников разведок государств пакта. Комитет заседает раз в год. Он готовит рекомендации Постоянному Совету. Комитет состоит из подкомитета по радиовещанию и подкомитета по борьбе с подрывной деятельностью.

Экономический комитет. Включает четыре подкомитета: коммуникаций и общественных работ, по торговле, по здравоохранению, по земледелию и животноводству[148].

Институциональное оформление Багдадского пакта зафиксировало итоги усилий Великобритании и США по созданию системы региональной безопасности, которые они прилагали на протяжении второй половины 1940-х – первой половины 1950-х гг. при участии некоторых стран региона (речь идет прежде всего о Турции).

Состав блока и статус некоторых его участников стали во многом симптоматичны. Великобритания, столкнувшись с новыми политическими реалиями региона в первой половине 1950-х гг., была вынуждена отказаться от части своих привилегий (англо-египетское соглашение 1954 г.), однако вместе с тем не потеряла своего регионального статуса, вступив в Багдадский пакт на правах официального представителя англо-американского сообщества. США, исповедуя практику «игры на дистанции», стали непосредственным творцом Багдадской системы безопасности. Организация отвечала именно их первостепенным интересам в регионе.

Блок ориентирован на линию Северного Яруса Обороны, на чем изначально настаивали США; членами организации были государства, пользовавшиеся поддержкой прежде всего самих Соединенных Штатов. Как заметил один из ведущих американских историков-международников Джон Льюис Гэддис, конечный вид организации Багдадского пакта полностью коррелировал с видением реалий международной жизни Даллесом – Эйзенхауэром. Этот тандем политиков, в отличие от Трумэна – Ачесона, с момента прихода в Белый дом стал интерпретировать блоки, созданные при участии США, в первую очередь как звенья в цепи изоляции СССР, а потом – как военный блок[149].

Унилатерализм в действиях Вашингтона привел в итоге к усилению центробежных сил на Ближнем Востоке – арабскому национализму, распространению коммунизма, усилению Египта в региональном масштабе, размежевание региона на политические группировки.

5 мая 1955 г. ушел в отставку с поста премьер-министра У. Черчилль, находившийся на политическом олимпе Великобритании почти 30 лет. К весне 1955 г. пожилому лидеру консерваторов стало трудно находить общий язык с членами кабинета. Это вызывало раздражение со стороны правительства и Парламента[150]. Фактически уже с июня 1953 г., когда Черчилль перенес инсульт, здоровье премьер-министра пошатнулось, что серьезно сказалось на уровне работоспособности главы Великобритании. Пост премьер-министра занял бывший глава Форин-офиса Энтони Иден, с которым у Черчилля были весьма сложные отношения[151].

Э. Иден окончил факультет восточных языков в Оксфорде и был знатоком персидской культуры, что делало ближневосточное направление политики Великобритании личным приоритетом нового премьер-министра[152].

Первые шаги Идена на посту премьер-министра показали вполне осознанное стремление нового главы Великобритании дистанцироваться от политического наследия У. Черчилля. Такая тенденция не замедлила сказаться на модусе взаимоотношений Лондона с Вашингтоном.

Желание Энтони Идена действовать на территории Ближнего Востока самостоятельно стало очевидным к лету 1955 г. Британская сторона предложила массу усилий для создания Ближневосточного командования (МЕДО), проекта, так и не нашедшего поддержки среди арабских стран региона. На этом фоне в июле 1953 г. по инициативе Дж. Фостера Даллеса американская сторона подписала серию двусторонних договоров со странами Ближнего и Среднего Востока, что, по сути, противоречило идее создания Коллективного оборонного пакта на Ближнем Востоке. В период 1953–1954 гг. США подписали соглашения о военной и финансовой взаимопомощи со странами региона, оставив, таким образом, Лондон без каких-либо рычагов воздействия на ситуацию даже в рамках «особых» англо-американских отношений. Это означало утверждение независимой дипломатической линии США.

Создание организации Багдадского пакта, по мнению британской стороны, не вписало США в ближневосточную оборонную схему. Глава Форин-офиса Гарольд Макмиллан обратил внимание коллег на то, что, по его мнению, существовала принципиальная разница между индивидуальными действиями США на Ближнем Востоке и отказом вступить в организацию Багдадского пакта, сославшись на намерения оказать новому блоку всемерную финансовую и военную поддержку. Как выразился Макмиллан, «американцы просто сбежали из блока, создававшегося по их же инициативе»[153].

Соглашаясь с коллегой, заместитель главы Форин-офиса Энтони Наттинг заметил в своих мемуарах, что в этот период в Лондоне в отношении действий американцев на Ближнем Востоке воцарилось следующее отношение: «Давайте дадим этим новичкам пойти своим путем, а главное, дадим возможность сделать свои ошибки»[154].

Опыт дипломатического сотрудничества с США на Ближнем Востоке в 1952–1955 гг. едва ли можно занести в положительный баланс Уайт-холла. Э. Иден емко выразил свои ощущения: «При всей аргументации нашей стороны их концепция безопасности – это концепция Даллеса и никакая другая»[155].

События 1954–1955 гг. стали для политического видения Энтони Идена annus mirabilis, во многом изменившими отношение премьер-министра к администрации Эйзенхауэра. Иден начал сомневаться в целесообразности следования курсу «особых» отношений с США на территории Ближнего Востока. В 1954–1956 гг. Форин-офис предпринял попытку ведения самостоятельного ближневосточного курса, что, однако, окончилось неудачей. Умеренный унилатерализм Э. Идена привел его к «политическому самоубийству» (газетчики поспешили окрестить его «Suezide») и последующему уходу с поста премьер-министра.

Вступив в Багдадский пакт, страны Востока получили определенные политические выгоды. В первую очередь это касалось Турции. Став членом НАТО, Турция смогла проводить традиционную для нее политику патернализма в регионе, однако теперь уже с позиции проамериканских сил. Пакистан заручился поддержкой Запада, начав получать вооружение из США. Разрешение «пуштунского вопроса» в отношениях с Афганистаном стало для Карачи лишь вопросом времени. Иран, попав в орбиту политики Запада после свержения Моссадыка, был заинтересован в улучшении отношений с Англией и США.

Самым противоречивым вступление в Багдадский пакт оказалось для Ирака. В итоге Ирак стал изгоем в глазах большинства арабских стран Ближнего Востока; в стране быстро набирало силу националистическое и коммунистическое движение[156]. Более того, Ирак стал главным объектом нападок Насера, расценившим вступление в Багдадский пакт как вызов и желание официального Багдада занять место автохтонного лидера в рамках Ближневосточного региона[157]. Как показали события революции 1958 г., страны Запада не смогли гарантировать безопасность режима Хашимитов. Именно Ираку было суждено стать «слабым звеном» в конструкции Багдадской оборонной организации.

Шаги американской стороны, предпринимавшиеся в деле создания организации Северного Яруса Обороны, коррелировали и с военной логикой Пентагона первой половины 1950-х гг. Об этом аспекте ближневосточной политики США в официальных документах Государственного департамента содержится не так много информации[158].

Вместе с тем согласно техническим возможностям конца 1940-х – середины 1950-х гг. именно приграничные районы СССР стали главной зоной авиаразведки авиации США и стран НАТО.

Согласно данным, приводимым в статье ведущего научного сотрудника Института военной истории Министерства обороны РФ А. С. Орлова, американская военная разведка считала первоочередной задачей своей деятельности в 1950-е гг. изучение советской системы ПВО и приграничных аэродромов ВВС[159]. Как пишет US News and World Report, «c 1950 г. до конца 1960-х гг. США произвели от 10 до 20 тыс. шпионских полетов вдоль границ СССР»[160].

Одним из приоритетных направлений авиаразведки в этот период был Юг Советского Союза. Стратегические замыслы Вашингтона требовали определенной свободы действий на сопредельных с СССР территориях Восточного Средиземноморья и Ближнего Востока, что диктовало действиям официальной дипломатии США на Ближнем Востоке жесткую «логику втягивания» в сферу своего влияния крупнейших стран региона. Показательно, что именно на территории Ирана и Турции в 1954–1955 гг. Пентагон разместил мощные РЛС, призванные проводить разведывательную деятельность воздушного пространства Юга СССР.

Таким образом, создание организации Багдадского пакта стало отображением сразу нескольких ценностных установок в политике Великобритании и США в регионе.

Как уже было сказано, заключение Багдадского пакта подвело черту под процессом перегруппировки сил в регионе. Вторая половина 1955 г. показала, что весь Ближневосточный регион пришел в движение. Причиной тому были дипломатические англо-американские маневры, усиление внутрирегиональных трений и появление на карте региона принципиально нового игрока – СССР.

Уход из жизни И. Сталина в марте 1953 г. оказал влияние на властную вертикаль СССР. Приход к власти группы Маленкова – Кагановича, а затем Хрущева привел к постепенному обновлению внешнеполитического курса СССР в отношении послевоенных стран «третьего мира».

Н. С. Хрущев и его окружение внимательнее присматривались к значительному антизападному потенциалу во многих арабских странах[161]. В Отчетном докладе ЦК КПСС XX съезду партии (февраль 1956 г.), сделанном Хрущевым, содержалось не только разоблачение культа личности И. Сталина. Авторы доклада впервые уделили большое внимание «третьему миру», отмечая, что страны Востока стали принимать активное участие в решении судеб мира. В докладе было подчеркнуто, что «в отличие от довоенного периода, подавляющая часть стран Азии теперь выступает на мировой арене в качестве суверенных государств, отстаивающих свое право на самостоятельную внешнюю политику». «Международные отношения, – говорилось в докладе, – вышли за рамки отношений государств, населенных преимущественно народами белой расы, и начинают приобретать характер подлинно всемирных отношений»[162].

Об этом же говорилось и в резолюции съезда, в которой было впервые указано, что «силы мира» значительно умножились «в связи с появлением на мировой арене группы миролюбивых государств Европы и Азии, провозгласивших принципом своей внешней политики неучастие в военных блоках». В результате этого создавалась обширная «зона мира», включающая как социалистические, так и несоциалистические «миролюбивые государства Европы и Азии» и «охватывающая больше половины населения земного шара»[163].

Позже, на XXI съезде КПСС (январь – февраль 1959 г.), был сделан новый шаг в оценке «третьего мира»: большинство колониальных и полуколониальных стран, которые еще не так давно представляли «собой резервы и тылы империализма», перестали быть таковыми. Эти страны «борются против империализма и колониализма, за свободу и национальную независимость»[164].

На волне XX и XXI съездов в советской академической среде возникла так называемая теория социалистической ориентации. Согласно этой теории главными критериями для стран, вставших на путь некапиталистического развития, стали большие масштабы национализации средств производства, а также создание партий или союзов под социалистическими вывесками.

Как подчеркивал Е. М. Примаков, главным стимулом для создания теории «социалистической ориентации» было стремление укрепить радикальные режимы на Ближнем Востоке и одновременно убрать из-под их прицела местные коммунистические партии. Такая теоретическая выкладка говорила о прагматичности подхода к осуществлению политики Москвы в регионе, рассматривавшей в качестве возможного проводника политики СССР обладавшие реальной властью националистические режимы[165].

В пользу тактического выбора этой линии говорили и сами лидеры арабского национализма. Так, Г. А. Насер считал «арабский национализм» несовместимым ни с классовыми подходами, ни с диктатурой пролетариата. Специфическое понимание социализма проистекало именно из того, что «арабский социализм» рассматривался как категория арабского национализма. Как писал основоположник баасизма Мишель Афляк, «социализм – это инструмент, приспособленный для наших национальных условий и потребностей. Он не может рассматриваться в качестве основной философии или свода нормативных актов. Это только ветвь древа, именуемого национализмом»[166].

Какова была расстановка сил в регионе к середине 1955 г.?

Окончательно оформившийся Багдадский пакт стал центром притяжения прозападных сил в регионе. Это побудило к активным действиям Египет, начавший проводить курс на построение альтернативной системы безопасности в регионе, противопоставляя себя в региональном масштабе Ираку.

Исходя из тезиса о «внутреннем» арабском фронте противостояния в регионе Насер приложил усилия к созданию союза государств, недовольных политикой создания Багдадского пакта. 2 марта 1955 г. делегации Египта и Сирии подписали договор о неприсоединении к Багдадскому пакту и об учреждении Арабского оборонного и экономического союза, который был дополнен 2 октября 1955 г. договором о военном сотрудничестве[167]. В общих чертах сирийско-египетский пакт и оборонная организация, которая была образована на его базе по структуре и целям, походили на организацию Багдадского пакта[168].

Уже 6 марта к действиям Египта и Сирии присоединилась Саудовская Аравия. Договоры ратифицированы 20 и 27 октября 1955 г. соответственно. 21 апреля был также подписан дополнительный договор о сотрудничестве между Египтом, Саудовской Аравией и Йеменом[169].

Важно понять логику Г.А. Насера в этом вопросе. В беседе с Генри Буроэйдом, послом США в Египте, Насер говорил, что, по его мнению, Арабский Восток должен быть един для борьбы с общим врагом – Израилем. Однако создание организации Багдадского пакта «внесло сумятицу» в ряды арабов Ближнего Востока, затронув глубинные течения внутриарабского противостояния. По мнению Насера, Багдадский пакт ослабил арабов Ближнего Востока, поэтому тройственное соглашение Египта – Сирии – Саудовской Аравии – это не мера по противопоставлению Ираку, а мера по устрашению Израиля. Другой аргумент Насера заключался в том, что Багдадский пакт (Северный Ярус Обороны) концентрировал оборонные усилия на севере, однако юг Ближнего Востока, по мнению Насера, мог также стать зоной советского вторжения[170].

После переворота 1954 г., в ходе которого был свергнут бригадный генерал Адиб Шишакли, в Сирии установилась обстановка политической нестабильности. Борьба развернулась между партией Баас, коммунистами, настроенными против Хашимитов и Нури, с одной стороны, и правой группировкой Национальной и Народной партий, настроенных лояльно по отношению к Ираку, – с другой. Именно Сирия, по мнению экспертов Госдепартамента и членов сенатской комиссии по международным делам, была самой нестабильной страной Ближнего Востока[171]. В обстановке, когда в стране не было консенсуса по поводу дальнейшего политического курса, Сирия попала в орбиту панарабистской политики Египта.

Притязания Насера усилились после заключения контракта с Чехословакией о поставках вооружений в Египет и впоследствии в Сирию и Саудовскую Аравию. В принципе эту ситуацию было легко спрогнозировать. В докладах исполнительный секретарь Совета по национальной обороне Эвелин Глисон не раз говорил, что США рискуют завести переговоры о поставках оружия в Саудовскую Аравию и Египет в тупик. В этой ситуации, продолжал секретарь, арабские лидеры обратятся к СССР, предлагающему вооружение по более низкой цене и не регламентирующему условия поставок[172].

Конкретным событием, убедившим руководство Египта в необходимости наращивания своего военного потенциала, стали военные столкновения с войсками Израиля на территории подконтрольного Египту Сектора Газа в сентябре 1955 г. В ходе боев египетские войска потерпели ряд поражений от хорошо укомплектованных французской и американской техникой войск Израиля[173].

В итоге в сентябре 1955 г. между правительствами Чехословакии и Египта подписан торговый договор о поставках хлопка из Египта. «Троянский конь» (именно так называли контракт в западной прессе того времени[174]) фактически выступал прикрытием действительных целей контракта.

Контракт о поставках оружия из стран социалистического лагеря нарушил монопольное право стран Запада на поставки вооружения в регион. Будучи следствием недальновидности Вашингтона в отношениях с некоторыми государствами региона и результатом конкретных шагов Насера, контракт еще более дестабилизировал ситуацию в регионе, открыв путь к его стремительной милитаризации.

Для США это стало серьезным ударом по их интересам в регионе. Фактически договор был первой реальной попыткой проникновения СССР в регион Ближнего Востока, и этим в Вашингтоне были весьма озабочены[175]. Примечательно, что «проникновение» произошло именно на юге Ближнего Востока, а не на севере, где США и Великобритания так тщательно прорабатывали план обороны. Более того, СССР продемонстрировал гибкий и прагматичный курс в отношении страны, официально являвшейся одним из столпов Движения неприсоединения[176]. Начало поставок оружия из Чехословакии объективно создало материальный базис для радикализации линии Насера в диалоге со странами Запада. Именно этого, судя по протокам заседаний ЦК КПСС в тот период, добивалось руководство СССР[177]. Правдивость этого вывода доказал и ход событий Суэцкого кризиса 1956 г.

В этих условиях курс Вашингтона по отношению к Каиру начинает постепенно ужесточаться. В октябре 1955 г. Дж. Ф. Даллес готовит доклад для закрытого слушания в Госдепартаменте, в котором излагает свое видение дальнейшей политики США на Ближнем Востоке. В докладе говорилось, что текущая ситуация в регионе требует создания сфер влияния Великобритании и США, дабы более эффективно пресекать попытки советского проникновения. В качестве мер по «усмирению» Египта госсекретарь предложил организовать экономическую блокаду Египта, перекрыв экспортно-импортные каналы с Англией и Суданом[178].

Одновременно с этим в Вашингтоне разрабатывался план конфронтации с Египтом, причем рассматривался сирийско-египетский пакт как направленный откровенно против Багдадского. Предвосхищая дальнейшее расширение сферы влияния Насера, в Госдепартаменте постановили, что усилия США должны быть направлены на удержание Иордании и Ливана в сфере влияния Запада[179].

Между тем внутренняя обстановка нестабильности в Иордании способствовала ее отпадению от западного лагеря. Царствовавший в тот период времени в Иордании король Хусейн высказал желание пересмотреть действовавший в тот период времени англо-иорданский договор 1948 г., срок действия которого истекал лишь в 1963 г.

Весна – лето 1955 г. прошли под знаком борьбы сирийско-египетского и западного блоков за влияние над Иорданией. Англия и Ирак, опираясь на династические связи династии Хашимитов и наличие английского элемента влияния в Иордании (Арабского легиона), считали возможное присоединение Иордании к Багдадскому пакту ценным приобретением.

У верхушки Иордании не было целостного мнения о месте своей страны в регионе. С одной стороны, король Хусейн не симпатизировал прокоммунистическим мотивам в политике Насера, а с другой – большой анклав из палестинских беженцев на территории Иордании не давал ему возможности для сближения со странами Багдадского пакта. Премьер-министр Тауфик аль-Худа стоял в оппозиции к присоединению Иордании к пакту, считая, что Ирак более опасен для независимости Иордании, чем Египет и Саудовская Аравия. Большую динамику процессу размежевания в регионе придало заключение в сентябре 1955 г. торгового контракта между Египтом и Чехословакией.

В этой ситуации Великобритания решает взять инициативу в свои руки. В Амман отправился начальник имперского генерального штаба генерал Джеральд Темплер, обладавший консультативными полномочиями.

13 декабря Темплеру было вручено контрпредложение иорданской правительственной комиссии. В тексте документа значилось, что Иордания вступит в пакт, но не возложит на себя никаких обязательств за пределами своих границ; субсидии Арабскому легиону должны выплачиваться в иорданскую казну вместо контролируемого Англией счета Арабского легиона в лондонском банке[180].

Саид аль-Муфти вышел из состава правительства, и на должность министра внутренних дел назначен Хаза аль-Манджали, которому была доверена реализация вступления Иордании в пакт на условиях, предложенных Темплером.

16 декабря в стране происходили массовые выступления против присоединения Иордании к пакту. Король Хусейн понимал, что вступление в пакт в тот момент было фактически невозможно. Король распустил парламент и объявил о проведении внеочередных выборов. 20 декабря Маджали ушел с поста министра. Король Хусейн назначил новое правительство во главе с Ибрагимом Хашимом.

Такая динамика событий наглядно показала драматическое положение режима Хусейна. Безусловно, генерал Глабб и Самир аль-Рифаи сыграли определяющую роль в дни правительственного кризиса. 5 января 1956 г. выборы были повторно отменены, а парламент вновь распущен. По стране прошли забастовки, которые на деле превращались в разгром английского и американского имущества на территории Аммана. Вооруженные соединения во главе с Глаббом расчистили улицы, применив силу. Но 8 января Рифаи сменил на посту премьер-министра Хашима и незамедлительно объявил, что Иордания не будет вступать в «новый пакт». 24 октября 1956 г. военное давление Израиля на Западном Берегу р. Иордан вынуждает Хусейна заключить военный пакт с Египтом и Сирией.

Вхождение Иордании в проегипетский лагерь окончательно зафиксировало существование двух противостоящих группировок государств на территории Ближнего Востока. Полагаю, что корректно рассматривать события Ближневосточного кризиса 1956–1958 гг. в региональном ракурсе через призму существования внутрирегиональных трений. Именно их наложение на генеральный конфликт биполярного мира превращало его в конфликт с широким участием сторон.

Гарантируя большую безопасность страны посредством закупки вооружений у стран Восточного блока в конце 1955 г., Насер решил обеспечить экономический подъем страны. Ключом к этому было давно запланированное строительство Асуанской гидроэлектростанции на Ниле. Стоимость проекта оценивалась в 1,3 млрд долл., и без внешней финансовой поддержки Египет был неспособен решить эту задачу.

На предварительном этапе Вашингтон выразил желание участвовать в финансировании строительства Асуанской плотины, выделяя наряду с Великобританией (14 млн долл.) и МБР (200 млн долл.) сумму в 56 млн долл. Однако затем последовал резкий отказ. Это решение американцы объяснили тем, что египетская экономика слишком слаба, чтобы осуществить такой проект. Реальные причины отказа в финансировании можно усматривать в том, что конгрессмены от южных штатов были резко против финансирования проекта, так как это невольно подорвало бы их позиции на мировом рынке хлопка[181]; другим фактором стало дипломатическое признание коммунистического Китая, о котором официальный Каир заявил 16 мая 1956 г.; третья причина – уверенность Вашингтона в том, что в случае одностороннего отказа Вашингтона СССР все равно не станет выступать в качестве кредитора проекта, что в итоге вынудит Насера вернуться к начальным условиям, однако тогда Вашингтон уже сможет навязать Каиру гораздо более жесткие условия, пользуясь его безвыходностью.

26 июля 1956 г. египетское правительство издало декрет о национализации Суэцкого канала. До национализации Суэцкий канал эксплуатировался Всеобщей компанией Суэцкого морского канала, 41 % акций которой принадлежал Великобритании, а 52 % – Франции. Формально Египет получал прибыль в размере 15 % от общего числа доходов. Согласно декрету от 26 июля были заморожены банковские счета, наложен арест на транспортные суда, работники компании автоматически переходили в подчинение египетскому правительству и продолжали исполнение своих обязанностей. В документе регламентировался также процесс выплаты компенсаций сторонам. Заметим, что в документе не говорилось ничего о том, что египетская сторона закрывает Порт Саид для свободного прохождения судов стран мира[182].

Реакция западных стран не заставила себя ждать. Ситуация с национализацией Суэцкого канала была в центре внимания в первую очередь британского правительства. Выступая 26 июля 1956 г. в палате общин, премьер-министр Англии Э. Иден высказал глубокую озабоченность в связи с национализацией канала и заявил, что английское правительство ведет переговоры с правительствами США и Франции о дальнейших действиях сторон в связи с национализацией[183].

В тот же день правительства Великобритании и Франции объявили акт национализации незаконным. Правительство США присоединилось к ним на следующий день.

Столь быструю и резкую реакцию западных стран легко объяснить. Насеру не могли простить «коварство», с которым он объявил о национализации канала именно в тот момент, когда последние отряды английских войск покинули базы в зоне Суэцкого канала согласно англо-египетскому договору октября 1954 г., что нарушило положения договора 1888 г. о свободе пользования каналом[184].

Но гораздо важнее экономический аспект проблемы. Суэцкий канал являлся важнейшей транзитной артерией между Европой и Азией. Англия была главным клиентом Всеобщей компании Суэцкого канала, и в 1955 г. на ее долю пришелся 21 % танкерных тоннажных сборов, 45 % сборов за нетанкерный тоннаж и 28 % чистой вместимости тоннажа зарегистрированных перевозок[185]. В абсолютных цифрах на долю Великобритании приходилось от 9 до 10 млн ф. ст. от общих сборов пошлины (в тот год они равнялись 32,5 млн ф. ст.)[186].

На время национализации через канал проходило до 1/6 всех торговых судов мира ежедневно. Путь через Суэц позволял кораблям стран Западной Европы, идущим в Индийский океан и страны Юго-Восточной Азии, сокращать его на 4900 миль, нежели в случае огибания всего Африканского континента, что экономило время и уменьшало издержки. До 65 % (т. е. 67 млн т) нефтяных поставок из района Персидского залива, Красного моря и Адена проходило именно через Суэц. На 1955 г. 85 % энергопотребления Великобритании было обеспечено нефтью Кувейта, шедшей транзитом через Суэцкий канал[187]. Положение усугублялось и тем, что труба экспортной ближневосточной нефти из Ирака, идущая на Запад и пропускавшая 860 тыс. баррелей нефти ежедневно, проходила по территории Сирии. После свержения режима А. Шишакли в 1954 г. новое пронасеровское руководство не раз заявляло о возможности перекрытия экспортной трубы в случае оказания военного давления на Египет и его союзников.

Альтернативным источником экспорта энергоресурсов с Ближнего Востока стал трубопровод, шедший в Средиземноморье из Саудовской Аравии. При всей лояльности Западу режима Саудитов размеры ежегодных нефтяных поставок в 325 тыс. баррелей не могли компенсировать объемы энергопотоков, шедших на Запад из Ирака[188].

Экспортерами нефти были и другие страны Персидского залива. Иран и Кувейт ежедневно отправляли на Запад от 1 млн 300 тыс. до 2 млн баррелей нефти, которые шли танкерным транзитом по Суэцкому каналу.

Цифры говорят о том, что проблема энергозависимости стояла остро именно потому, что транспортировочные магистрали становились самой уязвимой стороной Запада в противостоянии с насеризмом[189].

Запад видел выход из сложившейся ситуации в созыве международной конференции и установлению на ней международного контроля над каналом, о чем было заявлено 13 сентября 1956 г.[190] Эта мера была результатом коллегиального решения Великобритании, Франции и США.

Стороны сознательно выбрали такую формулу разрешения кризиса, а не посредничество Совета Безопасности ООН, в составе которого был СССР, обладавший правом вето. В связи с этим А. Иден писал в мемуарах: «Русские, которые являются и поставщиками оружия, и защитниками Насера, имеют право вето, и я не сомневаюсь, им воспользуются. Они сведут к нулю любые наши начинания в Совете Безопасности»[191].

Уже в ходе обсуждения проблем национализации Суэцкого канала, которая проходила на заседании палаты общин еще 2 августа 1956 г., премьер-министр А. Иден заявил, что он «осведомляет палату в том, что намерен рассматривать меры военного характера как средство укрепления позиций Великобритании в зоне Восточного Средиземноморья».[192] Сразу скажем, что изначальная убежденность главы Великобритании в правомерности военного решения Суэцкой проблемы породит массу проблем в англо-американских отношениях в ходе решающей фазы Суэцкого кризиса[193].

Группу первых скрипок, выражающую откровенно милитаристские взгляды в отношении путей решения суэцкой проблемы составляли члены неформальной «суэцкой группы» в палате общин – Джулиан Эмери, Биггс Дэвидсон, лорд Кинчинбрук. Эта группа консерваторов выражала мнения сторонников британского антиамериканизма, а также крупных нефтяников, чьи интересы на Ближнем Востоке американцы теснили год от года[194].

В Вашингтоне понимали, к чему может привести такая позиция Лондона. В связи с этим послу США в Москве Чарлзу Болену поручили посетить председателя Совета министров Н. Булганина и передать ему конфиденциальное послание президента Д. Эйзенхауэра. Из текста отчета о визите, состоявшемся 7 августа, можно понять, что президент США «желал выяснить отношение Советского правительства к предложению урегулирования спорного международного вопроса о соблюдении международных договоров». Эйзенхауэр заявлял, что США вступили на путь мирного разрешения конфликта и хотели бы, чтобы СССР тоже приложил усилия в этом направлении и использовал свое влияние. Как подчеркнул Булганин, позиции советской и американской сторон в этом вопросе совпадали[195]. Ч. Болен вспоминал в мемуарах, что еще 3 августа в разговоре с госсекретарем США Дж. Ф. Даллесом последний настоял на том, что «необходимо донести до русских, что для США наиболее приемлемым вариантом разрешения суэцкой дилеммы было бы именно двустороннее сотрудничество с Москвой»[196].

Лондонская конференция по Суэцкому вопросу состоялась 16–23 августа 1956 г. В ней приняли участие 22 страны, включая ведущие страны капиталистического мира и СССР; Египет и Греция решили не посылать своих представителей для участия в конференции. Действия Египта, очевидно, были не только направлены на демонстрацию уверенности в выбранном курсе в отношениях со странами Запада, но были скоординированы с Москвой. На заседании ЦК КПСС 5 августа 1956 г. в отношении вопроса о целесообразности участия представителей от СССР в Лондонской конференции по Суэцкому вопросу было дано постановление: «Тактически не выгодно не участвовать»[197]. Касательно тона резолюции СССР по рассматриваемому вопросу председатель правительства Н. Булганин высказался о том, что «на совещании надо сыграть роль великой державы. Твердо позицию выдержать, но проводить ее надо гибко, объективно и не оказаться в плену политического задора Насера»[198].

В итоге страны-участницы конференции финальным коммюнике признавали национализацию канала[199]. Было решено принять «план Даллеса», предполагавший передачу функций управления каналом международному органу, получившему название Ассоциации пользователей Суэцким каналом[200]. (Создание наднационального органа управления каналом было оформлено в результате второй Лондонской конференции, состоявшейся 21 сентября 1956 г.[201], не внесшей принципиальных изменений в ход процесса урегулирования суэцкого вопроса.)

В начале сентября в Каире состоялись переговоры между правительством Египта и «комитетом пяти держав» в составе США, Австралии, Ирана, Швеции и Эфиопии, выразившие мнение 18 стран-участниц Лондонской конференции[202]. Роль одной из «первых скрипок» на конференции (наравне с США) сыграла делегация Австралии. Пробританский империалистический стиль внешней политики Канберры создал Роберту Гордону Мензису политический имидж одного из самых ярых борцов с идеями Движения освобождения[203].

Хотя Каир отверг принцип международного управления каналом, египетская сторона тем не менее выразила готовность без ущерба для суверенитета страны достичь соглашения об обеспечении свободного судоходства, разрешить вопрос о его усовершенствовании и сборах за проход судов[204]. Можно согласиться с бывшим заместителем министра иностранных дел Великобритании Энтони Наттингом в том, что «Египет был настроен на выработку соглашения, которое давало морским державам значительную часть того, что они требовали»[205].

Однако решения, принятые на встрече в Каире, не успокоили английскую прессу; скорее, наоборот, – на страницах The Economist начинают появляться аналогии, проводимые между событиями Суэцкого кризиса и событиями Мюнхенского кризиса 1938 г.; действия Насера все чаще начинают сравнивать с действиями Гитлера, а внешнюю политику Великобритании, не стесняясь, называют «политикой умиротворения»[206].

Похожие настроения царили и в правительственных кругах. Несмотря на то что предпосылки к мирному разрешению Суэцкого кризиса, несомненно, имелись, правительства Великобритании и Франции были изначально решительно настроены на военный метод «усмирения» Насера и ликвидацию его влияния над важнейшей транспортной артерией мира.

К этому их прежде всего подталкивала опасность кризиса национальных экономик. Э. Иден упоминал в мемуарах, что «стратегического запаса нефти у Англии хватило бы не более чем на шесть недель, ситуация в других европейских странах была еще хуже»[207]. Разрабатывая план нападения на Египет, Великобритания преследовала цель возвращения своего статуса в глазах арабского мира, желая одновременно пресечь распространение волнений на Ирак, Иорданию и страны Персидского залива. В глазах официального Парижа у суэцкой проблемы была еще одна грань. Ведя второй год войну в Алжире, Франция рассматривала Египет как «рупор панарабизма» и центр финансирования повстанческого движения в Алжире. В планировавшейся операции участие должен был принять также Израиль, выступавший в определенном роде для отвлечения внимания и визуального смещения акцентов военной операции.

Логику развития ситуации вокруг канала в Вашингтоне прекрасно понимали. Из опубликованных позднее документов видно, что Соединенные Штаты придерживались более гибкой линии, в том числе надеясь упрочить свое преобладание в арабском мире. Как следует из записи беседы госсекретаря Дж. Ф. Даллеса с президентом Эйзенхауэром 30 августа, уже после проведения Лондонской конференции он заявил, что «престиж Насера» возрос только «временно» и нет резона «применять силу». «Я не вижу никакого выхода из положения, который мог бы быть найден, – подчеркнул Даллес, – если англичане и французы оккупируют канал и часть Египта. Они вызовут лишь усиление враждебного отношения со стороны всего населения Ближнего Востока и большей части Африки. <…> В итоге их экономические позиции станут слабее, а Советский Союз извлечет из этого выгоду и приобретет там господствующее влияние»[208]. В условиях приближающихся выборов президент был склонен согласиться с Даллесом.

Английская и французская стороны высказали глухое недовольство «излишней мягкостью» Вашингтона. Министр иностранных дел Франции Пино «был озабочен отсутствием четкой линии поведения у Вашингтона в Суэцком вопросе», что, по мнению Пино, «вынуждало французскую сторону действовать более решительно»[209]. Похожие претензии высказал и премьер-министр Англии Иден: «Даллес придерживается тактики “визитной карточки” – ни больше, ни меньше <…> но этого мало <…> это оскорбляет и нас, и французскую сторону»[210].

Париж и Тель-Авив тесно сотрудничали друг с другом с 1954 г., когда было заключено англо-египетское соглашение о выводе британских войск из Египта. Израиль, объявивший, что вывод войск делает его территорию уязвимой для египетских атак, старался наладить эффективное сотрудничество с Францией. Последняя, потеряв свои позиции в Ливане и Сирии и испытывая серьезные затруднения в Северной Африке, была настроена далеко не дружественно по отношению к арабским режимам и особенно к Египту[211].

13 октября в Париже прошли секретные переговоры французских и израильских военных представителей. 24 октября на встрече в г. Севр был окончательно оформлен англо-франко-израильский блок и проработан план военной операции, получивший название «Мушкетер»[212].

Говоря о начале операции против Египта, Иден записал в своих мемуарах: «Ни у нас, ни у французской стороны не было ни малейшего сомнения в том, что военная акция, которую нас вынудили провести, будет исключительно краткосрочной, но именно это действие позволит нам достичь в будущем ситуации спокойствия и умиротворения»[213].

В ночь с 29 на 30 октября 1956 г. в соответствии с разработанным планом войска Израиля начали наступление на территорию Египта. Через несколько часов правительства Англии и Франции направили ультиматум правительствам Израиля и Египта, в котором требовали отвести их войска на 10 миль к востоку и западу от Суэцкого канала. Условия были приняты Израилем и отвергнуты Каиром. Израиль, приняв ультиматум, продолжил наступление на территорию Синайского полуострова; через два дня израильские войска оккупировали весь полуостров и Сектор Газа.

Поскольку Египет категорически отверг англо-французский ультиматум, войска этих стран 31 октября начали наносить авиационные удары по позициям египетской армии. После проведенной высадки десанта в городах завязались уличные бои. Войскам Англии и Франции удалось поставить под контроль Порт-Саид, ключевой пункт в зоне канала. Ситуация предвещала затяжные бои на протяжении ближайших месяцев.

30 октября ситуация в зоне канала была поставлена на обсуждение Совета Безопасности ООН. Англия и Франция, воспользовавшись правом вето, фактически заблокировали принятие любой резолюции, осуждающей их действия. Вместо нее 31 октября принята резолюция № 3721, предписывавшая собрать чрезвычайную специальную сессию Генеральной Ассамблеи для обсуждения сложившейся ситуации[214].

2 ноября на чрезвычайной специальной сессии Генеральная ассамблея ООН приняла резолюцию, предложенную США, предписывающую немедленное прекращение огня. Одновременно с этим нажим на Лондон и Париж оказала советская сторона. Иден в мемуарах писал, что в эти дни председатель Совета министров СССР Н. Булганин неоднократно уведомлял английскую сторону в том, что «СССР не станет самоустраняться в случае, если ситуация примет критическое положение»[215]. 5 ноября советская сторона направила в Лондон и Париж, Вашингтон и Тель-Авив официальные ноты, содержащие угрозу применения силы со стороны СССР, если агрессия не будет прекращена.

Положение в начале октября 1956 г. явило миру редкий случай, когда интерес двух сверхдержав быстро нейтрализовать конфликт фактически совпадал. Скорее, это была оборотная сторона «биполярной логики».

Тональность официальной ноты, направленной в Вашингтон, разнилась с текстами, направленными в столицы стран-агрессоров. В обращении к президенту США Эйзенхауэру отмечалось, что развязывание войны против Египта является «разбойничьей войной». Чтобы предотвратить происходящее, Советское правительство предложило США объединить усилия для принятия мер по пресечению агрессии, вплоть до совместного применения своих вооруженных сил по решению ООН[216].

Советская сторона ограничилась лишь предупреждениями, не прибегнув к широкомасштабной помощи Насеру[217]. Определенную роль в этом сыграло и то, что синхронно с Суэцким кризисом в Венгрии, стране соцлагеря, началось восстание (октябрь – ноябрь 1956 г.), усмиренное при помощи силы. Но в конкретном историческом моменте совпадение по времени двух кризисов фактически ограничило поле действия для СССР. Трудно утверждать наверняка, но динамика кризиса и линия поведения Вашингтона показали, что американская сторона старалась сознательно избежать лобового удара с советскими «специалистами» или с более серьезной советской поддержкой. Такие позиции сверхдержав привели к быстрой локализации кризиса и его скорому разрешению.

Принципиальным моментом в анализе англо-американских отношений является то, что против агрессии в Египте выступил и президент США Д. Эйзенхауэр, заявивший, что «… эти действия стали результатом ошибки … и они вряд ли совместимы с принципами и целями ООН, к которой мы все принадлежим»[218]. В принципе такую реакцию США могли ожидать и в Лондоне, и в Париже. На консультативных встречах США, Англии и Франции Джон Фостер Даллес постоянно подчеркивал, что «не рассматривает военную акцию как возможную меру»[219], но США тем не менее будут всячески содействовать Великобритании и Франции.

Поведение госсекретаря США в ходе Суэцкого кризиса вновь подтвердило правильность вывода о Даллесе, как о «государственном секретаре периода ранней “холодной войны”, не считавшего, в отличие от Дина Ачесона, необходимым консультироваться по важным вопросам с союзниками США и в первую очередь с Великобританией»[220].

Обтекаемость формулировок Вашингтона оставляла массу вопросов. Англия и Франция были убеждены, что, будучи союзниками по НАТО, США автоматически поддержат военную акцию. Однако в данном случае речь шла о более тонкой игре США. Вашингтон рассматривал НАТО как сугубо европейский военно-политический блок по сдерживанию СССР[221]. На территории Ближнего Востока США руководствовались иной логикой и не собирались рисковать собственными государственными интересами во имя Англии и Франции. Более того, еще в первый день Суэцкого кризиса 27 июля 1956 г. заместитель госсекретаря США Герберт Гувер мл. заявил на официальном заседании в Белом доме, что США не рассматривают механизм НАТО как недопустимый к использованию, ибо в вопросе имеют интерес несколько европейских держав[222].

Столкнувшись с серьезными трудностями, Великобритания и Франция были вынуждены формально подчиниться резолюции ООН от 2 ноября. Решение о прекращении огня принято Великобританией 6 ноября, а Францией и Израилем 7 и 8 ноября соответственно. Согласно выработанному механизму войска Англии и Франции покинули Египет в декабре 1956 г., а войска Израиля – в марте 1957 г. Вдоль согласованной линии перемирия были размещены миротворческие силы ООН[223].

Каковы же итоги Суэцкого кризиса для западных держав?

В итоге англо-франко-израильская агрессия не принесла ощутимых результатов ни одной из сторон, которые были вынуждены повиноваться резолюциям ООН и за которыми явственно стояли действия США и СССР.

Вопреки всему, неожиданно для Англии и Франции, США отошли от политики нейтралитета в ходе кризиса и приложили ряд усилий по противодействию Англии и Франции. Это не вписывалось в представления элит западноевропейских стран о «союзничестве по НАТО»[224]. Результатом стал кризис доверия в НАТО, который на недолгий период охладил англо-американское сотрудничество, в том числе и на территории Ближнего Востока, где стороны стали проводить более независимую внешнеполитическую линию.

Суэцкий кризис 1956 г. оказал значительное влияние на настроения внутри французского кабинета. Не удалась попытка трехсторонней интервенции сил Великобритании, Франции и Израиля, на которую во французских властных кругах возлагали надежду на восстановление «диктата трех» в рамках НАТО. Но именно давление Вашингтона, начавшееся в конце октября 1956 г. на Кэ д’Орсэ, заставило стороны объявить о прекращении огня, а впоследствии пойти на полный вывод войск из зоны конфликта.

События в зоне Суэцкого канала спровоцировали внутриполитический кризис IV Республики. Для французской элиты провал, к которому привел суэцкий конфликт, означал не только неудачную попытку по «усмирению Насера», но и неудачу в деле решения «алжирской проблемы», ставшей к 1956 г. для официального Парижа настоящей головной болью. «Неудача в осуществлении военного усмирения насеровского Египта стала для Республики символом ее бессилия в бывшем колониальном мире. Это было настоящей трагедией», – сказал философ и один из самых видных французских международников Раймон Арон[225].

Коалиционное правительство расползалось, а на сцену вышли унилатералистские и антиамерикански настроенные силы. Но главное, довлеющей тенденцией на политическом поле Франции стал умеренный антиамериканизм, который поддерживался как правыми, так и левыми. Представители политического спектра Франции начали понимать, что Суэцкий кризис подвел черту не только под английской моделью взаимоотношений с Ближним Востоком и Северной Африкой, но и над французской схемой культурно-политической унификации, ставшей неприемлемой для региона в реалиях 1950-х гг.[226]

Суэцкий кризис подвел черту под «английским веком» на Ближнем Востоке, что выразилось в стремительной сдаче английских позиций как в военном, так и в экономическом аспекте. Участие Великобритании в тройственной агрессии незамедлительно отразилось на национальном фондовом рынке, поставив курс фунта стерлингов на край полного обвала[227].

Окончательный пересмотр английских стратегических построений на Ближнем Востоке произошел уже в ходе Июльской революции в Ираке 1958 г.

Экономически проблемы, вызванные Суэцким кризисом, внесли изменения в общемировой статус-кво[228].

В результате Суэцкого кризиса Соединенные Штаты укрепили свое влияние в регионе. Это касалось и отношений с Египтом. На встрече с американскими дипломатами в середине декабря 1956 г. Г. А. Насер заявил, что не ожидал, что США будут действительно сдерживать Израиль в случае нападения на Египет[229]. Но вместе с тем США явственно утратили свободу дипломатического маневра, которую ранее им создавала активная политика Великобритании, чей престиж в регионе теперь был подорван[230]. Как заметил в связи с этим глава аппарата Белого дома при администрации Д. Эйзенхауэра Ш. Адамс: «После Суэца американское правительство обнаружило себя в аномальной для себя ситуации, когда оно публично наказывало своего лучшего, но нерадивого партнера; и одновременно в экстренном порядке пыталось придумать способы вывода из той патовой ситуации, в которой оказалась Великобритания»[231].

Безусловно, кризис привел к изменению картины на всей территории Ближнего Востока. Борьба за национализацию Суэцкого канала способствовала подъему освободительного движения в арабских странах. На протяжении 1956 г. независимость обрели Судан, Марокко, Тунис. Начавшаяся в 1954 г. вооруженная борьба алжирского народа вступила в новый этап: в 1956 г. состоялся конгресс Фронта Национального освобождения Алжира. В ноябре того же года началось вооруженное восстание в Ираке против Нури Саида, которое, однако, было жестоко подавлено[232]. Для Ирака, в частности, последствия событий Суэцкого кризиса были чрезвычайно тяжелыми. Ничто не могло более дискредитировать Англию в глазах арабов, чем совместная военная кампания с Израилем. Разразившийся Суэцкий кризис солидаризировал короля Хусейна с Насером. В Иорданию вступили войска Сирии, Саудовской Аравии и Ирака. Иордания порвала дипломатические отношения с Францией, но не с Англией, объявив, что не намерена использовать находящееся у себя на территории английское оборудование против Египта.

Суэцкий кризис ненадолго солидаризировал антиимпериалистические силы в регионе – панарабистов, националистов, баасистов, коммунистов – в их нелюбви к западным державам[233]. В этом контексте слова Г. А. Насера, написанные им в 1955 г., зазвучали по-новому: «То, что произошло в Египте (революция 1952 г. – А.У.) имеет серьезную почву и в Дамаске, Бейруте, Аммане и Багдаде, ведь имя тому, с чем мы боремся, – империализм»[234].

27 ноября 1956 г. по инициативе иорданской стороны был расторгнут англо-иорданский договор 1948 г., что стало прямым следствием политической нестабильности в Иордании и радикализации политической оппозиции. Одновременно внутриарабские противоречия не позволили Великобритании осуществить ввод иракских войск на территорию Иордании, воспользовавшись механизмами организации Багдадского пакта для стабилизации ситуации в стране[235].

Безусловно, после событий 1956 г. Г. А. Насер стал одним из самых популярных политических руководителей арабского мира. Даже при том, что египетские войска проиграли военную кампанию Израилю и фактически не смогли ничего противопоставить Англии и Франции, визуальный эффект от событий Суэцкого кризиса был совершенно другим. В массовом сознании Насер выглядел героем, выстоявшим под натиском колониальных держав.

После Суэцкого кризиса окончательно оформилась доктрина панарабизма, включавшая три ключевых элемента, переплетенных воедино и в той исторической атмосфере составивших единый, но одновременно эклектичный идейный сплав, а именно: идея неприсоединения, арабское единство, элементы социалистической идеологии.

После Суэцкого кризиса СССР получил широкую поддержку во многих странах. Египет и Сирия были прямыми импортерами вооружений из СССР; в Ираке, Ливане к концу 1950-х гг. коммунистические силы заметно укрепились и начали претендовать на реальную роль в политике своих стран.

Таким образом, события Суэцкого кризиса изменили политический ландшафт Ближнего Востока настолько, что это потребовало от Великобритании и США внесения реальных корректив в свой внешнеполитический курс в регионе.

События Суэцкого кризиса показали, насколько «старая» колониальная логика с ее силовым подходом к решению политических задач не соответствовала реалиям Ближнего Востока середины 1950-х гг. Провал англо-франко-израильской кампании усмирения Египта показал истинное положение вещей, как в отношениях союзников по НАТО, так и в рамках «особых» англо-американских отношений, но главное – Суэцкий кризис изменил баланс сил в регионе.

Великобритания вышла из Суэцкого кризиса проигравшей стороной. Проигрыш был очевиден и руководству Великобритании. Дискредитировав себя в глазах арабов и не сумев провести силовую акцию должным образом, Англия была вынуждена умерить свои аппетиты и отказаться от роли «полицейского» на Ближнем Востоке. 9 января 1957 г. с поста премьер-министра Великобритании ушел Энтони Иден, его место занял «умеренный консерватор» Гарольд Макмиллан, входивший в кабинет Идена.

Анализируя военный аспект «поражения», Иден говорил, что если бы Великобритания имела политическую возможность, то военная фаза самой операции закончилась бы за несколько недель, но это не привело бы к таким ужасным последствиям[236]. Но главной своей ошибкой как бывшего главы Великобритании Иден считал то, что «мы слишком поздно прочитали работу Насера «Философия революции»[237]. Желая не допустить разрастания «огонька в лесной пожар», Великобритания была вынуждена выступить в защиту «тех принципов свободы», которые Лондон, как выразилcя в обращении к британскому народу Э. Иден, «пытался воплотить в течение 10 послевоенных лет»[238].

В долгосрочной перспективе Иден, безусловно, прав. Великобритания слишком поздно разглядела в действиях Насера знаки качественно нового явления – панарабизма, которые вкупе с дилеммой глобального американо-советского противостояния поставили вопрос об уходе Англии из региона в плоскость реальной политики.

Однако Иден находил и позитивные элементы в англо-французской операции против Египта. «Главная угроза заключалась в том, что движение во главе с Насером и фактически с СССР во главе могло выйти в мир неприкосновенным <…> раз ООН не смогло стать инструментом мира, мы взяли на себя эту миссию»[239]. Действия Англии и Франции «отрезвили» США, продемонстрировав невозможность одностороннего силового действия, и заставили американскую сторону искать новые ключи к политическому доминированию в регионе, но уже на новых условиях, когда СССР стал реальным игроком на территории Ближнего Востока.

Как уже было сказано, в англо-американских отношениях в рамках НАТО произошло очевидное охлаждение, что не могло не сказаться на межгосударственном сотрудничестве в целом. Становилось понятно, что за десять послевоенных лет отношение Вашингтона к своим партнерам стало избирательным.

Разницу в стиле дипломатии администраций Трумэна и Эйзенхауэра ярко иллюстрируют слова видного американского дипломата Джорджа Фроста Кеннана. На некоторый период времени Великобритания была «вычеркнута» из списка активных партнеров США и в том числе на территории Ближнего Востока. О координации политических действий между Англией и США удалось договориться лишь в марте 1957 г. на Бермудской встрече сторон[240].

Суэцкий кризис оказал также воздействие и на один из трех «столпов» британской политики в мире, а именно на систему Британского Содружества наций. В ходе кризиса английский Форин-офис не смог добиться всеобщей поддержки своих действий среди бывших стран-доминионов. Структурный кризис спровоцирован логикой Нового века в мировой политике. Государства Содружества являлись одновременно и основателями движения неприсоединения (Индия, Пакистан, Цейлон (Шри-Ланка), Бирма (Мьянма)), которые уже в рамках 1950-х гг. перестали ассоциировать себя с британской сферой влияния и на деле начали проводить независимый внешнеполитический курс. В итоге в ходе кризиса Великобритания пользовалась безоговорочной поддержкой лишь у Австралии и Новой Зеландии[241] (эти страны к этому моменту уже являлись членами СЕАТО).

Глубинной причиной внешнеполитических неудач, которая оказывала влияние на внешнюю политику Великобритании во всех ее составляющих, было состояние национальной экономики, характеризовавшееся постепенным замедлением темпов развития. В течение 1950-х гг. ежегодный прирост экономики составлял 2,2 % (ФРГ – 4 %). Хотя экономика Великобритании и продолжала удерживать второе после США место (12 %) в экономике капиталистического мира, хронический дефицит платежного баланса и энергозависимость делали ее все более уязвимой к внешним воздействиям. В условиях высоких темпов гонки вооружений Великобритания была вынуждена тратить до 37 % госбюджета на военные расходы, в том числе на содержание и обслуживание зарубежных баз[242]. Именно это заставило Г. Макмиллана констатировать, что «именно оборонные расходы сломали нам хребет»[243].

Пришедший на смену Идену Гарольд Макмиллан, учтя ошибки своего предшественника, утвердил курс на восстановление отношений с Вашингтоном и приведение модуса «особых отношений» в состояние начала 1950-х гг., однако на основе нового политического базиса. Внешнеполитический курс с приходом Г. Макмиллана изменил свою тональность не только на риторическом уровне.

Уход Э. Идена с поста премьер-министра ознаменовал победу новых тенденций в глубинах Форин-офиса, и прежде всего в его аналитических отделах. Почти за год до января 1957 г., 9 октября 1956 г., постоянный заместитель главы Форин-офиса сэр Фредерик Миллер выступил с инициативой по модернизации внешней политики Великобритании. Корень зла высокопоставленный дипломат видел «в хронической бедности бюджета, не дающей <…> пространства для маневра»[244].

В условиях падения влияния Великобритании в арабском мире для руководства государства актуальным стал вопрос о выборе приоритетов в политике на Ближнем и Среднем Востоке. В глобальной стратегии Англии этот район уже не играл ключевой роли, особенно после вывода британских войск из военной базы в районе Суэцкого канала, завершившегося летом 1956 г. за несколько недель до национализации Египтом компании, контролировавшей судоходство по каналу. Британское руководство вынуждено было считаться прежде всего с экономическими реалиями – значительные финансовые затруднения не позволяли Англии держать в регионе крупные военные силы. Речь шла о снижении роли Великобритании в международных делах. В то же время необходимо было избегать действий, которые могли бы навести на мысль о поспешном и полном уходе Англии из Ближневосточного региона.

Кабинет Макмиллана развивал новый принцип британской внешней политики – «к востоку от Суэца». Новая внешнеполитическая концепция выражалась в стремлении остаться в пуле великих военных держав мира, но добиваться этого при меньших финансовых издержках, чем это пытались сделать послевоенные кабинеты Черчилля и Идена.

Английская дипломатия должна была сосредоточить усилия на максимальной поддержке военно-политических блоков с широким числом членов, таких, как организация Багдадского пакта, добиться удержания как можно большего числа зарубежных баз, а также участия в превентивных военных операциях стран Запада[245].

Еще одним уроком Суэца для британских элит было полное осознание того факта, что в условиях биполярного мира все внешнеполитические действия Лондона должны быть скоординированы с Вашингтоном. В отличие от Ш. де Голля, демонстративно дистанцировавшего Францию от действий в рамках НАТО, Г. Макмиллан на Бермудской встрече с Д. Эйзенхауэром (март 1957 г.) заверил президента США в полной лояльности к американской внешнеполитической линии[246].

После прихода к власти Макмиллана Великобритания взяла курс на стремительное возрождение принципа «особых отношений» в диалоге с Вашингтоном (март 1957 г. – Бермудская встреча).

Гарольд Макмиллан не только возродил «особые отношения» с США в их докризисной форме, но и попытался наполнить их новым содержанием «стратегической взаимозависимости». Так, в течение шести лет пребывания на посту премьер-министра Макмиллан инициировал покупку ВС Ее Величества ракет американского производства, военного космического спутника, а также запустил формально «независимый» проект создания Великобританией средств ядерного сдерживания. В условиях биполярного мира эти шаги означали четкую привязку не только к политической, но и к военной доктрине США[247].

В области внешней политики, по мнению руководства Великобритании, следовало сделать ставку на укрепление «особых» англо-американских отношений, в рамках которых необходимо согласовать интересы двух стран на Ближнем и Среднем Востоке. После провала англо-франко-израильской агрессии руководство Великобритании решило сконцентрировать усилия на достижении наиболее значимых для страны целей – обеспечении безопасности поставок нефти из района Персидского залива, а следовательно, на укреплении своих позиций в Кувейте, Ираке и княжествах Аравийского полуострова.

Возможности британской дипломатии после Суэцкого кризиса значительно осложнились тем, что в арабском мире ее не только ассоциировали с колониализмом классического вида, но и рассматривали как проводника интересов Израиля. В этих условиях остро стоял вопрос о возможностях Великобритании контролировать ситуацию там, где этого требовали государственные интересы страны. Как подчеркивал в специальном докладе британский министр иностранных дел С. Ллойд, для Англии в будущем крайне сложно будет осуществлять военные действия в случае необходимости без поддержки или по крайней мере без благожелательного нейтралитета США[248].

Представители Великобритании в странах так называемого Северного Яруса, прежде всего посол в Ираке Р. Стивенс, считали, что наиболее важная задача для Англии – укрепление организации Багдадского пакта. Британские дипломаты предполагали, что наилучшим вариантом развития ближневосточной политики ведущих стран НАТО было бы вступление в эту региональную организацию США.

В Соединенных Штатах в рамках развернувшейся по окончании военных действий на Ближнем Востоке дискуссии по вопросам внешней политики также рассматривался вариант вхождения в состав членов Багдадского пакта. В частности, Объединенный комитет начальников штабов (ОКНШ) США настойчиво рекомендовал решить положительно вопрос о членстве США в этой организации, считая, что тем самым можно наиболее эффективно сдерживать распространение влияния СССР в регионе. Кроме того, ослабление позиций Великобритании на Ближнем и Среднем Востоке, как опасались американские военные, могло привести страны Багдадского пакта к политической и военной изоляции. За вступление США в Багдадский пакт выступали и американские представители в регионе. Так, посол США в Багдаде В. Голлман доказывал, что членство Соединенных Штатов в этом региональном пакте могло бы помочь эффективно бороться не только с советским влиянием, но и с распространением арабского радикального национализма, что, по мнению американского дипломата, весьма актуально для Ирака[249].

Эта точка зрения не встретила положительного отклика в американском правительстве и, в частности, в руководстве Госдепартамента. Как напомнил В. Голлману глава ближневосточного отдела американского внешнеполитического ведомства У. Роунтри, концепция блока стран «Северного Яруса» изначально вообще не предусматривала участия в нем западных стран[250]. Учитывая членство в Багдадском пакте Великобритании – агрессора в недавней военной операции против Египта, – вступление в пакт США на данном этапе, несомненно вызвало бы определенные трудности для американской дипломатии в регионе. Однако наиболее важным аргументом против вступления в Багдадский пакт было то, что подобное действие отрицательно сказалось бы на отношениях Соединенных Штатов с ключевыми для них странами в регионе – Израилем и Саудовской Аравией. Американское руководство полагало возможным вступление в пакт только в случае угрозы распада этой организации.

Возможность дезинтеграции Багдадского пакта вызывала крайнее беспокойство правящих кругов США. На сессиях этой региональной организации 8 ноября в Тегеране и 23 ноября 1956 г. в Багдаде уже прозвучало требование правительств Ирака и Пакистана исключить Великобританию из Пакта. И хотя администрация Д. Эйзенхауэра осознавала, что главы этих ближневосточных стран руководствовались внутриполитическими соображениями, во избежание разногласий внутри Багдадского блока было решено оказать публичную поддержку Пакту. 29 ноября 1956 г. американское правительство заявило, что «угроза территориальной целостности или политической независимости странам – членам пакта будет рассматриваться Соединенными Штатами со всей серьезностью»[251].

Обсуждение ситуации вокруг Багдадского пакта было частью дискуссии о стратегии ведущих стран НАТО на Ближнем и Среднем Востоке. Необходимость добиваться вступления США в Багдадский пакт или по крайней мере увеличения американской экономической и военной помощи странам «Северного Яруса» была следствием признания британским руководством ограниченности своих военных ресурсов в регионе. Основные военные базы Великобритании были расположены в Адене, на Кипре и Мальте. Кроме того, для поддержки военных действий на Ближнем и Среднем Востоке британские военные были намерены активно использовать свои армейские подразделения в юго-восточной Африке. По оценке министерства обороны Великобритании, по состоянию на октябрь 1956 г. для военных нужд страны на Ближнем Востоке требовались три полноценных дивизии, в то время как для обороны этого региона Англия могла предоставить максимум три бригады, но и для этого пришлось бы перебросить резервы из Западной Германии и Кении[252].

Соединенные Штаты также не имели на Ближнем и Среднем Востоке значительных вооруженных сил. Военные контингенты США в регионе были сосредоточены на двух базах военно-воздушных сил в Ливии и Саудовской Аравии. Кроме того, в Средиземном море дислоцировался 6-й флот военно-морских сил США. Этих ресурсов вкупе с британскими военными возможностями, по мнению американских военных, было достаточно для обороны нефтеносных районов Ближнего Востока и его основных коммуникаций, а также для нанесения ударов по южным районам СССР. Суэцкий кризис продемонстрировал ограниченность возможностей вооруженных сил лидирующих стран НАТО действовать в рамках локального конфликта. Это обстоятельство требовало модернизации американской и британской стратегии на Ближнем Востоке, в зоне Персидского залива и на Аравийском полуострове.

Военная акция против Египта показала неподготовленность Великобритании к операциям подобного типа. Провал тройственной агрессии вызвал оживленную дискуссию в военных и политических кругах Англии. Главный итог этой дискуссии сводился к подтверждению ранее возникавшего у британских военных вывода о необходимости развития небольших, мобильных сил быстрого реагирования для проведения локальных операций. Для решения оперативных задач в Ближневосточном регионе признавалось необходимым сохранение существовавших в этом районе военных баз. По замыслу британского министерства обороны и министерства иностранных дел наличие вооруженных сил Великобритании на островах Средиземноморья и в районе Персидского залива способно оказывать ощутимое воздействие на ситуацию в странах региона. Размер этих сил, как полагали в Лондоне, напрямую зависел от степени вовлеченности США в защиту интересов ведущих западных стран на Ближнем и Среднем Востоке[253].

В начале 1957 г. комитет по планированию политики при правительстве Великобритании пришел к выводу, что стратегические цели США и Англии в Ближневосточном регионе и в Северной Африке, в частности в Ливии, близки. После эвакуации британских войск с Суэцкой базы ливийская военная база США рассматривалась в Вашингтоне и Лондоне как ключевая для обороны южного фланга НАТО[254]. Потеря этой стратегической позиции крайне осложнила бы военные возможности лидирующих стран Североатлантического альянса в регионе. Однако для британских правящих кругов проблема заключалась в том, что не существовало консенсуса между Англией и Соединенными Штатами в вопросе планирования стратегии на Ближнем и Среднем Востоке. В период развития Суэцкого кризиса попытки британского руководства довести информацию о военных приготовлениях против Египта до администрации Д. Эйзенхауэра неизменно наталкивались на сопротивление американского правительства. В Лондоне не знали, как Соединенные Штаты будут действовать в чрезвычайной ситуации на Ближнем Востоке. Этим и объяснялся шок, который испытала британская правящая элита в связи с позицией США во время тройственной агрессии.

Суэцкий кризис 1956 г. стал окончательной точкой отказа Великобритании от своих притязаний на глобальное военное доминирование. В 1957 г. Великобритания подписывает с США декларацию «взаимозависимости» об объединении английских и американских ядерных сил для решения единых стратегических задач.

В этом же году Великобритания сократила численность своих регулярных войск с 690 тыс. чел. до 375 тыс. чел.[255] В связи с этим в официальном докладе Министерства обороны Великобритании «Состояние войск Ее Величества в 1956–1957 гг.» сообщается, что меры по сокращению кадрового состава офицеров и рядовых «обусловлены общим ростом цен на расходные материалы и уменьшением ежегодного бюджетного финансирования»[256].

В опубликованной 24 января 1957 г. долгосрочной программе по национальной обороне говорилось, что в условиях пост-Суэца министерство обороны будет вынуждено повсеместно сократить число расквартированных частей в этом районе[257]. В документе констатировалось также, что многие британские зоны влияния ныне заняты США либо державами, ассоциирующими себя с Вашингтоном. Принципиальный момент, который подчеркивался в документе, заключался в том, что Англия продолжала рассматривать Ближний Восток как сферу своих интересов, правда, уже при гораздо меньшей степени военно-политического контроля над регионом[258].

В масштабе Ближнего Востока Суэцкий кризис подвел черту под региональным доминированием Великобритании. Великобритания лишилась своих баз в районе Суэцкого канала; смещение полковника Глабба с поста командующего Арабским легионом лишало Англию механизмов прямого контроля над военным и политическим положением в Иордании. Единственным проанглийским режимом в регионе, а скорее его верхушкой после Суэцкого кризиса была Хашимитская династия в Ираке. Однако положение принца Нури, стоявшего во главе государства, было непрочным, что показали события июльской революции 1958 г. в Ираке. Великобритания продолжала входить в организацию Багдадского пакта на правах одного из пяти участников. Однако после Суэцкого кризиса вокруг этой организации был создан ореол еще большей «прозападности», что не способствовало улучшению позиций Великобритании в регионе.

Таким образом, Великобритания в силу объективных причин была вынуждена отказаться от роли «первой скрипки» на территории Ближнего Востока, отдав первенство США как лидеру «свободного мира». Дальнейшие события покажут, что Вашингтон привлечет Англию для проведения внешнеполитической линии на Ближнем Востоке, но на правах «младшего партнера» и исключительно в зонах, бывших сферами влияния Великобритании.

Между тем бывший посол США в Москве Джордж Фрост Кеннан заметил о влиянии ближневосточного кризиса 1956 г. на англо-американские отношения: «Я считаю и считал непозволительным со стороны Джона Фостера Даллеса пренебрегать братскими узами с Великобританией. Я продолжаю чувствовать, что отсутствие взаимодействия с Лондоном в период Суэцкого кризиса 1956 г. <…> продемонстрировало чрезвычайно низкий уровень развития внешней политики США в течение всех лет послевоенного периода»[259].

Отказавшись от модели «ближневосточного партнерства» с Великобританией, истеблишмент Соединенных Штатов к концу 1956 г. фактически встал перед проблемой выработки полностью самостоятельного и эффективного курса в Ближневосточном регионе. В этом смысле Ближний Восток продолжал оставаться для американцев tabula rasa.

После Суэцкого кризиса 1956 г. на территории Ближнего Востока были представлены две активные силы: с одной стороны – Насер, с другой – Соединенные Штаты. После осени 1956 г. противоречия в арабском мире между консервативными и нейтралистскими силами переросли в острый конфликт. Растущий вызов прозападным режимам региона мог быть уравновешен активной западной поддержкой, основной действующей силой которого после Суэцкого кризиса были только США.

В этих условиях перед администрацией Эйзенхауэра встала необходимость пересмотра внешнеполитической практики «сухой» экономической поддержки своих партнеров, проводившейся Белым домом на Ближнем Востоке в 1952–1956 гг.

За этот курс команда республиканцев удостоилась серьезной критики со стороны демократов в ходе предвыборной президентской гонки 1956 г.[260] Лидеры демократической партии говорили, что «в течение четырех лет республиканцы не смогли предпринять никаких действенных мер по удержанию Ближнего Востока в зоне влияния «свободного мира» <…> а разрешение Суэцкого кризиса стало возможным лишь благодаря усилиям СБ ООН»[261].

В понимании американских официальных лиц Советский Союз вряд ли хотел завоевать влияние на Ближнем Востоке посредством грубой военной акции или другими военно-политическими методами. Гораздо более вероятно, с их точки зрения, что СССР использует в своих интересах «антизападную ориентацию ультранационалистических элементов»[262].

Еще 8 ноября 1956 г. в течение Суэцкого кризиса Д. Эйзенхауэр оставил в дневнике запись: «… Когда страсти улягутся, мы должны незамедлительно принять меры, дабы свести советское влияние в регионе к нулю»[263].

Администрация Эйзенхауэра в тот период видела два выхода из ситуации: во‑первых, сотрудничество с националистическими правительствами и привлечение их к союзу, хотя бы и формально нейтральному, но имевшему склонность к Западу, и во‑вторых, попытаться сохранить консервативный status quo, создававший оппозицию националистическим режимам и способствовавший удержанию прозападных правительств в этом состоянии.

Многие официальные лица США понимали силу национализма 1950-х гг. и необходимость для Запада приспособить его хотя бы для предотвращения ситуации, когда СССР стал представлять собой единственного его благожелателя. Однако это было невозможно осуществить на практике. Арабский национализм оказался не столь хорошо изученным явлением и теперь представлял угрозу установленному порядку вещей. Американская элита опасалась, что СССР может использовать эту ситуацию таким образом, что последствия для Запада станут абсолютно непредсказуемы. США должны были подавить националистические волнения, чтобы не дать СССР использовать их в своих интересах. Антисоветизм в этом контексте надо понимать как стремление к сохранению status quo в противовес дестабилизирующим элементам, которыми, по мнению США, были действия СССР и просоветских государств региона[264].

В американском истеблишменте не было единого мнения относительно того, какой должна быть политика США в этом регионе. Критика со стороны демократов, направленная в адрес администрации Эйзенхауэра, сосредоточилась прежде всего на «отсутствии инициативы у республиканцев в ближневосточных делах». Решение проблемы номинальный лидер Демократической партии Эдлай Стивенсон видел в «поиске регионального партнера США, действуя в привязке с которым, можно прийти к снятию политического напряжения в регионе»[265].

Во второй половине декабря 1956 г. Дж. Ф. Даллес предоставил президенту Эйзенхауэру меморандум об американской политике в регионе. В нем констатировались три опасные для американских интересов тенденции:

1) серьезное ослабление позиций Великобритании Франции;

2) усиление советского влияния;

3) рост националистических настроений в арабских странах.

