Действие романа итальянского писателя Джузеппе Понтиджи «Луч тени» разворачивается в трех временных планах (двадцатые, сороковые и шестидесятые годы нашего столетия), связанных между собой одним мотивом — мотивом разоблачения провокатора, затесавшегося в ряды антифашистского Сопротивления. В издание включены также рассказы, в которых ирония, свойственная автору, подчеркивает остроту и актуальность затронутых проблем.
v1.0 — создание fb2
Джузеппе Понтиджа дебютировал в прозе в 1959 году, и вначале итальянская критика хоть и хвалила первый роман нового автора, «Смерть в стенах банка»[1], не вполне поняла, как мне кажется, что этому двадцатипятилетнему человеку предстоит стать одним из лучших писателей своего поколения. Не было, к счастью, ни рекламы, ни шума. Понтиджа не торопился печататься, второй роман вышел в свет через девять лет, третий — в 1978-м, а четвертый — в 1983 году. И еще рассказы и превосходные эссе, опубликованные отдельной книжкой весной 1984 года и помогающие яснее понять поэтику Понтиджи, его вкусы, его культуру.
В общем, прошло четверть века, и за эти годы Понтиджа добился прочного признания. Он талантлив, умен и оригинален. У него хороший вкус, и он никогда не гоняется за успехом, успех заслуженно приходит к нему сам; Джузеппе Понтиджа не принадлежит ни к одному из литературных кланов, не участвует в литературно-салонных играх, связанных с борьбой за престижные премии, не изменяет основным принципам личной этики. И — а это очень важно — у него есть своя эстетическая платформа, которую мы угадываем в его прозе, и которая ясно изложена в сборнике эссе «Сад Гесперид». Говоря об эстетической платформе Понтиджи, мы должны прежде всего упомянуть о том, что он пишет в строго реалистической манере, никогда не опускаясь до пошловатого натурализма и не стремясь эпатировать своего читателя. Он верит в силу
Все четыре романа и все рассказы Понтиджи написаны внешне как будто очень просто, но на самом деле за кажущейся простотой стоит продуманный и достаточно своеобразный стиль. Писатель неизменно ироничен, но никогда в его иронии нет нарочитости, интонация естественная и живая, Понтиджа доверяет читателю. Но доверие в литературе, как и в нашей личной жизни, должно быть взаимным. Писатель не сомневается в том, что читатели с интересом и пониманием отнесутся к его страницам. Однако для того, чтобы все происходило именно так, необходим интересный, увлекательный и оригинальный
Понтиджа, без сомнения, понимает эту несложную истину. Но возникает парадокс: этого талантливого писателя интересует тема недоверия, подозрения, интересует настолько, что он возвращается к ней снова и снова. Мне не хочется писать о книге, которую вы сейчас сами прочтете: убеждена в том, что не надо предварять текст рассказом о фабуле, о том, как построен сюжет, как вылеплены персонажи. Тем более что в романе «Луч тени» присутствует детективный элемент. Процесс чтения сам по себе привлекательнее, если вы строите гипотезы, в чем-то ошибаетесь, что-то, быть может, угадываете без «подсказки». Есть, наверное, какие-то психологические объяснения душевного состояния читателя, впервые сталкивающегося с душевным миром автора, который еще не успел стать для него
Лучше я скажу немного о другом романе Понтиджи — «Невидимый игрок», который, надеюсь, тоже со временем переведут. Хочу сделать это потому, что «Луч тени» представляется мне внутренне очень связанным с «Невидимым игроком». Там действие происходит в академической среде. Один университетский профессор тщетно старается разгадать, кто его враг, кто нанес ему коварный и тайный удар в чрезвычайно ученом споре об одном чрезвычайно специальном предмете. Среда, разумеется, очень специфическая. Предмет спора как таковой читателей заинтересовать вряд ли сможет, но дело совсем не в этом. Дело в том, как возникает, как развивается, какие гротескные формы приобретает
В романе «Луч тени», о фабуле которого, как уже заявлено, я не стану говорить, Понтиджа применяет тот же метод ретроспективного сопоставления различных, как будто бы мелких, фактов — метод дедукции. Все построено на внутренней диалектике интриги, Понтиджа все время держит читателя в напряжении и задает психологические загадки. Читатель оказывается поневоле втянутым в такую дьявольщину, что… впрочем, решено не говорить. Один итальянский критик удачно сказал, что для Понтиджи и в прозе, и в эссеистике «текст — это живой предмет, странное животное, существующее в мире». У текста свои искания, ощущения, восприимчивость, своя культура, свои права и законы.
Вы прочтете и рассказы. Это истории о «маленьком человеке» в большом мире бизнеса, психологические и бытовые зарисовки, всегда проникнутые авторской иронией. Мне лично больше всего нравится рассказ, озаглавленный «Рецензент издательства». Несколько страниц — а сказано очень многое, с подлинным знанием дела, умно, саркастично, емко. Есть писатели, которые запросто сочинили бы вместо рассказа целый роман, основываясь только на том, что написал Джузеппе Понтиджа. Мне приходилось встречаться с Понтиджей, он кажется мягким, открытым, доверчивым. Наверное, он такой и есть. Но если при всех этих человеческих качествах вы читаете текст и замечаете афористичность, четкость и остроту мысли, на редкость «экономное» использование метафор, некоторую сухость изложения, вы думаете и о том, что Понтиджа очень талантлив, и о том, что он верен рационалистической идее многих великих предшественников.
В одном из своих эссе Понтиджа выражает мысль, что если мы на самом деле хотим воздавать должное великим теням, то не следует впадать в риторику. Надо думать не о них, а о нас, о том, что они дают нам сегодня, в нашей сложной, пестрой, удивительно быстро изменяющейся действительности. Это отнюдь не отказ от традиции, а лишь стремление сохранять традицию живой и нужной людям. Джузеппе Понтиджа целомудренно избегает красивых и пышных слов, если он хочет говорить о высоких идеалах, то делает это с намеренной, вызывающей уважение сдержанностью, почти холодно. Никого эта внешняя холодность писателя не должна вводить в заблуждение: он и понимает, и чувствует, и умеет страдать. Он только боится показаться чересчур красноречивым. В этом огромное уважение к слову и к силе слова, силе, которая может вести людей и к добру, и к злу. Можно быть таким ироничным, как ироничен Понтиджа, и при этом глубоко верить в нравственные идеалы. Думаю, что роман «Луч тени» — живое подтверждение правильности такого восприятия творчества Понтиджи, его этики и эстетики.
Осторожно прикрыв за собою калитку, он направился было к бульвару, освещенному розовым закатом, как вдруг служанка позвала его к телефону. Поколебавшись немного, врач все-таки решил вернуться, но тут же раскаялся.
Едва он произнес: «Алло», как в ответ послышался взволнованный голос:
— Извини. Это Эмилио. Нужно увидеться. — Ох! — замялся врач. — Когда? — Сейчас. Дело срочное. — Но я собрался уходить. — Он поглядел на стенные часы, висевшие в прихожей. — У меня встреча, одной ногой я уже на улице. — Прошу тебя. Это не телефонный разговор. Я возьму такси и задержу тебя всего на несколько минут.
Врач посмотрел на калитку и безлюдный бульвар.
— Ладно, — пробормотал он.
Повесив трубку, он плюхнулся в кресло. Служанка молча прошла по красной дорожке, направляясь на верхний этаж. Когда она исчезла в одной из комнат, выходивших на деревянную террасу, он снова взял трубку и набрал номер.
— Это доктор Мариано, — сказал он вполголоса. — Позовите, пожалуйста, хозяйку.
Доктор Мариано вытянул шею, чтобы убедиться, что наверху все спокойно.
— Дорогая, это я, — залепетал он смущенно. — Мне очень жаль, но я немного опоздаю.
Наверху послышался скрип, заставивший его вздрогнуть.
Забившись в темноту, под лестницу, он добавил:
— Одному моему другу нужно встретиться со мной. У него что-то серьезное.
Некоторое время он молча слушал, потом сказал, приблизив трубку к самому рту:
— Да нет же, перестань! У тебя нет никаких оснований!
Где-то над головой открылась дверь.
— Сейчас не время, — продолжал он придушенным голосом. — Поговорим после!
В этот миг наверху показалась служанка и стала спускаться по лестнице.
— Хорошо, синьора, согласен, — сказал он другим тоном. — А пока продолжайте, как вам велено.
Служанка на минуту задержалась на пороге гостиной, взглянула на него исподтишка, переставила для виду безделушку на полке и толкнула дверь, которую тут же захлопнула за ней пружина.
— Да, да, я люблю тебя, — просюсюкал врач и повесил трубку.
Мариано еще сидел в прихожей, уставившись на открытую калитку, когда мимо особняка медленно проехало такси. Он увидел Эмилио, как-то странно застывшего на заднем сиденье. Вскоре такси проследовало в обратном направлении.
Через несколько минут берет Эмилио заколыхался над железной оградой. Тогда врач спустился по ступенькам и пошел ему навстречу.
— Куда тебя занесло? — спросил он, обнимая его. — Я отъехал метров на сто. — Зачем?
Не говоря ни слова, Эмилио стал подниматься по лестнице. В прихожей снял берет. Он выглядел постаревшим по сравнению с их последней встречей. Лицо у него осунулось и побледнело.
— Где бы нам поговорить? — пробормотал он.
Мариано показал на стеклянную дверь в глубине прихожей:
— У меня в кабинете.
Эмилио вошел первым и с видимым нетерпением ждал, пока Мариано последует за ним.
— Я не хотел рисковать, — сказал он, когда Мариано закрыл дверь. — Поэтому и не назвал твой адрес. — В чем дело?
Эмилио отвел глаза и помолчал. Спустя немного времени произнес:
— Мне надо попросить тебя об одном одолжении.
Глядя на него с беспокойством, Мариано опустился в кресло за столом и указал ему на диван:
— Может, присядешь?
Эмилио остался стоять, заложив руки за спину.
— Об услуге, которую только ты можешь оказать мне. Прошу тебя во имя дружбы.
У него блестели глаза. Со все возрастающим беспокойством Мариано откинулся в кресле.
— Дело вот в чем, — медленно продолжал Эмилио. — Тебе известны мои политические взгляды, хотя ты их и не разделяешь. — Да. — Я прошу тебя укрыть на несколько дней в твоем домике в Альяте одного товарища, который не в ладах с полицией. — Сделав паузу, он продолжал:- Ты над схваткой и вне подозрений. Тебя никогда не интересовала политика. — Вот именно, — сокрушенно посмотрел на него Мариано. — С какой же стати мне впутываться в нее сейчас? — Но тебе вовсе не обязательно влезать в это дело! — воскликнул Эмилио. — Достаточно, если ты позволишь мне, как раньше, воспользоваться «Коралем» для охоты. — Но тогда ты охотился. — Я и на этот раз поеду охотиться. Возьму только с собой друга, с которым ты не знаком.
И добавил, чтобы подбодрить Мариано:
— Вряд ли его станут искать там. — Откуда ты знаешь? — Это было бы глупо. Кто может тебя заподозрить? — Конечно, глупо. Так же, как мне ввязываться в это дело.
Эмилио опустил голову.
— Знаю, — сказал он. — Но ты единственный человек, к кому я могу обратиться.
Оба замолчали. Слышно было, как тревожно дышит Мариано. Эмилио поднял глаза на него:
— Могу обещать тебе только одно: никто из товарищей ничего не узнает. Твое имя не будет упомянуто.
Мариано продолжал отмалчиваться.
— Итак, — Эмилио уперся руками в стол, — могу я рассчитывать на тебя?
Мариано поежился и еще крепче вцепился в ручки кресла.
— Подожди. Дай мне хотя бы немного времени. — Нет, решать надо сейчас. — Эмилио склонился над ним. — Я жду ответа.
Мариано взглянул на него в нерешительности:
— На сколько дней? — На три или четыре. Столько потребуется, чтобы подыскать другое убежище.
Понизив голос, он продолжал:
— Ты дашь мне ключи, об остальном я позабочусь сам. Ничего с тобой не случится. Вот увидишь. — Легко тебе говорить! — Ты не подведешь меня в трудную минуту, — продолжал Эмилио. — Это на тебя не похоже.
Мариано огорченно разглядывал анатомическую таблицу, висевшую на стене напротив.
— Ты согласен, правда? — Это ты так считаешь. — Да, потому что знаю тебя.
В саду послышались шаги по гальке.
— Стало быть, ты не возражаешь.
Мариано, не говоря ни слова, развел руками. Эмилио посмотрел на него долгим взглядом, затем пробормотал:
— Я знал, что ты мне поможешь.
Немного погодя он сказал взволнованным голосом:
— Я тебе очень признателен. — Но где гарантия, что дело ограничится тремя-четырьмя днями? — Он не может долго находиться в одном месте. Он бежал из тюрьмы. — Бежал? — Мариано ухватился за край стола. — А ты говорил, не в ладах с полицией. — Потому и не в ладах, что бежал. Во всяком случае, ни в чем серьезном он не замешан. Тут только политика. Будь спокоен. — Но это меняет дело! — Нет, ничего не меняет. Поверь мне, риск один и тот же. Но повторяю: ты ничем не рискуешь. — Бежал! — сокрушенно повторил Мариано. — Да, но этого человека ты даже не увидишь. Через несколько дней ты совсем забудешь об этой истории. — До чего глупо! — пробормотал Мариано, словно обращаясь к самому себе. — Не беспокойся. — Эмилио сел на диван. — Поверь мне, тебе нечего опасаться.
Мариано продолжал качать головой с отсутствующим видом.
В этот момент в прихожей зазвонил телефон, и ступеньки деревянной лестницы заскрипели под быстрыми шагами. Послышался голос служанки:
— Нет, хозяйка вышла. Хорошо, я передам. — Ну, — сказал Эмилио, — дашь мне ключи? — Когда они тебе понадобятся? — Сейчас. Иначе бы я не торопился. — Ммм… — простонал Мариано, не двигаясь с места.
Эмилио уперся руками в колени.
— Послушай, — начал он. — Ты, надеюсь, не передумал? — Я этого не сказал. — Ты не можешь отказаться. Ты же дал слово.
Полузакрыв глаза, Мариано открыл ящик стола. Не глядя, на ощупь, отыскал надетые на кольцо ключи. Эмилио встал. Отдавая ключи, Мариано снова заколебался.
— Умоляю тебя! — взволнованно проговорил он. Глаза его увлажнились. — Тебе нечего бояться, — ответил Эмилио, положив ему руку на плечо.
Ее дом, куда Мариано добрался пешком минут через двадцать, утопал среди пиний в парке на искусственном холме. Спроектированный архитектором, увлекавшимся историей зодчества, дом поражал смесью всевозможных стилей: греко-римская колоннада в нижнем этаже сменялась готическими арками окон на втором, верх завершался крышей в виде пагоды и навесной галереей справа. Под водостоком виднелся циферблат миниатюрных солнечных часов, на который из-за пиний никогда не падало солнце.
Вызывавший восхищение воскресных зевак, изумленно взиравших на него сквозь прутья решетки, и презираемый, скорей из зависти, соседями, особняк напоминал Мариано дома с немецких сентиментальных открыток, будораживших его воображение в детстве. Стоило ему толкнуть железную калитку и пойти по тропинке, петлявшей среди травы, как он оказывался в каком-то заколдованном царстве. Но в этом он никогда не признавался ни ей, ни ее мужу из боязни, что его не поймут или превратно истолкуют. Со дня обручения дом этот стал первой осуществившейся мечтой супругов и единственной — выдержавшей испытание браком. Они вступили в союз, убежденные в правильности своего поступка с точки зрения имущественного и социального положения, но вскоре убедились, что совершили ошибку. Все, казалось, должно было превратить их в счастливую парочку, но любовь так и не пришла к ним.
Незаметно, подобно рыбе, которая скользит в воде, словно и не двигаясь, втерся Мариано между мужем и женой. Он знал, что для образования жемчужины необходимо, чтобы в раковину попала песчинка. Неважно, большая или маленькая, лишь бы она оказалась на том месте, где нужно. Беседуя с пациенткой во время частых визитов по поводу ее болей в пояснице, он обронил ненароком несколько замечаний о своих любовных связях, многочисленных, но кратковременных из-за обилия претенденток. Пробудив ее любопытство, он стал его подогревать менее расплывчатыми и более пикантными деталями. Главное — не слишком перегибать палку. Признаваться в своих успехах как бы нехотя, словно уступая наплыву образов, надо вызвать любопытство, но избежать недоверия. Он быстро сообразил, что молву о любовных победах разносят сами победители, а не побежденные. Так, исподволь, он убедил себя, а главное ее в своей неотразимости. Он явственно припоминал женщин, которых и в глаза не видел, любовные истории, которые ему и во сне не снились, счастливые минуты в каких-то невероятных лесных кущах, восторги любви, которым он якобы предавался на берегу озера, где когда-то удил рыбу с отцом, остро переживал страх быть уличенным в нарушении приличий, будто бы испытанный им в музее, куда он как-то забрел ненадолго во время войны. Иногда в своих россказнях он путал места и действующих лиц, но она поправляла его с улыбкой соучастницы, наивно полагая, что напор воспоминаний мешает их правильному изложению. А он, подобно всем лгунам, кончил тем, что стал находить вкус в своих выдумках и в совершенстве овладел искусством вымысла. Подобно тому, как самые отчаянные наглецы нередко считают себя существами робкими (кстати, робость испытывают, по их собственному признанию, и актеры), чем неправдоподобнее становились его небылицы, тем правдивее и искреннее считал он себя. Поэтому при описании воображаемых встреч он не сомневался, что они могли и даже должны были состояться. Так, хотя и мысленно, стремился он наверстать то, чего случаю, а не судьбе, вершащей людскими делами, угодно было лишить его в жизни. И чем больше увиливал он от подробностей — этого подводного камня для всех лгунов, — тем больше она хотела их знать, и в конце концов это оказало ему двойную услугу: он стал выглядеть предприимчивым и в то же время по-мужски сдержанным.
Она слушала его с нескрываемой жадностью, сочувствуя воображаемым персонажам, словно сама была дублершей его любовниц.
Оскорбленная холодностью мужа в постели, она утешала себя всевозможными объяснениями, кроме единственного верного — она не пробуждала в нем желания. К этой мысли она пришла лишь много позже, поняв, что муж испытывал по отношению к ней те же чувства, что и она по отношению к нему. Открытие того, что равнодушие мужа лишь следствие ее собственной холодности, озадачило ее и стало пищей для нескончаемых размышлений. Иногда, после принятия душистой ванны, она проводила ладонью правой руки по запотевшему зеркалу и разглядывала в нем свое обнаженное тело. Она испытывала щемящую грусть и чувствовала себя большой гусеницей, напрасно ждущей превращения в бабочку. Ей приходили в голову героини романов, жившие в провинциальном мирке, где, по их выражению, «ничего не происходило». Только теперь ей открылось, что глагол «происходить», употребленный в отрицательном смысле, не имел никакого касательства к вопросам жизни или смерти цивилизации. У него было единственное, хотя и подспудное, значение, единственный тайный смысл — любовь, и с исчезновением этого смысла все летело в тартарары, не оставляя места ничему другому. Тогда она решила, что и с ней должно что-нибудь «произойти».
Превращение духовной близости в физическую оказалось для нее и для Мариано потрясением. Будучи уверены, что они знают свою роль, они сыграли другую, предчувствуя, однако, что их ждет третья. Но и к этой роли, после стольких лет связи, они были не готовы. Узы плотского влечения, подкрепляемые согласными прихотями, привычками, взаимной одержимостью, соединили их еще крепче. Но уже в то время Мариано заметил, что на свете нет большей силы, чем та, что сплачивает слабых.
Измотанный, угнетенный почти постоянным возбуждением, он интуитивно понял тогда значение алгебраического «минус на минус дает плюс». Теперь, приближаясь к сорока, они стали умерять и, следовательно, утрачивать свои восторги, и только боязнь потерять их окончательно несколько подливала масла в огонь.
С тех пор, как восемь лет назад она стала его любовницей, болезнь ее приняла затяжной характер. Ей уже не хватало физиотерапии — два сеанса в неделю при закрытых дверях, и она прибегла к лечению минеральной водой и горным воздухом. Она останавливалась в укромных, спокойных гостиницах, и ее отсутствие часто совпадало с отлучками Мариано, уезжавшего, по его словам, на курсы усовершенствования, откуда, однако, он не привозил никаких дипломов. «Дело не в звании», — скромно пояснял он.
Возвращались они в один и тот же день, но в разное время. Он проявлял показную заботливость в отношении своей жены, а она нападала на своего мужа, ибо поняла, что лучший способ оградить себя от упреков — это завладеть инициативой. А муж, который, как это часто случается, был первым из тех, кто узнал об измене, но последним из желавших обсуждать эту тему, старался ее успокоить, советуя в следующий раз выбрать маршрут получше, поехать в более отдаленные целительные места.
Так на основе мнимой болезни, с одной стороны, и притворной наивности — с другой, они пришли чуть ли не к взаимопониманию, превратив возникавшие в прошлом размолвки в молчаливую солидарность.
— Ты уверена, что муж не вернется к вечеру? — спросил Мариано, кладя на стул сумку из черной кожи.
— Конечно, — сказала она, осторожно поворачивая ключ в замке. — Не задавай одних и тех же вопросов. Да если бы и вернулся! — пожала она плечами.
Мариано подошел к окну и стал рассматривать полоску угасающего света за оградой парка.
— Как это понимать? — Очень просто, — проговорила она, слегка отстраняя его, чтобы раздвинуть шторы. — Узнает, что ты здесь, и пойдет к себе в библиотеку листать «Je sait tout»[2] за 1887 год. По крайней мере будет в курсе новостей сорокалетней давности.
Мариано расстегнул воротник рубашки.
— За что ты всегда на него нападаешь? — Ты ошибаешься, дорогой.
Она сняла серьги и положила их на тумбочку рядом с постелью.
— Теперь, когда я не жду от него невыполнимого, я стала больше ценить его за другие качества. Главное, как всегда, — знать границу возможного. — За какие же качества? — Он терпелив, любезен. А это, поверь мне, не так уж мало.
Мариано снял галстук.
— Кстати, тебе часто недостает этих свойств, — продолжала она, расстегивая сзади пуговицы платья. — Надо было познакомиться с тобой, чтобы лучше оценить мужа.
Мариано сел в кресло.
— Я бы воздержался от сравнений, — пробормотал он.
Она сняла наконец с себя платье и, бросив его на стул, обернулась к нему:
— Ладно, только не смотри на меня так.
Подойдя к нему, она наспех чмокнула его в щеку.
— Ты не будешь раздеваться? — шепнула она ему. — Увы, у нас не так много времени.
Мариано не шелохнулся.
— Можно узнать, что с тобой? — спросила она, усаживаясь на край кровати. — Ничего. — Не верю. У тебя странный вид. Что-нибудь случилось?
Мариано наклонился, чтобы развязать ботинок.
— Послушай, — продолжала она. — Если тебе нужно что-то сказать, говори сейчас, а не после. — О чем говорить? — Ах, откуда я знаю!
Облокотившись на спинку кровати, она добавила:
— Лишь бы это касалось не нас.
Мариано склонился к другому ботинку.
— Мне не хотелось бы, — продолжала она, — чтобы ты что-нибудь от меня скрывал. Я давно уже замечаю… — Что замечаешь? — Что ты не такой, как всегда. — Хотя бы и так… — Очень мило, — сказала она, слегка покраснев. — И это все, что ты можешь сказать.
Мариано потер ладонью лоб.
— Послушай, я не понимаю, о чем ты. — О нас с тобой. Ты переменился. — Мельком взглянув на него, она добавила:- И не делай удивленного лица, будто ты с луны свалился. Сам знаешь, о чем идет речь. Вспомни, каким ты был раньше.
Мариано положил часы на тумбочку.
— Ты просто пылал от страсти. — Я и сейчас пылаю. — Оно и видно. Посмотри на себя. — И она махнула в сторону позолоченного трюмо рядом с кроватью.
Мариано поднял глаза и медленно провел рукой по лицу.
— Ну и денек сегодня! — Ничуть не хуже других, только раньше все было по-другому. — Что ты заладила «раньше да раньше». — Потому что сейчас тебе до меня дела нет. — Откуда ты это взяла?
Она пожала плечами, устремив глаза в окно.
— Достаточно взглянуть на тебя.
В парк уже спустились первые сумерки.
— Раньше, например, — добавила она, — ты вел себя иначе, брал на себя инициативу.
Мариано ждал, стараясь понять, куда она клонит.
— Помнишь, ты просил меня стать туда, — она показала глазами на угол, — чтобы издали посмотреть на меня?
Мариано взглянул в угол, где стояли инкрустированный столик и торшер
— Это были твои затеи, — продолжала она обиженно. — Но мне они нравились. — И мне. — Но ты больше об этом не просишь. — Почему? — возразил Мариано. — Прошу.
Она обернулась к нему:
— Правда хочешь? — Конечно.
Помедлив минуту, она соскользнула с постели. Сбросила с себя халат и на цыпочках направилась в угол.
Мариано тем временем улегся на одеяле, вытянув руки вдоль тела. Увидев, что бюстгальтер уже на зеркале, он привстал на локтях и оперся на подушку.
Лицо у нее залилось краской.
— Я тебе еще нравлюсь? — шепнула она. — Да. — Повтори. — Ты мне очень нравишься. — Ты не говоришь «до смерти». — Конечно, до смерти, — повторил Мариано, устраиваясь поудобнее в постели.
Он смотрел на нее, склонив голову набок и прищурив глаза. Закатный свет, проникая сквозь раздвинутые шторы, освещал лишь половину ее тела, оставляя другую в тени. При каждом вздохе она незаметно задерживала дыхание, чтобы грудь слегка поднималась.
Мариано она представлялась далекой, как в перевернутом бинокле. Он старался смотреть на нее жадным взором, но у него не получалось. Она снова шепнула:
— Я тебе нравлюсь? — Да.
Мариано закрыл глаза. Открыв их снова, он увидел словно в тумане, как она медленно поглаживает себя по груди. Она вся ушла в свою роль соучастницы, обычно возбуждавшую его, но сейчас эта сцена показалась ему жеманной.
— Еще? — шепотом спросила она. — Да. — Ну нет, — воскликнула она, внезапно выходя из угла и направляясь к нему. — На сегодня хватит. — Почему? — Хватит, терпеть тебя не могу. — Но почему? — переспросил в замешательстве Мариано, приподнимаясь на локтях. — И ты еще спрашиваешь? — буркнула она, надевая халат. — В последнее время ты сам не свой. Можешь обманывать свою жену, но не меня.
Мариано перевел взгляд на трехрожковую люстру, висевшую в центре потолка.
— При чем тут жена?
Он снова положил голову на подушку:
— Тебя погубит ревность. — Пусть погубит, мне все равно.
Она села на край кровати.
— Может, ты объяснишь все-таки, что с тобой? — продолжала она. — Я тебе надоела?
Она бросила на него быстрый взгляд:
— Иногда я ненавижу тебя. — Я знаю.
Оба замолчали.
— Скажи, ты ничего от меня не скрываешь? — Я же сказал. — Поклянись.
Мариано покачал головой:
— Нет. Ты что, не веришь мне? — Значит, что-то скрываешь.
Она подошла к окну. Неплотно прикрыла шторы, чтобы свет проходил в комнату. Возвращаясь к постели, добавила:
— Но ты об этом пожалеешь.
Мариано хлопнул рукой по одеялу.
— Хватит! — воскликнул он. — Надоело! Могла бы и помолчать в такой день! — В какой такой? Разве сегодня что-нибудь случилось?
Мариано не ответил.
Она зажгла лампу на тумбочке и добавила:
— Это касается нас с тобой? — Нет, я же сказал! — А чего же тогда? — Загородного дома.
Она закрыла глаза, легла рядом с ним и вздохнула с облегчением.
— Ах, «Кораль»! — пробормотала она.
Неподвижно лежа рядом с ней, Мариано разглядывал гипсовую розетку, к которой была прикреплена люстра.
— Тебе некому его продать? — спросила она неожиданно спокойным тоном. — Не в этом дело. — А в чем?
Мариано упорно молчал.
Она повернулась на бок и придвинулась к нему. Погладила рукой по волосам.
— Ты не хочешь об этом говорить?
Мариано заколебался:
— Могу я тебе довериться? — Ты еще спрашиваешь! — Поклянись, что никому не скажешь. — Сам не клянешься, а меня заставляешь. Ну ладно, клянусь.
Мариано проглотил слюну.
— Не знаю, насколько все это опасно, — сказал он запинаясь. — Но я разрешил своему другу на несколько дней воспользоваться «Коралем».
Она приподнялась на локтях.
— Ну и что? — Я не знаю точно, для чего он ему нужен. — А что он тебе сказал? — Для охоты. — Самое большее — приведет туда женщину, — сказала она. — Разве мы сами там не бывали? — Бывать-то бывали. — Так почему это тебя волнует? — Не то чтоб волнует, — сказал Мариано, закладывая руки за голову. — А как бы он не привел туда какого-нибудь подонка. — А тебе чего бояться? — Я не боюсь. — Нет, боишься. Говоришь, тебя это не волнует, а на самом деле боишься.
Мариано вздохнул:
— Боюсь — не то слово. Просто душа не на месте. Ты нарочно меня дразнишь? — При чем тут дразнишь? Я хочу наконец знать. Ты говоришь и вроде не говоришь. Все что-то скрываешь. Взял бы и все рассказал. Кто этот друг? — спросила она требовательно.
Мариано собрался было ответить, но сдержался и некоторое время молчал, пока она, лежа на боку, ждала. Потом негромко произнес:
— Эмилио. — Это тот, коммунист? — Бывший, ведь партии больше нет. — Послушай, я тебя не понимаю. — Она села в постели. — Ты ведь никогда не разделял его политических взглядов? — Нет. — А теперь, когда коммунисты вне закона, ты с ним якшаешься? — Он сам ко мне пришел. — Мог бы и отказать! — воскликнула она. — Неужели так трудно ответить «нет»? — Но он просил о дружеском одолжении! — Знаешь, — произнесла она другим тоном, — хочешь верь, хочешь не верь, но мне кажется, что здесь нет особого риска.
Он приподнялся:
— Правда? — Да, если, конечно, это не бессовестный человек. Но раз он твой друг… — Да!
Свет, пробивавшийся сквозь шторы, заметно слабел.
— Плохо только, если он станет там прятать кого-нибудь от полиции, — продолжала она спокойно. — Но не думаю, чтобы он на это пошел.
— Почему? — Потому что подвел бы тебя. Это называется укрывательством преступника.
Голос Мариано дрогнул:
— Ты думаешь? — Не думаю, а знаю. Твоей карьере пришел бы конец. Он бы не стал подкладывать тебе такую свинью. По крайней мере предупредил бы. — Конечно, — пробормотал Мариано.
Вдали залаяла собака. Послышался чей-то окрик, затем лай других собак. Мариано отодвинул в сторону подушку и лег навзничь на простыню.
— Правда, — добавила она, — мог и промолчать, чтобы не нарваться на отказ. Вряд ли он особенно верит в твою самоотверженность. — Вот именно. — Не думает же он, что ради него ты готов сесть в тюрьму. — Конечно. — Да еще не разделяя его политических взглядов. — М-да, — промычал Мариано с закрытыми глазами. — Но ради дружбы кое-кто пошел бы и на это. — Разве что идиот.
Мариано молчал.
— Ты бы ни за что не пошел.
Мариано приоткрыл глаза:
— Откуда ты знаешь? — Ну тебя-то я давно раскусила. Ты слишком осторожен.
Мариано отвернулся и уставился в стенку.
— Но я верю в дружбу. — Может быть. Но ты не из тех, кто лезет на рожон. Они надолго замолчали. Потом она сказала:- Хватит на сегодня, правда?
И придвинулась к нему сзади.
— Ты ведь успокоился? — Да. — Так чего же ты ждешь?
Она погладила его по голове.
Мариано медленно повернулся к ней.
— Извини, — сказал он, — но уже поздно.
— Я должен тебе кое-что сказать, — пробормотал Мариано, стоя у двери и обращаясь к жене, лежавшей на кровати с раскинутыми руками и с косметической маской на лице, обрекавшей ее на неподвижность.
— Что? — спросила она, не меняя положения.
— Я разрешил Эмилио побыть у нас в «Корале».
Она не ответила. Только судорожно сжала одеяло.
— Он хочет спрятать там кого-то от полиции, — добавил Мариано, — но ненадолго, на несколько дней.
— Это еще что? — воскликнула она, внезапно распахивая глаза. — Ты, надеюсь, не согласился?
— Увы, да.
Она приподнялась на своих костлявых руках.
— Когда это произошло?
— Три часа назад.
— О боже! — воскликнула она, складывая на груди руки. — Как ты мог решиться?
— Не знаю. — Мариано расстроенно потряс головой. — Сам не понимаю.
— Постой, — спохватилась она. — Скажи, что ты передумал, и не давай ему ключи.
— Я уже дал.
— Ну, это слишком! — крикнула она. — Дальше некуда!
Мариано сел в кресло.
— И ничего мне не сказать!
— Он очень меня торопил.
— Еще бы! — воскликнула она. — Ему надо было тебя огорошить и не дать собраться с мыслями!
Мариано опустил голову.
— И это сделал ты, ты, который никогда не впутывался в политику! Ты же всегда считал, что эти игры не для тебя!
— Но ведь он мне друг.
— Не понимаю, такой человек, как ты! — твердила она. — Такой осмотрительный, такой осторожный.
А затем скорей жалобно, чем вопросительно, добавила:
— И почему он обратился к тебе?
— Потому что никому в голову не придет меня заподозрить.
— Нет, тут что-то не так!
Она хотела продолжать, но вдруг умолкла. Приподнимаясь на постели, она наклонилась вперед, и тень ее заходила по стене.
— Все твоя бесхарактерность!
— От тебя разве дождешься помощи в трудную минуту? — сказал Мариано, вставая с кресла и подходя к окну.
Она следила за ним взглядом, пока он раздвигал шторы.
— А ты думал, что я приду в восторг от всего этого?
Мариано смотрел на темный сад и освещенную улицу.
— По крайней мере могла бы не набрасываться на меня.
— Хочешь, чтобы тебя только по головке гладили.
— Но ты понимаешь, что я не мог ему отказать? Это мой друг.
Она обхватила руками колени. Потом с вызовом бросила:
— Ко мне ты относишься иначе.
— Как и ты ко мне.
— Хорошенькая история, — сказала она, снова откидываясь на подушку. — Весело будет, если ты угодишь в тюрьму.
Мариано продолжал смотреть в окно.
— Ты хоть знаешь, за что он сидел?
— Нет.
— А какой приговор?
— Тоже нет.
— Замечательно! — воскликнула она, всплеснув руками. — А может, это просто уголовник.
— Не думаю, — с беспокойством возразил Мариано. — Иначе Эмилио мне бы сказал.
— Эмилио! — саркастически воскликнула она. — Тоже мне! Так он тебе все и выложит! Да ты просто олух!
Приподнявшись в постели, она с долей любопытства посмотрела на него.
— А мне-то казалось, я тебя знаю… Скажи на милость, от кого ты ждешь правды? От человека, запутавшегося в политических интригах?
— Я верю другу, понимаешь?
— Другу? Был бы он другом, так не обратился бы к тебе.
— А к кому же еще?
— К своим единомышленникам.
— Чтобы их сейчас же сцапали?
— А теперь сцапают тебя.
Мариано сел в кресло, облокотился на ручки и закрыл глаза.
— Зря я тебе все рассказал, — пробормотал он.
— Не говори глупости! — воскликнула она. — Не хватало тебе еще промолчать!
Она подложила себе под спину еще одну подушку.
— В разговоре хоть что-то может проясниться.
Мариано приоткрыл глаза:
— Вот это меня и пугает.
Она привстала с подушек.
— Пугался бы лучше своих поступков.
И через минуту добавила:
— Ты, как крот, не терпишь солнечного света. Взглянул бы лучше, во что ты впутался!
— И все же я в чем-то прав! — пробормотал Мариано.
— Пожалуйста, не ищи, как всегда, оправданий, — сказала она, вставая с кровати и направляясь к окну, чтобы задернуть шторы. — Сейчас они тебе не помогут.
— На этот раз они мне не нужны.
— Интересно почему? — повернулась она к нему.
— Разговор с тобой, — спокойно отпарировал Мариано, — убедил меня в одном.
— В чем же? — спросила она недоверчиво.
— В том, что я поступил правильно.
Она снова села на постель и уперлась подбородком в колени.
— Каждый утешается чем может, — сказала она.
Выглянув из окна своего кабинета, Мариано увидел светящуюся крону магнолии, раскачиваемую теплым ветром. Она словно дышала в темноте.
Он долго глядел в сад, опершись локтями на подоконник. Слышен был непрерывный шелест листвы. Платаны за решеткой колыхались, освещенные фонарями. В глазах его отразились страх и гордость, боровшиеся в душе.
Пока Мариано под звон часов лежал с закрытыми глазами, ему привиделся «Кораль». На заре его окутывал густой туман. Вокруг в кустах затаились охотники. В белом, как молоко, воздухе прозвучал выстрел, затем в дверях показался какой-то человек в шинели и шапке с поднятыми вверх руками. Кто это был, не известно. Только когда он двинулся к кустам, фигура его показалась знакомой. Но тут Мариано открыл глаза.
— Тебе удалось поспать?
На пороге стояла жена.
— Немного.
— Везет людям! Понять не могу, что у тебя за нервы. Она посмотрела на него с некоторой неприязнью:
— А я глаз сомкнуть не могла.
Сквозь жалюзи в комнату проникал яркий свет из сада.
— Ты приготовишь мне кофе?
— Да, сейчас спущусь.
Откинув простыню, Мариано направился к окну. Распахнув ставни, он увидел колышущуюся магнолию и пыль, поднимаемую ветром на дороге.
— Я тоже спускаюсь.
— Ладно, — ответила она, не двигаясь с места. — Тебе нечего больше сказать?
— А что тут говорить? — сказал он, закрывая окно. — Остается только ждать.
— Разве что!
Она вышла из комнаты и начала спускаться по лестнице, опираясь на деревянные перила. Пройдя несколько ступенек, обернулась:
— Так всю жизнь и прождешь.
В залитой золотистым светом гостиной, выходящей окнами в сад, где ветер шелестел листьями деревьев, Мариано чувствовал себя словно в каком-то призрачном мире.
Не подойди он накануне вечером к телефону, сегодняшний день ничем бы не отличался от остальных. Он читал бы газету, ждал вызова к больным, а затем обошел бы пациентов. Прежняя жизнь показалась ему необыкновенно прекрасной, и он почувствовал мучительную зависть к ней, словно к жизни другого человека. Но он сам стал теперь другим. Теперь ему надо было ждать, чтобы время шло, а время, быть может, где-то втихомолку готовило ему погибель.
Он оперся на мраморный столик и провел рукой по холодному лбу. Потом медленно опустился в кресло.
Подождал, чтобы успокоилось сердцебиение и пришло в норму дыхание, затем позвал служанку и слабым голосом сказал ей:
— Сегодня с утра меня ни для кого нет.
— Хорошо, доктор.
Стоя перед ним, служанка внимательно на него посмотрела и склонила набок голову:
— Вам плохо, доктор?
— Нет, я вполне здоров. Только голова немного тяжелая, — добавил он, глядя на ковер.
Служанка направилась к двери.
— Хотя, — крикнул он ей вдогонку, — не пройтись ли мне в самом деле? Надо бы подышать воздухом.
— Конечно, доктор, — ответила она, бросив на него проницательный взгляд.
Ей нравилась роль поверенной несуществующих тайн, и ее вечные уловки и увертки не только внушали другим всяческие подозрения, но и ее саму сделали страшно подозрительной.
— Не говори ничего жене, пока я не вышел.
— Хорошо, доктор, — с готовностью ответила она и расплылась в улыбке.
В прихожей Мариано натянул на себя куртку, надел шляпу, затем аккуратно прикрыл за собой дверь, не торопясь спустился по ступеням парадной лестницы и обогнул дом сзади.
Деревянный гараж с двускатной крышей был заперт на замок. Открывая его, Мариано не сводил глаз с окна в нижнем этаже, боясь окрика жены.
Включив мотор, он медленно вывел машину из гаража и через задние ворота выехал на пустынную грунтовую дорогу.
И пока в клубах пыли он мчался к средоточию своей тревоги, у него понемногу стало отлегать от сердца.
Остановив машину на обочине дороги и взглянув вниз, на долину, где среди сосен и кленов затерялась лужайка перед «Коралем», Мариано, весь мокрый от пота, задал себе вопрос: «Зачем я здесь?»
Но тут сзади послышался рокот машины.
Хватаясь за кусты, Мариано стал спускаться. Продираясь сквозь чащу акаций, цеплявшихся за одежду, он сорвался вниз, обрушив за собой груду камней. Ухватившись левой рукой за землю, поднялся, пошел наискосок и добрался до зарослей ежевики, за которыми можно было укрыться. Он тяжело дышал, рука ныла.
Посмотрев наверх, он увидел сквозь кустарник, что в нескольких метрах от его машины, у самой обочины, радиатором к откосу, остановилась чья-то машина. Мариано вытер платком лицо, затем грязную окровавленную руку. Взглянув на освещенную солнцем долину, он почувствовал себя несчастным.
Машина наверху развернулась и пошла в гору, преодолевая последний крутой подъем. Мариано стал спускаться к лужайке у «Кораля». Сверху она выглядела маленьким зеленым пятачком.
Боясь споткнуться, он шел медленно, а на кручах хватался руками за землю. Войдя в лес, услышал журчание воды в ручье, невидимом за кустами. Он продолжал пробираться меж деревьев. Поглядывая по сторонам, прислонялся время от времени к стволам, чтобы перевести дух и посмотреть, не идет ли кто за ним. Но это было глупо. Кому могло прийти в голову с утра красться за ним по лесу?
Наконец в конце небольшого спуска перед ним выросла ограда. Мариано спрятался за сосной, затем осторожно выглянул.
Дом, стоявший в глубине лужайки, глядел на него окнами с опущенными жалюзи.
Мариано отделился от сосны и, двигаясь вдоль ограды, добрался до входа. Дверь в доме была заперта, калитка, от которой вела протоптанная в траве дорожка, — тоже. Замок был обмотан тяжелой цепью.
Прикрываясь рукой от слепящего солнца, Мариано сделал еще несколько шагов. Слышно было, как сосновые иглы скрипят у него под ногами. Может, Эмилио передумал?
Он сошел с небольшой насыпи, отделявшей его от ограды. Хорошо бы, Эмилио изменил планы. Когда он шел по узкой тропинке, перед ним круто взмыл в воздух дрозд.
Он ускорил шаг и, с бьющимся сердцем, почти побежал вперед, но сразу угодил в чьи-то руки.
— Что ты тут делаешь?
— А, это ты! — разочарованно протянул Мариано.
— Тебя кто-нибудь видел?
Мариано отрицательно покачал головой.
— Слава богу! — воскликнул Эмилио. — Мы тут из кожи вон лезем, чтобы никому не попасться на глаза, а ты лезешь на рожон!
Мариано не ответил, чувствуя, что задыхается.
— Что тебе здесь надо? — спросил Эмилио.
— Не знаю… Я хотел поговорить с тобой.
— Ты передумал? — Эмилио сурово взглянул на доктора, не выпуская его из рук.
— Нет, — покраснел Мариано. — Дело не в этом.
— А в чем?
— Видишь ли, мне хотелось бы знать чуть побольше, — сказал он, освобождаясь от рук Эмилио. — Имею я на это право или нет?
Он повысил голос, а Эмилио с опаской посмотрел вокруг:
— Послушай, не дело торчать здесь. Куда ты сейчас направляешься?