Главной задачей в сложившихся условиях госсекретарь считал недопустимость заполнения образовавшегося «вакуума силы» Советским Союзом. Даллес выступал за проведение нового курса американской политики в регионе[266].

Как возможный вариант развития ближневосточной политики в США рассматривалось и создание новой региональной оборонительной организации. В частности, эксперт Госдепартамента из ближневосточного отдела У. Бардетт предлагал приступить к подготовке создания новой военно-политической группировки, состоящей в основном из североафриканских стран и арабских государств, так называемого Южного Яруса региона[267]. Меморандум У. Бардетта вызвал в Госдепартаменте США дискуссии по поводу дальнейшей эволюции политики на Ближнем и Среднем Востоке, в ходе которых это предложение не нашло положительного отклика у руководства внешнеполитического ведомства США[268]. Межарабское соперничество и арабо-израильский конфликт не позволяли реализовать план создания нового военно-политического блока на данном этапе.

Приблизительно с конца ноября 1956 г. эксперты Госдепартамента США разработали другой вариант действий на Ближнем Востоке. Американские дипломаты исходили из признания того факта, что в условиях падения влияния Великобритании и активизации действий Советского Союза на Ближнем и Среднем Востоке у Вашингтона не оставалось другого выхода, кроме объявления этого региона сферой своих государственных интересов. Одновременно и в Госдепартаменте, и в министерстве обороны США возникло предложение оформить новый курс ближневосточной политики в виде специальной резолюции американского Конгресса. Например, председатель ОКНШ адмирал А. Рэдфорд предложил разработать соответствующую программу по примеру так называемой Формозской резолюции 1955 г., предоставлявшей особые права президенту США по использованию американских вооруженных сил и создававшей специальный финансовый фонд для реализации интересов США на Дальнем Востоке.

Такой вариант соответствовал определенным традициям американской внешней политики. Оформление новой программы дипломатии США в виде доктрины, одобренной законодателями Соединенных Штатов, давало президенту вполне достаточную свободу для маневра, не связывая в то же время страну какими-либо жесткими военно-политическими обязательствами перед другими государствами. Таким образом, в администрации Д. Эйзенхауэра было решено сделать акцент на развитие двусторонних отношений со странами Ближневосточного региона. Как заметил президент США на совещании со своими помощниками в конце ноября 1956 г., развитие двусторонних связей с арабскими государствами позволило бы вывести из контекста ближневосточного урегулирования процесс вовлечения арабских стран в орбиту влияния США. Такая политика, как рассчитывали в Вашингтоне, могла привести к снижению влияния Советского Союза в арабском мире и прежде всего к ослаблению связей Москвы и Каира[269].

Американское руководство определило долгосрочную политику на Ближнем и Среднем Востоке. Прежде всего предполагалось, используя американскую военную и экономическую помощь, укреплять социальную опору режимов, которые могли стать проводниками интересов США. При этом особое внимание должно было уделяться двум группам стран: Иордании, Ираку и Саудовской Аравии, с одной стороны, и Ливии, Судану и Тунису – с другой. В то же время Соединенные Штаты должны были продолжать политику экономического и политического давления на Египет с целью прекращения Г. А. Насером игры на противоречиях США и СССР в своих интересах. Осуществление второго этапа во многом зависело от внешнеполитического курса Египта. Если взгляды египетского президента на международные отношения в мире не претерпят изменений в необходимую для США сторону, американские правящие круги не исключали возможности создания двух военно-политических блоков для изоляции Египта – из стран Северной Африки и государств, в которых правили представители королевских династий Саудитов и Хашимитов[270].

Новая доктрина американской внешней политики была одобрена Д. Эйзенхауэром 20 декабря 1956 г. на заседании Совета национальной безопасности. Будущая резолюция конгресса должна была состоять из трех разделов. Согласно первому разделу президенту предоставлялось право оказания экономической помощи по просьбе нуждавшихся в ней стран региона. Для этого следовало создать специальный фонд в 200 млн долл. После Суэцкого кризиса американское руководство собиралось значительно активизировать свою экономическую деятельность на Ближнем и Среднем Востоке. Второй раздел должен был быть посвящен поддержанию военного баланса сил в регионе, для чего американское правительство оставляло за собой право продажи оружия ближневосточным государствам. И в последней, наиболее принципиальной части речь должна была идти о предоставлении президенту права использовать американские вооруженные силы для борьбы с распространением «международного коммунизма»[271].

Администрация Д. Эйзенхауэра была намерена активно эксплуатировать тезис об угрозе советского проникновения на Ближний и Средний Восток. Ярко выраженная антисоветская направленность предлагаемой доктрины необходима была для того, чтобы увеличить шансы на принятие ее Конгрессом США. Как признавал и сам госсекретарь США Дж. Ф. Даллес, на Ближнем Востоке не было стран, контролируемых «международным коммунизмом». Даже Сирия и Египет, государства, чьи связи с СССР по сравнению с остальными странами региона были наиболее прочными, по оценкам американских экспертов в области международных отношений, в ближайшем будущем вряд ли могли превратиться в так называемых сателлитов Советского Союза[272]. Тем не менее успешная пропагандистская деятельность Москвы во время Суэцкого кризиса не могла не встревожить Госдепартамент и Пентагон. Таким образом, планируемая американская инициатива должна была также стать ответом на активизацию ближневосточной политики СССР.

Выдвигавшаяся инициатива была односторонним действием США. Будущая новая доктрина американской политики на Ближнем Востоке разрабатывалась без консультаций с официальным Лондоном. В интересах США логично было бы избегать впечатления о наличии неких общих интересов и совместной политики с одним из организаторов недавних военных действий против Египта.

Одной из целей Соединенных Штатов было постепенное вытеснение Великобритании с Ближнего Востока, поскольку активные действия британской дипломатии (как показал Суэцкий кризис) осложняли ближневосточную политику США. Однако, несмотря на подходящий, казалось, момент для того, чтобы окончательно взять на себя роль лидера западного мира на ближневосточной арене, Соединенные Штаты в конечном итоге были вынуждены признать за Великобританией «особые» интересы в регионе. В какой-то мере США были заинтересованы в восстановлении британских позиций в ряде стран региона, например в Ираке. Администрация Д. Эйзенхауэра признавала важность консультаций по вопросам ближневосточной политики с Великобританией, но при условии, чтобы это не выглядело как совместное планирование действий и руководство британскими политиками над менее искушенными в делах Ближнего Востока американскими коллегами[273]. Выдвижение новой американской инициативы в некоторой степени также было ответом на ожидания ряда стран региона, полагавших, что роль лидера западных стран в этом районе мира должны взять на себя США.

Соединенные Штаты сообщили о содержании доктрины своим союзникам по НАТО в конце декабря 1956 г. Возможности Великобритании как-то повлиять на курс ближневосточной политики США были ограничены тем, что по инициативе США были прекращены все контакты на официальном уровне между американскими и британскими политиками. Возросшая активность дипломатического корпуса Великобритании в странах «Северного Яруса», которая выражалась, в частности, в более частых встречах со своими американскими коллегами, свидетельствовала о попытках официального Лондона убедить Вашингтон в необходимости широкой поддержки организации Багдадского пакта. Отсутствие обмена информацией между Вашингтоном и Лондоном объяснялось и характером американо-британских отношений непосредственно после окончания агрессии против Египта. Помимо недовольства действиями своего основного союзника США рассчитывали на скорейший вывод английских, французских и израильских войск из Египта, что позволило бы приступить к реализации новой ближневосточной инициативы Вашингтона.

В это же время, поддерживая главу казначейства Г. Макмиллана, США стали активно влиять на политическую борьбу за пост премьер-министра Великобритании. На выбор Вашингтона повлияли взгляды Г. Макмиллана на внешнюю политику своей страны, особое место в которой он отводил укреплению британо-американских отношений. Определенную роль сыграли также личные связи главы британского казначейства с американским руководством и происхождение Макмиллана – его мать была американкой[274].

Большое значение президент Эйзенхауэр придавал предварительным консультациям с лидерами конгресса. По воспоминаниям руководителя аппарата Белого дома Ш. Адамса, президент Эйзенхауэр планировал провести встречу с лидерами республиканской партии 31 декабря 1956 г., а на следующий день – объединенное совещание с лидерами обеих фракций в сенате. План проведения этих встреч и материалы Госдепартамента о готовившейся к выдвижению внешнеполитической доктрине были опубликованы в прессе, о чем в своих мемуарах рассказывает глава президентского протокола Ш. Адамс. Это вызвало острую реакцию некоторых лидеров Конгресса, ибо в глазах общественности они выглядели как марионетки президента, которых вызывают «на ковер» для раздачи им указаний[275].

Вопреки картине, представленной в прессе, встреча с 30-ю видными конгрессменами, состоявшаяся уже 1 января 1957 г., не стала для Д. Эйзенхауэра и Дж. Ф. Даллеса «легкой прогулкой». Так, сенатор А. Смит отметил, что оказание военной помощи странам региона в обход ООН вызовет недовольство мирового сообщества и побудит СССР к ответным мерам, что еще больше обострит международную обстановку. Член палаты представителей Д. МакКормак выразил недоумение относительно запрашиваемых администрацией у конгресса дополнительных полномочий, ведь у президента как верховного главнокомандующего вооруженными силами страны их и так достаточно для защиты безопасности США и их союзников[276].

Несмотря на отсутствие абсолютной поддержки со стороны лидеров демократического большинства, Д. Эйзенхауэр выступил 5 января 1957 г. перед объединенной сессией обеих палат конгресса. Описав сложившуюся ситуацию в регионе Ближнего Востока после Суэцкого кризиса, президент США заявил о стремлении «правительства России заполнить “вакуум силы” в регионе». «Принимая во внимание широко известную цель мирового коммунизма, легко понять, – заявил Д. Эйзенхауэр, – что она стремится к господству и на Ближнем Востоке»[277].

На риторическом уровне «доктрина Эйзенхауэра» была призвана оказать «помощь» арабским странам в борьбе против «коммунистической опасности». Для обеспечения американских интересов президент потребовал право использовать вооруженные силы в регионе без согласования с сенатом и обратился к конгрессу с просьбой ассигновать 200 млн долл. на предстоящий финансовый год для экономической и военной помощи ближневосточным странам: «Действия, которые я предлагаю предпринять, заключаются в следующем. Во-первых, необходимо позволить Соединенным Штатам сотрудничать и оказывать помощь любой стране или группе стран в регионе Среднего Востока в развитии экономического потенциала с целью сохранения независимости. Во-вторых, разрешить президенту реализовать в этом регионе программы военного сотрудничества с любой из стран или группой стран, которая этого пожелает. В-третьих, позволить, чтобы развертывание такого сотрудничества включало в себя использование вооруженных сил Соединенных Штатов для защиты территориальной целостности и политической независимости тех стран, которые попросят такую помощь для противодействия прямой вооруженной агрессии со стороны любого государства, находящегося под контролем мирового коммунизма»[278].

В этой постановке вопроса есть одно принципиальное противоречие. Если сравнить эмоциональные заявления президента Эйзенхауэра с данными ЦРУ, которые Управление направляло президенту, то можно усмотреть явное расхождение[279]. В то время как американский лидер делал основной упор на крайнюю опасность вмешательства социалистических стран, и прежде всего СССР, в ближневосточные дела, военные аналитики предпочитали говорить о маловероятности такого сценария[280]. Такое поведение американских элит говорило об ужесточении американской политики на Ближнем Востоке и желании закрепиться в этом регионе в качестве самостоятельной державы и не в рамках коллективных действий НАТО или стран Багдадского пакта. При антикоммунистической направленности политики американской администрации в данном случае этот фактор выступает, скорее, как умелый пропагандистский и риторический ход.

Один из ведущих экспертов, проводивших анализ «доктрины Эйзенхауэра», Х. Болдуин, подчеркивал, что «доктрина была призвана сыграть важную роль в окружении и оказании военного давления на СССР. Глобальная система периферийной безопасности, которую создали США, представляет базы для сил стратегической авиации, чтобы действовать вплотную к советской территории»[281].

Как предвидел Д. Эйзенхауэр, доктрина вызвала сопротивление различных групп влияния в конгрессе: «Члены конгресса отнюдь не были едины в поддержке просьбы администрации. Некоторые считали, что это приведет к передаче президенту конституционных полномочий, принадлежащих законодательной власти. <…> другие – как “друзья Израиля” – не желали помогать ни одной из арабских стран. <…> Были и те, кто предполагали, что в случае, если Советский Союз предпримет хотя бы малейшее вмешательство на Ближний Восток, резолюция санкционирует “тотальную атаку” на СССР»[282].

Концептуальную сторону доктрины подверг критике бывший глава ВВС США Т. Финлеттер. Выступая 2 февраля 1957 г. в Филадельфии на обеде в память Ф. Рузвельта, он заявил: «Таким образом, доктрина Эйзенхауэра является новой формой старой доктрины “массированного возмездия”, которая потерпела столь сокрушительное поражение в Индокитае…»[283]

Схожие мысли разделяли не только отставные военные. Непосредственный участник тех событий, глава ОКНШ (1955–1959 гг.) генерал Максвелл Д. Тейлор напишет позже в своих мемуарах «Зыбкая безопасность»: «Даже если Конгресс одобрит отправку боевых подразделений в Ближневосточный регион, это не будет сулить верной удачи. Мы, вероятно, столкнемся с серьезными логистическими проблемами, а именно как в короткие сроки перебросить группировку и должным образом ее обеспечить»[284]. И пусть публично об этом генерал напишет только спустя 20 лет (в 1976 г.), зимой 1957 г. Тэйлор был одним из тех, кто определял, по какому пути пойдет военная доктрина США.

А в феврале 1960 г. в кратком очерке «The Uncertain Trumpet» М. Тейлор напишет: «Необходимо пересмотреть ту роль, которую армия, флот, воздушные силы и войска специального назначения играют в текущих обстоятельствах. Но в нынешних условиях роли, например, флота и армии могут замещаться, что требует и от военных теоретиков новых подходов»[285].

В связи с этим логично рассмотреть ближневосточную проблему как составной элемент американской глобальной стратегии. Уже осенью 1957 г. «доктрина Эйзенхауэра» была дополнена тезисом «о соразмерном устрашении»[286], что определило начавшийся отход от «доктрины массированного возмездия». В преломлении к политике США на Ближнем Востоке это означало провозглашение политики «малых войн», что вполне соответствовало международным реалиям конца 1950-х гг.

Комитет по международным делам палаты представителей начал слушания по «доктрине Эйзенхауэра» 7 января 1957 г. Как язвительно отметил один из оппонентов администрации Г. Кордон (штат Орегон), «комитет начал обсуждение президентской инициативы еще до того, как она была полностью сформулирована»[287]. 25 января комитет одобрил проект резолюции и рекомендовал ее на пленарное заседание палаты с некоторыми поправками. 30 января после дискуссий члены Палаты представителей одобрили доктрину 355 голосами против 61[288].

Было принято пять поправок, предусматривающих в случае использования военной силы предоставление президентом конгрессу доклада, консультации с ООН и окончание программы помощи путем принятия совпадающей резолюции обеими палатами конгресса[289].

13 февраля сенатский комитет по международным делам двадцатью голосами против восьми одобрил резолюцию о предоставлении президенту права на применение вооруженных сил на Ближнем Востоке[290].

В итоге основную роль в принятии «доктрины Эйзенхауэра» сыграло центристское крыло в обеих палатах, поддержка которого предопределила быстрое прохождение законопроекта через обе палаты Конгресса.

Но даже при наличии определенного консенсуса среди конгрессменов по вопросу о голосовании за доктрину, уже на пороге принятия, демократы не отказались от ее обсуждения. Впрочем, и для них «страх проникновения коммунизма на Ближний Восток» был основой логики при голосовании за доктрину. Так, сенатор от Массачусетса Джон Кеннеди заявил: «Конечно, многим из нас не нравится проект этой доктрины, но в условиях, когда на кону стоит судьба наших ближневосточных партнеров, президент не оставил нам другого выбора, как проголосовать “за”»[291].

Серьезную коррективу в изначальный вариант резолюции доктрины внесла так называемая поправка М. Мэнфилда (штат Монтана), которая требовала соблюдения Устава ООН при вводе войск на территории иностранных государств и предоставления помощи чрезвычайным силам ООН на Ближнем Востоке. 5 марта помощник госсекретаря Р. Хилл направил председателю сенатского комитета по международным делам письмо, в котором давал согласие на принятие поправки[292].

Американские сенаторы и конгрессмены на протяжении двух месяцев подробно обсуждали не только «доктрину Эйзенхауэра», но и ближневосточную политику США. Основным препятствием на пути к принятию соответствующей резолюции стало выступление произраильски настроенных законодателей. Сионистское лобби в конгрессе настаивало на том, что обсуждаемая доктрина будет лишь способствовать финансированию «арабских диктаторов»[293]. За выступлениями этой группы конгрессменов стояла политика официального Тель-Авива, долгое время добивавшегося гарантий безопасности Израилю со стороны США. Среди поправок, не менявших сути президентской инициативы, наиболее важной было требование предоставления главой государства подробного доклада каждые полгода в случае использования американских вооруженных сил на Ближнем и Среднем Востоке.

Окончательный текст резолюции с поправками, внесенными в сенате, принят палатой представителей 7 марта 1957 г. 350 голосами против 60 (в число последних входили представители произраильского лобби и изоляционисты)[294].

9 марта Д. Эйзенхауэр подписал резолюцию, которая приобрела силу закона. В выступлении на церемонии подписания законопроекта президент США высказал свое удовлетворение решением конгресса и поблагодарил тех законодателей, которые его поддержали[295].

Начало реализации принятой доктрины было положено 12 марта 1957 г., когда на Ближний и Средний Восток для разъяснения американской инициативы выехала специальная миссия во главе с бывшим председателем комитета по иностранным делам Палаты представителей конгрессменом-демократом Дж. Ричардсоном.

Но даже когда «доктрина Эйзенхауэра» стала политической данностью, в прессе продолжались споры о ее значении для американской внешнеполитической мысли. 18 марта 1957 г. еженедельник Time публикует статью, озаглавленную «Доктрина Эйзенхауэра: как создавалась и для чего служит?». Обозреватели издания прямо говорили, что доктрина – одно из главных детищ госсекретаря Дж. Ф. Даллеса. «Доктрина Эйзенхауэра – это одновременно новое слово и повторение уже пройденного. Первое потому, что она прямо проецирует американский экономический и силовой фактор в регионе, а повторение пройденного – так как, подобно «доктрине Трумэна» в отношении Греции, она опирается на инициативу региональных игроков. Доктрина была «двусторонней», «превентивной», «неформальной» и исключительно «американской» – лаконично заключали авторы Time[296].

Хронологически период общей нестабильности на Ближнем Востоке (1956–1958 гг.), в рамках которого могла быть применена «доктрина Эйзенхауэра», можно разделить на этапы: сирийский (события 1957 г., когда давление США было направлено в основном на Сирию как проводника советского влияния в регионе); иракский (выразившийся интервенцией в Ливан и Иорданию, а также последовавшей за этим Иракской революцией 1958 г.).

В связи с изменяющейся политической ситуацией менялось и отношение к доктрине среди стран Ближнего Востока. Так, на 1958 г. «доктрина Эйзенхауэра» была официально одобрена: Ливаном, Израилем, Турцией, Ираном, Ираком (страны – участницы Багдадского пакта одобрили доктрину на совещании 21 января 1957 г. в Анкаре[297]), Афганистаном, Эфиопией и Ливией; отклонена Египтом, Сирией и Йеменом; не определили своего отношения к доктрине Саудовская Аравия, Иордания и Судан.

Отношение арабских стран к «доктрине Эйзенхауэра» – один из самых острых вопросов в истории Ближнего Востока. Приверженность доктрине, по замыслам ее создателей, должна была определяться не столько официальным заявлением страны, сколько развитием событий на Ближнем Востоке. «Доктрина Эйзенхауэра – это отношение, точка зрения, состояние ума», – подчеркивал Дж. Ф. Даллес[298].

Среди британского руководства отношение к «доктрине Эйзенхауэра» было двойственным. С одной стороны, Великобритания приветствовала активизацию ближневосточной политики США, которой Лондон настойчиво добивался еще в первой половине 1950-х гг. В Форин-офисе рассчитывали, что после декларации США своего «особого» интереса к Ближнему и Среднему Востоку можно будет попытаться вернуться к идее разделить этот регион на сферы влияния, что ранее встречало упорное сопротивление американских правящих кругов. При этом признавалось, что Англии придется смириться с ролью «младшего партнера» США. С другой стороны, в Лондоне считали недостаточной ту поддержку, которую США оказали Багдадскому пакту после тройственной агрессии.

Часть политиков были крайне жестко настроены в отношении новой доктрины как руководящей линии для США на всем Ближнем Востоке. Так, Э. Наттинг, заместитель министра иностранных дел Великобритании, утверждал, что «в основе доктрины Эйзенхауэра лежал хороший замысел», однако «сама инициатива была изначально обречена на неудачу из-за нежелания координировать действия с организацией Багдадского пакта»[299]. Наттинг констатировал: «Январь 1957 г. дал Лондону недвусмысленно понять, что в рамках ближневосточной политики ни о каком партнерстве США и Великобритании речь идти не может»[300].

Гарольд Макмиллан, занявший пост премьер-министра Великобритании, отзывался о «доктрине Эйзенхауэра», как об «элегантной попытке запереть на засов дверь конюшни, когда лошадь оттуда уже давно ускакала»[301]. Очевидно, новый британский лидер имел в виду рост арабского национализма. Тем самым глава кабинета министров Великобритании пытался оправдать внешнеполитический курс кабинета Э. Идена, направленный на силовое свержение Г. А. Насера.

Важно подчеркнуть, что приход Г. Макмиллана на место «хромой утки» премьер-министра Э. Идена, стал отражением определенной перестройки внутри британского истеблишмента. Как писал в январе 1957 г. влиятельный американский журнал Time, «необратимость ухода с поста премьер-министра Э. Идена – это сейчас вопрос национального интереса Англии. Улучшение отношений с США, в чем Англия объективно заинтересована, при Идене было вряд ли возможно»[302]. Конечно, формально в партийной иерархии консервативной партии Макмиллан был «человеком № 3». Его внутрипартийный авторитет уступал и Энтони Идену, и Ричарду Батлеру, пятидесятичетырехлетнему «архитектору нового консерватизма», лидеру молодых тори, заменявшему премьер-министра на заседаниях кабинета в его отсутствие. Но у Батлера были свои критики. Старейшины партии (значительная часть которых входила в так называемую «Суэцкую группу») обвиняли его в «розоватом социализме». В свои 62 года Г. Макмиллан, приверженец идей Британской империи и консерватор до мозга костей, напротив, был фигурой компромиссной с точки зрения баланса интересов всех групп внутри Консервативной партии. К тому же прозвище «Мак-Ножик», которое он получил, эффективно урезая государственные расходы работ на посту главы казначейства, делало его куда более привлекательным функционером в глазах большинства тори. Ведь после Суэца необходимость сокращения расходов на оборону стала одним из главных пунктов повестки дня внешней политики Великобритании.

И хотя в первые дни января 1957 г. британская пресса наперебой трубила о Р. Батлере как вероятном кандидате на роль преемника Э. Идена, 10 января 1957 г. Великобритания и весь мир узнали, что новым премьер-министром Великобритании стал Гарольд Макмиллан. Как написал спустя десять дней журнал Time, «новый британский лидер сочетает в себе элегантность аристократа, глубину ученого и хватку настоящего функционера»[303].

Что новое назначение могло означать для англо-американских отношений? Конечно, давнее знакомство с президентом США Д. Эйзенхауэром (в 1942 г. в Северной Африке политический представитель Великобритании при штабе союзников Макмиллан сотрудничал с американским генералом Эйзенхауэром), а также то, что мать Макмиллана была американкой, создавало хороший фон для возрождения «особого» англо-американского диалога. Не скрывал этого и сам Макмиллан.

Первым практическим шагом Макмиллана на посту премьер-министра стало обновление кабинета министров, в состав которого вошли молодые политики и из которого были выведены непосредственные участники «суэцкой катастрофы». С поста министра обороны ушел Энтони Хэд, которого заменил молодой консерватор Дункан Сэндис. Вакантное место главы казначейства занял Питер Торнкрофт. Глава Форин-офиса и видный консерватор Селвин Ллойд свой пост сохранил, что иначе могло выглядеть как «капитуляция перед Насером». Ричард Батлер занял пост заместителя премьер-министра. Таким образом, на уровне персоналий действия Макмиллана были призваны продемонстрировать желание играть в новых условиях с новым составом.

Осенью 1956 г. после завершения военных действий для ведущих стран НАТО актуализировалась задача сдерживания влияния Г. А. Насера среди арабских государств и в странах «третьего мира». Это было одной из главных целей «доктрины Эйзенхауэра». Американское правительство намеревалось продолжить осуществление плана экономического и политического давления на Египет, одобренного президентом еще в марте 1956 г. После внесения ряда корректив этот план приобрел следующие очертания. «Доктрина Эйзенхауэра» должна была способствовать сплочению стран, руководство которых негативно относилось к деятельности Г. А. Насера. При этом особое значение придавалось Саудовской Аравии, поскольку, как считали в Вашингтоне, король этого государства Сауд мог стать противовесом влиянию Египта в арабском мире. Для подрыва позиций египетского лидера Соединенные Штаты при сотрудничестве с Великобританией были готовы проводить тайные операции против пронасеровских политических и военных деятелей в Иордании, Сирии и Ливане. США должны были также продолжать оказывать экономическое давление на Египет, сила которого напрямую зависела от развития египетско-советских отношений[304].

После национализации правительством Г. А. Насера компании Суэцкого канала США заморозили авуары египетского правительства, размещенные в американских банках, и прекратили поставки в Египет ряда промышленных товаров, продовольствия и медикаментов. Это давление не было столь серьезным для экономики Египта, в отличие, например, от последствий военных действий и прекращения судоходства через Суэцкий канал, в результате чего, как докладывал министр финансов США Дж. Хэмфри в конце января 1957 г., Египет «оказался на грани экономического разорения». Администрация Д. Эйзенхауэра не стала возражать против того, чтобы египетское правительство временно взяло назад свой денежный взнос из Международного валютного фонда (МВФ). Президент США при этом подчеркивал, что «любая другая экономическая помощь Египту должна сопровождаться соответствующими политическими уступками со стороны Каира»[305].

Президент Египта Г. А. Насер пытался избежать ухудшения отношений с Соединенными Штатами. Первоначальная реакция египетского лидера на провозглашение «доктрины Эйзенхауэра» была настороженной. Насер понимал антиегипетскую направленность этой американской инициативы, хотя, как он заметил в разговоре с послом США в Каире Р. Хэйером, «в этой доктрине много неопределенностей, но они, скорее всего, нацелены на американского потребителя»[306]. Позже высказывания египетского президента против доктрины приобрели более жесткий характер. К началу 1957 г. Египет стал ощущать воздействие политического и экономического давления со стороны США. Насер даже поинтересовался у Р. Хэйера, не объявили ли Соединенные Штаты экономическую войну против Египта[307]. Ответом правительства Г. А. Насера стало проведение в конце января 1957 г. в Каире встречи глав Египта, Сирии, Саудовской Аравии и Иордании, на которой была одобрена политика «позитивного нейтралитета», которой придерживался Египет. Участники встречи также отказались признать существование «вакуума силы», о котором говорилось в январском обращении Д. Эйзенхауэра к американскому конгрессу[308].

Стратегия политической и экономической изоляции Египта встретила поддержку среди правительственных кругов Великобритании. Лондон продолжал настаивать на том, что долгосрочной целью Г. А. Насера является достижение лидерства сначала в арабском мире, затем в Северной Африке и в итоге – среди всех мусульманских стран. Данные о подготовке Египта к смене режимов в Саудовской Аравии, Ираке и других арабских странах поступали в Лондон по разведывательным каналам с начала 1956 г. Британское руководство пыталось воспользоваться этими сведениями для привлечения США к планам свержения египетского президента[309].

Британские и американские спецслужбы продолжали разрабатывать планы физического устранения Г. А. Насера и после тройственной агрессии. В качестве преемника египетского лидера в Лондоне рассматривали А. аль-Магарагхи – бывшего министра внутренних дел в королевском правительстве Египта, который после революции 1952 г. преподавал геологию в университете аль-Ажара. Однако фигура аль-Магарагхи не устраивала США, поскольку у него не было существенной поддержки в египетской армии, и по своим политическим взглядам он, скорее, ориентировался на Великобританию, чем на Соединенные Штаты. Как отмечалось в специальном меморандуме Госдепартамента, «было бы ошибочно считать, что правительство Насера можно легко свергнуть и тут же заменить на стабильное и дружественное к Западу правительство». В Вашингтоне планировали перенести внимание разведывательных и специальных служб на государства, где позиции президента Египта были наиболее сильными, – Сирию и Иорданию. В связи с этим неофициальную ближневосточную штаб-квартиру ЦРУ было решено переместить из Каира в Бейрут[310].

Помимо расхождений с Вашингтоном по вопросу о времени и целесообразности проведения тайной операции по свержению Г. А. Насера у Лондона было свое видение противовеса влиянию египетского президента в арабском мире. Правительство Г. Макмиллана скептически относилось к американской идее поддержки главы Саудовской Аравии короля Сауда. Британские эксперты небезосновательно указывали, что саудовский монарх не только не обладал качествами, необходимыми для его новой роли, но и слабо контролировал положение дел даже в своем государстве. До Суэцкого кризиса Великобритания считала, что странам Запада следовало бы сделать ставку на премьер-министра Ирака Нури Саида. Выбор Лондона был обусловлен собственными экономическими и стратегическими соображениями, а также пробританскими взглядами этого политика. Однако после военных действий сил трехсторонней коалиции против Египта в 1956 г. позиции главы иракского правительства внутри страны и за ее пределами значительно пошатнулись. В Лондоне не исключали возможность государственного переворота в Багдаде и как следствие этого – выхода Ирака из Багдадского пакта[311]. В этих условиях Нури Сайд вынужден был показать независимость иракской внешней политики от действий Англии, заявив о необходимости временно ограничить совещание членов организации Багдадского пакта только мусульманскими странами. Этот шаг явно был направлен и против Израиля.

Подогревание антиизраильских настроений на Ближнем и Среднем Востоке было негативно встречено в Вашингтоне, где опасались, что вполне прогнозируемая активизация сионистского лобби может отрицательно сказаться на отношении к «доктрине Эйзенхауэра» в конгрессе. В то же время Соединенные Штаты поспешили воспользоваться стремлением иракского лидера поправить свой престиж в арабском мире для того, чтобы добиться политической изоляции Египта. Наиболее оптимальный выход виделся американскому руководству в сближении Ирака с Саудовской Аравией. Предпосылкой к примирению прежде непримиримых династий Саудитов и Хашимитов, правящих в Эр-Рияде и Багдаде соответственно, стало ухудшение отношений Саудовской Аравии и Египта. Король Сауд опасался панарабистских устремлений Г. А. Насера, и американские дипломаты и разведчики тщательно укрепляли эти его опасения.

Первым шагом на пути к сближению Багдада и Эр-Рияда стал визит в Саудовскую Аравию посла Ирака в Великобритании А. Заяда. В ходе этого визита удалось достичь некоторого совпадения интересов двух крупнейших арабских стран, которое выражалось в неприятии действий Г. А. Насера. Следующая важная встреча произошла 6–7 февраля 1957 г. в Вашингтоне, куда прибыли король Сауд и наследный принц Ирака А. Иллах. В результате этой встречи Эр-Рияд занял более примирительную позицию в отношении Багдадского пакта. Король Сауд также положительно оценил «доктрину Эйзенхауэра» и выразил готовность продлить еще на пять лет соглашение о базе ВВС США в Дахране.

Переключение внимания американской дипломатии с Египта на Саудовскую Аравию означало, что в Вашингтоне пришли к выводу, ставшему уже правилом для Великобритании, – наилучшими проводниками интересов Запада на Ближнем и Среднем Востоке являются консервативные монархические режимы. Влиятельный американский дипломат Л. Гендерсон, например, считал, что поддержка лидеров либерально-националистического толка зачастую ошибочна и крайне опасна[312].

Но даже на фоне очевидного выбора в пользу монархических режимов Вашингтон все-таки рисковал запутаться в хитросплетениях арабской политики. Так, на пути в Вашингтон король Сауд сделал посадку в Каире, где у трапа самолета под вспышками фотокамер горячо приветствовал главного арабского националиста Г. А. Насера. Была ли это дипломатическая игра или демонстрация арабского единства, но в Вашингтоне понимали, что диалог с королем Саудом не будет легким делом.

В этом контексте приезд короля Саудовской Аравии Сауда в Вашингтон стал по-настоящему знаковым событием. Визит монарха одной из крупнейших арабских стран означал, что Вашингтон вступал в очень сложную борьбу в межарабских отношениях. Ставка на короля Сауда демонстрировала, что в центре ближневосточной политики США по-прежнему стоят, прежде всего, экономические соображения. В то же время эта политика стала следствием недостаточного опыта США в ближневосточных делах. Позже Д. Эйзенхауэр признавал, что король Сауд не совсем подходил для приготовленной ему роли, но других кандидатур у США тогда просто не было.

В Вашингтоне пытались укрепить позиции короля Сауда на Ближнем Востоке и Аравийском полуострове, играя на религиозности арабского населения и на значении святых для мусульман мест, расположенных на территории Саудовской Аравии. «Безусловно, крайне странно видеть, что главной надеждой для главной западной демократии – США – на Ближнем Востоке является откровенно авторитарный, признающий рабовладение законным феодал король Сауд», – писал в дни визита саудовского монарха журнал Time, – но что можно возразить, когда в руках этого человека огромные запасы нефти и когда он теперь один из главных врагов националиста Насера?»[313]

В частной беседе с Д. Эйзенхауэром саудовский король высказал готовность помочь Соединенным Штатам в политике подрыва влияния Г. А. Насера на Ближнем Востоке. При этом о самом египетском президенте Сауд отзывался как о «предводителе бандитской шайки». В свою очередь президент США обещал увеличить американскую военную и экономическую помощь Саудовской Аравии[314]. Однако, несмотря на устные заявления в разговоре с американским президентом, король Сауд, опасаясь недовольства общественности внутри своей страны, не решился официально заявить о реальной позиции Эр-Рияда в отношении «доктрины Эйзенхауэра».

Такой подход к провозглашенной ближневосточной инициативе США свидетельствовал, что эта доктрина могла стать серьезным препятствием при попытке распространения ее принципов на страны Ближнего и Среднего Востока, а подъем национализма в арабских странах после Суэцкого кризиса наводил американские правящие круги на мысль о необходимости сотрудничать с Великобританией, используя, в частности, британскую агентурную сеть и опыт английской дипломатии.

Американо-саудовские отношения стали одним из раздражителей, препятствовавших ходу нормализации связей США и Великобритании. Небольшой отрезок времени непосредственно после завершения англо-франко-израильской агрессии против Египта характеризовался откровенной напряженностью в отношениях Вашингтона и Лондона. Однако Дж. Ф. Даллес довольно точно охарактеризовал ситуацию в американо-британских отношениях как «небольшую семейную ссору»[315]. На самом деле по вопросам ближневосточной политики у США и Великобритании было больше взаимопонимания, чем расхождений. Обе стороны были готовы приложить необходимые усилия для стабилизации отношений двух ведущих стран НАТО. Возможность для этого предоставил вывод британских войск из Египта, осуществленный в декабре 1956 г.

По тактическим соображениям руководство Великобритании не собиралось первым делать шаг навстречу США. Г. Макмиллан не желал создавать впечатление, что его страна ищет примирения с Соединенными Штатами. Осознавая это обстоятельство, Д. Эйзенхауэр 22 января 1957 г. в личном письме британскому премьер-министру предложил организовать встречу глав двух государств, должную продемонстрировать восстановление дружественных отношений между США и Великобританией и единство внутри блока НАТО. Одно из центральных мест на запланированных переговорах отводилось ситуации на Ближнем и Среднем Востоке. Встреча Д. Эйзенхауэра и Г. Макмиллана должна была состояться во второй половине марта 1957 г. на Бермудских островах. Американское руководство опасалось, что более раннее проведение этих переговоров могло несколько осложнить процесс слушаний по ближневосточной политике США в американском конгрессе, которые должны были завершиться к началу марта 1957 г.

После принятия конгрессом США резолюции по «доктрине Эйзенхауэра» американские и британские дипломаты приступили к непосредственной подготовке встречи глав двух государств. Правительство Г. Макмиллана одобрило меморандум с названием «Чего мы хотим добиться на Бермудской конференции?», подготовленный межведомственной группой по ближневосточной политике. В этой памятной записке подчеркивалась необходимость выработки общей позиции в отношении Багдадского пакта и обороны нефтеносных районов Ближнего и Среднего Востока. Характерно для настроения британских политиков высказывание министра по делам колоний А. Леннокса-Бойда, заметившего, что «американцы должны понять: наша колониальная политика является наилучшим средством сдерживания коммунистов»[316].

Для правительства Д. Эйзенхауэра помимо восстановления дружественных отношений с Великобританией особую важность приобретала задача согласования с Г. Макмилланом вопроса о политической и экономической изоляции Египта. Наиболее существенным препятствием на пути к созданию противовеса влиянию Г. А. Насера американским политикам и дипломатам виделось упорство англичан в вопросе об оазисе Бурайми[317]. Переход этого района под полный контроль Саудовской Аравии существенно усилил бы позиции короля Сауда, что отвечало американским интересам, но противоречило интересам Великобритании в районе Персидского залива.

На Бермудском совещании 20 марта 1957 г., конфликтную ситуацию вокруг оазиса Бурайми разрешить не удалось[318]. Однако это было единственным разногласием по вопросу ближневосточной политики между американским и британским лидерами. В преддверии саммита пресса прямо писала, что цель предстоящей встречи – избавиться от «наследия» Суэцкого кризиса, поставившего под угрозу существование англо-американских «особых» отношений.

Наметив в начале встречи позитивную повестку в отношении двух стран, американский президент заявил, что «у него нет никакого желания говорить об уже выкипевшем молоке»[319]. В первый день саммита лондонская The Times писала: «Можно определенно сказать, что Ближний Восток станет главной темой саммита, к которому стороны пришли с большим багажом домашних наработок»[320].

Но если США на саммите «презентовали» партнеру свое видение ближневосточных дел с позиции недавно провозглашенной «доктрины Эйзенхауэра», то пакет предложений Великобритании оставался неизвестным. Как писала The Times, «главная цель для Макмиллана на этом саммите – понять, какой вклад “доктрина Эйзенхауэра” привносит для политики Запада на Ближнем Востоке и насколько она соответствует интересам Великобритании в этом регионе»[321].

В личных документах британского премьер-министра Макмиллана можно найти тезисы, которые его помощники приготовили к Бермудским переговорам. Основная мысль британской стороны звучала просто: «Мы живем в эпоху великих перемен. Баланс сил в регион изменился настолько быстро, что мы не поняли, как Азия балканизировалась. Образовался “вакуум силы”, но кто его заполнит – Советы?»[322] В английской верхушке понимали, что британский век на Ближнем Востоке и в Персидском заливе скоро подойдет к концу. Макмиллан прямо говорил, что бой за Суэц с «арабским Муссолини», так он называл Насера, проигран. Вопрос теперь в том, чтобы его сдерживать и делать это совместно с США.

Главным итогом Бермудской встречи Д. Эйзенхауэра и Г. Макмиллана стало признание необходимости сотрудничества США и Великобритании на Большом Ближнем Востоке. Было решено создать совместную рабочую группу из ведущих специалистов Госдепартамента и Форин-офиса для согласования политики в регионе. (Ее первое заседание состоялось уже в середине апреля 1957 г. в Вашингтоне. На этой встрече обсуждался вопрос о поставках ближневосточной нефти в Западную Европу[323].)

Д. Эйзенхауэр подчеркнул необходимость поддержки Багдадского пакта как основы стратегии ведущих стран НАТО. Соединенные Штаты также выразили готовность вступить в военный комитет этой организации, что должно было способствовать консолидации блока стран «Северного Яруса». От окончательного вступления в Багдадский пакт Соединенные Штаты удерживало желание не обострять отношения с Израилем, не провоцировать СССР на активизацию своей ближневосточной политики и сохранять свободу маневра, необходимого в том числе и для реализации недавно провозглашенной доктрины.

Существенным успехом британской дипломатии стало признание Д. Эйзенхауэром за Великобританией особых интересов в Кувейте и арабских странах, расположенных в зоне Персидского залива. Фактически это означало негласный раздел сфер влияния на Ближнем и Среднем Востоке, чего британские дипломаты настойчиво добивались на протяжении нескольких предыдущих лет. В докладе Госдепартамента США, подготовленном после Бермудского совещания, отмечалось, что «раздел ответственности между США и Великобританией является единственным практическим средством защиты интересов Запада в этом регионе»[324]. Как заключил по результатам саммита американский журнал Time, «союз большой двойки вновь на коне»[325].

Таким образом, «постсуэцкий период» был чрезвычайно важным в развитии политики США и Великобритании на Ближнем и Среднем Востоке. Британское руководство, по сути, произвело перегруппировку сил, сконцентрировав все усилия на защите своих интересов в районе Персидского залива. Будучи не в состоянии по экономическим и политическим причинам (после Суэцкого кризиса) поддерживать свои позиции в Ближневосточном регионе в полном объеме, Лондон приветствовал активизацию политики в этом районе мира со стороны Соединенных Штатов. Американское правительство Д. Эйзенхауэра объявило район Ближнего и Среднего Востока сферой своих государственных интересов, выдвинув новую дипломатическую и военную инициативу – «доктрину Эйзенхауэра».

Ареной конфронтации ОАР и Арабской Федерации стал Ливан, где в 1958 г. политическая обстановка чрезвычайно обострилась. Ливан традиционно считался в Вашингтоне одним из самых прозападных государств Ближнего Востока. До 1957 г. Вашингтон проявлял относительно мало внимания к Ливану, особенно по сравнению с тем, какое в тот период уделялось Египту и борьбе с насеризмом. Ливан был для США тем «бастионом свободы», политические элиты которого как никто в регионе были абсолютно лояльны к начавшемуся американскому проникновению на Ближний Восток[326], к тому же именно эта арабская страна могла выступить посредником в урегулировании палестинского конфликта (проблема, которая не входит в рамки нашего исследования). К началу 1958 г. в связи с изменением общего силового контекста на Ближнем Востоке внутриполитическая картина в Ливане также стала меняться.

В отличие от большинства ближневосточных стран ливанская политическая сцена традиционно представляла собой союз суннитов, шиитов и христиан маронитов. Политическая стабильность в стране после обретения независимости по окончании Второй мировой войны была достигнута за счет учета интересов всех сторон с равным наделением каждой политической властью в стране. События Ливанского кризиса 1958 г. показали, что именно религиозная разобщенность создала базу для более глубоких проблемных явлений внутри этого сложного социума.

К концу 1950-х гг. объективное соотношение сил внутри ливанского социума уже не соответствовало властной структуре «президент – маронит, премьер-министр – суннит, председатель парламента – шиит». Конец 1950-х гг. ознаменовался резким ростом числа шиитов, что неизбежно вело к усилению их желания получить большую власть в стране.

Ситуация осложнялась и тем, что в апреле – мае 1958 г. в стране должны были состояться президентские выборы. К концу подходил второй срок пребывания у власти президента Ливана Камиля Шамуна, занимавшего свой пост с 1952 г. Именно при его непосредственном участии происходило формирование американо-ливанских отношений в 1950-е гг. Это привело к тому, что внешнеполитический курс Ливана с его проамериканской ориентацией оказался фактически персонифицирован фигурой К. Шамуна. Официально срок президента К. Шамуна истекал 22 сентября 1958 г. В условиях зимы 1958 г. это повлекло серьезные осложнения, с которыми уже в скором времени столкнулись западные державы.

Общерегиональные тенденции спроецировались на ливанские реалии. Согласно оперативным сообщениям ЦРУ, начавшим активно поступать в Вашингтон с начала 1958 г., религиозно-политический баланс в стране мог быть нарушен из-за внешнего воздействия или мирного усиления одной их трех сил[327].

В условиях усиления позиций насеризма Белый дом никак не мог допустить «выпадения» Ливана из своих геополитических построений. Госдепартамент активизировал деятельность по поиску ключей к разрешению ситуации в Ливане.

Рендольф Гиггз, глава дипмиссии США в Ливане, в пришедшей в начале января в Вашингтон докладной записке обращал внимание Центра на то, что в частных беседах с министрами кабинета Шамуна ему не раз приходилось слышать слова озабоченности общей политической ситуацией в регионе. В отношении США многие высокопоставленные ливанские чиновники намекали на то, что их положение «подобно крепости на скале, которая вот-вот обвалится»[328].

С назначением Роберта МакКлинтока в январе 1958 г. на пост посла США в Ливане уровень аналитико-оперативной работы США в Ливане заметно повысился. В течение января – мая 1958 г. посольство США в Ливане предоставляло Вашингтону регулярные записки о динамике развития ситуации в стране.

В этих условиях одной из основных для стран Запада стала задача обеспечить механизм плавной передачи власти из рук К. Шамуна другому представителю ливанской политической элиты. Эту проблему неоднократно подчеркивал Р. МакКлинток в январе 1958 г.[329]

О том, что одним из самых возможных сценариев развития событий в стране может быть именно передача власти Шамуном своему доверенному лицу, фактически в обход выборов, догадывались и в лагере оппозиции.

Начиная с февраля 1958 г. Национальный фронт и немногочисленные ливанские коммунисты усилили критику президента, прежде всего за его явную прозападную ориентацию, которая выразилась в поддержке агрессии против Египта в ходе Суэцкого кризиса и принятии им «доктрины Эйзенхауэра»[330].

Ливанские чиновники в беседах с послом США говорили, что «авангард оппозиционного движения составляют около 50 молодых радикалов. Если Вам удастся их нейтрализовать, Вы овладеете ситуацией», – такую точку зрения высказывал министр иностранных дел Ливана Чарлз Малик[331].

В это же время в недрах оперативного отдела ЦРУ началась разработка двух планов действия в Ливане: поиск «преемника» К. Шамуна, а также разработка сценария внесения изменений в конституцию Ливана с последующим продлением полномочий действующего президента. Теоретически оба сценария должны были привести к выгодным для США политическим итогам.

С точки зрения перспектив воплощения план, основанный на внесении изменений в конституцию, был чрезвычайно сложен. Официально полномочия К. Шамуна истекали 22 сентября 1958 г. Президентская команда должна была успеть внести поправки в основной документ в период работы весенней сессии парламента Ливана (март – май 1958 г.); парламент в свою очередь, также должен был успеть принять поправки в конституцию именно в этот отрезок времени. К тому же было не совсем понятно, смогут ли поправки пройти голосование с необходимыми 2/3 голосов.

Такая динамика событий диктовала жесткие законы игры и для президента Шамуна, и для Госдепартамента США, начавшего принимать активное участие в судьбе Ливана.

Согласно мнению специалистов, из двух вариантов наименее предпочтительным был сценарий изменения конституции и попытки переизбрания К. Шамуна в качестве президента на третий срок. К тому же эксперты подчеркивали, что развитие событий по такому пути означало не только малую вероятность успеха, но главное, что вовсе не отвечало интересам США, точно приводило ситуации к выходу из-под контроля[332], так как прогнозируемые антипрезидентские выступления моментально трансформировались в антиамериканские.

Ситуация складывалась так, что даже вполне самостоятельные фигуры на политической сцене Ливана, например генерал Шихаб, выступали за передачу рычагов управления ситуацией в стране Вашингтону. Генерал Шихаб, например, выдвигал в качестве возможного план официальной передачи управления Ливаном в руки Верховного комиссара США[333].

В конце января Вашингтон и Лондон перешли к созданию тактического механизма планирования возможной военной операции в районе Ливана.

24 января 1958 г. Совет национальной безопасности США одобрил резолюцию NSC 5801/1, определявшую политику США на Ближнем Востоке и в отношении Ливана в отдельности. Согласно постановлению США должны сфокусировать свое внимание на проблеме Ливана[334].

Уже 30 января к границе территориальных вод Ливана двинулся 6-й флот ВМФ США. Великобритания в свою очередь предоставила Бейруту легкие военные катера и корабли-минеры[335].

Однако наряду с активизацией военных маневров в районе Ливанской границы специалисты Госдепартамента продолжали параллельно разрабатывать сценарий поиска «преемника» Шамуна. В числе сопоставимых по масштабу фигур ливанской политической сцены выделялись братья Раймон и Пьер Эдде, министр труда Селим Лахуб и генерал Шихаб. Однако, по мнению самого Шамуна, никто из названных кандидатов вряд ли мог собрать нужное количество голосов на выборах. Выбор в качестве кандидата генерала Шихаба создал бы прецедент перехода власти в руки военных, что могло втянуть в политические дрязги ливанскую армию, традиционно находившуюся «над схваткой»[336].

По данным прессы, к марту 1958 г. популярность К. Шамуна среди христиан составляла 90 %, среди мусульман-суннитов – 60 %. Рейтинг популярности в глазах всего населения, по данным французской газеты Le Monde, – 69 %[337].

В итоге, сопоставив все возможные варианты, в начале марта 1958 г. К. Шамун решился выступить в качестве кандидата на третий срок. В пользу этого выбора, как казалось тогда, говорили вполне объективные факторы: высокий рейтинг популярности, отсутствие соперников, военная поддержка США и Великобритании.

В этих условиях прошамуновская группировка в парламенте инициировала процедуру внесения поправок в Конституцию, дающих президенту право на переизбрание на новый шестилетний срок[338].

Вопреки определенным опасениям, Белый дом оказывает поддержку Шамуну. 18 марта 1958 г. посол США в Ливане МакКлинток получает от Дж. Ф. Даллеса специальную телеграмму, в которой госсекретарь, предвосхищая возможные последствия этого шага, настаивает «на начале незамедлительных дипломатических переговоров с основными действующими лицами региона, дабы обеспечить невмешательство сторон во внутриполитические события Ливана»[339].

Однако к началу апреля становилось понятно, что план переизбрания президента Шамуна вряд ли осуществим. Начали проявляться взаимные претензии членов кабинета Шамуна – Малика и генерала Шихаба. Одна из прошамуновских партий в Парламенте, возглавляемая Раймоном Эдде, заявила 3 апреля об отказе голосовать за поправки в Конституцию. Уже 2 апреля на улицах г. Тир начались массовые беспорядки, были убитые[340].

К середине апреля события перешли в фазу правительственного кризиса. Используя дипломатические каналы, Госдепартамент всячески пытался успокоить правящие верхи Ливана, но даже президент Шамун стал сомневаться в правильности сделанного выбора. Хотя в частных беседах с МакКлинтоком Шамун неоднократно повторял, что «из всех ливанских политиков его позиции являются самыми прочными», министерство иностранных дел Ливана усилило прессинг на Госдепартамент по оказанию Ливану дополнительной финансовой помощи в размере 15 млн долл.[341] Основной целью верхушки в Бейруте было замирение ливанского социума.

Уже в конце апреля 1958 г. Пентагон начал разработку плана возможного военного вторжения в Ливан, который включал координирование всех действий с официальными Парижем и Лондоном.

Действия самих ливанских политиков не давали никакой ясности о перспективах возможного выхода ситуации из-под контроля. 23 апреля посол США в Ливане МакКлинток сообщает в Центр, что Вашингтон должен быть готов к любому развитию событий[342]. По инициативе Джона Фостера Даллеса на оперативном уровне начинается разработка плана действий в рамках применения «доктрины Эйзенхауэра», как было сказано в постановлении, «с целью обеспечения независимости Ливана перед лицом прямой или непрямой угрозы»[343].

Информация, поступавшая из Бейрута в начале мая 1958 г., говорила о том, что эскалация насилия в стране фактически неизбежна[344]. Группировки внутри кабинета Шамуна не смогли прийти к консенсусу относительно фигуры возможного преемника, фактически пустив процесс на самотек.

В тот момент специалисты Госдепартамента сосредоточили внимание на возможности выхода внутриливанского конфликта на широкую сцену Ближневосточного региона. Самым страшным для США в этой ситуации было косвенное либо прямое втягивание в конфликт сил ОАР. Таким образом, к началу мая основные усилия Белого дома были направлены уже не на спасение режима Шамуна, а на локализацию гражданской войны на территории Ливана, с перспективой ее дальнейшей нейтрализации.

6 мая 1958 г. в Копенгагене (Дания) прошла встреча глав внешнеполитических ведомств США, Великобритании и Франции. Хотя официально встреча была посвящена вопросам урегулирования арабо-израильского конфликта[345], на совещании за закрытыми дверями стороны поставили точку над «и» в вопросе о грядущей военной интервенции в Ливан[346].

7 мая президент Камиль Шамун, выступая в парламенте, объявил, что намерен выставить свою кандидатуру на президентские выборы[347]. Эффект от выступления был подобен разрыву бомбы.

Заметим, что вопреки продолжительным переговорам со странами Запада, и в первую очередь с США, окончательное решение Шамуна идти на третий срок, а также дата выступления в парламенте Ливана стали для западных элит очередным сюрпризом, который им преподнесли ближневосточные партнеры. 8 мая на экстренном заседании Совета национальной безопасности глава ЦРУ Аллен Даллес заявил, что «даже его ведомство вплоть до последнего момента не знало о том, что Шамун решил переизбираться»[348]. Шаг президента Ливана был сделан именно в тот момент, когда правительство Ливана по официальным каналам обратилось за финансовой помощью к США. С позиции насеристов и Советского Союза эти действия были не чем иным, как «происками американских империалистов на территории Ближнего Востока»[349].

Ранним утром 8 мая в издательстве левого толка «Телеграф» прогремел взрыв[350]. Именно это событие ознаменовало начало гражданской войны в Ливане. На следующий день началось восстание против президентского строя и Шамуна лично. Во главе стояли лидеры оппозиции – друзский лидер Джанблат, антишамуновцы С. Салям, А. Карами. Ударной силой оппозиции стали вооруженные отряды панарабистов, пришедшие на территорию Ливана из Сирии. К середине мая оппозиция уже контролировала две трети всей территории Ливана. Власть ускользала из рук президента практически на глазах.

В такой критической ситуации 13 мая президент Шамун начинает тайные переговоры с послами США, Великобритании и Франции об оказании ими военной помощи Ливану. По дипломатическим каналам США, Великобритании и Франции было направлена «просьба об отправке в течение 24 часов на территорию Ливана военных контингентов»[351].

13 мая 1958 г. в Белом доме в совещании, посвященном ситуации в Ливане, приняли участие президент Д. Эйзенхауэр, госсекретарь Дж. Ф. Даллес, глава ЦРУ А. Даллес и глава ОКНШ Н. Твайнинг. Именно на этой встрече правящая верхушка США приняла принципиальное решение о начале военного вторжения в Ливан. Основной акцент в освещении операции в публичной сфере должен был сделан на «борьбу США за Ливан как за страну свободного мира», дабы ни со стороны внутренней оппозиции, ни со стороны Насера, ни Советов не последовало обвинений в адрес США, желающих третьего антиконституционного срока президента Шамуна»[352].

В исторической ретроспективе целенаправленность Вашингтона в Ливанском кризисе была основана на желании удержать Ливан в сфере своего влияния любой ценой, вне зависимости от фигуры, его представляющей на официальном уровне. В мемуарах вице-президента в администрации Эйзенхауэра Ричард Никсон рассказывал, что в тот момент американская интервенция в Ливан представлялась президенту крайней мерой[353].

Принципиальным моментом в поведении руководства США было и то, что в глазах американских лидеров «коммунистической угрозы» в Ливане как таковой вообще не было. Коммунисты не были движущей силой в волнениях, не имея таких сильных позиций, как, например, коммунисты Сирии. Роберт Мерфи, заместитель Дж. Ф. Даллеса, заметил на сей счет: «… Большая часть конфликта касалась личностей и вражды внутреннего характера <…> Коммунизм не играл прямой или значительной роли в восстании, хотя, без сомнений, коммунисты надеялись получить выгоду от беспорядков <…> Внешнее влияние проистекало в основном от Египта и Сирии»[354].

Важно сказать об отношении конгресса США к складывавшейся в Ливане ситуации, хотя президент США понимал, что принцип «доктрины Эйзенхауэра» в определенном смысле давал ему чрезвычайные права[355].

13 мая, в день переговоров Шамуна с послами ведущих западных держав, Ч. Малик официально обвинил ОАР в организации беспорядков и вмешательстве во внутренние дела Ливана[356], тем не менее процедура применения доктрины требовала согласия конгрессменов.

С начала Ливанского кризиса Вашингтон постоянно апеллировал к мнению официальных Лондона и Парижа. Однако в этих действиях видится не столько попытка заручиться военной поддержкой союзников по НАТО, сколько желание придать своим действиям на Ближнем Востоке оттенок «коллективных» и отражающих союзнический характер взаимоотношений с Великобританией и Францией.

После событий Суэцкого кризиса 1956 г. Дж. Ф. Даллес не был настроен на чрезмерное координирование действий американской стороны с другими странами НАТО. Так, в телеграмме от 13 мая 1958 г., отправленной из Вашингтона в Бейрут, Даллес писал, что ему представляется нецелесообразным участие в грядущей военной операции ВС Франции и Великобритании[357]. Даллес обращал внимание и на то, что с французской стороной вообще нет необходимости вести какие-либо переговоры, так как в стране недавно произошла смена власти, – перестала существовать IV Республика, что ознаменовалось приходом к власти Ш. де Голля. Даллес понимал, что игнорировать мнение официального Лондона невозможно, однако госсекретарь настаивал, чтобы роль английской армии в операции была сведена к минимальной[358]. Такой подход объективно отражал реальное положение вещей в отношениях Вашингтона и Лондона.

В этих условиях президент отдает приказ о начале первой фазы операции в Ливане.

16 мая с военной базы в Неаполе в сторону территориальных вод Ливана начинает двигаться группа военных судов десантирования (BRD – Battalion Landing Team). По оценкам специалистов ОКНШ, суда должны были прибыть в Бейрут к 21 мая, а основная часть группировки – к 22–23 мая[359]. Согласно оперативному плану «Blue Bat» («Синяя летучая мышь»), разработанному адмиралом Арли Бёрком, части ВМФ Великобритании должны прибыть в Бейрут только через сутки после высадки морских пехотинцев США.

Вторая часть плана операции включала высадку в районе Бейрута, укрепление позиций в зоне побережья с дальнейшей перспективой продвижения в глубь материка[360].

Понимая реальные перспективы развития ситуации в Ливане, Вашингтон и Лондон предприняли шаги по интернационализации конфликта под мандатом ООН.

18 мая на совместных переговорах Дж. Ф. Даллеса и С. Ллойда главы внешнеполитических ведомств пришли к соглашению о необходимости передачи «ливанского дела» на обсуждение в ООН[361].

Идя на этот шаг, американская сторона в известной степени искажала реальность. Посол США в Египте (с февраля 1958 г. – ОАР) Реймонд Хэйр сообщал в докладе от 20 мая 1958 г. о своей встрече с главой Объединенной Арабской Республики Г. А. Насером. Из беседы Р. Хэйр узнал о позиции Насера относительно начавшегося Ливанского кризиса. Основная мысль Насера заключалась в том, что западные политики и прежде всего США «не смогли понять специфики политического процесса в регионе – а именно то, что люди устали быть эксплуатируемыми». То есть Насер намекал, что если бы западные державы проявили большую гибкость в выборе курса, а главное, фигуры политика, которую они намерены были поддержать, то ситуация не зашла бы в тупик[362]. На вопрос о поддержке сил оппозиции Насер ответил послу США, «что, как ему представляется, ОАР никаким образом не причастна к этому, так как силы оппозиции в Ливане и без того сильны»[363]. Конечно же, Насер умалчивал о многочисленных фактах перепродажи вооружения, а также о фактах пересечения ливанской границы со стороны Сирии, как сообщал А. Даллес, глава ЦРУ, еще в феврале 1958 г.[364]

При всей идеологизированности слов Насера, намекавшего на фигуры оппозиционных политиков, глава ОАР не подразумевал безусловной конфронтацию с США и Великобританией. Насер говорил, что в результате диалога стороны могли бы прийти к компромиссу. Заметим, Насер был реалистом и прекрасно понимал, что в отношении Ливана у Запада не осталось времени для ведения диалога; к тому же политическая инициатива была в руках сил внутренней оппозиции из лагеря антишамуновцев.

Уже на следующий день, 21 мая, ливанское правительство отправило две жалобы на «дестабилизационные действия» со стороны ОАР в Совет Арабской лиги и 22 мая 1958 г. в Совет Безопасности ООН[365].

Однако в процессе работы над жалобой в Совете Арабской лиги ливанская сторона отозвала документ из органа, но не сделала того же с жалобой, посланной в Совет Безопасности ООН.

Боевые действия в ходе Ливанского кризиса невольно изменили мышление К. Шамуна. В поступившей в Вашингтон из Египта телеграмме помощника госсекретаря США Кристиана Гертера говорилось, что «в данный момент ливанское правительство значительно пересмотрело свои намерения изменить конституцию Ливана. В данный момент речь идет только о том, как стабилизировать обстановку в стране и пресечь открытые столкновения на севере страны»[366]. Высокопоставленный дипломат также сообщал, что Ливанский кризис мог бы быть урегулирован путем американо-египетских переговоров. По его мнению, в случае амнистирования наиболее активных участников беспорядков из лагеря оппозиции Насер мог бы способствовать прекращению поддержки повстанцам извне. Речь в данном случае шла о возможной дипломатической «сделке» сторон, при которой конфликт был бы быстро локализован[367]. Таковы были рекомендации американских дипломатов.

Значительно отличалась от сообщений дипмиссий информация, поступавшая в Вашингтон по каналам ЦРУ. 29 мая 1958 г. на заседании Совета по национальной безопасности глава ЦРУ А. Даллес в докладе о ситуации в Ливане констатировал, что территория практически всего Ливана перешла в руки оппозиции. Поток боевиков, проникавших в Ливан с территории Сирии, в мае лишь усилился. Вооружение, которое США поставляли в Ливан согласно договоренностям сторон зимы 1958 г., было объективно недостаточно для ведения успешных действий против боевиков. Но главное, Ален Даллес обращал внимание на новые тенденции в гражданской войне. К концу мая столкновения происходили не только между представителями прошамуновского лагеря и оппозиционерами из числа насеристов, но и между мусульманами-суннитами и христианами. Появление этой тенденции таило в себе, по мнению главы ЦРУ, разрушительный потенциал. Ведь в случае оказания военной помощи правительству Шамуна оппозиционеры-мусульмане могут выдвинуть не только антизападные, но и антихристианские лозунги[368].

В условиях, когда интервенция в Ливан была практически решенным вопросом, эти реалии политики на Ближнем Востоке ставили Вашингтон и Лондон в трудное положение. Усиливая противоречия по внутриполитической линии, христиане и мусульмане обосновывали интервенцию как антикоммунистическую в глазах и арабского мира, и мирового сообщества.

6 июня началось обсуждение жалобы Ливана в Совете Безопасности ООН. Уже в начале дискуссии американская делегация дала понять, что видит главной причиной волнений в Ливане именно «коммунистический заговор» и полностью поддерживает президента Шамуна[369].

Делегация СССР в свою очередь обвинила США в подстрекательстве войны против Г. А. Насера и ОАР[370]. На июньском заседании СБ ООН советская делегация четко следовала линии, выработанной еще в конце мая 1958 г. В телеграмме посла СССР в Ливане С. П. Киселева в МИД СССР, датируемой 24 мая, говорилось, что «ситуация вокруг Ливана складывается таким образом, что в случае передачи досье Ливана в СБ ООН советская сторона непременно наложит вето, что, как и хотят видеть этот шаг на Западе, “вынудит” Генассамблею под давлением Вашингтона и Лондона послать “международный контингент” на границу Ливана с ОАР, что представляется совсем нежелательным»[371]. В ответ на телеграмму посла министр иностранных дел СССР А. А. Громыко подчеркнул, что, участвуя в заседании СБ ООН, советская делегация должна делать акцент на том, что «гражданская война в Ливане – это результат внутриполитических противоречий сторон, а не результат вмешательства извне»[372].

Через три дня после начала обсуждения досье Ливана в СБ ООН, 9 июня 1958 г. в Белом доме прошла встреча глав США и Великобритании и глав основных ведомств. Основную озабоченность на встрече выражал Г. Макмиллан, по мнению которого ситуация в Ливане требовала немедленного начала военной операции «как только слушания в СБ ООН по ливанскому вопросу зайдут в тупик»[373]. Таков был план действий англо-американской стороны в отношении Ливана к началу июня 1958 г.

По мере разрастания конфликта в Ливанский кризис втягивались другие страны Ближнего Востока. Нестабильность в районе ливано-сирийской границы стала предметом серьезной озабоченности и лидеров Арабской Федерации, южного соседа стран-участниц Ливанского кризиса. В Багдаде осознавали неизбежность скорого применения со стороны США «доктрины Эйзенхауэра», однако в руководстве Арабской Федерации понимали, что факт прямого военного присутствия ВС США и Великобритании неминуемо отразится на положении «консервативного лагеря, в вину которому поставят пособничество империализму»[374]. Любые действия в поддержку США по каналам организации Багдадского пакта, в состав которого входил Ирак, в условиях Ливанского кризиса для Арабской Федерации были смерти подобны[375].

По оценкам ЦРУ, внутренняя оппозиция на территории Арабской Федерации – баасисты и коммунисты – в силу слабой организованности не представляла серьезной угрозы. В пользу малой вероятности начала беспорядков в Багдаде, по мнению экспертов ЦРУ, говорил и факт отсутствия механизмов координации между политической оппозицией и офицерством[376]. Согласно докладу ЦРУ от 3 июля 1958 г. полицейские части представляли собой достаточно хорошо организованные отряды, лояльные руководству Арабской Федерации. Само руководство внутренних органов – шеф полиции Баят Ат-тьях, министр внутренних дел Саид Ал-Каззас, премьер-министр Ирака Ахмад Мухтар Бабан были верны премьер-министру АФ Нури Саиду. Вывод доклада ЦРУ заключался в том, что проведение военной операции силами США в Ливане не окажет в краткосрочной перспективе разрушающего влияния на внутреннее положение в Арабской Федерации[377]. Такой прогноз ЦРУ давало за 11 дней до кровавых событий Июльской революции в Ираке.

11 июня СБ ООН принял резолюцию о создании комиссии из представителей нейтральных стран для выяснения деталей и поиска элементов коммунистического заговора, если таковой вообще существовал[378]. Комиссия сформирована 16 июня; в ее состав вошли Л. Галло Плаза (Эквадор), Р. Даял (Индия), генерал-майор О. Бул (Норвегия). 26 июня к комиссии прикреплен военный контингент из 94 офицеров из 11 стран ООН[379].

По мнению экспертов Совета по национальной безопасности, нахождение на территории Ливана независимой комиссии ООН в перспективе могло осложнить проведение военной операции «по нейтрализации элементов ОАР в Ливане», так как, находясь в стране, члены комиссии невольно столкнутся со всем многообразием гражданской войны в Ливане[380].

Июнь 1958 г. стал временем «затишья» в развитии Ливанского кризиса. Посольство США в Ливане регулярно информировало Вашингтон о ходе боев на территории страны, однако отмечало, что боевые действия не вносят никаких корректив в общий баланс сил. Ситуация неуклонно ухудшалась[381].

На состоявшейся 18 июня в Вашингтоне встрече Дж. Ф. Даллеса и посла Великобритании в США Гарольда Кассия стороны вновь пришли к выводу, что в случае падения режима Шамуна в Ливане волна насеристских волнений неминуемо распространится на Иорданию, Ирак и Саудовскую Аравию. С таким развитием событий, по мнению высокопоставленных дипломатов, вряд ли возможно совладать в рамках даже краткосрочной военной интервенции[382].