— Обратно в Милан.
— Давай тогда встретимся в конце спуска. Ты не мог бы меня подвезти?
И, получив утвердительный ответ, Эмилио показал рукой на тропинку, проходившую за оросительным каналом:
— Я пойду напрямик и приду раньше тебя. Если на кого-нибудь наткнусь, подамся левее и буду ждать тебя чуть поодаль. Понял?
Пока автомобиль прижимался к правой обочине пыльной дороги, обсаженной тополями, пропуская спаренных хомутом волов, Эмилио повернулся к Мариано и спросил:
— Что же ты хочешь знать?
— Не отвлекай меня пока.
Машина запрыгала, переезжая колею, затем объехала волов и телегу с крестьянином, проводившим их взглядом, и снова выехала на середину дороги. За пыльными стеклами замелькали огороженные луга.
— Может, я был немного груб, — сказал Эмилио. — Но надо быть крайне осторожным.
— Это ты мне говоришь?
— Да, лучше избегать необычных поступков. Не думаю, чтобы ты ездил в «Кораль» в рабочие дни.
— Нет, конечно.
— Послушай, — Эмилио повернулся к нему всем телом, — я, кажется, понимаю твое состояние.
— Вот как!
— Похоже, ты проклинаешь ту минуту, когда ввязался в эту историю.
Мариано объехал колдобину посреди дороги. Эмилио продолжал:
— И ждешь не дождешься, когда все это кончится.
— Ты правильно угадал.
— Но будь спокоен, и нам того же хочется.
— Спокоен, пожалуй, не то слово, — сказал Мариано, переключая скорость, ибо отсюда до самого леса дорога шла на подъем. — А кому это нам?
— В «Корале» есть еще один человек. Я, кажется, тебе говорил?
— Нет, — ответил, тормозя, Мариано, — не говорил.
Подкатив машину к деревянной полуоткрытой калитке, выходившей на луг, он выключил мотор и, весь бледный, повернулся к Эмилио:
— А надо было сказать.
— Ты прав. Мне казалось, что я сказал. Но что от этого меняется?
— Ну, нет. Лишний человек — лишний свидетель.
Эмилио понурил голову:
— Я за него ручаюсь.
— К тому же какой-нибудь подпольщик.
— Нет, этот нет.
Мы зовем его Фламинго, — добавил он, поднимая глаза. — Ты, наверное, не знаешь, что это значит.
— Нет, и знать не желаю.
— Он наш связной.
Мариано обернулся к Эмилио:
— А кто он такой?
— Пьетро, рабочий из моей типографии. Он печатал листовки.
— Значит, и его разыскивает полиция?
— Да что ты! — успокоил его Эмилио. — Он даже не скрывается. На худой конец, — добавил он, — состоит на заметке.
— А ты ничего не сказал! — воскликнул Мариано. — Значит, на учете в полиции.
Эмилио вздохнул:
— Это не исключено. Поэтому он и обратился ко мне с просьбой укрыть бежавшего из тюрьмы товарища, которого я даже не знал.
— А ты обратился ко мне!
— Ты самый надежный человек.
Он спокойно, без всякой иронии произнес эти слова.
Мариано смотрел на него с изумлением:
— Ты говоришь так, словно все это в порядке вещей!
— А как мне еще говорить? Ты ведь все знал.
— Нет, неправда! — Мариано отпустил руль. — Я думал, что это твой друг!
— Так оно и есть! — Эмилио пожал плечами. — Это наш товарищ.
— А это не одно и то же! Я дал тебе ключи от «Кораля», чтобы спасти твоего друга, а не вашего товарища!
— Да не вникай ты во все эти тонкости! — воскликнул Эмилио. — Какая разница?
Подумав немного, добавил:
— К тому же ты об этом меня не спрашивал. Послушай, — сказал он, опуская стекло со своей стороны. — Извини, что об этом приходится говорить, но ничего не поделаешь.
Мариано покраснел.
— Что еще?
— Пустился в пляс, так пляши. Другого выхода нет.
— Да я не о том совсем…
— Ясно.
Мариано локтем облокотился на опущенное стекло и на некоторое время замолк. Эмилио тоже сидел молча. С окружающих полей доносился стрекот насекомых, пригретых утренним солнцем.
— Но мне хотелось бы по крайней мере знать, что происходит.
— Конечно, — согласился Эмилио. — Но не думай, что мне многое известно. Я тоже завишу от других.
— От кого?
— От «Внутреннего центра».
Эмилио посмотрел на Мариано, словно ожидая дальнейших расспросов, но тот отвернулся к окну. И лишь немного погодя сказал:
— Значит, об этом знают многие.
— Нет, всего несколько человек. Как бы то ни было, не волнуйся. Им ничего не известно о нашем убежище.
— Кому это им?
В его голосе прозвучало раздражение.
— Как тебе сказать? — Эмилио отвел взгляд. — Ведь ты их не знаешь.
Помолчав немного, добавил:
— Некоторых я знаю только по партийной кличке. Другие мне вообще незнакомы.
— И ты им веришь?
— Как ты мне.
Мариано поежился на сиденье. Ветер поднимал серую пыль с дороги и нес ее к лесу на холме впереди.
— А когда ты с ними встретишься?
— Сейчас, — ответил Эмилио, кивая на дорогу. — Ты везешь меня как раз туда.
— Куда?
— На бульвар у Венецианских ворот. Пьетро договорился о встрече с доверенным лицом. Так мы его называем.
— Ты его знаешь?
— Нет. — Эмилио взглянул на дорогу и добавил: — Но сумею отличить от других.
На усыпанной галькой площадке перед Музеем естественных наук неподвижно, с газетой под мышкой, застыл в ожидании человек невысокого роста, в шляпе, одетый в черное. Вокруг него порхали голуби, одни усаживались на карнизы, другие слетали на землю.
Человек медленно переводил взгляд с лестницы музея на прохожих, шедших со стороны Венецианских ворот. Он внимательно приглядывался к ним, но стоило его взору пересечься с чужим, как он тут же отводил глаза. Иногда он поглядывал на ветви платанов или смотрел на бульвар, сверкающий в лучах полуденного солнца, но затем вновь поворачивался к Венецианским воротам, ненадолго задерживал взгляд на тучах, сгущавшихся где-то над Монцей, стараясь не терять из виду толпу на улице. Эмилио заметил его издали, через решетку ограды, и глаза его загорелись надеждой. От незнакомца, застывшего перед музеем, зависело его будущее.
При входе в распахнутые ворота Эмилио сбил с ног какого-то мальчишку, гнавшегося за приятелем. Наклоняясь над мальчуганом, чтобы посмотреть, все ли у того в порядке, он успел заметить краем глаза, что незнакомец пристально смотрит на него.
Между тем паренек выскользнул из его рук, и Эмилио вновь зашагал к музею. Подойдя к лестнице, он оглянулся на незнакомца и по его глазам почувствовал, что тот в нерешительности. Не зная почему, Эмилио прошел мимо и, продолжая путь в том же направлении, приблизился к другим воротам, вышел на улицу и двинулся к желтой громаде Королевского дворца.
Через несколько секунд он вернулся назад и на этот раз прямо направился к человеку, неподвижно стоявшему на том же месте.
Тот смотрел на него с любопытством, словно терпеливо ожидая, когда к нему обратятся, и на вопрос Эмилио: «Извините, не можете ли вы сказать, где здесь планетарий?» — с улыбкой ответил:
— Очень сожалею, но я не знаю.
Эмилио стрельнул вокруг взглядом, прежде чем задать второй вопрос:
— Это ведь Музей естественных наук?
Незнакомец сочувственно выслушал вопрос, словно имел дело с актером, плохо выучившим роль, а затем ответил:
— К сожалению, и это мне неизвестно.
Открыто на него взглянув, Эмилио улыбнулся:
— Меня зовут Эмилио.
— Трави.
— Давно меня ждешь?
— Нет, минут десять.
Прищурив глаза, Трави спросил:
— Все в порядке?
— Пока да.
— А он где?
— У одного врача.
Трави сунул газету в карман пиджака.
— Что это за врач?
— Ты его не знаешь. Это мой друг, не коммунист.
— Тем лучше. Можно на него положиться?
— С закрытыми глазами, — подтвердил Эмилио.
— Нет, глаза лучше держать открытыми. — Поглядев вокруг, Трави добавил:
— Пройдемся.
На пути к выходу он спросил:
— Ты уже обедал?
— Нет.
— Тогда перекусим в каком-нибудь укромном местечке, — махнул он в сторону Венецианских ворот. — Там и поговорим.
На улице толпа оттерла их друг от друга, но на углу, у подъема на Старые валы, они снова оказались вместе. Впереди, в обрамлении Триумфальной арки, бесконечной лентой тянулся бульвар «Буэнос-Айрес».
Трави свернул к невысоким домам справа. Пока они добирались туда через площадь, молния прорезала черные тучи, сгустившиеся в конце бульвара. Над ними, однако, небо было еще светлое. Они углубились в боковую улочку, где ветер гонял листья вперемешку с пылью.
— Прибыли, — сказал Трави.
С витрины харчевни на прохожих пялилось стеклянными глазами чучело кабана. Рядом на бревне лежало ружье, покрытое пылью и паутиной.
Через небольшой зал с баром, тесно уставленный столиками, они прошли темным коридором во внутренний дворик, густо увитый виноградом, и сели в самом конце, в углу. Сплетенные лозы почти скрывали их от внешнего мира. Недалеко от них сидели пожилые мужчина и женщина, которые вели между собой негромкий разговор.
Трави устроился спиной к двери и, пока Эмилио заказывал вино и закуску, не поднимал головы. Только когда хозяин ушел, он повернулся к Эмилио, взглянул ему в глаза и проговорил:
— Расскажи мне о Лози.
— Что именно?
— Все.
Эмилио задумался:
— Ну что тебе сказать? Это какой-то странный тип… очень спокойный. Никогда не подумаешь, что у него такое за плечами.
— Что ты знаешь о его побеге?
Казалось, Трави чем-то смущен.
— Говорят, он соскочил с поезда между Лекко и Колико. Потом укрылся у Оньи в Лиерне. У него он бывал и раньше. Онья привез его в Милан к Пьетро на своем грузовичке. Вот и все.
— Он не говорил, как ему удалось бежать?
— Он разбил стекло в туалете.
Эмилио с беспокойством взглянул на Трави:
— Почему ты меня об этом спрашиваешь?
— Да так. Пьетро рассказал то же самое, и с тех пор одна мысль не дает мне покоя. — Трави снял очки и положил их на столик. — Трудно убежать таким образом.
— Говори яснее. Что ты хочешь этим сказать?
— Успокойся. — Трави положил ему руку на плечо. — Ничего особенного. Вся загвоздка — в этом окне в туалете.
— Не понимаю.
— Меня интересует, говорит он правду или нет.
Эмилио отпрянул: — Значит, ты ему не веришь.
— А ты можешь объяснить, как он бежал?
— Откуда мне знать! Мы об этом не думали — ни я, ни Пьетро.
Трави покачал головой:
— Видишь ли, убежать через окно практически невозможно. Следовательно, надо выяснить, почему он скрывает правду. — Он поднял глаза на Эмилио, слушавшего его в замешательстве.
— Необязательно предполагать худшее, — продолжал он. — Возможны и другие варианты. Могли, например, подстроить побег без предварительного уговора с ним.
— Но почему ему не сказать, как было дело?
— Может, не хотел возбуждать подозрений.
Эмилио внимательно на него посмотрел:
— А ты что думаешь?
— Может, оно и так. Но это меньшее из зол. В этом случае побег подстраивают, чтобы следить за беглецом и выяснить, к кому он обратится. Возможно, они уже докопались до тебя.
— Ничего себе меньшее из зол!
— Могло быть и хуже.
Трактирщик подошел к их столику с подносом, и Эмилио замолчал. Затем, когда тот удалился, оставив поднос, спросил, не отрывая глаз от стола:
— Скажи по правде, боишься, что он раскололся?
— Неважно, чего я боюсь, — мрачно ответил Трави. — Даже если раскололся, вряд ли он много сказал.
— Откуда ты знаешь?
— Иначе его не подвергли бы такому риску. Он ведь у нас вроде заложника, понимаешь?
— Конечно. — Глаза у Эмилио заблестели. — Можно его прихлопнуть в случае чего.
— Да, но и мы у него заложники.
Эмилио погрузился в задумчивость. Потом, схватившись руками за голову, проговорил:
— Знаешь, никак не могу в это поверить. Мне кажется, все это безумие.
— Мне тоже.
Дождь стал пробиваться сквозь листья.
— Пока, — добавил Трави, — не следует ничему верить.
— Что вы о нем знаете?
— Как ни странно, очень мало.
Эмилио посмотрел на него с удивлением.
— Да, мало, — повторил Трави. — Он преподавал в Бергамо, в партию не вступал. Опубликовал в нашей печати статью под чужим именем.
— А потом?
— Потом его сцапали и судили Особым трибуналом. В прошлом декабре дали два года. Может, больше, чем он заслуживал.
— А это что-нибудь значит?
Трави взял в руку нож.
— Да, может статься, он провокатор.
— Что ты сказал?
— Провокатор, шпион, который прикидывается своим, а сам продает нас. Его засадили за решетку, чтобы мы ему больше доверяли.
Эмилио слушал побледнев.
— Но не надо спешить с выводами, — добавил Трави. — У нас нет еще доказательств.
— Да, надо действовать осмотрительно.
— Быть может, он скурвился в тюрьме. — Трави поднял голову, услыхав, что дождь барабанит сильнее. — Ведь страх, как и деньги, заставляет людей отступаться от убеждений.
— Что же нам делать?
— Пока не оставлять его одного. Попытаться заставить его говорить.
Эмилио покачал головой:
— Это не так-то просто. Ты не знаешь, что это за человек.
— Пользуйтесь его же оружием.
— А если он нас заподозрит?
— Тем лучше. Будем вести борьбу на равных. Пусть умирает со страху.
— А вдруг он не предатель? — засомневался Эмилио.
— Тогда он нас поймет. И сам пойдет навстречу. Ему должно быть ясно, что у нас нет другого выхода.
Эмилио молчал.
— А пока что, — продолжал Трави, — постараемся выжать из него побольше. Нельзя терять время.
Эмилио повернулся к двери, в проеме которой стоял трактирщик, вглядываясь в потемневшее небо. Ветер стал холодным.
— Бесполезно строить сейчас догадки, — добавил Трави. — Со временем все станет на место.
Эмилио смотрел, как косой дождь замешивает грязь на тротуаре.
— Кто бы мог подумать! — пробормотал он.
Когда они вернулись на площадь у Венецианских ворот, дождь перестал, а тучи, подгоняемые ветром, качавшим деревья на валах, уходили к югу. Там, где начинался бульвар, сверкала лужа.
— У тебя назначена встреча? — спросил Эмилио.
— Это кличка?
— Да.
Они стали взбираться на вал. Поднявшись наверх, остановились у садовой ограды, за которой шумели деревья. Трава стала мокрой от дождя. Переполненный трамвай вползал на холм с другой стороны.
— Советую, — сказал Трави, — не спускать с него глаз. Дежурьте по очереди.
Эмилио кивнул.
— Надо с этим кончать.
— А как?
Трави поднял воротник куртки. — Понятия не имею. Знаю только, что мы не должны сидеть сложа руки.
— Не очень-то это обнадеживает.
— А как быть?
Эмилио опустил голову.
— Сейчас трудное время, — добавил Трави. — Лучше не обманывать себя. Но я не отчаиваюсь. Иначе не пришел бы сюда.
Эмилио поежился, потопал ногами от холода.
— Дайте о себе знать через Пьетро.
— Через пару дней.
Они пожали друг другу руки.
— Увидимся, где я скажу.
— Ладно, — ответил Эмилио.
Трави спустился к Новым воротам.
Эмилио не двинулся с места до тех пор, пока прохожие, шедшие вдоль ограды, не заслонили его товарища.
В квадратной комнате на первом этаже мужчина по имени Антонио печатал на машинке. В единственное окно заглядывало солнце и, пронизывая пылинки в воздухе, высвечивало золотистый прямоугольник на деревянном полу.
Мужчина то заглядывал в листок с пометками, лежавший на столике слева, то переводил взгляд на информационный коммерческий бюллетень внутреннего пользования, вставленный в машинку. Он уже отстукал общие сведения, местожительство, профессию и подошел к графе о нравственном облике. Прочитав вопрос слева, он написал: «Не вызывает доверия». Затем снова перевел взгляд налево и в графе «нынешнее положение» стал печатать:
Вместе с братом Карло владел в прошлом суконной фабрикой. Из-за семейных неурядиц был устранен компаньоном. Поводом, по-видимому, послужила тайная связь поименованного лица со свояченицей. Последняя сожительствует в настоящее время со служащим агентства по страхованию недвижимого имущества. После ряда неудачных спекуляций вложил остатки состояния в фирму по продаже ковров «Интекс». Однако его партнер Мухаммед Серку неожиданно исчез вместе с кассой. Финансовое положение тяжелое. Кредитование не рекомендуется.
Пока он выстукивал последние слова, в комнату незаметно вошел маленький лысый человек, приблизился сзади и стал наблюдать, заложив руки за спину.
— А, это ты! — обернулся Антонио. — Все выслеживаешь?
— Конечно, — улыбнулся вошедший, остановившись у окна. — А что еще ждать от агента по сбору информации?
Он словно был в нерешительности: трогал бумаги, передвигал стопки дел, закрывал полуоткрытые ящики. Снова подойдя к Антонио со спины, он углубился в чтение листка в машинке.
— Все ясно, — сказал он наконец. — Обжегся на брате, на любовнице, на компаньоне. В долгу как в шелку и еще лезет в банк за кредитом.
Он сел рядом с Антонио.
— Тут главное — не поддаваться жалости, — добавил он. — Ты заметил, что когда речь заходит о долгах, то пострадавшим считается только…
— Должник.
— Именно! — кивнул он головой. — А на самом деле все наоборот: должник не возвращает деньги, а заимодатель их теряет. Но кто сочувствует кредитору?
— Никто.
Лысый господин слегка улыбнулся.
— Обычно возмущаются преследованиями кредиторов, — воскликнул он. — А меня вот разорили должники.
— Кому же ты одалживал?
— Друзьям, разумеется, не врагам же.
Он посмотрел на Антонио, который слушал его, скрестив руки.
— Я ведь не тот новый человек, в которого ты веришь. Я человек старого образца и считаю, что по векселям надо платить.
— Но ты даешь мне работу.
— Это — другое дело. Ты мне помогаешь, и я знать ничего не хочу. Ты мне ничем не обязан.
Поднявшись со стула, он направился в угол, к мусорной корзине.
— Что с тобой? — спросил Антонио. — Ты места себе не находишь.
— Не знаю… Привычка, — сказал его собеседник, поднимая корзину и роясь в обрывках бумаг. — У меня мания порядка. Все время боюсь потерять какое-нибудь письмо, допустить ошибку в документах.
— Но раньше ты об этом не думал.
— Верно, — согласился тот, ставя корзину на место. — У меня часто меняются привычки, но эта мне на пользу. Если хочешь знать, первое, что я сделал, наводя порядок, — это расстался с женой. А потом, — добавил он, — я порвал и с любовницей.
— И с кем же ты теперь?
— Да ни с кем, — сказал он, направляясь к окну.
— Ну и как?
— Прекрасно!
Распахнув окно, он выглянул на улицу.
— Не боишься свежего воздуха?
— Нет.
— Никогда я не чувствовал себя так хорошо. — Прищурив глаза, он глубоко вдыхал испарение, поднимавшееся с омытого дождем асфальта.
Антонио взглянул на часы и поднялся:
— Мне надо идти.
— У тебя свидание?
— Да, с Трави. У него щекотливое дело.
— Могу я тебе чем-то помочь?
— Нет, спасибо, ты и так много делаешь.
В то время как Антонио шел к двери, его покровитель накрыл куском ткани пишущую машинку.
— Чао, — сказал Антонио с порога. — Быть может, завтра не увидимся.
Выходя из подъезда, Антонио на секунду задержался на улице и, прежде чем двинуться влево, к Тичинским воротам, незаметно покосился вправо. Полгода подполья отучили его от привычки озираться, но приучили все видеть. Для этого необязательно было поворачивать голову или менять направление взгляда. Город стал для него сетью явок, проходных дворов, закрытых или открытых подъездов. Попадая на оживленный проспект, он старался напустить на себя безразличный вид и ни на ком не задерживать внимания. Ему казалось, что он идет под стеклянным колпаком, защищающим его от всех остальных. Но он заблуждался. Как-то на Туринской улице он с ходу влетел в чьи-то объятия и почувствовал, что кровь прилила к лицу, а ноги подкашиваются. Он быстро высвободился из чужих рук и, только узнав изумленное лицо старого приятеля по школе, с которым не виделся много лет, сумел пробормотать несколько слов, то ли извиняясь, то ли оправдываясь. Затем он пригласил его в бар и там, изображая на своем лице внимание к изливавшемуся на него потоку речи, убедился наконец, что сердце успокаивается, а глаза под вспотевшим лбом принимают обычное выражение.
Подчас он вздрагивал от исполненных откровенного любопытства взглядов прохожих. Только тогда он задумался над тем, что в этой беззастенчивой уверенности в своем праве рассматривать тебя в упор таится одна из форм насилия, поощряемого беззащитностью жертвы. В трамвае он часто замечал, как многие пристально, даже настойчиво, рассматривают всех входящих и выходящих пассажиров, особенно инвалидов или стариков. Тогда ему пришла в голову мысль, что нищим подают милостыню не столько из сострадания к их несчастьям, сколько в виде подачки за зрелище для жадных, притворно участливых взоров. Поэтому он по возможности избегал трамваев и почти никогда не нарушал этого правила нелегальной жизни.
Он вращался в мире, который стал чужим и враждебным, — в мире опасностей, подвохов и роковых случайностей. На улице он опасался тех, кто шел сзади, и тех, кто двигался навстречу, кто сверлил его взглядом и кто не обращал на него внимания. Жизнь до подполья казалась ему нереальной: в ней можно было глядеть по сторонам, выискивать знакомых, раскланиваться с ними.
Он вырос в небольшом городке, и в детстве его больше всего поражало, что на площади, куда его водил за руку отец, их узнает и приветствует бесчисленное количество знакомых. В Милане общаться с людьми приходилось реже. Однако в памяти у него остались летние вечера, когда он со своим другом ходил к фонтанчику возле Арены пить «гнилую воду», обладавшую, по слухам, какими-то целебными свойствами. Вода была скверной, но прохожие пили ее с суеверной надеждой и с мрачным юмором, отличающим миланцев. На площадке возле фонтанчика собирались люди, завязывались разговоры, мужчины в майках наполняли бутыли водой, чтобы отнести их родным, укрывшимся в тени густой листвы на скамейках. Этот патриархальный ритуал будил в нем грустные воспоминания о его родном городке.
Антонио приближался к Тичинским воротам. Вода там и сям растекалась лужами по тротуару, а трамваи, проезжая по улице, окатывали прохожих фонтаном брызг. Выйдя на площадь против Триумфальной арки, он на секунду умерил шаг, чтобы проверить, нет ли за ним слежки. Затем, свернув налево, поднялся к мосту и облокотился на парапет. Вода в канале, огибая понтоны плавучего дока, медленно текла вдоль низких домов на набережной в сторону темневшего вдали горизонта. Бесшумно полыхнула молния и осветила покрытый тучами край неба.
Антонио спустился к стоянке такси. Открыл дверцу передней машины и со словами: «Соборная площадь»- пригнулся, чтобы сесть на заднее сиденье. В это время в другую машину садился мужчина средних лет в широкополой шляпе.
Такси, подпрыгивая на брусчатке, выехало на бульвар к Тичинским воротам. Обернувшись, Антонио увидел, что следом за ними идет другая машина. Ухватившись руками за сиденье, он глядел, не отрываясь, в переднее стекло. За Тичинскими воротами, у самой колоннады Сан-Лоренцо, он тронул водителя за плечо:
— Остановите, пожалуйста.
— Здесь? — спросил таксист, резко тормозя и подруливая к бровке. — Вам разве не на Соборную площадь?
— Да, но я выйду на минуту. — Антонио открыл дверцу. — Я мигом обратно.
Выйдя на улицу, он пересек площадку перед церковью Сант-Эусторджо и подошел к какому-то ветхому зданию с облупленными стенами. Приблизился к двери, чтобы рассмотреть номер, затем неуверенно оглянулся, словно ошибся. Другое такси как раз проезжало мимо. Сидевший в нем пассажир в шляпе обернулся, чтобы лучше рассмотреть римские колонны, мелькнувшие в окне машины. Не сбавляя скорости, автомобиль проследовал в направлении Карроббио.
Антонио еще раз взглянул на номер у входа, затем вернулся к открытой дверце такси.
— Спасибо, — сказал он. — Поехали.
Когда он вышел на Соборной площади, порыв ветра заставил его зажмурить глаза. Со стороны площади Кордузио надвигались тучи, быстро сокращая желтый просвет, на фоне которого в наэлектризованном воздухе кружились листья и клубы пыли. На соборной паперти не было ни души. Немногие прохожие спешили по своим делам, держась рукой за шляпы. Антонио поднялся по ступеням и толкнул одну из боковых дверей.
Внезапно он очутился в безмолвном полумраке. Огромные колонны уходили ввысь к нервюрам свода. Чувствовался острый запах ладана и воска. Мраморный пол усиливал звук шагов, глухо отдававшихся где-то наверху.
Антонио прошел в левый неф, миновал боковые капеллы и, дойдя до первого ряда скамей, прислонился к холодной как лед колонне. Скрестив руки, он стал приглядываться к трепетным языкам пламени на главном алтаре.
Там, за железной решеткой, шла церковная служба. Клирики в красных накидках на плечах согбенно сидели в деревянных нишах друг против друга. В кадиле, помещавшемся между ними, курился фимиам, окутывавший их густой пеленой.
Антонио взглянул направо, затем назад и только тогда увидел, что в соседнем нефе, опершись на спинку скамьи, стоит Трави и не сводит с него глаз. Антонио слегка кивнул ему и не спеша пошел к выходу. Он пересек центральный неф и перешел в правый. Затем прошел мимо Трави, сел на скамью у колонны в темном углу.
Здесь он оставался, пока сзади не послышались шаги. Он обернулся к севшему рядом человеку и прошептал:
— Как дела?
— Хорошо.
Рядом никого не было. Чуть поодаль мраморные перегородки отделяли неф от алтарной части.
Они немного помолчали. Затем, не поворачивая головы, Антонио спросил:
— Как Эмилио воспринял новость?
— Так же, как и мы. Ни за что не хотел верить. — Трави понизил голос: — Теперь он его опасается.
— Это к лучшему.
— Да, лишь бы не наломал дров. У нас нет еще уверенности.
— И вряд ли будет.
Сзади к ним кто-то приближался. Оба смолкли, когда шаги затихли в нескольких метрах от них. Потом по звуку шагов стало ясно, что человек перешел в центральный неф. Тогда Трави задумчиво, словно говоря с самим собой, спросил:
— Что ты советуешь делать?
— Съезди завтра к Онье в Лиерну. Он нам его привез, ему за него и отвечать.
Трави нахмурился:
— Но я его не знаю.
— Его легко найти. Он торгует велосипедами.
— А ты что будешь делать?
— Съезжу в Бергамо. У меня есть там приятель, Перего. Они вместе преподавали в лицее. — Антонио не поднимал глаз от пола.
— Он много знает, хорошо разбирается в людях.
— Это товарищ?
— Нет, для него, кроме его библиотеки, ничего не существует. Он помешан на книгах.
Трави вышел через главный вход, смешавшись с толпой верующих. Сойдя по ступенькам с паперти, он пошел в сторону площади Кордузио. Тучи окончательно заволокли небо. Он прошел мимо памятника на площади, едва заметного на темно-синем фоне. К нему жались случайные прохожие и голуби.
Антонио задержался в центральном нефе. Скрестив руки на груди, он смотрел невидящим взором на алтарь. Через несколько минут и он вышел из собора.
Сидя неподвижно в кресле в гостиной — руки на подлокотниках, голова на бархатной подушечке, — Мариано не сводил глаз с висевших напротив часов. В левой руке он все еще сжимал очки, которые снял, когда служанка, приглашая его расположиться поудобнее, сказала:
— Хозяйка придет с минуты на минуту.
Свет, проникавший сквозь рифленые стекла, падал на столик из красного дерева, заваленный книгами. Мариано протянул руку и взял наугад одну.
Это было иллюстрированное пособие Камилла Фламмариона «Мир до появления человека». Мариано принялся его перелистывать. С литографий вспархивали страшные чудища, направляясь к обрезу книги. На опушках тропических лесов собирались в стаи динозавры с огромными лапами, посреди страницы кружились летучие мыши с перепончатыми крыльями.
Мариано лишь смутно различал их, но, надев очки, отчетливо увидел, как из чернильного болота лезут устрашающие драконы, а какая-то рептилия тянется к нему раздвоенным языком. Он закрыл книгу и снял очки.
Через некоторое время послышался звонок, затем приглушенный разговор в прихожей, и наконец вошла она. Вид у нее был разгоряченный, жесты слишком резки, как в моменты сильного раздражения.
— Как? Ты здесь? — сказала она.
И, дождавшись, когда за служанкой закрылась дверь, добавила:
— Сколько раз я тебя просила не приходить в неурочное время!
— Я знал, что его нет дома, — ответил в замешательстве Мариано.
— Дело не в нем, а в прислуге! Будь он дома, никто не обратил бы на нас внимания. Но из-за посторонних следует соблюдать приличия. — Она села на диван. — Им известно, когда ты обычно приходишь, — продолжала она. — Ты заметил, что они никогда к нам не лезут?
— Потому что давно смекнули, что к чему.
— Ну конечно! — воскликнула она, пристраивая шляпку на подушке. — Но они считают, что, соблюдая приличия, мы как бы оказываем им уважение, и это им приятно.
Не говоря ни слова, Мариано откинулся на спинку.
— Можно узнать, что случилось? — спросила она.
— Ничего.
— Все та же история с «Коралем»?
— Замолчи! — Мариано показал глазами на дверь. — Что тебе взбрело в голову?
— Видишь, ты тоже вспоминаешь о слугах, когда дело касается тебя. Чего ты боишься?
— Замолчи! — повторил Мариано. — Чем меньше об этом говорить, тем лучше.
— Разве вчера вопрос не решился?
— Некоторые вопросы не решаются никогда.
— Я думаю, ты преувеличиваешь.
Она сложила руки на коленях.
— У тебя мания преследования.
Мариано покачал головой. Она продолжала:
— Тебя постоянно одолевают страхи. Сам знаешь.
— Да, но сейчас не тот случай.
— Случаи бывают разные, но причина одна — ты сам.
Она мельком взглянула на Мариано, который, откинувшись на бархатную подушку, уставился на чучело орла на комоде.
— Конечно, если ты что-то скрываешь, — добавила она. — Ты ведь мне не доверяешь.
Мариано избегал ее взгляда.
— Может, тебя все это время мучает мысль, что твоему дружку вздумается кого-нибудь спрятать в «Корале»?
— Кого?
— Почем я знаю! Какого-нибудь подозрительного типа, противника режима. Я отгадала?
Ухватившись за ручки кресла, Мариано приподнялся.
— Противника режима? Вряд ли, — сказал он неуверенно. — Скорей кого-нибудь, кто не в ладах с правосудием.
— Понятно. Человека, которого ищет полиция.
Мариано закрыл глаза.
— Предположим.
— Не предположим, а так оно и есть, — сделала она ударение на слове «есть». — Почему ты не решаешься выложить все? Это связано с политикой?
— Да.
— Почему ты не сказал вчера?
— Какое это имеет значение?
— Большое! — воскликнула она, подаваясь вперед и сжимая руки. — Мне надоели твои недомолвки.
— К тебе это не имеет отношения.
— Имеет! Если ты что-то скрываешь от меня, то как мне жить дальше? Как мне верить тебе? Верить в твою любовь?
Мариано провел рукой по лбу.
— Послушай, — пробормотал он. — Я люблю тебя. Но мне кажется неуместным говорить об этом сейчас.
Вместо ответа, она принялась постукивать носком туфли по ковру.
Мариано, следивший за ней с озабоченным видом, внезапно поднялся и, ухватившись за спинку стула, воскликнул:
— Довольно упреков, понятно? Терпеть не могу, когда ты меня упрекаешь.
— Умерь свой тон прежде всего! — потребовала она. — Кто тебя упрекает? Сам знаешь, что виноват.
— Я? Виноват? — Мариано вытаращил глаза. — Только в одном!
— Только в одном? — саркастически переспросила она.
— Да, в том, что связался с тобой!
— Брось меня, — холодно ответила она, глядя в окно.
— И брошу! — воскликнул Мариано, судорожно хватаясь за столик. — Давно к этому стремлюсь.
— Я тоже.
Оба замолчали. Слышно было, как за окном шумит разбрызгиватель, орошающий зелень сада. Мариано рухнул в кресло.
— Извини, — пробормотал он. — Я не то хотел сказать.
— Я тоже.
— Нервы, должно быть, сдают.
Он бессильно опустил руки.
— Ты, наверное, себя плохо чувствуешь, — сказала она. — У тебя ужасный вид.
Мариано приоткрыл глаза.
— Правда?
— Да, ты на себя не похож. Поэтому я и боялась, что это касается нас с тобой.
— Ну что ты! — Мариано протянул к ней руки. — Вовсе не так!
— Ну, если все дело в «Корале», то надо поискать выход.
— Только знать бы, где он.
— Мы его найдем, — оживилась она. — Практические вопросы не самые трудные.
Мариано недоверчиво на нее посмотрел.
— Нужна поддержка наверху, — продолжала она, показывая глазами на потолок. — Чья-нибудь сильная рука, на которую можно опереться.
— Да.
— И такая, пожалуй, есть.
— Чья?
— Ты знаком с профессором Бербенни?
— Терапевтом? — воскликнул разочарованно Мариано. — Его еще называют «миланским фанфароном».
Она заморгала глазами.
— Это мой двоюродный брат.
— Ах, извини.
— Неважно, он лечащий врач Пассерини. Понял? — сказала она и добавила, в то время как он сконфуженно глядел на нее:- Самого Пассерини. Понимаешь, что значит это имя?
— Нет.
— Пассерини — это человек, который волен казнить и миловать по собственному разумению. — Она подняла руку. — В партии он всесилен.
Мариано сжал ручки кресла.
— Ладно, — пробормотал он. — Наконец какой-то просвет.
Он посмотрел на нее, слегка успокоенный. Потом поднялся и подошел к окну. Сквозь рифленые стекла цветными пятнами просвечивал сад.
— С ним можно поговорить? — сказал он обернувшись.
— Не сейчас, конечно. Пока что я свяжу тебя с моим кузеном.
— А он не подведет?
— Не задавай глупых вопросов, — сказала она презрительно. — Он не только мой двоюродный брат, но и человек вполне положительный.
— Прости, — заколебался Мариано. — Я не очень-то верю таким людям. Они раскалываются первые.
— Слушай! — воскликнула она, потеряв терпение. — Ты просишь о помощи или нет? Говорят тебе, за его спиной ты ничем не рискуешь. Зайдешь к нему завтра или послезавтра, после того как я с ним поговорю, и вместе решите, как поступить в случае осложнений.
— Хорошо.
— По крайней мере, ты сможешь на кого-то рассчитывать.
— Хорошо, — повторил Мариано, снова опускаясь в кресло. — Ты права, в Италии не проживешь, если у тебя нет возможности на кого-нибудь рассчитывать.
— Еще бы, — кивнула она. — Горе тому, кто полагается только на свои силы.
Мариано положил руку на ее колено.
— Знаешь, мне как-то стало легче.
— Слава богу!
— Дорогая, — прошептал он, — как я тебе благодарен!
— Только не благодари меня, прошу тебя. Если не я, так кто тебе поможет? Разве ты не сделал бы того же для меня?
— Конечно.
— Ты говоришь без всякого убеждения.
— Почему? — забормотал Мариано. — У меня в этом нет ни малейшего сомнения.
Помолчав немного, она сказала, глядя на него:
— Я люблю тебя. — И сердито добавила:- Горе ты мое.
— А ты мое.
— Не притворяйся, не очень-то тебя волнуют наши отношения, — печально качнула она головой. — Я никогда тебе этого не прощу.
— Давай не начинать все сначала, ладно?
— Ладно, успокойся.
Мариано встал и сел с ней рядом. Свет, проникавший в гостиную сквозь стекла, потускнел.
— Будет дождь, — сказала она.
Мариано положил ей руку на грудь.
— Дорогая, — шепнул он.
— Оставь, — отстранилась она и посмотрела на дверь. — Более подходящего времени ты не нашел?
— Нет.
Он расстегнул ей пуговицу на блузке.
— Ты совсем сошел с ума!
— Да. От тебя.
— Не морочь голову.
Она слегка отодвинулась, польщенная, но не совсем убежденная.
— Это потому, что ты перестал бояться?
Мариано расстегнул вторую пуговицу.
Вся трепеща, она не отрывала глаз от двери. Кровь внезапно прихлынула к ее щекам. Никогда она не казалась столь желанной, как в этот момент. Мариано продолжал ее ласкать, а она, закрыв глаза, глубоко вздохнула. Вдруг она встала:
— Нет, только не здесь.
Мариано тоже встал и обнял ее. Она пыталась высвободиться, но он увлек ее в угол, за дорическую колонну, где их никто не мог видеть.
Они слились в долгом поцелуе, и он видел совсем близко ее голубые глаза; потом веки сомкнулись, затем разомкнулись, и расширенные зрачки больше не отрывались от его глаз.
— Значит, я тебе не надоела?
— Ты все еще сомневаешься?
— Да, как всегда.
Она нежно посмотрела на него:
— Хочешь остаться?
— Да, — ответил Мариано, отстраняясь от нее.
Когда тихим вечером Мариано медленно шел по бульвару, оставив позади освещенный дом с дорожкой вдоль забора, он внезапно почувствовал себя счастливым. На ветвях поблескивали капли недавнего дождя, отовсюду слышались тихие шорохи, словно деревья дышали. Он прошел мимо каменной чаши фонтана с застойной водой.
Открыл калитку и пошел по одинокой тропинке через безлюдный сад к своему дому. Глубоко вздохнул. Темнота скрывала улыбку на его лице. Небо казалось огромным куполом, охранявшим его возвращение.
Когда поезд вошел в крытую галерею и за арками под стук колес замелькало озеро, Трави поднялся с деревянного сиденья.
Кивнув старушке с корзиной, сидевшей напротив, он вышел в коридор вагона и подошел к окну. Но не успел он прильнуть к стеклу, как поезд после поворота стал тормозить и остановился в Лиерне.
Он сошел с высоких ступеней, пересек пути и направился к выходу. С покатой площади он увидел блестевшее внизу среди сосен озеро и отражавшиеся в воде горы. Солнце уже припекало.
Он пошел вправо, к трактиру на невысоком холме с деревянными столиками под открытым небом. Выбрал столик и сел на скамью. Утирая пот, прислушался к ударам шаров в тишине — неподалеку кто-то играл в бочче[3], — всплескам воды под веслами и эху голосов, долетавших с озера.
— Неплохо здесь, правда? — сказала ему женщина, приблизившись с подносом.
Она поставила на стол пиво и бутерброд.
— Вы из Милана?
— Нет.
— Странно, а я приняла вас за миланца.
— Почему?
— Больно светла ваша кожа, — кивнула она на мускулистую, едва тронутую загаром руку, видневшуюся из-под засученного рукава. — У нас нет здесь таких белокожих.
Вытащив из фартука ключ для бутылок, она резким движением сорвала пробку, отлетевшую в траву. Потом налила пиво в кружку, тут же наполнившуюся пеной до краев.
— Горожане, хоть они и не часто сюда приезжают, меняются на глазах, — добавила она, подбоченившись и гордо оглядывая окрестности, словно они принадлежали ей одной. — А вы куда направляетесь?
— Приехал сюда. Кстати, — отодвинул он кружку, — не знаете ли вы, где мастерская механика, который продает подержанные велосипеды?
— Оньи, что ли?
Женщина вопросительно на него посмотрела.
— Кажется. Говорят, он прекрасный мастер?
— Да. — Она оперлась руками на стол. — В этом деле нет ему равных.
— Мне сказали, что из старых частей он мастерит велосипеды, — продолжал Трави. — Да еще какие!
— Да, и это верно.
Трави отпил из кружки.
— При желании он мог бы наладить целое производство, — добавила женщина.
— А что ему мешает?
— Идеи. — И, пристально посмотрев на Трави, пояснила: — Политические.
— Вот как?!
— А вы не знали?
— Нет.
Поколебавшись, женщина нагнулась и прошептала ему на ухо:
— Он красный.
— Коммунист?
— Да, но славный человек.
Трави поставил кружку на стол.
— У него были неприятности с полицией?
— Нет. Правда, он как-то повздорил с одним чернорубашечником из Лекко.
— А как сейчас?
— Нет, политикой он больше не занимается.
— Ну что ж, спасибо, что вы мне сказали. А как к нему пройти?
— Пойдете вон туда. — Женщина показала на тропинку, спускавшуюся мимо домов и сосен прямо к озеру. — А когда дойдете до проселочной дороги, пересечете ее и спросите «Белую отмель». Поняли?
Пробираясь по тропинке, нырявшей между небом и землей, Трави обходил глинобитные стены с деревянными воротами, углубляясь в зеленый туннель, образованный нависавшими ветками. Перед ним то возникала, то исчезала рябая от ветра поверхность озера.
В этом месте никто не мог его узнать и окликнуть: вокруг простирались одни поля и каштановые рощи. Будь он уроженцем здешних мест, жизнь, быть может, сложилась бы иначе. Трави закрыл глаза, и на мгновение ему захотелось начать жизнь сначала. До слуха доносился лишь шум полей и шорох листьев. Потом он снова открыл глаза и увидел проселочную дорогу.
Взору его предстали прежде всего дома, прилепившиеся к мысу, вдававшемуся в озеро, затем покрытая галькой отмель и правильные ряды деревьев, окружавших желтое строение.
Лодки рыбаков сушились на берегу. В маленькой бухте барахтался мальчишка, а другой, в трусах, балуясь, бросал в него камни, бороздившие и без того неспокойную поверхность воды.
Заметив, что Трави остановился и смотрит на него, мальчишка подобрал с земли плоский камень и метнул его в другую сторону. Коснувшись поверхности, камень подскочил, затем снова скользнул по воде, снова подпрыгнул, скакнул еще раза два-три и наконец исчез вовсе.
Расставив ноги, мальчишка следил за ним, затем искоса взглянул на Трави и с новой силой метнул еще один камень. Но на сей раз тот сразу ушел под воду.
— Слишком велик, — сказал ему Трави, сходя с поросшего травой бугра и ступая по гальке.
Нагнувшись, он стал подыскивать подходящий камень.
— Но и слишком легкий не годится, — добавил он. — Не будет скользить.
Мальчишка настороженно смотрел на горожанина в пиджаке, вступившего с ним в разговор. Он был польщен, но держал ухо востро. Трави поднял камень и запустил его по касательной. Пролетев с десяток метров, тот скакнул, описал длинную дугу, потом вторую, третью и подскакивал еще много раз, прежде чем утонул, оставив после себя расходящиеся круги.
Трави отер руки, а посрамленный, но не скрывавший восхищения мальчишка не захотел больше соревноваться.
— Послушай, где тут велосипедный мастер?
— Вон там, — показал мальчишка на желтое строение. — Но сейчас его нет. Он уехал в город на грузовичке, но скоро вернется.