Так же на проблему смотрел и сам президент Ливана К. Шамун. Понимая, что «рядом с его горлом лезвие ножа»[383], Шамун с июня 1958 г. отдалял начало интервенции. Складывалась парадоксальная ситуация, когда, стоя на краю пропасти, президент Ливана всячески сопротивлялся давлению, оказываемого на него со стороны «прозападных» лидеров Арабской Федерации, в свою очередь обеспокоенных своей судьбой.

К концу июня стало понятно, что наблюдательская миссия ООН вряд ли принесет какие-либо реальные результаты. К тому же Генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд не разделял точку зрения о том, что под эгидой ООН малые страны Ближнего Востока могли бы сформировать специальные войска для урегулирования в зоне Ливанского конфликта. В одном из докладов Совета по национальной безопасности шеф ЦРУ сообщал президенту США Д. Эйзенхауэру, что в сложившихся условиях Генеральный секретарь ООН не намерен участвовать в военной фазе конфликта, так как это неминуемо приведет к полной дискредитации ООН как международной организации[384].

Точку прединтервенционному периоду поставили события внутри ливанского кабинета.

Серьезной подвижкой стало то, что 1 июля 1958 г. Шамун сообщил послу США в Ливане МакКлинтоку о своем окончательном отказе от идеи третьего срока. К 24 июля, дате начала заседаний в парламенте, Шамун предполагал выдвинуть преемника, фигура которого могла бы примирить противоборствующие стороны[385]. Это говорило о том, что даже в таких критических условиях Шамун был настроен на политическое разрешение Ливанского кризиса.

Положение президента Шамуна еще более осложнилось, когда главнокомандующий войсками Ливана Фуад Шихаб, самый реальный претендент на роль преемника Шамуна, заявил о нейтралитете армии и неприятии позиции ни одной из сторон[386]. Этот шаг Шихаба стал итогом долгих внутриправительственных интриг. Некоторый период времени Вашингтон и Лондон хотели видеть в генерале фигуру, способную заместить К. Шамуна. Дистанцируясь от политики с самого начала кризиса в феврале 1958 г., Шихаб фактически вышел из игры[387].

В рамках кризиса ливанская армия избрала для себя роль арбитра в борьбе политических группировок. В ходе гражданской войны лета 1958 г. ливанская армия (которая в подавляющем большинстве состояла из выходцев из горной части Ливана, 65,5 % христиан[388]) заняла позицию медиатора в отношениях президента Камиля Шамуна и оппозиционных сил. Избрание командующим армией Фуада Шихаба стало актом примирения всех противоборствующих сил внутри ливанского общества; такое политическое решение было основано на ставших уже традиционными для политической сцены Ливана 1950-х гг. понятиях о балансе[389].

В свете последних событий задуманное Пентагоном начало военной интервенции войск США перешло в практичеcкую плоскость. Однако невольно вставал вопрос о легитимизации этой военной акции. Выходом из положения могло быть обращение президента Шамуна к США об оказании помощи в рамках «доктрины Эйзенхауэра». Эту точку зрения разделял и президент США, придававший акции смысл защиты государственной целостности Ливана[390]. Однако цена ошибки была велика – из памяти еще не стерлась англо-французская операция 1956 г., обернувшаяся для этих стран неудачей.

Эйзенхауэр был не единственный политик, размышлявший в подобных категориях. Обоснование такой тактики изложил госсекретарь Даллес. Если США предпочтут не прийти на помощь Шамуну, предупреждал Даллес, «это будет означать конец всех прозападных правительств в регионе»[391].

Советская сторона была недостаточно хорошо осведомлена о положении вещей в «консервативном» лагере. В тексте беседы посла СССР в Ливане С. П. Киселева с председателем парламента Ливана Осейраном говорится, что согласно полученной посольством СССР информации США вряд ли предпримут военную акцию в зоне Ливанского конфликта, так как президент Шамун намерен урегулировать положение самостоятельно. В крайнем случае официальный Бейрут обратится в ООН[392].

Развитие гражданской войны в Ливане не в пользу правительственных сил поставило американское руководство перед задачей начала активной фазы операции уже в середине июля 1958 г. Однако в этот момент в историю вмешалось обстоятельство, предполагать которое не могли ни в Лондоне, ни в Вашингтоне. Фактически непредсказуемое развитие конфликта в Ираке и Иордании спровоцировало США действовать быстро и без оглядки на последствия. Речь в данном случае идет о переплетении двух конфликтов.

14 июля 1958 г., опасаясь за сохранность границы с Сирией, руководство Арабской Федерации отдало приказ о начале переброски военного контингента из Ирака на территорию Иордании, тогда при эскалации конфликта войска Арабской Федерации могли бы вступить в Ливан в течение нескольких часов[393].

Однако события приняли совершенно неожиданный оборот: когда предназначенная для марша в Иорданию группировка иракских военных во главе с бригадным генералом Абдель Каримом Касемом подошла к Багдаду, в 8.00 утра по багдадскому времени она неожиданно осуществила кровавый военный переворот. В ходе переворота была физически уничтожена вся правящая верхушка – представители дома Хашимитов и члены парламента. Монархия была ликвидирована и провозглашена республика[394].

В Вашингтоне об этом узнали через полчаса после начала государственного переворота[395]. Из-за блокирования посольства в Багдаде английская верхушка находилась в неведении о происходящем в Ираке в течение первых трех часов революции, что стало предметом разбирательства в Палате Общин[396]. Именно в эти первые часы были убиты представители английской дипмиссии – полковник Грэхам, а также два технических работника посольства[397].

Столь неожиданное событие повергло западных лидеров на недолгое время в шок.

В тот же день новые власти сформировали кабинет правительства, в который вошли насеристы и левые. Премьер-министром стал Абдель Касем, министром внутренних дел полковник Абдул Салям Моххаммед Ариф, главнокомандующим – Ахмад Салих Еззы[398]. Кабинет провозгласил курс на сближение с Г. А. Насером.

Как подчеркивал Г. И. Мирский, антимонархический заговор в офицерской среде готовился в течение как минимум четырех лет, с момента возникновения в Ираке секретной ячейки организации «Свободных офицеров» в 1954 г., конкретной даты совершения переворота не существовало. Такая особенность была обусловлена репрессивными действиями правительства Нури, жестко регламентировавшего выдачу боевых патронов кадровому офицерскому составу. Учитывая революционный опыт Египта и Сирии, страх перед военным переворотом, бродивший в умах хашимистской верхушки Ирака, имел основания. Фактически 14 июля 1958 г. стало первым за несколько лет случаем использования иракским правительством армии в боевых условиях, что, при учете особенностей политической жизни региона в 1950-е гг., привело к сложно прогнозируемой Июльской революции[399].

Революция в Багдаде означала, что политическая картина на арабском Востоке в одночасье изменилась. Силы, осуществившие переворот, не только не встретили никакого сопротивления, но уже вечером 14 июля стало понятно, что на политической карте Ближнего Востока возник откровенно антизападный политический режим. Уже 15 июля СССР и страны Варшавского договора признали революционный Ирак[400]. Взаимное дипломатическое признание Ирака и Объединенной Арабской Республики произошло 19 июля, когда стороны подписали Договор о сотрудничестве и обороне. Стороны брали обязательства по взаимному сотрудничеству в экономической, политической и военной сферах. В случае нападения на одну из стран третьей стороны страны-участницы договора обязаны были оказать военную помощь[401].

СССР и страны Варшавского договора, а также ряд стран «третьего мира» признали новое правительство уже через четыре дня после революции. 15 июля 1958 г. вице-президент революционного правительства Ирака Амер обратился в посольство СССР «с просьбой признать правительство Иракской республики как можно скорее». 18 июля Президиум ЦК КПСС вынес решение «о признании республики и оказании серьезной политической поддержки новому режиму»[402].

Внезапно произошедшая Иракская революция повергла в шок остальных членов «консервативного лагеря» Ближнего Востока. Отсутствие осязаемых предпосылок в случае с иракским сценарием невольно говорило о том, что такой ход событий в определенной степени мог стать универсальным. Революция в Ираке придала совершенно другую динамику Ливанскому кризису.

14 июля 1958 г. в Анкаре экстренное совещание провели неарабские члены организации Багдадского пакта – Афганистан, Иран, Пакистан. Руководство стран пакта выразило готовность участвовать в разрешении ливано-иракского кризиса, однако, опасаясь резкой реакции СССР (Москва начала показательные военные маневры в Туркменском и Закавказском округах[403]), в качестве санкции для действий страны Пакта ожидали реальных шагов от США и Великобритании[404]. В тот же день на встрече послов стран Багдадского пакта в Вашингтоне посол Турции в США Али Ургюплю заявил, что революция в Ираке стала ожидаемым событием. Тем не менее страны Запада должны приложить максимальные усилия для того, чтобы локализовать распространение насеризма[405].

Днем состоялась телефонная беседа президента США Д. Эйзенхауэра и премьер-министра Великобритании Г. Макмиллана. Главы государств согласились, что начало операции на Ближнем Востоке должно было произойти в течение 24 часов. По словам Макмиллана, правительство Ее Величества готово отправить в зону конфликта 3700 морских пехотинцев[406].

Ливанское руководство в экстренном порядке обращается в Вашингтон за оказанием военной помощи в рамках «доктрины Эйзенхауэра»[407]. Утром 14 июля президент Шамун заявил послу США в Ливане МакКлинтоку, что «пришел тот момент, когда он сможет убедиться в правоте своей позиции, когда на протяжении шести лет защищал интересы Запада на Ближнем Востоке»[408].

Отношение к ситуации в Ливане изменилось и у Генерального секретаря ООН Д. Хаммаршельда, заявившего в телефонном разговоре с госсекретарем США Дж. Ф. Даллесом, что «регион стоит на пороге грандиозных изменений. Такое развитие событий, безусловно, требует скорого решения»[409].

15 июля официальный Амман заявил о денонсации договора об образовании Арабской Федерации[410]. В стране проходят массовые аресты офицеров среднего и высшего звена. За один день за решеткой оказались 40 кадровых офицеров ВС АФ[411].

14 июля состоялась консультация госсекретаря США Даллеса с членами сенатского комитета по международным делам в составе сенаторов М. Менсфилда, Т. Грина. У. Фулбрайта, Дж. МакКормэка и др. Сенаторы выразили глубокую озабоченность событиями на Ближнем Востоке. Было очевидно, что время требовало незамедлительных действий. Однако сенатор У. Фулбрайт отметил, что «нам совсем не нужна большая война с СССР». По мнению Фулбрайта, «советский след» в Иракской революции и даже в самом Ливанском кризисе не столь очевиден, как может показаться на первый взгляд[412].

15 июля президент Эйзенхауэр подтверждает передислокацию самолетов-заправщиков Стратегического воздушного командования на передовые позиции и сигнализирует о повышенной готовности американских стратегических ядерных сил[413]. Был отдан приказ полку морской пехоты выдвинуться в Персидский залив, а также перебросить соединенную воздушную ударную группу из Европы в Турцию[414].

В обращении к конгрессу США президент Эйзенхауэр подчеркнул, что, «идя на этот крайний шаг, Вашингтон не только защищает жизни граждан США, находящихся на территории Ливана, но и борется за территориальную целостность Ливана»[415].

План интервенции был составлен на основе плана операции «Blue Bat», осуществление которой предполагалось еще осенью 1957 г. Первая высадка осуществлена 15 июля в 15:00 по ливанскому времени. Согласно плану оккупированными должны были быть государственный аэродром и территория Бейрута. В операции были задействованы только американские части численностью 15 тыс человек.[416]

Шаг Вашингтона одними из первых публично поддержали неарабские страны Багдадского пакта – Иран, Афганистан и Пакистан, отправив 15 июля в Вашингтон меморандум от лица организации Багдадского пакта[417]. Страны блока стояли перед опасностью распространения влияния насеризма и на их территорию, поэтому проявляли в вопросе об интервенции особенный интерес[418]. С «выпадением» Ирака из состава стран Багдадского пакта судьба блока ставилась под вопрос.

17 июля Иордания потребовала срочного рассмотрения в Совете Безопасности ООН жалобы о «вмешательстве в ее внутренние дела со стороны ОАР»[419]. В то же время правительство обратилось к Великобритании за военной помощью[420]. Согласие официального Лондона откликнуться на просьбу Иордании получает полную поддержку со стороны США. На состоявшихся в течение 17 июля двух совместных встречах кабинета Макмиллана и администрации Эйзенхауэра стороны провели оперативное совещание по вопросу ливанского и иракского кризисов. В качестве меры противодейсвия они определили военное вторжение с целью «успокоения» общей ситуации в Ливане и Иордании. Принципиальным моментом было то, что английская и американская стороны пришли к соглашению о разделении вторжения на два вектора – вторжение США в Ливан и Великобритании в Иорданию. Демаркация усилий рассматривалось как принципиальное условие сотрудничества сторон в этом вопросе[421].

В течение 17 июля английские части начинали прибывать в Иорданию. Днем на территорию аэропорта Аммана приземлялись самолеты с 16-й парашютной бригадой войск Ее Величества (2000 человек) на борту[422].

Еще 15 июля, выступая с докладом перед палатой общин, глава Форин-офиса С. Ллойд информировал членов Парламента о том, что ситуация в Иордании на удивление спокойная[423].

Официально основным мотивом в действиях Лондона была зашита собственных инвестиций в нефтяной промышленности Ирака[424]. Однако наряду с экономическим аспектом на повестке дня стоял вопрос о возможных волнениях в рядах офицерства, так как 11 июля посол США в Иордании Райт информировал Вашингтон, что в среде офицерства небедуинского происхождения сильны пронасеристские настроения и симпатии к социалистической партии БААС[425].

Ситуация в Иордании осложнялась и тем, что только по официальным данным число беженцев-арабов на территории Иордании достигало 500 тыс. человек из 1,5 млн человек населения Иордании[426]. Такое пропорциональное соотношение делало в условиях общего ближневосточного кризиса массы беженцев потенциально восприимчивыми к насеристской риторике субстратом. В контексте арабо-израильского конфликта Иордания являлась важным звеном региональной политики. Таким образом, нарастание нестабильности еще и в Иордании привели бы Ближний Восток к полному коллапсу.

Страны НАТО выступили с поддержкой действий США и Великобритании[427]. ФРГ и Франция предоставляли базы для переброски американских войск. Впрочем, официальный Париж испытывал определенную досаду, – Ливан некогда был зоной французского влияния. Не обладая тем политическим влиянием в Ливане, которое могло бы позволить поучаствовать в урегулировании конфликта, французские политики демонстрировали, скорее, рефлексивную досаду. Министр иностранных дел Морис Кув де Мюрвиль укоризненно заявил, что «беспорядки» на Ближнем Востоке объясняются отсутствием согласия между западными державами в их политике по отношению к Ближнему Востоку[428].

Высадка урегулировала конфликт: был назначен оппозиционный по составу кабинет, а последовавшая за этой мерой контрреволюция во главе с Катаибом свергла Шамуна, восстановив в итоге докризисную формулу религиозно-политического баланса. Новым президентом стал командующий ливанской армией Фуад Шихаб, провозгласивший возвращение к политике нейтралитета во внешнеполитических вопросах[429].

Высадка американского и английского контингентов вызвала незамедлительную реакцию со стороны СССР. Советский Союз заявил о своей готовности принять меры к обеспечению мира в районе, находящемся в непосредственной близости от советских границ. Впервые о своей позиции Москва сообщила по дипломатическим каналам утром 16 июня, когда заместитель министра иностранных дел Василий Кузнецов уведомил посла США в СССР Льюэллина Томсона, что «ввиду возникновения военной угрозы в районе границ СССР Москва намерена предпринять ряд действенных мер по ее пресечению»[430].

19 июля первый секретарь КПСС Н. С. Хрущев направил президенту Д. Эйзенхауэру письмо, предлагая немедленные переговоры между СССР, США, Великобританией и Индией в целях «принятия срочных мер для урегулирования начинающегося военного конфликта»[431]. Вашингтон отверг предложение советской стороны, сославшись на авторитет ООН как организации, уполномоченной осуществлять урегулирование международных конфликтов.

В ответном письме от 22 июля президент Эйзенхауэр обращал внимание Н. С. Хрущева на тот факт, что своими действиями США не намерены менять сложившийся статус-кво на Ближнем Востоке. Речь шла, добавил президент, о поддержании мира в регионе[432].

Вторую половину июля стороны обменивались взаимными обвинениями в дестабилизации ситуации на Ближнем Востоке. Советская сторона настаивала на рассмотрении ливанского вопроса в ООН, однако не в рамках модели Совета Безопасности, а в составе США, СССР, Франции, Индии. Это предложение получило название «плана Хрущева»[433]. Он подразумевал рассмотрение проблемы в рамках диалога четырех держав при участии Генерального секретаря ООН. Хотя предложение Москвы не вызвало энтузиазма у Вашингтона[434], стороны продолжили диалог. И Вашингтону, и Москве в тот момент было важно, чтобы «досье Ливана» все же было рассмотрено именно в рамках механизма ООН.

Между тем на внутриполитической сцене Ливана положение сдвинулось с мертвой точки. 31 июля в условиях чрезвычайного положения парламент Ливана проголосовал двумя третями собравшихся за генерала Шихаба, который был избран президентом[435]. В условиях кризиса периода марта – июля Шихаб дистанцировался от политических катаклизмов в стране, что позволило ему сохранить имидж нейтральной фигуры. Давало о себе знать и местоположение армии в ливанском социуме, о чем говорилось выше. Таким образом, избрание Шихаба стало компромиссом между интересами Запада и ОАР. Кандидатуру генерала также поддержал и Советский Союз[436].

С 1 по 5 августа Москва и Вашингтон обменялись четырьмя посланиями относительно перспектив рассмотрения ливанского досье в ООН. Н. С. Хрущев продолжал настаивать, что вопрос должен рассматриваться согласно «плану Москвы» («плану Хрущева»). Эйзенхауэр и Даллес не собирались соглашаться с таким разрешением проблемы[437].

В этих условиях 5 августа СССР выступает с инициативой созыва 3-й Чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН для рассмотрения ситуации на Ближнем Востоке. Вашингтон и Лондон восприняли шаг Москвы как попытку вытеснить США из процесса урегулирования кризиса на Ближнем Востоке[438].

6 августа на Сессии американская сторона выдвинула Москве контрпредложение – «план Эйзенхауэра», предполагавший передачу Ливана и Иордании под опеку ООН, создание мирных сил ООН, составление программы по экономической поддержке региона, а также установление режима прекращения гонки вооружений на Ближнем Востоке[439]. На Ассамблее начались слушания, которые продлились 15 дней.

Одновременно наметилась нормализация ситуации вокруг Ирака. Серия встреч Дж. Ф. Даллеса с членами сенатского комитета по международным отношениям показала, что часть умеренных политиков в Конгрессе требовали от Госдепартамента и Белого дома незамедлительных действий в отношении нового режима в Ираке.

25 июля прошла встреча Дж. Ф. Даллеса и А. Даллеса с сенаторами. Основная мысль сенаторов заключалась в том, что «выпадение» Ирака из Багдадского пакта привело к нарушению механизмов безопасности на Ближнем и Среднем Востоке, зоны, которые связывала организация Пакта. На фоне сложной ситуации в Ливане и Иордании Вашингтон не может позволить себе дальнейшую конфронтацию с пронасеристскими силами. Такова была позиция конгрессменов[440].

Через неделю посол США в Ираке У. Галман в беседе с представителем министерства иностранных дел Джумаром на вопрос о перспективах сотрудничества Ирака и стран Багдадского пакта услышал весьма жесткий по форме ответ о том, что «пакт был заключен от имени Ирака по поручению небольшой кучки людей. Пакт никогда не имел широкой поддержки в народе и не получил одобрения народа»[441].

Уже 30 июля во внутренней переписке Белого дома и Государственного департамента президент Эйзенхауэр информировал Даллеса, что им принято политическое решение о признании нового правительства в Ираке[442].

2 августа 1958 г. США и Британия признали новое иракское правительство А. К. Касема, а король Иордании Хусейн официально отказался от претензий на главенство в Арабской Федерации, которая перестала существовать[443]. Этот шаг США и Великобритании получил полное одобрение стран Багдадского пакта и Саудовской Аравии как шаг, «нацеленный на укрепление стабильности в регионе»[444]. Таким образом, Вашингтону в короткие сроки удалось «зафиксировать» постмонархический Ирак в системе международных отношений Ближнего Востока. С этого момента Вашингтон и Лондон начинают проведение нового регионального внешнеполитического курса.

Не найдя общего языка по каналам дипломатической переписки, для скорейшего разрешения ливанской проблемы американская и советская стороны решили провести встречу на уровне глав внешнеполитических ведомств. Заметим, что встреча проходила в двустороннем формате. Этот шаг на ситуативном уровне отражал поведение администрации Эйзенхауэра и лично Даллеса, предпочитавшего в критических ситуациях англо-британскому единому фронту унилатералистскую внешнеполитическую линию[445].

4 августа на заседании Президиума ЦК КПСС Н. С. Хрущев сообщил: признав Ирак, западные державы заявили, что «не помышляют организовать поход и нападение на Иракскую республику <…> это было нашей главной целью. Ирак спасли, поэтому войны не будет». «Чтобы сдержать Турцию, Пакистан и Иран, которые могли разгромить революцию, мы провели военные маневры на наших границах с Турцией и Ираном, а также на болгаро-турецкой границе»[446].

4 августа газеты сообщили об окончании военных учений. По словам Хрущева, «они были успешно завершены, и руководивший ими маршал Гречко был отозван в Москву»[447].

12 августа в Нью-Йорке прошла встреча делегаций СССР и США во главе с А.А. Громыко и Дж. Ф. Даллесом. Не найдя понимания в вопросе о причинах кризиса, стороны перешли к обсуждению перспектив его урегулирования. госсекретарь Даллес внес предложение о переводе Ливана в статус «нейтральной» державы по принципу австрийского прецедента, обосновав свою точку зрения тем, что «Ливан никогда не являлся в полном смысле слова арабской страной»[448]. Глава МИД СССР Громыко заявил, что США и Великобритания должны в самые кротчайшие сроки вывести свои войска из Ливана и Иордании. Американская сторона согласилась с советским заявлением, сказав, что «США сами намерены вывести войска из Ливана, так как задачи поддержания территориальной целостности в стране были выполнены, и на данный момент нет необходимости держать столь значительный контингент на Ближнем Востоке». Однако Даллес подчеркнул, что речь идет лишь о войсках США в Ливане: военная операция сил Ее Величества в Иордании, по его мнению, находилась лишь в компетенции Лондона[449]. Это было принципиальным элементом позиции Вашингтона в вопросе разрешения кризиса 1958 г. В конце встречи А. А. Громыко подчеркнул, что «по мнению советской стороны, действия США и Великобритании идут вразрез с принципами ООН»[450]. Такое завершение встречи не сулило скорого разрешения ситуации с «ливанским досье» в ООН.

13 августа первый раз с 1953 г. президент США Д. Эйзенхауэр выступил перед Чрезвычайной Ассамблеей ООН[451]. Сам факт выступления говорил об экстраординарном шаге американской администрации. Президент США заявил с трибуны ООН, что США намерены в скором времени вывести войска из Ливана. Ситуация в Иордании, по его мнению, хотя и стала прямым следствием событий в Ливане, представляла собой, как выразился Эйзенхауэр, «явление долгосрочной перспективы»[452]. В качестве реальной меры по поддержанию стабильности президент США предложил сформировать специальные войска ООН. В речи президента не было тезисов о «коммунистической угрозе», что в условиях завершения Ливанского кризиса можно было интерпретировать как качественно новый элемент в политике Вашингтона, направленный на создание иных основ для диалога с арабскими странами Ближнего Востока.

21 августа 1958 г. постоянный представитель США в ООН Генри Кэбот Лодж при поддержке представителей Ирака, Иордании, Ливана, Ливии, Марокко, Саудовской Аравии, Судана, Туниса и ОАР выдвинул на рассмотрение в качестве резолюции ООН «план Эйзенхауэра»[453].

Речь шла о кризисных явлениях на территории Ливана и Иордании, угрожающих всему Ближнему Востоку. Резолюция не была одобрена Ассамблеей, прежде всего потому, что в ней не было ни слова о действиях США и Великобритании в ходе кризиса[454].

Рассмотрение вопроса вновь вернулось в Совет Арабской лиги, из которого она поступила в конце июля 1958 г. Отказ принять доктрину, предложенную американской стороной, стал неудачей американской дипломатии. Это было фактическим нарушением плана по легитимизации действий США путем рассмотрения одного из аспектов проблемы в СБ ООН по настоянию американской стороны.

В конце октября 1958 г. США вывели свои войска из Ливана. 16 ноября ливанский премьер-министр обратился в СБ ООН с просьбой изъять жалобу Ливана, представленную на рассмотрение 22 мая 1958 г. Одновременно было объявлено, что Ливан устанавливает подчеркнуто дружеские отношения с ОАР, основанные на уважении, оговоренном в пакте Арабской лиги и Уставе ООН[455].

Так завершился Ливанский кризис, и вместе с ним спала волна напряженности на Ближнем Востоке в середине – конце 1950-х гг.

Политика США и Великобритании в 1957–1958 гг. была действием держав в качественно новых политических условиях на Ближнем Востоке. Баланс сил, установленный в регионе после 1956 г., включал в себя новые элементы геополитической игры – ОАР, Арабскую Федерацию, а также продемонстрировал качественно новую и более четкую внешнеполитическую линию США и СССР по утверждению своих интересов в регионе. Применение «доктрины Эйзенхауэра» на практике обернулось фактической неудачей. И не столько неудачей в ее военном аспекте, сколько неудачей по абсолютной шкале – политические издержки в генеральном противостоянии с СССР не оправдывали затраты локальные. «Доктрина Эйзенхауэра» показала себя хотя и действенным, но уязвимым «детищем» дипломатии Дж. Ф. Даллеса.

Ближневосточный регион также пришел в движение – события 1957–1958 гг. стали временем эскалации внутренних противоречий в Иордании, Сирии, Ливане и отчасти в Ираке. Внутренние волнения, вышедшие (или выведенные) за рамки проблем национального государства, стали предметом вмешательства извне как арабских, так и мировых сил.

Как образно выразился в мемуарах бывший президент Ливана Камиль Шамун, «после Ливанского кризиса даже администрации Эйзенхауэра пришлось смириться с тем, что именно Насер стал единственным на том момент полноценным “собеседником” от лица арабов с внешним миром»[456].

События в Ливане и Ираке 1958 г. подвели черту под англо-американскими начинаниями в строительстве системы региональной безопасности на Ближнем Востоке.

Создание Багдадского пакта породило образование альтернативных бинарных блоков государств – ОАР и Арабской Федерации. «Выпадение» Ирака из Багдадской организации показало, что система была неэффективна и иллюзорна, так как «самым слабым звеном» стала страна, в честь вхождения которой в блок ему и было дано название «Багдадский».

Локальные конфликты 1957–1958 гг. еще раз стали испытанием зарождающегося советско-американского modus vivendi взаимоотношений на периферии биполярной системы, что в долгосрочной перспективе было немаловажно.

Серия кризисов на Ближнем Востоке в 1957–1958 гг. продемонстрировала, что «черно-белая логика» дипломатии Дж. Ф. Даллеса уже не соответствовала реалиям конца 1950-х гг.

Фактически на глазах правящей элиты США складывалась ситуация, когда советская внешнеполитическая мысль стала концептуально превосходить видение проблем «третьего мира» администрацией Эйзенхауэра. «Отставание» в процессе осмысления международных событий на Ближнем Востоке в конце 1950-х гг. ощущалось и в направленности ближневосточной «доктрины Эйзенхауэра», «внешнеполитического ответа» администрации республиканцев на серию локальных кризисов на Ближнем Востоке в 1956–1957 гг.

Безусловно, «доктрина Эйзенхауэра», призванная заполнить так называемый вакуум силы, образовавшийся после официального ухода англичан «к Востоку от Суэца», выполняла эту задачу: большинство стран региона (за исключением ОАР, Саудовской Аравии и Йемена) присоединилось к инициативе Соединенных Штатов.

Однако на концептуальном уровне, как подчеркивал на страницах Foreign Affairs американский аналитик Дж. Бэдоу, «администрация Эйзенхауэра не учитывала всего многообразия политических явлений на Ближнем Востоке конца 1950-х гг.». Главная проблема заключалась в том, что она «базировалась на реалиях региональной системы безопасности, основу которой составлял созданный в 1955 г. под англо-американским руководством Багдадский пакт»[457]. Ставшая абсолютной неожиданностью для американского руководства Иракская революция 1958 г. в одночасье разрушила не только сам Багдадский пакт, но и поставила под сомнение логику всех внешнеполитических действий США в регионе.

Весна – лето 1958 г. были для Ближнего Востока периодом нарастающей нестабильности. Ливан, где весной 1958 г. резко обострилась внутриполитическая обстановка, стал ареной конфронтации двух противоборствующих сил – насеровской ОАР, объединившей под властью Каира Сирию и Египет, и Арабской Федерации, консервативного федеративного блока Ирака и Иордании, спешно созданного в феврале 1958 г.

Президент Ливана К. Шамун обратился с жалобой в ООН на вмешательство ОАР во внутренние дела Ливана, однако прибывшая в страну комиссия международных наблюдателей свидетельств тому не обнаружила. Тогда Ливан обратился за помощью к Арабской Федерации, руководство которой решило перебросить на территорию Иордании, ближе к границам Ливана, крупную группировку иракских войск.

Однако события приняли неожиданный оборот: предназначенная для марша в Иорданию группировка иракских военных во главе с бригадным генералом Абдель Каримом Касемом подошла 14 июля к Багдаду и в 8 часов утра по багдадскому времени осуществила кровавый военный переворот, в ходе которого была физически уничтожена вся правящая верхушка. Монархия была ликвидирована, и провозглашена республика[458].

В Вашингтоне об этом узнали через полчаса после начала государственного переворота[459]. Столь неожиданное событие повергло руководство США в шок.

В этот же день новые иракские власти сформировали правительство, в которое вошли сторонники Насера и левые. Премьер-министром стал А. Касем, министром внутренних дел полковник А. Ареф[460]. Кабинет провозгласил курс на сближение с Г. А. Насером.

Революция в Багдаде означала, что политическая картина на арабском Востоке резко изменилась. Взаимное дипломатическое признание Ирака и Объединенной Арабской Республики произошло 19 июля, когда стороны подписали Договор о сотрудничестве и обороне. В случае нападения на одну из стран третьей стороной участницы договора обязывались оказать военную помощь[461].

Реакция со стороны СССР была незамедлительной. 18 июля Президиум ЦК КПСС вынес решение «о признании республики и оказании серьезной политической поддержки новому режиму»[462].

Внезапно произошедшая Иракская революция оказалась неожиданностью и для членов «консервативного лагеря» Ближнего Востока. Отсутствие осязаемых предпосылок к ней невольно говорило, что такой ход событий мог стать универсальным. Уже 14 июля 1958 г. в Анкаре экстренное совещание проводят неарабские члены организации Багдадского пакта – Афганистан, Иран, Пакистан. Руководство пакта выразило готовность участвовать в разрешении ливано-иракского кризиса, однако, опасаясь резкой реакции СССР (Москва начала показательные военные маневры в Туркменском и Закавказском округах[463]), в качестве санкции для действий ожидало реальных шагов от США[464]. В тот же день состоялась консультация госсекретаря США Д. Ф. Даллеса с членами сенатского комитета по международным делам. Было очевидно, что время требовало незамедлительных действий. Однако сенатор У. Фулбрайт отметил, что «нам совсем не нужна большая война с СССР». По мнению Фулбрайта, «советский след» в Иракской революции был не столь очевиден, как может показаться на первый взгляд[465].

25 июля прошла новая встреча глав Госдепа и ЦРУ Дж. Ф. Даллеса и Аллена Даллеса с сенаторами. Основная мысль дискуссии заключалась в том, что «выпадение» Ирака из Багдадского пакта привело к нарушению механизмов безопасности на Ближнем и Среднем Востоке. На фоне кризисной ситуации в Ливане и Иордании Вашингтон не может позволить себе дальнейшую конфронтацию с пронасеровскими силами. Такова была позиция конгрессменов[466].

Жесткая критика в адрес республиканской администрации поступала со стороны демократической партии. «В сложившихся условиях нам недостаточно взывать к Багдадскому пакту и доктрине Эйзенхауэра. Нам нужно выработать принципиально новый подход, выходящий за границы языка “холодной войны”. Только так мы сможем привлечь неприсоединившиеся страны, наладить эффективное сотрудничество и избавить арабский мир от антиамериканских страхов»[467], – подчеркнул молодой сенатор Дж. Кеннеди.

Через неделю посол США в Ираке У. Галлман в беседе с представителем иракского Министерства иностранных дел Джумаром на вопрос о перспективах сотрудничества Ирака и стран Багдадского пакта услышал весьма жесткий по форме и крайне неприятный по сути ответ о том, что «пакт был заключен от имени Ирака по поручению небольшой кучки людей. Пакт никогда не имел широкой поддержки в народе и не получил одобрения народа»[468].

Осознание необратимости политических изменений в Ираке диктовало тактику действий американской стороны. Уже 30 июля во внутренней переписке Белого дома и Государственного департамента фигурировала информация о том, что руководством страны было принято политическое решение о признании нового правительства в Ираке[469].

2 августа 1958 г. США и Британия признали новое иракское правительство А. К. Касема, а король Иордании Хусейн официально отказался от претензий на главенство в Арабской Федерации, которая перестала существовать[470]. С этого момента Вашингтон начинает проведение регионального внешнеполитического курса в качественно новых условиях. Де-факто прекращают свое существование и организация Багдадского пакта, на которую опирались геополитические построения Великобритании и США.

После лета 1958 г. США встали перед проблемой поиска нового политического модуса в регионе, а также нового идеологического подхода к диалогу с ближневосточными элитами. 23 декабря 1958 г. ЦРУ представляет на рассмотрение важный с точки зрения выработки внешнеполитического курса США секретный доклад «Основные характеристики и тенденции в политике СССР, 1958–1963 гг.». В нем аналитики Центрального разведывательного управления говорили о новом «дипломатическом стиле» Москвы: «За вторую половину 1950-х гг. СССР выработал гораздо более гибкий механизм реагирования на новые явления международной жизни. Сегодня для СССР на карте мира нет “темных зон”. В этом смысле после 1955 г. (начало поставок вооружений членами ОВД в регион) Ближний Восток стал для Советского Союза зоной “особого внимания”[471]. Именно в этом регионе Москве предоставлялся шанс реализовать один из своих внешнеполитических приоритетов – укрепление линии разрыва в некоммунистическом мире, конечной целью которого должна была стать дискредитация США и стран Запада в глазах «третьего мира».

Наряду с безусловным укреплением военной мощи, подчеркивалось в докладе, СССР намерен и впредь делать акцент на идеологической сфере международных отношений. Расчет на поддержку формально некоммунистических, но антизападных националистических режимов в период 1955–1958 гг. в борьбе с Западом показал свою безусловную эффективность[472]. По данным ЦРУ, с января 1954 по июнь 1958 г. Москва выдала странам региона в качестве кредитов 1,2 млрд долл. (Сирии, Египту, Йемену), что по сравнению с 2 млрд долл. для стран Варшавского блока за этот же период представляется очень серьезным финансовым инструментом в действиях СССР.

Видение этих проблем из Вашингтона соответствовало действительности. В начале августа 1958 г. на заседании Президиума ЦК КПСС Н. С. Хрущев обратил особое внимание на события на Ближнем Востоке: «Разгром Ирака – это нанесение удара по нашей политике с точки зрения престижа нашей страны. Разгром Ирака – это тогда и разгром Египта и Сирии, это бы отбросило национально-освободительное движение арабского мира. Это главное. <…> Нельзя исключать, что иракское правительство боится коммунистов, не может их игнорировать и по внутренним, и по внешним соображениям»[473].

Выстраивая политические и экономические отношения с новым иракским правительством, американское руководство было вынуждено исходить не только из совершенно новых установок иракского руководства, но и адаптировать свои прежние политические и оборонные интересы в отношении Ирака к новой политической реальности.

В ходе июля – декабря 1958 г. в рамках внутриведомственной переписки высокопоставленные сотрудники Государственного департамента не раз заявляли, что после свержения режима Нури Саида Багдадский пакт стал мертвой структурой. Однако в Вашингтоне вплоть до декабря 1958 г. не теряли надежду на то, что иракско-американские отношения, пусть даже с революционным режимом генерала Касема, останутся позитивными. Основой для такого рода рассуждений стало продолжавшееся даже после революции 14 июля тесное сотрудничество иракского правительства и западных нефтяных корпораций.

К июлю 1958 г. на территории Ирака работал крупнейший нефтяной добытчик и транзитный оператор «Ирак Петролеум Компани». К концу 1950-х гг. уровень нефтедобычи в Ираке равнялся 32 тыс т в год и был третьим по абсолютным показателям после Кувейта и Саудовской Аравии соответственно[474]. Американская сторона наряду с британской, французской и голландской владела 27,5 % акций концерна[475].

В итоге экономическая конъюнктура мирового нефтяного рынка заставляла Белый дом действовать быстро. Уже 4 августа заместитель госсекретаря К. Гертер отправляет в американское посольство в Багдаде телеграмму, в которой настаивает на скорейшем налаживании отношений с революционным Ираком. По мнению высокопоставленного чиновника, американская сторона должна была добиться преемственности отношений в двух принципиальных вопросах: беспрепятственное осуществление экспорта иракской нефти и скорейшее налаживание тесных политических связей[476].

В Вашингтоне понимали, что находятся в менее выигрышной позиции, чем СССР: внутри Ирака продолжала нарастать волна антиамериканских настроений. Об этом сотрудники американского посольства в Ираке постоянно сообщали в Вашингтон. 22 августа 1958 г. на имя госсекретаря Дж. Ф. Даллеса поступает докладная записка директора аналитического департамента ЦРУ Хага Камминга, в которой сотрудник разведки говорит о многоплановой природе антизападных настроений в Ираке. «Антиамериканская волна усиливается. Речь идет не только о настроениях улицы, – мишенью официальной пропаганды стали проамериканские режимы Ливана и Иордании»[477].

Вместе с тем реальная политическая картина Ирака в первые месяцы после революции 14 июля не была столь однородной. В тот же день 22 августа 1958 г. Х. Камминг направляет на имя Дж. Ф. Даллеса другую аналитическую записку, в которой дал анализ расклада политических сил. Главный вывод документа – в Ираке существуют значительные силы оппозиции генералу Касему, и Соединенные Штаты обязаны воспользоваться этой возможностью, дабы переломить ситуацию.

Спустя лишь месяц после революции внутри правящей верхушки Ирака назревал властный конфликт двух групп – крайне левой группы президента Касема и группы пронасеровских арабских националистов во главе с премьером Арефом. Одним из основных вопросов в этих условиях, по мнению Камминга, был вопрос о роли Насера и агентов египетского влияния в Ираке, а также вопрос о позиции армии, настроения в которой после революции 14 июля были неясны. «В условиях усиливающейся нестабильности Ирак может двинуться в любом направлении», – подчеркивал сотрудник ЦРУ»[478].

Август – сентябрь прошли под знаком жесткой закулисной борьбы внутри иракского правительства. 25 сентября 1958 г. ЦРУ представляет Совету национальной безопасности доклад, в котором сообщается, что внутриправительственное противостояние достигло наивысшей точки.

1 октября конфликт разрешился победой группы Касема: из состава правительства выведены премьер-министр Ареф и два его ближайших соратника. Это означало, что отныне Ирак будет проводить независимую от Каира внешнюю политику. Для Госдепартамента эта новость значила, что Ирак «освободил руки не только для спора с Насером, но и свободен для любых отношений с Москвой»[479].

На фоне этих заявлений иракской стороны 14 октября в Вашингтон поступила обширная докладная записка посла США в Ираке В. Голлмана, в которой дипломат дал характеристику общественно-политической и экономической обстановке в Ираке. Он констатировал, что после исключения из кабинета Арефа власть в стране всецело перешла к группе Касема и его сподвижников. Но в том же документе содержатся, казалось бы, сенсационные утверждения: «Группа Касема и сам генерал лично представляет собой группу явно антикоммунистических политиков. Вытеснение из кабинета Арефа и баасистких политиков не привело к усилению явно коммунистических сил»[480].

В сложившейся обстановке главную угрозу для режима Касема, по мнению американского дипломата, представляло курдское движение во главе с вернувшимся на родину из СССР муллой Мустафой Барзани[481]. Начиная с 1947 г. лидер курдов и активисты движения проходили обучение в Военной академии им. Фрунзе, но главное – Барзани был на личном приеме у Н. С. Хрущева. Таким образом, после возвращения в Ирак курдов стали рассматривать в Вашингтоне как прямых проводников советских интересов.

К концу 1950-х гг. курдская проблема стала приобретать во внутренней политике Ирака первостепенное значение. По данным ЦРУ, к 1958 г. курдское меньшинство Ирака составляло почти 18 % (1,26 млн чел.) общего населения республики[482]. Курды требовали признания своей национальной автономии, а радикалы из числа этого движения даже говорили об образовании независимого курдского государства.

Опасения сотрудников Госдепартамента были небеспочвенны еще и потому, что после Июльской революции советское влияние в Ираке, действительно, стало заметно расти и на государственном уровне. В августе 1958 г. СССР и Иракская республика заключают новое торговое соглашение[483].

Неудачи Эйзенхауэра на внешнеполитическом фронте отозвались и внутри страны. Положение администрации еще более осложнилось, когда 4 ноября 1958 г. республиканская партия потеряла большинство мест в Конгрессе. В условиях усиления критики ближневосточной политики администрации Эйзенхауэра со стороны демократов односторонние шаги Белого дома на Ближнем Востоке без учета мнения конгрессменов становились фактически невозможны. Так, уже 10 ноября лидер сенатского большинства демократ Л. Джонсон заявил на страницах влиятельного еженедельника «Time»: «Ситуация, когда заявления президента и реальность разнятся, а голоса сенаторов игнорируют, – более неприемлема»[484].

К концу декабря 1958 г. политическая ситуация в Ираке заметно накалилась. Как писали сотрудники ЦРУ, фактически «стороны подошли к точке невозврата»[485].

18 декабря Совет по национальной безопасности (СНБ) публикует аналитическую записку «О необходимости скорейших действий Соединенных Штатов в сложившейся политической обстановке в Ираке»[486]. Согласно данным этого документа к концу 1958 г. Ближний Восток превратился в арену борьбы США и СССР за «доминирование» над ОАР и Иракской республикой. Египетские и иракские руководители в свою очередь обладали амбициями и возможностями для того, чтобы стать политическими лидерами всего арабского Востока. В приложении к этому меморандуму говорилось, что незадолго до этого в Вашингтон из американских посольств в Каире и Багдаде поступили две телеграммы. Обе доносили до Центра практически аналогичные сигналы – генерал Касем был убежден, что за подготовкой волнений на севере Ирака стоял Насер. Руководство Египта в свою очередь считало, что революционный Ирак пытался использовать Сирию с целью подрыва единства ОАР. Более того, американские источники в Каире сообщали, что в сложившихся условиях США и Египет решают одну и ту же проблему – недопущение в регион советского влияния[487].

Ситуация складывалась неожиданная: желая пресечь любые попытки Касема усилить позиции Ирака в регионе, Г. А. Насер начал дипломатические заигрывания с Вашингтоном. 23 декабря на срочное совещание собирается СНБ. Располагая информацией о намерениях Насера «задавить любые коммунистические нотки революционного режима Касема», американская сторона предпринимает попытку смоделировать возможные сценарии развития событий вокруг Ирака. В новой ситуации в Вашингтоне всерьез рассматривали перспективы сотрудничества с режимом Насера, дабы «удержать Ирак от скатывания к коммунизму»[488]. Вместе с тем американские аналитики говорили и о ряде проблем. Во-первых, если выгоды от тактического сближения с Египтом выглядели очевидными, было неясно, как такой шаг повлияет на долгосрочные интересы США на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. Во-вторых, американская сторона опасалась, что в случае оказания давления на режим Касема могут не только последовать репрессии в отношении проегипетских сил внутри Ирака, но и возможен окончательный переход Ирака в советский лагерь[489].

22 декабря в рамках подготовки материалов к очередной встрече СНБ помощник госсекретаря по вопросам Ближневосточного региона У. Роунтри готовит меморандум на имя заместителя госсекретаря Д. Диллона, в котором констатирует резкий рост коммунистических сил внутри Ирака. По мнению дипломата, «уровень угрозы для пронасеровских сил и других некоммунистических сил Ирака в текущий момент критический. В этих условиях, – подчеркивал он, – по-прежнему остается неясно, является ли Касем “игрушкой” в руках коммунистов или же действия генерала Касема – это пример прагматичного подхода в отношениях со сверхдержавами?»[490]

Роунтри не скрывал, что «американская сторона была объективно заинтересована в смене режима в Ираке» как минимум на более умеренного политика из лагеря Насера[491]. Важно также обратить внимание и на оценку Соединенными Штатами позиции египетского руководства. Американская сторона констатировала, что шаги Насера по сближению с США – это не что иное, как реакция на заметно испортившиеся отношения с СССР. «Официальный Каир, – говорил Роунтри, – не только пошел на заключение контрактов на поставки зерна и горючего из США, но даже египетские СМИ и средства пропаганды заметно усилили критику в адрес Москвы, стали говорить о коммунистической угрозе для арабского мира».

23 декабря в Белом доме при участии президента Д. Эйзенхауэра, вице-президента Р. Никсона, главы ЦРУ А. Даллеса, исполняющего обязанности госсекретаря США К. Гертера[492] прошло заседание СНБ, на котором американское руководство попыталось выработать свою стратегию в отношении решения «иракской проблемы». Речь шла не только о сильном влиянии на Касема иракских коммунистов и Москвы, что было, безусловно, важным фактором[493]. Американское руководство признавало необходимость тактического сближения с Насером. Однако наиболее благоприятным вариантом для долгосрочных интересов США в регионе оно считало необходимость не только решить иракскую проблему руками египтян, но «просто столкнуть Насера и Касема лбами»[494].

В сложившейся обстановке американскому руководству было чрезвычайно важно понять истинные намерения Москвы в отношении Ирака. Попытка поставить все точки над «i» была предпринята в середине января 1959 г., когда в Вашингтон с неофициальным визитом прибыла советская делегация во главе с членом Президиума секретариата ЦК КПСС А. И. Микояном.

Утром 16 января в стенах Госдепа состоялась закрытая встреча сторон, где наряду с общими проблемами советско-американских отношений был затронут вопрос о положении революционного Ирака в регионе[495]. Представлявший американскую сторону госсекретарь Дж. Ф. Даллес[496] выразил обеспокоенность Вашингтона по поводу действий СССР в регионе и революции в Ираке в июле 1958 г. в частности[497]. Даллес заявил: «Мы с беспокойством смотрим на то, что в некоторых местах Ближнего Востока, например в Ираке, устанавливает свой контроль национальный коммунизм. <…> Американское правительство, в свою очередь, хочет надеяться, что Советский Союз не хочет установить свой контроль над Ираком. Вообще положение на Среднем Востоке очень запутанное»[498].

Глава советской делегации А. И. Микоян заявил, что спецслужбы стран Багдадского пакта располагают достоверными сведениями о том, что никакого вмешательства советской стороны в события 14 июля 1958 г. в Ираке не было, и это исключительно воплощение воли иракского народа[499]. Как выразился Анастас Микоян: «Вы можете спросить свою разведку о том, сколько советских людей было в Ираке, когда там произошли известные события летом 1958 г. Там не было ни одного советского человека, и мы не знали, что могут произойти такие события». Впрочем, Микоян не скрывал, что Москва сделала серьезную ставку на новый иракский режим: «Мы со своей стороны рады, конечно, что в Ираке произошли эти события. Они подорвали Багдадский пакт. Речь идет не о том, что мы поддерживаем коммунистов в Ираке. Мы поддерживаем правительство Касема». Эти высказывания Микояна лишний раз показывали, что Москва взяла линию на прагматический подход в диалоге с арабскими странами. В конечном итоге стороны не нашли понимания. Однако сам факт открытого обсуждения проблем Ближнего Востока Микояном и Даллесом явно показывал значимость этого региона для обеих сверхдержав.

21 января 1959 г. иракское правительство публикует фамилии 15 иностранных граждан, занесенных в «черный список». Среди них семь были американскими, двое британскими и четверо итальянскими гражданами[500]. 25 января правительство Иракской Республики отзывает лицензию на работу англо-иракского культурного клуба.

Эти шаги Багдада вызвали незамедлительную реакцию британского правительства. 26 января в Багдаде проходит встреча генерала Касема и британского посла Х. Тревельяна, длившаяся два часа. Иракская сторона желания к достижению компромисса не продемонстрировала.

Новый виток кризисных явлений внутри Ирака не заставил долго ждать. 7 февраля 1959 г. шесть министров кабинета этой страны добровольно покинули свои посты, продемонстрировав тем самым настоящий демарш в отношении курса генерала Касема. Все они принадлежали к антикоммунистическому крылу иракских политиков[501].

Очевидно, что эта группа внутри кабинета Касема намеревалась спровоцировать острый правительственный кризис, нарушив паритет на политической сцене Ирака и, возможно, сместить правительство Касема. Расчет был простым: потеряв поддержку со стороны гражданских сил иракского общества, Касем станет легкой добычей для своих конкурентов как с правого, так и с левого фланга политического фронта Ирака[502]. Как ожидали американские аналитики, обновление кабинета Касема должно было вызвать крайне отрицательную реакцию со стороны ОАР[503].

В начале марта 1959 г. отношения между Ираком и ОАР действительно резко обострились. В публичном поле основной импульс критики исходил от официального Каира, обвинившего Ирак в распространении в регионе коммунизма и прямого советского влияния. Насер был готов пойти на «изменение иракской ситуации» даже в том случае, если это грозило ему еще большим ухудшением отношений с Москвой.

Это прекрасно понимали и на Смоленской площади. 24 марта 1959 г. советский посол в ОАР С. А. Виноградов направляет в МИД СССР строго секретную телеграмму, в которой подробно рассказывает о стремительном ухудшении отношений между Насером и Касемом. Как писал советский посол, «пресса ОАР продолжает пропагандистскую компанию против Ирака, об опасности коммунизма и по поводу вмешательства СССР во внутренние дела арабских стран»[504].

Стремительно ухудшались и отношения Москвы и Каира. В феврале и апреле 1959 г. первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев направляет на имя президента ОАР Г. А. Насера два пространных письма, в которых всячески убеждает арабского лидера не «пороть горячку» и не портить отношения с Москвой. Так, 19 февраля Хрущев пишет: «Известные события последнего времени породили в правительстве ОАР беспокойство насчет перспектив развития отношений между нашими странами. <…> Различия в идеологической области существовали между нами и ранее. Тем не менее наши страны могли успешно сотрудничать. Если же реально посмотреть на нынешнее положение вещей, то нетрудно увидеть, что враги дружественных отношений между СССР и ОАР пытаются теперь спекулировать на идеологических расхождениях»[505]. К апрелю тон письма советского лидера изменился – от вкрадчивого сожаления Хрущев перешел к прямым упрекам Насера, которого он прямо называл «человеком экспансивным и горячим»: «Я хочу откровенно сказать Вам, что нас весьма огорчает тот факт, что между Иракской Республикой и ОАР стали складываться такие отношения, которые не способствуют укреплению солидарности между арабскими странами». Но основным противоречием, о котором говорил Хрущев, было отношение Москвы к режиму генерала Касема: «Мы считали возможным не допустить интервенции против Иракской республики другими средствами, не прибегая к средствам войны. И эти наши прогнозы, как доказали следующие события, полностью оправдались. <…> Дальнейшие события в Ираке подтвердили то, о чем я Вам говорил тогда. Когда Вы проявили нетерпимость в отношении Иракской Республики и ее правительства, это привело не к сплочению единства арабских стран, а наоборот, – к разъединению усилий арабских стран в их борьбе за свою независимость»[506].

На фоне серьезного охлаждения советско-египетских отношений американская сторона опасалась, что Москва полностью сосредоточится на своих отношениях с Багдадом. И в этой ситуации советское влияние в Ираке окрепнет настолько, что СССР будет готов пойти на открытую конфронтацию с западными странами, если те захотят вернуть свое влияние на Ирак силовым способом[507].

Укрепление просоветской линии Касема, по мнению аналитиков ЦРУ, могло поставить под угрозу не только интересы США в Ираке, что было и так очевидно, но и создать серьезные проблемы для всех стратегических построений США в регионе Ближнего Востока и Персидского залива в целом. Речь шла прежде всего о возникновении угрозы сопредельным с Ираком странам-союзницам США: Саудовской Аравии, Иордании, Кувейту. Усиление позиций Касема в регионе потенциально таило в себе и возможность пересмотра зон контроля над нефтедобычей в районе Персидского залива, в первую очередь в Кувейте, где практически все концессии находились в совместном пользовании англо-американских картелей.

24 марта 1959 г. Ирак официально объявил о выходе из организации Багдадского пакта[508]. Это событие институционально закрепило перерождение Багдадского пакта в новую организацию. Совет организации Багдадского пакта, перемещенный из Багдада в Анкару, 21 августа 1959 г. переименовал организацию в СЕНТО (Организация Центрального договора)[509].

Уже осенью 1959 г. Вашингтон определяет свой статус в СЕНТО. 11 сентября Госдепартамент официально заявил, что США не намерены присоединяться к оборонному Совету в рамках СЕНТО[510]. Дело в том, что после Иракской революции 1958 г., распада Багдадского пакта, а вместе с этим провалом попытки западных держав вписать в свои оборонительные построения на Ближнем Востоке динамичный феномен арабского национализма ценность участия в структуре СЕНТО с точки зрения участия в «арабских делах» Ближнего Востока перестала существовать.

Вместо этого Вашингтон продолжил курс на построение системы двусторонних договоров с лояльными США странами региона – Турцией, Саудовской Аравией, Ираном, Иорданией, Афганистаном, что не только не связывало его союзническими узами со стремительно ослабевающей Великобританией, но и фактически укрепляло исключительно американскую политическую линию в одном из ключевых регионов периферии биполярной системы.

Официальное упразднение организации Багдадского пакта автоматически означало и расторжение британско-иракского соглашения от 5 апреля 1955 г., в соответствии с которым Великобритания имела на иракской территории две базы ВВС. 30 мая 1959 г. последний британский солдат покинул Ирак. В тот же день были денонсированы три соглашения Ирака с США об оказании военной помощи, поставках вооружений, а также об оказании экономической помощи по программе «доктрины Эйзенхауэра»[511]. Эти события подвели окончательную черту под усилиями администрации Эйзенхауэра закрепиться на Ближнем Востоке во второй половине 1950-х гг.

Ирак находился в центре мировой повестки летом 1959 г. 14 июля 1959 г., спустя год после революции в Ираке, на севере страны произошло антиправительственное восстание курдов, во главе которых стояла группа коммунистов. Конфликт перекинулся на южную границу Турции, где прошла серия военизированных столкновений[512]. Локализовать его удалось силами иракской революционной армии, и уже к 18 июля восстание, в ходе которого погибли более 150 человек, фактически потоплено в крови[513].

«Киркукское восстание»[514], как его назвала пресса, стало водоразделом, после которого действия Вашингтона в отношении режима Касема приобрели большую стратегическую осмысленность.

21 июля 1959 г. в докладной записке, подготовленной аппаратом президента Эйзенхауэра, было сказано: «Произошедшие в провинции Киркук трагические события – это результат не только многовекового противостояния курдского, тюркоязычного и арабского населения, это качественно новое событие в борьбе коммунистических и антикоммунистических сил Ирака за власть в стране»[515].

Посольство СССР в Багдаде в эти дни направляло в Москву оперативные записки, в которых цитировало местную прессу. Так, газета аль-Биляд писала: «Вооруженные банды реакционеров вносят беспорядки в празднование дня революции. Группа вооруженных бандитов в Киркуке совершила нападение на колонну демонстрантов»[516].

Спустя неделю после этих событий, 26 июля 1959 г., с официальным визитом в СССР прибывает вице-президент США Ричард Никсон. На состоявшихся в Ново-огареве переговорах вице-президент задал первому секретарю ЦК КПСС Н. С. Хрущеву вопрос о его отношении к курдским волнениям на севере Ирака. Хотя Хрущев и ответил, что ему ничего не известно о волнениях на севере Ирака, советское руководство не могло не знать о случившемся[517]. И главное, эти кровавые события, в ходе которых были физически уничтожены в том числе иракские коммунисты, лишний раз давали Москве повод задуматься о прочности отношений с генералом Касемом[518]. 26 сентября 1959 г. военный трибунал приговорил трех участников кровавых событий в Киркуке к смертной казни.

Сразу после киркукских событий июля 1959 г. в докладных записках американского посольства в Ираке доминирует информация о росте антикоммунистических настроений в верхах иракского правительства. Посол Джиринган подчеркивал, что подавление восстания на севере Ирака стало для генерала Касема «точкой невозврата», после которой иракский лидер предпочел развивать типично авторитарную модель[519].

На фоне этой информации американский посол констатировал, что волна антиамериканизма в Ираке пошла на спад. Касем, убедившись, что основная угроза для него исходила от внутренних, а отнюдь не внешних сил, отказался от термина «американские империалисты»[520].

В этот период на первый план иракской внешней политики выходит конфликт между Касемом и Насером. 10 марта 1959 г. иракское правительство потребовало от посольства ОАР в Багдаде выезда 10 дипломатов в течение 24 часов[521]. Еще через три дня власти Ирака закрывают в Ираке филиал ЮСИС (US Information Service), имущество которого было национализировано[522].

Внутриполитическая ситуация в Ираке была далека от спокойной. 10 сентября глава ЦРУ Аллен Даллес информирует президента Эйзенхауэра, что усиление антикоммунистических сил Ирака, особенно в армии, может привести к невыгодному для США сценарию развития – пытаясь упредить усиление антикоммунистов, генерал Касем невольно сохранит неприкосновенной компартию[523].

У «киркукского восстания» было и другое измерение, свидетельства которому находятся в Архиве внешней политики РФ. 12 июля 1959 г. за два дня до событий в Киркуке из Москвы в Багдад отправляется представительная делегация в составе первого заместителя МИД СССР В. В. Кузнецова, зам министра культуры В. И. Пахомова, члена комиссии по иностранным делам Совета Национальностей Верховного Совета СССР, главного редактора Известий А. И. Аджубея[524] (последний, будучи зятем Н. С. Хрущева, был фактически ключевой фигурой).

А через месяц после начала волнений, 17 августа 1959 г., посольство Ирака в Москве направляет на Смоленскую площадь развернутую телеграмму, из текста которой следовало, что режим Касема сделал Москве серьезное политическое предложение. «Правительство Иракской Республики делает предложение всем заинтересованным сторонам в покупке всей добытой в наступающем 1960 г. нефти в областях Киркук, Басра и Мосул»[525]. К телеграмме прилагались данные о запасах нефти в указанных областях.

Речь шла о суммарном объеме нефти в 5,8 млн т. На фоне того, что в 1958 г. добыча нефти в Ираке составила 34,9 млн тонн (33,2 млн т шли на экспорт), предложение советской стороне было не только политическим шагом, но и внушительным деловым предложением, ведь Багдад предлагал Москве 1/6 своей добычи[526].

Попыткой найти общий язык с руководством Ирака для США стали переговоры на уровне глав внешнеполитических ведомств, прошедшие в Нью-Йорке в дни ежегодной сессии Генеральной Ассамблеи ООН (17–22 сентября 1959 г.). 21 сентября при закрытых дверях на встрече госсекретаря США и министра иностранных дел Ирака Хашима Джавада стороны обсуждали модус взаимоотношений за прошедший после Июльской революции год. Иракский министр заверил американскую сторону в том, что «иракское правительство не покраснеет», так как грядущие выборы в парламент республики января 1960 г. должны, по мнению Джавада, «упорядочить политическую картину Ирака». Но главное, подчеркивал министр, «Багдад не получает и не собирается получать никакой технической помощи со стороны Москвы»[527].

Как свидетельствуют документы Госдепартамента, заявления высокопоставленного иракского чиновника показались американской стороне без преувеличения неожиданными[528]. Впрочем, вряд ли можно считать слова иракского министра «игрой втемную». Речь могла идти лишь о попытке тактического маневрирования и желании Багдада пресечь какие-либо усилия со стороны США повлиять на ход январских выборов в Ираке.

На фоне этих заявлений Х. Джавада в Ирак продолжали прибывать гражданские служащие из СССР. Москва наращивала темпы сотрудничества с Багдадом в сфере атомной энергетики и гражданского авиастроения. Учитывая возможность быстрой реконверсии в этих секторах промышленности, присутствие СССР в Ираке начинало приобретать все более ощутимые формы.

Тем не менее внутренний статус-кво в Ираке оставался сомнительным и мог быть нарушен в любой момент. Ранним утром 7 октября 1959 г. в Багдаде при очередном покушении был ранен глава Ирака генерал Касем. Вечером этого же дня генерал Касем обратился к нации с речью, в которой призвал сохранять спокойствие и рассудительность[529]. И хотя покушение явно не удалось, оно могло повлечь расправу над политическими оппонентами Касема, вне зависимости от их реального участия в этом событии. Для американской стороны это могло означать воплощение самых страшных прогнозов, а именно упразднение националистов и неизбежное усиление компартии Ирака.

Вплоть до начала ноября в Вашингтон продолжали поступать сообщения о тяжелом состоянии генерала Касема[530]. 10 ноября, в день, когда генерал Касем официально покинул госпиталь, он сделал шестичасовую пресс-конференцию, на которой он провел публичную атаку на националистические силы Ирака и прямо обвинил этих политиков в содействии киркукским волнениям июля 1959 г.[531]

По мнению участников заседания Совета национальной безопасности, проходившего 19 декабря в Вашингтоне, заявление Касема могло стать прелюдией к гражданской войне в Ираке. В таких условиях руководство США предпринимает попытку сформулировать тактику действий в отношении ситуации в Ираке и возможные последствия ее дестабилизации для всего Ближневосточного региона.

К началу 1960 г. стало очевидно, что администрация Д. Эйзенхауэра столкнулась не только с локальными проблемами на периферии – обозначился кризис в подходах к проблемам региона в целом. В правящих кругах США нарастали реформистские настроения: в Белом доме и Госдепартаменте усиливались настроения в пользу выработки более действенных и разносторонних методов отстаивания американских интересов в любой точке мира, в том числе в зоне Ближнего Востока и Персидского залива.

Ведущее место среди вариантов активизации политики США на периферии занял в тот момент проект заместителя госсекретаря по экономическим проблемам Диллона. Согласно этому плану США должны были переместить основной акцент своих действий на внешней арене – с активных военно-политических действий на экономическую сферу. «Соединенные Штаты, – писал американский обозреватель Шульцбургер, – приняли ныне советский вызов на эпоху конкурентного сосуществования, во время которой будет возрастать акцент на экономическое соревнование за завоевание идеологической привязанности развивающихся районов»[532].

В начале марта 1960 г. в Госдепартаменте создается рабочая группа по Ираку, задача которой – выработка четкой внешнеполитической линии США в отношении ситуации в Ираке. 18 марта глава рабочей группы Эван Вилсон констатировал, что «в текущих условиях вялой нестабильности Вашингтону следует придерживаться в отношении Ирака политики дружбы и невмешательства». «Неясность позиции Касема, реальных возможностей коммунистических сил и националистов на фоне кризиса иракской экономики оставляют возможной скорую смену власти в Ираке, что дает Соединенным Штатам возможность занять выжидательную позицию»[533], – заключал эксперт Госдепартамента.

18 марта 1960 г. рабочая группа по Ираку представляет президенту Эйзенхауэру обширный доклад, в котором излагался анализ развития ситуации в Иракской Республике за полтора года, прошедшие с момента революции 1958 г. Главный вывод доклада заключался в наличии в Ираке двух тенденций – быстрое ослабление позиций генерала Касема и стремительное укрепление компартии Ирака[534].

Реальный баланс политических сил внутри Ирака по-прежнему оставался загадкой для Вашингтона. На фоне сообщений о стремительном росте коммунистического влияния на Касема 7 апреля в Вашингтон приходит информации о серии казней в Багдаде членов Компартии Ирака. По мнению аналитиков СНБ, такой шаг генерала Касема свидетельствовал, что чаша весов в выборе опоры его режима внезапно качнулась в пользу армии, где значительная часть офицерства придерживалась откровенно антикоммунистических взглядов[535].

В этих условиях Москва предпринимает решительные меры по изменению ситуации в верхушке Ирака. Формальным поводом стало проведение в столице иракского государства советской промышленной выставки. По решению Президиума ЦК для ее открытия в Багдад был направлен главный кремлевский «переговорщик» А. И. Микоян.

Вопрос об этой поездке обсуждался советским руководством с начала марта, а 4 апреля по договоренности с иракской стороной одновременно в Москве и Багдаде было опубликовано официальное сообщение о предстоящем визите.

Важно рассказать о некоторых подробностях его подготовки, а главное, о процессе выработки переговорных позиций Москвы, которые советская делегация должна была озвучить в ходе беседы с Касемом.

Так, в первых числах апреля 1960 г. в проектах указаний к предстоящей поездке уже значились ключевые позиции советской стороны, а именно попытка заменить Насера Касемом в роли главного внешнеполитического партнера СССР в регионе.

«Неправильно, как нам кажется, не видеть никакой разницы между силами реакции и Касемом, между планами реакции и действиями Касема, в частности, недооценивать сам факт допущения им деятельности политических партий, включая компартию. Важно суметь вовремя обнаружить возможности, которые создаются его политикой «балансирования», – говорилось в документе[536].

Отдельное внимание уделялось необходимости “объяснить” генералу Касему причины заметного охлаждения в отношениях Москвы и Каира исключительностью тех обстоятельств, которые привели к этой размолвке.

«КПСС всегда была на стороне своих единомышленников в тех случаях, когда коммунистов загоняли в подполье, например в период пребывания Нури Саида у власти в Ираке, в настоящее время в ОАР. <…> КПСС не скрывает своего отношения к гонениями на коммунистов. Мы знакомили Вас с посланиями Н. С. Хрущева президенту Насеру. Он посадил в тюрьмы египетских коммунистов, с которыми, кстати, КПСС не имела никаких контактов и о существовании которых мы узнали от самого Насера», – подчеркивали авторы документа[537].

Но при всей откровенности советской стороны в адрес Насера генерал Касем тоже не выглядел в глазах Москвы «благожелателем коммунистов». Спустя два года, прошедшие с момента свершения Июльской революции 1958 г., работа коммунистической партии Ирака легализована не была. В ходе подготовки визита Микояна в Багдад в ЦК КПСС параллельно готовились документы, адресованные «представителям руководства друзей», т. е. иракским коммунистам.

Так, на имя советского посла в Ираке пришли указания провести переговоры с представителями иракских коммунистов и объяснить им взгляд Москвы на проблему политических преследований, которые начал Касем: «Мы постараемся использовать имеющиеся возможности, чтобы выполнить ваши пожелания относительно разъяснения Касему наших взглядов на поддержку национальной независимости в Ираке»[538].

В записке заведующего отделом по связям с иностранными компартиями международного отдела ЦК КПСС Б. Н. Пономарева от 4 апреля 1960 г. говорилось: «Мы имеем в виду использовать поездку тов. Микояна в Ирак для того, чтобы обсудить с Касемом отношения с вашей партией, и для того, чтобы создать условия для ее легальной деятельности»[539].

В этих же документах содержится и главный посыл, который Москва направляла генералу Касему: «По правде говоря, Насер своей политикой подавления демократических сил Сирии и Египта, своими антикоммунистическими выступлениями очень много проиграл и проигрывает в глазах международного общественного мнения. <…> Будем надеяться, что жизнь и горький опыт научат его правильному пониманию общественных процессов, и он поймет, какие выгоды можно иметь, если смело и искренне дружить со странами социалистического лагеря»[540].