Трави подошел к утопавшей в зелени мастерской; на закопченных стенах висели велосипеды, насосы, запасные части. Изнутри тянуло смазочным маслом. Над тазом с водой склонился какой-то парень. Держа в левой руке велосипедную шину, он медленно вращал ее правой, пока на поверхность не вырвались пузырьки. Тогда он вынул шину из воды, и тут же с шипением и свистом, разбрызгивая вокруг капли, из проколотой резины вырвался воздух.
— Вы ко мне? — спросил резковатый голос за спиной Трави.
Трави круто повернулся и увидел приземистого, коренастого, широколицего человека в запачканном маслом комбинезоне.
— Синьор Онья?
— Он самый.
— Мне нужен подержанный велосипед. — Трави посторонился, пропуская юнца. — Мне сказали, что у вас их много.
— Какой вам требуется?
Трави заколебался:
— Сам еще не знаю. Может, покажете?
Онья пожал плечами.
— Как угодно, — неохотно согласился он. — Я вас провожу: склад у нас дальше, здесь — мастерская. Луиджино, — обратился он к подмастерью, — будут спрашивать, скажи — я на складе с синьором…
— Коломбо.
— Хорошо, проходите, синьор Коломбо.
Онья открыл низенькую калитку справа от мастерской и повел гостя по тропинке между облупленной стеной и металлической загородкой. На задворках, среди куч песка и кирпичей, валялись велосипедные рамы, покрышки и рули. Под железным навесом у столба стояло несколько замызганных велосипедов.
— Нет, нет, не смотрите туда, — сказал Онья, останавливаясь перед опускной дверью сарая. — Эти велосипеды принесли мне в починку.
Он нагнулся и с шумом поднял дверь.
— А вот эти — мои.
На стенах висели смазанные и отполированные до блеска велосипеды.
— Это подержанные? — спросил Трави, поглядывая на стены.
— Да, ими пользовались.
Трави не устоял перед искушением дотронуться до педали и слегка крутанул колесо. Натянутая в меру цепь легко подалась, и Трави, нажав сильней на педаль, ускорил обороты колеса. Оно вращалось равномерно, без скрипа: только и видно было, как мелькали спицы. Понемногу движение стало замедляться, и наконец жужжание передаточных зубцов перешло в легкое постукивание. Протянув руку, чтобы остановить колесо, Трави ощутил тепло шины.
— Как видите, выбор здесь большой, — заметил Онья, поднимая выше дверь. — Слушаю вас, синьор Коломбо.
Трави погладил сиденье гоночного велосипеда. Потом, не оборачиваясь, сказал:
— По правде говоря, синьор Онья, я не за этим пришел.
Онья разочарованно вскинул голову.
— Вот как! — пробормотал он. — Зачем же вы пожаловали?
Трави повернулся к нему и, не выходя из темного угла, ответил:
— Вы меня знаете, хотя и не подозреваете об этом.
В конце вымощенного булыжником переулка, круто карабкавшегося вдоль отвесных стен старой части Бергамо, возвышался башнеобразный домик учителя Перего. Переселившись сюда после смерти родителей в 1913 году, он сразу осведомился у опытного каменщика, насколько прочен фундамент. «Вы часом не турбину желаете тут поместить?» — спросил тот с добродушным ехидством. «Нет, библиотеку». — «Тогда не волнуйтесь. Простоит до конца вашей жизни».
Но когда через одиннадцать лет Перего вновь задал ему тот же вопрос, мастер не нашел что сказать, оказавшись в комнате со стеллажами, которые не только покрывали все стены, но громоздились посередине до самого потолка. Даже днем в доме приходилось зажигать электричество, ибо из-за великого множества книг свет еле просачивался сквозь окна. Каменщик потопал ногами по полу, прислушался к отзвуку и спросил учителя: «Вы и дальше намерены покупать книги?» — «Конечно». — «Тогда дело швах, — сказал мастер, переминаясь с ноги на ногу и комкая в руках берет, запачканный известью. — Разве можно наваливать столько книг?» — «А как же быть?» — «Давайте посмотрим другие помещения». Они прошли в гостиную, кабинет, спальню: повсюду были книги — на этажерках, на полках, в нишах. «А подпол?»- «Там уже нет места».
Тут мастер развел руками: «Эта задача мне не по силам, решайте ее сами». — «Но как?» — «Не покупайте больше книг». — «Но это невозможно», — возразил с мрачной решимостью учитель. Собеседник посмотрел на него и неожиданно смягчился: «А нет ли у вас наружного помещения?» — «Да, площадка на крыше». — «Пойдемте туда». Наверху, прислонившись к бортику ограды и глядя на освещенную солнцем зеленую равнину, простиравшуюся до самого Милана, он предложил: «А если навесить тут крышу?» — «Каким образом?»- «Пристроить стены. Тогда у вас появится новое место для книг. Что-то вроде оранжереи». Учитель не скрывал охватившего его волнения: «А температура?» — «Смотря по погоде, — ответил каменщик. — Вам же здесь не жить, а книги будут в укрытии».
Так площадка превратилась в висячую библиотеку, и снизу, с улицы, через большое, почти всегда закрытое окно видны были бесконечные книжные шкафы. Учитель часто таскал наверх новые книги и, раздвигая ряды прежних, на глазок примерял, сколько еще остается места. Он подсчитал, что хватит еще лет на семь. Что будет потом, он не знал. Перестраивать дом было невозможно. В этом вопросе мастер был непреклонен, и его предупреждения звучали как угроза. Но и отказаться от покупки книг учитель был не в силах. Поэтому будущее представлялось ему двумя сходящимися дорогами: в месте их слияния его ждала смерть. Но это была тихая кончина, сдача позиций перед лицом неизбежного. Наступление роковой минуты можно было еще оттянуть отказом от части книг или увеличением числа полок. Но лишь на месяц-другой.
Когда, очнувшись от печальных дум, Перего бросал взгляд на шкафы, вылезшие на крышу, он чувствовал, что ему надо переменить образ жизни. Тогда он прислонялся лбом к стеклу, и взор его, затуманенный слезами, падал на скаты крыш, улицы, кипарисы, людей, приветствовавших друг друга при встрече. Часами стоял он неподвижно, пока не проходило смятение, оставляя после себя странное чувство опустошенности и жалости к самому себе. Тогда он открывал окно и старался глубже вдохнуть холодный вечерний воздух. И если прохожим случалось в это время поднять глаза кверху, они видели, как из башенки высовывался человек и смотрел вдаль, словно сторож на маяке.
Был один вопрос, которого Перего, подобно любому обладателю множества книг, редко удавалось избежать. Вопрос этот казался ему не самым ярким, но весьма тревожным показателем всеобщей деградации. «Неужели вы прочитали все эти книги?» — спрашивали его.
Он пытался отвечать по-разному, хотя и понимал, что самое лучшее было бы — просто пожать плечами. Вопреки очевидности и рискуя прослыть безумцем, он пробовал отвечать утвердительно. Собеседники, как правило, застывали в изумлении, а самые неискушенные, в душе которых сомнение боролось с восхищением, продолжали допытываться: «Так-таки все?»- и на повторенное с вызовом «да» качали головами.
Другим он пытался внушить, что книги — это не скоропортящееся блюдо, которое нужно съесть сразу, а запас на черный день, отрада в холодные зимние дни и дождливую летнюю пору. Радость ожидания, твердил он, не менее сильна, чем радость обладания, и уж во всяком случае намного продолжительней. При этих словах на него смотрели с той снисходительностью, с которой мы смотрим на чудаков, страдающих менее серьезными, чем мы, недостатками.
Иной раз он сравнивал свое отношение к книгам с любовью к женщине. Многие считают, утверждал он, что есть только один способ обладания — так называемое «полное обладание». Но это плод бедной фантазии и, возможно, заблуждение. Что такое обладание? Его путают с вырвавшимся в экстазе «да» вопреки множеству затаенных в душе «нет». Но существуют способы более долговечного обладания. Основанное на сомнении, оно отличается большей трепетностью и утонченностью, а питаемое ненавистью — большим постоянством и затаенностью. И к тому же разве обладание так уж важно? Он вспомнил испытанное им стеснение, когда учительница физкультуры, работавшая вместе с ним в лицее Пасколи, впервые предложила ему свое тело в кабинете физики. Некстати повторяя «я твоя», она лишила его всякой возможности принять столь лестное предложение. А что значило обладать книгой? Прочитать ее от корки до корки? А не лучше ли перелистать немногие интересные для тебя страницы, предоставив другие более сведущим ценителям? Некоторые действительно считали чтение (а также любовь) испытанием на терпение и не отступали до тех пор, пока с тоской и натугой не доводили его до конца, выдавая таким образом цель, которой задавались с самого начала.
Другие посетители, напротив, дружески подмигивали и сразу заговаривали о страсти к «коллекционированию». Удовлетворение, которое они при этом испытывали, — большинству людей знакома радость, приносимая удачно найденным после долгих поисков определением, — заставляло его отказываться от всякой попытки развеять их заблуждения.
В лучшем случае он старался не давать пищу новым. Не гонялся, например, за редкими или исчезнувшими с прилавка книгами, лишь сетовал, почему их не переиздают. Из его слов можно было понять, что существует разница между ним и его другом, который, показывая принадлежавшие ему гравюры, хвастается тем, что их тираж не превышает ста экземпляров, ибо доски, с которых они печатались, уничтожены для повышения цены. Перего не мог видеть эти гравюры без чувства смутного отвращения: ему все время мерещилось, как печатники крушат о землю изготовленные ими же доски.
Его привлекали лишь книги, которые рано или поздно он надеялся прочесть на свободе. И каждая из них казалась ему путешествием в фантастический мир — в страну Гесперид и яблонь с золотыми яблоками, сверкающими в закатных лучах; в далекий Лондон с проносящейся по булыжной мостовой, вдоль домов и вывесок, коляской Пиквика; в безбрежный океан Мелвилла с марсовым, ныряющим с мачты жарким, удушливым днем. Образы эти, как бы ставшие частью его жизненного опыта, превращались в воспоминания: это он мальчишкой перелезал в лунные ночи через забор кладбища в «Мадам Бовари» или юношей выходил жарким вечером на улицы Петербурга, помышляя об убийстве старушки. Он переносился в иные века, в иные страны — в тенистую и прохладную долину Фемпе или в примостившиеся на вершинах холмов средневековые городки, убиравшие к вечеру подъемные мосты и таившие в себе целый мир полутемных улочек, наполненных гомоном их обитателей.
В книгах не только заключался смысл его жизни — сам акт их приобретения связан был с глубочайшими переживаниями, словно, приобретая книгу, он необъяснимым образом угадывал ее содержание, незримо проникал на ее страницы; и это отчасти компенсировало трагическую невозможность поглотить целую библиотеку, стать вместилищем вселенной. В самом деле, ему удавалось побывать не во всех этих мирах, а лишь в некоторых, к другим он едва приближался, трепетно перелистывая тома, лаская их корешки, слегка прикасаясь к ним пальцами.
Знакомый врач не преминул поставить диагноз его страсти, заявив, что, по его мнению, Перего переносит на книги половое влечение. Такой взгляд на вещи показался учителю лестным и не менее правдоподобным, чем другой, пришедший ему вскорости на ум и заключавшийся в том, что он переносит на женщин любовь к книгам. Когда же ему возражали, говоря, что книги — это не что иное, как суррогат других удовольствий, он признавался, что заменяемые ими радости вызывают у него непреодолимую скуку. К тому же само слово «радости» казалось ему уже неуместным: он пережил любовные порывы в двадцать лет, испытал наслаждения, доступные людям тридцатилетнего и сорокалетнего возраста. Позднее составил себе представление и о том, что привлекает человека в пятьдесят лет. В пятьдесят шесть он чувствовал себя уже усталым и пс крайней мере мысленно решил отказаться от новых услад. Из любовниц с ним осталась лишь последняя — заместительница директора лицея. Это была крупная, монументальная женщина, на которую нужно было взгромождаться, как на лодку. Она обладала редкой, но важной для него добродетелью: никогда ни на что не жаловалась и ни в чем не упрекала, не считала его ничем себе обязанным и не предъявляла никаких требований. Она охотно внимала ему, не проявляя особой заинтересованности, а в ее поведении было какое-то изначальное знание, безошибочная интуиция животного. Инертностью и одновременно целеустремленностью своих движений она почему-то напоминала кашалота. Он многому научился, наблюдая за тем, как она хранит молчание, как, закрыв глаза, погружается в глубокий сон, как неохотно пробуждается к жизни.
Устав от прописных истин и отчаянной лжи, рядом с ней он испытывал такое же чувство покоя, каким наслаждался в двадцать лет, когда, будучи офицером-кавалеристом, засыпал, накрывшись попоной, возле огромной кобылицы. Он признался как-то в этом своей любовнице после долгих ребяческих колебаний, а она с улыбкой выслушала это признание, никак не отреагировав, лежа в своей привычно неподвижной позе. Она была по горло сыта бурными отношениями, которые подвергли суровым испытаниям ее способность обольщаться иллюзиями и привели к преждевременной дряхлости ее супруга. Среди ее любовников Перего давал ей не больше других, зато обманывал меньше. А это с возрастом кое-что значило. Она чутьем понимала, что «кое-что» ближе к истине, чем «все» или «ничего». И когда однажды она намекнула ему сквозь слезы на это, то и он не обиделся, не рассердился, не прикинулся равнодушным. Напротив, сам не зная почему, он пробормотал «дорогая» и погладил ее по голове. Она была ему благодарна.
Этот случай их сблизил еще сильней. Когда в то утро учитель проснулся среди книжных полок рядом с громадным, теплым, как печь, телом, ему показалось в предрассветной мгле, что близость к смерти уже не так пугает его и он сможет без страха шагнуть в небытие.
Склонившись над источенной жучками кафедрой и положив руки перед собой, Перего исподлобья оглядел класс. Предстоял урок повторения. Хронометр был уже наготове — в правом углу. Отодвинув чуть в сторону журнал, Перего извлек из кармана вечное перо и положил его слева.
Всякий раз ему приходилось совершать эти маленькие приготовления, чтобы побороть в себе робость. Он чувствовал себя актером, у которого перед выходом на сцену трясутся поджилки от глупого, но необоримого страха, что роль вылетела из головы. Боясь понести отсебятину, он чувствовал, что почва уходит из-под ног, и явственно сознавал всю ограниченность своих знаний. Лишь после длительной паузы, во время которой он с трудом удерживался от желания сорваться с места и убежать, ему удавалось взять себя в руки и обратиться к ученикам, не сводившим с него глаз:
— Начнем с рефренов эпического цикла.
В этот момент в дверь осторожно постучали.
— Войдите! — крикнул Перего.
Приблизившись к кафедре, служительница шепнула ему на ухо:
— Какой-то человек хочет с вами поговорить.
— Он не назвал себя?
— Нет, но сказал, что вы его ждете.
— Жду? — изумился Перего. — Это мужчина или дама?
— Мужчина.
Нахмурившись, Перего поднялся и, снисходительно разрешив ученикам оставаться на местах, направился к двери.
Однако в коридоре никого не было. Перего вышел на лестницу и, заглянув в пролет, увидел, что по перилам, этажом ниже, скользит чья-то рука. Он ускорил шаг и, спустившись на следующую площадку, воскликнул:
— Карло!
Антонио обернулся.
Перего бросился к нему с распростертыми объятиями.
— Сколько лет, сколько зим! — вскричал учитель, прижимая друга к груди. — Какими судьбами?
— Я тебе все объясню, — ответил Антонио, обнимая его и затем отстраняясь. — Мне надо с тобой поговорить, но не в школе.
— Сейчас?
— Да, если можно.
Перего заколебался:
— У меня как раз идет урок.
На мгновение он задумался:
— Знаешь, что сделаем? Подожди меня в баре на углу слева. Я на минуту поднимусь и предупрежу класс. Как ты думаешь, сколько времени займет наш разговор?
— Меньше часа.
Перего закусил губу.
— Хорошо. Тогда пойдем ко мне, а я попрошу меня заменить.
Посмотрев Антонио в лицо, он успокоил его:
— Ничего, ничего, нас всех скоро заменят.
Когда они вышли к собору на площади — розовый мрамор собора контрастировал с развевающимися на ветру пестрыми полотнищами кафе, — Антонио, заслонив лицо ладонью, спросил:
— Ты все еще живешь в своей башне?
— Да, ее видно отсюда, — ответил Перего, указывая на застекленную пристройку на крыше, поблескивающую среди темных кровель на холме.
Они углубились в затененную и прохладную узкую улочку, потом свернули в переулок, круто поднимавшийся вдоль крепостной стены. В прозрачном воздухе долина казалась совсем близкой, а Брембо — узкой лентой, вьющейся по каменистому ложу. Запряженные волами повозки медленно тянулись по дороге, пролегающей среди рядов шелковиц, полей и разбросанных там и сям домишек.
— Вот мы и пришли, — сказал Перего, открывая калитку и поднимаясь по крутым ступенькам.
Дорожка к дому шла через заржавленные шпалеры, увитые высохшими виноградными лозами. У входа стояло несколько железных скамеек.
Они вошли в полутемную прихожую, стены которой были сплошь заставлены книгами.
— Ты не чувствуешь себя на осадном положении? — спросил Антонио, остановившись посреди прихожей и указывая на книжные шкафы.
— Нет, — ответил Перего, зажигая свет. — Осаждают люди, а не книги.
— Но книги — тоже создание человека, — возразил Антонио, тщетно ища, куда бы повесить куртку.
— Что верно, то верно, — согласился Перего, вешая ее на малюсенький крючок. — Но только в лучшем его проявлении. Не так ли?
Антонио вошел в гостиную.
— Конечно, тебе хотелось бы, чтобы все были борцами, — добавил Перего. — Я знаю, ты выбрал иной путь.
Антонио рассматривал выстроившиеся вдоль стен застекленные шкафы, полузашторенные окна. Луч света, пересекавший пол, падал на ряды книг в шкафу перед ним.
— А этот без стекол.
— Да, единственный, — ответил огорченно Перего. — Но теперь их можно не вставлять: ущерба не возместишь.
Он вынул из шкафа книгу в кожаном переплете. Золотыми буквами на корешке было написано: Анджело Де Губернатис. «Язык цветов, или Легенды растительного мира».
— Главный враг книг — это пыль.
Он провел указательным пальцем по обрезу:
— Видишь, до чего черно?
Тут он так сильно хлопнул рукой по обложке, что Антонио невольно вздрогнул, а в воздух поднялся клуб пыли.
— Ничего не поделаешь, — промолвил Перего.
— С книгами или с самим собой? — спросил Антонио, делая шаг назад.
— С тем и с другим.
Он поставил книгу на место.
— Но поговорим о тебе, — сказал Перего, положив Антонио руку на плечо. — Сколько лет мы не виделись?
— Шесть или семь, я думаю.
— Ты женился?
— Нет. А ты?
— Я тоже, — сказал Перего, усаживая друга на диван рядом с собой. — Я всегда боялся остаться еще в большем одиночестве. А ты все политикой занимаешься? Когда-то ты был социалистом.
Антонио смешался:
— Да, допустим. Но, ты знаешь, идеи, по счастью, меняются, эволюционируют.
— Значит, ты поправел.
— Как раз наоборот. Во всяком случае, мне не хотелось бы говорить об этом.
— У тебя, наверное, полно забот?
— Хватает. Кстати, не говори никому о нашей встрече.
— Разумеется.
— Ты меня не видел. Ладно?
— Ладно, — согласился не очень охотно Перего.
— Тебе в любом случае ничего не грозит, — продолжал вполголоса Антонио. — Я хотел бы лишь получить от тебя небольшую информацию. Речь идет об одном преподавателе. Ты его знаешь. Это твой коллега.
Перего вздрогнул:
— Лози?
— Да, Лози. Как ты догадался?
— О, это нетрудно! — воскликнул Перего, откидываясь на валик. — Он попал под суд, а затем в тюрьму. Но почему он тебя интересует?
Антонио помолчал.
— Извини, но я предпочел бы не отвечать. Не потому, что не доверяю тебе.
— Все-таки не доверяешь.
— Нет, постарайся меня понять, — твердо сказал Антонио. — Дело это весьма щекотливое.
Перего пожал плечами.
— Ладно, — ответил он. — Согласен.
Помолчав немного, добавил:
— Боюсь, однако, что не смогу быть тебе полезным.
— Почему?
— Потому что мало о нем знаю. Он был очень скрытен.
Антонио кивнул головой.
— Вы не дружили?
— Нет, с ним невозможно было дружить. Любезен он был со всеми, но никому не доверял.
— Из осторожности?
— Не только поэтому, — возразил, бледнея, Перего. — Скорей из презрения. Он не считался с нами совсем. Иногда вместо ответа улыбался. В школе он вел себя так, словно его случайно туда занесло. Не знаю, ясно ли говорю?
— По-моему, да.
— Он участвовал в педсовете, принимал экзамены, — продолжал Перего. — Но скорее как посторонний наблюдатель.
— У тебя душа к нему не лежала?
— Да, потому что нас он не замечал. Ты понимаешь, что значит не замечать окружающих? Для него мы не существовали, он как бы отказывал нам в праве на существование. Ты думаешь, я преувеличиваю, но, поверишь ли, для меня только сейчас что-то проясняется.
Он подошел к окну и раздвинул шторы, чтобы пропустить побольше света.
Возвращаясь к дивану, добавил:
— Я заметил, что веду себя с ним как-то странно. Ты ведь знаешь, перед некоторыми людьми изо всех сил стараешься показать себя с лучшей стороны.
— Да.
— Так вот, с ним, наоборот, я был гадок сам себе. Даже если он молчал, улыбался и только слушал, ты в конце концов говорил то, что говорить не собирался.
— Чем, по-твоему, это объяснить?
— Понятия не имею, — сказал, присаживаясь, Перего. — Может, хотелось его чем-то привлечь и приходилось подлаживаться под него.
— И это помогало?