8 апреля в Багдад с официальным недельным визитом прилетел член Президиума ЦК КПСС А. И. Микоян. В аэропорту посланника Москвы встречали Касем и тысячная демонстрация людей, мобилизованных компартией Ирака. Многочисленная толпа стояла на всем пути следования кортежа, который с трудом пробился к правительственной резиденции. На дорогу ушло полтора часа вместо обычных 10 минут. Касем был этим крайне недоволен.

В ходе переговоров Микоян предлагал иракской стороне программу долгосрочного экономического сотрудничества[541]. В условиях политической нестабильности в Ираке эта инициатива выглядела как «покупка» лояльности Багдада.

Речь, согласно документам фонда Микояна, шла о расширении объемов советской экономической помощи, но главное – о заморозке проекта по сооружению на сирийской части ОАР советскими специалистами ГЭС на р. Евфрат (мощность 100 тыс кВт и орошение земель площадью 100 тыс га). В условиях когда Москва всеми силами хотела втянуть Касема в орбиту своей политики, это был серьезный политический жест. Москва недвусмысленно намекала генералу Касему, что действительно готова окончательно отказаться от дружбы с Г. А. Насером и ОАР[542].

Но с началом переговоров образовались серьезные расхождения в позициях Москвы и Багдада. По словам Е. М. Примакова, возникла «нелицеприятная публичная полемика». 14 апреля 1960 г. в ходе одной из дискуссий с генералом Касемом А. И. Микоян заявил: «Мы всегда поддерживали и поддерживаем независимую Иракскую Республику и высоко ценим политику позитивного нейтралитета, которую она проводит. Насер хотел объединить арабские страны, он завлек Сирию, но поступил с ней очень плохо. Совершенно запутавшись, он решил объявить войну коммунизму, но это еще больше подорвет его авторитет. Насер хотел сделать с Иракской Республикой то же самое, что и с Сирией. Если Вы, – сказал Микоян, обращаясь к Касему, – хорошо и правильно, на демократической основе поведете дело, это будет иметь большое значение для всего Ближнего Востока. Народы будут сравнивать Вас с Насером, и это сравнение будет не в пользу Насера»[543].

Слова Микояна свидетельствовали о дилемме, которая существовала в тот период у советского руководства. Волнения в иракском Киркуке в 1959 г. отозвались массовыми арестами коммунистов в египетской и сирийской части ОАР. Это не могло не остаться незамеченным в Москве, что вкупе со «свободолюбивым» стилем Г. А. Насера привело к серьезному охлаждению советско-египетских отношений в конце 1950-х гг.

В продолжение разговора Касем заявил, что «после революции много нашлось героев», что каждая партия «говорит, что она делала революцию». Что касается коммунистов, то, по уверению Касема, они «получили от революции больше, чем кто-либо другой», а теперь «после каждого заговора стремятся использовать обстановку в своих интересах <…> Мы разрушили Багдадский пакт, освободили от англичан Хаббанию и Шайбу, освободили нашу валюту, начали проводить аграрную реформу. У нас свободная пресса…»[544]

Визит Микояна в Багдад вызвал явную обеспокоенность в Вашингтоне. По данным американской стороны, к экономическому пакету прилагалось и военное досье о поставках в Ирак советских истребителей МИГ-19. «Советы обыграли нас в Ираке», – сообщал из Багдада посол Джерниган[545].

На открывшейся 15-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке между американской и иракской делегациями прошли переговоры, в ходе которых стороны обменялись взглядами на перспективы американо-иракских отношений. Представлявший МИД Ирака министр Х. Джавад высказал надежду на возможность изменения негативного имиджа США в глазах рядовых иракцев. «К тому же, – добавил он, у руководства Ирака уже не осталось иллюзий относительно причин резкой активизации интереса советской стороны. Теперь мы знаем, что такое советский дипломатический стиль»[546].

Смелые высказывания Х. Джавада не были расценены в Вашингтоне как серьезная критика действий СССР. Отсутствие прямых директив из Вашингтона дало повод думать, что республиканская администрация утрачивала вкус к «борьбе за Ирак».

На внутриполитической сцене США давление на республиканскую администрацию со стороны демократов продолжало усиливаться. Еще в ходе борьбы за пост кандидата в президенты от демократической партии сенатор Дж. Кеннеди уделял большое внимание вопросам внешней политики.

Выступая 15 июля 1960 г. в Лос-Анджелесе на конвенте демократической партии уже в статусе официального кандидата партии, Джон Кеннеди заявил: «Мир стал другим. Баланс сил в мире меняется, и мы не сможем идти старым путем. Коммунистическое влияние уже проникло в Азию и уже укрепилось на Ближнем Востоке. Наши друзья превратились в нейтральных игроков, а некоторые из них скатились к прямой враждебности»[547].

Высказывания кандидата от демократов не были простой предвыборной риторикой. Сам факт, что Дж. Кеннеди уделил внимание проблемам Ближнего Востока в речи, адресованной прежде всего внутренней аудитории, говорил о многом: пересмотр ближневосточной политики США в случае прихода в Белый дом администрации Кеннеди должен был стать одной из основ для активизации общей линии США на мировой арене. Эта логика, названная чуть позже доктриной «новых рубежей», нашла отображение в Платформе демократической партии, опубликованной 11 июля 1960 г.[548]

За несколько дней до проведения президентских выборов в США ЦРУ предоставило руководству страны перспективный доклад, в котором излагались рекомендации к внешнеполитическим действиям в отношении Ирака. Во вступлении говорилось, что содержание доклада описывает возможную стратегию США на 1961–1962 гг. Эти аналитические материалы можно считать сжатым описанием того внешнеполитического «наследия», которое администрация Эйзенхауэра оставляла своим преемникам.

По мнению аналитиков ЦРУ, правящий в Ираке режим находился в тупике, – в течение года генерал Касем будет смещен со своего поста, вероятнее всего, в результате военного переворота, во главе которого будет стоять группа офицеров-националистов[549].

Приняв чрезвычайно жесткие меры в ходе подавления антиправительственного восстания курдов в Киркуке (июль 1959 г.), генерал Касем фактически лишил себя возможности найти общий язык с какой-либо другой политической силой Ирака, кроме как с компартией. Политическая и экономическая помощь со стороны Советского Союза полностью лишила Касема пространства для какого-либо политического маневра. Осознав сложность своего положения, генерал Касем заметно снизил градус критики в адрес США.

Между тем положение Касема продолжало ухудшаться, его противники стремились привлечь на свою сторону всех недовольных. Подстрекаемые извне и изнутри курдские племена, враждовавшие с племенем Барзани и молчаливо поддерживаемые правительством Касема, усилили силовые действия против него. В октябре 1960 г. мулла Мустафа Барзани и возглавлявший племя его брат шейх Ахмед Барзани активизировали контакты с советским посольством в Ираке.

На внешнем фронте режим Касема стоял на грани изоляции в отношениях с региональными игроками, как из националистического, так и из консервативного лагерей. Отношения с насеровским Египтом прошли полный цикл: от чрезвычайно позитивных до состояния «холодной войны»; консервативная Иордания продолжала рассматривать перспективы монархической реставрации дома Хашимитов в Ираке. В этих условиях молчаливую поддержку ей оказывали Иран, Саудовская Аравия и Ливан[550].

Вашингтон не собирался идти на конфронтацию с Багдадом. Анализируя заявления иракской стороны, сделанные министром иностранных дел Ирака в октябре 1960 г. в ходе американо-иракских переговоров в Нью-Йорке, специалисты Госдепартамента видели потенциальную возможность для улучшения американо-иракских отношений, прежде всего за счет предоставления американской стороной прямой экономической и гуманитарной помощи Ираку, если Багдад выразит на то свое желание[551]. Фактически речь шла о смещении акцента в отношениях с Ираком с позиций «грубой силы» на позиции «силы мягкой».

Такая постановка вопроса была знаком «новых веяний», проникших в экспертную среду сотрудников Госдепартамента. Но по-настоящему эти идеи вышли на авансцену американской внешней политики уже с приходом в Белый дом демократической администрации Джона Кеннеди.

В этих условиях «иракская проблема» и перспективы налаживания отношений с режимом Касема представлялись в Соединенных Штатах в несколько ином свете. С начала 1960-х гг. США начинают выстраивать в регионе Ближнего Востока и зоны Персидского залива качественно новые собственные политические и экономические приоритеты. Прежде всего это касалось проблемы преобразования фактически распавшейся организации Багдадского пакта.

26–28 января 1959 г. в Карачи проходила VI встреча стран Багдадского пакта. Турция и Иран были представлены премьер-министрами, Пакистан представлял министр иностранных дел, Великобританию – министр обороны Дункан Сэндис[552]. США как сторону-наблюдателя и члена экономического комитета представлял помощник государственного секретаря Лой Гендерсон, который озвучил специальное обращение президента Д. Эйзенхауэра к участникам встречи[553].

На официальном уровне представители стран – членов пакта подчеркнули, что, несмотря на фактический выход иракской стороны из договора в июле 1958 г., стороны продолжают рассматривать Багдадский пакт как полноценную организацию по поддержанию безопасности на Ближнем Востоке[554].

Вместе с тем внутриминистерская переписка Форин-офиса говорит о том, что в Лондоне были чрезвычайно озабочены отсутствием в пакте реальной оборонной базы. Заместитель главы Форин-офиса сэр Роджер Стивенс писал в феврале 1959 г., что реальным выходом из положения было бы прямое вхождение в пакт США на основе, аналогичной построениям НАТО[555]. Однако английский дипломат подчеркивал, что его предложение вряд ли найдет реальное воплощение, так как «после выхода из Организации Ирака Багдадский пакт окончательно превратился в беззубый союз с некими экономическими интересами сторон»[556].

Другие представители Уайт-холла говорили о том, «что в сложившихся условиях логично трансформировать Багдадский пакт в организацию исключительно экономического профиля»[557]. Такое мнение выразил помощник главы Восточного отдела Форин-офиса В. Комбс.

Положение дел в Ближневосточном регионе не давало США и Великобритании возможности на преобразование организации Багдадского пакта в исключительно экономический организм.

26 января 1959 г. в Карачи должна была пройти 6-я Сессия Организации Багдадского пакта. За пять дней до этого, 21 января, госсекретарь США Д. Ф. Даллес подал на имя президента США меморандум, в котором сообщил, что «в сложившихся условиях в интересах США необходимо продолжать оказывать поддержку Организации Багдадского пакта»[558].

Встреча представителей организации (на которой не было делегации Иракской республики) не принесла сенсаций. Главным ее итогом стало решение сформировать Технический фонд организации Багдадского пакта. Первоначальный взнос сторон равнялся 150 тыс. долл. (по 50 тыс. – США и Великобритания, 50 тыс. – региональные участники пакта).

Церемониальная встреча участников Багдадского пакта вкупе с отсутствием на ней делегации «выпавшего» Ирака прямо свидетельствовала, что США необходимо в скором порядке пересматривать тактику своих действий в регионе, поскольку старый набор инструментов явно не подходил к реалиям конца 1950-х гг.

Одним из свидетельств новых тенденций внутри Госдепа можно считать письмо помощника госсекретаря по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Роунтри послу США в ОАР Хэйру. «Мы должны четко дифференцировать наши интересы на Ближнем Востоке на первостепенные и второго порядка, – писал Роунтри. – Нет сомнения в том, что ставка, которую мы делали на консервативные режимы региона, себя не оправдала. Они проиграли националистам. Там нужна перенастройка. Нет сомнения в том, что арабский национализм сейчас на коне, но главное, всем очевидно, что Москва умело использует его для достижения своих целей»[559].

Весной 1959 г. Вашингтон и Лондон предприняли шаги в оборонной сфере. 5 марта 1959 г. в Анкаре члены организации Багдадского пакта подписали с США договор о сотрудничестве в сфере обороны и безопасности. Договор рассматривался как шаг Вашингтона в рамках «доктрины Эйзенхауэра». Именно поэтому в тексте договора не говорилось о том, что США присоединяются к оборонной системе Багдадского пакта. Формально документ подписан на двусторонней основе. Однако в поле реальной политики США де-факто входили в оборонную часть Организации Багдадского пакта[560]. Договорная система регламентировала применение со стороны США военной силы, в случае если одна из стран – участниц договора обратится за помощью к Вашингтону[561]. Фактически новая система подразумевала оказание так называемой военной помощи по схеме «доктрины Эйзенхауэра».

24 марта 1959 г. Ирак официально объявил о выходе из Организации Багдадского пакта[562]. Это событие институционально закрепило перерождение Багдадского пакта в новую организацию.

21 августа 1959 г. Совет организации Багдадского пакта, перемещенный из Багдада в Анкару, переименовал Организацию в СЕНТО (Организация Центрального договора)[563]. Новая Организация заняла «центральное» место в мировых геополитических построениях Запада между НАТО и АНЗЮС.

Осенью 1959 г. Вашингтон решил определить свой статус в СЕНТО. 11 сентября Госдепартамент официально заявил, что США не намерены присоединяться к оборонному Совету в рамках СЕНТО[564]. Поведение Вашингтона фактически повторяло линию администрации Эйзенхауэра, некогда выбранную в отношении Организации Багдадского пакта. В контексте же конца 1950-х гг. это означало желание Вашингтона продолжить свою линию построения системы двусторонних договоров с лояльными США странами региона.

19–23 марта в США с неофициальным визитом прибыли премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан и глава Форин-офиса Сельвин Ллойд. Главная тема встречи, проходившей в Кемп-Дэвиде, – внешняя политика СССР, в частности на Ближнем Востоке. Болевыми точками, по заявлению Эйзенхауэра, были насеровский Египет и курдская проблема в Ираке, которую президент США видел следующей целью Советов. (Начиная с весны 1959 г. главный вдохновитель внешней политики администрации Эйзенхауэра Дж. Ф. Даллес из-за смертельной болезни участия в переговорах уже не принимал.)

Днем 22 марта стороны провели встречу по ближневосточной тематике, на которой обсуждалась региональная дуэль Насера и Касема. Британская сторона подчеркнула, что, «пытаясь упрочить собственную гегемонию в арабском мире, Насер бросает Касема в объятья коммунистов». На фоне общей озабоченности США по поводу обстановки в регионе британцы обращали особое внимание на конкретную «угрозу», которая, как заявлял премьер-министр Макмиллан, исходила от режима Касема и угрожала дальнейшей дестабилизации уже в секторе Персидского залива[565]. Особую озабоченность британского премьера возможным развитием событий именно по этому сценарию можно объяснить тем, что вплоть до конца 1950-х гг. Персидский залив был относительно тихой и исключительно британской «заводью». Встреча не принесла каких-либо конкретных результатов, тем не менее стороны обменялись важными мнениями относительно будущего Ближнего Востока.

Главы США и Великобритании понимали, что на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива дают о себе знать уже качественно новые региональные тенденции, они не отказывались от попыток «починить» систему безопасности Багдадского пакта.

22 мая 1959 г. исполняющий обязанности госсекретаря США Дуглас Диллон подал президенту США Эйзенхауэру меморандум, в котором главной была мысль о необходимости дальнейшей поддержки Соединенными Штатами Организации Багдадского пакта. Меморандум был выражением «коллективной» позиции ряда профильных функционеров Госдепа (Гертера, Гендерсона). Вместе с тем, обсуждая проблемы Ближнего Востока, Диллон говорил об отношениях США с Турцией, Ираном, Пакистаном (региональными членами блока), но об Ираке в документах Госдепа в этот период уже нет ни слова. Таким образом, к весне 1959 г. Организация Багдадского пакта находилась в транзитном, промежуточном состоянии, когда она уже не могла решить задачи, для которых изначально создавалась, а понять, пригодна ли она для решения стратегических задач иного профиля, было еще невозможно.

29 июня 1959 г. главком ВМФ США в Восточной Атлантике и Средиземноморье адмирал Роберт Деннисон подал на имя министра обороны США Нила Макэлроя меморандум, в котором излагался коллективный взгляд профильных чиновников США и Великобритании на перспективы проведения совместных военных операций на территории Ближнего Востока и зоны Персидского залива.

Деннисон предлагал на рассмотрение принципы потенциального военного сотрудничества США и Великобритании на территории Ближневосточного региона. По заявлению министра обороны Великобритании Дункана Сэндиса, на которого ссылался Деннисон, недавние события в Ливане и Иордании продемонстрировали необходимость координации и совместного военного планирования США и Великобритании в Ближневосточном регионе. Сэндис также выступал за создание неформальной рабочей группы из представителей соответствующих ведомств двух стран с приоритетом американского командования в случае возникновения критической ситуации. Со ссылкой на Сэндиса Деннисон указывал, что стороны разработали серию сценариев для совместных действий в случае возникновения кризисных ситуаций на территории Персидского залива, Судана, Ливии, Ирана, Иордании и Кувейта. Такая постановка вопроса отражала озабоченность Вашингтона и Лондона перспективами дестабилизации обстановки на Ближнем Востоке.

Вместе с тем адмирал Деннисон подчеркивал, что «в силу сложившихся обстоятельств британцы гораздо больше заинтересованы в образовании жестких механизмов военного взаимодействия – военное оснащение британской армии не представляет для США интереса. Единственный ресурс Великобритании – это ее военные базы в зоне Ближнего Востока и Персидского залива»[566]. Взгляд адмирала Деннисона отражал объективное положение ситуации.

27 июля 1959 г. помощник госсекретаря по политическому планированию Э. Мэтьюз направил заместителю госсекретаря по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Л. Джоунсу записку, в которой сказано, что «с момента фактического выхода из Багдадского пакта Ирака любые попытки вписать в его механизмы политический процесс в арабском мире равны нулю»[567]. На повестке дня США обсуждали две проблемы. Во-первых, попытаться обезопасить с помощью механизмов блока шахский режим в Иране, который, как подчеркивал Мэтьюз, чувствует на себе ощутимое давление Москвы и касемовского Ирака. Во-вторых, соблюсти линию на неполное втягивание США в механизмы организации СЕНТО. Американский чиновник прямо указывал, что «дальнейшее втягивание США в эти механизмы станет серьезным ударом по нашим позициям в регионе»[568].

Эти заключения дополняет меморандум самого Льюиса Джонса, подготовленный для заместителя госсекретаря по политическим вопросам Мерфи, в котором говорилось о нереалистичности британского плана создания единых сухопутных сил Организации Багдадского пакта, поскольку это не соответствовало широте интересов США в Ближневосточном регионе. Джонс прямо заявлял «о неэффективности Организации Багдадского пакта для решения основных задач США в регионе Ближнего Востока: «Система прямых двусторонних соглашений с тремя державами региона, которые США заключили не так давно, и без того решает ряд проблем. Дублирование этих соглашений в рамках Багдадского пакта просто бессмысленно»[569].

Образование Единого военного командования сил Организации Багдадского пакта – это событие, которое лишь подстегнет волну нестабильности на Ближнем Востоке и бросит тень на Вашингтон. На фоне грядущего генерального пересмотра целей и задач организации СЕНТО на сентябрьских англо-американских переговорах эти указания были фактически «рекомендацией к действию». И хотя на уровне публичных политических заявлений США продолжали демонстрировать приверженность СЕНТО, на уровне реальной политики задачи, которые стояли перед организацией, претерпевали изменения.

25 августа 1959 г. президент получил доклад Совета по национальной безопасности «Основные политические тенденции в арабском мире». Характерно, что в центре внимания были две проблемы – насеровский Египет и касемовский Ирак. Как подчеркивали авторы, именно противостояние между двумя лидерами и есть главная характеристика, определяющая конфликтный потенциал в регионе в данный момент. «Внезапная революция в Ираке и приход откровенно радикального режима генерала Касема – это реальная угроза стабильности на Ближнем Востоке и Персидском заливе – и для Запада, и, как ни странно, для Насера. И если итог схватки Насера и Касема – это вопрос будущего, то приход в регион Советов, которых “впустил” в эту зону именно Касем, – это политическая реальность»[570]. Единственной опорой для американской политики в регионе продолжают оставаться классические монархии Аравийского полуострова, – заключали авторы доклада.

28 августа 1959 г. в Лондоне, в рамках европейского турне президента США Д. Эйзенхауэра во время встречи глав внешнеполитических ведомств Великобритании и США стороны обсудили «координированную англо-американскую политику на Ближнем Востоке». Британская сторона демонстрировала откровенную заинтересованность в перспективах разработки совместных англо-американских действий на случай возникновения кризисов в Иордании или Кувейте. В обмен Лондон предлагал полную логистическую помощь.

После продолжительной паузы (с осени 1959 г.) весной 1960 г. в Вашингтоне возвращаются к проблеме организации структуры СЕНТО. Создание Объединенного военного командования стало одним из основных вопросов при трансформации Организации Багдадского пакта в СЕНТО. Региональные члены блока – Пакистан, Иран и Афганистан настаивали на скорейшем образовании Объединенного военного командования, Вашингтон же всячески уклонялся от этих предложений. Тем не менее внутриведомственные документы свидетельствуют, что единогласия по этому вопросу в американском истеблишменте не было. И если дипломаты настаивали на бессмысленности этой затеи, то представители ОКНШ, в свою очередь, критиковали позицию Госдепа. Так, на одном из мартовских объединенных заседаний Госдепа и ОКНШ адмирал Арни Альберт Берк заявил: «Коль скоро существует организация СЕНТО и США – ассоциированный член в ней, необходимо создать и Объединенное военное командование. Ведь это вопрос жизнеспособности самой организации»[571].

Расхождения в подходах Госдепа и ОКНШ к СЕНТО очевидны, но время настойчиво требовало от Вашингтона определиться с отношением к этой организации. 31 октября 1960 г. ОКНШ направляет в Госдеп обширный доклад, в котором изложил собственное видение роли США в СЕНТО и «военную» точку зрения на проблему. Авторы обращали внимание на стратегическую ценность региона для глобального доминирования США. Вместе с тем в докладе всего лишь раз упоминался Ближний Восток. «Страны – члены СЕНТО формируют единый территориальный блок стран, отделяющий Советский Союз от территории Ближнего Востока и Африки»[572]. Таким образом, по мнению аналитиков, ОКНШ в условиях 1960 г. СЕНТО не решала и не могла решить задач непосредственно на Ближнем Востоке, а была организацией, призванной обеспечить стабильность внутри региональных стран-участниц блока и, опираясь на лояльность режимов в этих странах, могла организовать «санитарный кордон» перед попытками Советского Союза укрепить свои позиции в Ближневосточном регионе. Как подчеркивали авторы доклада, «на данный момент речь идет о потенциальных возможностях организации. В реальности за пять лет существования Багдадского пакта (СЕНТО) блок не получил соответствующей военной организации, планирования, координации действий с НАТО и АНЗЮС, а также соответствующих вооружений»[573].

Каким бы сложным ни был процесс перестройки распавшегося Багдадского пакта в структуру СЕНТО, в Вашингтоне понимали, что нельзя терять возможность влиять на ситуацию в ключевых для региона странах. В связи с этим очень показательны данные о размерах прямой помощи, осуществлявшейся США этим странам. Так, начиная с ключевого для политической жизни региона 1958 г. и в последующие два года рост размеров «невоенной помощи» для стран – участниц СЕНТО и Израиля несколько сократился, но не претерпел принципиальных изменений. В 1958–1960 гг. он составил:

Турция (122, 111 и 101 млн долл. в год соответственно);

Израиль (51, 56 и 41 млн долл. соответственно);

Иран (50, 91 и 31 млн долл. соответственно);

Пакистан (145, 142 и 228 млн долл. соответственно)[574].

Анализируя действия администрации Д. Эйзенхауэра на Ближнем Востоке в 1958–1960 гг., можно прийти к нескольким выводам. Иракская революция 14 июля 1958 г. стала важной вехой в истории региона Ближнего Востока и зоны Персидского залива. Оказавшись «незапланированным фактором» для правящих кругов Вашингтона, революция в Ираке поставила перед руководством США ряд вопросов – от концептуальных до конкретно политических, от успешности решения которых зависел не только политический ландшафт всего региона, но и расклад сил между США и СССР на периферии биполярной системы.

Встретив в лице касемовского Ирака пример качественно новых по сути угроз и вызовов, республиканская администрация столкнулась с очевидными трудностями в выработке четкой линии в отношении режима Касема. Сложное сочетание внутриполитических проблем самого Ирака, усиление влияния на Багдад насеристских настроений, а также начало активного сотрудничества правительства Касема с Москвой оставляли администрации Д. Эйзенхауэра мало пространства для политического маневра. Борьба правительства Касема с внутренней оппозицией и постоянная череда политических кризисов, крупнейшим из которых стало киркукское восстание июля 1959 г., сводили к нулю попытки американской администрации поддержать альтернативные Касему политические фигуры. Усугубляло ситуацию отсутствие у американских дипломатов четкого видения природы режима Касема, что в итоге привело к некорректным выводам относительно перспектив сотрудничества или конфронтации с касемовским Ираком.

Спустя два года после революции 1958 г., не добившись заметных успехов в отношении режима генерала Касема, республиканская администрация решила самоустраниться от разрешения «иракской проблемы». Как показал анализ курса администрации Эйзенхауэра в 1958–1960 гг., не найдя эффективного подхода к разрешению «иракской проблемы» с целью решения тактических задач в зоне Персидского залива, Вашингтон сделал выбор в пользу поддержания своих традиционных региональных партнеров на Ближнем Востоке, так называемого консервативного лагеря – Ирана, Иордании, Саудовской Аравии, с одной стороны, и Израиля – с другой. При динамичности развития политических процессов на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива, усилении позиций сил арабского национализма и Советского Союза опора на страны «консервативного лагеря» гарантировала США спокойствие «тыла» в борьбе с СССР за регион.

Мировая повестка дня в последние годы пребывания Эйзенхауэра у власти ознаменовалась двумя принципиально важными событиями в «третьем мире» – революцией на Кубе 1959 г. и, главное, «годом Африки» (1960 г.), давшим независимость сразу 12 государствам континента. Перемены оставляли американской стороне мало времени для раздумий[575]. Грядущие президентские выборы в ноябре 1960 г. должны были стать вехой для американской внешней политики.

Понимали это и в Госдепе, поэтому в июне 1960 г. американские дипломаты начинают «прощупывание почвы», пытаясь ad hoc понять логику действий Москвы на арабском Востоке. 1 июня 1960 г. в Каире происходит встреча посла СССР в ОАР В.Я. Ерофеева с американским послом Рейнхардом. Согласно докладной записке советского посла, «Рейнхарда интересовали условия, на которых Советский Союз предоставляет помощь «слаборазвитым» странам, в частности ОАР, по строительству высотной Асуанской плотины»[576]. В канун президентских выборов 1960 г. этот интерес расценивался как поиск американским истеблишментом новых подходов в диалоге с Насером.

За прошедшие после выборов четыре года демократическая партия США предприняла серьезную попытку пересмотра своих программно-целевых установок. Касалось это и внешнеполитических сюжетов. После 1956 г. «партийным голосом» демократов становится демократический совещательный совет (ДАС) – консультативный орган, созданный при Национальном комитете партии вскоре после выборов[577].

Уже в первых программных заявлениях ДАС по внешней политике в 1957–1958 гг. обозначилась стратегия «гибкого реагирования» с упором на применение широкого диапазона политико-экономических и военных средств. Особое значение придавалось «ограниченным», «локальным» войнам. В этом идеологи демократов опирались на работы М. Тейлора, получившие широкий резонанс в верхушке демократической партии[578]. Задачей ДАС было генерирование новых идей для развития внешней политики[579].

Наиболее заметную роль в этом процессе сыграли политик и дипломат Ч. Боулс, экономисты из Массачусетского технологического института У. Ростоу и М. Милликэн, историк Б. Уорд, сенаторы-демократы У. Фулбрайт и Г. Хэмфри.

Особенно активную позицию в этом процессе занял Ч. Боулс. В своих работах он одним из первых доказывал важность соревнования за влияние на развивающиеся страны, неэффективность грубого антикоммунистического подхода администрации Эйзенхауэра к внешней политике и необходимость использования других компонентов влияния – экономических, технологических, идеологических. «Коммунисты, – подчеркивал он, – говорят на магическом языке социальной революции, поддерживают борьбу колоний за независимость, предлагают научную и техническую помощь для ускорения экономического развития, и все это в то время, когда мы, завязнув в сомнениях и разногласиях, прикованы к презираемому, обреченному статус-кво»[580]. По мнению Боулса, «республиканская партия с ее традиционным толкованием силы является тормозом в соревновании с новой гибкой и очень убедительной советской тактикой». Главная стратегическая задача США, подчеркивал Боулс, – «перехват волн антиколониализма и национализма, накрывших развивающиеся страны».

«Речь идет о соревновании, – писал Б. Уорд, обозреватель The New York Times – о борьбе с СССР за то, чтобы направить развивающиеся страны в русло капиталистического развития»[581].

Под давлением этих идей еще в 1956 г. сенатский комитет по иностранным делам провел специальное изучение состояния «помощи» иностранным государствам и выдал свои рекомендации. В следующем году был создан Фонд развития для предоставления долгосрочных займов развивающимся странам.

Вскоре У. Ростоу и М. Милликэн научно обосновали новый взгляд как «альтернативный способ индустриализации отсталых стран в рамках переходного периода путем оказания им экономической помощи»[582].

Активность демократов в области программ «помощи» объяснялась повышенным интересом либералов к сложным идейно-политическими процессам в развивающихся странах. В известной степени этот взгляд на проблему уходил корнями к «четвертому пункту программы Трумэна»[583].

Основная идея программы впервые выдвинута в послании Трумэна конгрессу 20 января 1949 г. как одно из предложений, направленных на активизацию послевоенной политики США. Практически идея начала претворяться в жизнь с января 1950 г., когда конгресс США принял «Закон о международном развитии», один из разделов которого содержал главное положение программы технической «помощи» слаборазвитым странам.

«Помощь», по «четвертому пункту», оказывалась на основе двусторонних соглашений между США и странами – получателями «помощи». По этой линии США предоставляли субсидии и займы на претворение в жизнь проектов, которые имеют военно-стратегическое значение[584].

Показательно, что новый подход к политике помощи, выдвинутый еще республиканцами во главе с Г. Стассеном, встречен Даллесом в штыки, а сам Стассен вскоре был заменен на посту администратора программ консерватором Дж. Холлистером[585]. «Республиканская партия, – подытоживал Ч. Боулс, – маловероятный инструмент для проведения столь необходимой всемирной демократической контрреволюции».

Стратегия «мирного перехвата» революции дополнялась и военной доктриной «противодействия повстанческим войнам». В рамках этого подхода У. Ростоу рассматривал «противоповстанческие войны» в качестве еще одной, более жесткой формы контроля над национально-освободительным движением, применимого в случае неэффективности невоенных методов[586].

США тем временем готовились к президентским выборам 1960 г. Республиканцы выдвинули кандидатом в президенты вице-президента Ричарда Никсона, демократы – 43-летнего сенатора от Массачусетса Джона Кеннеди. Кеннеди обвинял Эйзенхауэра в том, что во время его президентства США стали отставать от СССР и в военном, и в экономическом плане, заявляя, что он, став президентом, «вновь двинет Америку вперед».

Никсон обещал продолжение «мира и благополучия» и заявлял, что для страны, находящейся в состоянии «холодной войны», Кеннеди слишком молод и неопытен (при этом сам Никсон был лишь на 4 года старше, ему было 47 лет).

Новые внешнеполитические установки двух партий нашли отражение и в партийных платформах. Демократы опубликовали свою Платформу 11 июля 1960 г. Первое, на что обратили внимание аналитики, – программа начиналась с проблем внешней политики; треть всего документа была посвящена именно этой проблематике.

Тональность документа очевидна: восемь лет правления республиканцев отбросили США в сфере внешней политики назад, и стране нужны значимые перемены, иначе СССР может обогнать США по всем важным показателям. И согласно документу в случае победы демократов на выборах внешнюю и военную политику США действительно могли ждать значительные перемены.

«Мы убеждены, что облик наших вооруженных сил должен быть преобразован на базе эффективного использования, а не слепого наращивания военной мощи. Новая демократическая администрация намерена пересмотреть систему пактов и альянсов. Мы и впредь будем привержены тем обязательствам, которые мы на себя взяли. Но мы сместим акцент с сотрудничества военного в сторону сотрудничества в экономической сфере»[587].

Но истинно революционные мысли содержались в разделах «Инструменты внешней политики» и «Имидж Америки», пункты, по названию которых можно сказать, что в вопросах внешней политики на концептуальном уровне и уровне аппаратных возможностей демократы намерены были предложить новую внешнеполитическую модель.

«Внешняя политика США во всех ее аспектах должна быть подстроена под стремительно меняющийся мир. Мы изменим нашу кадровую политику, и в нашей администрации будут работать люди, знания которых в той или иной области действительно будут служить делу. Мы изменим подход к нашим информационным программам, сделаем наш дипломатический аппарат основной шестеренкой формирования позитивного имиджа США», – говорилось в Платформе демократов.

Значительное внимание уделялось в ней и проблемам стран «третьего мира», или «развивающихся стран»: «Развивающиеся страны мира переживают революцию надежд, и нам надо понять чаяния этих народов, и те ценности, во имя которых они меняют свои жизнь». Основным способом работы со странами «третьего мира» демократы видели программы помощи. Как говорили авторы документа, «это не способ купить дружбу, а попытка дать этим народам возможность самим сделать выбор. Настолько, насколько стратегическая логика позволит нам, мы заменим танки тракторами, бомбардировщики бульдозерами, а военных гражданскими специалистами».

Далее авторы говорили о том, что народы, которые только-только обрели независимость, крайне уязвимы. «Им нужна не только свобода, они хотят побороть бедность. Мировой же коммунизм хочет свести их старания к узколобому национализму, внешним конфликтам и авторитаризму. Республиканцы лишь подыгрывали этой тенденции – видя противостояние с коммунизмом только в военных цветах». Современная история показывает, что ежегодный рост ВВП в 2 % – это не только достижимая высота, но и ключ к процветанию в этих странах. «Но главное, – продолжали авторы документа, – секрет достижения мира в таком неспокойном регионе, как Ближний Восток и арабский мир, лежит как раз в повышении уровня жизни в арабских странах. Это должно затормозить гонку вооружений, которая началась в регионе после начала поставок Советами своего оружия»[588]. Заметим, что проблемам арабского мира было уделено особое внимание.

15 июля 1960 г., после обнародования Партийной платформы на Национальном демократическом конвенте в Лос-Анджелесе, Дж. Кеннеди уже в статусе кандидата от демократов выступил с программной речью, значительное внимание в которой было уделено и проблемам внешней политики. Кеннеди сразу заявил, что программа, с которой демократы идут на выборы, явно контрастирует с республиканской. «Да, кандидат от республиканцев – это тоже молодой человек. Но это молодость времен Маккинли, – заявил Кеннеди. – Но мир сегодня уже не тот. Старая эра закончилась, и старой дорогой уже не пройти. Баланс сил в мире меняется. Одна треть мира сегодня – свободна, другая – жертва страшного подавления, а еще одна – погрязла в бедности, голоде и болезнях. Коммунистическое влияние уже проникло в Азию, оно уже на Ближнем Востоке, и оно уже всего в 90 милях от берегов Флориды. Наши друзья скатились к нейтрализму, а нейтралы – к враждебности», – утверждал новый лидер демократов[589].

Именно на Демократическом конвенте Кеннеди впервые публично изложил основные принципы программы «новых рубежей». «Кто-то скажет, что Америка и так уже все выиграла, и нет тех рубежей, к которым нам надо стремиться. Я скажу им – нет. Еще много битв, в которых нам предстоит победить. Сегодня мы стоим на краю новых рубежей. Новые рубежи 1960-х гг. – это рубежи новых возможностей и новых рисков, рубежи неисполненных надежд и неведомых угроз. Новые рубежи уже здесь. Хотим мы того или нет!»

Но в речи Кеннеди нашлось место рассуждениям не только о союзническом долге, но и конкретным словам в адрес партнера по особым отношениям – Великобритании. «Когда-то Дэвид Ллойд Джордж сказал: ˝Уставшая нация – это нация тори˝. А мы не можем позволить себе быть уставшими или быть тори». Безусловно, эти слова были частью предвыборной агитации демократов, но правящей партией в Великобритании в этот период были именно тори. Это заявление оставляло у внимательных наблюдателей четкое ощущение, что с возможным приходом в Белый дом демократов англо-американские отношения ждут перемены[590].

Оттенок судьбоносности выборам 1960 г. придавали не только слова политиков, но и американская пресса. В течение 10 месяцев – с февраля по ноябрь 1960 г. – журналисты неустанно следили за каждым шагом кандидатов от двух партий. Как писал в июне 1960 г. американский еженедельник Time, «за те десять месяцев, которые длится предвыборная гонка, нация становится настолько поглощенной внутренней борьбой, что кажется, что американцев и вовсе не волнует внешний мир»[591]. Но, продолжали редакторы журнала, «1960 год, год рывка мирового коммунизма, – это настоящее исключение. Мы не можем позволить себе бесконечно дебатировать. Нам нужны действия»[592].

Накал предвыборной гонки привел к тому, что в последнюю неделю перед голосованием промышленный индекс Доу Джонса (Dow Jones) упал до рекордной за 9 лет отметки в 566,05 пунктов. Нежелание игроков рисковать вкупе с невозможностью предсказать, кто станет президентом – Никсон или Кеннеди, создали на рынке ощущение нервозности. Дополнительную озабоченность предпринимателям придала газетная «утка», согласно которой на выборах победит Джон Кеннеди, который сразу же урежет государственные расходы, что невольно подстегнет инфляцию[593].

Выборы подвели черту под восьмилетней «эрой Эйзенхауэра». Джон Кеннеди победил с минимальным перевесом (чуть больше 100 тысяч голосов избирателей) – 49,7 % (303 выборщика), Никсон набрал – 49,5 % (219 выборщиков)[594].

Как написал после победы Кеннеди американский еженедельник Time, «победа Кеннеди – это звонок идейным наследникам Эйзенхауэра, которым явно не хватает смелости, чтобы повести нацию через тернии проблемных 60-х годов»[595].

Вступая в должность, Кеннеди формирует свою команду: государственным секретарем США становится «ястреб» Дин Раск, помощник госсекретаря США при администрации Г. Трумэна и один из главных «застрельщиков» начала войны в Корее, во второй половине 1950-х гг. – президент Фонда Рокфеллера; кресло министра обороны занимает аналитик и топ-менеджер автомобильного гиганта «Форд» Роберт Макнамара, который, заняв пост, объявляет «войну коммунизму на периферии международной системы»; советником по национальной безопасности становится МакДжордж Банди, декан факультета в Гарварде, либеральный республиканец, сын Харви Холлистера Банди, помощника госсекретаря Генри Л. Стимсона; пост председателя комитета по политическому планированию в Государственном департаменте занял профессор Массачусетского технологического университета и один из главных идеологов активизации политики США в «третьем мире» Уолт Ростоу[596].

В речи при вступлении на пост президента Кеннеди сделал упор на тему мира и прогресса, призывая не только к более тесному единению США с их союзниками по НАТО и соседями по Западному полушарию, но и к созданию «великого, всемирного союза севера и юга, востока и запада», который смог бы «создать более плодотворную жизнь для всего человечества». Специально обращаясь к тем странам, которые «могут стать нашими противниками», Кеннеди предложил им «заново начать поиски мира, прежде чем темные силы разрушения, выпущенные на волю наукой, поглотят все человечество в результате преднамеренного или случайно возникшего самоуничтожения… Не будем никогда вступать в переговоры из-за страха, – говорил новый президент, – но и не будем никогда страшиться переговоров. Пусть обе стороны выясняют, по каким проблемам мы сходимся, а не обостряют проблемы, по которым мы расходимся»[597].

Через два дня выдержки из выступления Дж. Кеннеди были опубликованы в Правде[598]. Как минимум это говорило о том, что в Москве очень внимательно следили за высказываниями нового лидера США. В словах Кеннеди прослеживалось желание выработать новый, более реалистичный подход к международным явлениям, не занимая жестких и бесповоротных позиций[599].

Основополагающие принципы своей внешнеполитической концепции Дж. Кеннеди озвучил через несколько дней – 30 января 1961 г. в обращении «О положении в стране». «Новое видение» внешней политики США базировалось на основных принципах: укрепление военной мощи США и экономических возможностей США, усовершенствование политических и дипломатических средств[600].

Вскоре президент Кеннеди четко обозначил отход новой администрации от ближневосточной политики Эйзенхауэра. «Сегодня арабский мир – это серьезная, независимая и от русских, и от Запада сила. Найти общий язык с силами панарабизма, перевести наши отношения на язык экономики – вот текущая цель Соединенных Штатов», – заявил Кеннеди[601].

Для эффективного проведения нового ближневосточного курса США администрация Кеннеди предприняла кадровое обновление ключевых постов в Госдепартаменте на ближневосточном направлении. В его структуру с поста президента Американского университета в Каире приходит специалист по проблемам Ближнего Востока Джон Бэдоу. Ведущие специалисты СНБ по вопросам Ближневосточного региона начинают работу над «Стратегией действий США на Ближнем Востоке». Параллельно с ними новый госсекретарь США Дин Раск и директор департамента Ближнего Востока и Южной Азии Филипп Тэлбот выдвинули инициативу сбалансированного подхода США к проблемам Ближнего Востока. Основной мыслью программы Раска – Тэлбота было поддержание любых разночтений в диалоге Москвы и Каира, Москвы и Багдада, а также использование политических амбиций лидеров Египта и Ирака с целью подрыва базы их отношений с СССР[602].

Как подчеркивал Кеннеди в работе «Стратегия мира», «волна революционного национализма неизбежно сметет старый колониальный порядок, и пока Соединенные Штаты будут ждать, как им ужиться с этим, Советский Союз выиграет ˝холодную войну˝»[603].

Решением этой концептуальной проблемы стали так называемые «программы помощи», направленные на модернизацию экономик стран «третьего мира, а также на то, чтобы переманить нейтралистов из лагеря, симпатизирующих СССР, в американский лагерь и убедить их в преимуществах американской модели развития[604].

Конкретным содержанием американская внешнеполитическая стратегия на периферии стала наполняться после выхода 13 февраля 1961 г. статьи У. Ростоу «Новое видение в мировой политике США», опубликованной в журнале US News and World Report. Главная мысль статьи заключалась в призыве к асимметричному ответу, который США должны противопоставить вызовам на международной арене: «Основная зона советской угрозы – это «третий мир», где ее потенциальный масштаб даже невозможно измерить, ведь ее потенциал скрыт». Главная задача, подчеркивал У. Ростоу, – «упредить скатывание «третьего мира» к коммунизму или политическим формам, близким к нему, и убедить эти страны остаться нейтральными»[605]. Как резюмировал видный американский историк А. Шлезингер мл., «администрация Кеннеди «перестала рассматривать национализм в качестве греха»[606].

Новые веяния в работе администрации демократов почувствовали и в Москве. Так, в докладной записке сотрудники КГБ СССР писали: «Курс Кеннеди на более тесные связи с социологами, его стремление заручиться их поддержкой в разработке масштабной, эффективной политики находит свое выражение не только в том, что помощником президента стали такие фигуры, как Ростоу, Шлезингер, Банди, Соренсен, но и в том, что правительство стало активно прибегать к разработкам НИИ, университетов и исследовательских групп»[607].

Эта экспертная оценка соответствовала действительности. Идея создания «Камелота», «союза воинов и ученых», которая не раз озвучивалась в кругах, близких к администрации США, действительно подразумевала привлечение к работе лучших умов американской социологии, политологии и специалистов по международным отношениям.

Идея о том, что «холодную войну» можно выиграть именно в «третьем мире», американское экспертное сообщество высказывало уже несколько лет. Идеи экономиста из Массачусетского технологического университета Уолта Ростоу были квинтэссенцией того, о чем говорили в мозговых трестах США последние пять лет.

На академическом уровне теоретические аспекты курса «новых рубежей» изложены в его работе «Стадии экономического роста». Основа работы – так называемая теория переходного периода, согласно которой «разрушение традиционного общества и замена его той или иной формой современного общества напрямую зависят от понимания связи между модернизацией и военной силой»[608].

Свои аргументы У. Ростоу дополняет тезисом об универсальности задач, «которые встают перед лидерами государств, в особенности государств молодых, только что получивших суверенитет». «Перед новыми лидерами, – говорил Ростоу, – всегда встают вопросы: следует ли направить усилия на закрепление победы центрального правительства над остатками традиционных сил в провинциях? Или же следует считать первейшей задачей экономическую и социальную модернизацию страны? От Америки конца 18 века до современных стран Азии, Среднего Востока и Африки – всюду видна универсальность этих вопросов, выбора пути и распределения сил между тремя возможными направлениями национального развития»[609].

«Важнее всего отметить, – продолжал Ростоу, – что подобные региональные агрессии, взывающие к мести или возмездию за прошлые унижения, помогают связать воедино все общество в тех случаях, когда задачи модернизации порождают угрожающие расколом внутренние вопросы, которых лидеры коалиции стремятся, по возможности, избежать. Поиск объединяющей национальной политики, например, Насером или Сукарно в период 1955–1958 гг. представляет собой вариант старой проблемы и знакомого ее решения. Боевые кличи вокруг неспокойных Западного Ирана, Кашмира, Израиля и тенденция сбитых с толку политиков переходных обществ цепляться за антиколониальные лозунги не должны никого удивлять. Мы должны спокойно относиться к этой фазе, так как эти ранние, ограниченные внешние авантюры, связанные с последней частью переходного периода, уступают место всепоглощающей работе по модернизации хозяйства и общества в целом», – заключал Ростоу[610].

В более поздней работе «Политика и стадии роста» Ростоу писал: «После серьезного удара по имиджу США – запуску СССР первого искусственного спутника Земли в октябре 1957 г., а значит, и серьезного рывка в вопросе доставки боеголовок <…> вторым достижением Хрущева было умелое приспособление национализма и стремлений к модернизации в странах Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки к интересам Москвы»[611]. Именно в этот период мировая повестка предложила нам ультиматум по Берлину, начало конфликта во Вьетнаме, появление режима Кастро на Кубе, проблемы на Ближнем Востоке, а также проблемы с Тайванем. Ведь именно тогда Мао произнес: “Западный Ветер не может одержать победу над Восточным Ветром, Восточный Ветер должен взять верх над Западным Ветром”»[612].

В Москве на теоретические выкладки Ростоу смотрели с других позиций: «Главное назначение теории Ростоу заключается в том, чтобы направить развитие слаборазвитых стран по пути недопущения в них революционных социалистических движений и победы левых радикальных групп <…> и направления этих стран в сторону совместимых форм, особенно в сфере политики», так говорили аналитики из КГБ СССР[613]. И в этих словах было много правды.

В отличие от «пактомана» Даллеса, делавшего акцент на создании цепи оборонных проамериканских организаций по всему миру, окружение Кеннеди (Ч. Боулс, А. Шлезингер) считало необходимым сосредоточить усилия не на «обороне свободного мира», а на «удержании мира в хозяйственной системе капитализма»; не на поддержке старого капитализма, а на замене его неоколониальными методами, не на опоре на открыто реакционные, авторитарные режимы, а на расширение социальной базы для построения Pax Americana. Речь шла о стремлении проводить «дипломатию перехвата» революционных движений, удержания их в рамках преобразований, приемлемых для США.

«Дилемма, стоящая перед Кеннеди в каждом районе “третьего мира”, – писал один из его ближайших помощников Т. Соренсен, – была, по сути, одна и та же: как разъединить русских с освободительным движением и предотвратить захват коммунистами власти, не вызывая большого советско-американского столкновения?»[614].

Таким образом, новая дипломатия Кеннеди состояла в том, чтобы вести избирательную борьбу с силами национально-освободительного движения в «третьем мире». Но, конечно, речь шла не о том, чтобы установить равноправные отношения со странами «третьего мира». Скорее Соединенные Штаты были вынуждены теперь считаться с интересами и позицией многих этих стран в каждой конкретной ситуации. Но на фоне «открытого» дипломатического стиля США оставляли за собой полную свободу действия в любом районе мира, где подвергались опасности государственные интересы США. Их защита продолжала оставаться основой всей внешней политики Вашингтона[615].

С принятием доктрины «новых рубежей» расширялся и диапазон военных методов отстаивания американских интересов в «третьем мире». Так, создававшаяся республиканцами прежде всего как военная доктрина для противодействия советской угрозе, доктрина «массированного возмездия» в последние годы работы администрации Эйзенхауэра лишила американскую внешнюю политику возможности эффективно отстаивать свои интересы в «третьем мире». Попыткой пересмотреть такое положение была ближневосточная «доктрина Эйзенхауэра», но, как показали события лета 1958 г. на Ближнем Востоке, она не стала универсальным ответом на вызовы Ближневосточного региона.

Стремясь преодолеть существовавшую ограниченность «немирных» орудий американской политики, правительство демократов разработало военную стратегию «гибкого реагирования». При сохранении в силе элемента «массированного возмездия» и гонки ракетно-ядерных вооружений она предусматривала также усиленное развитие обычных вооруженных сил США и специальных частей, которые могли бы осуществлять ведение «обычных войн» – от антипартизанских диверсий до участия в локальных конфликтах.

Как писали в своих мемуарах председатель ОКНШ США в 1955–1959 гг. и вновь занявший этот пост при Кеннеди и Джонсоне в 1962–1964 гг. генерал Максвелл Тейлор, «для того, чтобы меч был эффективным оружием внешней политики, кузнецы, которые его выковывают, должны четко понимать те цели, для которых они с ним работают, а также те препятствия, с которыми для защиты национальных интересов этот меч потом будет бороться военными методами»[616].

«Новые рубежи» должны были рационализировать использование военной силы в «третьем мире». Видный американский обозреватель Х. Сайди писал: «В феврале 1961 г. Дж. Кеннеди был уже главнокомандующим с некоторыми отличающимися идеями; одна из них особого значения – о том, что США должны научиться тому, как сражаться с коммунизмом на своих собственных условиях. В прошлое ушла исключительная ставка на массированное возмездие Дж. Ф. Даллеса. Это был, по словам Кеннеди, выбор между уничтожением и унижением. Вооруженные силы США должны научиться вести тайные партизанские бои. Они обязаны обрести новую гибкость»[617].

К доктрине «гибкого реагирования» существовало теоретическое дополнение – «теория эскалации», согласно которой в конфликт должны постепенно вовлекаться все новые и новые силы – местные и американские обычные вооруженные силы. Этот же механизм предлагал оперативную схему по деэскалации конфликта.

«Кеннеди, – писал А. Шлезингер мл., – рассматривал мир как находящийся в состоянии неконтролируемых изменений, устремляющихся в направлениях, которые никто не может предвидеть. Он считал, что эквилибриум находился в неком равновесии между США и СССР… Проблема заключалась в нарушении существующего эквилибриума силы. Режим Кастро вызывал возражения не только потому, что он изгнал американские монополии, но и потому, что он предложил коммунизму базу в западном полушарии. Социальные изменения должны происходить мирно и не должны затрагивать престиж или обязательства Америки и России или опрокидывать баланс сил»[618].

Стиль работы и риторика новой администрации были противоположностью дипломатии Эйзенхауэра – Даллеса, «новые рубежи» готовили Москве в «третьем мире» ряд качественно новых вызовов[619].

Для политики СССР на Ближнем Востоке это обернулось прежде всего попыткой США отдалить от Москвы ее главного партнера в регионе – насеровский Египет. Расчет Вашингтона был прост: предложить Насеру «дружбу» именно в тот момент, когда между Москвой и Каиром накопился ряд взаимных претензий, касавшихся пути развития ОАР, гонений на египетских коммунистов, а также желания Насера быть полностью самостоятельным игроком на международной арене.

Именно в это время во внутриведомственной переписке МИД СССР в адрес Насера звучали крайне негативные высказывания, которые отражали явное похолодание в отношениях Москвы и Каира. В записке, составленной сотрудниками отдела стран Ближнего Востока от 12 октября 1961 г., говорилось: «У Насера было другое мнение относительно того, как должен функционировать союз Египта и Сирии»[620]. «Вместо того чтобы прислушаться к предупреждениям (из Москвы. – А.У.), Насер и египетский правящий класс объявили беспрецедентную войну коммунистическим партиям. С начала 1959 г. в Египте и Сирии был установлен режим политического террора»[621].

В Москве влияние доктрины «новых рубежей» на общую атмосферу международной политики почувствовали уже очень скоро. Так, в обширной 26-страничной докладной записке в ЦК КПСС председатель КГБ В. Е. Семичастный писал: «В 1961 г. в прессе США были почти совершенно прекращены обвинения в прокоммунистических симпатиях лидеров Египта. В непосредственном окружении глав правительства этой страны американцы ведут целеустремленную работу по склонению их в сторону проамериканской ориентации»[622].

Семичастный обращал особое внимание руководства страны на то, что, «в отличие от Эйзенхауэра, пассивно поддерживавшего деятельность органов психологической войны, президент Кеннеди взял на себя личное руководство психологическими операциями и создал под своим председательством в СНБ специальный Комитет по общему руководству психологическими операциями и всей внешнеполитической пропаганде. В состав Комитета вошли министр юстиции Р. Кеннеди, министр труда А. Голдберг, председатель ОКНШ М. Тейлор и помощник заместителя госсекретаря А. Джонсон. <…> Стратегия работы Комитета рассчитана на достижение основных целей американской политики в отношении развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки»[623].

Аналитики из КГБ СССР отмечали и тот факт, что администрация Кеннеди начала решительную борьбу с рудиментами «эйзенхауэровских времен» в вопросе эффективности функционирования дипломатического аппарата и других внешнеполитических структур. «За первый год пребывания на посту президента Кеннеди ликвидировано около 30 межведомственных комитетов и реорганизован механизм СНБ. Кеннеди добился того, что Госдеп стал завершать подготовку политических документов в течение 2–3 суток, после того как их требует Белый дом. В целях избегания политических ошибок в этих документах этот процесс был на особом контроле руководителя Бюро разведки и исследований Р. Хилсмена»[624]. Очевидно, что администрация Кеннеди хотела минимизировать риски и как можно эффективнее наладить процесс оперативного анализа информации, которая приходила по секретным каналам. Внезапность революции в Ираке 1958 г. и фактическая неспособность администрации Эйзенхауэра принять в короткие сроки какое-либо решение и отреагировать на стремительные события служили зримым примером для демократов.

Особое внимание аналитиков в Москве вызвала работа по активизации выстраивания позитивного имиджа США в «третьем мире». В поле зрения московских аналитиков попала созданная в марте 1961 г. организация Корпус мира, в ряды которой начиная с 1960 г. вошли 195 тыс. человек, вызвавшихся быть добровольцами в 139 странах мира. Впервые идея образования подобной структуры высказана в 1957 г. сенатором от Миннесоты демократ Г. Хэмфри, но тогда не нашла поддержки. Официальной целью работы Корпуса мира было «продвижение мира и дружбы за рубежом, там, где нужны усилия людей, не боящихся невзгод и трудностей»[625]. Организация принимала от зарубежных государств заявки на необходимые гражданские вакансии и предоставляло от лица США добровольцев. Возглавил организацию зять президента Кеннеди Р. С. Шривер[626].

Уже вскоре этих добровольцев стали называть «миссионерами демократии». Подписывая 1 марта 1961 г. Указ № 10924 о создании Корпуса мира, Кеннеди прежде всего хотел создать канал гражданской дипломатии, призванный искоренить такие стереотипы, как «джинго» и «янки», который были распространены в странах «третьего мира»[627].

11 мая 1961 г. президент США Дж. Кеннеди направляет президенту ОАР Г. А. Насеру письмо, которое в широкой печати появилось только 21 сентября. В своем послании Кеннеди говорил, что в последние месяцы мир встал перед рядом взрывоопасных ситуаций – выбора между свободой и несвободой, мира и войны. Как писал лидер США, «с первых дней своего президентства особое внимание было уделено региону Ближнего Востока, цивилизации которого способны дать миру так много». Кеннеди подчеркивал, что ему «чрезвычайно приятно, что судьбам американского и египетского народов суждено было сблизиться, что стало особенно очевидно в критические дни осени 1956 г. (Суэцкого кризиса. – А.У.) и что еще укрепилось после признания Вашингтоном ОАР 22 февраля 1958 г., в день рождения Дж. Вашингтона».

«В последние месяцы, – продолжал президент, – очень много говорилось о тенденциях в политике США на Ближнем Востоке». По мнению Кеннеди, тремя приоритетами в политике США на Ближнем Востоке на ближайшие несколько лет должны были стать: оказание максимально возможной помощи и поддержки народам Ближнего Востока; содействие разрешению любого типа конфликтов в регионе, в том числе путем механизмов ООН; США намерены улучшать условия жизни населения региона путем оказания помощи в осуществлении экономически важных национальных проектов и укрепления образовательной системы стран региона»[628].

На фоне беспрецедентного смягчения критики в адрес Насера в середине ноября 1961 г. Вашингтон формулирует свои конкретные предложения Каиру. Проект предоставления финансовой помощи, осуществленной в рамках программы «Продовольствие во имя мира» (Food for Peace или Public Law 480)[629], который США намеревались осуществить при поддержке Мирового банка реконструкции и развития, был направлен на стимулирование экономики Египта в рамках пятилетнего плана ее развития[630]. Он подразумевал поддержку в развитии ядерной энергетики, строительство тяжелой промышленности, а также снабжение зерном. Фактически это должно было стать главной переговорной позицией администрации Джона Кеннеди в диалоге с Насером. «Арабо-израильский конфликт, – как заявляли стороны, – с повестки дня они на время убрали в холодильник»[631]. С приходом Кеннеди в Белый дом помощь США развивающимся странам возросла с 1,4 при Эйзенхауэре до 2 млрд долл. в год[632].

Озвученные по конфиденциальным каналам предложения Насеру стали своего рода «революцией» для внешнеполитического курса США. Отход от логики «даллесовской дипломатии» на Ближнем Востоке 1950-х гг. – попытка отказаться от идеологии в разговоре с региональными силами – без сомнения, гораздо больше соответствовал реалиям 1960-х гг., но затрагивал и сложившуюся за эти годы у США систему обязательств и партнерских отношений в регионе.

И если вызревавшая в глубине администрации Кеннеди модель сотрудничества с националистами де-факто отодвигала идеологическую составляющую в отношениях с «националистическим» или даже «социалистическим» режимом Насера на второй план, перспектива «мириться с коммунистами» под своим боком для консервативных режимов Аравийского полуострова (главных союзников США в регионе) была абсолютно неприемлема. Именно это расхождение в интерпретации явлений «холодной войны» между США и их союзниками – Великобританией и классическими арабскими монархиями Саудовской Аравией и Иорданией – стало настоящим «камнем преткновения» для администрации Кеннеди на Ближнем Востоке в 1961–1963 гг.

Расчет в действиях Вашингтона действительно прагматичен и своевремен. Взаимные претензии Москвы и Каира дополнились и разногласиями Москвы с режимом генерала Касема. Причиной разлада стала репрессивная политика Касема по отношению к иракским коммунистам. Москва не хотела и не могла молчать. В советской прессе все чаще появлялись откровенно антикасемовские публикации. 11 июня 1961 г. на имя Н. С. Хрущева поступило письмо от А. Р. Шабиби, председателя Иракского Союза адвокатов. Содержание письма отражало реальное положение вещей в отношениях Москвы и Багдада к лету 1961 г. Автор писал «В последнее время советские пропагандистские органы выступили с нападками на Иракскую Республику и ОАР в целях поддержки некоторых граждан в их приверженности коммунизму. Иракские адвокаты считают, что нападки на любое арабское государство с целью поддержки незначительной группы коммунистов надуманы и не соответствуют интересам народов. Пусть будет ясно, что враждебная позиция против любого из арабских правительств рассматривается как враждебная позиция в отношении всей арабской нации. Мы убеждены, что истинная демократия отнюдь не означает свободы для агентов, совершающих такие преступления против арабской родины. Почему Вы разрешаете себе вмешиваться в дела других и в то же время запрещаете это другим?»[633]

Г. А. Насера в «объятья Вашингтона» подтолкнули события осени 1961 г. Неожиданный распад ОАР, вызванный революцией в Сирии 28 сентября 1961 г., повлек ослабление позиций Г. А. Насера. Утрата влияния в Сирии и начавшаяся вскоре после этого размолвка с Йеменом открывали перед Каиром безрадостную перспективу. Именно в этих условиях осенью 1961 г. на Ближнем Востоке в целом и зоне Аравийского полуострова в частности начинается новый виток перегруппировки сил.

На теоретическом уровне доктрина «новых рубежей» была способна впитать в себя все явления международной жизни начала 1960-х гг., но и практически уже с первых шагов Кеннеди на посту президента понял, что политическая реальность куда сложнее. Если бы не оглушительный для демократов провал антикубинской операции ЦРУ в заливе Кочинос, то начало реализации антикоммунистических установок «новых рубежей» можно было бы назвать довольно удачным. США сумели с наименьшими потерями выйти из двух международных кризисов, которые сопровождали деятельность администрации в первые месяцы пребывания Кеннеди у власти – лаосского и конголезского[634].

Приход в Белый дом Кеннеди означал и обновление крайне важного для Вашингтона внешнеполитического вектора – «особых» англо-американских отношений, публичной премьерой которых стал первый саммит Кеннеди – Макмиллан, состоявшийся на базе ВМФ США в Ки-Уест во Флориде в апреле 1961 г. Формально главной темой обсуждения двух лидеров должны были стать ситуация в Юго-Восточной Азии и намерение США ввести войска в Лаос.

В более широком контексте встреча в Ки Весте стала хорошей иллюстрацией состояния англо-американских отношений к началу 1960-х гг. Первую скрипку играли США, и не только как официальная принимающая сторона.

Во-первых, очевидна разница в возрасте энергичного Джона Кеннеди и Гарольда Макмиллана, последнему было 67 лет. Как писал посол Великобритании в Вашингтоне Дэвид Ормси-Гор, «Макмиллан очень переживал, что может показаться Кеннеди милым старичком из недавнего прошлого, которому невдомек проблемы современности»[635]. Во-вторых, как писал уже сам Макмиллан, «на переговорах выяснилось, что делегация американской стороны была гораздо более представительной – Кеннеди сопровождали многочисленные генералы, а меня – лишь представители посольства и главком ВВС сил Ее Величества маршал Джордж Миллз»[636]. Получалось, что американская сторона хотела визуально продемонстрировать свое превосходство в военном потенциале.

Итогом переговоров было решение Кеннеди и Макмиллана настаивать на прекращении огня в Лаосе и создании там коалиционного правительства. Главы государств подписали совместное коммюнике, в котором говорилось: «Мы живем в полном осознании опасности тем странам, которые хотели бы сохранить свою независимость и бесценное право выбора в нынешнем мире». Как писал Time, подводя итоги совещаний: «на месяцы вперед лидеры достигли личного взаимопонимания, что крайне важно для наших неспокойных времен»[637]. В стратегической перспективе главным результатом саммита в Ки-Уесте была вновь озвученная приверженность США и Великобритании модели совместных военных действий на периферии международной системы, будь то Юго-Восточная Азия или Ближний Восток. Для Макмиллана, представлявшего более слабую в военном отношении державу, эти решения были политической победой, ради которой он поставил весь свой внешнеполитический капитал. Именно Макмиллан в течение четырех лет работы на посту премьер-министра делал все для возрождения англо-американского союза в его «досуэцкой форме».

Связующим звеном в обновленных отношениях США и Великобритании стал новый британский посол в Вашингтоне и личный друг президента Кеннеди британский консерватор Уильям Дэвид Орсби Гор.

13 февраля 1961 г., через полмесяца после вступления в должность президента Джона Кеннеди, США и Великобритания провели секретные переговоры по целому спектру ближневосточных вопросов на уровне внешнеполитических ведомств. Именно они и дали импульс англо-американскому сотрудничеству в регионе Ближнего Востока и Персидского залива в этот период.

Британская сторона во главе с послом Великобритании в США лордом Сэмуэлем Худом подчеркивала, что в течение прошедших после Суэцкого кризиса пяти лет политика Лондона и Вашингтона на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива четко координировалась, чего Лондон ожидал и впредь[638].

Угрозу долгосрочным интересам США и Великобритании (за исключением арабо-израильского конфликта) представляли три проблемы – режим Насера в Египте, проникновение в регион Советского Союза и оборона позиций Запада в зоне Персидского залива. Влияние насеровского Египта, спустя 9 лет после Египетской революции 1952 г., к началу 1960-х гг. сконцентрировалось на «желании доминировать в арабском мире, мусульманском мире и Африке»[639]. Радикализация ситуации в Конго, по мнению британских и американских экспертов, была знаком растущего интереса СССР к смежной с Ближним Востоком зоне.

В переговорах стороны обсуждали отдельным пунктом перспективы развития ситуации в зоне Персидского залива. Лорд Худ заверил американскую сторону в необходимости присутствия Великобритании в зоне Персидского залива, где политика Лондона в текущий момент переживала изменение в сторону либерализации и дарования больших свобод местным элитам.

По словам британских представителей, региональная элита стран Персидского залива была настроена на продолжение сотрудничества с Лондоном, так как опасалась образования там вакуума силы, который в условиях начала 1960-х гг. мог легко заполнить Советский Союз[640].

Через два месяца после начала работы в Белом доме администрации Кеннеди, 27 марта 1961 г., МИД СССР в обширном докладе предпринял анализ «Политика правительства Кеннеди на Ближнем и Среднем Востоке»: «В настоящее время Ближний и Средний Восток не играют первостепенной роли во внешней политике США. Несмотря на то что в ходе избирательной кампании в ряде выступлений Кеннеди говорил о кризисе и провале политики в этом регионе, новое правительство США не предприняло до сих пор каких-либо существенных изменений по отношению к политике Эйзенхауэра. <…> “Переоценка” политики республиканцев на Ближнем Востоке была проведена в рабочем порядке и, по сути, свелась к признанию необходимости продолжения старой политики», – говорилось в этом документе[641].

И последнее замечание, которое шло вразрез с реальным ходом вещей. В МИДе политику США в этом регионе сводили прежде всего к проблеме Израиля.

В документе давалась также оценка отношениям Вашингтона с консервативными традиционалистскими режимами региона. «Единственным событием, характеризующим отношения США и Саудовской Аравии, было решение правительства последней не возобновлять соглашения об аренде США военно-воздушной базы в Дахране, срок действия которого истекает в апреле 1962 г.»[642]

И все-таки, каково место доктрины «новых рубежей» в процессе эволюции внешней политики США? Стала ли она революцией в области американской внешней политики?

В области трактовки этих вопросов в историографии наблюдается расхождение в оценках между представителями двух ведущих направлений в американской историографии – неоконсервативного и неолиберального.

Так, например, неоконсерватор Г. Пармет считал, что демократическая партия не смогла разработать позитивную программу в сфере международных отношений[643]. На других позициях стояли С. Браун. Дж. Сэндсквит, А. Шлезингер мл. и другие видные неолиберальные исследователи, по мнению которых, внешнеполитическая программа демократов стала реальной альтернативой курсу республиканцев[644].

Историк Дж. Рейхард, непосредственно изучавший деятельность демократов в области внешней политики в 50–60-е гг., указывал на наличие определенных противоречий между демократами и республиканцами по вопросам международного курса и отмечал ослабление двухпартийной поддержки внешней политики администрации Эйзенхауэра, вызванное консолидацией позиций различных группировок демократов в связи с поражением на президентских выборах 1956 г., а также процессами, развернувшимися в американском обществе после запуска советского спутника и «отставанием по ракетам»[645].

С точки зрения анализа эволюции подходов демократов к проблемам внешней политики победа сторонников Э. Стивенсона стала вехой для эволюции внешней политики демократов. Поражение на президентских выборах 1956 г. вынудило демократов серьезно задуматься о будущем. Значительную роль в этом процессе сыграл Совещательный совет Национального комитета демократов – орган, созданный для координации действий сторонников либерального крыла партии. Важнейшими направлениями его разработок стали отход от стратегического ориентирования на «массированное возмездие» и упор на более гибкие меры в противодействии коммунизму, программа развития средств для ведения локальных войн в связи с пониманием угрозы глобального ядерного конфликта и необходимостью противодействия национально-освободительному движению.

Большое внимание уделялось внешнеполитическими экспертами демократов «революции растущих надежд» – активизации национально-освободительного движения и образованию молодых независимых государств. Усилиями таких фигур, как Ч. Боулс, Э. Стивенсон, У. Дуглас, Г. Хэмфри, была создана модель отношений с этими странами, основанная на оказании экономической помощи и усилении американского культурно-психологического влияния.

Формирование программы действий, основываясь на которой демократы могли рассчитывать на успех на выборах, требовало объединения подходов различных партийных группировок к международным проблемам. В качестве фигуры, способной решить эту задачу, выдвинулся Дж. Кеннеди. Его внешнеполитическая концепция, синтезируя основные элементы различных фракций либеральных демократов, отражала процесс изменения и возрастание степени альтернативности предложений оппозиции. От признания отсутствия общих интересов у государств противоположных общественных систем ведущие группировки демократов переходили к пониманию того, что эти страны имели определенную сферу общих интересов и между ними возможно сотрудничество.

Такой ход событий отражал, в сущности, процесс объединения двух течений либерально-реформистской внешнеполитической традиции – интервенционистского и более умеренного – социал-реформистского, которые разошлись в начале послевоенного периода. Это объединение обеспечивало выдвижение внешнеполитической программы, приемлемой для основных партийных группировок.

Происхождение фразы «политика “к Востоку от Суэца”» ведется именно от стихотворения классика британской литературы Р. Киплинга «Мандалай», написанного в 1890 г. Тогда Великобритания была на пике своего имперского могущества.

Под политико-географическим понятием «к Востоку от Суэца» подразумевалась военно-логистическая структура британского присутствия, идущая из Средиземного моря через Суэцкий канал или через мыс Доброй Надежды в Индию, Юго-Восточную Азию и Австралию.

В этот географический ареал входила и зона Персидского залива, политическая геометрия которого к началу 1960-х гг. начинает переживать изменения. На смену квазиколониальному британскому управлению в регион приходит принципиально новый «актор» – США. Вашингтон, приступивший к фактическому пересмотру регионального баланса сил в рамках построения Pax Americana, начал использовать механизм «особых англо-американских отношений» в своих интересах. Императивом этого процесса стало плавное вытеснение Великобритании из зоны Персидского залива. В основе постепенного «ухода» Британии лежала не только объективная закономерность развития биполярной системы, но и сознательная политика Лондона на «отказ от излишних обязательств».

Военно-политическая неудача, которую потерпела Англия в ходе Суэцкого кризиса, вкупе с ослаблением ее национальной экономики принудила британский истеблишмент к реформированию системы обязательств и отношений со странами «третьего мира». Придя к власти, кабинет Г. Макмиллана начал развивать новый принцип британской внешней политики – «к востоку от Суэца».

В общих чертах новая внешнеполитическая концепция выражалась в стремлении остаться в пуле великих держав, однако добиваться этого при меньших финансовых издержках, чем это пытались сделать послевоенные консервативные кабинеты У. Черчилля и Э. Идена. В военно-политическом измерении курс «к востоку от Суэца» выражался в трех принципах: обеспечение бесперебойного функционирования главных экономических и логистических магистралей зоны Персидского залива; поддержание спокойствия в зоне британских владений на восточном побережье Африки; защита британских интересов в зоне Индийского океана и Юго-Восточной Азии[647].

Сразу после окончания Суэцкого кризиса различные исследователи, пытаясь сформулировать положение Великобритании в мире, выбрали весьма обтекаемую словесную формулу «Англия на перепутье». Несомненно, это указывало на поиск британским истеблишментом новой роли своей страны на мировой арене после распада империи и снижения ее экономического и политического потенциала[648].

События Суэцкого кризиса продемонстрировали, насколько «старая» колониальная логика с ее силовым подходом к решению политических задач не соответствовала реалиям Ближнего Востока середины 1950-х гг. Суэцкий кризис изменил баланс сил в регионе и стал «последним имперским приключением», как называли его современники.

Великобритания вышла из Суэцкого кризиса проигравшей стороной. Это было очевидно и руководству Великобритании. Дискредитировав себя в глазах арабов и не сумев провести силовую акцию должным образом, Англия была вынуждена умерить свои аппетиты и отказаться от роли «полицейского» на Ближнем Востоке.

Анализируя военный аспект «поражения», бывший премьер-министр Э. Иден говорил, что «если бы Великобритания имела политическую возможность, то военная фаза операции закончилась бы в срок нескольких недель»[649]. Но главной своей ошибкой, как бывшего главы Великобритании, Иден считал то, что «мы слишком поздно прочитали работу Насера «Философия революции»[650].

Иден был, безусловно, прав. Великобритания слишком поздно разглядела в действиях Насера знаки качественно нового явления – панарабизма, которое поставило вопрос об уходе Англии из региона в плоскость реальной политики.

Бурное обсуждение ближневосточной политики Великобритании станет на долгое время неотъемлемой частью политической риторики, как правительства, так и его оппонентов из Лейбористской партии. «Страх Суэца», боязнь повторить ошибки 1956 г. были действенными аргументами консерваторов для развития новой, постсуэцкой внешней политики. «Suez affair» не только бросал тень на Энтони Идена, но и мешал развитию должного англо-американского диалога.

Новое место в биполярном мире Англия должна была найти под руководством «умеренного консерватора» Г. Макмиллана. Как писал о нем в своих мемуарах лидер лейбористов и политический противник Макмиллана Г. Вильсон, «он был, возможно, последним премьер-министром дизраэлитом, который возглавил Англию. Настоящим тори»[651].

Так, уже на конференции консервативной партии, проходившей 10–12 октября 1957 г. в Брайтоне, консерваторы впервые заговорили о том, что внешнеполитический курс страны необходимо соотнести с реальными возможностями национальной экономики. За несколько дней до этого, в том же Брайтоне, свою партийную конференцию проводили и лейбористы. В отличие от правящей партии, они гораздо жестче высказывались о проблемах во внешней политике страны, в частности в регионе Ближнего Востока. Лейбористы говорили, что «на Ближнем Востоке Великобритания поддерживает реакционные режимы. Лейбористская партия призывала все великие державы к ограничению гонки вооружений в регионе единой договоренностью»[652]. На фоне разночтений в расстановке акцентов в английской политике и консерваторы, и лейбористы говорили о кризисе той модели «особых» обязательств, которой Великобритания придерживалась на протяжении 1950-х гг.

Новые кризисные явления на Ближнем Востоке летом 1958 г. лишь укрепили британских политиков в мнении о необходимости начала незамедлительной реформы системы своего военно-политического присутствия в регионе. Через год, на конференции консерваторов в Блэкпуле (8–11 октября 1958 г.), партия вновь поставила в центр дискуссии по внешнеполитическим вопросам британскую политику именно на Ближнем Востоке. Так, консерваторы выразили «поддержку англо-американской операции по высадке войск в Иордании и Ливане, что стало шагом по упрочению стабильности в регионе, а также новой формой политики в зоне жизненных интересов сил свободного мира»[653]. Решения этой конференции важны как минимум в двух отношениях. Во-первых, правящая партия заявила, что регион Ближнего Востока по-прежнему чрезвычайно ценен для Лондона; во‑вторых, верхушка консерваторов прямо говорила о необходимости поддержания особых англо-американских отношений.

Суэцкий кризис оказал глубокое воздействие и на один из «трех столпов» британской политики в мире, а именно на систему Британского Содружества наций. В ходе кризиса английский Форин-офис не смог добиться всеобщей поддержки своих действий среди бывших стран-доминионов. Структурный кризис был спровоцирован, по сути, логикой нового века в мировой политике. Часть государств Содружества (за исключением ЮАС и Канады) являлись одновременно и основателями Движения неприсоединения (Индия, Пакистан, Цейлон (Шри-Ланка), Бирма (Мьянма), которые уже в рамках 1950-х гг. перестали ассоциировать себя с британской сферой влияния. В ходе кризиса Великобритания пользовалась безоговорочной поддержкой лишь у ЮАС, Австралии и Новой Зеландии[654].

Как писал А. Бучен, «Британия перестала быть мировой державой, но у нее остаются мировые интересы. Каковы те средства и возможности, которыми мы должны обладать, чтобы защитить интересы Англии? Это оборона трех ключевых геополитических узлов – Персидского залива, Восточной Африки и Малайзии. Стоимость нашего военного присутствия в зоне Персидского залива составляет 66 млн ф. ст. в год, в то время как в Юго-Восточной Азии – 235 млн ф. ст.»[655].

Глубинной причиной внешнеполитических неудач, оказавших влияние и на внешнюю политику Великобритании, было состояние национальной экономики, постепенное замедление темпов ее развития. В течение 1950-х гг. ежегодный прирост экономики составлял всего 2,2 % ежегодно (для сравнения: ФРГ – 4 %). Хотя экономика Великобритании, по словам Б. Митчелла, и продолжала удерживать второе после США место среди стран капиталистического мира с долей в 12 %, хронический дефицит платежного баланса и энергозависимость делали ее все более уязвимой к внешним воздействиям. В условиях высоких темпов гонки вооружений Великобритания была вынуждена тратить до 37 % госбюджета на военные расходы, в том числе на содержание и обслуживание зарубежных баз[656]. Это заставило Макмиллана констатировать, что «именно оборонные расходы сломали нам хребет»[657].

1 сентября 1957 г. кабинет министров Великобритании обсуждает состояние национальной экономики. Документы с пометкой «совершенно секретно» содержатся в докладе Казначейства. В центре внимания – инфляция; как говорилось в документе, «правительство ощущает на себе катастрофические последствия Суэца, а также растущее недовольство бизнеса, деловая активность которого стоит под угрозой растущих темпов инфляции»[658]. В качестве основных мер по выправлению ситуации английская верхушка видела экономию на обороне. Речь не шла о свертывании основных направлений развития системы обороны, но, как писали авторы доклада, «на трех направлениях – развитии атомной программы, ВМФ и ВВС Ее Величества мы могли бы сэкономить»[659]. В условиях необходимости сокращения трат английский истеблишмент делает ставку на сохранение социального спокойствия и возможность сохранения основных экономических показателей.

Через неделю, 7 сентября 1957 г., канцлер Казначейства Питер Торникрофт направляет на имя Г. Макмиллана меморандум, в котором говорится: «Утрата веры в наполненность валюты – вот главная опасность, которая ждет нас и дома, и за рубежом. <…> У нас не должно быть иллюзий о серьезности политических, а также экономических трудностей, которые стоят у нас на пути»[660].

Под давлением инфляции осенью 1957 г. фунт стерлингов впадает в кризис. Пытаясь оживить экономику, П. Торникрофт увеличивает учетную ставку до уровня 7 %, самого высокого за последние 37 лет[661]. Все вместе эти факторы формируют и новую повестку дня британской внешней политики.

Премьер Макмиллан, учитывая ошибки своего предшественника, утвердил курс на восстановление отношений с Вашингтоном и приведения модуса «особых отношений» в состояние начала 1950-х гг., однако уже на основе нового политического базиса, сформировавшегося после Суэца. Внешнеполитический курс с приходом Г. Макмиллана изменил тональность не только на риторическом уровне. Уход Э. Идена с поста премьер-министра в определенном смысле ознаменовал победу новых тенденций в глубинах Форин-офиса и прежде всего в его аналитических отделах. Почти за год до января 1957 г., 9 октября 1956 г., заместитель главы Форин-офиса сэр Фредерик Оуер Миллер выступил с инициативой по модернизации внешней политики Великобритании. Корень зла высокопоставленный дипломат видел «в хронической бедности бюджета, не дающей <…> никакого пространства для маневра»[662].

В условиях падения влияния Великобритании в арабском мире для руководства государства актуальным стал вопрос о выборе приоритетов в политике на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива. Британское руководство вынуждено было считаться прежде всего с экономическими реалиями, – значительные финансовые затруднения не позволяли Англии держать в этом регионе крупные военные силы. В то же время необходимо было избегать действий, которые могли бы навести на мысль о поспешном и полном уходе Англии из Ближневосточного региона.

Об этой системной проблеме говорили и политические противники консерваторов – представители лейбористской партии. По их мнению, «от последствий кризиса на Ближнем Востоке английская внешняя политика будет оправляться еще не один год. Главной задачей в новых условиях стала необходимость восстановить единство трех столпов британской политики – отношения с Содружеством, с ключевыми союзниками и статус великой державы в ООН»[663]. Лейбористы призывали к «обновлению» британской политики в регионе в тот момент, когда на карту был поставлен статус Англии как серьезного ближневосточного игрока. «Главными угрозами нашим интересам в регионе являются арабский национализм, бедность и социальные революции, которые всячески подогреваются Советами. Нам необходимо научиться говорить с русскими», – отмечалось в ежегодном докладе лейбористкой партии, который отражал позицию лейбористов по ключевым вопросам политической жизни страны[664].

Примерно в этом же направлении мыслили и консерваторы. Английская дипломатия должна была сосредоточить усилия на максимальной поддержке военно-политических блоков с широким числом членов, таких, как организация Багдадского пакта, добиться удержания как можно большего числа зарубежных баз, а также участия в превентивных военных операциях стран Запада[665].

На уровне правительства концепция «нового» присутствия Великобритании в зоне Персидского залива сформулирована в докладе, составленном главой Форин-офиса С. Ллойдом 7 июня 1957 г. Глава внешнеполитического ведомства начал с принципиальной позиции: «Шейхства Персидского залива являются не колониями, а странами под защитой (протекторатом) Великобритании. Во главе шейхств находятся лидеры, зависимые от Лондона и одновременно принадлежащие к арабскому миру»[666]. Этой фразой Ллойд емко охарактеризовал основные политические тенденции в регионе, которые, в свою очередь, были в перспективе основными препятствиями для британской политики – потребность к полной независимости и тяготение лидеров Персидского залива к идеям панарабизма». «Конечно, это нереалистично, не видеть того, что мир стал другим. Но мне видится оптимальным все-таки срединный путь с учетом нашего положения в каждой из точек региона»[667].

Особое внимание Селвин Ллойд уделил качественно новым явлениям. «За 10 лет в регионе возник ряд факторов, которые объективно работают против наших интересов, – советское влияние, охватившее Египет и Сирию; панарабизм, который проник в Персидский залив и остановить который не представляется возможным; Суэц, влияющий на англо-арабские отношения; Иран, Ирак и Саудовская Аравия, которые могут поставить под сомнение наши позиции в Персидском заливе». «Вместе с тем, – продолжал глава Форин-офиса, – наша жесткая позиция в вопросе об оазисе Бурайми, наши действия в Бахрейне не окажут критического влияния на наши позиции в зоне Персидского залива». Ллойд добавил, что в интересах Англии поддерживать существующий статус-кво. «Коллапс Ирака или Саудовской Аравии приведет к бóльшим проблемам, чем они могут возникнуть даже при нынешних трениях с этими государствами»[668].

Как говорилось в приложении к докладу Форин-офиса, «в своих расчетах Великобритания должна исходить из качественно разной ситуации во всех княжества Персидского залива. Кувейт, Бахрейн, Катар и семь шейхств Договорного побережья различаются уровнем развития, достатка, а также своим политическим климатом»[669]. Уровень оборонных обязательств Великобритании по отношению к каждой из стран был также разным. Если правителям Катара и Бахрейна правительство Ее Величества должно было оказать военную помощь при любой внешней агрессии, с Кувейтом и княжествами Договорного побережья Лондон не был связан какими-либо формальными военными договоренностями.

Но даже на фоне ослабления военно-политических позиций Лондон не мог поступиться своими экономическими интересами в регионе. Англия имела эксклюзивные права на добычу нефти на территории арабских княжеств Персидского залива.

Доходы Англии от нефти, добытой в странах Персидского залива, составляли примерно 600 млн долл. в год[670]. Доходы от нефтедобычи в этом секторе – одна из главных гарантий стабильности стерлинговой зоны. К 1960 г. Англия более чем наполовину удовлетворяла свои потребности в нефти за счет ее импорта именно из арабских стран[671].

Впрочем, Ллойд приводил аналитические выкладки, свидетельствовавшие, что зона Персидского залива к концу 1950-х гг. уже перестала быть территорией исключительно британских деловых интересов.

Как говорил Ллойд во второй части документа, «исходя из существующих данных, необходимо выработать большую конструкцию (grand design) для обеспечения британских интересов, но достаточно гибкую для того, чтобы сделать это с учетом конкретных обстоятельств любой из держав. Речь не идет о массовом сокращении военного присутствия Великобритании в Персидском заливе»[672].

Уход «к востоку от Суэца» действительно не привел к полному отказу военного присутствия Великобритании в регионе. У Великобритании оставались военные базы в Бахрейне и Шардже (в будущем – ОАЭ). Но, в отличие от утраченных баз в Египте, Ираке или действовавших английских баз на Кипре или Адене, их оперативные возможности были ограниченны. Они выполняли роль авиационных перевалочных пунктов при переброске войск на Дальний Восток. С точки зрения выполнения возможных тактических задач по обеспечению английских позиций в зоне Персидского залива эти базы ВВС Ее Величества имели важное значение. Впрочем, как подчеркивает Д. Маклэйн, «они оказались изолированными и уязвимыми, подобно пешкам, слишком далеко продвинутым на шахматной доске»[673].

И все-таки назвать уход «к Востоку от Суэца» бегством некорректно. 26 марта 1957 г. британский кабинет министров проводит заседание, на котором обсуждается «Оборонительный план на 1957 г.» В общем перечне задач по национальной обороне Великобритании отдельным пунктом выделен раздел «Ближний Восток». Как говорилось в документе, «Великобритания должна быть готова защитить свои интересы в смежных с Ближним Востоком территориях Персидского залива, Восточной Африки, а также аденских протекторатов. В случае кризисных ситуаций Великобритания должна использовать свои военные позиции в зоне Персидского залива для обеспечения государственных интересов, а также членов Североатлантического альянса»[674]. Последняя фраза свидетельствовала о готовности Англии оказать союзническую поддержку главной державе НАТО – Соединенным Штатам. Как показали события Суэцкого кризиса, в отличие от Лондона, Вашингтон был не склонен проецировать «обязательства члена НАТО» на периферийные конфликты. Кроме того, в документах кабинета также говорилось о качественном разрыве возможностей по затратам на оборону между Великобританией и США. Уже в 1955 г. соотношение составляло фактически 1:10 (1,569 млн ф. ст. к 14,460 млн ф. ст. соответственно)[675].

Содержание «Оборонительного плана на 1957 г.» отражало осознание британскими элитами того факта, что в условиях биполярного мира все внешнеполитические действия Лондона должны быть скоординированы с Вашингтоном[676].

После прихода к власти Макмиллана Великобритания берет курс на стремительное возрождение принципа «особых отношений» с Вашингтоном[677]. Поворотным в этом отношении стала Бермудская встреча лидеров США и Великобритании (21 марта 1957 г.), на которой Г. Макмиллан заверил Д. Эйзенхауэра в полной лояльности к американской внешнеполитической линии[678].

Как писала лондонская The Times, «переговоры двух лидеров оставляют четкое ощущение, что Эйзенхауэр и Макмиллан смогут найти базу для совместных действий на Ближнем Востоке». «Британская цель, – подчеркивалось в издании, – понять, насколько «доктрина Эйзенхауэра» действительно подходит для Ближнего Востока. Ведь подозрения в том, что у Вашингтона просто нет четкой позиции в отношении проблем региона, остаются, в то время как американцы продолжают говорить, что у нас с ними нет различий в позициях», – заключало издание[679].

Документы кабинета Макмиллана и личные бумаги премьер-министра свидетельствуют, что Ближний Восток (в широком контексте), действительно, находился в центре дискуссии двух лидеров. В частности, «стороны обсудили возможные механизмы совместных действия на Ближнем Востоке в случае возникновения кризисов»[680]. Вашингтон в свою очередь признавал в качестве британской сферы влияния именно страны Персидского залива – Кувейт и княжества Аравийского полуострова. В соглашениях Бермудской встречи отдельно оговаривался вопрос о возможностях Великобритании контролировать ситуацию там, где этого требовали государственные интересы страны[681].

После провала англо-франко-израильской агрессии руководство Великобритании решило сконцентрировать усилия на достижении наиболее значимых для страны целей: обеспечении безопасности поставок нефти из района Персидского залива, а следовательно, на укреплении своих позиций в Кувейте, Ираке и княжествах Аравийского полуострова. Возможности британской дипломатии после Суэцкого кризиса были значительно осложнены тем, что в арабском мире ее не только стали ассоциировать с колониализмом классического вида, но и рассматривали как проводника интересов Израиля. Как подчеркивал в специальном докладе британский министр иностранных дел С. Ллойд, в перспективе Англии будет крайне сложно осуществлять военные действия, если в этом возникнет необходимость, без поддержки или по крайней мере без благожелательного нейтралитета США[682].

Но на другой стороне Атлантики на эти же проблемы смотрели иначе. Ослабление позиций Великобритании и возможное возникновение в регионе «вакуума силы» не могли не волновать США, и постепенно в поле зрения Вашингтона попадает некогда исключительно британская зона влияния – государства Персидского залива.

31 марта 1958 г. уполномоченный по вопросам Аравийского полуострова и Ирака Дэвид Ньюсом направил на имя директора департамента Ближнего Востока Роквелла меморандум, в котором дается оценка состояния отношений США и британских протекторатов в зоне Персидского залива, Маскатом и Оманом, а также приводится анализ положения Великобритании в этом регионе. Главная мысль документа – усилить западные позиции в этом секторе Ближнего Востока можно за счет проведения внутренних реформ в каждом из малых княжеств. «Что касается внутренних реформ, – писал американский дипломат, – то малые княжества Договорного побережья (Trucial Coast) – Кувейт, Бахрейн и Катар – это стремительно развивающиеся модернизирующиеся государства, благополучие которых основано на гигантских запасах нефти»[683]. «Действия Великобритании и ее представителей на местах сводятся к консультативным функциям, так как ограничены: малым участием англичан во внутригосударственных делах каждого княжества, а также уязвимостью позиции Великобритании в регионе в целом после событий Суэцкого кризиса»[684].

17 июля 1958 г. в Вашингтоне проошла двусторонняя встреча ведущих представителей США и Великобритании по вопросам внешней политики. С американской стороны присутствовали – госсекретарь Дж. Ф. Даллес, глава ЦРУ А. Даллес, зам. госсекретаря Гертер; с английской стороны – глава Форин-офиса Селвин Ллойд, командующий группой войск НАТО адмирал Дэнни, маршал ВВС Ее Величества Диксон, посол Великобритании в США лорд Худ. Основные пункты повестки – ситуация в Кувейте и возможные осложнения на границе Кувейта и Ирака (14 июля в Багдаде к власти пришла группа радикалов); стороны «сверили часы» и по широкому спектру вопросов англо-американских отношений в зоне Персидского залива. «Конечно, – подчеркивали участники переговоров, – сценарий развития событий в Ираке был слишком стремительным. Ликвидация всей правящей верхушки не оставила возможности для маневра». Но, как подчеркнула английская сторона, англо-кувейтские договоренности о безопасности станут гарантией неприкосновенности Кувейта. «Нет сомнения, – продолжал С. Ллойд, – что события в Ираке окажут воздействие на умы элиты Кувейта и шейха ас-Сабата в частности. Но для Великобритании самым важным в данном случае является неприкосновенность счетов правящего кувейтского дома в банках Великобритании. Обратный сценарий подорвет финансовую ситуация в Англии»[685].

На момент проведения этого совещания, как подчеркивали его участники, необходимости вторжения войск США, Англии или их коалиции в Кувейт не было. Дж. Ф. Даллес произнес любопытную фразу: «Было бы странно со стороны Лондона и Вашингтона вводить войска в Иорданию и Ливан и игнорировать при этом планирование в отношении гораздо более ценных зон этого региона. Ведь ни в Иордании, ни в Ливане, – продолжал госсекретарь США, – нет ничего такого, что представляло бы первостепенный интерес ни для США, ни для Великобритании. Ливанский кризис был призван продемонстрировать странам Азии и Африки, что Соединенные Штаты готовы откликнуться на любую просьбу о помощи. Это акция поддержания имиджа Америки»[686]. Безусловно, на фоне официальных заявлений президента Д. Эйзенхауэра и публикаций в прессе о «коммунистической угрозе на Ближнем Востоке» слова Дж. Ф. Даллеса наполняют события Ливанского кризиса 1958 г. совершенно иным содержанием и дают большее понимание политики США и Великобритании на Ближнем Востоке в этот период. Как подчеркнул в завершении переговоров глава Госдепа США, «основной целью для США и Великобритании в данный период является удержание Кувейта и военно-воздушной базы в Дахране (Саудовская Аравия) и впредь координирование всех англо-американских действий в этом регионе»[687].

28 октября 1958 г. ЦРУ составляет секретный доклад с емким названием «Британское положение в зоне Персидского залива и Аравийского полуострова». Как писали авторы: «главная цель этого документа – оценить прочность британских позиций в этом регионе»[688]. В последнее время прочность позиций Великобритании в зоне Персидского залива ставит под сомнение силы арабского национализма. Великобритания пытается сохранить за собой доминирование в этом секторе Ближнего Востока путем разного рода тактических маневров и компромиссов. В грядущем году силы арабского национализма предпримут попытку радикального пересмотра британского влияния в этой зоне, что подорвет позиции Лондона, и англичане будут вынуждены поступиться частью своих прерогатив в регионе, а как следствие и контролем над ним. В то же время, отмечали аналитики ЦРУ, любые осложнения в нефтяном вопросе и доступность нефти Персидского залива, как для Великобритании, так и для Западной Европы в целом, – это повод озаботиться и Соединенным Штатам. Проблемы в диалоге Англии с арабскими националистами предоставляют хорошую возможность для проникновения в регион Советского союза. «Деликатность ситуации, – говорилось в документе, – заключалась в том, что любое содействие Англии со стороны США – это практически стопроцентная вероятность осложнения отношения с СССР. В случае если англичане утратят свои военные позиции в районе Персидского залива, это неминуемо окажет влияние на общую конфигурацию сил в этом регионе и, в частности, сделает уязвимой базу ВВС США в Дахране (Саудовская Аравия)»[689].

30 июня 1959 г. заместитель госсекретаря по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Роунтри, а также помощник госсекретаря по вопросам политического планирования Смит направили на имя исполняющего обязанности главы Госдепартамента Диллона меморандум. «США должны быть готовы применить военную силу как последнюю возможность, в случае если того будет требовать поддержка Великобритании или обеспечение бесперебойного потока нефти»[690]. Американские дипломаты также настоятельно рекомендовали рассматривать обоснованность начала прямого военного участия войск США в региональных конфликтах в зоне Персидского залива исходя из конкретных обстоятельств. В центре стояла оценка баланса интересов США и Великобритании[691]. Такой подход к проблемам региона свидетельствовал, что в Вашингтоне не собирались включаться в любые военные инициативы Великобритании.

Параллельно с обновлением «особых» отношений с США кабинет Макмиллана начал реформу системы управления британской армией. Согласно документам ежегодного доклада лейбористской партии за шесть лет работы консерваторов, начиная с 1951 г., когда к власти вернулся У. Черчилль, Великобритания потратила на армейскую реорганизацию 7,500 млн ф. ст., но это, по мнению партийцев, мало отразилось на эффективности функционирования армии[692].

Фактически первая после Второй мировой войны серьезная проверка дееспособности британской военной системы – Суэцкий кризис 1956 г. – продемонстрировала необходимость усиления централизации в руководстве вооруженными силами в целом[693]. По указанию премьер-министра Г. Макмиллана была создана комиссия для решения этой проблемы. Подготовленная в 1958 г. под редакцией главы комиссии Дункана Сэндиса «Белая книга по организации обороны» ставила своей главной целью трансформацию военного управления таким образом, чтобы министр обороны стал единолично ответственным «за формирование и общее проведение в жизнь единой политики, связанной с вооруженными силами и их потребностями». На основе предложений, содержащихся в этом документе, учрежденная в 1956 г. должность председателя комитета начальников штабов была преобразована в пост начальника штаба обороны[694].

Новый всплеск преобразований в области военного управления связан с именем весьма колоритной фигуры в британском военно-политическом истеблишменте – лордом Л. Маунтбеттеном[695], который в конце 1950-х – начале 1960-х гг. аргументированно доказывал ненужность и избыточность для правительства должностей министров – так называемых видовиков – и сосредоточение их полномочий в руках одного главы военного ведомства – министра обороны. В результате такое единое министерство и было создано, а посты министров-видовиков упразднили.

В январе 1959 г. под руководством министра колоний Леннокса-Бойда в шотландской резиденции премьер-министра в Чекерсе прошла конференция британских губернаторов Восточной Африки, целью которой было адаптировать имперскую систему управления к новым условиям. На конференции принято решение об ускоренном курсе на дарование независимости восточно-африканским территориям. Выступая в апреле того же года в Парламенте, Леннокс-Бойд сказал: «Я не могу дать точного расписания, по которому Кения получит независимость от британского управления»[696]. Это заявление свидетельствовало, что договоренности, достигнутые в Чекерсе, не должны стать достоянием общественности. Залечивая «раны Суэца», консерваторы во главе с Макмилланом не могли делать ничего другого, как принять вид жестких сторонников сохранения империи.

В октябре 1959 г. ситуация изменилась. Макмиллан побеждает на выборах и, таким образом, укрепляет значительно пошатнувшийся авторитет консервативной партии. Консерваторы получают 49,4 % голосов избирателей и 365 мест в Парламенте. Их главные оппоненты – лейбористы – 43,8 и 258 мест соответственно[697].

Вскоре после победы Макмиллан назначает одного из видных консерваторов, центриста Яна Маклеода министром по делам колоний. Последний становится одним из главных двигателей реализации программы ухода «к востоку от Суэца». Именно при нем независимость получили Нигерия, Британский Сомалиленд, Танзания, Сьерра-Леоне, Кувейт и Британский Камерун. И именно этот политик осуществил ряд важных преобразований в системе британского присутствия на территории Персидского залива[698].

В отличие от динамично развивавшейся зоны собственно Ближнего Востока, ко второй половине 1950-х гг. страны зоны Персидского залива – княжества Договорного Омана (будущие ОАЭ), Бахрейн и Катар, входившие в Большой Ближний Восток, – представляли собой еще в значительной степени архаичную зону периферии биполярной системы, где к концу 1950-х гг. новые региональные политические тенденции лишь только начали приходить на смену классическому британскому протекторатному доминированию, как в политической, так и в экономической, прежде всего в нефтяной отрасли, сфере, где до конца 1950-х гг. именно английский капитал играл ключевую роль.

Еще в 1953 г. в недрах Форин-офиса обсуждался проект создания федерации в составе Кувейта, Бахрейна, Катара, Омана и Хадрамаута. Впрочем, учитывая властные амбиции местных лидеров, этому плану не было суждено сбыться. Еще одним препятствием на пути осуществления планомерной английской политики становятся территориальные претензии, которые к Лондону имели главные игроки в зоне Персидского залива, а именно: Саудовская Аравия – на оазис Бурайми, Иран – к Бахрейну на небольшие острова Тумб и Абу-Уса, а также Ирак – к Кувейту. Эти государства не переходили в значительный конфликт друг с другом, ни одно из них не желало отождествлять себя с имперскими правителями, и у каждого были основания полагать, что эвакуация английских вооруженных сил из этого района может принести им те или иные преимущества[699].

Спор из-за оазиса Эль-Бурайми (расположен у основания полуострова Руус эль-Джибаль) был одной из важнейших проблем всей аравийской политики Великобритании в конце 1950-х гг. Из-за отсутствия точных границ в этой части Аравии территориальная принадлежность оазиса была частью англо-саудовских споров. В 1955 г. в результате военной операции вооруженные силы саудовцев, занявших территорию оазиса, были вытеснены коллективными силами султана Маската, правителя Абу-Даби и ВС Великобритании.

Каковы же были интересы сторон в этом конфликте? Как писал влиятельный журнал The Economist, «тот, кто владеет Бурайми, контролирует все пути, проходящие через эту часть Аравии. Оазис Бурайми важен по двум причинам. Во-первых, он граничит с английскими протекторатами в Договорном Омане и Маскате; во‑вторых, оазис входит в концессию Petroleum Development»[700]. Но на этом проблемы у Лондона не заканчивались.

Видный британский исследователь Филби резюмировал: «Спор о Бурайми возродил во многих местах кампанию ненависти против Англии. Это отрицательно повлияло на торговые отношения Англии с Саудовской Аравией, на позиции английских фирм, которые и без того действовали в нелегкой обстановке ввиду засилья американского капитала»[701].

Действительно, к концу 1950-х гг. внутриполитическая обстановка в самих княжествах Договорного Омана осложнялась из-за соперничества английских и американских нефтяных компаний. АРАМКО, упрочившая к этому времени свои позиции в Саудовской Аравии, стремилась получить новые концессии в британских протекторатах, включая и Договорный Оман. Вплоть до середины 1950-х гг. наиболее острым предметом спора между АРАМКО, «Ирак Петролеум Компани» и «Ройял Датч-Шелл» были как раз нефтеносные земли оазиса Эль-Бурайми.

В целях стабилизации обстановки и обеспечения своих экономических и военно-политических позиций Лондон выдвинул идею создания федерации южноаравийских княжеств с последующим присоединением к ней Договорного Омана. Однако претворить эти планы в жизнь не удалось из-за их негативной оценки со стороны Саудовской Аравии и США, а также острых противоречий между самими шейхствами.

Претензии крупных «внешних» игроков дополнялись чередой конфликтов с малыми княжествами Персидского залива. После Второй мировой войны на территории современного Омана продолжали существовать два государства – имамат Оман и подвластный Великобритании султанат Маскат. Между этими государственными образованиями не затихали конфликты, лишь на время прерванные Второй мировой войной.

В этих условиях, учитывая особенности политической культуры региона, а также закономерности взятого Лондоном курса «к востоку от Суэца», британское руководство предприняло попытку переложить часть ответственности на плечи самих шейхов Персидского залива, т. е. «отказаться от лишних обязательств».

Каким было положение Омана к началу 1960-х гг.? Обширное княжество (около 200 тыс. кв. км) состояло в конце XIX века из имамата Оман и султаната Маскат, являвшегося протекторатом Англии. Это положение было закреплено договором от 12 сентября 1920 г. в Сибе между султаном Маската и правителем Омана при посредничестве английского консула и политического агента в Маскате. Договор, в частности, содержал обязательство султана Маската не вмешиваться во внутренние дела Омана, что означало признание Маскатом и Англией суверенитета имамата Оман.

5 июля 1960 г. глава Форин-офиса под грифом «совершенно секретно» публикует доклад «Маскат и Оман». Автор документа, глава Форин-офиса С. Ллойд, ссылался на то, что британское правительство, вторгаясь в 1957 г. в Оман с целью подавления в нем восстания, руководствовалось принципами сохранения Омана в «дружественных руках». В связи с этим в 1958 г. правительство Ее Величества дало султану гораздо большую свободу действий, дабы он мог обойтись без привлечения прямой военной силы. Размер ежегодной субсидии составил 390 тыс ф. ст.

«Вместе с тем, – продолжал автор, – стало очевидно, что сумма, заложенная в 1958 г., недооценена. Уже сейчас она в реальности равняется 700 тыс. ф. ст. в год или даже достигает 800 тыс. ф. ст. Но главное, два года работы этой программы выявили закономерности – цель укрепления власти султана и общей лояльности, таким образом недостижима. Если мы хотим все-таки достичь наших продекларированных целей, необходимо увеличить сумму до 1,35 млн ф. ст., а далее – 1,565 млн ф. ст., распределенных на три грядущих года»[702].

Интересы Великобритании в этом регионе не менее важны, чем в 1958 г. Они нацелены прежде всего на сохранение независимости Кувейта, неприкосновенность нефтяных запасов и сохранение баланса фунта стерлингов. Для достижения этих целей в зоне Персидского залива необходимо было достичь нескольких политических и военных целей, в частности заверить правителей Залива в том, что их поддержка со стороны Великобритании не исчезнет; необходимо удерживать наши военные позиции на Масире[703], который принадлежит султанату Омана, в Шардже[704] и в Бахрейне. Право свободного пролета над территорией Маската и Омана – это ценность. У Великобритании в регионе также есть ряд дополнительных целей, достижение которых – это вопрос будущего. Например, нефтедобыча в Абу-Даби.

Не менее чем в 1958 г. для Великобритании важно было избежать прямого военного вторжения. «Угроза стабильности в Омане исходит от Саудовской Аравии, претензии которой подогреваются Ираком и ОАР. Правительство Великобритании должно быть готово, – говорил Ллойд, – заплатить “сверхстоимость” за Оман. Но эта игра стоит того»[705].

В заключение С. Ллойд сказал, что отказ от предложенной выше формы сотрудничества с султаном приведет к сбою в курсе, взятом в 1958 г. Но главное, это нарушит базовый принцип функционирования британской внешней политики на Ближнем Востоке сегодня, а именно – отказ от любых новых обязательств.

Схожие оценки дали и американские дипломаты. 17 сентября 1959 г. заместитель госсекретаря по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Джонс направил меморандум на имя госсекретаря К. Гертера, в котором рассказал о претензиях Лондона к американской стороне в связи с обострением ситуации на границе Саудовской Аравии и Омана. Так, согласно докладу Джонса, еще 1 апреля британский посол направил на имя госсекретаря письмо, в котором информировал американскую сторону о том, что в руках оманских повстанцев оказалось оружие, которое США поставляли в Саудовскую Аравию на условиях двустороннего соглашения. Посол США в Саудовской Аравии Хит был уполномочен провести переговоры с принцем Фейсалом. Беседа, состоявшаяся 17 мая, выявила несколько важных тенденций в действиях саудовской стороны. Фейсал сказал, что не имеет никакого понятия о возможной передаче этого оружия, однако высказал мнение, что правительство Саудовской Аравии было обязано подкрепить свои интересы в районе границы с Оманом[706]. После этой беседы по конфиденциальным каналам американская сторона заверила своих английских коллег в том, что «все возможные утечки американских вооружений находятся под строгим контролем принца Фейсала»[707].

Впрочем, такого рода заверения не могли полностью удовлетворить Лондон. В этом контексте становилось понятно, что, получая военную помощь от США, Саудиты не намеревались прекращать свою собственную игру на региональном уровне. В ответ Вашингтон активизирует свою политику в зоне малых княжеств Персидского залива.

22 октября 1959 г. директор Ближневосточного отдела Мэйер направил на имя исполнительного директора Бюро по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Вошбурна меморандум. Вашингтон открывал в Маскате консульство. Как говорил Мэйер: «внимание представительства будет направлено на Аравийский полуостров, и в первую очередь на Йемен, в котором в последнее время замечена наибольшая активность СССР и КНР». «С тактической точки зрения, – продолжал автор меморандума, – открытие консульства важно с точки зрения расположения Омана на пути следования нефтяных танкеров из Персидского залива, а также активной работы американских концернов в зоне нефтедобычи этого княжества»[708]. В документе говорилось, что США должны активизировать свою работу и в других важных точках этого сектора – Адене и Маскате.

Не менее важную роль в геополитических построениях Великобритании в регионе играло королевство Бахрейн – маленькое островное государство, расположенное на одноименном архипелаге в Персидском заливе в 16 км на восток от берегов Саудовской Аравии.

После окончания Второй мировой войны вступившему на престол в 1942 г. монарху шейху Салману бен Хаду аль-Халифу удалось ослабить обострившуюся в военные годы внутриполитическую напряженность. Было объявлено о стремлении правительства сделать Бахрейн «образцовым арабским государством». «Бахрейн Петролеум Компани» (БАПКО), принадлежавшая английскому капиталу, одобрительно отнеслась к этой политике, названной также «английским экспериментом», и даже согласилась увеличить концессионные отчисления за добываемую нефть с 1,05 до 2,1 долл. за 1 т. Увеличив капиталовложения в местную нефтяную промышленность, что значительно повысило доходность концессии, она приступила к сооружению ряда крупных объектов, в том числе нефтехранилища, нефтяного порта Ситра, 55-километрового нефтепровода Бахрейн – Дахран, городка нефтяников Авили.

Всколыхнул политическую жизнь Бахрейна Суэцкий кризис 1956 г. В стране объявлена всеобщая забастовка, разгрому подверглись помещения иностранных фирм, было объявлено чрезвычайное положение.

Таким образом, Суэцкий кризис в известной мере активизировал рост национализма и в зоне Персидского залива, в частности в Бахрейне. Англия смогла подавить всеобщее восстание только с помощью регулярных войск, прибывших на архипелаг 3 ноября 1956 г. В апреле 1957 г., чтобы разрядить обстановку, английское правительство вынуждено было отозвать политического советника Белграйва, который «руководил» Бахрейном на протяжении 30 лет[709].

Впрочем, эти меры все равно носили лишь локальный характер и уже не могли привести к смене генерального вектора во внешней политике Великобритании – «уходу к Востоку от Суэца» и общему снижению роли Англии в международных делах.

Иракско-кувейтский территориальный спор является сложной исторической проблемой с несколькими конфликтными узлами. Возникнув в конце 19 века, в ходе острого англо-германского соперничества в зоне Персидского залива, княжество Кувейт вплоть до конца Первой мировой войны входило в состав так называемого британского озера в зоне Персидского залива. После окончания Первой мировой войны по условиям Лозаннского договора Турция окончательно отказывалась от всех прав в отношении арабских территорий, входивших ранее в состав Османской империи. Ирак формировал свою территорию из трех провинций – Мосул, Багдад и Басра; провинция Кувейти (Кувейт), которой Турция давала права на суверенитет, в состав Басры не входила. В дальнейшем в 1930–1940-х гг. иракская сторона не раз выступала с идеей «ближневосточного аншлюса», т. е. присоединения Кувейта к Ираку.

Как писал в октябре 1990 г. американский журналист М. Вайнс, именно в действиях британской администрации на территории протекторатов, бывших некогда провинций Османской империи, и в принципах их территориального дробления заложены многие проблемы внутрирегиональных споров. «В силу именно этих причин крупная региональная держава – Ирак – осталась без серьезного выхода к морю. Иракский порт Басра, находящийся в 80 милях от кувейтского залива и требующий постоянного дренажа, в Багдаде вряд ли рассматривают как адекватную замену морскому выходу в районе Кувейта»[710]. Генерал Касем, предпринимая попытку захватить Кувейт в 1961 г., хотел подчинить себе Шатт-Аль-Араб и важные со стратегической точки зрения острова – Бибиян и Варбах.

Настоящим «водоразделом» в истории иракско-кувейтского объединения стала Иракская революция 1958 г., в результате которой к власти в стране пришла группа офицеров-радикалов, провозгласивших гораздо более жесткий курс на объединение с Кувейтом.

На этом фоне княжество Кувейт к концу 1950-х гг. оставалось образцом «архаичного» монархического режима зоны Персидского залива. В январе 1950 г. во главе правящей кувейтской династии Ас-Сабах встает Абдалла III (1950–1965 гг.). Именно в годы его правления не только Лондон, но и сама кувейтская элита приходит к выводу о необходимости постепенной трансформации отношений с Великобританией.

С начала 1950-х гг. в рамках политики «к Востоку от Суэца» Лондон предоставляет Абдалле III гораздо большую политическую и административную свободу. По инициативе политического советника Ее Величества в Кувейте сэра Г. Белла (1955–1957 гг.) Лондон инициирует переговоры о создании выборного правительства и принятии Конституции Кувейта. В 1959 г. Кувейт становится членом ЮНЕСКО, а в мае 1960 г. выступает одним из создателей ОПЕК.

Курс на выход Кувейта из-под власти Лондона достиг высшей точки весной 1961 г., когда в недрах Даунинг-Стрит зарождается план дарования Кувейту полной независимости. 6 апреля на заседании кабинета обсуждался предварительный текст «Меморандума о характере отношений с Кувейтом». Главный докладчик по этому вопросу Лорд-хранитель печати Э. Хит говорил о необходимости «пересмотра отношений с Кувейтом»[711]. Эта оценка отражала общее настроение британского кабинета. Но «уход Великобритании из Кувейта, по мнению членов правительства, не должен был подорвать схему британской системы безопасности в Персидском заливе»[712]. Согласно документам «Стратегической перспективы на 1961 г.», кабинет Макмиллана «продолжал рассматривать зону Персидского залива одной из главных опорных точек военного присутствия британских сил за рубежом»[713].

13 апреля кабинет принимает Меморандум о характере будущих отношений с Кувейтом, который закрепил курс на выход страны из статуса протектората[714]. Фактически после этого заседания кабинета сама дата объявления независимости Кувейта стала техническим вопросом. Но британская сторона желала получить реальные гарантии того, что, став независимым, Кувейт не «выпадет» из британской сферы влияния.

В этих условиях 9 июня 1961 г. кабинет министров Великобритании вновь собирается для обсуждения темы Кувейта. Э. Хит, который опять выступил главным докладчиком по проблеме, заявил, что за три месяца англо-кувейтских переговоров британская сторона смогла выработать важную для себя позицию: «Великобритания сохраняет за собой право оказать Кувейту любого рода помощь для сохранения его территориальной целостности»[715]. Вместе с тем Э. Хит замечал, что ключевой пункт будущей декларации о независимости Кувейта явно входит в противоречие с позицией арабских националистов[716]. По мнению Хита, Великобритания должна была срочно заручиться поддержкой своих шагов у крупных региональных игроков зоны Персидского залива, прежде всего у Саудовской Аравии и Ирана.

В итоге кабинет Макмиллана утвердил «план Хита» о независимости Кувейта в следующих параметрах: аннулирование англо-кувейтского договора от 23 января 1899 г.; сохранение сторонами духа взаимной поддержки и сотрудничества; сохранение механизмов переговоров и координирования внешнеполитической деятельности и, что самое главное, возможность оказания английским правительством прямой военной помощи Кувейту в случае возникновения угрозы его независимости и территориальной целостности[717].

В середине июня 1961 г. проект документа о независимости Кувейта был внесен на рассмотрение парламента. выступая 19 июня 1961 г. перед членами палаты общин, Э. Хит заявил, что «правительство объявляет о прекращении действия Англо-кувейтского договора 1899 г. и переходит к новой модели тесного сотрудничества при объявлении полной независимости Кувейта»[718].

В этот же день в Кувейте между политическим резидентом Великобритании в Кувейте В. Люсом и Абдаллой III произошел официальный обмен нотами, юридически закрепившими выход Кувейта из-под английского протектората[719]. Документ полностью отражал все 4 пункта «плана Хита». Таким образом, с 19 июня 1961 г. Кувейт de facto становился независимым государством.

Однако контекст зарождающегося Кувейтского кризиса сформировали другие события. В то же время в Багдаде произошла встреча, которая оказала влияние на весь дальнейший ход развития событий вокруг Кувейта. Именно 19 июня 1961 г. после четырехмесячных переговоров между правительством Ирака и руководством «Ирак Петролиум Компани» (IPC), при посредничестве дочерних структур IPC – «Басра Петролиум Компани» (BPC) и «Мосул Петролиум Компани» (MPC) – было, наконец, подписано соглашение о «Возобновлении работ IPC по добыче нефти на иракских месторождениях»[720]. В обмен на это право IPC выплачивала иракскому правительству дополнительные налоговые сборы и передавала в пользование неразрабатываемые месторождения, находящиеся в аренде IPC. «Касемовский Ирак становится все более и более неудобен в переговорах о нефти», – характеризовал сложившуюся ситуацию американский журнал US News and World Report[721].

Хотя возобновление работ по добыче нефти в руководстве английской компании расценивали как успех, новые условия сотрудничества, предложенные иракской стороной, не только снижали прибыли западных компаний, но и значительно ограничивали пространство для маневра в случае возникновения аналогичных споров в будущем.

Согласно условиям договора Иракское правительство получало право на проверку суммы и принципа формирования цены на добываемую нефть, пересмотр налогового дискаунта, предоставляемого IPC в Ираке, увеличение двадцатипроцентного пакета акций иракского правительства в IPC, а также право арбитража в случае возникновения спора о праве добычи на иракских месторождениях.

«Наступление» генерала Касема на позиции западных нефтяных компаний, начатое им вскоре после Июльской революции 1958 г., не только ставило под угрозу деятельность западных нефтяных компаний в Ираке, но и в перспективе, как подчеркивали аналитики ЦРУ, могло поменять саму геометрию работы западного нефтяного бизнеса в Персидском заливе[722].

В начале 1960-х гг. при цене за баррель нефти 1,67 долл. Кувейт занимал первое место в мире по проверенным запасам нефти – 8,5 млрд т, а уровень среднемесячной добычи в 1960 г. составил 6,812 т (81,8 млн т в год); для сравнения: Саудовская Аравия в 1960 г. – в месяц 5,172; в год – 69,8 млн т[723]. Концессии на эксплуатацию нефти в Кувейте принадлежали «Кувейт Ойл Компани», акции которой были поровну поделены между английской «Бритиш Петролеум» и американской «Гольф Ойл Корпорейшн». К началу 1960-х гг. уровень импорта кувейтской нефти в Великобритании составлял 40 %[724].

С ослаблением британского контроля над действиями династии Ас-Сабат официальный Кувейт начинает постепенно встраиваться в региональный политический контекст. 22 июня 1961 г. Кувейт заявляет о желании стать членом ЛАГ. Дата обсуждения вопроса о вхождении Кувейта в ЛАГ назначена на сентябрь 1961 г., и утверждение его членом этой организации стало формальностью. Как комментировала инициативу правительства Кувейта лондонская The Times, «выйдя из-под юрисдикции Лондона, отныне Кувейт волен сам определять курс своей внешней политики»[725]. В общерегиональном контексте шаг Кувейта означал желание подкрепить членство в экономическом клубе – ОПЕК – вхождением и в политический клуб арабских государств. Как подчеркивали эксперты ЦРУ, входя в общеарабскую организацию ЛАГ, Абдалла III желал «откупиться от сил радикального арабского национализма»[726]. Дальнейшие события показали, что опасения Кувейта были небезосновательны.

25 июня 1961 г. генерал Касем на пресс-конференции неожиданно заявил: «Кувейт является неотъемлемой частью территории Ирака». Касем не признавал англо-кувейтского договора от 19 июня 1961 г. и добавлял, что «в случае если силы мирового империализма посмеют воспрепятствовать исторической справедливости (присоединить Кувейт к Ираку. – А.У.), народ Ирака незамедлительно выступит против агрессии»[727]. В этот же день министерство иностранных дел Ирака приравняло выступление Касема к официальному заявлению. Это событие можно считать исходной точкой возникшего кризиса; фактически он перешел из фазы зарождения к фазе стремительной эскалации.

На следующий день Кувейт выступил с резким осуждением заявления Касема, подчеркнув, что в случае оказания на Кувейт какого-либо внешнего давления, он будет вынужден защищать свою независимость. Кувейтское правительство рассчитывало получить поддержку от всех дружественных стран арабского мира[728]. Действительно, в тот же день по дипломатическому каналу из Эр-Рияда в Кувейт доставлено письмо, выражающее безоговорочную поддержку правителю Абдалле III. Король Сауд заявлял, что «расценивает любую угрозу безопасности Кувейта как угрозу безопасности Саудовской Аравии»[729]. Свою поддержку Кувейту выражали ЛАГ и ОАР, назвавшие «действия Касема странными и непонятными». Официальный Тегеран, также поддержавший Кувейт, заявил о необходимости скорейшей локализации конфликта[730].

Отреагировали на начало кризиса и в Лондоне. Комментируя сложившуюся ситуацию, Э. Хит заявил, что рассматривает иракско-кувейтский конфликт как межгосударственный конфликт двух независимых государств Персидского залива.

По мере развития кувейтского кризиса и на фоне подчеркнуто спокойных заявлений официальных лиц Форин-Офиса британская пресса начала бить тревогу. В обзорной статье от 28 июня 1961 г. The Times писала: «Иракизация Кувейта будет иметь для Британии даже более пагубные последствия, чем имела в свое время национализация Суэцкого канала. Но последствия будут печальными не только для экономики Великобритании. Аннексия Кувейта Ираком развяжет руки Саудовской Аравии, претендующей не территории Катара, Дубая и ряда других княжеств»[731].

В этот же день, выступая перед членами палаты общин, Э. Хит заверил оппозицию, что «в случае если Лондон решит применить силу, кабинет проведет все необходимые консультации с США»[732]. Вечером того же дня глава Форин-офиса Д. Хьюм[733] обратился к госсекретарю Д. Раску «за поддержкой на тот случай, если Великобритания предпримет ряд упредительных шагов в зоне Персидского залива». В письме к госсекретарю Д. Хьюм сообщал и о том, «что в данный момент британская сторона не располагает достоверными данными о планах Касема», но подчеркивал, что «начинать действовать надо уже сейчас, так как атаки со стороны этого безумца (генерала Касема. – А.У.) исключать нельзя»[734]. Хотя Вашингтон не давал событиям Кувейтского кризиса официальной оценки, на уровне глав внешнеполитических ведомств американская сторона гарантировала Лондону «полную поддержку британских действий». Таким образом, на глобальном уровне Англия могла чувствовать себя относительно уверенно – поддержка лидера западного мира была обеспечена.

Защитить свой «тыл» Лондон желал и на региональном уровне. Участие Саудовской Аравии в операции по упреждению действий генерала Касема в этом контексте имело крайне важный аспект. В послании госсекретарю Раску британский министр иностранных дел Д. Хьюм писал: «Поскольку Кувейт еще не стал членом ООН, считаю необходимым начать операцию против Касема с выступления арабского государства»[735]. Д. Хьюм фактически просил Госдепартамент об оказании давления на Эр-Рияд для того, чтобы избежать недовольства со стороны лидеров арабского мира и обвинений Лондона в неоколониальных планах.

Вечером 29 июня, ссылаясь на устав ЛАГ, в сторону границы с Кувейтом начали движение вооруженные силы Саудовской Аравии. В условиях начала кризиса действия дома Саудитов прямо говорили о желании последних закрепить консервативный статус-кво в Заливе и пресечь любые попытки Ирака вторгнуться в их региональную сферу влияния.

Тем временем в Уайтхолле шло обсуждение возможных действий английской стороны в сложившихся условиях. Ситуация осложнилась тем, что от Кувейта так и не было получено официальной просьбы об оказании военной помощи. И хотя информагентства распространили просьбу Кувейта о помощи к мировому сообществу еще 26 июня, Даунинг-стрит ожидала от Абдаллы III запроса о помощи в рамках 4-й статьи меморандума об англо-кувейтском сотрудничестве от 19 июня 1961 г.

29 июня в Лондон доставили оперативные сведения о том, что «существуют все признаки начала военного вторжения иракских сил в Кувейт 1 июля»[736]. Такая ситуация требовала от кабинета скорейшего принятия мер. Форин-офис направляет в Кувейт срочную шифрограмму о намерении оказать этой стране военную помощь. Параллельно по распоряжению Г. Макмиллана министр обороны адмирал Маунтбеттен приводит в состояние 12-часовой боевой готовности силы ВМФ Великобритании[737].

Утром следующего дня Д. Хьюм направляет повторную шифрограмму политическому советнику Великобритании в Кувейте с просьбой «донести до правителя всю серьезность происходящего на иракско-кувейсткой границе». «Промедление, – говорилось в шифрограмме, – приведет к тому, что иракские войска смогут войти в Кувейт в течение нескольких часов»[738]. Вторая шифрограмма возымела успех – сигнал из Лондона был услышан. Это запустило механизм политического и военного планирования британских действий в Персидском заливе.

Вечером 30 июня кабинет Макмиллана собирается на срочное совещание, посвященное обсуждению плана военной операции Великобритании в зоне иракско-кувейтского конфликта с кодовым названием «Vantage» («Преимущество»).

Позже Г. Макмиллан писал в своем дневнике: «Кабинет возложил финальное решение на мои плечи»[739]. Больше всего в тот момент глава кабинета боялся предаться нервозности, которая сопровождала английский истеблишмент в момент принятия решений о начале войсковой операции в ходе Суэцкого кризиса 1956 г. и Ливанского кризиса 1958 г.[740]. К тому же главу Великобритании волновала и реакция английской общественности. Макмиллан писал в своих мемуарах: «Объявление о начале третьей за последние пять лет интервенции могло разделить общество на два лагеря»[741].

Проведение операции в зоне Персидского залива находилось в ведении Штаба ближневосточного командования войск Ее Величества в Адене. Оно представляло собой группировку военно-воздушных и сухопутных войск во главе с маршалом Ч. Элворзи. В случае нехватки сил пехоты Генеральный штаб мог перебросить в зону конфликта войска, расквартированные в Кении[742].

Утром 1 июля Форин-офис публикует заявление, в котором говорится: «В связи с обязательствами, взятыми Великобританией перед правителем Кувейта, и в связи с ситуацией, сложившейся в Ираке, Лондон незамедлительно направляет в Кувейт британские военные силы»[743]. В этот же день министерство обороны Великобритании проинформировало ООН, что «по запросу кувейтской стороны английские войска проведут высадку на территории независимого государства Кувейт»[744].

Еще вечером 30 июня в зону Персидского залива была стянута часть британских сил, направлявшихся в Кувейт. На аэродромах Бахрейна совершили посадку несколько самолетов ВВС Великобритании, расквартированных в ФРГ и Родезии. Из Кении на транспортных самолетах переброшена 24-я пехотная бригада. 1 июля в зону Персидского залива вошел главный авианосец ВМФ Великобритании HMS Bulwark. В тот же день к ним присоединился 45-й батальон морской пехоты, расквартированный на британской военной базе в Адене.

В этот же день Кувейт направил запрос о рассмотрении «агрессивных планов Ирака в отношении Кувейта» в СБ ООН. Иракское правительство в свою очередь направило в Совет Безопасности аналогичный запрос «в отношении военных маневров Великобритании в зоне Персидского залива, которые напрямую угрожают безопасности Ирака»[745].

Работу над запросами сторон СБ ООН начал 2 июля 1961 г., что перевело кризис в фазу локализации. С этого момента рассмотрение «кувейтского вопроса» находилось в руках многостороннего органа СБ ООН, что уводило от Лондона обвинения в «империалистических замыслах» и, самое главное, de facto сводило вероятность лобового столкновения Великобритании с силами панарабизма практически к нулю.

После того как британская сторона провела перегруппировку сил в зоне Персидского залива и начала планомерную высадку своих войск на территории Кувейта, британский Форин-офис и Госдепартамент продолжили обмен мнениями о ситуации, сложившейся на иракско-кувейтской границе. Основной вопрос в тот момент заключался в том, насколько реальной была угроза, исходившая от генерала Касема. 2 июля 1961 г. Дуглас Хьюм писал госсекретарю Раску: «Генерал Касем обладает достаточными силами для проведения операции в районе иракско-кувейтской границы. Но в данный момент время работает уже против него. Все зависит от событий ближайших 48 часов»[746].

Вопросы о целесообразности британских действий к правительству Макмиллана имела и оппозиция в парламенте. Выступая 3 июля в палате общин, премьер-министр заявил, что «29–30 июня правительство получило достаточное количество информации о высокой вероятности агрессивных действий со стороны Багдада. Бездействие правительства привело бы к неминуемой гибели дружественного кувейтского режима»[747]. Но уже на состоявшемся после заседания палаты общин совещании членов кабинета Д. Хьюм констатировал, что «в данный момент нет явных признаков того, что генерал Касем намеревается осуществить какую-либо военную операцию в зоне Залива»[748].

Рассматривая позицию, с которой лейбористы выступили в дни кризиса, правомернее говорить о том, что политический класс Великобритании встретил Кувейтский кризис единодушно. В ежегодном докладе лейбористской партии говорилось: «Партия поддерживает действия правительства Ее Величества по направлению в зону Кувейта британских войск»[749].

Отсутствие прямых свидетельств военной угрозы Кувейту со стороны Ирака свидетельствует не только о «полицейской», но и о «статусной» природе британской интервенции в зоне конфликта. «Психологическая травма», полученная Лондоном в ходе Суэцкого кризиса 1956 г., оставляла британскому истеблишменту в условиях кризиса чрезвычайно малое пространство для маневра, но главное, делала пресечение всех последующих конфликтов в зоне Персидского залива «вопросом чести». В условиях стремительного ослабления британских позиций в масштабах всей системы международных отношений «маленькая война» превращалась не только в «акт по наведению порядка», но и в серьезный ресурс по поддержанию внешнеполитического имиджа Англии[750].

Аргументация Г. Макмиллана о желании Лондона «сыграть с Касемом на опережение» в конкретных условиях Кувейтского кризиса выглядит не совсем убедительно; корректнее говорить о психологической ловушке, в которой оказался кабинет Макмиллана. Начало британской операции фактически полностью отвергало публичную дискуссию о существовании или отсутствии агрессивных планов у правительства Касема. Воспользовавшись громким заявлением генерала Касема, сделанным им 25 июня, Лондон фактически не оставлял себе другого пути, как начать военную операцию в зоне Персидского залива.

6 июля СБ ООН, после четырех дней работы над запросами Кувейта и Ирака, подготовил к голосованию две резолюции, носившие название «британской» и «советской». Ни одна из них не отрицала суверенный статус Кувейта как независимого государства. Первая настаивала на том, что безопасность Кувейта должна быть гарантирована военным присутствием британских сил на кувейтской территории[751]. Советская сторона и ОАР требовали отказа от «пушечной дипломатии» и незамедлительного вывода английских войск из зоны конфликта с последующей их заменой на интернациональный корпус под эгидой ООН или ЛАГ. Как заявлял советский представитель в СБ ООН В. А. Зорин, «английские доводы об отпоре агрессии со стороны Ирака совершенно несостоятельны, так как никаких войск Ирака на территории Кувейта нет»[752].

В итоге при голосовании проект английской резолюции получил семь голосов – Великобритании, Франции, США, Турции, Либерии, Чили и Тайваня; три делегации – Цейлона, Эквадора и ОАР – воздержались, СССР воспользовался правом вето и проголосовал «против». За проект ОАР – СССР поданы три голоса – ОАР, СССР и Цейлона, остальные делегации воздержались. Этот проект резолюции был также отклонен, как не набравший необходимого кворума в семь голосов.

Несмотря на то что «кувейтский вопрос» не был решен в рамках ООН, британский истеблишмент уже через три дня после провала голосования нашел новое решение вопроса о статусе Кувейта. 10 июля на заседании палаты общин лейборист Дж. Четвинд озвучил «возможность решения проблемы безопасности Кувейта путем привлечения широкого числа арабских стран в рамках ЛАГ»[753]. Передавая решение кувейтского вопроса в региональную организацию, Лондон дистанцировался от сложных внутриарабских противоречий, выбрал позицию наблюдателя, что, однако, никак не противоречило долгосрочным интересам Великобритании в регионе.

Через две недели, 20 июля 1961 г., ЛАГ официально принял Кувейт в члены организации. В сложившихся условиях ЛАГ берет на себя посредническую функцию в отношениях Кувейта и Ирака. Пункт 1 декларации о вступлении Кувейта в ЛАГ оговаривал «скорейший вывод британских войск с кувейтской территории при официальном отказе иракского правительства от силовых притязаний на Кувейт»[754].

В этот же день в Багдаде на встрече главы Ирака Г. А. Касема и посла Великобритании в Ираке сэра Х. Тревельяна стороны объявили о полной нормализации отношений. Давая комментарии прессе, генерал Касем заметил, что «отдает себе полный отчет в заинтересованности саудовской стороны именно в такой локализации кризиса», что «явно обнаруживает желание саудовской стороны доминировать в регионе»[755]. Такое заявление генерала Касема подчеркивало существование в зоне Персидского залива очевидного антагонизма Ирака и Саудовской Аравии. В перспективе передача «кувейтского досье» в руки сугубо арабских государств позволила осуществить вывод британских войск с территории Кувейта и заменить их на международный корпус Арабских сил сдерживания (Arab Deterent Force), сформированного на базе ЛАГ. Этот шаг сделал конечную фазу локализации Кувейтского кризиса внутриарабским вопросом. Постепенный вывод британских войск с территории Кувейта начался в сентябре 1961 г. и полностью завершился в начале 1962 г.

Как писал американский еженедельник US News and World Report, «проведя войсковую операцию в Заливе, Англия показала, что способна защищать свои инвестиции с решимостью не меньшей, чем осенью 1956 г. во время Суэца»[756]. Такова ли была ситуация в действительности? Каков был реальный потенциал конфликта? Полагаем, что Кувейтский кризис качественно отличался от ближневосточных событий осени 1956 г.

Тактика Великобритании в условиях Кувейтского кризиса 1961 г. полностью соответствовала стратегическим интересам и потенциальным возможностям Великобритании в регионе в начале 1960-х гг. Приняв курс на «отказ от излишних обязательств», Лондон сознательно перешел на компромиссный вариант отстаивания своих государственных интересов в зоне Персидского залива и Аравийского полуострова. Реальное соотнесение своих возможностей в регионе и исторических амбиций «главного игрока» в арабском мире позволили британской стороне быстро и эффективно локализовать кризис. «Умеренная достаточность» (reasonable sufficiency) – термин, которым британские газеты называли курс Макмиллана во внешней политике. Приоритет, отданный Лондоном политико-дипломатическим средствам в ходе урегулирования конфликта, демонстрировал этот курс на деле.

Кувейтский кризис стал «первой проверкой» состоятельности британского курса «к Востоку от Суэца». Особенность Кувейтского кризиса 1961 г. обусловлена сразу несколькими качественно новыми по сравнению с 1950-ми гг. факторами: началом постепенного ухода из региона Великобритании, повлекшего образование временного вакуума силы в зоне Залива. На повестке дня встал вопрос о выработке английской и американской сторонами «особых условий игры» в регионе, при которых Англия удерживала бы за собой «полицейские» функции в регионе.

В условиях 1961 г. уход британских войск из Кувейта не менял самой основы стратегического присутствия Великобритании «к востоку от Суэца». В рамках обеспечения собственного присутствия в Персидском заливе Лондон продолжал удерживать за собой военные базы на Кипре, в Адене, Бахрейне, на территории арабских эмиратов (будущих ОАЭ, основанных в 1971 г.), а также на восточном побережье Африки в Кении.

Экономические интересы, а именно присутствие британского нефтяного капитала в Ираке и Кувейте, в результате Кувейтского кризиса также не были подорваны. Желание Лондона и Багдада нормализовать отношения в заключительной фазе кризиса говорило о взаимной заинтересованности сторон в сотрудничестве и лишь в очередной раз демонстрировало нежелание генерала Касема «перегнуть палку» в оказании давления на Кувейт.

Однако даже более трезвый подход кабинета Макмиллана к возможностям Англии на внешнеполитической арене, желание избежать лобовых столкновений с арабскими радикалами никак не могли застраховать от конфликтных проявлений панарабизма. Кувейтский кризис, в значительной степени порожденный грозной риторикой генерала Касема, можно отнести именно к такого рода проявлениям. Отреагировав на нее, британцы фактически не оставили себе другого пути, как начать военную операцию в зоне Персидского залива, которая подтверждала желание Лондона сохранить за собой статус силового игрока в регионе, что на фоне реального ухода из Персидского залива выглядело как мера поддержания собственного внешнеполитического имиджа. Страх повторения ошибок Суэцкого кризиса 1956 г. сформировал британскую модель восприятия кризисных явлений на периферии системы.

Действия генерала Касема в ходе кризиса свидетельствуют не только о желании Багдада оказать давление на правительство Великобритании с целью упрочения своих позиций в диалоге с нефтяным концерном IPC, но и о попытке пересмотра регионального баланса сил в зоне Персидского залива. События Кувейтского кризиса 1961 г. продемонстрировали, что в условиях усиления внутрирегионального напряжения малые княжества Персидского залива и особенно богатый нефтью Кувейт могут стать «разменной монетой» в борьбе за региональное лидерство между Багдадом и Эр-Риядом. Политическая помощь Кувейту, оказанная Саудовской Аравией, свидетельствовала не только о желании консервативных сил арабского мира сдержать режима Касема, но и сохранить консервативный статус-кво в регионе.