— Нет! — воскликнул Перего. — Он не вылезал из своей скорлупы и только насмешливо наблюдал за тобой. А это унизительно, понимаешь? Он играл с тобой, как кошка с мышкой.
Учитель отер рукой лоб.
— Лози, казалось, подавлял своим превосходством в чем-то, — добавил он, понизив голос, — Приходится в этом признаться, хотя и не хочется, потому что в общем-то я его презирал, понимал, что его невозмутимость притворна, просто он умел сдерживать эмоции. Но, может быть, его превосходство и заключалось в этом.
Не поднимая глаз, Перего продолжал:
— Ученики относились к нему так же. Никто его не любил. Все чувствовали между ним и собой барьер, через который никому не удавалось перешагнуть.
Он откинул голову на спинку дивана.
— Не знаю, интересно ли тебе все это.
— Да, очень.
— Мы не знали даже, что он занимается политикой. Узнали только на суде. С нами об этом он никогда не говорил.
— Вот как?!
— Тебя это удивляет? — спросил Перего. — Мы ничего не знали о его личной жизни. Разве что ему нравились азартные игры. Похоже, играл он по-крупному. Никто не знает, чем он расплачивался.
— Это тоже интересно, — заметил Антонио.
— Потом скажешь, к чему тебе эти подробности. Верней, не скажешь, — поправился Перего, — но неважно.
Он на минуту умолк.
— Но, может, лучше не копаться в этих вещах. От такого типа можно ожидать все что угодно.
Антонио не проронил ни слова. Перего продолжал:
— Не знаю, причинил ли он тебе зло. Но если ты ждешь от него подвоха, готовься к худшему.
Антонио поднял голову:
— Ты относишься к нему враждебно.
Перего обернулся к нему:
— Ты прав, этим все сказано.
Поздно вечером у подъезда дома № 27 по улице Меравильи, на пустынном тротуаре стоял Мариано и, подняв лицо к фонарю, названивал доктору Бербенни.
Из освещенного окна дома напротив доносилась увертюра к «Травиате». Мариано позвонил еще раз. Где-то над головой заскрипели жалюзи, и какой-то бородач с круглым, широким лицом гаркнул баритоном:
— Да иду же, черт побери! Это вы, доктор?
— Да, извините, — смешался Мариано. — Я думал, вы не слышите.
— Сейчас иду.
Мариано зябко сунул руки в карманы и, переминаясь с ноги на ногу, огляделся вокруг. Однако не холод, а какое-то иное чувство, от которого он старался избавиться, заставляло его поеживаться и втягивать голову в плечи. Наконец в подъезде сверкнула полоска света, и на пороге, подняв приветственно руку, появился Бербенни, фигура которого чем-то напоминала библейского патриарха с иллюстраций Доре.
— Дорогой друг! — воскликнул Бербенни и распахнул объятия, словно собираясь заключить в них Мариано, но на самом деле не двигаясь с места. — Извините, что я принимаю вас так поздно, но день мой расписан до минуты.
С этими словами он широким жестом пригласил доктора в дом.
— Это вы должны извинить меня, — возразил Мариано, слегка поклонившись и бочком протискиваясь в дверь. — Я ни за что не стал бы утруждать вас своими делами.
— Не только вашими, — улыбнулся Бербенни, — а и нашей общей знакомой. Не так ли?
— Да, — пробормотал, краснея, Мариано.
— А значит, и моими.
С подчеркнутой любезностью Бербенни пропустил гостя в подъезд и повел его по лестнице.
— А не перейти ли нам на «ты»? — спросил он ни с того ни с сего, останавливаясь у коринфской капители, упиравшейся в площадку бельэтажа. — Думаю, что наша общая знакомая была бы этому только рада.
— Спасибо, — кивнул Мариано. — Для меня это большая честь.
— Ну вот еще! — возразил Бербенни, продолжая подниматься по лестнице. — Разве мы не коллеги? Я только старше, но ничем не лучше тебя.
— Ты отлично знаешь, что это не так, — ответил, слегка запыхавшись, Мариано.
Так они добрались до третьего этажа. Распахнутая дверь вела в прихожую с неоклассическими колоннами, поражавшую блеском зеркал и огнями светильников.
— Прошу, — торжественно провозгласил Бербенни, словно представляя Мариано ко двору.
Положение, достигнутое доктором Бербенни за сорок лет его карьеры, не нуждалось в каких-либо эпитетах. Это было «положение», и все. «При моем положении», — говорил он жене. А она, стоя как-то вечером у окна и глядя на него глазами, еще не утратившими блеска, несмотря на морщинки в уголках, сказала: «Чего тебе еще требовать от жизни при твоем положении?» «Да ничего», — ответил он с печальной гордостью, как бы склоняясь перед очевидностью. Бербенни оставалось разве привыкать требовать все меньше и меньше и наконец вовсе ничего не требовать, уподобившись пациентам, которым ему приходилось закрывать после смерти глаза. Благодаря его «положению» жизнь представлялась доктору торжественным закатом, уже омраченным предвечерними тенями, но еще полными сияния и красок, тем закатом, которым он несколько лет назад наслаждался на океанском лайнере в компании одной молоденькой дипломантки. Когда-то он любил думать о прожитых годах, радуясь своему «положению», теперь же воспоминания рождали печальные мысли о том, что рано или поздно с ним придется проститься. Тогда он старался утешиться размышлениями о других, о тех, кто состарился, так и не достигнув «положения». Наблюдая из окна кабинета за пенсионерами, игравшими в бочче, он думал: как-то они себя чувствуют в своей безвестности? При встрече с кем-нибудь из сверстников он радовался различию в их «положении». Но однажды его собственный сын нанес ему тяжелый удар, заявив в ответ на призывы родных пойти по стопам отца, что не видит причин для радости в отцовском «положении». Бербенни пустился было в объяснения, но неловкость, которую он при этом испытывал, оказалась сильнее разочарования, и в конце концов он отказался от всяких попыток переубедить сына.
«Положение» заставило его платить многолетнюю дань мнимой дружбе, принимать бесконечное число обременительных приглашений, часто проводить время в компании врагов. После множества хвалебных речей и лицемерных комплиментов его тошнило от самого слова «искренность», навязшего в зубах. Однако речь шла о карьере, и другого выбора не оставалось. Он быстро понял, что самое ценное свойство врача не умение лечить, а умение нравиться. Это открытие умерило огорчение от печальной истины, открытой им гораздо раньше, когда он убедился в полной своей неспособности ставить правильный диагноз. Перед лицом противоречивых симптомов он терялся, как когда-то в школе на уроке алгебры. Не зная, где поставить плюс или минус, он тревожно заглядывал в лицо преподавательницы, пытаясь по ее глазам угадать ответ.
Он тяжело переживал неудачи в начале своей карьеры: менингит, спутанный с гриппом, закончившийся смертельным исходом через пятьдесят восемь часов, прободение язвы, принятое им за несварение желудка, — больной умер еще скорее, через тридцать два часа. Ошибки в диагнозе оказали ему ценную услугу, хотя и стоили жизни его пациентам. Они побудили его заняться той отраслью медицины, которую можно назвать профилактической. В те времена она еще только зарождалась, но в будущем ее ждала «зеленая улица»: она лечила несуществующие болезни у здоровых людей и занималась бесчисленными недомоганиями, свойственными зажиточной публике: потерей аппетита, ожирением, супружеской неудовлетворенностью, гнетущей тяжестью в желудке, особенно после еды, и виновником всех бед — нервным истощением, от которого лечили по-всякому: круизами по Средиземному морю, любовными развлечениями, светскими забавами, чтением, глубоким сном.
Эти способы лечения нужно было предлагать деликатно, перемежая разговор многозначительными паузами, загадочными полунамеками, проникновенными взглядами и сдержанными жестами. Все это в сочетании с задумчиво непроницаемым лицом эскулапа безотказно действовало на клиентов, особенно на женщин. Соответственно плата за лечение должна была быть достаточно высока, чтобы оправдать затраченные усилия. Если ему попадались настоящие больные — а такие тоже бывали, — он отсылал их в клиники на исследование или к своим друзьям-специалистам, трудившимся во славу его имени.
Не имея себе равных в искусстве говорить, ничего не сказав, намекать неизвестно на что, внушать надежду, не имея на то оснований, Бербенни становился тем энергичнее, чем больше оскудевала его мысль. Наука представлялась ему не полем деятельности, а бесполезно пройденным этапом. Опыт способствовал лишь росту сомнений и колебаний. А его неверие в возможность установления точных причин заболевания и применения эффективных способов лечения усиливалось вместе с успехом, который ему обеспечивал его скептицизм. Дело кончилось тем, что он укрепился в мысли, будто сомнение во всем и есть наука, а это позволяло ему слыть, в том числе и среди коллег, если не мудрецом, то по крайней мере человеком с головой.
Он был убежден, что всякий авторитет основан на самоуверенности, и потому действовал подобно тем политическим деятелям, которые верят в собственную непогрешимость, как если бы она действительно была им свойственна, и на этом неуловимом «как если бы» строят свою карьеру и успех.
Перешагнув через порог кабинета, Мариано оказался в квадратном склепе со стенами из орехового дерева и люстрой богемского хрусталя посреди лепного потолка. У письменного стола с колоннообразными ножками возвышалось, подобно трону, кресло, над которым висели два овальных портрета, наклоненных друг к другу. Один из них изображал молодую особу в накрахмаленном чепце, обрамлявшем томное лицо, другой — усатого мужчину, хмурого и волевого, с жестким воротничком.
— Предки, — повел рукой в их сторону Бербенни, словно экскурсовод в картинной галерее. — Садись.
Он показал на кожаное кресло, и Мариано присел на краешек сиденья. Бербенни тем временем уселся в другое кресло. Стенные часы с золотым циферблатом принялись громко и мелодично отбивать время. Подождав, когда они умолкнут, Бербенни сказал, сплетая пальцы рук:
— Итак, если не ошибаюсь, у тебя возникли кое-какие осложнения.
Он впился в него покровительственно-испытующим взглядом. Мариано поежился:
— Не знаю, что она вам, верней, тебе говорила.
Бербенни прервал его жестом руки:
— Ничего не говорила. Сказала только, что ты кроткий, беззащитный человек, которому приходится жить среди волков.
Мариано чуть заметно усмехнулся.
— Она всегда преувеличивает, — нерешительно сказал он. — Я всего лишь оказал дружескую услугу.
— Минутку, — властно прервал его Бербенни. — Начнем по порядку. Сначала дело, потом комментарии.
Мариано чувствовал себя как на экзамене.
— Дело в том, — ответил он, — что у меня есть друг-коммунист.
— Вот как! — воскликнул Бербенни. — Совсем ни к чему иметь друзей среди коммунистов, особенно в такие времена.
— Ты ведь знаешь, — Мариано попытался изобразить на устах улыбку, — друзей, как и родителей, не выбирают.
— Как? — Бербенни уперся руками в стол и подался вперед. — Я бы сказал наоборот!
— Конечно, — спасовал Мариано. — Но я имел в виду школьных друзей. Они остаются друзьями на всю жизнь.
— Ага, понимаю, — согласился Бербенни. — Хотя лично я порвал почти со всеми. Что у меня общего с ними?
Казалось, он ждет ответа от Мариано, но тот промолчал.
— Во всяком случае, оставим этот академический разговор. Я отлично знаю, что некоторые друзья — это сущее наказание. Так же как и женщины.
Он подмигнул Мариано с заговорщицким видом и добавил:
— Но без последних не обойдешься, верно? Даже с возрастом.
Помолчав, Бербенни сказал:
— Сколько раз я собирался покончить с этим! Как Марк Твен с курением. Нет ничего легче, говаривал он, чем бросить курить; я сам бросал раз тридцать.
Он открыл коробку с сигарами, стоявшую под лампой на столе.
— С другой стороны, зачем бросать? — продолжал он. — Какая жизнь без любви?
— Действительно, — промямлил Мариано.
— Женщины — это соль жизни, правда?
— Да, — в замешательстве поддакнул Мариано. — Хотя, может, и не единственная.
— Как? Ты меня разочаровываешь, старик! — воскликнул Бербенни. — Что еще может с ними сравниться?
Мариано чувствовал себя не в своей тарелке.
— Ты мне позволишь называть вещи своими именами? — продолжал Бербенни. — Разница в возрасте между нами дает право на откровенность.
— Конечно.
— Вернемся, однако, к твоим затруднениям.
Бербенни извлек из коробки толстую сигару и поднес ее к носу.
— Так, говоришь, у тебя есть друг-коммунист.
— Да, — ответил со вздохом Мариано, сжимая ручки кресла. — Школьный товарищ, с которым я время от времени виделся. У нас у обоих страсть к охоте.
Бербенни кивнул головой:
— Пока не вижу ничего плохого.
— Во всяком случае, я не разделяю его политических убеждений. Это, надеюсь, понятно.
— Ну, разумеется, дорогой! Не стоило об этом и упоминать. Иначе мы не могли бы быть друзьями.
— Да, — пробормотал Мариано, снова сконфузившись. Он собрался было продолжать, но в замешательстве посмотрел на Бербенни.
— Хорошо, — снисходительно прервал тот Мариано. — Так дело дальше не пойдет. Посмотрим, что у нас получается. У тебя есть друг-коммунист, которого ты не выбирал. Он как бы перешел к тебе по наследству.
— Да, — благодарно посмотрел на него Мариано. — Но я хожу с ним на охоту.
— Тем не менее ты ходишь с ним на охоту, — профессиональным тоном протянул Бербенни. — И этому другу-коммунисту ты сделал какое-то одолжение.
— Да, — изумленно воззрился на него Мариано. — Откуда ты знаешь?
— То-то и оно, что не знаю.
— Это она тебе сказала?
— Никто ничего мне не говорил. Ты сам все выкладываешь.
— Я?
— Да, — кивнул Бербенни. — Согласись, мне не впервые приходится иметь дело с застенчивыми клиентами.
Вынув из ящика щипчики, он ловким движением откусил кончик сигары.
— Пойми, что может означать в наше время ссылка на друга-коммуниста? Что он запутался в своих делах и обратился к тебе за помощью. Ведь так?
Мариано опустил голову.
— Более или менее.
— А ты ему помог.
— Да.
— Гм, — хмыкнул Бербенни, откидываясь на спинку кресла. — Ну и что?
— Боюсь, как бы теперь не запутаться самому.
— Что-нибудь уже пронюхали?
— Пока нет.
— Ну, тогда легче! — Бербенни зажег сигару, и на секунду лицо его заволокло дымом. — Пока что ты просто боишься?
— Да.
— Но ведь страхом жив человек! Иногда, старик, от него можно и загнуться, говорит мой друг-кардиолог, но обычно все обходится легким испугом. Не веришь?
Мариано с изумлением внимал ему.
— Человек — это кладезь всяческих страхов. — Бербенни положил сигару на край пепельницы. — С одним он справляется, а десяток остается при нем. И такой человек считается храбрецом. Представь себе, что творится с другими.
Отодвинувшись от стола, он закинул ногу на ногу.
— Извини за отступления, но я иначе не могу. Хотя, как знать, может, в них вся суть.
Взглянув на Мариано, который слушал его положив руки на колени, он добавил:
— Хорошо, вернемся к твоим проблемам. О тебе еще не пронюхали, но это может случиться. Солидную услугу оказал ты своему другу?
— Думаю, что да.
— Дело прошлое или все еще продолжается?
— Еще продолжается.
— Поэтому-то ты и сидишь как на иголках? — с любопытством посмотрел на него Бербенни. — Извини, что я хожу вокруг да около, но она мне сказала, что ты предпочел бы пока не входить в подробности.
— Верно, — стушевался Мариано.
— У меня такое впечатление, будто я обследую больного, который не желает признаться в своей болезни.
Бербенни отправил обратно в рот сигару, но та успела потухнуть.
— Впрочем, я к этому уже привык. Первый признак старости — привычка ничему не удивляться. Итак, в чем же ты повинен? Это по крайней мере ты можешь сказать?
— В укрывательстве.
— А, — вздохнул Бербенни, — наконец-то!
Он снова зажег сигару и, втянув щеки внутрь, сделал глубокую затяжку.
— Хранение бумаг?
— Нет.
— Укрывательство людей, вещей?
— Людей. Короче говоря, — признался наконец Мариано с усталым видом, — дело заключается в следующем: я предоставил кров человеку, сбежавшему из тюрьмы.
— У себя дома?
— Нет, за городом, в Альяте.
— Политическому?
— Да.
— За что его посадили?
— Не знаю.
— Какой ему дали срок?
— Не знаю, — уныло повторил Мариано.
Бербенни развел руками:
— Но это чудовищно! Просто чудовищно! Такой человек, как вы, и такая неосторожность!
Мариано горько усмехнулся:
— Теперь ты перешел на «вы»?
— Извини, пожалуйста! Но это неслыханно! И надолго он к тебе?
— На недельку, думаю.
— Думаешь? Но ты понимаешь, что ты делаешь? Попасться на удочку к красным! Тебе, уважаемому специалисту, человеку с твоим положением! — Бербенни вздохнул. — Подумать только! Если бы такое случилось со мной и под угрозой оказалось бы мое положение… Да я ни за что не пошел бы на это, даже ради самого лучшего друга. Черт возьми, всему есть предел, даже добрым чувствам.
Мариано слушал его с низко опущенной головой.
— Впрочем, что же я так расшумелся? Ты ведь, бедняжка, действовал из благороднейших побуждений, из чувства дружбы, а что может быть святее этого.
Бербенни развел руками.
— Подумаем лучше, как выйти из положения, — сбавил он тон. — У тебя нет заслуг перед фашизмом?
— Нет.
— Ты никогда не имел дела с политикой?
— Никогда.
— Надо же было ввязаться именно сейчас! — Бербенни устремил взгляд в потолок. — Ладно. Вернемся к нашей проблеме. Я кое-что могу сделать, если тебя, не дай бог, застукают.
Он встал с кресла. Мариано не сводил с него тревожного взгляда.
— Да, — спокойно продолжал Бербенни. — Среди моих пациентов есть видные люди.
Он снова сел в кресло и закончил:
— Люди, которые могут помочь тебе одним телефонным звонком.
— Вот как!
— Разумеется, на определенных условиях. — Бербенни откинулся на спинку. — Главное — держать язык за зубами и не торопиться. И помни, ты ничего не знаешь.
— Как это?
— У тебя и в мыслях не было укрывать какого-то беглого. Одолжил ключи от дома другу, и все тут.
Мариано недоверчиво смотрел на него.
— Главное — все отрицать, — продолжал Бербенни. — Как в любовных делах — несмотря на очевидность. Только при этом условии можно чего-то добиться.
— А чего нужно добиваться?
— Пока ничего. Пусть этот кошмар кончится сам по себе.
А в случае осложнений немедленно дай мне знать.
Мариано не сводил глаз с его лица.
— Я тогда позвоню кому надо, — добавил Бербенни. — И скажу, что ты абсолютно ничего не знал о происходящем.
Он поднял кверху палец:
— Повторяю: абсолютно ничего не знал.
Он строго на него посмотрел:
— И от сказанного не отступай, договорились? Лучше безудержное вранье, чем полупризнание. Это давно доказано.
Мариано доверчиво потянулся к собеседнику:
— И я могу быть спокоен?
Бербенни вскинул на него глаза:
— Этого я бы не сказал. Ты напоминаешь мне больных, которые хотят быть уверенными в выздоровлении. А ты знаешь, что врач может быть уверенным только в одном…
Мариано кивнул головой.
— Все же можешь рассчитывать на меня, — продолжал Бербенни. — Постараемся сразу вмешаться, чтобы ты не слишком рисковал…
— Спасибо, — пробормотал Мариано.
Бербенни отмахнулся от него.
— Прошу тебя, — сказал он.
Бросив взгляд на часы, он поднялся с дивана:
— Хорошо бы еще поболтать, но уже поздно. Ты не возражаешь, если мы расстанемся, по крайней мере сейчас?
Мариано тоже поднялся.
— Конечно, извини, из-за меня ты потерял столько времени.
— Вовсе не потерял, — великодушно изрек Бербенни.
Мариано направился к выходу, осторожно ступая по ковровым дорожкам между китайскими вазами и гипсовыми статуями.
У двери он хотел попрощаться с Бербенни, но тот сказал:
— Я тебя провожу, черт возьми.
Они спустились по мраморной лестнице и подошли к наружной двери. Здесь Мариано, собравшись с духом, снова пролепетал было слова благодарности, но Бербенни, схватив его за руки, прервал:
— Никаких спасибо. Долг друзей — помогать друг другу, и ты доказал это своим прекрасным, но безрассудным поступком. А пока прощай.
— Огромное спасибо, — пробормотал Мариано. — Не знаю, как тебя благодарить.
— Не за что. Спокойной ночи.
Выглянув за дверь, он кивнул на небо:
— Видал, сколько звезд?
— Ага, — сказал Мариано, поднимая голову кверху. — Замечательно.
Бербенни воспользовался паузой, чтобы затворить дверь.
— Спокойной ночи, — повторил он.
А Мариано так и остался стоять с запрокинутой головой, не зная, то ли протянуть Бербенни руку и еще раз поблагодарить или сделать вид, будто любуется Млечным Путем, сиявшим на темном небе.
С площадки у главной башни замка Сфорца, залитой лучами послеполуденного солнца, Трави увидел, как Эмилио сошел с трамвая на бульваре Каироли и стал подниматься на небольшой холм, ведущий к подъемному мосту.
Выйдя из тени, Трави подал ему знак. Эмилио чуть заметно махнул рукой и в нескольких метрах от входной арки присоединился к нему.
— Куда пойдем?
— Давай прогуляемся, — предложил Трави, направляясь к воротам замка.
Пройдя через арку, они вышли в прямоугольный двор, окруженный крытой галереей. Пока они его пересекали, Трави спросил, обернувшись к Эмилио:
— Что-нибудь удалось узнать?
— Нет. Но у меня нет сомнений.
На минутку он замолк, так как пришлось обогнуть парочку, застывшую посреди двора.