Стремление Кувейта войти в состав ЛАГ сыграло важную роль в разрешении Кувейтского кризиса. Сам факт оказания помощи Кувейту со стороны арабских государств (пусть и в фазе локализации конфликта) предавал событиям июня – июля 1961 г. особое значение. Частичное вовлечение в конфликт региональных игроков позволило Лондону трансформировать Кувейтский кризис в интернализированный конфликт с участием международного корпуса Арабских сил Сдерживания.

Кувейтский кризис 1961 г. стал одним из малых кризисов на периферии системы международных отношений 1960-х гг., однако в масштабах политического процесса в зоне Персидского залива и стран Аравийского полуострова он оказался одним из определяющих. Заложив базис иракско-кувейтского конфликта в Новейшее время, события июня – июля 1961 г. дали британской стороне еще один повод для размышлений о тактике собственных действий в регионе в целом. Усвоив «уроки Суэца», британский истеблишмент вновь столкнулся с необходимостью корректировки собственных внешнеполитических шагов в регионе Персидского залива, учитывая теперь уже и «уроки Кувейта».

Для советско-иракских отношений Кувейтский кризис стал первым серьезным поводом проверки на прочность двусторонних отношений. Поддержка Москвы не могла остаться незамеченной. 5 августа 1961 г. генерал Касем направляет Н. С. Хрущеву письмо, в котором говорит, что «существующие между нашими странами узы дружбы и сотрудничества основаны на взаимном уважении и плодотворном сотрудничестве»[757]. В ответном письме на имя Касема Хрущев писал: «Мы внимательно присматриваемся к нынешнему правительству США и его первым шагам. <…> Было бы, конечно, горько потерять надежду на то, что новый президент захочет и сумеет повернуть руль политики США к мирным берегам»[758]. События Кувейтского кризиса способствовали сближению СССР и Ирака. Даже на фоне пропагандистской волны в советской и иракской прессе база для сотрудничества, безусловно, была.

3 декабря 1961 г. генерал Касем направляет советскому послу в Ираке М. Яковлеву письмо, в котором благодарит СССР за действия в ходе Кувейтского кризиса. «Мы знаем, что британский империализм строит против нас свои заговоры. И делает это из Кувейта. Но он будет разбит. Я благодарю господина Хрущева за позицию СССР, взятую Москвой в дни кувейтских событий»[759]. В лице министра иностранных дел Ирака Хашима Джавада иракская сторона писала, что, «применив вето, Советский Союз вновь доказал, что является единственной великой державой, которая использует право вето в соответствии с объективными причинами. <…> СССР доказал, что освободившиеся народы понимают стремление колонизаторов создать несущественные государства из шейхств и насаждать правителями в них разложившихся шейхов, чтобы сохранять свои военные и нефтяные интересы на Аравийском полуострове»[760].

Переход региона в «подвижное состояние» вернул к жизни застарелые внутриарабские споры с участием большего числа региональных игроков, прежде всего Саудовской Аравии. Действия «консервативных режимов» Персидского залива были обусловлены не только идеологическими мотивами. Официальный Эр-Рияд имел прямой экономический интерес в сдерживании генерала Касема. Начиная с 1950-х гг. Саудовская Аравия вела разработку нефти в кувейтско-саудовской нейтральной зоне. Пересмотр соглашения с Кувейтом, который мог бы произойти в случае присоединения Кувейта к иракской провинции Басра, никак не устраивал правящий дом Саудитов.

Рубеж конца 1950-1960-х гг. был важнейшим периодом с точки зрения определения отношений Саудовской Аравии со странами Запада, Великобританией и в частности, с США. Импульс, заданный в этот период, стал определяющим на последующие десятилетия.

Уже к концу 1950-х гг. очевидное ослабление позиций Англии на Ближнем Востоке ставит перед саудовской династией вопросе о выборе нового внешнеполитического партнера. На эту роль недвусмысленно претендовали США. Понимая, что для ведения полностью самостоятельной игры нет возможности, саудовский монарх начинает разыгрывать карту англо-американских противоречий. Катализатором событий стали события Суэцкого кризиса 1956 г., а также революция в Ираке в 1958 г.

Свержение правящего монархического дома в проанглийском Ираке в июле 1958 г. еще больше убедили Саудитов в правильности выбранного курса на стратегическое партнерство с США. Революция в Ираке стала поворотным моментом для всех региональных игроков. С одной стороны, события июля 1958 г. подстегнули и без того растущую волну панарабизма в регионе, а с другой – заставили лояльные Западу режимы задуматься о том, кто их главный внешнеполитический партнер: ослабевающая Великобритания или Соединенные Штаты, которые с каждым годом лишь наращивали свое присутствие в регионе.

Стремительное сближение Соединенных Штатов и Саудовской Аравии в конце 1950-х гг. имело серьезную политическую и экономическую базу. Уже в конце Второй мировой войны США сделали первую заявку на установление прочных отношений с Саудовской Аравией.

С 1943 г. Саудиты начали получать американскую военную помощь, но поворотным событием на уровне двусторонних отношений стала встреча президента США Франклина Д. Рузвельта и короля Сауда, которая состоялась 14 февраля 1945 г. на борту американского эсминца «Куинси», пришвартованного у берегов Египта. Как писал в мемуарах сын Рузвельта Эллиот, «Ибн Сауд впервые выехал за пределы своего королевства. Отец и его спутники могли видеть шатер, раскинутый на палубе для того, чтобы король мог спать на открытом воздухе»[761]. На встрече лидеры двух стран обсудили послевоенное устройство Ближнего Востока. Эта же встреча дала старт военно-политическому сотрудничеству США и Саудовской Аравии.

С 1943 г. американцы владели военно-воздушной базой Дахран, которая автоматически стала самой большой точкой дислокации войск США в регионе Ближнего Востока и стран Аравийского полуострова. К началу 1950-х гг. группировка ВВС США, включая бригады быстрого реагирования и военно-транспортные части, равнялась 54 группам по всему миру[762].

27 июня 1953 г. в связи с истечением срока пользования военно-воздушным аэродромом Дахран США и Саудовская Аравия подписали Соглашение о военном содействии (так называемое the Mutual Defense Assistance Agreement), по условиям которого американская сторона получала право пользования военным объектом в обмен на подготовку саудовской армии по программе United States Military an Training Mission (USMTM). Срок аренды базы продлевался на пять лет. Дахран становился штаб-квартирой американских советников. Джидда и Эт-Таиф стали центрами подготовки ВВС Саудовской Аравии. Расширение деятельности американских военных специалистов фактически означало вытеснение из Саудовской Аравии англичан, которые с 1947 г. также обучали саудовских солдат. При непосредственном содействии со стороны США еще в 1952 г. в саудовской армии был принят план модернизации. В этот период Соединенные Штаты предоставили Саудитам 9 бомбардировщиков Б-26, 12 истребителей Ф-86, учебные самолеты Т-33А и транспортники C-123.

По мере усиления региональных противоречий между насеровским Египтом и монархической Саудовской Аравией увеличивались и поставки в страну американского вооружения. Новое соглашение было заключено в апреле 1957 г. Согласно его условиям американская сторона расширяла масштабы обучения военного персонала, а также начинала создание современной военной инфраструктуры.

На экономическом уровне частный американский капитал стал проникать в экономику Саудовской Аравии гораздо раньше, еще в 1933 г., когда ряд американских компаний получил концессии на добычу нефти на территории королевства.

На государственном уровне активизация экономических отношений произошла уже после окончания Второй мировой войны. Первый американский заем королевству вне рамок ленд-лиза был предоставлен еще в апреле 1945 г. Начиная с 1952 г. по 4-му пункту «программы Трумэна» США обязались оказывать Саудовской Аравии содействие в развитии сельского хозяйства, транспорта и природных ресурсов (1,7 млн долл., по саудовским данным).

Столь значительная активизация американо-саудовских отношений как на политическом, так и на экономическом уровне не могла не беспокоить «старожила» в этом регионе – Великобританию.

История военного сотрудничества Саудовской Аравии и Великобритании началась еще в период Первой мировой войны, когда в 1914 г. Саудиты получили партию военной помощи со стороны Великобритании. К началу послевоенного периода отношения Великобритании и Саудовской Аравии – это давние партнерские отношения и череда взаимных территориальных споров.

Некогда «английское озеро», территория Персидского залива, состоявшая из подконтрольных Лондону малых княжеств, к середине 1950-х гг. – это уже пусть и стратегически ценный сектор, но приносящий Лондону массу хлопот. Саудовская Аравия в свою очередь постоянно подогревала территориальные споры с малыми княжествами Персидского залива.

Границы Саудовской Аравии с другим британскими протекторатами – Катаром, княжествами Договорного Омана, Оманом, аденскими протекторатами (впоследствии НДРЙ) и Йеменом в районе Руб-эль-Хали – не были определены и вызывали постоянные споры. В 1930-х годах, когда на большей части Аравийского полуострова была обнаружена нефть, вопрос о границах приобрел особую остроту. Принадлежность тех или иных участков пустынной территории, раньше не имевшей экономической ценности, стала предметом постоянных разногласий.

Начиная с 1946 г. серьезной проблемой становится территориальный спор между Саудовской Аравией и проанглийскими княжествами Абу-Даби и Оманом за контроль над нефтеносным оазисом Эль-Бурайми. На них претендовали княжество Абу-Даби, султанат Маскат, находившиеся под британским протекторатом, и Саудовская Аравия.

Эль-Бурайми, состоявший из девяти поселений, охватывал общую площадь около 2 тыс. кв. км. Традиционный центр пересечения караванных путей на юго-востоке Аравийского полуострова, он был присоединен к первому государству Саудитов в 1795 г. Саудиты считали, что Эль-Бурайми – часть Восточной провинции и что их господство в этой группе оазисов продолжалось 155 лет. Великобритания оспаривала их утверждения, заявляя, что период саудовского господства был лишь кратким эпизодом в истории Эль-Бурайми, а принадлежал он Абу-Даби и султану Маската.

Именно в это время на авансцену региональной политики выходит нефтяной фактор.

Конец 1950-х – начало 1960-х гг. можно считать началом эры нефти. С формированием в 1960 г. ОПЕК баррель нефти (1 баррель = 159 л) стал еще более ценным на мировом рынке. В условиях роста энергопотребления западных экономик ценность эталонной легкой аравийской нефти все возрастала.

Рост импорта нефти в странах Западной Европы за период с 1960 по 1972 г. возрос с 33 до 65 %[763]. В 1965 г. Ближний и Средний Восток стал самым крупным производителем сырья, когда добыча приблизилась к отметке 8,5 млн баррелей в сутки, превысив производство США. К началу 1960-х гг. геологоразведка показала, что на Ближнем Востоке сосредоточено 70 % запасов нефти в мире[764]. К 1960-м гг. уровень добычи нефти в регионе возрос в три с половиной раза – с 186 473 тыс. т до 659 800 тыс. т в год[765].

Даже в условиях «эры дешевой нефти» (т. е. до энергетического кризиса 1973 г.) необходимость налаживания бесперебойного экспорта нефти с Ближнего Востока была одним из основных приоритетов в политике США и Великобритании. Арабские члены ОПЕК – Саудовская Аравия, Ирак, Кувейт, Ливия – стали обладателями небывало крупных по масштабам развивающихся стран экспортных доходов.

В среднем в конце 1950-х гг. издержки производства ближневосточной нефти, включающие затраты на разведку, добычу и транспортировку нефти до порта отгрузки, составляли всего лишь 10–15 центов за баррель, в то время как в Венесуэле и США они равнялись 55 центам и 1 доллару 70 центам соответственно. Эта формула ценообразования стала одной из основных причин привлекательности Ближнего Востока и Персидского залива для западных концернов.

Со времени создания ОПЕК доминировала в мировом экспорте нефти. Вместе с тем роль отдельных членов организации в нем менялась. Увеличение доли ближневосточных и африканских экспортеров сопровождалось относительным уменьшением экспорта из латиноамериканского региона. Так, если в 1960 г. на эти два района приходилось 56,2 и 27,5 % мирового экспорта нефти, в 1974 г. их удельный вес составлял 63,15 и 6 % соответственно.

Крупнейший иностранный нефтяной оператор в регионе американский концерн АРАМКО был объективно заинтересован, чтобы контроль за оазисом Бурайми был в руках Саудитов, что давало американцам хорошие шансы получить нефтяные скважины в этом районе в свое пользование. Король Абд аль-Азиз предложил провести плебисцит в оазисах, но англичане отказались.

Англо-саудовский спор перерос в военные столкновения. В октябре 1955 г. британский экспедиционный корпус вытесняет из зоны оазиса войска Саудитов, а также в декабре того же года войска Египта и Саудовской Аравии из Низвы (Оман)[766].

Англичане утверждали, что оазис заняли не они, а вооруженные силы Абу-Даби и Маската. Саудовское правительство в ответ подчеркнуло, что между ним и Абу-Даби или Маскатом нет разногласий, но есть противоречия с британским правительством. Саудиты заявили протест, требуя вывести английские войска, а затем обратились в СБ ООН с жалобой на действия Великобритании.

США в этом вопросе встали на сторону Саудовской Аравии, но, опасаясь разрастания конфликта, выступили в качестве посредника, уговорив саудовское правительство взять обратно свой протест в ООН и возобновить переговоры с Англией[767]. В мае 1956 г. в Джидду прибыл заместитель министра иностранных дел Англии, который имел несколько встреч с принцем Фейсалом. Затем переговоры вел приехавший в Джидду английский посол. 9 ноября 1956 г. Саудовская Аравия разорвала дипломатические отношения с Великобританией и запретила ей экспортировать нефть из-за участия в тройственной агрессии против Египта в 1956 г. Таким образом, вплоть до начала 1960-х гг. Великобритания потеряла одного из ключевых партнеров на территории Аравийского полуострова.

Начиная с 1950-х гг. в англо-американских отношениях на территории Аравийского полуострова и в отношениях с Саудовской Аравией в частности все четче выступал нефтяной фактор. Именно нефтяные компании становятся одними из главных лоббистов государственных интересов западных держав в регионе.

Локомотивом и главным объектом инвестиций западного капитала, начиная еще с конца 1940-х гг., была компания АРАМКО. Созданная в 1933 г. в результате концессионного соглашения правительства Саудовской Аравии и американской нефтяной компании «Стандарт Ойл оф Калифорния», компания стремительно заняла лидирующую позицию на развивающемся нефтяном рынке Саудовской Аравии[768].

Еще в 1945 г. концерн АРАМКО открывает четыре крупных месторождения нефти – в Даммаме, Абу-Хадрии, Абкайке и Эль-Катифе. В 1951 г. был обнаружен крупнейший в мире резервуар нефти Сафания на континентальном шельфе Персидского залива. Гавар – самое большое в мире нефтяное месторождение на суше длиной около 240 км и шириной 35 км было найдено в начале 1950-х гг. В уникальных геологических структурах Саудовской Аравии нефтяники рассчитывали на новые месторождения жидкого топлива. Расширялся нефтяной порт в Рас-Таннуре (запущен в декабре 1945 г.) с суточной пропускной способностью 50 тыс. баррелей. К середине 1960-х гг. мощность нефтеперерабатывающего завода в Рас-Таннуре составляла около 15 млн т в год. Были построены еще два завода нефтепродуктов – в Джидде и Эр-Рияде[769].

Еще в годы войны участники АРАМКО подсчитали, что нефтепровод из Саудовской Аравии к Средиземному морю может сократить расходы на транспортировку нефти в Европу на треть и даже на половину стоимости перевозки танкерами. Было решено построить трубопровод из нефтяного района Абкайк в Саудовской Аравии до ливанского побережья недалеко от Сайды длиной 1712 км и мощностью 15 млн т в год. В 1950 г. построен Трансаравийский нефтепровод стоимостью 230 млн долл.

Английские компании и правительство Великобритании были бессильны помешать росту добычи нефти АРАМКО, но попытались не допустить выхода к средиземноморскому побережью американского нефтепровода, открывающего американцам возможность более быстро и дешево вывозить нефть в Западную Европу. С его постройкой англичане теряли бы часть доходов, получаемых за транспортировку на своих танкерах, а также сборы, которые уплачивались за провоз нефти через Суэцкий канал.

Быстрое развитие нефтяной промышленности в Саудовской Аравии после Второй мировой войны привело других американских игроков – СОКАЛ и ТЕКСАКО – к убеждению, что у них недостаточно средств для освоения столь гигантских месторождений, включая строительство нефтепровода. В этих условиях они привлекали к сотрудничеству «Стандард Ойл Компани оф Нью-Джерси» и «Мобил Ойл». Соглашение об их участии в АРАМКО было достигнуто в конце 1946 г.

Минимальная арендная плата для западных компаний должна была составить 2,5 млн долл. АРАМКО согласилась платить подоходный налог на все операции внутри и за пределами Саудовской Аравии, включая продажу сырой нефти, переработку, транспортировку и поставку нефти на рынок. В любом случае выплаты не должны были быть меньше 56 % ее дохода. В 1963 г. эта доля повысилась до 57 %.

Добываемая в Саудовской Аравии нефть обходилась АРАМКО примерно в 10 раз дешевле нефти, добываемой в США, и в 5 раз дешевле нефти Венесуэлы. Чистый доход АРАМКО после уплаты налогов саудовскому правительству составил в 1952–1963 гг. 2,8 млрд долл., или в среднем 57,6 % на вложенный капитал; в 1961 г. этот процент был равен 81,5. В США чистый доход составлял 10–12 % на вложенный капитал.

С усилением нестабильности на Ближнем Востоке в конце 1950-х гг. руководители АРАМКО стали понимать, что без обеспечения проамериканского режима в Саудовской Аравии благоприятные условия для эксплуатации ее нефтяных месторождений могут оказаться под угрозой. Для удержания королевства в американской орбите одних усилий и рычагов воздействия, находившихся в распоряжении АРАМКО, было мало. Потребовалось привлечение возможностей государственной машины США.

На этом фоне в конце 1950-х – начале 1960-х гг. в правящем доме Саудитов разворачивается серьезный конфликт за право возглавлять страну. Для внешних наблюдателей кризис саудовской монархии стал очевиден ко второй половине 1950-х гг. Расточительность королевской семьи привела к тому, что в 1958 г. саудовский риал обесценился почти наполовину, дефицит бюджета достиг 300 млн риалов, саудовский долг иностранным банкам (прежде всего американским) составлял около 120 млн долл., а местным банкам – несколько сотен миллионов риалов[770].

9 ноября 1953 г. умер основатель Саудовской Аравии – король Абдул-Азиз ибн Сауд, на трон восходит его сын – Сауд ибн Абдул-Азиз. Новый глава Саудовской Аравии декларировал преемственность внешнеполитического курса отца – сохранение партнерских отношений со странами Запада и укрепление отношений с монархическими режимами – Ираком и Иорданией[771].

Борьбу за власть внутри правящего дома Саудитов можно разделить на два этапа: первый (март 1958 г. – декабрь 1960 г.), который характеризовался противостоянием короля Сауда с принцем Фейсалом, когда власть переходила из рук в руки; второй – (декабрь 1960 г. – март 1962 г.) – по окончании которого Фейсал становится премьер-министром страны. Полнота исполнительной власти фактически перешла в руки Фейсала (королем Саудовской Аравии он будет объявлен 2 ноября 1964 г.)

Восхождение принца Фейсала к власти началось весной 1958 г., когда он получил посты председателя совета министров, министра финансов, министра иностранных дел и министра внутренних дел[772]. Ему была предоставлена «полная ответственность в наблюдении над осуществлением всей административной власти»[773]. Он стал также главнокомандующим ВС Саудовской Аравии. В Вашингтоне пристально следили за изменениями в руководстве Саудовской Аравии. В свою очередь и Саудовская Аравия была заинтересована в сближении с США. К этому ее подталкивали и коммерческие интересы, и конкретные события внутри региона.

Образование ОАР в составе Египта и Сирии стали поворотным моментом в этом процессе. Опасения, что следующим объектом насеровской экспансии может быть Саудовская Аравия, заставляли монарха искать помощь извне. США охотно ответили на его призывы. 6 марта 1958 г. СНБ провел специальное заседание, на котором обсуждались отношения ОАР и Саудовской Аравии. Как заметил госсекретарь Дж. Ф. Даллес, «король Сауд страшно обеспокоен последними событиями вокруг Египта. <…> Последние события, – продолжал Даллес, – это уже серьезный тренд, который может опрокинуть и прозападные режимы в Ираке и Иордании и привести в этот нефтяной регион Советы»[774].

Уже 10 марта Госдепартамент направляет в посольство США в Джидде телеграмму за подписью Гертера, в которой излагаются основные мысли для устной беседы с королем Саудом. Послу США нужно было заверить короля Сауда в поддержке со стороны США[775]. Прямо не шла речь о помощи, которую в случае обострения ситуации США готовы были оказать Саудитам, но, учитывая двустороннее военное соглашение, а также наличие американской базы ВВС в Дахране, этот посыл читался между строк.

26 марта 1958 г. в Вашингтоне проходит важная встреча госсекретаря Даллеса и Абдула Рамаза Аззама, специального посланника короля Сауда, на которой стороны обсуждали механизмы оказания помощи США Саудовской Аравии. Аззам заявил, что «последние события (затяжной ближневосточный кризис. – А.У.) тревожат короля и саудовскую элиту, впрочем, в Саудовской Аравии переворот не может случиться вот так, среди ночи. Саудовская Аравия стабильное государство»[776]. По мнению Аззама, внешнее давление, которое на короля оказывает пропаганда ОАР, создает благоприятную почву для притязания на власть со стороны других влиятельных наследников, особенно принца Фейсала. Впрочем, добавил Аззам, король Сауд продолжает удерживать за собой все бразды власти[777].

Борьба за власть в правящем доме Саудитов привлекает все больше внимания со стороны Вашингтона. 27 марта 1958 г. СНВ провел специальное заседание, на котором глава ЦРУ Аллен Даллес информировал коллег: «Фейсал является проамериканским политиком и откровенным антикоммунистом»[778]. Президент и вице-президент также положительно высказались на этом заседании о принце Фейсале. Так, начиная с конца марта 1958 г. принц Фейсал не только попадает в поле зрения Вашингтона, но и начинает рассматриваться как полноценная политическая фигура.

8 апреля 1958 г. ЦРУ составляет специальный доклад «О последствиях изменений в Саудовской Аравии». Как писали аналитики, «последние события и усиление позиций принца Фейсала – это серьезная тенденция. Усиление Фейсала пока не привело к институциональному изменению правительственных функций внутри кабинета. Тем не менее уже в скором времени можно ожидать изменения курса Саудовской Аравии на Ближнем Востоке, что будет связано именно с фигурой Фейсала. Он начнет оказывать большее воздействие на США в вопросе об оазисе Бурайми и давить на различия в англо-американских отношениях в зоне Персидского залива»[779].

В Вашингтоне Фейсала воспринимают как лидера новой формации. 28 мая 1958 г. в записках сотрудников аппарата Белого дома, приготовленных для президента Эйзенхауэра, значилось: «Последние изменения в кабинете – это движение в сторону модернизации и реформ. Фейсал продолжит традиционную для Саудитов политику нейтралитета, что, впрочем, не отменяет дальнейшего давления на концерн АРАМКО в вопросе о распределении прибылей»[780].

24 марта 1958 г. группа принцев во главе с Фахдом ибн Абдаль-Азизом вручила королю ультиматум, требуя передать власть Фейсалу. Они также настаивали на том, чтобы казна была ограждена от расхищений, наиболее одиозные советники короля сняты, а братья короля Сауда уравнены в правах с его сыновьями. Сауд попытался обратиться за помощью к американцам, но не встретил поддержки. Имея против себя большинство клана Саудидов, король не нашел опоры и в армии. В такой обстановке он был вынужден принять ультиматум принцев[781].

Королевским декретом, опубликованным 31 марта 1958 г., председателю совета министров была предоставлена «полная ответственность в наблюдении над осуществлением всей административной власти в том, что касается внешних и внутренних, а также финансовых дел». Принц Фейсал стал также главнокомандующим вооруженными силами Саудовской Аравии.

Политическая «мимикрия» наследного принца, выдававшего себя за националиста и сторонника преобразований, оказалась столь успешной, что первая реакция западных средств информации на события в Саудовской Аравии была отрицательной. «Этот шаг, – писала 25 марта 1958 г. газета New York Harold Tribune, – представляет собой тяжелый удар по позициям Запада на Среднем Востоке». Возможно, эта оценка была и намеренной дезинформацией. Через некоторое время госсекретарь США Даллес заявил, что приход к власти правительства Фейсала говорит о «нормальном ходе событий», который «не вызовет изменений в саудовско-американских отношениях»[782].

Еще в 1957 г. Саудовская Аравия стала членом Международного валютного фонда. По совету его экспертов в июне 1958 г. Фейсал принял программу финансовой стабилизации. Она предусматривала сокращение расходов государства до уровня доходов, проведение реформы валютной системы, ограничение расходов импорта продовольствия, текстиля и лекарств. Было решено прекратить строительные работы в нескольких королевских дворцах, на год запретить импорт автомобилей. Правительство резко уменьшило расходы на экономическое развитие страны, просвещение, здравоохранение. В 1959 г. государство прекратило выделять средства на развитие промышленности и сельского хозяйства.

Была произведена девальвация риала – доллар стал равен 4,5 риала, а не 3,75, как ранее. Золотое содержание риала было установлено приблизительно 0,2 г. В начале 1960 г. в стране введен единый валютный курс вместо существовавших ранее официального обменного курса и курса «свободного рынка».

К 1960 г. золотой запас и резервы свободно конвертируемой валюты увеличились в несколько раз. Улучшение платежного баланса позволило правительству отменить в начале 1960 г. наиболее важные ограничения на импорт, обмен валюты и вывоз капиталов за границу. Политика экономии, однако, привела к замедлению коммерческой деятельности, прекращению общественных работ, резкому росту безработицы.

Неудивительно, что в стране продолжал разгораться внутридинастический конфликт. В нем появился новый фактор – группа молодых эмиров из клана Саудидов, находившихся под влиянием насеровской пропаганды и призывавших к действенным, а не косметическим реформам. Именно с ними король Сауд и установил связи, в осторожной форме пообещав поддержку. Он, правда, избегал конкретных обязательств, ибо сам не являлся сторонником реформ и, кроме того, опасался оттолкнуть от себя улемов[783].

В августе – начале сентября молодые эмиры представили королю проект конституции. Сауд отклонил его, как слишком радикальный, но постарался сохранить связи с реформаторами.

18 декабря 1960 г. Фейсал направил королю проект королевского декрета о бюджете. Сауд отказался подписать его под предлогом отсутствия деталей. В тот же вечер Фейсал направил письмо протеста королю, в котором заявил: «Так как я не в состоянии продолжать выполнять свои функции, я прекращаю пользоваться властью, возложенной на меня». Впоследствии Фейсал и его сторонники утверждали, будто бы письмо наследного принца не было заявлением об отставке, это слово не упоминалось. Видимо, Фейсал рассчитывал на отступление короля, но Сауд решил интерпретировать слова «прекращаю пользоваться возложенной на меня властью» как отставку.

21 декабря король Сауд принял «отставку» Фейсала, а следовательно, и всего правительства, возложил на себя функции главы кабинета и назначил новых министров. С этого момента начинается второй этап борьбы за власть внутри правящего королевского дома, продолжавшийся вплоть до марта 1962 г.

Возвращение короля Сауда к власти в декабре 1960 г. означало временное возрождение антизападных настроений периода 1954–1956 гг. Подозрительность самого Сауда по отношению к американцам сочеталась с национализмом «свободных эмиров». В марте 1961 г. Саудовская Аравия информировала США, что она не возобновит соглашения о военно-воздушной базе в Дахране, которое истекало через год. Король Сауд заявил, что главной причиной этого была помощь США Израилю. 2 апреля 1962 г. США передали базу в Дахране саудовскому правительству, которое получило один из самых крупных в мире аэропортов. Впрочем, примерно через полгода американские военнослужащие снова появились здесь в связи с событиями в Йемене.

Новый кабинет короля Сауда «без Фейсала» сформирован 21 декабря 1960 г. с участием группы «молодых эмиров» – реформаторов, сторонников насеровских идей, главой которых стал принц Таляль ибн Абдул-Азиз.

Впервые в истории 6 из 11 министров не были членами королевской семьи. В состав кабинета вошли принц Таляль, получивший портфель министра финансов, и принц Мухаммед ибн Сауд, ставший министром обороны. Сторонники Таляля получили портфели министерства внутренних дел и коммуникаций. Состав нового кабинета министров Саудовской Аравии давал повод прессе рассуждать о «покраснении Саудитов». Однако на практике внешнеполитический курс Эль-Рияда не претерпел принципиальных изменений.

В правящем клане Саудидов сложилось три центра, борьба между которыми продолжала оставаться главной чертой политической жизни Саудовской Аравии весь 1961 г. Переходы из одного лагеря в другой были обычны[784].

Группа Фейсала сосредоточила атаки на Таляле, избегая затрагивать короля. Тайные и открытые сторонники Фейсала внушали королю, что нововведения погубят его, предостерегали против новых министров. Одновременно они саботировали мероприятия «свободных принцев». В своих действиях консервативные принцы из клана Саудидов и высшие чиновники блокировались с религиозными кругами, опасавшимися, что реформы приведут к уменьшению роли улемов в стране.

Попытки Таляля навести порядок в финансах натолкнулись на сопротивление Сауда и придворных, которые вернулись к власти отнюдь не для того, чтобы ограничивать свои аппетиты. В воспоминаниях Таляль писал, что король принимал участие в спекуляциях землей, наносивших ущерб государственным финансам, захватывал долю в подрядах, сдаваемых правительством, получал большие денежные суммы по фальшивым распискам, действуя через чиновников министерства финансов. Предложение Таляля национализировать частную электрическую компанию в Эр-Рияде, чтобы получить дополнительные доходы, было отклонено Саудом. Группа Фейсала использовала эту попытку для разжигания неприязни к Талялю и другим «свободным принцам» в коммерческих кругах, распространяя слухи, будто Таляль собирается национализировать промышленные предприятия и торговые компании.

В марте 1961 г. Саудовская Аравия информировала Вашингтон о том, что намерена возобновить соглашение о военно-воздушной базе Дахран, истекавшее в апреле 1961 г. Официальный Вашингтон заявил, что «продление срока пользования Соединенными Штатами базой Дахран является знаком продления американо-саудовского сотрудничества»[785].

13 февраля 1961 г., через полмесяца после вступления в Белый дом администрации Джона Кеннеди, США и Великобритания провели секретные переговоры по спектру ближневосточных вопросов. Именно эти переговоры дали импульс англо-американскому сотрудничеству в регионе Ближнего Востока и Персидского залива при Кеннеди – Макмиллане.

Британская сторона во главе с послом Великобритании в США лордом Висконтом Сэмуэлом Худом подчеркивала, что в течение прошедших пяти лет после Суэцкого кризиса политика Лондона и Вашингтона на Ближнем Востоке и зоне Персидского залива четко координировалась, чего Лондон ожидал и впредь[786].

Отдельным пунктом обсуждения были перспективы развития ситуации в зоне Персидского залива. Лорд Худ заверил американскую сторону в необходимости присутствия Великобритании в зоне Персидского залива, где политика Лондона в текущий момент переживала изменения в сторону демократизации[787].

21 марта специальный посланник госсекретаря Люциус Бэтл отправил на имя специального помощника президента Ральфа Дангана меморандум, посвященный перспективам продления договора на пользование Соединенными Штатами военно-воздушной базой Дахран. В результате встречи посла США в Саудовской Аравии Хита с королем Саудом саудовская сторона заявила, что готова продлить контракт на пользование базой в апреле 1962 г.

Кроме внешней стороны вопроса – продления права пользования базой Дахран – американо-саудовские переговоры имели важное значение для внутриполитической борьбы в верхушке правящего дома Саудитов. Этим переговорам предшествовала секретная телеграмма посла Саудовской Аравии в Госдепартамент, в которой утверждалось, что сговорчивость саудовской стороны обусловлена желанием короля Сауда оказать противодействие собственной внутренней оппозиции в верхах. Желание короля Сауда прийти к быстрому соглашению по вопросу базы Дахран должно было рассматриваться Вашингтоном как знак к продолжению двустороннего сотрудничества[788].

В ответ на действия короля Сауда официальный Вашингтон заявляет: «Продление срока пользования Соединенными Штатами базой Дахран является знаком продления американо-саудовского сотрудничества. Саудовская сторона, традиционно испытывающая опасения относительно воздействия арабского национализма, вновь предоставила в пользование базу Дахран»[789].

На состоявшейся 7 июля 1961 г. в Вашингтоне встрече президента Кеннеди и саудовского посла в Вашингтоне шейха Абдуллы аль-Хаялла, последний заверил лидера США в том, что «по мнению правительства Саудовской Аравии, между нашими странами не существует никаких проблем»[790]. Кеннеди в свою очередь, заявил что США намерены выполнить свои обещания в вопросе поставок вооружений в Саудовскую Аравию[791]. Речь, согласно документам Госдепартамента, шла о поставках хорошо зарекомендовавшего себя в Корейскую войну истребителя «Сейбр» F-86. Саудовская сторона также намеревалась получить и самые современные по тем временам сверхзвуковые истребители-перехватчики F-100D, а также тактические бомбардировщики «Канберра» B-57B. Последнее, по мнению экспертов администрации Кеннеди, было невозможно[792].

Внутридинастический конфликт тем временем развивался своим чередом. В августе 1961 г. эмир Таляль на пресс-конференции в Бейруте заявил, что Сауд сформировал правительство для того, чтобы осуществить изменения, в которых страна нуждается. Он подчеркнул, что как между членами правительства, так и между правительством и королем якобы существует гармония. Но также отметил разногласия между ним и Фейсалом. В ответ на это Таляля обвинили в том, что он превысил свои полномочия, выступая от имени правительства. 11 сентября король опубликовал декрет, которым удалил из кабинета и Таляля, и его ближайших сторонников.

Осенью 1961 г. в борьбу вмешался еще один фактор – здоровье короля. 16 ноября Сауда доставили без сознания в американский госпиталь в Дахране. Затем он вынужден был уехать на лечение в США. В этих условиях 21 ноября 1961 г. Сауд под давлением большинства членов правящего дома назначил принца Фейсала регентом. Возвращение к власти принца Фейсала, пусть и на правах регента, означало фактический переход всех рычагов правления страной в его руки.

Белый дом с большим вниманием отнесся к состоянию здоровья Сауда. 23 декабря 1961 г. аппарат президента Кеннеди направляет в госпиталь, где находится Сауд, письмо, в котором президент Кеннеди «надеется на скорейшее выздоровление Сауда, а также на скорейшую личную встречу»[793]. В дополнение к этому документу госсекретарь Д. Раск информировал президента, что «до короля Сауда доходят, как он считает, антисаудовские высказывания из уст американских представителей». Конечно, предположить, что это могло быть правдой, вряд ли можно. Но в данном случае важна реакция Раска: «Надо организовать личную встречу с Саудом, возможно, даже посетить его в госпитале»[794]. Такая позиция высшего руководства США свидетельствовала о том, что в Вашингтоне продолжали вести двойную игру и ждать финала противостояния Саудитов.

27 января 1962 г., когда состояние здоровья Сауда улучшилось, президент Кеннеди посетил короля в резиденции Палм-Бич (Флорида), где последний проходил курс реабилитации. Кеннеди и Сауд обсудили ключевые проблемы Ближнего Востока. Сауд поспешил заявить, что «разочарован Насером, некогда его союзником, который на деле оказался коммунистом»[795]. Короля интересовало отношение Кеннеди к ОАР и возможное поведение Насера в случае войны. По мнению президента США, «в случае локальной войны ОАР останется нейтральной». Эта беседа не только обнажила два принципиально разных уровня политического мышления – Кеннеди и Сауда, но и озвучила принципиальное противостояние ОАР и Саудовской Аравии за гегемонию в арабском мире.

Важен и расклад сил в треугольнике Каир – Джидда – Вашингтон, а также желание команды демократов «навести мосты» с Насером и пересмотреть свои отношения с арабскими националистами.

13 февраля лидеры двух стран вновь встретились уже в Белом доме. В докладной записке исполнительного секретаря Госдепа Бэтла советнику по национальной безопасности МакДж. Банди содержалась информация, что, по мнению президента, США готовы передать Саудовской Аравии вооружения на 16 млн долл. с предоставлением кредита для погашения стоимости. Сауд в свою очередь высказал озабоченность резким ослаблением своих позиций на юге Аравийского полуострова[796].

Проблемы англичан на юге Аравии, по мнению Сауда, обернулись просьбой Лондона к Кеннеди помочь в разрешении спора за оазис Эль-Бурайми. Соответствующие инструкции были даны в течение февраля послу США в Саудовской Аравии Гранту. В инструкциях из Вашингтона говорилось, что «Сауд в очередной раз заявил, что Джидда не пойдет на восстановление дипломатических отношений с Лондоном, до тех пор пока спор за оазис Бурайми не будет разрешен в пользу Саудитов»[797].

В марте 1962 г. ухудшающееся здоровье короля заставило его официально назначить Фейсала главой правительства[798]. Так, через пятнадцать месяцев, после того как он оставил пост руководителя правительства, Фейсал вновь получил реальную власть. Колесо борьбы сделало полный оборот. Без сомнения, одним из субъективных побуждений эмира Фейсала в борьбе за реформы было желание сохранить себя и всю семью Саудитов у власти.

Для Запада приход к власти Фейсала означал упрочение в Саудовской Аравии лояльного Западу, предсказуемого политического игрока. Эти события фиксируют оформление главной консервативной силы в арабском мире 1960-х гг. На фоне политических гарантий со стороны Фейсала США и Великобритания получили также и большую уверенность в Саудовской Аравии как в серьезном партнере на мировом нефтяном рынке. Приход к власти Фейсала, по меткому выражению академика Е. М. Примакова, закрепил «нефтяной статус-кво», который просуществовал вплоть до событий 1973 г.[799]

К началу 1960-х гг. Аравийский полуостров представлял собой архаичный территориальный сектор, в котором компактно располагались четыре игрока – протекторат Аден (союз княжеств), британская колония город-порт Аден, независимое королевство Йемен и королевство Саудовская Аравия.

Ведущую роль в регионе играла Саудовская Аравия, одно из крупнейших государств арабского мира. К началу 1960-х гг. оно находилось в состоянии династического кризиса.

Британский протекторат Аден, или «земля девяти арабских племен» – территория от города-порта Адена до княжества Хадрамаут (на восточной границе с Оманом) – по крайней мере номинально занимал второе место в региональной иерархии. Протекторат делился на Восточную и Западную территории, в администрацию которых входили британские советники. В состав протектората Адена не входили город-порт Аден и несколько малых островов, управлявшихся британским генерал-губернатором и формировавших «колонию Аден»[800]. С момента включения в британские владения на Ближнем Востоке в XIX веке Аден превратился в ключевую точку на пути из Средиземного моря через Суэцкий канал в Индию и владения Ее Величества в Юго-Восточной Азии.

В 1928 г. для поддержания безопасности протектората в составе ВВС Великобритании было создано специальное Аденское командование. Стратегическая ценность Адена, «арабского Гибралтара Англии», еще более усилилась после Суэцкого кризиса. Именно в 1956 г. Лондон заявляет о переносе в Аден Штаба ближневосточного командования своих сил в регионе[801]. К 1964 г. совокупная группировка военных сил Великобритании в Адене (ВМФ, ВВС, сухопутные силы) составляла 10000 чел.[802]

К началу 1960-х гг. Аден служит триединой военной цели. Здесь расквартированы сухопутные силы, части ВМФ и ВВС Ее Величества. Оперативные задачи Штаба ближневосточного командования в Адене включали: обеспечение безопасности Бахрейна, Кувейта и малых княжеств Персидского залива; проведение военных операций в Восточной и Центральной Африке (Кения, Танганьика, Уганда, Замбия, Родезия, Сомалиленд); защиту британских интересов в Юго-Восточной Азии (Гонконг, Сингапур)[803].

Значение Адена для Великобритании не ограничивалось только военной составляющей. К 1958 г. порт Адена стал вторым после Нью-Йорка портом мира по количеству грузоперевозок[804]. Ежегодно через Аден проходило 5 млн т нефти, что формировало не только основную статью бюджета колонии, но и снабжало нефтью метрополию[805].

Аденские владения Великобритании граничили с королевством Йемен. К началу 1960-х гг. Йемен представлял собой небольшое арабское государство с четкой племенной структурой и с практически отсутствующей промышленностью. Главная доходная статья бюджета – экспорт кофе, фруктов и кожи[806]. Будучи членом ООН, королевство Йемен имело дипломатические отношения только с Великобританией, США, ФРГ, Италией и ОАР[807]. Правителем страны был монарх, имам Ахмад. Характеризуя период его правления, лондонская The Times писала: «Имам войдет в историю благодаря своему умению сохранить королевство неприкосновенным от социальных идей ХХ века»[808].

После событий Суэцкого кризиса 1956 г. Йемен перестал быть политической terrae incognito и для СССР. 31 октября 1955 г. Москва и Сана возрождают Договор о дружбе 1928 г., что заложило основу для сотрудничества государств на новом этапе[809]. Через несколько месяцев СССР и Йемен заключили серию торгово-экономических соглашений о строительстве советской стороной фабрик, инфраструктуры в портах Ходейда и Ахмади, оказании технической помощи в обучении персонала. По сообщениям западной прессы, вскоре после окончания строительства портов, туда стали пребывать корабли с советским вооружением[810]. В июне 1956 г. кронпринц аль-Бадр совершил визит в Москву. В результате переговоров Москва выделила Йемену беспроцентный кредит на 10 лет суммой 32 млн долл.[811]

На фоне неприкрытой неприязни к Лондону Ахмад шел на сближение как с США, так и с СССР. В годы его правления американцы получили в пользование первые нефтяные и минералодобывающие концессии. С Советским Союзом Ахмад подписал соглашения о техническом сотрудничестве и торговле. Кронпринц Мухаммад Аль-Бадр подписал с коммунистическим Китаем договор о предоставлении займа в 16 млн долл. на период 10 лет. В обмен китайская сторона выступала исполнителем крупных промышленных объектов в Йемене.

На этом фоне набирал обороты территориальный спор с Великобританией о границе Йемена и английского протектората Аден, пик которого пришелся на 1956–1958 гг. С целью поддержания своих позиций в споре с Лондоном 8 марта 1958 г. Южный Йемен входит в конфедерацию ОАР в составе Египта и Сирии. Практически сразу в Йемен усилился приток египетских специалистов, а тон Насера в отношении действий Ахмада (кстати сказать, сохранившего за собой всю полноту полномочий) стал заметно более директивным[812].

В целях удержания нейтралистского курса он активизирует отношения с США, которые только в первом квартале 1959 г. поставляют в Йемен зерно и выдают ссуду на 20 млн долл. для строительства высокоскоростной трассы Сана – Таиз. Правда, проекту не было суждено воплотиться в жизнь, – давало знать советское влияние. 300 советских специалистов, работавших в стране, были способны перехватить инициативу у американцев, участвуя в строительстве порта Ахмади.

Эти политические маневры Йемена вызывают обеспокоенность в Вашингтоне. Так, государственный секретарь США Дж. Ф. Даллес расценивал активизацию советско-йеменских отношений как прелюдию к началу широкомасштабных поставок Москвой вооружений в страну[813].

К середине 1950-х гг. «скатывание» Йемена в советский лагерь заметно осложняет отношения Саны и Лондона. 1957 год стал прологом к активизации англо-йеменского конфликта за спорные территории на границе Йемена и Адена.

На фоне озабоченности Лондона территориальным спором с йеменской монархией в шкале приоритетов американской стороны большую заинтересованность вызывали маневры насеровского Египта, нацеленные на интеграцию Йемена в состав ОАР.

В марте 1958 г. Йемен присоединяется к ОАР, таким образом, выбирая главным союзником Насера. Вступление Йемена в ОАР изменяло не только положение страны, но и региональный баланс сил. Присоединение Йемена к лагерю панарабистов создало весьма деликатную ситуацию. Рассматривать непрекращавшиеся вылазки йеменских боевиков на границе Адена и Йемена как продолжение традиционной для Йемена политики «возвращения южных территорий» или уже как действия качественно иного характера, порожденные желанием Насера «разжечь пламя революции» и распространить его на территории аденских протекторатов? На фоне укрепления связей имама Ахмада с ОАР Лондон все более охватывает страх скорого распространения панарабизма и на аденские территории.

Именно в это время в британских правительственных кругах начинается обсуждение модели так называемой «Федерации Арабских Эмиратов Юга», согласно которой шесть султанатов и три шейхства формируют пробританскую федерацию. Уже 11 февраля 1959 г. провозглашается ее образование. Согласно условиям создания федеративной модели Англия даровала Эмиратам Юга Аравии известную свободу во внутренних делах, но закрепляла за собой право на оказание княжествам «помощи», в случае возникновения волнений на их территории[814].

Однако вскоре в отношениях Каира и Саны возникло заметное похолодание, вызванное недовольством имама слишком жесткой опекой Йемена со стороны насеровского Египта, а проще говоря, боязнью имама Ахмада потерять трон в результате государственного переворота. В итоге 26 декабря Йемен разрывает с Египтом дипломатические отношения, что привело к распаду образованных в марте 1958 г. Объединенных Арабских Эмиратов.

Кризисные явления в регионе продолжали вносить коррективы и в курс Великобритании. Анализируя проблемы политики к «востоку от Суэца», видный британский политолог Алистер Бучен писал: «Рассматривая Персидский залив как зону постоянных интересов Великобритании, мы рискуем лишь усилить волну насеровского национализма в Бахрейне, Катаре и Эмиратах. Повторение проблем Кувейтского кризиса 1961 г. – это самый правдоподобный сценарий развития событий. Тем не менее у Лондона есть свои мировые интересы. Каковы те средства и возможности, которыми мы должны обладать, чтобы защитить интересы Англии?»[815]

На горизонте британской внешней политики была еще одна концептуальная проблема, которую также обсуждали в Лондоне. Даровав в рамках новой политики «к Востоку от Суэца» независимость княжеству Кувейт, Лондон вскоре столкнулся с новым вызовами в регионе Персидского залива. Теперь Великобритания начинает реформировать систему договоренностей и с элитой юга Аравийского полуострова[816].

Так, один из главных стратегов провозглашенной Макмилланом политики «ветра перемен» Эндрю Коэн настойчиво предлагал сделать арабский национализм союзником в борьбе с коммунизмом. «Если мы спутаем национализм с коммунизмом, – предупреждал политолог, – мы совершим огромную ошибку, поскольку наше успешное сотрудничество с национализмом станет нашим величайшим бастионом против коммунизма»[817]. Правда, ни на Даунинг-стрит, ни в Уайтхолле эти слова услышаны не были.

Усиление позиций радикальных панарабистов на юге Аравии требовало от Англии незамедлительных действий. Речь шла прежде всего о создании компромиссной модели управления аденскими владениями, при которой бы прямой контроль Лондона за территориями уменьшился, но основные рычаги управления все же оставались за Великобританией.

1 августа 1962 г. британский кабинет министров провел заседание, на котором обсуждались перспективы развития событий в Йемене и их возможное влияние на ситуацию в Адене. Членов кабинета интересовала боеспособность британской базы в Адене, а также «техническая возможность ведения военных действий в рамках осуществления суверенных прав Лондона на управление военной базой»[818].

Еще в апреле 1962 г. существовавшая с 1959 г. как союз протекторатных малых аравийских княжеств Федерация Эмиратов Юга Аравии была переименована в Федерацию Юга Аравии. Это было отображением желания Лондона реформировать структуру своего присутствия на юге Аравийского полуострова в рамках политики «умеренной достаточности»[819]. А именно, как было заявлено в августе 1962 г., «перевести колонию Аден в состав Федерации Юга Аравии (ФЮА) на правах федеративной единицы»[820].

16 августа 1962 г. в британском Парламенте прошли первые слушания проекта договора о вхождении колонии Аден в Федерацию Южной Аравии. В обращении администрации Адена к ФЮА говорилось, что «включение колонии Аден в состав нового образования не означает утрату британской стороной своих позиций в зоне Аденского залива, необходимых для защиты национальных интересов»[821]. Полномочия губернатора (High Commissioner) превышали прерогативы федеративной власти в вопросах обороны, внешних сношений и внутренней безопасности[822]. В состав ФЮА не передавались острова Перим и Куриа Муриа, занимавшие стратегическое местоположение в водах Аравийского моря.

В своем заявлении британский министр колоний Дункан Сэндис подчеркнул, что «действия Великобритании продиктованы желанием дать народам Федерации Южной Аравии большую экономическую и политическую свободу»[823].

На фоне публичных заявлений Сандса по-другому звучали слова бывшего в тот момент губернатором Адена сэра Чарлза Хэпбурна Джонстона, произнесенные им, правда, уже после выхода в отставку: «Слияние колонии и федерации в единое образование обеспечило бы их особые отношения с Великобританией, гарантировав нам сохранение наших стратегических объектов на такой длительный срок, какой нам был желателен»[824].

Набиравшая ход так называемая политика умеренной достаточности, провозглашенная Лондоном в конце 1950-х гг., уже диктовала свои законы. В соответствии с общей целью этого курса главной руководящей мыслью кабинета Макмиллана в регионе в целом и в аденском вопросе в частности было желание минимизировать финансовые издержки на присутствие, сохранив при этом за собой стратегические позиции.

Решение о создании Федерации Юга Аравии было принципиальным изменением прежнего курса Лондона на поддержание четкого разделения между Аденом и аденскими протекторатами. Еще в конце 1950-х гг. все документы долгосрочного планирования кабинета министров Макмиллана делали акцент на особом положении колонии Аден во всех аравийских владениях Великобритании. Так, в июле 1959 г. в документе за подписью премьер-министра Гарольда Макмиллана говорилось: «Стратегически важным для политики Англии в регионе является прямое подчинение колонии Аден»[825]. Но уже через два года «стратегическое» видение претерпевает значительное изменение.

Вскоре после обнародования намерений Лондона официальный Йемен заявил «о продолжении отстаивания своих прав на юг Аравийского полуострова и непризнании прав Лондона на обсуждение каких-либо вопросов, касающихся территорий юга Аравии, включая Аден, который является неотъемлемой частью Йемена. Сана оставляла за собой право игнорировать любые действия Лондона в отношении этих территорий»[826] и характеризовала включение в Федерацию Южной Аравии военной базы в Адене, как прямую угрозу независимости Йемена и всего арабского мира.

На правовом уровне политические отношения Великобритании и Йемена определялись двусторонним Договором о дружбе 1934 г., согласно которому фиксировалась граница между Йеменом и Аденом. Дипломатические отношения, установленные в 1951 г., предусматривали, что стороны соблюдают статус-кво на границе Адена и Йемена. Как казалось тогда Лондону, ситуация стабилизировалась. Однако, как выяснилось, ненадолго.

В начале сентября 1962 г., влиятельный американский еженедельник US News and World report написал: «Сегодняшнее относительное спокойствие на Ближнем Востоке обманчиво. Регион является потенциально самым взрывоопасным на мировой политической карте. И американцам надо быть готовым к тому, что однажды утром, проснувшись, они станут свидетелями масштабного кризиса в регионе, где США имеют национальные интересы»[827]. При всей тенденциозности газетного стиля всего через месяц после выхода журнала в свет Ближневосточный регион потрясет очередной локальный кризис – гражданская война в Йемене, заметно изменившая облик и баланс сил на Ближнем Востоке и в зоне Персидского залива в 1960-х гг.[828]

18 сентября 1962 г. после долгой болезни умер официальный глава Йемена имам Ахмад. На трон должен был взойти наследник – кронпринц аль-Бадр, но ситуация стала развиваться по непредсказуемому сценарию.

Ночью 26 сентября 1962 г. группа офицеров йеменской армии во главе с бригадным генералом Абдаллой ас-Салялем свергла власть только что взошедшего на престол имама Муххамада аль-Бадра, и в стране была провозглашена республика.

Согласно первому заявлению группы революционеров, «страна была избавлена от злейшего врага всех людей, жестокой диктатуры имама»[829]. Вскоре после революции от лица военного командования была опубликована новая конституция Йеменской Арабской Республики. Стратегическая цель этого документа – «достижение демократического строя. Ислам – религия Йемена и основной источник ее законодательства». Конституция провозглашала достижение основных целей арабского национализма, отмену расовой дискриминации, достижение социального равенства»[830]. Президентом, премьер-министром и главнокомандующим стал Абдалла ас-Саляль, вице-премьером – Абд аль-Рахман аль Байдани, уполномоченный вести внешние сношения ЙАР.

Стремительно произошедшая революция вызвала определенное замешательство среди международных наблюдателей. Главный вопрос, возникший в первые дни революции, – какова политическая программа нового руководства Йемена? 27 сентября официальный представитель Форин-офиса заявил «об отсутствии экстренных политических мер со стороны Великобритании в отношении революционного Йемена»[831]. По заявлению Уайтхолла, английская сторона не ожидала враждебных действий со стороны ЙАР по пересмотру границ в районе Адена.

В тот же день в ходе проведения в Нью-Йорке 17-й Генеральной Ассамблеи ООН при участии госсекретаря США Дина Раска – с американской стороны и принца Фейсала – с саудовской прошли двухсторонние переговоры. Первый пункт повестки обсуждения – ситуация в Йемене, где накануне произошла революция. Принц Фейсал проинформировал американскую сторону, что он имел беседу с принцем Хассаном, теперь ставшим наследником йеменского трона, за день до своего вылета в Нью-Йорк. По мнению Фейсала, принц Хасан был единственной фигурой, способной удержать в руках Йемен. Фейсал подчеркнул, что хотя он и не располагал точной информацией, власть в стране оказалась в руках военных[832] и что Саудиты твердо стоят против коммунизма.

27 сентября 1962 г. аппарат главы Госдепартамента опубликовал внутренний доклад, в котором высказывались принципиальные позиции американской стороны в отношении событий в Йемене: «США не намерены вторгаться в Йемен, защищая принца Хасана или любую другую политическую фракцию в стране. Соединенные Штаты не собираются признавать йеменский режим до тех пор, пока не сочтут достаточным количество информации о характере и намерениях нового правительства. Вашингтон не намерен вмешиваться в отношения ОАР и Йемена. Но тем не менее США имеют стратегические цели в зоне Персидского залива, которые предполагают присутствие Англии в Адене. США не приветствуют политическую линию, направленную на изменение этого положения»[833]. Из текста доклада следовало, что уже в первые дни революции в Вашингтоне не сомневались: «сердце» йеменской проблемы находится совсем не в Сане, а в Каире.

Такое положение вещей ставило США в затруднительную ситуацию, а именно как «пройти между двух огней»? Соблюсти интересы союзнических отношений с Великобританией и аравийскими монархиями и сохранить зарождающуюся модель дружбы с насеровским Египтом?

Дипломатическое признание Йеменской Арабской Республики со стороны ОАР, СССР и стран Варшавского договора последовало 29 сентября[834]. Председатель Совмина СССР Н. С. Хрущев заявил, что «приветствует право народа на самоопределение и напоминает, что вплоть до захвата Англией в 19 веке Аден и Йемен представляли собой единую территорию»[835]. В официальных документах МИД СССР говорилось: «Москва, руководствуясь принципом самоопределения народов, признавала ЙАР»[836]. Логика действий Советского Союза была продиктована желанием восстановить отношения с Г. А. Насером, заметно испортившиеся после Иракской революции 1958 г. «Флирт» Москвы с непредсказуемым генералом Касемом грозил окончательной утратой партнерских отношений с куда более стабильным режимом президента Насера[837]. Революция в Йемене давала Советскому Союзу шанс на завоевание позиций на юге Аравийского полуострова.

И если США и Великобритания заняли выжидательную позицию, то монархические режимы – Саудовская Аравия и Иордания – сразу же заявили о своем полном неприятии нового правительства Йемена. Еще 29 августа Саудовская Аравия и Иордания объявляют о создании Объединенного Военного командования, призванного выработать единую линию во внешней политике и военных вопросах[838]. Теперь этот союз получал новое звучание, а именно – борьба с революционным режимом в Йемене. Опасаясь, что волнения перехлестнут через границу, 1 октября 1962 г. Саудовская Аравия заявляет о поддержке йеменского имама в борьбе за восстановление монархии. В этот же день, по сообщению британской The Times, по просьбе республиканцев в Йемен начали прибывать первые отряды египетских войск, – в порт Ходейда вошло семь египетских кораблей и высадился десант[839], так в Йемене фактически началась гражданская война.

1 октября посольство США в Каире направляет в Вашингтон телеграмму, в которой излагает обстоятельства беседы посла США Дж. Бэдоу с председателем Национального собрания ОАР Анваром Садатом. По мнению Садата, США так и не сумели выработать собственную позицию в отношении Йеменской революции, а пошли на поводу у Великобритании[840]. Бэдоу подчеркнул, что США действуют в соответствии со своими стратегическими интересами на Ближнем Востоке – спокойствие в зоне Персидского залива, включая независимость Кувейта от Ирака, защита английских позиций в регионе. По мнению Дж. Бэдоу, самой страшной тенденцией могла стать попытка Йемена пересмотреть позиции Англии в зоне Адена и аденских протекторатов, что привело бы к полной дестабилизации в южной зоне Аравийского полуострова и поставило бы под сомнение государственные интересы Великобритании в регионе.

3 октября 1962 г. в Вашингтоне произошла встреча с представителями монархического правительства Йемена, которые обратили особое внимание на вмешательство СССР и ОАР в конфликт в Йемене. Сторонники Хассана добивались аналогичного подхода и со стороны США[841].

Правда, йеменские монархисты не представляли серьезной силы. Реальной опорой США в регионе была Саудовская Аравия, но в тот момент правящий дом Саудитов, как уже отмечалось, находился в кризисе. И хотя с марта 1962 г. основные рычаги правления фактически перешли к принцу Фейсалу, ставшему главой правительства, внутридинастический кризис еще не завершился[842].

Это не могло не интересовать Вашингтон. 4 октября 1962 г. глава Совета Национальной Безопасности Роберт Комер направляет президенту США Дж. Кеннеди меморандум, в котором дан оперативный анализ внутридинастической борьбы в доме Саудитов. Согласно данным меморандума король Сауд окончательно терял свои позиции. К меморандуму прилагались данные о военных приготовлениях Саудовской Аравии против революционного режима в Йемене. Впрочем, США не спешили «ввязываться в драку». «Основой американской линии в отношении режима Саляля должно оставаться невмешательство», – заключал Комер.

В такой обстановке принц Фейсал срочно прилетел в США. Цель его визита, как подчеркивал Р. Комер, найти язык с американской администрацией. Вторая важная причина экстренного визита Фейсала – ситуация в Йемене. Революция в соседнем с Саудовской Аравией государстве обнажила опасения Саудитов в отношении насеризма. Принц намеревался просить у США поддержки в совместных англо-саудовских действиях в отношении йеменских революционеров[843].

Главная проблема для американской внешней политики в регионе и в диалоге с Фейсалом в частности заключалась в том, чтобы разъяснить Саудитам реальный замысел заигрывания с Насером. Ведь стратегическая цель США заключалась в стремлении «переманить» Насера на свою сторону от Советов и усилить влияние на египетского лидера в случае возникновения каких-либо кризисных ситуаций.

Не менее важно было также не оттолкнуть от США Саудитов, а именно продолжить сотрудничество с ними в военной сфере. С этой целью американская сторона намеревалась предоставить им кредит в размере 13,5 млн долл., подписать контракт на продажу новейшего самолета F-5A, а также продолжить военную подготовку саудовцев.

5 октября 1962 г. исполнительный секретарь Госдепа США Брубек направил советнику президента по национальной безопасности МакДж. Банди аналитическую записку, в которой был дан емкий анализ последствий Йеменской революции.

«Принц Хассан, постоянный представитель Йемена в ООН, встал во главе монархического лагеря. Саудовская Аравия оказывает прямую поддержку силам монархистов, считая события в Йемене важным знаком для собственной безопасности», – писал Брубек. По мнению сотрудника Госдепа, «Великобритания расценила революцию в Йемене как прямую угрозу своим позициям в Адене и в зоне Персидского залива в целом». США были намерены оказывать Великобритании политическую поддержку. На фоне того, что СССР и ОАР уже выразили свою полную поддержку новому режиму, США должны придерживаться в сложившихся условиях нейтралитета. Открытая поддержка режиму принца Хасана может быть оказана только в случае усиления позиций СССР в Йемене», – заключал Брубек[844].

В тот же день прошли новые переговоры президента США Кеннеди с принцем Фейсалом, на которых лидеры стран обсуждали прежде всего события в Йемене. Главная мысль саудовского лидера заключалась в том, что без внешней поддержки военная хунта не смогла бы прийти к власти в стране. «Поддержка извне в данном случае – это не только ОАР, но и Советский Союз. При эль-Бадре страна начала пусть и медленный, но путь к реформам. До тех пор пока в Йемене правят революционеры, он будет плодоносным центром распространения на Ближнем Востоке коммунизма», – подчеркивал принц Фейсал[845].

Президент Кеннеди заявил, что «интерес СССР и ОАР в развитии событий по такому сценарию, очевиден. Особенно если брать в расчет незамедлительное признание ими нового режима полковника Саляля». Кеннеди подчеркнул, что американская сторона осознает всю тяжесть положения, в котором оказалась Саудовская Аравия, но «поддержка режиму Насера со стороны США сводилась исключительно к продовольственной помощи», – резюмировал Кеннеди. В итоге Кеннеди и Фейсал договорились о символическом жесте – визите «доброй воли» двух американских эсминцев в Саудовскую Аравию. Это станет актом, призванным продемонстрировать СССР и ОАР прочность отношений США и дома Саудитов[846]. В тот же день корабли вышли в направлении территориальных вод Саудовской Аравии и должны были прибыть в порт Джидда 11 октября.

Американо-саудовские переговоры на высшем уровне продемонстрировали сложность положения США в диалоге со своими региональными партнерами. Попытавшись найти общий язык с Насером и националистами, США все равно были вынуждены ставить во главу угла традиционные для себя партнерские отношения. Сложный конфликт в Йемене лишь обнажил невозможность найти прочную основу для взаимоотношений с националистами. В американской внешней политике встала сложная дилемма: либо выбор в пользу прочного союза с предсказуемым режимом Саудовской Аравии, либо – с Насером, который в любой момент мог вновь повернуться к СССР.

К середине октября 1962 г. чиновники Госдепа все же склоняются к признанию режима Саляла, как единственной мере по прекращению распространения революционной волны на Саудовскую Аравию и сохранению более-менее стабильных отношений с Насером.

Правда, в условиях октября 1962 г., когда в результате Карибского кризиса мир фактически оказался на пороге ядерной войны, осуществить признание просоветского революционного режима в Йемене для Вашингтона было крайне затруднительно. В сфере публичной политики это могло означать полную утрату авторитета в глазах части и без того взволнованного внешней политикой Кеннеди американского истеблишмента.

Но если в общественной сфере антисоветская волна лишь набирала силу, то в сфере реальной политики и в дипломатических кругах, напротив, «ожидали некоторого потепления в советско-американских отношениях и “паузы” в ходе развития «холодной войны» в целом»[847]. Именно Карибский кризис 1962 г. сделал очевидным для Белого дома необходимость избегать лобового столкновения с СССР в любой из точек мира. Это стало основным последствием кризиса на макроуровне международной политики[848].

Как подчеркивали сотрудники отдела США, «американцы, видимо, полагают, что в целях своей политики, отныне СССР будет действовать гораздо осторожнее и ослабит свой нажим на Запад»[849].

Ход развития событий Карибского кризиса, безусловно, повлиял и на политику США по всей периферии биполярной системы и, в частности, на Ближнем Востоке. Согласно агентурной информации ЦРУ руководство стран региона и ОАР рассматривало кризис как логическое продолжение «блоковой политики двух сверхдержав», что убеждало Насера в правильности принятого решения – максимально дистанцироваться и от СССР, и от США[850]. В русле американской политики в отношениях с Каиром это становилось еще одной преградой на пути сближения с Насером.

На фоне сложного диалога с региональными державами непросто шли англо-американские переговоры. Обозначившаяся уже в первые дни конфликта разница в подходах Вашингтона и Лондона к режиму Саляля с развитием ситуации в Йемене лишь еще сильнее напоминала о себе. В середине ноября, когда конфликт в Йемене принял уже открытую форму, премьер-министр Великобритании Г. Макмиллан направил Дж. Кеннеди письмо, в котором прямо говорил, что «Аден – это следующая цель Насера». По мнению британского лидера, Насер и начатое им вторжение в Йемен прямо угрожали интересам Запада в Иордании, Саудовской Аравии и Адене. В связи с этим Макмиллан настаивал на всемерном затягивании процесса дипломатического признания нового режима в Йемене[851]. Как подчеркнул Макмиллан, «американская комбинация Насера могла просто не сработать», и Насер так и не отказался бы от своих амбиций на юге Аравии.

8 октября 1962 г. влиятельный американский еженедельник US News and World Report опубликовал материал с заголовком «Кто станет обладателем дикого края на юге Аравийского полуострова?»[852]. «Бросок насеровского Египта к Йемену должен был осуществиться в ближайшие недели. В стране начали формироваться два лагеря – республиканцев-сторонников революции и племенных феодалов севера Йемена, выступавших за власть Имама. Но кто бы ни победил в Йемене – Советы, Насер или даже Мао – британскую колонию в Адене, без сомнения, ждут неспокойные времена», – подытоживало издание[853].

Согласно документам британского правительства еще 9 октября «ситуация в Йемене продолжала оставаться неясной, – существовала информация, что имам был все еще жив». Опираясь на эти данные, британская сторона медлила с признанием нового режима[854]. «Политика невмешательства – наша основная линия поведения до тех пор, пока не станет ясно, кто действительно закрепил за собой власть в стране», – говорилось в постановлении правительства[855].

Между тем конфликт начал набирать обороты. 8 октября заместитель премьер-министра эль-Бейдани пригласил к себе представителя английского правительства и обсудил с ним вопрос о концентрации английских войск на границах Йемена[856]. На следующий день руководство революционного правительства Йемена заявило, что «намерено обратиться за военной помощью ко всем миролюбивым странам, если провокации Англии и вмешательство во внутренние дела Йемена не прекратятся»[857].

10 октября между Йеменской Арабской Республикой и ОАР подписано официальное соглашение о совместной обороне. Численность египетского экспедиционного корпуса быстро увеличивалась, достигнув 40 тыс. человек. Оказывая помощь ЙАР, Насер пытался найти возможную замену распавшейся конфедерации Египта и Сирии. В этот же день заместитель премьер-министра Йемена аль-Байдани предупредил английского поверенного в делах в Таизе, что «положение последнего в Йемене станет затруднительным, если Англия не признает в скором времени новое правительство Йемена»[858].

В свою очередь английская сторона 11 октября заявила об отрицании обвинений в предоставлении транзита для переправки помощи претенденту на йеменский трон принцу Хасану. Представитель Форин-офиса опроверг сообщения о концентрации английских войск на границах Йемена и о поставках английского вооружения в Йемен. Было также заявлено, что Лондон не намерен пока признавать новое правительство Йемена.

12 октября министр иностранных дел Великобритании Дуглас Хьюм провел с принцем Саудовской Аравии Фейсалом переговоры, на которых заявил: «Англия считает, что революция в Йемене представляет собой угрозу ее позициям в Адене. Англия ни при каких обстоятельствах не допустит какой бы ни было угрозы Адену, ставшему единственной английской базой на пути, ведущем из Мальты в Сингапур»[859]. Стороны достигли соглашения, согласно которому Англия обещала помочь принцу Хасану в восстановлении монархии в Йемене в обмен на отказ Йемена от трех районов. Один должен был отойти Саудовской Аравии, другой – Адену, третий – султанату Бейхан[860]. Параллельно с этими переговорами английская сторона начала переброску военных частей с базы на Кипре в Аден.