— Он предает нас, — добавил он немного погодя.
Трави шел, опустив голову.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую.
Они прошли через вторую арку и оказались в узком проходе между двумя высокими стенами.
— Он не раскололся?
— Нет. С ним говорил я. В открытую.
— Зря, — пробормотал Трави. — Ты ему грозил?
— Конечно.
— А он?
— И бровью не повел! — воскликнул Эмилио. — Сказал, что этого ожидал и был готов к разговору. Сказал, что он нас понимает.
Они прошли подъемный мост, перекинутый через ров замка.
— Для шпиона это, однако, странно, — сказал Трави. — Он должен был бы притвориться возмущенным.
— Правильно. Я тоже так думал. Но потом он выкинул одну штуку, которая подтвердила мои подозрения.
Он замедлил шаг. Перед ними была площадь, поднимавшаяся к парку.
— Сегодня ночью он потребовал покончить со всем раз и навсегда. Убить его немедленно.
Трави уставился на собеседника:
— Ну и что?
— Только шпион может так говорить. Поверь, я чувствовал, что он врет. Я почти докопался до истины, но прижать его к стенке все-таки не удалось.
Трави прищурил глаза:
— И все же этого недостаточно.
— Как? И это ты мне говоришь! — воскликнул Эмилио. — Скажи еще, что теперь у тебя другие сведения и что ты изменил свое мнение.
— Я не изменил его, — пожал Трави плечами. — Просто в прошлый раз ты не так меня понял. У меня были кое-какие подозрения, но не больше.
Эмилио недоверчиво взглянул на него:
— Мне казалось совсем наоборот.
— Казалось, потому что трудно принять сразу две гипотезы, не отдав предпочтения какой-нибудь из них. Но у меня нет уверенности.
Войдя в ворота, они стали спускаться по тенистой аллее к центральной части парка.
— Ладно. — Эмилио отер платком лоб. — На всякий случай я сделал вид, что верю ему. А вы что-нибудь обнаружили?
— Только не улики.
— Забудьте вы об уликах, — воскликнул Эмилио. — Глупо надеяться, что такой тип позволит схватить себя за руку. Он слишком хитер и ловок. Он сам улика, понимаешь?
Трави слушал его понуро.
— Он не наш, — продолжал Эмилио. — Я это нутром чую.
— Раньше ты чуял иное.
— Неправда, я просто об этом не думал. Но стоило тебе заронить сомнение, как все стало на свое место. Я верю своей интуиции.
— А Онья своей.
— А он что говорит?
— Что мы с ума сошли.
Они подошли к фонтану перед спуском к площадке.
— Он исключает возможность двойной игры, — продолжал Трави. — Только чудовище может так поступать.
— Разве они перевелись на свете?
— Не в этом дело — он слишком давно его знает.
— Да при чем тут это? — воскликнул Эмилио. — Можно же всю жизнь прожить с человеком, который тебя предает. А больше он ничего не говорил о Лози?
— Говорил, но все это бабушка надвое сказала. Нам самим придется все взвешивать.
Они пошли дальше по пустынной аллее к арке Мира.
— Но мы от него избавимся, — добавил Трави.
— Как это?
— Пошлем в Лугано, в Заграничный Центр.
— Да вы свихнулись? Он сам просится в Швейцарию!
— Прекрасно. — Трави остановился. — Вот мы и пойдем ему навстречу.
— Ничего не понимаю. — Эмилио слушал его с изумлением. — Ты что, меньше в нем сомневаешься, чем я?
— Послушай. — Трави взял его под руку. — Нужно идти по следу врагов, может, удастся размотать веревочку. Не надо ударяться в крайность. Спешка тут ни к чему.
— Ты так считаешь?
— Да, потому что мы толком не знаем, что у него на уме. Главное не в том, чтобы уличить его, а в том, чтобы самим не попасть впросак. Понимаешь?
— Да.
— Может статься, что он и не шпион, — продолжал Трави. — Тогда он полезней в Швейцарии, чем у нас: здесь его уже накрыли. Если же наши опасения оправдаются, то там найдут способ его обезвредить.
Эмилио вопросительно посмотрел на него.
— Нет, не так, как ты думаешь, — сказал Трави, снимая очки и протирая стекла. — Его направят в Москву, в партийную школу, там разберутся.
— А если он даст тягу?
— Не думаю, что он пойдет на это. — Трави надел очки. — Конечно, он кое-что о нас разведал, но этого слишком мало. Закинем удочку, и увидишь, он клюнет.
— А паспорт?
— Он уже готов, — похлопал Трави по карману куртки. — В Лугано о нем позаботятся.
Эмилио молча его слушал.
— Вы проводите его на вокзал, — продолжал Трави. — А я прослежу за ним в поезде.
— Ты?
— Да, мне сподручнее: ведь я никому не буду мозолить глаза, он меня не знает и ни о чем не догадается. Чем свободней чувствует себя человек, тем меньше можно ждать от него подвоха.
Они подошли к выходу под бронзовыми конями арки Мира.
— И все же у меня есть одно опасение, — сказал Эмилио. — Мне кажется, он заманивает нас в ловушку, и мы в ожидании веских улик того и гляди попадем за решетку.
И, задрав голову к арке, добавил:
— Индюк думал, думал да в суп попал.
Когда Трави увидел их на задымленном перроне, где они пролагали себе путь сквозь толпу теснящихся у вагонов людей, он медленно зашагал к голове поезда, уступая дорогу пассажирам, проводникам, коммивояжерам, дожидаясь, когда те двое его обгонят. Возле третьего вагона от паровоза он услышал справа голос Эмилио, сказавшего своему спутнику: — Сюда.
Тогда он остановился и, сделав вид, что смотрит на вокзальные часы, краешком глаза увидел, как оба поднялись в вагон. Лози был щуплым, невысокого роста человеком. Трави задержался на перроне, с рассеянным видом оглядываясь вокруг. Минуты через две он также поднялся в вагон. Остановившись в тамбуре, притулился в углу. В вагон продолжали входить пассажиры. Наконец из одного купе вышел Эмилио. Он был один. Оглянувшись по сторонам и увидев Трави в конце вагона, он стал пробираться в тамбур. Поравнявшись с ним, сказал:
— Он в третьем купе, у окна.
Затем, не дожидаясь ответа, взялся за поручни и спустился по железным ступеням.
Трави направился по коридору к третьему купе. Здесь он остановился, прислонился спиной к окну и заглянул внутрь.
Когда поезд тронулся и в окне все быстрей стали мелькать дома и деревья, у Трави вдруг возникло ощущение нелепости происходящего; неожиданно все кругом потеряло смысл. Трави не мог понять, что с ним делается в последнее время. Он все чаще переставал быть самим собой и смотрел на окружающее как бы со стороны. И этому постороннему человеку жизнь казалась непонятной, глупой, иногда смешной. Трави было неясно, кто этот посторонний. Что не он сам, а кто-то другой — сомнений не возникало. Это было длящееся буквально секунды раздвоение личности, но он чувствовал, что мог бы отождествить себя со своим двойником. Правда, для этого надо было отказаться от своих идей, предать свое прошлое, начать все сызнова, но с какого конца? В такие минуты он испытывал неприятное головокружение.
На миг он закрыл глаза. Лицо его покрылось холодным потом. Он двинулся в передний тамбур, зашел в туалет и подставил лицо под кран. Теплая вода залила глаза, лоб, щеки. Чтобы не захлебнуться, ему пришлось дважды разгибаться и набирать в легкие воздух. Затем он вытер лицо платком. Вернувшись в коридор, он заметил, что поезд замедляет ход. Залитые солнцем поля все медленнее перемещались за окном справа, и наконец, заскрежетав тормозами, поезд остановился.
С того места, где стоял Трави, невозможно было разглядеть название станции. Он слегка повернул голову, чтобы убедиться, что Лози у себя в купе, но тот исчез. Ему до конца жизни не забыть то мгновение, когда, глядя на пустое место Лози, он явственно ощущал его присутствие. Однако не было Лози и в коридоре, забитом пассажирами. Трави прошел в конец вагона, но тамбур был завален чемоданами. Тогда он протиснулся в передний тамбур. Туалет был закрыт. Лози мог быть только там, потому что дальше хода не было.
Трави с облегчением вздохнул. Он расстегнул воротник рубахи: воздуха все еще не хватало. Захлопали с шумом двери, послышался свисток отправления.
Почти тут же открылась дверь в туалет, и пораженному взору Трави предстал старик, который, держась за стены, чтобы не оступиться, направился к своему купе. Это было какое-то наваждение, словно Лози превратили в старика. Трави бросился к выходу, попытался повернуть вниз ручку двери, но поезд уже пришел в движение.
— Осторожно! — крикнул кто-то из пассажиров за его спиной.
Трави высунулся из окна в тамбуре и в отчаянии бросил взгляд на убегающую станцию. Ему показалось, что там, вдалеке, стоит Лози и спокойно поглядывает по сторонам, словно ожидая кого-то.
В этот момент Трави подумал, не дернуть ли стоп-кран, но это было безумием. Он так и не отошел от окна, хотя ветер трепал ему волосы, а дым застилал глаза. Под шум колес вновь беспорядочно замелькали поля вперемежку с деревьями, телегами у шлагбаума, пыльными дорогами.
Трави вернулся в коридор. Глаза у него покраснели, клубок подкатился к горлу. Войдя в третье купе, он повалился на место Лози. Между тем поезд стал тормозить, приближаясь к следующей станции. Трави прижался лбом к стеклу, стараясь преодолеть бившую его дрожь.
Когда минут через двадцать он разглядывал надпись «Каримате», чей-то голос на путях произнес:
— Дальше не поедем.
Это был проводник, который стоял на шпалах и указывал рукой на начальника станции, сидевшего с телефонной трубкой на застекленной веранде.
Трави высунулся в окно:
— Почему не поедем?
Проводник пожал плечами:
— Понятия не имею. — И, указав глазами на небо, добавил: — Предписание свыше.
Кто-то из пассажиров спросил:
— Что значит свыше?
— От начальства.
— На каком основании?
— Вы меня спрашиваете? — ответил проводник, повышая голос, будучи уверен, что его слушают изо всех окон. — Спросите у начальника станции, это он задерживает поезд.
Еще один пассажир сошел на шпалы и заговорщицки, словно имея право на более точную информацию, спросил вполголоса:
— Когда тронемся?
Проводник, не изменив тона, ответил:
— Откуда мне знать? Когда разрешат открыть семафор.
— По телефонному звонку?
Проводник ворчливо согласился:
— Конечно. — И поскольку собеседник промолчал, добавил: — Из полиции.
Трави пересел на свое место, место у окна занял другой пассажир.
— Почему из полиции?
— Потому что никому не разрешили выходить из вагонов. — Проводник сделал знак первому пассажиру, двинувшемуся к станции: — Прошу вас, поднимитесь в вагон.
— Но вы можете сказать, что произошло?
— Прошу вас, — повторил проводник.
Пассажир обернулся к одному из окон:
— Поняла?
— Поднимайся! — властно приказал женский голос. — Не устраивай сцен!
Тот послушно поднялся, а Трави, весь бледный, откинулся на спинку сиденья и как завороженный уставился в одну точку. Вынув из кармана «Пополо д’Италиа», он попытался что-нибудь прочесть, но буквы запрыгали перед глазами. Тогда он закрыл газету, положил ее на колени и откинул голову на деревянную спинку сиденья.
Он не помнил, как долго оставался он в таком положении, словно погрузившись в тревожный сон. Очнулся он только тогда, когда услышал над собой голос Лози:
— Ничего, я могу сесть и в середине.
В это время поезд медленно тронулся в путь.
На сложенном вчетверо листке в маленьком конверте, опущенном в почтовый ящик рядом с подъездом, ничего не значилось, кроме цифры девятнадцать. И все же этого оказалось достаточно, чтобы на другой день, к вечеру, из подъезда вышел Эмилио и, оглядевшись по сторонам, сел на четвертый номер трамвая, сошел через три остановки, свернул в переулок, вышел на небольшую площадь с ветхой церквушкой, прошел мимо строительных лесов и мусора до бульвара, сел на восемнадцатый трамвай, сошел на седьмой остановке, проехал в обратном направлении до третьей, свернул на улицу с особняками, пересек прямоугольную площадь и, перейдя на бульвар, спустился на набережную за перекрестком и у лавки букиниста встретился с Трави.
— Хвоста за тобой нет? — спросил его Трави.
— Нет.
— Тогда пойдем отсюда, — сказал Трави, пересекая улицу, и они двинулись вдоль низкого парапета.
Эмилио выглядел весьма встревоженным.
— Ну как?
— Он исчез.
— Вот тебе на!
— В Лугано. Через три дня.
— Как же? — Эмилио взял его под руку. — И вы дали ему смыться?
— Может, ты знал способ его удержать? — спросил Трави саркастически. — Что же ты не поделился с нами?
— Удержать его было нетрудно! — воскликнул Эмилио. — Просто вы струхнули.
— Было от чего. Он нам пригрозил обиняком, когда понял, что мы ему не верим.
Эмилио высвободил руку.
— Он намекнул, что шпионов страхует полиция, идет за ними по пятам, — продолжал Трави, — а раз так, то дело для нас может кончиться плохо.
Эмилио уставился на него с изумлением:
— И вы развесили уши?
— Суть в том, что он не признавался, что он шпион. Он якобы лишь становился на нашу точку зрения, когда чуял опасность. Он и с вами так себя вел.
— Старая уловка, а вы на нее клюнули! — воскликнул Эмилио. — Но теперь, надеюсь, у тебя нет сомнений.
Трави заколебался:
— В общем, все-таки кое-что говорит в его пользу. В Лугано, например, он сразу понял, что мы хотим от него отделаться и отправить в Россию.
— Ну и что?
Трави посмотрел на него:
— Попробуй встать на его место. Ты бы согласился?
— А я тут при чем? Я ведь не предатель! Шла бы речь обо мне, я бы согласился.
Они пошли дальше.
— Может, это было бы не самое лучшее решение, — сказал смущенно Трави. — Он предпочел исчезнуть, но оставил нам записку.
Он вытащил из кармана клочок бумаги и вручил его Эмилио. Печатными буквами, карандашом на нем было написано: «Я не тот, за кого вы меня принимаете. Скоро увидимся».
Эмилио поднял голову:
— И ты этому веришь?
— Я этого не говорю, но здесь все же не совсем ясно.
Он мог поступить так по многим причинам.
— По каким?
Трави покачал головой:
— Не знаю.
— Скоро узнаешь! — воскликнул в бешенстве Эмилио. — Одними сомнениями на чистую воду его не выведешь. Он всех нас заложит. Надо действовать, а не сомневаться!
Огибая заросшие травой склоны, сосновая аллея шла вдоль гребня горы к гостинице «Здоровье». Мариано расправил плечи, вдохнул утренний воздух и с грустью сказал:
— Уезжать не хочется.
— А почему бы нам не остаться еще? — спросила она, прижавшись к нему. — У тебя срочные дела?
— Нет, но меня ждут больные.
— Тебе самому нужно лечиться!
— Мне? От чего?
— От нервов, дорогой, — робко заметила она. — Послушал бы, что ты говоришь ночью. Я-то слышу.
— Очень жаль, — смущенно пробормотал Мариано. — И что же я говорю?
— Много чего, если хочешь знать. Я не все понимаю, но в основном зовешь на помощь.
— Подумать только! Хорошо, что ты сказала. Я об этом не знал.
— А зачем тебе знать?
— Да так. — Мариано пнул ногой шишку. — Надо бы разобраться в причинах.
— Причина одна, разве не ясно?
Не говоря ни слова, Мариано устремил взгляд в направлении Эрбы[4], маячившей внизу сквозь легкую утреннюю дымку.
— Твои страхи, по-моему, — продолжала она, — это обычное нервное расстройство, как теперь говорят. После истории с «Коралем» прошло две недели, и ничего не случилось.
— Две недели — разве это много?
— Много! — воскликнула она. — Вполне достаточно, чтобы перестать бояться.
Мариано покачал головой:
— Человеку всегда грозит опасность.
Она посмотрела себе под ноги:
— Еще одна выдумка врачей. Держу пари, что с тобой ничего не случится.
— Нет, — болезненно поморщившись, ответил Мариано. — Зачем испытывать судьбу?
— Не забывай, что есть Бербенни.
— Да, — согласился Мариано. — Но он сейчас загорает на яхте. А от Эмилио ни слуху ни духу.
Мариано опустил голову.
— Он словно в воду канул.
— Ну и хорошо. Лучшая новость — отсутствие всяких новостей.
— Конечно, меня сейчас напугал бы даже почтальон. — Мариано машинально произнес эту фразу и сам ей поразился.
— Вот именно. Думаешь, я не замечаю. Ты всего боишься.
— Это правда.
— Ты не находишь себе места, — настаивала она. — Из тебя ни за что не вышел бы революционер, как Эмилио.
— Это другой разговор. — Мариано отвел в сторону глаза. — Будь я революционером, я бы так не боялся. Я боюсь, потому что ни во что не верю.
Помолчав, она сказала:
— Не веришь даже в нашу любовь?
Мариано повернул назад к гостинице.
— Не знаю, что тебе сказать.
— Правду!
— Не думаю, что тебе так уж хочется ее знать. — Мариано вновь зашагал по аллее. — Да и мне тоже. В нашем возрасте каждый имеет право на иллюзии. Молодежь может без них обходиться, а нам они необходимы.
— Какая муха тебя с утра укусила?
— Я встал в хорошем настроении.
— Прости. Я не буду больше ворошить эту историю.
Они вошли в квадратный двор гостиницы, где дети играли в мяч. Затем перешли в зал, отделанный светлым деревом.
— Сядем к окну? — спросила она.
— Давай.
Они заняли столик в углу. Зал был пуст. Постояльцы уже позавтракали, и сквозь занавеси видно было, как они по тропинке идут к лужайкам или карабкаются по склону к беседке «Мара».
Подошла хозяйка гостиницы, вечно чем-то озабоченная, и с покровительственным видом спросила:
— Два кофе с молоком, как обычно?
— Да, спасибо, — улыбнулась она.
Пока хозяйка шла к стойке, Мариано погладил руку своей спутницы, лежавшую на столе.
— Не огорчайся, — ободряюще шепнула она, широко распахивая глаза, полагая, что так она ему больше нравится. — Все обойдется, вот увидишь.
— Да.
— Насладимся хотя бы последним днем нашей свободы. Нам это так надо! Тебе, да и мне тоже. Правда?
— Конечно.
Какой-то автомобиль остановился под окном. Хозяйка вернулась с полным подносом.
— Ходили уже на прогулку?
— Да, до Чертова провала.
— Так далеко!
— Мы рано проснулись, — улыбнулась она.
Хозяйка отошла, чтобы переговорить с возникшим на пороге синьором с усиками, в фетровой шляпе. За его спиной, прислонившись к косяку, стоял кто-то еще.
Намазывая масло на хлеб, Мариано посматривал на них, как вдруг его взгляд наткнулся на растерянные глаза хозяйки. Обменявшись еще парой слов с незнакомцами, она подошла к Мариано.
— Извините, доктор, — шепнула она. — Вас спрашивают из полиции.
— Иду, — пробормотал, бледнея, Мариано и положил нож на тарелку. Внезапно он почувствовал, что силы его оставляют и он не может тронуться с места.
— В чем дело? — взволнованно спросила она, в то время как хозяйка шла к двери.
— Приехали из полиции.
— Боже мой! — воскликнула она со слезами в голосе и встала.
Мариано грустно ей улыбнулся.
— Понятно? — прошептал он.
Когда Мариано вошел в серую голую комнату, он увидел мужчину средних лет, сидевшего в углу, уставившись на грязные стекла закрытого окна. Он был небольшого роста, худ, в очках и даже не повернул головы, чтобы посмотреть на прибывшего. Только после того как Мариано сел на скамейку, а полицейский, остановившийся рядом, разрешил ему закурить, он обернулся и вздрогнул. Возможно, ему хотелось что-то сказать Мариано, но тот успел лишь уловить тревожное выражение его лица. В этот момент открылась дверь в глубине комнаты, и полицейский, сделав знак мужчине в углу, сказал:
— Проходите.
Мужчина спокойно поднялся, поправил очки на носу и прошел в другую комнату. За столом, заваленным бумагами, сидел тучный комиссар в рубашке с короткими рукавами.
— Садитесь, — сказал он.
Человек сел, сложив руки на коленях.
Комиссар взял какое-то дело и стал его перелистывать. Затем оторвал взгляд от бумаг.
— Вас зовут Трави, не так ли?
— Нет, господин комиссар. Я уже показывал удостоверение. Меня зовут Марио Коломбо.
Комиссар подпер подбородок рукой.
— Послушайте, Трави, — сказал он, — я бы советовал вам не тратить попусту время. На сегодня нам достаточно установить вашу личность. Помогите мне.
Помолчав, он добавил:
— Допрос будет завтра. Сегодня вы можете только назвать ваше настоящее имя.
— Я уже назвал.
— Послушайте. — Комиссар положил руку на стол. — Если вас это несколько образумит, могу вам сказать, что ваши товарищи уже опознаны, а в соседней комнате на очереди врач. Вы все у нас в руках. Остальные скоро последуют за вами. Достаточно вам этого? — Он откинулся на спинку стула и продолжал:
— Поверьте, все кончено. Операция была не из легких, но удалась на славу. Кстати, хочу вас немного просветить, чтобы у вас не осталось сомнений.
Тут он уперся обеими руками в стол.
— Знаете, почему поезд задержался на полчаса в Каримате?
Не шевелясь, Трави поднял глаза на комиссара.
— Это мы велели перекрыть путь, чтобы догнать поезд на автомобиле. Лози сошел на предыдущей остановке, передал нам сведения, но его нужно было доставить обратно как можно быстрее.
Он погладил подбородок.
— Вам это покажется невероятным, но дело обстояло именно так. Мы все время следили за Лози, который, впрочем, давал о себе знать.