Через 6 дней – 15 октября – в обсуждении проблемы Йемена появились новые параметры. По данным из Вашингтона американская сторона уведомила насеровский Египет о своих интересах в зоне Аравийского полуострова и предупредила Насера о невозможности дестабилизации ситуации[861].

В эти же дни обсуждение ситуации в Йемене встало на повестке дня советского руководства. 11 октября Президиум ЦК КПСС обсуждает просьбу маршала ОАР Амера о предоставлении Йемену бомбардировщиков ТУ-16. Президиум в составе Хрущева, Брежнева, Козлова, Косыгина, Микояна и Кузнецова ставит визу «невозможно»[862]. Таким образом, в тот момент, когда йеменская проблема находилась на повестке дня США и Великобритании, СССР не спешил с массированной поддержкой далекому Йемену.

К середине октября 1962 г. новый йеменский режим признали ФРГ, Индия, Боливия, Ирак, Тунис, Алжир, ОАР, Сирия, Ливан, Судан, Сомали, СССР, Китай, Польша, Болгария, Румыния, Югославия, Чехословакия и ГДР. США и Великобритания с признанием не спешили.

23 октября министр иностранных дел Великобритании Дуглас Хьюм докладывает на заседании кабинета о ситуации в Йемене. Согласно его данным при поддержке египтян республиканские силы начали теснить монархистов. В этих условиях необходимость признать новый йеменский режим становилась вопросом времени[863]. Хьюм подчеркивал, что «на фоне выжидательной позиции США и всех стран Запада Саудовская Аравия все настойчивее дает понять о нежелании мириться с положением дел в Йемене. Признание революционного режима в Йемене Англией, безусловно, осложнит общий диалог Лондона с консервативными режимами Персидского залива»[864]. Великобритании предстояло сделать сложный выбор, поскольку дальнейшее развитие событий в Йемене было совершенно неясно.

Иной была оценка событий внутри администрации Кеннеди. 12 ноября 1962 г. госсекретарь США Дин Раск подал на имя президента Кеннеди меморандум, в котором оценивалась целесообразность возможного признания нового йеменского режима[865]. Основные позиции Госдепа выглядели так. Признание нового режима в Йемене, установившего прочный контроль над территорией страны, необходимо, так как соответствует интересам Соединенных Штатов. «Дальнейшее промедление с признанием может привести к эскалации конфликта и на территории Саудовской Аравии, усилить внутреннюю нестабильность режимов в Иордании и Саудовской Аравии, упрочить связи ЙАР и насеровской ОАР и создать четкие антиамериканcкие, а быть может, и просоветские настроения в Йемене», – говорилось в документе. По мнению Раска, «силы монархистов не были способны удержать власть». Отталкиваясь от этого, глава внешнеполитического ведомства США просил президента дать согласие на незамедлительное признание режима Саляля.

Долгое непризнание революционного режима в Йемене, как подчеркивал Раск, было обусловлено желанием США сохранить прочные отношения с Саудовской Аравией. Теперь, когда гражданская война в Йемене приняла открытый характер, а египетские ВВС наносили авиаудары по территории Саудовской Аравии, шаг по признанию Йемена будет носить другой оттенок. Вместе с тем Вашингтон получил заверения египетской стороны о том, что она не будет использовать Йемен как базу для вторжения в Саудовскую Аравию. И Насер, и Саудиты дали понять, что желают прекратить военный конфликт на юге Аравии. Предпосылкой к новой политике Саудовской Аравии стал фактический приход к власти принца Фейсала.

13 ноября 1962 г. заместитель госсекретаря США по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Ф. Тэлбот направил на имя Дина Раска меморандум, в котором изложил цели американской политики в контексте грядущего признания Йемена.

По мнению дипломата, для Насера конфликт в Йемене был «вопросом политического престижа». Если ОАР не будет хватать собственных ресурсов, Насер, без сомнения, подчеркивал Телбот, обратится к СССР. К тому же сотни советских специалистов уже находились в Йемене. «В стратегической перспективе интересы США должны быть сосредоточены прежде всего на стабильности режимов Саудовской Аравии и Иордании, а также прочности позиций англичан в Адене, – говорил Телбот, – наши дружественные акции в отношении Саудовской Аравии, а именно передача вооружений, визиты морской и авиационной эскадр, призваны всячески подчеркнуть серьезность наших союзнических намерений в отношении Саудитов»[866].

В это же время в палате общин проходили слушания плана перевода колонии Аден в состав Федерации Юга Аравии. Проект на голосование представлял министр по делам колоний Д. Сандс. По его мнению, «идея о передаче колонии в состав Федерации Юга Аравии была, безусловно, порождением политики к “востоку от Суэца”. Но в силу своей экономической зависимости от Лондона колония Аден стать суверенным государством не могла»[867]. Министр упомянул о стратегической ценности Адена и о наличии на его территории английской военной базы. «Аден – это опорный пункт обороны на пути к Сингапуру и имеет исключительную ценность с точки зрения соблюдения обязательств Англии перед государствами Аравийского полуострова». В рамках этой логики Статья 9 нового федеративного договора должна была содержать поправку в вопросе о территориальной целостности ФЮА, которая давала Лондону чрезвычайные права на выделение отдельных зон, необходимых для поддержания безопасности. Впрочем, как подчеркивал министр: «поправка носит технический характер, так как даже после вхождения колонии Аден в состав ФЮА Лондон удерживает за собой прямое над ней управление»[868].

Аргументация Д. Сандса не устраивала оппозицию. Так, видный представитель лейбористской партии (кстати, занявший в 1964 г. пост министра обороны в кабинете Г. Вильсона) Денис Хили был намерен превратить обсуждение в общем-то, частного внешнеполитического вопроса в обсуждение ближневосточного курса кабинета Г. Макмиллана. Его выступление звучало как обвинительная речь в адрес консерваторов, «загнавших за последние 10 лет Англию в очень сложное положение»[869].

Безусловно, слова представителя оппозиции несли откровенный оттенок сугубо партийного противостояния, что не отменяло точность характеристик, данных Хили. Тем не менее вопреки сопротивлению лейбористов большинство палаты общин проголосовали за перевод колонии Аден в состав Федерации Юга Аравии.

Через два дня, 15 ноября, главы США и Великобритании Дж. Кеннеди и Г. Макмиллан в телефонном разговоре обсудили ситуацию в Йемене. Британская сторона, ссылаясь на непрекращающееся бои, продолжала настаивать на необходимости отложить признание Йемена на некоторое время. По мнению Дж. Кеннеди, ситуация в Йемене не допускала промедления, причем президент США был намерен получить согласие на прекращение военного противостояния прежде всего от ОАР и ЙАР, а уже затем договариваться с Саудовской Аравией и Иорданией. Предложить универсальный план урегулирования, по мнению Кеннеди, в тот момент было просто невозможно. Вместе с тем США обещали соблюсти и интересы Англии в зоне Адена и потребовать от ЙАР свертывания операций на границе с Аденом[870]. (Еще накануне, 14 ноября, в районе границы Саудовской Аравии и ЙАР появились истребители ВВС США[871].)

16 ноября Вашингтон направил в посольства США в ОАР, Саудовской Аравии и Иордании пространную телеграмму Д. Раска, в которой излагались инструкции главам американских дипмиссий в регионе относительно грядущего признания Вашингтоном Йемена и американского плана урегулирования на юге Аравийского полуострова. Так, госсекретарь подчеркнул, что инициативы Вашингтона наверняка вызовут негодование в Иордании и Саудовской Аравии, особенно на фоне последних успехов сил монархистов в боях на территории Йемена. Но вероятность скорого усиления военного контингента египетских войск, – подчеркивал Раск, – заставляет нас действовать. Главной целью на данный момент является необходимость как можно скорее и эффективнее заморозить ситуацию в Йемене и создать предпосылки для разрешения конфликта»[872].

17 ноября президент США Дж. Кеннеди направил Г. А. Насеру письмо, в котором изложил основные пункты «американской версии» урегулирования положения в Йемене. Египет должен был публично заявить о начале вывода своих войск из зоны Аравийского полуострова. Консервативные режимы Саудовской Аравии и Иордании в свою очередь должны объявить о прекращении поддержки сил монархистов, а ЙАР – о начале нормализации отношений с соседними государствами[873].

Правда, американская логика разрешения йеменского узла не нашла понимания у региональных лидеров. 19 декабря посол США в Эр-Рияде Харт направил в Вашингтон пространную телеграмму, в которой изложил детали беседы с главой Саудовской Аравии принцем Фейсалом. Как подчеркивал американский дипломат, реакция Фейсала была откровенно негативной. «Мы сожалеем, что ситуация развернулась таким образом. Мы сильно полагались на США», – заявил Фейсал. «Это именно то, чего добивается Насер. Но главное – точка зрения Насера была принята Вами и навязывается нам»[874]. Фейсал добавил, что не намерен вести переговоры с представителями Саляля и рассматривает аль-Бадра единственным законным главой Йемена.

Конечно, многое можно было списать на излишнюю эмоциональность принца Фейсала, но, так или иначе, американские переговорщики не получили согласия саудовской стороны хотя бы на один из пунктов американского плана урегулирования в южной зоне Аравийского полуострова. Ключевой союзник США в регионе занял жесткую позицию.

Правда, американские доводы нашли большее понимание у других участников конфликта. 21 ноября глава СНБ Р. Комер подал президенту Дж. Кеннеди меморандум, в котором информировал главу США о том, что ЙАР, ОАР и Иордания готовы начать работу по плану урегулирования, предложенному Вашингтоном. «В случае если заявления ОАР и ЙАР будут удовлетворительными, ситуация пойдет от эскалации к урегулированию», – подчеркнул Р. Комер[875].

Уже 28 ноября глава СНБ информировал президента Кеннеди о том, что ОАР согласна начать работу по урегулированию ситуации в Йемене. «Насер настолько страдает от столь тяжелых обязательств в Йемене, что благодарен нам за возможность выйти из этой истории таким образом», – резюмировал Роберт Комер. Правда, США было важно соблюсти в аденской зоне и интересы Великобритании. «В текст новой декларации, – подчеркивал Комер, – должен быть внесен пункт о поддержке йеменской стороной соглашений с Великобританией 1934 г., в котором была зафиксирована территориальная целостность Адена».

10 декабря посол США в Саудовской Аравии Харт направил в Вашингтон новую телеграмму, в которой изложил детали очередной беседы с кронпринцем Фейсалом. Последний высказался против каких-либо публикаций в открытой прессе писем президента США, в которых бы говорилось о дружбе США и Саудовской Аравии. Принц Фейсал также заявил, что он «обеспокоен новой тенденцией в политике США – оказании помощи ОАР и Насеру, которая в итоге приводит к усилению позиций революционеров в Йемене»[876]. Но даже столь резкая реакция саудовской стороны не остановила Вашингтон.

Параллельно с процессом окончательного оформления плана урегулирования конфликта в Йемене с повестки дня американской внешней политики не сошел другой концептуальный вопрос – как примирить два вектора в Ближневосточном регионе: стратегические партнерские отношения с Великобританией и Саудовской Аравией и желание получить базу для полновесного диалога с Насером?

Именно в это время внутри государственного аппарата США разворачивается дискуссия о тактических целях американской политики на Ближнем Востоке. 12 декабря 1962 г. президент Кеннеди провел встречу с советником по национальной безопасности Банди и главой Госдепа Раском, а также с членами ближневосточной группы специалистов – послом в ОАР Дж. Бэдоу, специальным советником президента М. Фельдманом и главой СНБ Р. Комером, на которой обсуждалось будущее американского курса на Ближнем Востоке. Так, Бэдоу настаивал на скорейшем признании режима Саляла и даже выступил с предложением пригласить Г. А. Насера в Вашингтон с целью проведения переговоров на уровне глав государств. Комер, который к тому времени на протяжении трех месяцев работал над мониторингом ситуации в Йемене, согласился с послом США в Каире. По мнению американских функционеров, это бы «дало фору в диалоге с Насером». Вместе с тем Фельдман выразил глубокое сомнение в целесообразности такого шага, напомнив о негативной реакции со стороны Великобритании, Израиля и Саудовской Аравии. Но даже при весомости аргументов последнего превалировала внутри администрации Кеннеди на тот момент все-таки точка зрения «за» признание нового йеменского режима.

14 декабря заместитель госсекретаря Джордж Болл направил в посольства США в Великобритании, Франции, Саудовской Аравии, Ливане, Иордании, Судане и миссии ООН предварительные тексты заявлений представителей ОАР и ЙАР «о прекращении огня в зоне йеменского конфликта» – базового пункта американской версии урегулирования.

В проекте заявления ОАР говорилось, что «придя на помощь новому йеменскому режиму в первые часы революции, силы ОАР теперь, когда молодая республика укрепила свои позиции, покидают йеменскую территорию. В свою очередь, ОАР ожидает вывода сил Саудовской Аравии и Иордании из пограничной зоны». «Йемен намерен жить в мире со своими соседями и следовать всем международным обязательствам, взятым на себя». Отдельно в телеграмме из Вашингтона оговаривался пункт о «признании территориальной целостности английских владений в Адене». Фактически речь шла о судьбе стратегической базы сил Ее Величества в зоне Аравийского полуострова. По мнению Болла, «упоминание о Договоре 1934 г. не должно было войти в публичную часть заявления»[877]. Сложно сказать, чем в тот момент было вызвано желание американской стороны «опустить» (как минимум в публичном поле) важный для Великобритании пункт о соблюдении английских интересов на Аравийском полуострове.

19 декабря на Багамских островах состоялось событие, вошедшее в историю как встреча Кеннеди – Макмиллана в Нассау. Шестой саммит лидеров США и Великобритании был нацелен прежде всего на разрешение возникшего в отношениях США и Великобритании «кризиса Скайболт», вызванного разницей в понимании принципов построения системы стратегической обороны, а также был призван «сверить часы» в отношениях двух стран.

Как писала лондонская The Times, «для английской делегации этот саммит станет одним из поворотных моментов не только в судьбе кабинета Макмиллана, собственной английской ядерной программы, но что еще более важно – судьбе “особых” англо-американских отношений»[878]. Особую нервозность саммиту предавала сложность англо-американского спора о принципах оборонных построений системы Skybolt, а также озабоченность президента Дж. Кеннеди, вызванная событиями Карибского кризиса[879].

На фоне главного вопроса повестки дня другим событиям на международной арене саммит уделял меньше внимания. The Times публикует краткое сообщение: «США намерены признать правительство ЙАР»[880]. «Этой ночью правительство ОАР выступило с заявлением о начале вывода войск из Йемена при условии прекращения огня со стороны Саудовской Аравии и Иордании». И действительно, в этот же день, 19 декабря, Госдеп США публично заявляет о признании революционного режима генерала Саляля.

Как писали в докладных записках работники МИД СССР, «после совещания Кеннеди и Макмиллана на Бермудских островах подавляющая часть английской прессы стремилась подчеркнуть неофициальный и доброжелательный характер этих переговоров с нескрываемым намеком на то, что английское правительство заинтересовано в укреплении англо-американcкого сотрудничества и восстановлении былой доверительности и понимания»[881].

20 декабря, на следующий день после дипломатического признания режима Саляля американской стороной, The Times ехидно резюмировала: «Признав ЙАР, Соединенные Штаты убедили себя в мысли, что теперь конфликт начнет постепенно угасать. CША непременно столкнутся с проблемами в отношениях с прозападными режимами Саудовской Аравии и Иордании». О позиции Англии в этом вопросе со ссылкой на неназванный источник в Форин-офисе газета писала: «Любое промедление с признанием Англией правительства ЙАР не должно рассматриваться как враждебный акт по отношению к республиканскому режиму. В данном вопросе Англия занимает подчеркнуто нейтральную позицию»[882].

В этом же номере The Times опубликовано сообщение о скором завершении процесса объединения экономических систем Адена и Аденских протекторатов в составе Федерации Юга Аравии, который должен был закончиться в марте 1963 г. Газета подчеркивала, что «успешная экономическая интеграция станет залогом спокойствия в регионе»[883].

Официальный Лондон отнесся к дипломатическим шагам США с уважением, заметив, что для британской стороны признание Йемена далеко не решенный вопрос[884].

Более того, 22 декабря посланник Англии в Йемене К. Гэнди заявил йеменским властям протест против нарушения воздушного пространства Адена в районе княжества Бейхан йеменским самолетом[885]. 23 декабря заместитель премьер-министра ЙАР аль-Байдани заявил, что его страна отклоняет предложение Англии, которая готова признать республиканское правительство при условии, что оно согласится на «Договор о защите и взаимных консультациях»[886]. Фактически отношения Англии и Йемена зашли в тупик.

В декабре 1962 г. влиятельный американский еженедельник US News and World Report публикует материал с громким названием «Пешка в имперской игре Насера». В статье приводится анализ текущего конфликта в Йемене и интересов сторон, вовлеченных в него.

Так, по мнению редакции журнала, «конфликт в Йемене – это гораздо больше, чем революция в отсталом арабском королевстве. Это ворота в нефтяной Ближний Восток. Именно поэтому вскоре после революции сюда поспешили Саудовская Аравия, Египет, Иордания и США»[887].

«Революция в Йемене, – продолжал журнал, – могла стать моментом истины для президента Насера, который стремился восстановить свое влияние на арабском Востоке, пошатнувшееся после распада ОАР в 1961 г.». «Основной интерес Египта в йеменском вопросе заключался в переводе под свой контроль нефтяных потоков, шедших через зону Персидского залива и Красного моря, и начале революционных волнений против монархических режимов Иордании и Саудовской Аравии»[888].

По мнению редакции журнала, вероятность того, что монархические силы способны одержать победу в противостоянии с республиканцами во главе с ас-Салялем была невелика, так как в их распоряжении не было реактивных истребителей МИГ, которые Насер предоставил республиканцам. Единственный источник боеспособности монархистов – финансирование со стороны Саудовской Аравии. «Бремя йеменской войны», ослаблявшее его боеготовность на арабо-израильском фронте в районе полуострова Синай, было ощутимо и для Насера. На участие в йеменской кампании Египет задействовал до 30 % сухопутных, 16 % бронетанковых сил и 10 % всей артиллерии[889].

Желание Вашингтона не нарушить только что начавший вызревать баланс своих интересов в регионе продиктовало характер его взаимоотношений с Саудовской Аравией по этому вопросу, а именно удержание от широкомасштабной интервенции.

Слова, приведенные в авторитетном издании, действительно отражали «коллективный взгляд» администрации Кеннеди на йеменскую проблему, о чем говорили шаги американской стороны, предпринятые во второй половине декабря.

22 декабря в Вашингтон из Таиза поступила телеграмма с подробностями встречи первого секретаря американского посольства в Таизе Р. Стуки c главой МИД ЙАР Бейдани[890]. Американский представитель просил йеменское руководство сбавить темпы антисаудовской пропаганды и отверг встречную просьбу Бейдани о выдаче кредита[891]. Такую позицию американского чиновника, вероятно, можно объяснить «высшей целесообразностью», а именно желанием «переформатировать» отношения с Насером. Получив Насера в союзники, Вашингтон получал «в довесок» и всех его региональных союзников.

24 декабря глава госдепа Д. Раск выступил с инициативой передачи через посла США в ОАР Бэдоу устного сообщения от президента Кеннеди, в котором американский лидер дал оценку шагам, предпринятым двумя сторонами в деле урегулирования йеменского конфликта. Краткая телеграмма из Вашингтона делала акцент на том, что «йеменская война серьезно затронула интересы США в Адене, Персидском заливе и на Аравийском полуострове». Раск обращал внимание также на необходимость «стабилизировать ситуацию в Йемене, так как это будет способствовать и политическому спокойствию в Саудовской Аравии, отношения с которой у ОАР должны непременно улучшиться»[892]. Инициатива Раска выглядела как очередная попытка призвать Насера к диалогу в деле урегулирования йеменского конфликта.

Но первостепенное значение для Вашингтона тогда имели безопасность и стабильность Саудовской Аравии, одного из главных союзников США на Ближнем Востоке. Вскоре после признания ЙАР в Джидде прошла встреча принца Фейсала и посла США в Саудовской Аравии Харта. Фейсал вновь повторил, что, «приняв план урегулирования, Вашингтон пошел на поводу у Насера»[893]. Другими словами, принц Фейсал Насеру не верил, но, как показали дальнейшие события, сам Насер тоже не особенно верил в реалистичность договоренностей с Саудовской Аравией и Иорданией.

Первые тревожные сообщения в Вашингтон стали поступать уже в конце декабря 1962 г. 30 декабря посол США в ОАР Дж. Бэдоу пересылает в Вашингтон отчет о первой после начала процесса урегулирования беседы с Г. А. Насером, в ходе которой тот подчеркнул, что «ОАР в данной ситуации – лишь реагирующая сторона»[894]. Это заявление фактически перечеркивало идею американской версии урегулирования. Ведь согласно плану ОАР должна была стать чуть ли не главной движущей силой разрешения йеменского конфликта[895].

Ситуация окончательно изменилась менее чем через 12 часов. В этот же день с территории ОАР был совершен авиаудар по целям в приграничном районе Нейран на территории Саудовской Аравии. В условиях, когда Вашингтон публично заявлял о начале процесса урегулирования, новые бомбежки в районе йеменского конфликта осложняли перспективы урегулирования.

Днем 31 декабря Госдепартамент направил в Каир, Джидду, Амман, Таиз и Лондон телеграмму, в которой госсекретарь Дин Раск прямо указал, что «любая попытка поставить под сомнение территориальную целостность Саудовской Аравии отныне будет рассматриваться как удар по национальным интересам США»[896]. Фактически внешнеполитический курс США в йеменском конфликте сделал крутой поворот. «Пойдя на дипломатическое признание ЙАР, американская сторона продемонстрировала свою волю к мирному урегулированию конфликта. <…> В условиях, когда места уверенности в мирных намерениях ОАР и ЙАР больше не осталось, становится крайне сложно представить будущее политики сотрудничества между США и ОАР», – писал Д. Раск[897]. Мирный процесс затухал, не успев начаться.

2 января 1963 г. помощник госсекретаря по вопросам Ближнего Востока и Южной Азии Ф. Телбот направил Д. Раску меморандум, в котором представил анализ йеменской ситуации с учетом последних заявлений Насера и действий ОАР в зоне конфликта. Главная мысль документа заключалась в необходимости «выбрать срединный путь, который будет отличаться от английской курса на строгий статус-кво в регионе, но и не будет потворствовать излишнему доминированию ОАР». Главным конкурентным преимуществом в диалоге с Насером Телбот считал «привлекательность сотрудничества со странами Запада в экономической сфере»[898]. Общая тональность меморандума носила пронасеровский характер. По мнению Ф. Телбота, «ОАР продолжает быть самым мощным государством Ближнего Востока, и если руководство ОАР вознамерится направить свои усилия против США, то в региональном масштабе оно способно причинить урон их интересам»[899].

Впрочем, пронасеровский подход к йеменской проблеме продолжали разделять не только в Госдепе. В тот же день глава СНБ Р. Комер направил помощнику президента по национальной безопасности МакДжорджу Банди меморандум. «США должны отнестись к требованиям Саудовской Аравии о военной помощи со всей осторожностью», – говорилось в этом документе. – «Мы получим большую войну, если Саудовцы начнут наносить бомбовые удары по Сане и египетским силам, используя при этом американские бомбардировщики»[900], – подчеркивал автор меморандума. Но главное, он просил у Банди поддержки в выработке общей позиции администрации в отношении Насера: «Нам нужно его немного припугнуть, но Госдеп считает, что это его уязвит. Мне нужна ваша помощь. Несколько жестких слов способны спасти нашу насеровскую политику»[901].

Схожую точку зрения разделяли в тот момент и военные. 2 января командующий ВВС США генерал Кертис Ле Мэй направил на имя министра обороны США Роберта Макнамары пространную телеграмму, в которой говорил «о нежелательности применения прямой военной силы в зоне конфликта, в силу того, что политические рычаги себя не исчерпали, а акт демонстрации силы может быть расценен как первый шаг на пути широкомасштабной военной акции». Вместе с тем он подчеркивал, что «в случае необходимости ОКНШ располагало разработанным планом военной операции в зоне Аравийского полуострова». Срок тактического развертывания сил ВМФ и ВВС США в зоне конфликта составлял 48 часов[902].

11 января советник президента по национальной безопасности МакДжордж Банди направил председателю ОКНШ М. Тейлору меморандум, в котором говорил о нежелательности военного вмешательства США в йеменский конфликт и привлечения 6-го флота ВМФ США к операции. Как и Дж. Бэдоу, Банди отталкивался от действий США в ходе Ливанского кризиса 1958 г., когда «прямое военное вмешательство Вашингтона хотя и удержало ситуацию в Ливане», но привело к обострению отношений с СССР. «В случае если мы ввяжемся в эту гражданскую войну, мы вряд ли переубедим Насера и Фейсала, но точно ускорим приход русских, в итоге окажемся между двух огней»[903]. «Наша задача, – писал Банди, – сделать жест, который даст нам реальные плоды. <…> Но привлечение 6-го флота к операции – это слишком. Даже если Насер повторит бомбежки Найрана, мы все равно не станем бомбить территорию ОАР, а значит, лишь выставим себя в роли бумажного тигра. И надо ли нам вообще было лезть в этот край, если бы не нефть»[904], – резюмировал Банди.

Особняком по этому вопросу стояло мнение посла США в ОАР Дж. Бэдоу, который признавал на текущем этапе необходимость оказания помощи Саудовской Аравии: начать морское патрулирование Красного моря вдоль береговой линии Йемена, а также направить в зону йеменско-саудовской границы американских военных специалистов. Бэдоу подчеркивал, что режим Саудитов «стоит близко к пропасти, и задача США – не дать ему пасть»[905].

Даже при наличии спора о тактических аспектах политики США в отношении гражданской войны в Йемене, ни один из представителей истеблишмента не говорил о советской угрозе. Напротив, все рассуждения основывались на магистральном конфликте Насера и Фейсала, а также необходимости для США и Великобритании не допустить перебоев в работе нефтяного рынка Персидского залива.

9 января 1963 г. британский кабинет издал меморандум, в котором подробно рассмотрены перспективы признания республиканского режима в Йемене. Основной аргумент «за» заключался в следующем: «признание режима может смягчить волну нападок Г. А. Насера, успокоить регион» и «вывести из-под удара позиции монархистов, имеющих имидж силы, полностью полагающейся на поддержку извне»[906].

Такого рода позитивная логика не являлась строгим предположением. На фоне усиления позиций Насера признание британской стороной ЙАР могло дать ему в руки лишний козырь и автоматически превратить Йемен в «марионетку», особенно учитывая присутствие сорокатысячного контингента египетских войск на йеменской территории[907].

Сложность любого рода прогнозов, по мнению британской стороны, заключалась в том, что значительная часть йеменского населения была «вне политики» и с легкостью принимала сторону республиканцев или монархистов, в зависимости от того, чьи отряды контролировали конкретный город или деревню.

Особняком в этой дилемме для Великобритании стояли отношения с США. По мнению авторов меморандума, признание режима республиканцев могло способствовать укреплению совместных действий Лондона и Вашингтона в йеменском вопросе. Признавая режима Саляля, вместе с США Англия вступала во негласную сделку с Насером «успокоения» юга Аравии.

Правда, в результате сложной комбинации, которую администрация Дж. Кеннеди пыталась разыграть в отношениях с Насером, Англия рисковала утратить свои региональные позиции. Строго говоря, это и было главным концептуальным расхождением в позиции США и Великобритании в отношении Насера. Если США были готовы пойти на компромисс и пожертвовать малым, Англия была к этому не готова. По большому счету, американо-египетский компромисс заключался за счет британских интересов, т. е. спокойствия и безопасности в британских протекторатах Адена и Федерации Юга Аравии.

Как подчеркивали авторы меморандума, пойдя на признание Йемена, Англия окончательно утрачивала имидж независимой силы на Ближнем Востоке, уступала свои позиции США и в итоге отталкивала от себя консервативных союзников в зоне Персидского залива. Совокупность этих факторов могла привести к катастрофическим последствиям[908].

К концу декабря 1962 г. в Вашингтоне окончательно поняли, что дипломатическое признание режима Саляля не привело к разрешению йеменского узла. Ни республиканцы, ни монархисты не прекратили огонь. К тому же заметно испортились отношения Вашингтона с Эр-Риядом. Узнав о решении Вашингтона признать революционный режим Саляла, принц Фейсал заявил, что «американцы выдали Йемену лицензию на начало охоты в Саудовской Аравии»[909].

В этих условиях Вашингтону было крайне необходимо экстренно вновь «выстроить мосты» взаимопонимания с принцем Фейсалом. 31 декабря Дин Раск направил в Джидду телеграмму, в которой недвусмысленно говорил о намерении США «сделать все возможное для предотвращения распространения конфликта»[910]. Раск заявлял о необходимости проведения совместных военных учений в начале 1963 г., о начале скорейших американских военных поставок в Саудовскую Аравию. «США не преследуют цель ввязываться в йеменскую войну, но одновременно с этим Соединенные Штаты готовы выступить “щитом” для Саудовской Аравии, начав поставки вооружений для сил йеменских монархистов»[911], – говорилось в телеграмме Раска.

Резкая критика в адрес Вашингтона последовала и из Тель-Авива. Премьер-министр Израиля Голда Меир предупредила Дж. Кеннеди, что его «действия в отношении Насера лишь расширяют его сферу влияния на Ближнем Востоке»[912]. Великобритания режим Саляля так и не признала. В письме Кеннеди британский премьер-министр Макмиллан отмечал, что действия США лишь усиливают нервозность в Адене, Саудовской Аравии и Иордании[913].

Такая реакция со стороны основных региональных партнеров потребовала от Вашингтона внесения незамедлительных корректив в свой курс в отношении Йемена. Президент США начинал постепенно понимать, что декабрьская оценка его ближневосточной командой ситуации в Йемене не совсем соответствовала действительности. В связи с этим специальный советник президента Майэр Фельдман замечает: «Кеннеди разуверился в правильности оценок Госдепа. Признав режим Саляля, мы так ничего и не получили от Насера. Более того, мы потеряли основу своей политики»[914].

Градус дискуссии о «судьбе американского курса на сближение с ОАР» достиг своей высшей точки к 18 января. Именно в этот день госсекретарь США Дин Раск направил послу США в Каире Дж. Бэдоу проект письма президента США Кеннеди главе ОАР Г. А. Насеру. В тексте говорилось о «ловушке», в которой оказались США: «Речь не идет о двойных стандартах. Мы действительно защищали и защищаем наши интересы на Аравийском полуострове, но это не означает поддержки политики Саудовской Аравии в йеменском конфликте»[915].

На фоне маневров США Великобритания продолжала развивать собственную тактическую линию; 16 января 1963 г. она восстанавливает дипломатические отношения с Саудовской Аравией, прерванные по инициативе Джидды еще в ходе Суэцкого кризиса 1956 г. В постановлении кабинета говорилось и о намерениях Лондона в отношении признания йеменского режима Саляля, для осуществления чего английскому правительству необходимо провести дополнительные консультации[916]. Их цель прояснится через два дня.

18 января британская колония Аден юридически перешла в статус государства Аден и вошла в состав Федерации Юга Аравии. Это стало вехой для дальнейших стратегических построений Великобритании в зоне Персидского залива.

Как подчеркивает авторитетный аналитик Д. Маклэйн, восстановление отношений с Саудовской Аравией предоставило Лондону небольшую передышку в его политике на Аравийском полуострове[917]. И хотя стороны так и не нашли понимания в споре об оазисе Бурайми, решение сторон восстановить дипломатические отношения в условиях йеменского кризиса было безусловной демонстрацией политической воли к налаживанию отношений и успокоению юга Аравийского полуострова.

На следующий день, 19 января, Дж. Кеннеди направил письмо Насеру. Но требование скорейшего вывода египетских войск из Йемена и прекращения бомбежек саудовской территории не возымело ответного действия[918]. Фактически это подвело черту под двухлетним «новым курсом» США на Ближнем Востоке.

Через несколько дней президент Дж. Кеннеди направил премьер-министру Великобритании Г. Макмиллану письмо, в котором «подвергал сомнению целесообразность английского курса непризнания режима Саляля». По мысли президента, следуя такой тактике, Лондон рисковал окончательно испортить отношения с ОАР, особенно в условиях, когда победа монархистов в Йемене была невозможна.

«Соединенные Штаты не питают иллюзий в том, что, признав ЙАР, “обменяли” его на спокойствие в других секторах Аравийского полуострова, но даже если это лишь временное решение, мы выиграем, таким образом, время для того, чтобы укрепить наши позиции в Адене и Саудовской Аравии», – подчеркивал Кеннеди[919].

Убеждения американской стороны, однако, не возымели эффекта. 14 февраля британский кабинет министров постановляет, что «на данном этапе признание ЙАР повлечет за собой осложнения в Адене». По мнению английских политиков, проведение демаркации границы между ЙАР и ФЮА представлялось невозможным. В публичном поле кабинет Макмиллана намеревался, как и прежде, объяснить свои действия «нестабильностью в Йемене и неспособностью администрации Саляля держать под контролем всю территорию». Однако другая причина, названная только в ведомственных документах, – «нежелание Саляля признать право Лондона в Адене и ФЮА», – выглядела гораздо более весомой на фоне официальной[920].

На волне разочарования в перспективах нахождения компромисса с Насером американская военная разведка кладет на стол президента Кеннеди доклад «Ракетная программа ОАР». Документ информировал главу США, что «ОАР развивает систему ракет типа “земля – земля” и уже провела пуски четырех ракет в 50 милях к северо-востоку от Каира в июле 1962 г.»[921] Успешное развитие этой программы в перспективе могло полностью дестабилизировать обстановку на Ближнем Востоке. Но главное – за развитием технологий Насер обратился к СССР. Согласно данным разведки СССР намерен поставить в ОАР восемь установок ракет СА-2 воздух – земля. В дополнение к этому Советский Союз предоставил Насеру три ракетных катера типа «Комар», а также 45 истребителей МИГ-21, способных нести на себе по две ракеты АА-2 типа «воздух – воздух»[922].

Данные разведки несколько отрезвили Белый дом. Подтверждались самые пессимистические прогнозы о том, что Насер лишь «играл» с Вашингтоном, за спиной которого продолжал дружить с Москвой, за счет которой укреплял собственную обороноспособность. Продолжать дальше верить Насеру становилось опасно для США еще и потому, что чрезмерное укрепление ОАР влекло и возможную эскалацию напряженности на арабо-израильском фронте, чего США допустить никак не желали. С этого момента на фоне неизменной риторики о необходимости начала работы в рамках мирного урегулирования в зоне йеменского конфликта администрация Кеннеди параллельно принимает меры по сдерживанию Насера.

25 февраля в Белом доме прошло совещание по ближневосточной политике президента Кеннеди с профильными чиновниками администрации – Д. Раском, Ф. Тэлботом, Р. Комером и МакДж. Банди. На совещании принято принципиальное решение – оказать прямую военную помощь Саудовской Аравии, а именно перебросить на базу Дахран 8 истребителей F-100. Эскадрилья должна была подавить в воздухе ВВС ОАР. Уже в апреле 1963 г. американские истребители заступили на боевое дежурство, начав облет саудовско-йеменской границы. Тем не менее внутри администрации Кеннеди на операцию ВВС США на юге Аравии, получившую название «Твердая почва» (Operation Hard Surface), смотрели как на демонстративный акт. Начало реальных широкомасштабных сражений или, что еще хуже, попадание американского пилота в плен могло бы привести к развязыванию в регионе серьезной войны, а это никак не соответствовало интересам США.

Период лета – осени 1963 г. не принес прорывов в разрешении конфликта в Йемене. Внутри администрации Кеннеди лица, причастные к процессу принятия решений, все больше склонялись к мысли о невозможности примирения с Насером и как следствие к укреплению отношений с националистами на Ближнем Востоке. 19 октября 1963 г. Дж. Кеннеди направил письмо президенту Насеру, в котором сказал, что «для интересов США прошел тот момент, когда нахождение компромисса с ОАР имело какой-либо смысл. США не могут игнорировать тот факт, что постепенный вывод египетских сил с Аравийского полуострова так и не начался»[923]. Это краткое сообщение оформило окончательный отход администрации США от нового курса на Ближнем Востоке, который они пытались развивать в 1961–1963 гг.

Необходимость разрешения конфликта потребовала принятия решений и от Великобритании. 29 ноября 1963 г. правительства Англии и Йемена установили через третью страну контакт с целью создания нейтральной демилитаризованной зоны между юго-восточным районом Йемена, с одной стороны, и Федерацией Адена – с другой. Эта договоренность фактически закрепила статус-кво между сторонами в зоне конфликта[924].

Период с 1964 по 1966 г. стал фазой затухания военного конфликта в Йемене, но магистральная тенденция в развитии региона – дальнейшее ослабление позиций Великобритании и раздел сфер влияния между США и СССР – лишь набирала обороты. Окончательно конфликт на юге Аравийского полуострова завершился лишь в ноябре 1967 г., когда к власти в Адене пришел Фронт национального освобождения и было провозглашено образование нового государства – Южного Йемена (НДРЙ), вскоре ставшего форпостом советской политики в этом регионе[925].

Таким образом, к середине 1960-х гг. на юге Аравийского полуострова заканчивается сложный процесс перегруппировки сил, начавшийся еще в конце 1950-х гг., когда события затяжного кризиса 1956–1958 гг. на Ближнем Востоке привели к возникновению подвижек и в областях, смежных с ближневосточной зоной. В этих условиях важный со стратегической точки зрения и исключительно богатый нефтяными запасами Аравийский полуостров приобрел для сверхдержав еще большее значение.

Сложный диалог с арабскими националистами, позиции которых в этот период укреплялись и на юге Аравийского полуострова, вкупе с инертностью архаических режимов этого некогда спокойного сектора поставили Лондон перед системной проблемой – невозможностью эффективно преобразовать принципы своего присутствия в этом регионе. Окончательно ясно это стало в сентябре 1962 г., когда в королевстве Йемен произошла революция, за которой последовала продолжительная гражданская война. Для Великобритании события в Йемене оказались еще одним знаком необратимости дальнейшего «ухода к Востоку от Суэца». К 1967 г. Лондон потерял еще один сектор своей колониальной империи – Федерацию Юга Аравии, а вместе с ней важнейшую со стратегической точки зрения военную базу в Адене.

США были вынуждены «вписывать» в свой внешнеполитический аппарат новые региональные явления. Эта задача легла на плечи администрации демократов во главе с Дж. Кеннеди. В 1961–1963 гг. Соединенные Штаты пытаются развивать более гибкий курс, отличный от прежнего, основывавшегося на принципе двуединой опоры на Израиль и классические монархии Аравийского полуострова. Администрация Кеннеди стремится «навести мосты» в отношениях с Г. А. Насером. Главная цель нового курса – стимулирование любых разночтений в диалоге Москвы и Каира с целью подрыва базы их отношений. Однако внезапная революция 1962 г. в Йемене сделала невозможными эти попытки.

Конфликт двух противоборствующих лагерей – йеменских монархистов и республиканцев сам по себе не нес критического потенциала для регионального баланса сил. Но, противоборство насеровской ОАР и монархических режимов Саудовской Аравии и Иордании, послужило толчком к началу глубокого обновления региона.

Для США война в Йемене стала «тревожным звонком», потребовавшим четко определить шкалу приоритетов их региональной политики. Двухлетний «медовый месяц» в отношениях с режимом Насера к 1963 г. исчерпал себя. Налаживание долгосрочных отношений с Г. А. Насером на практике оказалось принципиально невозможным. Осенью 1963 г. Соединенные Штаты возвращаются к традиционному для себя курсу опоры на классические монархические режимы Саудовской Аравии и Иордании, с одной стороны, и неарабского союзника на Ближнем Востоке – Израиль – с другой[926].

Но даже на фоне качественно разнонаправленных региональных векторов в политике США и Великобритании война в Йемене вернула к жизни модель «особых» англо-американских отношений. Бывшая стержнем политики Лондона и Вашингтона на Ближнем Востоке в 1950-е гг., эта модель получает «второе дыхание» при Кеннеди и Макмиллане. Йеменская революция 1962 г. поставила окончательную точку во временном разладе англо-американской политики и способствовала консолидации позиций Вашингтона и Лондона в зоне Ближнего Востока и Аравийского полуострова.

Карибский кризис октября 1962 г., хронологически совпавший с бурными событиями на юге Аравийского полуострова, стал важнейшим водоразделом для политики сверхдержав на периферии биполярной системы. Вполне реальная перспектива начала ядерной войны заставила политиков в Москве и в Вашингтоне понять, что идти дальше по пути лобовой конфронтации мир не может. Последствия кризиса наложили отпечаток не только на магистральный конфликт «холодной войны».

Как писал в ноябре 1962 г. авторитетный американский журнал Time, «после Кубинского кризиса “холодная война” уже никогда не будет прежней»[927]. Значимость влияния последствий Карибского кризиса на ход «холодной войны» понимали в правительственных кругах Москвы и Вашингтона.

Как писал в одной из аналитических записок в марте 1963 г. председатель КГБ СССР В.Е. Семичастный, «в результате Кубинского кризиса сомнения, выражавшиеся, в частности, в Западной Европе, по поводу способностей США, в значительной мере уменьшились, а в нейтральных странах стали возникать некоторые сомнения в отношении «надежности советских гарантий или целей, ради которых они даются»[928].

Председатель КГБ обращал особое внимание на то, что на волне посткубинских событий американцы намерены значительно активизировать свою политику в «третьем мире». Так, Семичастный писал: «Кеннеди дал указание ОКНШ принять энергичные меры по усилению способов ведения войны необычными средствами – увеличить специальные войска с 5000 до 10000 чел. к концу 1963 г. В соответствии с указанием президента специальная группа, возглавляемая одним из авторов стратегии гибкого реагирования М. Тейлором, разработала вопросы тактики и методов ведения такой войны. В этих условиях главная функция по сдерживанию коммунизма ложилась бы на плечи подразделений специального назначения»[929].

В Москве ощущали и другую тревожную тенденцию. В конкретных исторических условиях осени 1962 г. решение Москвы вывезти с Кубы ядерные боеголовки сильно ударило по престижу СССР как лидера антизападного блока[930].

Карибский кризис 1962 г. больше, чем любой другой из многочисленных кризисов 1960-х гг., заставил Белый дом задуматься о дальнейших путях развития американской внешней политики.

Анализируя события 1962 г., Ю. Ю. Мельников писал: «Карибский кризис стал, по сути, отправным пунктом для переоценки и переориентации внешней политики США, ее третьего и наиболее важного этапа развития при Дж. Ф. Кеннеди»[931].

Действительно, американские аналитики бурно реагировали на события Карибского кризиса. Они понимали, что на уровне стратегической безопасности после Карибского кризиса сверхдержавы должны выработать четкое понимание, что есть статус-кво в их взаимоотношениях. Однако уровня взаимоотношения двух сверхдержав на периферии системы международных отношений и локальных конфликтов с применением обычных вооружений последствия Карибского кризиса, по крайней мере на первых порах, не затронули. Касалось это и Большого Ближнего Востока.

К началу 1963 г. в Ближневосточном регионе окончательно сформировались два жестко антагонистичных лагеря – проамериканские монархические режимы во главе с Саудовской Аравией и арабские националисты, вернувшиеся к сотрудничеству с Москвой. Последних возглавлял насеровский Египет.

Масштабная перегруппировка сил в регионе, развернувшаяся еще во второй половине 1950-х гг., довершилась важным с точки зрения построения общерегионального баланса сил событием. 8 февраля 1963 г. в результате переворота в Ираке от власти был отстранен генерал Касем. После короткого суда ему был вынесен смертный приговор, который незамедлительно привели в исполнение. Киносъемка его тела была публично продемонстрирована, дабы удостоверить иракское население в смерти Касема[932].

Сразу после казни, 8–10 февраля 1963 г., на улицах иракских городов начался поиск «коммунистов», в ходе которого погибли по официальным данным 149 человек, а по неофициальным – от 5000 до 10 тыс. человек[933]. Колесо иракской революции сделало полный оборот.

В своем первом коммюнике пришедший к власти Национальный Совет заявил, что его задача – достижение подлинных целей Июльской революции 1958 г. Одновременно было объявлено, что Национальный совет предоставит «полную свободу в использовании нефтяных богатств в Ираке нефтяным компаниям»[934].

В результате переворота к власти в Ираке пришла коалиция националистов и правого крыла партии Баас. Пост президента занял гонимый при Касеме и находившийся в изгнании в ФРГ Абдель-Салам Ареф; премьер-министром стал Ахмед Хасан аль-Бакр. Уже к 11 февраля новое правительство признали ОАР, Йемен, Алжир, Кувейт, Марокко, Сирия, Саудовская Аравия и Иордания[935].

Новое правительство Ирака формально признало независимость Кувейта, но не его границы, установленные Великобританией, и выдвинуло новые территориальные претензии на острова Бубиян и Эль-Варба, а также на южную окраину иракского месторождения нефти Эр-Румайла[936].

Принципиально отличалось от позиций генерала Касема отношение нового руководства Ирака к нефтяному вопросу. В заявлении от 14 февраля 1963 г. оно гарантировало интересы нефтяных компаний, сняло ограничения, введенные Касемом, и отказывалось от создания национальной нефтяной компании[937]. На пост министра нефтяной промышленности Ирака был назначен близкий к руководству «Ирак Петролиум Компани» Абдель Азиз аль-Ваттари. Фактически это был триумф западных нефтяных концернов. Всего на территории Ирака восстанавливалась работа 272 иностранных компаний, запрещенная при Касеме[938].

События в Ираке поставили перед странами Запада и СССР вопрос о том, какой режим пришел на смену непредсказуемому Касему.

В первый же день после переворота сотрудник отдела международной безопасности Пентагона генерал С. Фукуа направил на имя заместителя министра обороны по вопросам международной безопасности Ф. Слоуна срочное сообщение, в котором очертил контуры последних событий в Багдаде. По мнению генерала, уже в тот момент «можно было утверждать, что переворот приведет к улучшению американо-иракских отношений»[939]. В этот же день Госдепартамент разослал в посольства США в Великобритании, а также в странах Ближнего Востока и Аравийского полуострова телеграмму, в которой говорилось, что «новый иракский режим не является коммунистическим»[940].

Об антикоммунистической направленности новой иракской верхушки 9 февраля президенту Кеннеди докладывал и госсекретарь Дин Раск: «В наших глазах новое руководство Ирака разительно отличается от генерала Касема»[941].

К началу марта 1963 г. американское руководство начинает осознавать возникновение новых факторов в развитии политического процесса в Ираке – обострение курдской проблемы. 1 марта глава СНБ Роберт Комер направил советнику президента по национальной безопасности меморандум, в котором говорил, «что наша сторона обеспокоена теми проблемами, которые потенциально могут исходить от курдского движения и угрожать новой власти в Ираке»[942]. Ссылаясь на данные ЦРУ, глава СНБ прозрачно намекал на интересы Советского Союза в этом вопросе.

Февральские события в Ираке не могли не стать предметом пристального анализа и в Москве. 23 октября 1963 г. отдел идеологии ЦК КПСС готовит краткую записку, в которой поднимает «вопрос об отношении Москвы к новому правительству в Ираке и политике нового руководства в отношении курдов»[943].

Столь серьезное внимание Москвы к курдской проблеме свидетельствовало, что в новых условиях, когда СССР в одночасье потерял рычаги влияния на ситуацию в Ираке, именно курды становятся союзником Москвы. «Курдский узел» стал одной из основных проблем для внутренней политики Ирака»[944].

Не только в Москве, но и в Лондоне терялись в догадках о том, кто теперь правит в Ираке. 14 ноября, когда власть в стране после цепи подковерных интриг всецело перешла к военным во главе с Арефом, лондонская The Times писала: «События в Ираке лишний раз показывают, насколько нестабилен арабский мир»[945].

Но каким бы ни было новое правительство Ирака, стало очевидно, что переворот февраля – ноября 1963 г. – это серьезная победа Запада. К власти в стране пришли сторонники партии Баас, тесные связи с которыми, по данным академика Е. М. Примакова, западные спецслужбы поддерживали в течение всех пяти лет пребывания Касема на посту главы Ирака[946].

На фоне важных изменений внутри Ближневосточного региона в 1963–1964 гг. закономерно последовали перемены во внешней политике США и Великобритании.

Трагическая гибель Дж. Кеннеди 22 ноября 1963 г. выдвинула на пост президента США вице-президента Л. Джонсона. Это событие поставило на повестку международной политики ряд вопросов и предвещало возможные перемены во внешней политике США.

Уже в начале декабря 1963 г. авторитетный американский журнал Time пишет: «Джонсон дал понять, что у него есть свой стиль ведения дел. Команде Кеннеди дали понять, что неприкасаемых нет»[947].

Но на деле команда Белого дома не претерпела значимых изменений. Так, ключевые посты – министра обороны, госсекретаря, советника президента по национальной безопасности сохранились за Р. Макнамарой, Д. Раском и МакДж. Банди соответственно. Приход Джонсона к власти ознаменовал ряд подвижек во внешней политике Вашингтона в целом и в ближневосточном курсе США в частности.

В отличие от либерального и молодого Кеннеди, Джонсон был консервативно мыслящим техасцем, не скрывавшим свою неопытность во внешнеполитических вопросах. «Иностранцы – ребята, к которым я не привык», – заявил он в одной из бесед в первые месяцы своего президентства.

О неопытности Джонсона в вопросах внешней политики докладывали советскому руководству. В ноябре 1962 г. КГБ подготовило на имя заместителя председателя Совета министров А. И. Микояна аналитическую записку, в которой говорилось: «За три года пребывания на посту вице-президента он редко принимал участие в выработке и реализации внешнеполитической линии»[948].

О возможных путях изменения внешней политики США при Джонсоне в первые дни после убийства Дж. Кеннеди активно размышляли американские журналисты. The New York Times считала, что в первое время будет наблюдаться некоторая неопределенность в отношении курса американской внешней политики. «Неясность будет сохраняться, – писало издание, – до тех пор, пока президент Джонсон не сообщит своей программы, средств и методов ее осуществления»[949].

С одной стороны, это касалось проблем «третьего мира», в том числе Большого Ближнего Востока. В первые месяцы работы на посту президента Джонсон был последователем доктрины «новых рубежей», выработанной командой Кеннеди. «Бедность, голод, болезни и неграмотность – вот та благодатная почва, на которой кормится международный коммунизм», – рассуждал Л. Джонсон[950].

С другой стороны, уже в скором времени в ближневосточном курсе США стала проявляться гораздо рельефнее, чем раньше, тенденция к откровенной поддержке Израиля, что повлекло окончательное формирование американо-израильского военно-политического союза[951]. Так, по мнению видного специалиста по внешней политике США Д. Нэффа, «Линдону Джонсону было суждено стать самым произраильски и антиарабски настроенным президентом США с момента возникновения этого ближневосточного государства»[952].

Проводниками этого курса в «команде Джонсона» стала группа советников по внешней политике, входивших еще в команду Кеннеди. Кларк Клиффорд, Артур Голдберг, Гарри МакФерсон, Джон Роше, братья Ростоу были авторами меморандумов «Что мы сделали для Израиля?», «Новое, что мы можем сделать для Израиля?», «Как мы помогли Израилю?».

Безусловно, окончание недолгого «политического эксперимента» по налаживанию отношений с арабскими националистами и с Г. А. Насером в частности, возврат США к двуединой ближневосточной политике с опорой на консервативные монархические режимы арабского мира и Израиль сформулированы еще при Кеннеди. Но к моменту прихода к власти Джонсона динамика накопления конфликтного потенциала на Ближнем Востоке получила новые импульсы. Качественное изменение баланса сил в регионе, а именно: переход зоны Аравийского полуострова и Персидского залива к структуре биполярного противостояния США и СССР; резкое ослабление позиций главного партнера Вашингтона по западному блоку Великобритании, ставили перед американским руководством новые вопросы. И это очень хорошо ощущали в экспертном сообществе.

В 1964 г. в США вышла в свет коллективная работа ряда влиятельных специалистов по международным отношениям. Книга была названа «Измерения дипломатии» и включала ряд статей таких осведомленных авторов, как МакДж. Банди, Уолт Ростоу и Генри Киссинджер. Работа стала своеобразной коллективной оценкой текущего положения США на международной арене. Все авторы были едины во мнении: внешней политике США нужны перемены[953].

Одним из видных специалистов, изучавших эту тему, был профессор Гарвардского университета Генри Киссинджер. В 1964 г. он публикует «Консервативные записки», выпущенные под эгидой конгрессмена-республиканца от штата Висконсин Мелвина Р. Лейрда. И хотя книга была выпущена «под зонтиком» разработок республиканцев, много, о чем говорил Г. Киссинджер, было частью демократической доктрины «новых рубежей». Уже в предисловии к этой знаковой для первой половины 1960-х гг. работе говорилось: «До сих пор Запад всегда оставлял победу за собой. Но лидерство рождает одиночество, поэтому ключевой вопрос для нас – это вопрос координации, а самое страшное – безоглядный индивидуализм. Тот, кто не уяснит этого, будет обречен на поражение»[954].

В том же 1964 г. Генри Киссинджер, критикуя внешнюю политику Кеннеди – Джонсона, писал: «Опасность, которую таит наш текущий курс, находится далеко за пределами дискуссий о фундаменте наших стратегических построений. Какой внешнеполитический партнер согласится иметь дело с государством, у которого интерес к его союзникам периодически меняется с откровенной индифферентности к ярому энтузиазму?» И далее: «Даже такой “тефлоновый” союзник США, как Великобритания, наверняка уже в замешательстве!»[955]

Но четче всех необходимость перемен во внешнем курсе США озвучил сенатор-демократ У. Фулбрайт. В том же 1964 г. он жестко поставил вопрос о необходимости пересмотра традиционных основ внешней политики США, их приведения в соответствие с изменившейся действительностью. Сенатор заявил: «Не исключено, что мы можем обладать ошеломляющим военным превосходством, и все равно будем стоять перед лицом эрозии нашей силы и нашего влияния в мире»[956].

На фоне критики демократической администрации Л. Джонсона даже со стороны однопартийцев с Капитолийского холма усиливались голоса крайне правых политиков из стана республиканцев. Тональность их высказываний становилась еще более критичной ввиду приближающихся президентских выборов 1964 г. Самым ярым критиком политики Кеннеди – Джонсона был республиканец и сенатор от штата Аризона Барри Голдуотер. Мистер консерватор, как его называла пресса, последовательный критик политики «новых рубежей» и других инициатив демократов, именно он был выдвинут кандидатом на пост президента США от республиканцев на грядущих выборах[957].

Еще в 1960 г. Голдуотер опубликовал книгу с названием «Совесть консерватора» («Conscience of a Conservative»), в которой республиканец утверждал, что «нейтралисты продолжают получать помощь от СССР. Такие, как, например, насеровская ОАР, вооружения и технический персонал для которой идут из СССР. Неужели американская помощь этой стране сделала ее менее коммунистической?» – задавался вопросом Голдуотер[958].

В 1962 г. Голдуотер публикует работу «Почему не победа?» («Why not Victory?»), которая стала манифестом консерваторов 1960-х гг. Главной целью, по замыслу автора, был поиск причин, «почему США до сих пор не победили в “холодной войне?”»[959]. Книга представляла собой критику основных позиций демократической администрации Кеннеди. Голдуотер начал с того, что необходимо провозгласить глобальную войну с коммунизмом, победа в борьбе с которым должна стать главной целью национальной стратегии США. Говорил сенатор и о промахах Соединенных Штатов на Ближнем Востоке. «Еще совсем недавно Ирак, Сирия и Египет были в лагере западных сил. А уже сегодня их правительства крайне враждебны по отношению к Западу, зависимы экономически от Советов, покупают у Москвы оружие, да и, в общем-то, прямо следуют политическим указаниям из Кремля»[960]. На страницах этой работы Голдуотер вступил в заочную дискуссию с сенатором от демократов Фулбрайтом. Голдуотер, цитируя слова Фулбрайта о необходимости «смягчить противостояние с коммунистами и компромиссе», возмущенно восклицал: «Вот почему я задаю вопрос – “Почему не победа?”, именно потому, что такие, как Фулбрайт, являются выразителями мнений влиятельной группы внутри Белого дома и Госдепартамента»[961].

В канун выборов 1964 г. Голдуотер публикует еще одну работу под названием «Моя позиция?» («Where I Stand?»), в которой обсуждает уже проблемы внешней политики: «Нынешняя внешняя политика США не соответствует реалиям текущей ситуации, а наша зарубежная помощь, которая нацелена на укрепление стран против коммунизма, напротив, укрепляет уже коммунистические режимы»[962]. «Идя по такому пути, – продолжал Голдуотер, – мы лишь способствуем дальнейшему укреплению позиций коммунизма»[963].

Необходимость корректировки внешнеполитической стратегии США касалась и американо-британских отношений, прежде всего методов взаимодействия сторон в условиях кризисов, что ярко продемонстрировали события, связанные с неуклонным сокращением внешнеполитических обязательств Великобритании и ее уходу из регионов, расположенных к «Востоку от Суэца».

На фоне важных событий на внешнеполитическом фронте Англия готовилась к парламентским выборам 1964 г. Уже за несколько месяцев до них аналитики говорили, что у Лейбористской партии, впервые с 1951 г. были неплохие шансы на победу, ведь «долгий век» пребывания консерваторов у власти явно затянулся.

К выборам 1964 г. лейбористская партия подошла в новом облике. Внутрипартийная ситуация быстро менялась после внезапной смерти Х. Гейтскелла и с приходом на пост главы партии Гарольда Вильсона. В начале 1963 г. на выборах лидера партии Вильсон получил 144 голоса. Его конкуренты – Браун и Каллахан, набрали лишь 103 и 41 голос соответственно. Внутри партии произошла смена эпох: «ревизионизм» Гейтскелла сменился «технократизмом» Вильсона. Как писал на страницах своих мемуаров Г. Вильсон, «наши долгие дискуссии стоили нам нескольких побед на выборах»[964]. Как подчеркивает С. П. Перегудов, Вильсону удалось приглушить накал страстей и, выдвинув лозунг научно-технической революции, сформулировать приемлемую и для левых, и для правых форму консервативной политики[965].

Лейбористская партия Великобритании после поражения 1951 г. проделала сложную работу по своему обновлению. Ее своеобразным итогом стало появление в июле 1961 г. документа под претенциозным названием «Ориентиры для шестидесятых» («Signposts for the Sixties»), в котором изложены стратегические идеи, по мнению руководства партии, долженствующие стать основными вопросами политической жизни страны в начавшемся десятилетии. Документ затрагивал прежде всего проблемы внутренней политики страны (социальные вопросы и развитие экономики).

Чуть позднее, уже на этапе предвыборной борьбы, лейбористы выдвинули политическую платформу, определенное место в которой отводилось и внешней политике. Новая партийная программа была названа «Новая Британия» («The New Britain»). Основным мотивом документа, противопоставлявшим лейбористcкую «новую Британию» консерваторской «философии прошлого», была простая мысль: пришло время прервать долгий век консерваторов.

В этом документе лейбористы сделали заявку на перемены во внешней политике страны. В разделе, посвященном этой проблеме, говорилось: «За 13 лет работы консерваторов Великобритания испытала три большие проблемы – закат колониальной эпохи, разжигание “холодной войны” и новая военная роль Великобритании в мире. В каждом случае консерваторы показали свою неспособность идти в ногу с этими драматическими изменениями на мировой арене. Они потеряли видение роли Британии во второй половине XX века»[966].

Лейбористы упрекали консервативный кабинет Идена в Суэцком фиаско, которое подорвало престиж Великобритании на мировой арене, а его преемников – за то, что те не смогли радикально переломить опасную для Великобритании тенденцию ухода из «третьего мира». Лейбористы говорили, что новой Британии жизненно важно научиться конструктивно говорить с лидерами «третьего мира». Эти тезисы напоминали идеи доктрины «новых рубежей», озвученные командой Кеннеди. Фактически они стали заявкой лейбористской партии на выборы 1964 г.

В Москве с особым интересом наблюдали за предвыборной гонкой в Великобритании, ведь лейбористы являлись формально «рабочей» партией Англии, что теоретически делало их приход к власти предпосылкой для определенного потепления советско-британских отношений, что отмечалось в этот период в ведомственных документах МИД СССР[967]. Ожидания сторон ознаменовались беспрецедентным шагом со стороны лейбористов. Так, с 8 по 15 июня 1963 г. Москву посетил лидер партии Гарольд Вильсон.

Конкуренты лейбористов – консервативная партия, готовясь к выборам, также предприняла ряд реформ. В 1963 г. новым главой партии стал Алек-Дуглас Хьюм. Как писал о Хьюме лидер лейбористов Гарольд Вильсон, «в нем была эдвардианская величественность и причастность к истории»[968]. Примерно теми же словами – «миллионер», «последний ленд-лорд», «человек итонской крови» – называли Хьюма и в американской прессе[969].

Сэр Алек принял важное решение по демократизации процедуры избрания лидера тори и предпринял попытки по обновлению программно-целевых установок партии тори[970]. В 1964 г. консервативная партия опубликовала свой предвыборный манифест «Процветание как цель» («Prosperity with a Purpose»), значительная часть которого посвящена проблемам внешней политики. Лидер консерваторов сэр А. Д. Хьюм уверял избирателей, что «консервативное правительство будет твердо отстаивать интересы Англии во всем мире. В последние месяцы мы были призваны защищать их в Малайзии, Южной Аравии, Восточной Африке и на Кипре. Эти события продемонстрировали эффективность нашей организации обороны». Безусловно, авторы документа явно преувеличивали успехи консерваторов и намеренно закрывали глаза на реальное положение вещей и проблемы, существовавшие во внешней политике Великобритании, в том числе и в зоне Персидского залива и стран Аравийского полуострова.

Но главное, призывая голосовать за тори, Хьюм утверждал, что нации необходимы еще «пять лет стабильности», которые ей могут обеспечить именно консерваторы. О своих конкурентах из лейбористской партии Хьюм отзывался так: «Партия труда» может предложить Вам лишь возврат к мрачным доктринам, которые уже доказали свою несостоятельность, когда они в последний раз были у власти»[971].

Проблемы внешней политики находились в поле зрения лидеров английского партийного тандема и активно обсуждались на предвыборных конференциях обеих партий.

Так, консерваторы, непосредственные «творцы» курса к «востоку от Суэца», на партконференции в Блэкпуле (9–12 октября 1963 г.) вновь заявляли об «уникальной позиции» Англии в англоязычном мире и странах Содружества[972].

На фоне попыток консерваторов предложить избирателю «обновленную» версию своих партийных установок часть британской прессы была настроена откровенно против тори. 18 октября 1964 г. газета «Гардиан» писала: «Желание консерваторов в четвертый раз получить власть основывается на обещаниях управлять лучше, чем они это делали в прошлом. <…> Этому трудно поверить. Мы уже слышали от них подобное и оказывались обмануты»[973].

Именно в течение второй половины 1950-х – начала 1960-х гг., т. е. в годы правления консерваторов, Великобритания потеряла в Ближневосточном регионе, Персидском заливе и странах Аравийского полуострова такие позиции, как организацию Багдадского пакта, базы Хабания и Шуйба в Ираке; сильно ослабли позиции в Кувейте, Саудовской Аравии, Йемене. Таким образом, политика консервативных кабинетов Черчилля, Идена, а затем и Макмиллана и Хьюма выразилась в утрате позиций Англии в регионе Персидского залива и Аравийского полуострова.

Лейбористы, которые в ходе предвыборной гонки 1964 г. были силой атакующей, партийным большинством утвердили на съезде в Скарбороу (30 сентября— 4 октября 1963 г.) курс на усиление внимания к проблемам «третьего мира» и развивающихся стран. Тем не менее, явно намекая на сугубо экономический акцент курса «умеренной достаточности» в зоне малых княжеств Персидского залива, лейбористы говорили об отказе от ситуации, когда «интересы Великобритании сосредоточены исключительно в добывающих странах»[974].

Английская пресса в своих комментариях предвыборной гонки скорее склонялась в пользу лейбористов. 11 октября 1964 г. Sunday Telegraph выходит с громким заголовком «Человек с огоньком». Так издание называло лидера лейбористов Вильсона и продолжало: «Если к власти придут лейбористы, с США они войдут в конфликт по основным политическим вопросам, они выведут из себя западных германцев и умиротворят русских. И все это произойдет за первую неделю в офисе»[975].

На фоне не особенно глубоких, но весьма эмоциональных публикаций в прессе реальное положение вещей не давало весомых поводов для рассуждений об активизации внешней политики Лондона в случае прихода лейбористов к власти. Ни установки партии, ни реальные возможности Великобритании в тот момент времени просто не давали шансов для любого другого сценария, кроме как дальнейшего ухода «к Востоку от Суэца».

15 октября 1964 г. в Великобритании на парламентских выборах победу одерживает лейбористская партия во главе с Гарольдом Вильсоном (44,1 % голосов и 317 мест в парламенте против 43,4 % голосов и 304 места соответственно)[976]. Результаты выборов подвели черту под долгим веком консерваторов у власти, начавшимся еще в 1951 г.

Как писала на следующий день после выборов The Times, проигрыш тори – это настоящий шок для партии. «Гарольд Вильсон предложил стране самостоятельный проект, воплощение которого требует как минимум четырех лет работы, но никто не сомневается в том, что в наследство ему достался серьезный груз – крайне несбалансированная экономика»[977]. «Важно подчеркнуть, – продолжал автор статьи, – приход новой партии к власти – это и звонок для США. Отныне, в отличие от 13 лет правления консерваторов, Англия перестает быть страной, которая может играть роль верного союзника в тот момент, когда нужна помощь»[978].

Как писала в тот же день The New York Times, «начиная с 1945 года еще ни одно британское правительство не стояло на пороге столь судьбоносных решений, которые предстоит принять кабинету Вильсона»[979].

Незначительное большинство в палате общин, которое получали лейбористы над консерваторами, в условиях, когда в Парламент вошла также и третья партия – либералы с девятью местами, делало любой маневр нового правительства, в том числе и на внешнеполитическом фронте, поводом для широкой парламентской дискуссии.

16 октября британская газета The Evening Standard вышла со следующей оценкой: «Незначительное большинство не рассматривается в качестве мандата для больших перемен, как во внутренней, так и во внешней политике. Либералы могут сыграть роль тормоза в отношении нового лейбористского правительства»[980].

В правительственных кругах Вашингтона также внимательно следили за исходом выборов. Уже на следующий день, когда стало понятно, что победили лейбористы, посол США в Великобритании Дэвид Брюс направляет в Вашингтон телеграмму – справку о новом премьер-министре Г. Вильсоне и возможном влиянии его прихода к власти на англо-американские отношения.

Брюс писал, что «Вильсон по праву занял место лидера партии», и на ключевые посты в кабинете (главы Форин-офиса, министра обороны и канцлера казначейства) им «будут поставлены свои люди»[981]. (Пост главы Форин-офиса занял Гордон Уокер, министром обороны стал Денис Хили, канцлером Казначейства назначен Джеймс Каллахан.)

«Вместе с тем, – продолжал американский дипломат, – нас ждут более неуступчивые переговорщики, чем те, с кем мы сотрудничали в последние годы». Но одновременно с этим Брюс заявлял: «Будучи умным политиком, Вильсон адаптирует партийные внешнеполитические установки к тем реалиям, с которыми имели дело его предшественники из консервативных кабинетов. <…> Реалист и прагматик Вильсон продолжит политику ухода Англии “к Востоку от Суэца”»[982].

Уже в первые дни после оглашения списка министров кабинета Вильсона определены общие черты военно-политических установок лейбористов. 19 октября 1964 г. The Times обсуждала первые заявления нового министра обороны Великобритании Д. Хили: «Хили намерен взвесить цену каждого фунта, который тратится страной на оборону. Коснется это не только вопросов закупок, но и уровня формулирования стратегических линий высшего порядка»[983]. В статье речь шла о форме, размере и масштабе военного присутствия войск Ее Величества за рубежом[984].

Через 11 дней, 27 октября 1964 г., в Вашингтоне прошла первая личная встреча представителей администрации Джонсона и внешнеполитического блока нового британского кабинета. С американской стороны присутствовали президент Л. Джонсон, госсекретарь Д. Раск, советник по национальной безопасности МакДж. Банди и помощник госсекретаря по вопросам Европы У. Тайлер. Британскую сторону представлял новый глава Форин-офиса Городон Уокер и британский посол в США Дэвид Ормсби-Гор. Стороны обсудили широкий спектр международных проблем, хотя в ходе дискуссии проблемы региона Персидского залива и стран Аравийского полуострова не затрагивались. Было выражено лишь общее намерение на продолжение многолетнего сотрудничества[985].

Приход к власти в 1964 г. лейбористов не внес значимых корректив во внешнеполитический курс Лондона. Главным приоритетом в политике нового кабинета была экономика, ведь в наследство от предыдущего кабинета команда Вильсона получила дефицит в бюджете в 8 млн ф. ст.

Любопытно, что в Москве результаты выборов 1964 г. оценивали несколько иначе. В советском руководстве полагали, что победа лейбористов должна положить начало изменению курса Великобритании на арабском Востоке. «С приходом лейбористов к власти в английской прессе стали чаще появляться статьи, призывающие к пересмотру английской политики на арабском Востоке и установлению с арабскими странами – прежде всего с ОАР – более дружественных отношений»[986]. «В настоящее время старые основы власти Англии на Ближнем Востоке, безусловно, разрушены. Во главе угла – нефть; а сдерживание национализма должно осуществляться какими-то другими путями»[987].

Что же произошло в действительности? Именно с приходом лейбористов к власти были юридически закреплены итоги мирного урегулирования кризиса на юге Аравийского полуострова.

16 октября 1964 г. в Каир отправилась делегация британского кабинета во главе с министром колоний Гринвудом. Цель визита – обсуждение проблем ЙАР, ФЮА и Адена, а также будущее британских баз в Ливии и на Кипре. В итоге с 8 ноября 1964 г. стороны официально закрепили за собой обязанности соблюдения перемирия в зоне конфликта на юге Аравии с дальнейшим созывом международной конференции по урегулированию территориальных претензий[988]. Впрочем, в перспективе этот шаг не спас Англию от полной утраты своих позиций на юге Аравии в 1967 г.

Смена руководства в США и Великобритании совпала с тихой сменой власти в СССР. 14 октября 1964 г. с поста первого секретаря ЦК КПСС был смещен Никита Хрущев[989]. Приход к власти Леонида Брежнева означал смену вех в партийной иерархии Советского Союза. Брежнев, – политик другого поколения, был государственным деятелем с качественно другой властной психологией, «человеком статус-кво», не идущим на обострение конфликта и не поддерживающим аппаратные экспромты. Как писала 16 октября лондонская The Times, «Брежнев – политик из постреволюционного поколения советских технократов, склонный скорее к либеральной политике, как во внутренних, так и во внешних вопросах»[990].

Л. Брежнев органично вписывался в процесс стабилизации биполярной системы. Именно его приход к власти в 1964 г. закрепил тенденцию в выработке Соединенными Штатами и Советским Союзом предсказуемой модели глобально сосуществования и в дипломатическом, и в военном отношении.

Если внешние игроки – США, Великобритания и СССР – к середине 1960-х гг. окончательно определили модус своего взаимодействия на периферии системы международных отношений и на Большом Ближнем Востоке в частности, то среди главных акторов этой подсистемы конфликтный потенциал продолжал постепенно накапливаться. Четкого модуса взаимодействия стороны так и не выработали, что неизбежно грозило возникновением новых кризисов.

Вместе с тем именно середина 1960-х гг. стала для Ближневосточного региона временем частичной, хотя и короткой стабильности. Вплоть до начала Шестидневной войны в 1967 г. взрывоопасный регион жил в состоянии относительного спокойствия, что было связано с адаптацией государственных интересов ведущих держав – США, Великобритании и СССР – к тем новым реалиям, которые утвердились в связи с завершением сложной перегруппировки сил, вызванной «затяжным ближневосточным кризисом» второй половины 1950-х гг.

Ближневосточный конфликт 1948–1967. Т. 1–2. – М., 2003.

Материалы ООН (см.: URL: www.un.org).

СССР и арабские страны, 1917–1960 гг. Документы и материалы. – М., 1961.

British Documents on the End of the Empire (BDEE). Series A. Vol. 2. The Labour Government and the End of Empire 1945–1951. Pt II. Economics and International Relations. – L., 1992.

British and Foreign Papers, 1953. Vol. 160–163. – L., 1962–1967.

British Foreign Policy: some relevant documents (Jan. 1950–Apl. 1955), Greenwood, 1978.

Congressional record: proceedings and debates of the 82th–85th Congresses. Vol. 97–104. Wash., 1955–1964.

Documents and speeches on Commonwealth Affairs, 1952–1962 / ed. by N. Mansergh, A. D. Lift. Oxford, 1963.

Foreign Office Papers. Suez Canal Annual Returns of Shipping and Tonnage for the Years 1953–1955. – L., 1956.

Foreign Policy bulletin. – Wash., 1952–1958.

Foreign Relations of the United States, 1952–1954. Vol. IX. The Near East and Middle East (1986).

Foreign Relations of the United States, Suez crisis (July 27– December 31 1956). Vol. XVI. 1990.

Foreign Relations of the United States, 1955–1957. Vol. XII. The Near East: Multilateral Relations; Iran; Iraq. 1992.

Foreign Relations of the United States, 1955–1957. Vol. XIII. Near East: Jordan – Yemen. 1989.

Foreign Relations of the United States, 1958–1960. Vol. XI. Lebanon and Jordan. 1992.

Foreign Relations of the United States, 1958–1960. Vol. XII. Near East Region; Iraq; Iran; Arabian Peninsula. 1993.

Foreign Relations of the United States, 1958–1960. Vol. XIII. Arab-Israeli Dispute; United Arab Republic; North Africa. 1992.

Foreign Relations of the United States, Foreign Relations of the United States, 1961–1963, Vol. XVII. Near East, 1961–1962. 1994.

Foreign Relations of the United States, Foreign Relations of the United States, 1961–1963, Vol. XVIII. Near East, 1962–1963. 1995.

NATO Strategy documents / ed. by G. Pedlow. Brussels, 1997.

Parliamentary debates. House of Commons. Vol. 513–597. – L., 1953–1964.

Public papers of the Presidents of the United States, 1952–1963. – Wash., 1955–1964.

The Western Powers and the Middle East 1959. A Documentary Record, June 1959, Chatham House Memoranda, R.I.I.A. Oxford Univ. press.

War Office, Memorandum of the Secretary of the State for War relating to the Army Estimates 1950–1957. – L., March 1950–1956.

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 9 (1956–1960). – М., 1986.

Материалы XX съезда КПСС. – М., 1956.

Материалы внеочередного XXI съезда КПСС. – М., 1959.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Протокольные записи заседаний. Стенограммы. Постановления. Т. 1. – М., 2004.

Election Campaign Guide 1964; The Conservative and Unionist Central Office. L., 1964.

John F. Kennedy, Address Accepting the Democratic Presidential Nomination. July 15, 1960. Transcription by Michael E. Eldenmuller, 2006.

Labour Party. Annual Conference 1957–1961, Brighton. – L., 1957–1962.

National Party Platforms, 1840–1960, Urbana, Сhicago, Univ. of Illinois, 1972.

Foreign Relations of the United States на сайте Государственного департамента США (URL: http://www.state.gov).

Центральное разведывательное управление США (ЦРУ), коллекция он-лайн документов на сайте ведомства (URL: http://www.foia.cia.gov).

Коллекция электронных документов библиотеки Эйзенхауэра (URL: http://www.eisenhower.archives.gov).

Правда (1953–1964).

Foreign Affairs (1953–1964).

Keesing’s Contemporary Archives. Vol. IX. 1952–1964. (Weekly Diary of Important World events with Index Continually kept up-to-date). – L., 1954–1965.

Independent (1953–1964).

Le Monde (1953–1964).

Le Figaro (1953–1964).

Middle Eastern Affairs (1952–1964).

Middle Eastern Journal (1952–1964).

New York Times (1953–1964).

Newsweek (1955–1964).

Survey of international Affairs. Year 1953–1964 (by Peter Calvocoressi), Oxford press, under R.I.I.A., 1956–1965.

The Economist (1955–1964).

The Evening Standard (1956–1964).

The Times (1953–1964).

Time (1952–1964).

US News and World Report (1955–1964).

Vital speeches of the Day (1955–1964).

Adams Sh. First-hand Report. The inside story of the Eisenhower Administration. – L., 1961.

Chamoune C. Crise au Moyen-Orient. P., 1963.

Dickson H. R.P. (Colonel Dickson) Kuwait and her Neighbours. – L., 1968.

Eden A. Full Circle. – L., 1960.

Eisenhower D.D. The Eisenhower diaries. – N.Y., 1981.

Eisenhower D.D. Mandate for Change: 1953–1956. – N.Y., 1963.

Eisenhower D.D. Waging Peace. – N.Y., 1965.

Gallman W. Iraq under General Nuri. My recollections of Nuri al-Said, 1954–1958.

Goldwater B.M. With no apologies: the personal and political memoirs of the US Senator B. M. Goldwater. – N.Y., 1979.

Glubb J. B. (Glubb Pasha) Syria, Lebanon, Jordan. – L., 1967.

Healy D. The Time of my Life. – L., 1990.

Kennan G. Memoirs. Vol. 2. – Boston, 1972.

Lloyd S. The Suez crisis. A personal account. – L., 1978.

Macmillan H. Tides of fortune, 1945–1955. – L., 1969.

Macmillan H. Riding the storm. 1956–1959. – N.Y., 1971.

Macmillan H. Pointing the Way. – L., 1972.

Murphy R. Diplomat among warriors. – Garden City, 1964.

Nasser G.A. Egypt’s Liberation. The Philosophy of the Revolution. – Wash., 1955.

Nasser G.A. President G. A. Nasser’s speeches and press interviews. – Cairo, 1959.

Nasser G.A. Towards freedom. – Cairo, 1959.

Nixon R. Six Crises. – N.Y., 1969.

Nutting A. I Saw for Myself: the Aftermath of Suez. – L., 1958.

Nutting A. No end of a Lesson. The Story of Suez. – L., 1967.

Nutting A. Nasser. – L., 1972.

Rusk D. As I Saw it: A Secretary of State’s memoirs. – L.; N.Y., 1991.

The Churchill – Eisenhower correspondence, 1953–1956, North Carolina, 1990.

The Macmillan Diaries, 1950–1957 / ed. Catterall P. Macmillan, 2003.

Trevelyan H. The Middle East in Revolution. – L., 1970.

Wilson H. Memoirs 1916–1964. The Making of a Prime-Minister. – L., 1986.

Wilson H. MP on Prime Ministers. – N.Y., 1977.

Адлер Ганс. Между Каиром и Будапештом. – М., 1957.

Амброз С. Эйзенхауэр: солдат и политик. – М., 1993.

Амирян Ш. И. Национально-демократическое движение в Иракском Курдистане. – М., 1975.

Андреасян Р. Н. Доктрина Эйзенхауэра и нефть Ближнего Востока. – М., 1957.

Арбатов Г. А. Идеологическая борьба в современных международных отношениях. – М., 1970.

Арсеньев А. Влияние «нефтедолларов» на социально-экономическое развитие арабских нефтедобывающих стран Персидского залива, – М., 1982.

Батюк В. И. Истоки «холодной войны»: советско-американские отношения в 1945–1959 гг. // Научные доклады. № 6. – М., 1992.

Батюк В. И., Евстафьев Д. Первые заморозки. Советско-американские отношения в 1945–1950 гг. // Сер. «Монографии». № 1. – М., Российский научный фонд – Российское университетское издательство, 1995.

Батюк В. И. Конфликты в российско-американских и советско-американских отношениях: общее и особенное / Проблемы американистики: Конфликты и кризисы в международных отношениях: проблемы теории и истории // Мат-лы ассоциации изучения США / отв. ред. А. С. Маныкин. Вып. 11. – М., 2001.

Батюк В. И. Истоки «холодной войны»: советско-американские отношения в 1945–1950 гг. – М., 1992.

Белоусова К. А. Доктрина Эйзенхауэра и борьба Англии и США за влияние на Ближнем Востоке // Внешняя и колониальная политика Великобритании в XVII–XIX вв. – Ярославль, 1993.

Белоусова К. А. Последствия неоколониальной политики США в Иордании, Сирии и Ливане во второй половине 1950-х // Родригес А. М., Белоусова К. А., Киселев К. А., Шахов А. С. Арабские страны Ближнего Востока. История и современность. – М., 2000.

Богатуров А. Д. Системный подход и эволюция международных отношений в ХХ веке // Богатуров А. Д., Косолапов Н. А., Хрусталев М. А. Очерки теории и политического анализа. – М., 2002.

Богатуров А. Д., Косолапов Н. А., Хрусталев М. А. Очерки теории методологии политического анализа международных отношений. – М.: Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2002.

Бондаревский Г. Л. Кувейт и Ирак. Демаркация границы: историческое право и международная добрая воля. – М., 1994.

Борисов В. П. Персидский залив. Большая нефть – большая политика // Азия и Африка сегодня. № 3, 1961.

Борщевская Е. Я. Деятельность фракции демократической партии в Конгрессе в 1953–1960 гг. // Политические партии США в Новейшее время. – М., 1982.

Валькова Л. В. Английская колониальная политика в Адене и аденских протекторатах, 1945–1967 гг. – М., 1968.

Васильев А. М. История Саудовской Аравии. – М., 1982.

Васильев А. М. Нефть: монополии и народы. – М., 1964.

Васильев А. Факелы Персидского залива. – М., 1976.

Васильев А. Россия на Ближнем и Среднем Востоке: от мессианства к прагматизму. – М., 1993.

Введение в теорию международных отношений / отв. ред. А. С. Маныкин. – М., 2001.

Великобритания. Эпоха реформ / под ред. Ал. А. Громыко. – М., 2007.

Великобритания. Современный монополистический капитализм. – М., 1981.

Виноградов К. Б. На обломках империи. (Колониальная политика Англии на современном этапе). – Л., 1964.

Владимирский А. В. Великий Кеннеди: клан президента. – М., 2012.

Воскресенский А. Д. (ред). Предмет и задачи изучения региональных подсистем международных отношений // Восток – Запад. Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений. – М., 2002.

Гайнер И. В. Деятельность Национального комитета демократической партии 1951–1960 гг. // Политические партии США в Новейшее время. – М., 1982.

Галкин И. В. Деятельность Национального комитета демократической партии США 1952–1960 гг. // Политические партии США в Новейшее время. – М., 1982.

Гарбузов В. К. «Рейгановская революция»: теория и практика американского консерватизма. 1981–1988. – СПб.; Псков, 1999.

Глазунова Е. Н. Либерально-консервативный консенсус в США по отношению к конфликтам на периферии биполярного мира 1945–1970-е гг. // Памяти профессора Н. В. Сивачева. США. Эволюция основных идейно-политических концепций. – М., 2004.

Глазунова Е. Н. Программа технической помощи Г. Трумэна как первая попытка демократизации «слаборазвитых» регионов // США и внешний мир. – М.: МГУ, 1997.

Голубовская Е. К. Революция 1962 г. в Йемене. – М., 1971.

Городецкая И. Е. Великобритания: избиратели, выборы, партии (1945–1970). – М., 1974.

Громыко А. А. Модернизация партийной системы Великобритании. – М., 2007.

Громыко А. А. Политический реформизм в Великобритании. 1970–1990-е гг. – М., 2001.

Гусейнов В., Денисов А., Савкин Н., Демиденко С. Большой Ближний Восток: стимулы и предварительные итоги демократизации. – М., 2007.

Гутуайт З. И. Нефть Ближнего и Среднего Востока как объект борьбы империалистических держав. – М., 1958.

Давыдов Ю. Понятие «жесткой» и «мягкой» силы в теории международных отношений // Международные процессы. 2004. Т. II. № 1 (4), январь – апрель.

Данилов В. И. Политическая борьба в Турции – основные направления и особенности // Вопросы истории. № 5, 1985.

Данциг Б. М. Ирак в прошлом и настоящем. – М., 1960.

Данциг Б. М. Создание Багдадского пакта. – М., 1960.

Демченко А. В. Политика Иордании в контексте ближневосточного конфликта, 1947–1967 гг. – М., 2007.

Дербенев А. С. Нефтяной фактор в политике США в отношении Саудовской Аравии и англо-американское нефтяное соглашение 1944 г. // Новая и Новейшая история, № 1, 2014.

Дилкс Дэвид. Черчилль, Иден и Сталин: штрихи к политическим портретам // Новая и Новейшая история. № 1, 2005.

Документы из истории борьбы СССР за ближневосточное урегулирование // Новая и Новейшая история. № 2, 1988.

Дымов Г. Страны Персидского залива на переломном рубеже // Международная жизнь. № 2, 1973.

Ерофеев Н. А. Закат Британской империи. – М., 1967.

Жуков Ю. Н. Борьба за власть в партийных верхах СССР весной 1953 г. // Вопросы истории. № 5–6, 1996.

Журкин В.В. США и международно-политические кризисы. – М., 1975.

Зыбина А. Г. Политика Англии в Ираке после Второй мировой войны. 1945–1959. – М., 1963.

Иванов Р. Ф. Эйзенхауэр. От солдата до президента. – М., 2005.

Иванян. Э.А. Белый дом: президенты и политика. – М., 1975.

Инджикян Р. О. ОПЕК в мировом капиталистическом хозяйстве. – М., 1983.

Иноземцев Н. Н. Внешняя политика США в эпоху империализма. – М., 1960.

Кальвокоресси Питер. Мировая политика после 1945 года. – М., 2000.

Капитонова Н. К. Советско-английские отношения, 1945–1979. (совм. с Трухановским В. Г.). – М., 1979.

Капитонова Н. К. Визит Н. С. Хрущева и Н. А. Булганина в Великобританию в 1956 г. (по архивам Президента РФ и МИД РФ) // Новая и Новейшая история. № 6, 2010.

Кепель Жиль. Джихад: Экспансия и закат исламизма / пер. с фр. В. Ф. Денисова. – М., 2004.

Киган Дж., Уиткрофт Э. Кто есть кто в военной истории. – М., 2000.

Киссинджер Г. Дипломатия. – М., 1997.

Ким Г. Ф. Актуальные вопросы в историографии Новой и Новейшей истории стран Азии и Африки // Вопросы истории. № 2, 1986.

Колобов О. А. Процесс формирования региональных направлений внешней политики великих держав в Новое и Новейшее время. – Горький, 1987.

Колобов О. А. Динамика арабо-израильского конфликта: Материалы научной конференции. – Нижний Новгород, 1991.

Колобов О. А. Механизм формирования политики Соединенных Штатов Америки по отношению к Израилю и арабским странам в 1947–1985 гг.: Автореферат д-ра наук. – Киев, 1987.

Колобов О. А. Из истории международных отношений XX века. Взаимосвязь внутренней и внешней политики. – Н. Новгород, 1991.

Колобов О. А. Процесс принятия внешнеполитических решений: исторический опыт США, государства Израиль и стран Западной Европы. – Н. Новгород, 1992.

Колобов О. А. Процесс формирования региональных направлений внешней политики великих держав в Новое и Новейшее время. – Горький, 1987.

Колобов О. А. Соединенные Штаты Америки и проблема Палестины. – Н. Новгород, 1993.

Колобов О. А. США – Израиль и арабский мир: о некоторых особенностях осуществления и формирования политики американского империализма на Ближнем Востоке и в Северной Африке в 1945–1980 гг. Вып. 29.

Колобов О. А. США и страны Ближнего Востока во времена «холодной войны». – Горький, 1983.

Колосков И. А. Внешняя политика Пятой республики: эволюция основных направлений и тенденций. – М., 1976.

Косолапов Н. А. Конфликт как инструмент стабильности в международных делах // Богатуров А. Д., Косолапов Н. А., Хрусталев М. А. Очерки теории и методологии политического анализа международных отношений. – М., 2002.

Кочкин Н. В. Эрнст Бевин // Вопросы истории. № 8, 1998.

Красильников А. Н. Внешняя политика Англии и лейбористская партия (1951–1964). – М., 1968.

Кременюк В. А. Политика США в развивающихся странах: проблемы конфликтных ситуаций, 1945–1976. – М., 1977.

Кременюк В. А. США: борьба против национально-освободительного движения. – М., 1989.

Кременюк В. А. Политика США в развивающихся странах. Проблемы конфликтных ситуаций, 1945–1976. – М., 1977.

Лебедев А. Очерки британской внешней политики в 60–80-е гг. – М., 1988.

Маклэйн Д. Внешняя политика Англии после Суэца. – М., 1972.

Мальков В. Л. Путь к имперству: Америка в первой половине ХХ века. —М., 2004.

Маныкин А. С. Системность в международных отношениях: содержание, причины формирования и этапы развития // Введение в теорию международных отношений / отв. ред. А. С. Маныкин. – М., 2001.

Маныкин А. С., Михайлов С. А. К вопросу о характеристике «статусного конфликта» (на примере Конголезского кризиса 1960–1965 гг.) // Проблемы американистики: Конфликты и кризисы в международных отношениях: проблемы теории и историографии / Материалы ассоциации изучения США; отв. ред. А. С. Маныкин. – М., 2001.

Маркарян Р. В. Зона Персидского залива в планах и политике Запада. – М., 1985.

Машин В. В., Яковлев А. И. Персидский залив в планах и политике Запада. – М., 1985.

Медведко Л. Персидский залив: уйдет ли Англия? // Мировая экономика и международные отношения. № 12, 1970.

Мгои Ш. Х. Проблема автономии курдского народа. – Ереван, 1977.

Мегоран Ник. Помогает или мешает «хартленд» Маккиндера понять Центральную Азию? // Центральная Азия и Кавказ. 4 (40), 2005.

Медведев Л. И. Ближний Восток: самый продолжительный «конфликт века» // Вопросы истории. № 6, 1988.

Мельников Ю. М. Внешнеполитические доктрины США. Происхождение и сущность программы «Новых рубежей» президента Дж. Кеннеди. – М.: Наука, 1970.

Мельников Ю. М. От Потсдама к Гуаму. Очерки американской дипломатии. – М., 1974.

Мельников Ю. М. Сила и бессилие: внешняя политика Вашингтона. 1945–1982 гг. – М., 1983.

Миньяр-Белоручев К. В. Американский изоляционизм в годы Второй мировой войны. Формирование послевоенного внешнеполитического курса США. – М., 2001.

Мирский Г.И. Авторитаризм и демократия в «третьем мире»: сб. статей. – М., 1991.

Мирский Г.И. Внешняя политика развивающихся стран. – М.: Международные отношения, 1983.

Мирский Г.И. «Третий мир». Общество, власть, армия. – М., 1976.

Мирский Г.И. Арабские народы продолжают борьбу. – М., 1965.

Мирский Г.И. Армия и политика в странах Азии и Африки. – М., 1970.

Мирский Г.И. Багдадский пакт – орудие колониализма. – М.: Госполитиздат, 1956.

Мирский Г.И. Внешняя политика развивающихся стран. – М.: Междунар. отношения, 1983.

Мирский Г.И. Исторические корни авторитарных тенденций и факторы, способствующие их сохранению // Авторитаризм и демократия в «третьем мире»: сб. статей под ред. Г. И. Мирского. – М., 1991.

Мирский Г.И. Материалы и позиции на тему «Суэцкий канал». – М., 1956.

Молчанов Н. Н. Внешняя политика Франции (Пятая Республика). – М., 1961.

Молчанов Н. Н. Франция. Политический кризис 1958 г. – М., 1959.

Нагайчук В. И. Политика США в отношении Египта в период администрации Дж. Кеннеди и Л. Джонсона (1961–1963 гг.). Киев, 1983.

Наринский М. И. Англия и Франция в послевоенной Европе, 1945–1949. – М., 1972.

Наринский М. И. История международных отношений 1945–1975. – М., 2004.

Нации и национализм / Б. Андерсон, О. Бауэр, М. Хрох. – М., 2002.

Наумкин В. В. Национальный фронт в борьбе за независимость Южного Йемена и национальную демократию (1963–1969). – М., 1980.

Наумкин В. В. Ислам как коллективный игрок? // Международные процессы. Т. 4. № 1. Январь – Апрель 2006.

Никонов В. А. От Эйзенхауэра к Никсону. Из истории республиканской партии США. – М., 1984.

Никонов В. А. «Новые рубежи» Джона Кеннеди: идеология и практика. М., 1997.

Нольфо Эннио. От истоков «холодной войны» до энергетического кризиса 1973 года / под ред. М. Наринского. – М., 2001.

Оганесян Н. О. Отношения Иракской Республики со странами Аравийского Востока. – Ереван, 1985.

Овинников Р. С. Хозяева английской политики. Финансовая олигархия и внешняя политика Англии после Суэца, 1957–1966. – М., 1966.

Озолинг В. В. Саудовская Аравия. – М., 1968.

Орлов А. С. Воздушная разведка США над территорией СССР в 1950–1955 гг. // Новая и Новейшая история. № 6, 2000.

Остапенко Г. С. Британские консерваторы и деколонизация. – М. 1995.

Остапенко Г. С. Компромиссы и насилие в период деколонизации Британской империи (1945–1965) // Конфликты и компромиссы в социогуманитарном контексте. – М.: РГГУ, 2006.

Пелипась М. Я. Скованные одной цепью: США и Великобритания на Ближнем и Среднем Востоке в 1945–1956 гг. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003.

Пелипась М. Я. Суэцкий кризис 1956 года / «Холодная война». 1945–1963 гг. Историческая ретроспектива: сб. ст. / Рос. акад. наук. Ин-т всеобщ. истории; отв. ред. Н. И. Егорова, А. О. Чубарьян. – М., 2003.

Пелипась М. Я. Участие США в попытках разрешения проблемы палестинских беженцев (1949–1950 гг.) // Проблемы идентичности: человек и общество на пороге третьего тысячелетия. – М.: РОО «Содействие сотрудничеству Института им. Дж. Кеннана с учеными в области социальных и гуманитарных наук», 2003.

Пелипась М. Я. Экспансионистская политика США и Англии на Ближнем Востоке в 1947–1952 гг. – М., 1989.

Перегудов С. П. Движение за ядерное разоружение и лейбористская партия Англии (1957–1963). – М., 1966.

Перегудов С. П. Лейбористская партия в социально-политической системе Великобритании. – М., 1975.

Печатнов В. О. Демократическая партия США: избиратели и политика. – М., 1980.

Печатнов В. О. От Джефферсона до Клинтона: Демократическая партия США в борьбе за избирателя. – М., 2008.

Печуров С. Л. Англосаксонская модель управления в военной сфере: история и современность. – М., 2005.

Печуров С. Л. Коалиционные войны англосаксов. История и современность. – М., 2008.

Пилько А.В. Роль ближневосточного конфликта 1956–1958 гг. в возникновении «кризиса доверия» в НАТО // Конфликт и консенсус в американском обществе: теория и практика. М.: МАКС-Пресс, 2004.

Он же. «Кризис доверия» в НАТО: альянс на пороге перемен (1956–1966). – М.: изд-во Моск. ун-та, 2007.

Пихоя Р. Г. О внутренней борьбе в советском руководстве 1945–1958 гг. // Новая и Новейшая история. № 6, 1995.

Поздняков Э.А. Понятие национального интереса // Национальные интересы: теория и практика / под ред. Э. А. Позднякова. – М., 1991.

Покровская И. А. Страны Аравийского полуострова: нефть, финансы, развитие. – М., 1981.

Политика Англии на Ближнем и Среднем Востоке (1945–1965 гг.) / отв. ред. Г. Л. Бондаревский. М., 1966.

Политика США на Ближнем и Среднем Востоке: (США и страны СЕНТО). – М., 1960.

Полонская Л. Р. Ислам в исторических судьбах Пакистана // Вопросы истории. № 1, 1988.

Послевоенная экономическая политика Англии. – М., 1959.

Примаков А. Е. Персидский залив – нефть и монополии. – М., 1983.

Примаков Е. М. Ближний Восток: на сцене и за кулисами. – М., 2006.

Примаков Е. М. Восток после краха колониальной системы. – М.: Наука, 1982.

Примаков Е. М. Египет: время президента Насера. – М.: Мысль, 1981.

Примаков Е. М. Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина ХХ – начало XXI века). – М., 2006.

Примаков Е. М. Персидский залив: нефть и монополии. – М., 1985.

Примаков Е. М. Поучительный урок. – М., 1957.

Примаков Е. М. Экспорт капитала в некоторые арабские страны – средство обеспечения монопольно высоких прибылей: Автореферат. – М., 1960.

Примаков Е. М., Беляев Е. П. Египет: время президента Насера. – М.: Мысль, 1981.

Примаков Е. М. Восток после краха колониальной системы. – М.: Наука, 1982.

Принципы функционирования двухпартийной системы США: история и современные тенденции: в 2 ч. – М., 1988, 1989.

Прошин Н. И. Саудовская Аравия. Историко-политический очерк. – М., 1964.

Распад Британской империи / ред. колл.: А. Г. Милейковский и др. – М., 1964.

Решения январского (1955 г.) Пленума ЦК КПСС о Г. М. Маленкове // Вопросы истории. № 1, 1999.

Родригес А. М. Уход Великобритании из Персидского залива и взаимоотношения аравийских монархий в 1968–1973 гг. // Внешняя и колониальная политика Великобритании в XVIII–XX вв. – Ярославль, 1998.

Розанцова Н. А. ООН в алжирской политике де Голля (1958–1962) // Новая и Новейшая история. № 4, 1995.

Ростоу В. В. Стадии экономического роста. – Нью-Йорк, 1960.

Рощин Е. Н. Понятие «дружба» как инструмент политического взаимодействия: опыт Великобритании и США. – СПб., 2007.

Руденко А. Н. Регулирование внешнеполитической деятельности в странах Персидского залива. – М., 1996.

Руиндеж Д. Б. Борьба иракского народа против Багдадского пакта 1954–1959. – Баку, 1959.

Руиндеж Д. Б., Федченко А. Ф. Ирак накануне заключения Багдадского пакта // Краткие сообщения Института народов Азии. № 58, 1962.

Румянцев В. П. Ближневосточная политика США и Великобритании в 1956–1960 гг. – Томск, 2010.

Румянцев В. П. Новый фронтир администрации Дж. Ф. Кеннеди на Ближнем и Среднем Востоке (1961–1963), Томск, 2015.

Рыжиков В. А. Британский лейборизм сегодня: теория и практика. – М., 1984.

Савинская Е. Н. Позиция Великобритании в Суэцком кризисе 1956 г. // Проблемы Новой и Новейшей истории. Вып. 4. – Ярославль, 2002.

Санталов А. А. Империалистическая борьба за источники сырья. – М., 1954.

Санталов А. А. Империалистическая борьба за источники сырья. – М., 1954.

Саргунин А. А. Обсуждение «доктрины Эйзенхауэра» в американском Конгрессе // Динамика арабо-израильского конфликта: Мат-лы междунар. науч. конференции. – Н. Новгород; М., 1991.

Сетов Р. А. К вопросу о понятии конфликта в теории международных отношений. // Российская американистика в поисках новых подходов. – М., 1998.

Сетов Р. А. Роль идеологии во внешней политике государства // Введение в теорию международных отношений / отв. ред. А. С. Маныкин. – М., 2001.

Системная история международных отношений: В 4-х томах. События и документы. Т. 3. – М., 2003.

Сови А. Марксистская и буржуазная социология сегодня. – М., 1964.

Согрин В. В. Состояние и перспективы российской американистики // Новая и Новейшая история. № 3, 2014.

Согрин В. В. Динамика соперничества СССР и США в период «холодной войны», 1945–1991 // Новая и Новейшая история. № 6, 2015.

Современные внешнеполитические концепции США / под ред. Г. А. Трофименко. – М., 1979.

Степанова Е. А. Современные концепции изучения международных отношений (к. 1970-х гг. – 1990-е гг.) // Введение в теорию международных отношений / отв. ред. А. С. Маныкин. – М., 2001).

Степанова Н. М. Консервативная партия и рабочий класс в послевоенной Англии: политическое влияние на массового избирателя. – М., 1972.

Султанов О. А. Отношение консервативной коалиции к внутренней программе администрации Д. Эйзенхауэра (1957–1958). – М., 1987.

Сухоруков А. В. Британское содружество наций: прошлое и настоящее // Новая и Новейшая история. № 5, 2006.

Травин Д. Модернизация общества и восточная угроза России // Гуманитарный контекст. № 2, 2009.

Трофименко А. Г. США: политика, война, идеология. – М., 1976.

Трухановский В. Г. Антони Иден. – М., 1983.

Туманова O. Л. Политика США и Великобритании на Ближнем и Среднем Востоке. – М., 1960.

Феномен «холодной войны» в международных отношениях XX века: итоги и перспективы исследования // Новая и Новейшая история. № 6, 2006.

Фурсенко А. А. Нефть и политика. История и современность // Новая и Новейшая история. № 3, 1987.

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы: середина XX века / А. А. Фурсенко; отд. ист. – филол. наук РАН; С.-Петерб. ин-т истории РАН. – М.: Наука, 2006.

Фурсенко А. А. Россия и международные кризисы. Середина XX века. – М., 2006.

Фурсенко А. А., Нафтали Т. Безумный риск. Секретная история Кубинского ракетного кризиса 1962 г. – М., 2006.

Хахалкина Е. В. Обсуждение британским кабинетом министров «Великого проекта» Г. Макмиллана (январь 1957 г.) // Мат-лы Всеросс. науч. конф. выпускников программы Фулбрайта. Томск, 2005.

Хахалкина Е. В. Гарольд Макмиллан и «Год Африки»: подули ли новые ветры над континентом // Новая и Новейшая история. № 4, 2016.

Хесин Е. С. Англия в экономике современного капитализма. – М., 1979.

Хлебникова Л. Р. США и Израиль в 1960-е годы ХХ века: у истоков «особых отношений» // Новая и Новейшая история. № 3, 2015.

«Холодная война» 1945–1963 гг. Историческая перспектива / под ред. Н. И. Егоровой, А. О. Чубарьяна. – М., 2003.

Христофоров В. С. Н. С. Хрущев и Дж. Кеннеди: подготовка и проведение встречи в Вене в 1961 году. По документам российских архивов // Новая и Новейшая история. № 3, 2011.

Хрусталев М. А. Ближневосточный конфликт: динамика и перспективы // Международные процессы. Т. 4. № 2, 2006. Май – август.

Хрусталев М. А. Основные теории внешней политики государств. – М., 1984.

Чолганская Н. Ф. Британские ведомственные органы. – М., 1970.

Шаклеина Т. А. Россия и США в новом миропорядке. – М., 2002.

Юрченко С. В. Демократическая партия в поисках альтернативы: Э. Стивенсон и проблемы внешней политики США в 1953–1960 гг. – М., 1990.

Яковлев А. Н. От Трумэна до Рейгана. Доктрины и реальности ядерного века. – М., 1985.

Яковлев А. И. Фейсал. Король-реформатор. – М., 1999.

Яременко В. А. Россия (СССР) в локальных войнах и конфликтах второй половины XX века. – М., 2000.

A companion to сontemporary Britain, 1939–2000 / ed. by P. Addison, H. Tones. Blackwell, 2005.

Abdulghani J. M. Iraq and Iran: The years of crisis. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1984.

Abu Jaber, Kamel S. The Arab Ba’th socialist party: History, ideology and organization. Syracuse: Syracuse University Press, 1966.

Agwani M. S. Communism in the Arab East. – N.Y., 1969.

Alexander C. C. Holding the line. The Eisenhower Era, 1952–1961. – L., 1988.

Almadhagi A. N.K. Yemen and the United States. A study of a small power and super-power relationship 1962–1994. – L., 1996.

Andersen P. The President’s Men: White House Assistants of Franklin D. Roosevelt, Harry S. Truman, Dwight D. Eisenhower, John F. Kennedy and Lyndon B. Johnson. Garden City. – N.Y., 1968.

Annual message to the Congress on the State of the Union, January 30, 1961 // Public Papers of the Presidents of the United States, J. F. Kennedy, 1961. – Wash., 1961.

Anthony H. Cordesman, Western Strategic Interests in Saudi Arabia. L., 1987.

Aron, Raymond. L’Algerié et la République. – P., 1958.

Ashton N. Eisenhower, Macmillan and the Problem of Nasser: Anglo-American relations and arab nationalism. 1955–1957. – L.1996.

Ashton Nigel J. A Microcosm of Decline: British Loss of Nerve and Military Intervention in Jordan and Kuwait, 1958 and 1961 // The Historical Journal. Vol. 40, N 40. 1997. Dec.

Ashton Nigel J. Harold Macmillan and «the golden days» of Anglo-American Relations Revised 1957–1963 // Diplomatic History, Sept. 2005. Vol.29. N 4.

Ashton, Nigel J. Kennedy, Macmillan and Cold War. The Irony of Interdependence. – L., 2002.

Axelrode, Robert. The evolution of cooperation. – N.Y., 1984.

Badeau John S. The Middle East: Conflict in Priorities // Foreign Affairs, 1958. January.

Baker R. W. Egypt’s uncertain revolution under Nasser and Sadat. – Cambridge, 1978.

Ball Simon. British defense policy // A companion to contemporary Britain, 1939–2000. – L., 2005.

Barak Eitan. On the Power of Tacit understandings – Israel, Egypt and Freedom of Passage through the Suez Canal, 1957–1960 // Middle East Journal. Vol. 58, N 3. 2004. Summer.

Barnet, Richard J. Intervention and Revolution. The United States in the Third World. – N.Y.: The World Publishing Company, 1968.

Barret R. The Greater Middle East and the Cold War: US Foreign Policy under Eisenhower and Kennedy. – N.Y., 2007.

Bartlett C. J. The Special Relationship: A Political History of Anglo-American Relations Since 1945. – L.: N.Y., 1992.

Bass W. Support Any Friend: Kennedy’s Middle East and the Making of the U.S. – Israel Alliance. – Oxford, 2003.

Bédarida, François. Churchill. P., Librairie Arthème Fayard, 1999.

Benjamin Shwadran. The Middle East, Oil and the great powers. N.Y., 1959.

Bernard Lewis. The Middle East. 2000 years of History from the Rise of Christianity to the Present Day. – Phoenix Press, 2000.

Bill James. The Eagle and the Lion: the Tragedy of American-Iranian relations, New Haven, – Yale University press, 1988.

Bill James, Leiden C. The Middle East Politics and Power. – Boston, 1977.

Bissel Richard E. Soviet Use of Proxies in the Third World: The Case of Yemen // Soviet Studies. 1978. Vol.30, N 1.

Blackwell S. British Military Intervention and the Struggle for Jordan: King Hussein, Nasser and the Middle East Crisis, 1955–1958. – N.Y.: L., 2009.

Bohlen Ch. Witness to History, 1929–1969. – N.Y., 1973.

Bone Richard. Recent Changes in FCO Records Policy // FCO Historical Branch. Occasional Papers. – L., N 7, November 1993.

Bongiorno Frank. The Price of nostalgia: menzies, the «liberal» tradition and Australian Foreign policy // Australian Journal of Politics and History. Vol. 51. 2005. Number 3.

Bose T. The Superpowers and the Middle East. – N.Y., 1972.

Bou-Nacklie N. E. Les troupes speciales: Religious and Ethnic Recruitment, 1916–1946 // International Journal of Middle Eastern Studies. 1993. Vol. 25.

Boustany Fouad L. Introduction à l’histoire politique du Liban moderne. P., 1991.

Bowie R. Eisenhower, Dulles, and Suez Crisis // Suez 1956. The Crisis and Its consequences / ed. by W. R. Louis, R. Owen. Oxford, 1989.

Bowie R. Shaping the future; foreign policy in the age of transition. – N.Y., 1964.

Bowles Ch. New realism in foreign policy // The New York Times Magazine. 1956. May 20.

Boyle Peter. The «Special relationship» with Washington // The foreign policy of Churchill’s peacetime administration (1951–1955). Leicester, 1988.

Brands H.W. Cold Warriors: Eisenhower generation and American Foreign Policy. – N.Y., 1988.

Brands H.W. The Specter of neutralism. The United States and the Emergence of the Third World. – N.Y.: Columbia University Press, 1989.

Brian Holden Raid. The «Northern Tier» and the Baghdad Pact // The foreign policy of Churchill’s peacetime administration (1951–1955). Leicester, 1988.

Brian Lapping. End of Empire. – L., 1985.

Britain and the Middle East: From Imperial Power to Junior Partner / ed. By Z. Levey, E. Podeh. Brighton; Portland, 2008.

Britain since 1945 / ed. by T. Gourvich and A.O’Day. – L., Macmillan: 1991.

British interests in the Mediterranean and Middle East / A report by Chatam house group. – Oxford, 1958.

Brogi Alessandro. Competing Missions: France, Italy and the Rise of American Hegemony in the Mediterranean // Diplomatic History. 2006. Vol. 30, N 4, Sept.

Brown S. Faces of Power. Constancy and change in the US Foreign policy from Truman to Johnson. – N.Y.; L., 1968.

Brown S.G. Conscience in politics. Adlai Stevenson in the 1950s. Syracuse, 1961.

Buchan Alastair. Britain in the Indian Ocean // International Affairs. 1966. Vol. 42, N 2, Britain East of Suez: Special Iss. April.

Bullen Roger, Dr, and Mrs. Margaret Pelly. Editorial principles and practice of FCO on documents on British policy overseas // FCO Historical Branch. Occasional Pap. N 1, November. – L., 1987.

Burham W. D. Democracy in the policy-making. American government and politics. – Englewood Hills Prentice Hall, 1983.

Burk K., Stokes M. The US and European alliance since 1945. – Oxford, 1999.

Burk R.F., Dwight D. Eidenhower. Hero and politician. – Boston, 1986.

Burner David. John F. Kennedy and a New Generation. – Boston: Scott, Foresman & Co., 1988.

Campbell J. The Middle East in the Muted Cold War. – Denver, 1964.

Carlton D. Britain and the Suez. – Blackwell, 1988.

Carlton D. Suez 1956: the Consequences // Modern History Review. 1990. Febr.

Catterall P. (ed.), The Macmillan Diaries, 1950–1957. – Basingstoke, Macmillan, 2003.

Chatham House Memoranda. Britain and Suez Canal / by D. C. Watt. Royal Institute of International Affairs. – Oxford: University Press, 1956.

Chick Martin. The marginalist approach and the making of fuel policy in France and Britain, 1945–1972 // The Economic History Review. 2006. Vol. LIX. N 1, Febr.

Clark Alan. The Tories. Conservatives and the Nation State 1922–1997. – L., 1998.

Clifton Daniel. The Moslem world Watches Palestine // New York Times Magazine, 1948. 12th June.

Cohen Andrew. British policy in Changing Africa. – L., 1959.

Cornelius P. Cotter, Bernard C. Hennessy. Politics without power. The National Policy Committees. – N.Y., 1964.

Crockett Gordon David. Lebanon: the Fragmented Nation. – L., 1980.

Cross Colin. The fall of the British Empire, 1918–1968. – L., 1968.

Crown J. Kennedy in Power. – N.Y., 1961.

Dann U. Iraq Under Qassem: A Political History, 1958–1963. – L.; N.Y., 1969.

Darby P. At the Edge of international relations: Postcolonialism, gender, dependency. – L., 2000.

Darby P. British Defence Policy East of Suez 1947–1968. – L., 1973.

Daumal Jaque, Leroy Marie. Nasser G. A. Presentation reperes biographiques, choix de textes, illustrations. P., 1967.

David M., Witty A. Regular army in counterinsurgency operations: Egypt in North Yemen, 1962–1967 // The Journal of Military History. 2001. April.

David McLean. From British colony to American satellite? Australia and the USA during the Cold War // Australian Journal of Politics and History. 2006. Vol. 52, Number 1.

Dawisha A. I. Syria and the Lebanese crisis. – L., 1980.

Dean R. Masculinity as ideology: John F. Kennedy and the domestic politics of Foreign policy // Diplomatic History. 1998. Vol. 22, N 1. P. 29–35.

Digest of Discussion, Sixth Meeting of the Discussion Group on the Middle East and Modern Islam. 1959. 18th May.

Diplomacy in the Near and Middle East / ed. by J. C. Hurewitz. Vol. II. – N.Y., 1972.

Donald Maclean. British Foreign Policy: The Years Since Suez, 1956–1968. – L., 1970.

Donnely J. Realism and International Relations. Cambridge, 2000.

Donovan, John U. S. and Soviet policy in the Middle East, 1945–1956. N.Y., 1977.

Dorill S. M16: Inside the Covert World of Her Majesty’s Secret Intelligence Service. N.Y., 2002.

Douglas Little. The New Frontier on the Nile: JFK, Nasser and Arab Nationalism // The Journal of American History. 1988. Vol. 75, N 2.

Dowty Alan. Middle East crisis: U.S. decision-making in 1958, 1970 and 1973. – Berkley, 1984.

Drucker H. The Political uses of ideology. – L., N.Y., 1974;

Dulles, John Foster. World Brotherhood through the State // Foreign Affairs. 1946. 8th September.

Edgerton David. Warfare state: Britain 1920–1970. Cambridge Press, 2005. // review on the book The Economic History Review volume LIX. N 3, August 2006.

Edmonds R. Setting the Mould: The US and Britain, 1945–1950. – Oxford, 1986.

Elias S. Saba The foreign exchange systems of Lebanon and Syria. – Beirut, 1961.

Epstein Leon. Britain – Uneasy Ally. – Chicago, 1954.

Epstein Leon. British Politics in the Suez Crisis. Univ. of Illinois, 1964.

Esposito J. The Islamic Threat. Myth or Reality? Oxford. – N.Y., 1992.

Fain T. American ascendance and British retreat in the Persian Gulf Region. – Palgrave Macmillan, 2008.

Fain T., John F. Kennedy and H. Macmillan: Managing the «Special Relationship» in the Persian Gulf Region, 1961–1963 // Middle Eastern Studies. 2002. Vol. 38, N 4.

Farnie D. A. East and West of Suez: The Suez Canal in History. 1854–1956. – Oxford: Clarendon Press, 1969.

Finer Herman. Dulles Over Suez. The theory and practice of his diplomacy, – Chicago, 1964.

Frank Bongiorno. The price of nostalgia: Menzies, the «liberal» tradition and Australian Foreign policy // Australian Journal of Politics and History. 2005. Vol. 51, N 3.

Freedman, Lawrence D. The Special Relationship, Then and Now // Foreign Affairs. 2006. May – June.

Freedman Robert O. Moscow and the Middle East. Soviet policy since the Invasion of Afghanistan. – Cambridge, 1991.

Frëmeaux J. La guerre d’Algérie et les relations internationales // Relations Internationales 2001. Р. 105.

Fullick Roy. Suez: the Double-war. – L., 1979.

Gaddis John. Lewis. Strategies of containment. – Oxford, 2005 (1st ed. 1982).

Galia Golan. Soviet policies in the Middle East. From World War Two to Gorbachev. – Cambridge, 1990.

Gardner L. C. Architects of illusion. Men and the Ideas in America Foreign policy 1941–1949. – Chicago, 1970.

Gardon Joel. Nasser’s blessed movement: Egypt’s free officers and the July Revolution. – N.Y., Oxford, 1992.

Gendzier I. Notes from the Minefield: United States intervention in Lebanon and the Middle East, 1945–1958. – N.Y., 1997.

Gerges F. The Superpowers and the Middle East. Regional and International Politics, 1955–1967. – Oxford, 1994.

Gerson L. L. John Foster Dulles / The American Secretaries of State and their Diplomacy. Vol. XVII. – N.Y., 1967.

Gilmour David. Lebanon: the Fractured Country. – Oxford, Robertson, 1983.

Goktepe C. «The Forgotten alliance?» Anglo-Turkish relations and CENTO (1959–65) // Middle Eastern Studies. Vol. 35, N. 4. – L., 1999.

Goldberg Robert. Alan Barry Goldwater. – Yale Press, 1995.

Goldman Z. The Cold War and the Israel. Ties that Bind: John F. Kennedy and the Foundations of the American-Israeli Alliance // Cold War History. 2009. Vol. 9, N 1. P. 23–58.

Goldwater Barry. The Conscience of a Conservative. – N.Y., 1960.

Goldwater Barry. Where I Stand. – N.Y., 1964.

Goldwater Barry. Why not Victory? A Fresh Look at American Foreign Policy. – N.Y., 1962.

Goode James F. The U. S. and Iran, 1946–1951. The Diplomacy of Neglect, 1989.

Guhin M. A. John Foster Dulles: a Statesman and his Times. – N.Y., 1967.

Haas R.N. The New Middle East // Foreign Affairs. 2006. November-December,

Hamilton A. R. Gibb, Modern Trends on Islam. – Chicago, 1947.

Hapgood D., Bennett M. Agents of change: a close look at the Peace Corps. Boston: Little, Brown and Company, 1968;

Harold Evans. Downing Street Diaries: The Macmillan Years, 1957–1963. – L., 1981.

Hasou T. The Struggle for the Arab World: Egypt’s Nasser and the Arab League. – L., 1985.

Hess Karl. In a Case That Will triumph. The Goldwater Campaign and the Future of Conservatism. – N.Y., 1967.

Higgins R. United Nations Peacekeeping, 1946–1967. Documents and commenyary issued under the auspicies of the Royal L. Academy, 1970. Vol.I Middle East, 1969.

Holden B. Raid The «Northern Tier» and the Baghdad Pact // The foreign policy of Churchill’s peacetime administration (1951–1955). – Leicester, 1988.

Holland M. America and Egypt: from Roosevelt to Eisenhower. Westport; L., 1996.

Hoopes R. The Complete Peace Corps Guide, Third Edition. – N.Y.: The Dial Press, 1966;

Hopkins M.F, Young J. W. The Anglo-American «Special relationship» // A companion to contemporary Britain, 1939–2000. – L., 2005.

Horne A. Macmillan, 1894–1956. – L., 1988.

Huntington Samuel. The Clash of Civilization and Remaking the World Order. – N.Y., 1996.

Hurewitz J. Middle East dilemmas. The background of the US Policy. N.Y., 1973.

Hurewitz J. The Middle East dilemmas. The Background of the United States Policy. – N.Y., 1953.

Hussain J. Pre-revolutionary Iraq. New Delhi, 1959.

Hutchison E. Violent Truce. A military observer looks at the Arab-Israeli Conflict 1951–1955. – L., 1955.

International Relations: Critical concepts in political science. – N.Y., 2001.

Ionides M. Divide and Lose. The Arab revolt of 1955–1958. – L., 1960.

Jawad Sa’ad. Iraq & the Kurdish Question, 1958–1970. – L.: Ithaca Press, 1981, p. 23;

John C. Campbell. The Soviet Union and the Middle East: In the General Direction of the Persian Gulf; Part 2 // Russian Review. 1970. Vol. 29, N 3, July.

Jones P. America and the British labour party: the «Special Relationship» at Work. – L., 1997.

Kaplan L. S. NATO Divided. NATO United. – Westpoint, 2004.

Karabell Z. Architects of intervention. The United States, the third world, and the cold war, 1946–1962. – Baton Rouge, Louisiana State University Press, 1999.

Kassel John H. The Goldwater Coalition. Republican Strategies in 1964. – N.Y., 1968.

Kennedy J. F. Strategy of Peace, – HarperCollins, 1960.

Kennedy Paul. The Realities behind diplomacy: Background influence on British External Policy, 1865–1980. – L., 1981.

Kennedy Paul. The Rise and the Fall of Great Powers. – L., 1988.

Kennedy’s exchange with Undersecretary of State Christian Herter, July 16, 1958, US Congress, Senate, Committee on Foreign Relations, Executive Sessions of the Senate Foreign Relations Committee, 85th Congress, 1st Session.

Kevin Ruane, James Ellison. Managing the Americans: Anthony Eden, Harold Macmillan and the persuit of «Power-by-Proxy» in the 1950s // The Foreign Office and British Diplomacy in the 20th century. – N.Y., 2005.

King Faisal and the modernization of Saudi Arabia. Ed. by Willard A. Beling. – L., 1980.

Kingseed C. C. Eisenhower and the Suez crisis 1956. – L., 1995

Kissinger H. The essentials of solidarity in the Western Alliance // The Conservative Papers. – N.Y., 1964.

Kunz D. B. The Economic Diplomatic of the Suez Crisis // Suez 1956. The Crisis and Its Consequences / ed. by W. R. Louis, R. Owen. – Oxford, 1989.

Kupchan Ch., Kupchan Cl. The promise of collective security // International Security. 1995. Vol.20, N 1, Summer.

Landau R. Peace May Be in Moslem Hands // Foreign Affairs, 24th March 1951.

Lawrence D. Freedman The Special Relationship, Then and Now // Foreign Affairs. 2006. May – June.

Lazarowitz Arlene. Different Approach to a regional search for balance: the Johnston administration, the State Department and the Middle East, 1964–1967 // Diplomatic History. 2008. Vol. 32, N 1, Jan. P. 25–55.

Lesch Davis. Gamal Abd Al-Nasser and an example of diplomatic acumen // Middle Eastern Studies. 1995. April. Vol. 31, Iss. 2.

Lewis B. The Middle East and the West. – Bloomington. 1964.

Lewis Bernard. From Babel to Dragomans. Interpreting the Middle East, – L., 2005.

Lewis Bernard. The Middle East. 2000 years of History from the Rise of Christianity to the Present Day. – L., 2000.

Little D. American Orientalism. The US and the Middle East since 1945. North Carolina, Chapel Hill, 2002.

Little D. Mission impossible: The CIA and Cult of cover action in the Middle East // Diplomatic History. 2004. Vol. 28, N 5. P. 663–701.

Little D. The making of a special relationship: the United States and Israel, 1957–1968 // International Journal of the Middle East Studies. 1993. Vol. 25, N 4. P. 563–585.

Little D. The New Frontier on the Nile: JFK, Nasser and the Arab Nationalism // The Journal of American History. 1988. Vol.75, N 2, Sept.

Lokos Lionel. Hysteria 1964. The Fear Campaign Against Barry Goldwater. – N.Y., 1967.

Lord Moran. Winston Churchil. The Struggle for Survival 1940–1965. – L., 1966.

Louis W. R., Bull H. The special relationship. – Oxford, 1986.

Luce, Iris / (ed.) Letters from the Peace Corps. Wash., DC: Robert B. Luce, Inc., 1964.

Mackinder H. The round world and the winning of the peace // Foreign Affairs. 1943. Vol. 21. N 4.

Mansbach W. Richard. The Global Puzzle. Issues and actors in World Politics. Iowa Uviv., 1994.

Mansfield Peter. A History of the Middle East. – L., 1992.

Mansfield Peter. Nasser’s Egypt. – L., 1969.

Matthew F. Jacobs. The perils and promise of Islam: the U.S. and the Muslim Middle East in the Early Cold War // Diplomatic History. 2006. Vol. 30, N 4, Sept.

Maxwell D. Taylor. Precarious Security. – N.Y., 1976.

Maxwell D. Taylor. Swords and Plowshares, – N.Y.: W. W. Norton, 1972.

Maxwell D. Taylor. The Uncertain Trumpet, Address of General Maxwell D. Taylor before the U. S. Army War College/ Carlisle Barracks, Pennsylvania, 1960. 5 February.

McCay Donald. The US and France. – Cambridge, Mass., 1951.

McDowall David. A modern history of the Kurds. – L.: I. B. Tauris, 2000.

McGhee G. The US – Turkish – NATO Middle East Connection. How the Truman Doctrine Contained the Soviets in the Middle East. – N.Y., 1990.

McLean David. From British colony to American satellite? Australia and the USA during the Cold War // Australian Journal of Politics and History. 2006. Vol. 52. Number 1.

McNamara R. Britain, Nasser and the Balance of Power in the Middle East: From the Egyptian Revolution to the Six Day War, 1952–1967. – L.: N.Y., 2004.

Michael F. Hopkins, John W. Young. The Anglo-American «Special relationship» // A companion to contemporary Britain, 1939–2000. – L., 2005.

Michael Wines. Mideast tensions. Hints of Hussein’s strategy in an Iraqi map // New York Times. 1990. 24th October.

Milikan M., Rostow W. A proposal – Key to an Effective Foreign Policy. – N.Y., 1957.

Mitchell Brian. International Statistics: Europe 1754–2000. – N.Y., 2002.

Monroe E. Britain’s Moment in the Middle East, 1914–1956. – L., 1965.

Montagne Robert. Modern Nations and Islam // Foreign Affairs, 1952. Febr. N 2.

Morgenthau H. J. A New Foreign Policy for the United States. For the Council on Foreign Relations. – N.Y., 1969.

Morgenthau Hans. A New Foreign Policy for US. – N.Y., 1971.

Neff D. Warriors at Suez: Eisenhower takes America into the Middle East. – N.Y., 1981.

Neff D. Middle East History – It Happened in November // Middle East Affairs. 1996. November-December.

Neff D. Warriors at Suez: Eisenhower takes America into the Middle East. – N.Y., 1981.

New Frontiers for American Youth: Perspective on the Peace Corps. – Public Affairs Press, 1961.

Nigel J. Ashton Kennedy, Macmillan and the Cold War: the Irony of Interdependence. – Palgrave, 2002.

Nigel J. Ashton, Eisenhower, Macmillan and the problem of Nasser: Anglo-American Relations and Arab Nationalism, 1955–1959. – Macmillan, 1996.

Nolan C. J. The Last Hurrah of Conservative Isolationism: Eisenhower, Congress and Bricker Amendment // Presidential Studies quarterly. – N.Y., 1992. Vol. 22, N 2.

Nye J.S., Lynn-Jones S. International Security Studies: A Report of a Conference on the State of the Field // International Security. 1988. Vol.12.

Onozawa T. Formation of American regional policy for the Middle East, 1950–1952: The Middle Eastern Command. Concept and Legacy // Diplomatic History. 2005. Vol. 29, N 1, Jan.

Oren B. Towards a Representative Military? The Transformation of the Lebanese Officer Corps since 1945 // Middle Eastern Journal. 2006. Vol. 60, N 1, Winter.

Ovendale R. Britain, the US, and the transfer of power in the Middle East, 1945–1962. – L., 1996.

Ovendale R. British defense policy since 1945. Manchester; – N.Y., 1994. (Documents and contemporary history).

Ovendale R. Egypt and the Suez base agreement // The foreign policy of Churchill’s peacetime administration (1951–1955). – Leicester, 1988.

Ovendale R. The English-speaking alliance: UK, USA (1945–1951). – N.Y., 1987.

Packenham R. Liberal America and the Third World. – Princeton, 1973.

Palmer B. (ed.) Grand Strategy for the 1980s. – Wash., 1978.

Parmet H. S. The democrats: The Years after FDR. – N.Y., 1976.

Persson Magnus. Great Britain, the U.S. and the Security of the Middle East: the Formation of the Baghdad Pact. – Lund, 1998.

Peter Mangold. Harold Macmillan and Charles de Gaulle. – I. B. Tauris, 2006.

Peter Mangold. Success and failure in British Foreign Policy. Evaluating the Record, 1900–2000. – Oxford, 2001.

Peterson Т. The Middle East between the Great Powers: Anglo-American Conflict and Cooperation. 1952–1957. – L., 2000.

Phillip Rosenberg. Presidential Beliefs and Foreign Policy Decision-Making Continuity during Cold War Era // Political Psychology. 1986. Vol. 7, N 4, December.

Power and Stability: British Foreign Policy. 1865–1965. – L., 2003.

Qubain Fahim I. Crisis in Lebanon. – Wash., 1961.

Rawlings E. R. The Importance of Aden // Contemporary Review 1959. Р. 195.

Rees G.W. Anglo-American approaches to alliance security, 1955–1960. – L., 1996.

Reeves T. Zane. The Politics of the Peace Corps & Vista. Tuscaloosa: The University of Alabama Press, 1988.

Reichard G. W. Divisions and Dissent: Democrats and Foreign Policy, 1952–1956 // Political Science Quarterly. 1978. Spring.

Renaissance du Monde Arabe. – Gembleux, 1972.

Reynolds D. Rethinking Anglo-American Relations // International Relations. 1988–1989. Vol. 65, N 1, Winter.

Richard Bone. Congressional hearings on American defense policy: 1947–1971. – Kansas, 1974.

Richard Bone. Recent Changes in FCO Records Policy // FCO Historical Branch. Occasional Papers. – L., N 7, 1993. November.

Rihana Sami. Histoire de l’ Armée Libanaise Contemporaine. Vol. 1, – Beirut, 1984.

Robert Gilpin. The Political Economy of International Relations. New Jersey, 1987.

Robert Montagne. Modern Nations and Islam // Foreign Affairs, 1952. Febr. N 2.

Robert O. Freedman. Moscow and the Middle East. Soviet policy since the Invasion of Afghanistan. – Cambridge, 1991.

Robinson C. The energy crisis and British coal. – Lancing, 1974.

Robinson C., Marshall E. What future for British coal? – Lancing, 1981.

Robinson, Jacob A. Crisis: an appraisal of Concepts and the theories // International crisis / ed. by Hermann C. – N.Y., 1972.

Rom Landau. Peace May Be in Moslem Hands // Foreign Affairs, 1951. 24th March.

Rostow W. Diffusion of Power. Essays in Recent History. – N.Y., 1972.

Rostow W. W. Politics and the Stages of Growth. – Cambridge, 1971.

Rostow W. W. The «New Look» in US World Policy // US News and World Report, 1961. Feb. 13.

Rubin A. H. Abd al-Karim Qasim and the Kurds of Iraq: Centralization, resistance and revolt, 1958–1963 // Middle Eastern Studies. 2007. Vol. 43, N 3. P. 353–382.

Ruane, Kevin James Ellison. Managing the Americans: Anthony Eden, Harold Macmillan and the persuit of «Power-by-Proxy» in the 1950s // The Foreign Office and British Diplomacy in the 20th century. – N.Y., 2005.

Salib Yahub. Containing Arab Nationalism: the Eisenhower Doctrine in the Middle East, Chapel Hill. – L., 2004.

Salibi Kemal. Lebanon under Fu’ad Shihab 1958–1962 // Middle Eastern Studies. 1966. Vol. 2, N 3. April.

Sampson A. Macmillan: A study in ambiguity. – L., 1967.

Samuel Huntington. The Clash of Civilizations // Foreign Affairs 72. N 3. 1993. Summer.

Sargent L. T. Contemporary Political Ideologies. 7th ed. – Chicago, 1987.

Sauvy A. De Malthus а Ma Tse-Toung. P., 1958; Le plan Sauvy. P., 1960; Malthus et les deux Marxs. P., 1963; Mythologie de notre temps. P., 1965.

Schelllng Th., Halperin M. Strategy and Arms Control. – N.Y., 1961.

Schlesinger A. Back to the Womb? Isolationism’s Renewed Threat // Foreign Affairs. 1995. July/August.

Schlesinger A. A. Jr. A Thousand Days. J. F. Kennedy in the White House. – Cambridge, 1965.

Schultzinger Robert. US Diplomacy since 1900. – N.Y., 2002.

Seale Patrick. The Struggle for Syria. A study of post-war Arab politics 1945–1958. – L.; N.Y., 1965.

Shadegg Stephen. What happened to Goldwater? The Inside Story of the 1964 Republican Campaign. – N.Y., 1965.

Shlaim A. The Iron Wall. Israel and Arab World. – L., 2001.

Shlaim A. Lion of Jordan. The Life of King Hussein in War and Peace. – L., 2007.

Shriver Sargent. Point of the Lance. – N.Y.: Harper & Row, Publishers, 1964.

Shulzinger Robert D. A Companion to American Foreign Relations. Blackwell, 2003.

Shwadran Benjamin. The Middle East, Oil and the Great Powers. – N.Y., 1955.

Sidey H. John F. Kennedy, President. – N.Y., 1968.

Simon Ball. British Defense Policy // A companion to contemporary Britain, 1939–2000. – L., 2005.

Singer J. D. Theorists and empiricists: the two culture problem in international politics. // The analysis of international politics. / ed. by J. Rosenau, V. Davis, M. East. – N.Y., 1972.

Sorensen T. C. Kennedy. – N.Y., 1965.

Spencer Mawby. Britain’s Last Imperial Frontier: The Aden Protectorates 1952–59 // Journal of Imperial and Commonwealth History. 2001. Vol. 29.

Spencer Mawby. Who’s Sorry Now?: Britain, the United States and the Politics of the Middle East Status Quo // Middle East Journal, 2006. Vol. 60.

Spencer Mawby. British Policy in Aden and the Protectorates 1955–1967: Last Outpost of a Middle East Empire. – Abingdon, 2005.

Stanko Guldescu. Yemen: The War and the Haradh Conference // Review of Politics. 1966. Vol. 28, N 3. July.

Stanley A. NATO in Transition: the Future of the Atlantic Alliance. – N.Y., 1965.

Steward Desmond. Turmoil in Beirut: A Personal Account. – L., 1958.

Suez 1956: the crisis and its consequences. / ed. by W. Louis, R. Owen. – Oxford, 1991.

Suez Canal Annual Returns of Shipping and Tonnage for the Years 1953–1955. – L., 1956.

Suez: Ten Years After. – N.Y., 1967.

Sundquist J. Politics and Policy. The Eisenhower, Kennedy and Johnson Years. – Wash., 1969.

Taylor Alan R. The Superpowers in the Middle East. – N.Y., 1991.

The Baghdad Pact. Origins and political setting. – L., 1958.

The Foreign Office and the British Diplomacy in the 21st century / ed. by Gaynor Johnson. – L.: N.Y., 2005.

The Foreign Policy of Churchill’s Peacetime Administration, 1951–1955. – Leicester: Leicester University Press, 1988.

The Iraqi Revolution 1958: the Old Social Classes Revisited / ed. by R. A. Fernea. – L., 1991.

The Lebanese Crisis 1958: A Documentary Study. Selected and Introduced by M. S. Agwani. – L., 1965.

The Middle East in World Affairs, by George Lenczowski, Univ. of California at Barkley, 2nd edition. Ithaca. – N.Y., 1956.

The Suez-Sinai crisis, 1956: retrospective and re-appraisal. – N.Y., 1990.

The United Kingdom – The United Nations. / ed. by E. Jansen and T. Fisher. – Macmillan, 1990.

The United States and the Near East. – Harvard. Univ., 1947.

The Western Powers and the Middle East 1959. A Documentary Record, June 1959, Chatham House Memoranda, R.I.I.A. – Oxford Univ. press., 1959.

Trachtenberg M. History and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1991.

U. S. National Security. / ed. by D. Kaufmann, J. McKitrick, T. Leney. Lexington, Toronto, 1985.

Uriel Dann. King Hussein and the Challenge of Arab Radicalism. Jordan 1955–1967. – N.Y.; Oxford, 1989.

US and Soviet Policy in the Middle East / ed. by J. Donovan. – N.Y., 1972.

Walt S. M. The renaissance of security studies // International Studies Quarterly. 1991. Vol. 35, N 2.Waltz K. N. The Theory of International Politics. Reading (Mass.), 1979.

Williams Gwyneth. Third-world political organizations: a Review of Developments. – L., Macmillan, 1981.

Word B. Is our Re-appraisal Agonizing Enough? // The New York Times Magazine, 1956. July 22.

World Conflicts and Confrontations. – Calif., 2000.

Young J. W. The Foreign Policy of Churchill’s Peacetime Administration, 1951–1955. – Leicester, 1988.