Помолчав, он взглянул Трави в лицо.
— Не усложняй вы все так, вы бы не попались на удочку. Но Лози и рассчитывал, что вы перемудрите. Он-то вас хорошо знает, а вы его нет.
— Можно задать вам вопрос? — спросил нерешительно Трави.
— Почему бы нет? Я к вашим услугам, хоть вы и не желаете отвечать на мои.
— С какого времени он работает на вас?
Комиссар задумался на мгновение:
— Этого я сам не знаю.
Приближаясь к столу, Мариано чувствовал, что у него трясутся поджилки. Он даже не заметил Трави, стоявшего возле окна. И только когда комиссар, не поднимая головы, спросил: «Вы знакомы?» — Мариано посмотрел на Трави и сокрушенно ответил:
— Нет, я увидел его всего минуту назад, в приемной.
— А вы его знаете? — спросил комиссар у Трави.
— Нет.
— Это один из тех, кто прятал Лози, — показал комиссар на Мариано. — Что вы на это скажете?
Мариано с надеждой обернулся к Трави и забормотал:
— Тогда вы можете объяснить, как все было! Скажите, что я ни в чем не виноват!
Трави посмотрел на него в замешательстве:
— Боюсь, к сожалению, это не поможет. Я могу сказать все, что мне известно о вас.
— Вы же знаете, что я тут ни при чем! — воскликнул Мариано. — Я действовал только ради дружбы.
— Это правда, господин комиссар, — согласился Трави. — Он ничего не знал.
— Хватит морочить мне голову! — прервал его комиссар. — Другие тоже заводили эту песню, но Лози разложил всех по косточкам.
— Лози? — растерянно спросил Мариано.
— Да, Лози. Он заявил, что вы полностью в курсе дела.
— Значит, Лози предал своих товарищей?
Комиссар на минуту остолбенел, потом еле заметно ухмыльнулся:
— Да, предал, если вам нравится это выражение.
— Можно сесть? — спросил, обессилев, Мариано.
— Да, конечно.
И пока Мариано сползал на стул, Трави сказал ему:
— Лози оказался шпионом. Понятно?
— Что, что? — переспросил Мариано слабеющим голосом.
— Идите, Трави. — Комиссар знаком велел полицейскому проводить его. — На сегодня хватит.
— Но что это значит? — пробормотал Мариано.
— Это значит, что вы мне расскажете кое-какие подробности, а потом я вас отпущу.
— Домой? — с надеждой спросил Мариано.
— Какое домой! — воскликнул комиссар. — В тюрьму!
Двадцать лет спустя, стоя вечером в той же комнате, Трави листал пальцем дела лиц, преследовавшихся при фашизме. Все они просили о помощи, о пенсиях, о восстановлении на работе. Вдруг на мгновение мелькнуло одно имя и тут же исчезло. Кровь бросилась Трави в лицо, в глазах потемнело. Он вынужден был сесть: сердце колотилось со страшной силой. Он снова принялся перелистывать страницы, но на этот раз медленно и с самого начала. Ему казалось невозможным отыскать это имя, и все же он его нашел. Преподаватель. В 1927 году осужден на два года Особым трибуналом. Двадцать лет потеряно из-за увольнений по политическим причинам. Просьба засчитать их в стаж и назначить пенсию. Адрес: улица Морганьи, 22.
Трави заметил, что рука у него дрожит, а сам он словно погружается в какой-то нереальный мир. На минуту он закрыл глаза. Когда он их снова открыл, ему показалось, что он перенесся лет на двадцать назад и что сейчас в такт с медленной пульсацией в висках идет новый отсчет времени. Тогда он снял трубку и набрал номер.
— Эмилио, — сказал он. — Это я. Тебе надо зайти ко мне на службу. — Другой рукой он заложил открытое дело.
— Да, срочно. Ты даже не можешь себе представить, что произошло.
Эмилио что-то буркнул в ответ, но Трави его прервал:
— Нет, ты только послушай. — Голос у него дрожал.
— Ты же знаешь, я проверяю заявления пострадавших от фашизма. — Он помолчал.
— И наткнулся на такое, что глазам своим не поверил.
— Нет, зря ты гадаешь. Ни за что не догадаешься. Мне самому никогда бы не пришло такое в голову, если бы все это не лежало передо мной на столе.
Трави прищурил глаза.
— Лози не прогадал бы, не наткнись я на это дело. Ведь автора заявления почти никто не знает, все сведения о нем уничтожены. В Министерстве внутренних дел о нем ни строчки.
Он криво усмехнулся. — Да, это он.
Когда они шли полутемной улицей, мимо обгоревших руин разрушенного бомбардировкой дома, Эмилио спросил:
— Неужели ты думаешь, что это его настоящий адрес?
— Может, это явочная квартира, — согласился Трави. — Во всяком случае, завтра узнаем.
— Обратишься в полицию?
— Нет, разве можно ей довериться, когда речь идет о человеке с таким прошлым? — Трави шел, почти касаясь стены.
— Пусть лучше под благовидным предлогом его навестит кто-нибудь из наших. А там вмешаемся и мы.
Они пересекли полосу света, падавшего из подвального помещения.
— Знаешь, мне даже не верится, — добавил Трави. — Подумать только, ведь он перевернул всю нашу жизнь!
— Не будь его, нас, может, и не сцапали бы.
— И твоего друга-врача. Кстати, — спросил он, помолчав, — с ним-то что? По-прежнему живет в Канцо?
— Да, в Милан он так и не вернулся. — Эмилио опустил голову. — Застрял в провинции и ни туда ни сюда.
Они шли по улице, освещенной фонарями.
— Мне всегда хотелось только одного, — продолжал Трави.
— Заполучить его в руки?
— Да, но не только для мести.
Трави обернулся к Эмилио, продолжавшему идти с опущенной головой. — А чтобы почувствовать себя свободным.
В особнячке под номером двадцать два по улице Морганьи, наполовину спрятавшемся за деревьями небольшого сада, прозвенел звонок. У калитки, положив руки на решетку ограды, стоял человек в рабочей одежде и терпеливо дожидался, пока ему откроют.
Прошла почти минута, но дверь не открывалась. Тогда рабочий снова нажал на кнопку и не отпускал ее до тех пор, пока на пороге не появилась худощавая женщина.
— Что вам угодно? — спросила она тонким голосом, оставаясь на крыльце.
— Газ, синьора.
— Подождите.
Женщина вернулась в дом, затворив за собой дверь.
Через некоторое время рабочий заметил, что занавеска в одной из комнат на нижнем этаже приподнялась и тут же опустилась.
Наконец женщина снова появилась на пороге.
— Иду, — сказала она, направляясь по узкой дорожке к калитке. В руках у нее был ключ.
— Что вы собираетесь делать? — спросила она, отпирая замок.
— Проверить газовую установку, синьора, — ответил рабочий, поднимая с земли сумку и закидывая ее за плечо.
Женщина изумленно взглянула на него:
— Но ведь только что проверяли счетчик.
— Это другое дело, синьора.
— А у вас есть разрешение? — засомневалась женщина.
— Конечно, — вздохнул рабочий. — Вы синьора Брини?
— Да, — покраснела женщина.
— Направление на ваше имя.
Вынув из кармана спецовки бумагу, он вручил ее хозяйке.
Женщина прочла и вернула обратно.
— Хорошо. Входите.
Рабочий вошел в садик, а она закрыла калитку на ключ. Потом засеменила за ним по дорожке.
Поднявшись по ступеням, женщина вошла в полутемную прихожую.
— Там, — сказала она, показывая на одну из дверей.
Сделав несколько шагов, рабочий оказался в светлой кухне, выходившей в сад за домом. В окно виднелась стена, увитая плющом. Газовая плита стояла рядом с окном, и рабочий, поставив сумку на пол, присел перед счетчиком. Женщина осталась стоять на пороге.
— Я вас позову, когда кончу, — сказал, наполовину обернувшись к ней, рабочий. — Придется немного повозиться.
Женщина подошла к нему. — Что-то не так?
— Не беспокойтесь, — ответил рабочий, разглядывая счетчик. — Обычная проверка. Мы проводим ее во всем районе. Потом я должен объяснить вам некоторые правила. Есть еще кто-нибудь в доме?
Женщина заколебалась. — Почему вы спрашиваете?
— Видите ли, синьора, — сказал рабочий, поднимая кверху рычажок счетчика, — существуют правила безопасности, и надо, чтобы все их знали.
Женщина с минуту помолчала, потом сказала:
— Хорошо, не буду вам мешать.
Рабочий зажег одну из горелок, потом снова склонился к счетчику. Слышно было, как в кухне тикает будильник, стоявший на мраморной полке.
Как только рабочий услышал, что в прихожей закрылась дверь, он направился к окну и распахнул его.
На небольшом посыпанном галькой пространстве между домом и стеной сада не было никого. На шезлонге в углу лежала газета.
На цыпочках рабочий вернулся в прихожую. Первая дверь слева вела в небольшую ванную комнату с полуоткрытым окном, выходившим в сад.
Осторожно закрыв эту дверь, он замер на минуту перед следующей. Оглянувшись, нет ли кого вокруг, толкнул ее.
В комнате спиной к нему сидел мужчина средних лет в пижаме и из-за штор выглядывал на улицу.
— Извините, — сказал рабочий. — Я думал, здесь ванная.
Мужчина не двинулся с места и не обернулся.
Рабочий медленно закрыл дверь и прошел в ванную комнату. Когда он поднес спичку к нагревателю, газ загорелся голубым огоньком. Он услышал, как мужчина вышел из комнаты. Постучав по баку, рабочий прибавил газа.
Подождав минутку, он погасил огонь. Едва он вернулся на кухню, как на пороге показалась хозяйка и, слегка волнуясь, сказала: — Если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь, пожалуйста, ко мне.
— Извините, — сказал рабочий, наклоняясь к счетчику. — Но мне нужно было проверить газ в ванной.
И добавил: — Через минуту я закончу.
Женщина снова удалилась. Слышно было, как она, понизив голос, говорит с кем-то за закрытой дверью. Потом она снова появилась на кухне.
— Извините, — выдавила она из себя через силу, хотя и весьма твердо. — Вы не могли бы дать на минутку ваше направление?
— Но вы уже его видели, — ответил рабочий, упираясь руками в полусогнутые колени.
— Мне нужно проверить одну вещь.
Она протянула руку и ждала. Рабочий снова вручил ей бумагу.
— Спасибо. Я сейчас.
Когда хозяйка вернулась, у нее был взволнованный вид. Пальцы слегка дрожали, когда она отдавала документ.
— Я закончил, — сказал рабочий, засовывая направление в карман. — В ближайшие три дня с десяти до одиннадцати газ не включайте. Понятно? Ваша установка, как и остальные в районе, пострадала от бомбежек.
Помолчав, он добавил:
— Поэтому нужно еще кое-что проверить. После обеда я приду со своим напарником. Вы будете дома?
— Да.
— Тогда до встречи, синьора, — сказал рабочий, поднимая с пола сумку.
Не прошло и часа, как рабочий снова подошел к калитке. Бросив взгляд на своего товарища и на Трави, стоявшего на противоположной стороне улицы, возле киоска, с газетой в руках, почти скрывавшей его лицо, он позвонил.
На этот раз шторы не шелохнулись. Подождав несколько секунд, рабочий позвонил снова. С улицы слышно было, как в доме звенит звонок. Отпустив кнопку, рабочий обернулся к Трави, который недоуменно выглянул из-за газеты.
— Звоните хоть целый день, все равно никто не откликнется, — сказала киоскерша, обращаясь к Трави.
— Вот как?! — пробормотал Трави, пытаясь изобразить изумление на лице. — Откуда вы знаете?
— Они уехали полчаса назад, он и жена.
— Как уехали?
— Так, навсегда. Так они мне сказали, — ответила киоскерша тоже с некоторым смущением. — Они мне оставили своего кота.
Трави попытался улыбнуться: — А мебель и все прочее?
— Этот дом в ведении Комиссариата по распределению жилплощади. А вы их знали?
Трави никогда не забыть чувства, которое он испытал, войдя в это пустое жилище. Оно напомнило ему музей в провинции, который он посетил несколько лет назад, где в одном из залов была воспроизведена обстановка буржуазного дома XIXвека. И здесь все было так же тихо и обезличено. Нет, сюда больше не вернутся. Он вспомнил, как киоскерша сказала «навсегда», и понял, что это правда. Больше всего его поразил безупречный, почти невероятный порядок. Обитатели дома были готовы, казалось, покинуть его в любой момент. Все необходимое для отъезда, похоже, было заранее приготовлено. Для отъезда без промедления и возврата. Только что покинутое жилище напоминало Трави постепенно остывающее бездыханное тело. Он вспомнил, что в дни подполья единственной реальностью для него было сознание временности, преходящести всего, что его окружало. Он знал, что нельзя привязываться к определенному месту, к человеку, предмету, и эта невозможность поддаться искушению любовью, дружбой, домашним очагом вызывала у него душевную боль. Нутром он чувствовал, что в сопротивлении искушению — его сила и спасение, но в душе горько завидовал своему воображаемому двойнику, который уступил бы соблазну. Те муки, которые он испытывал в течение двадцати лет, для Лози, видимо, еще продолжались. Неизвестно было, однако, так ли уж болезненно он их переживал. Представить себе это было трудно.
Когда Трави по прошествии какого-то времени вновь мысленно обращался к Лози, он замечал, что питал к нему не только ненависть. Его мучило странное желание: расспросить его, чтобы удовлетворить свое любопытство. Ему хотелось невозможного: разобраться в его внутренней логике. Хотя вряд ли он «вывел бы его на чистую воду», как сказал когда-то Эмилио. Но, быть может, это-то его и привлекало: сомнение, которому нельзя было поддаваться, ибо оно уводило в сторону.
Пока полицейский в присутствии Трави открывал ящики, тот размышлял о вполне обоснованных, но мешавших расследованию соображениях, которыми он руководствовался, на свою беду. Он считал, например, что Лози переменит имя, убежит за границу. А на самом деле тот не двинулся с места, получил жилье от Комиссариата по распределению жилплощади, потребовал восстановить непрерывный стаж. Чтобы отыскать Лози, достаточно было предположить, что он поступит подобно сотням других обыкновенных людей, а тот справедливо делал ставку на то, что они будут предполагать совершенно обратное. Но теперь Трави был уверен, что он в его руках. Не потому, что будет объявлен розыск, а потому, что Лози и дальше будет поступать таким же образом. Надежда встретиться с ним переросла в странную уверенность, с которой Трави трудно было бы расстаться.
Выйдя из последнего вагона на пустынную платформу — дело происходило июльским солнечным утром на небольшой железнодорожной станции, — Трави, прикрыв от солнца глаза, заметил мужчину, который, вынырнув из-под навеса, двинулся ему навстречу. Когда тот пересек пути и приблизился к нему, Трави отнял руку от глаз.
— Вы депутат Трави, не так ли?
— Да.
— А я Ферри, мэр города, с которым вы во вторник говорили по телефону.
— О, — сказал Трави, протягивая ему руку, — не стоило беспокоиться. Я специально не назвал время.
— Но у нас останавливается так мало поездов, — мэр кивнул на раскинувшиеся вокруг поля, — что нетрудно было догадаться.
— Значит, вы меня проводите?
— Я здесь именно для этого.
Они вышли на привокзальную площадь, от которой платановая аллея вела к центру городка. Бронзовый солдат на памятнике погибшим во время войны целился гранатой в колокольню.
— Нам туда, — сказал мэр, показывая на пыльную дорогу, уходящую в поля колосившейся пшеницы.
По дороге Трави попросил:
— Расскажите теперь, как это случилось.
— Хорошо.
— И все, что вы знаете о Лози.
— О нашем учителе? Поверьте, я никогда бы не подумал, что его разыскивают. Такого скромного, замкнутого человека.
— Воображаю…
— Он приехал к нам девять лет назад, — продолжал мэр. — Мы знали только, что он вышел на пенсию и ищет покоя.
— И здесь он его нашел.
— Ну конечно. Более подходящего места нет во всем Венето. Мы как бы отрезаны от всего света.
— Вы никогда ни в чем его не подозревали?
— Никогда! — воскликнул мэр. — Только сейчас случайно выяснилось, что его разыскивают.
— Случайно? — Трави обернулся, чтобы взглянуть на мэра. — Я бы назвал это иначе.
— Вы правы, синьор депутат, была допущена оплошность. Но бумага о розыске пришла в 1948 году, одиннадцать лет назад.
— Ну и что?
— В те времена, сразу после войны, царила неразбериха. — Мэр развел руками. — Тогда я не был еще мэром, но меня не удивляет, что бумага затерялась.
— И когда же вы ее нашли?
— В среду, верней, во вторник, — уточнил мэр. — Я вам сразу же позвонил, потому что там была ваша подпись.
Трави молча шагал вперед.
— Можно вам задать один вопрос, синьор депутат? — нерешительно спросил мэр.
— Пожалуйста.
— Что за преступление совершил учитель Лози?
— Шпионаж.
— В пользу немцев или наших фашистов?
— Тогда не было никаких немцев. — Трави устремил взгляд на дорогу. — Все это произошло в двадцать седьмом году.
Мэр посмотрел на него удивленно:
— В двадцать седьмом?
— Что тут удивительного? — сказал несколько раздраженно Трави. — Мы были тогда уже не маленькими.
— Что верно, то верно, — забормотал мэр. — Но прошло больше тридцати лет! Почти целая жизнь, не правда ли?
— Вот именно. — Трави замедлил шаг. — Целая жизнь.
Некоторое время они шли молча.
— Вы его с тех пор не видели?
— Нет.
— Интересно, признаете ли вы его.
И, помолчав, добавил:
— И как он мог от вас ускользнуть?…
Трави горько усмехнулся:
— И вы еще спрашиваете! Он с вами жил, а вы ни о чем не догадывались.
Пройдя еще несколько шагов, мэр остановился.
— Здесь. Мы пришли, — указал он на ограду. — Входите первым.
Дорожки не были посыпаны галькой и заросли травой. Трави направился к недавно возведенному черному холмику, в который уходила гранитная плита. Лози слегка улыбался в овальной рамке из алюминия.
— Он? — спросил мэр, выглядывая из-за спины Трави.
Темным ноябрьским утром из подъезда каменной коробки вышел человек в дымчатых очках и направился к станции метро. На нем было серое пальто и широкополая шляпа. В правой руке — маленький черный «кейс».
Когда он снова вынырнул на поверхность, то оказался на площади, окруженной высотными зданиями, к которым прилепилась низенькая церквушка. Человек устремился к бульвару, дальний конец которого растворялся в желтом тумане. Он шел, огибая сверкающие кузова автомобилей на тротуаре, пока не исчез в подъезде какого-то дома.
Кабина лифта осветилась, едва он вошел в нее. Двери открылись на пятом этаже. «Входите» — загорелась надпись над позолоченной табличкой. Человек вошел в тихую приемную и сделал несколько шагов.
— Издатель ждет вас в кабинете, — сказала секретарша, выглянув из-за двери.
— Вот вам рукописи на рецензию, — сказал ему издатель. Они были сложены аккуратной стопкой, одна на другой.
— Это произведения неизвестных авторов, — продолжал издатель. — Думаю, вам не составит труда разобраться в них. Те, что вас заинтересуют, возьмете с собой.
Рецензент прошел в комнату, заваленную книгами. Книги лежали на столе, стояли на полках, громоздились вдоль стен, пылились на батарее, валялись на подоконнике.
Положив рукописи на стол, он сел, разместил перед собой ручку, резинку и стопку белой бумаги для письма. Затем вытащил рукопись из папки красного цвета. Заправил выбившиеся листы и стал читать.
Мол на озере, затем комната, в ней он и она, описание обстановки, любовь, вид на гостиницу с высоты птичьего полета (влияние аэрофотосъемок), крохотная гостиница на берегу огромного озера, снова комната, «она неожиданно опустила глаза и сказала ему», еще несколько образов, зеркальная поверхность воды, затем нескончаемая дорога, по которой он добирается до соседней деревушки.
Остальные главы он читал по диагонали. Действие развертывалось все в той же гостинице. В середине романа любовный дуэт превращался в лирическое трио, и в конце появлялась новая супружеская чета. Расположение глав напоминало геометрические конструкции, некоторые диалоги повторялись, ассоциируясь с определенными образами: магнолией, врывающейся в окна, озерной далью и т. п.
«Ошибка, — написал рецензент, — почти как всегда результат неправильно поставленной цели. Здесь автор старался показать действие эротического механизма через механизм дискурсивный, и наоборот». Затем он зачеркнул слово «цели» и заменил его словом «модели».
Посмотрел в окно, затем перечитал фразу и зачеркнул ее. «История, — написал он, — не представляет интереса — обычный треугольник». Но это была неправда: история была интересной. Что может быть интересней самой обыкновенной истории? Тогда он взялся снова за перо: «Действие развивается вяло: это нечто среднее между фильмами Дрейера и каталогизацией предметов в духе Роб-Грийе».
Во сне ей являлись двухфаллосные мужчины, и всякий раз она затруднялась в выборе. Психоаналитик объяснил ей, что сверхъестественная потенция в этом случае является компенсацией за холодность мужа, а затруднение в выборе предвещает не только длительность удовольствия, но и угрызения совести за греховные помыслы. Читатель, во всяком случае, догадывался, что дело не кончится мистическими видениями, и действительно, на странице 83 героиня уединялась в тенистой аллее с каким-то коллегой по службе, а на 105-й — наставляла мужу рога.
Теперь ей снилось, что за ней гонится волк, что, по словам психоаналитика, означало воздаяние за вину. Диалоги с врачом вторгались в действие и нарушали ткань повествования; врывались в описания сцены в поезде, любовного свидания в роще, пикника на винограднике.
Писательница вела рассказ от первого лица. В книге не было никакой развязки, но, может быть, сама книга и была развязкой. Повествование отличалось покаянным тоном. Это было нечто вроде исповеди.
Роман назывался «Отдел кадров» и был построен следующим образом. Каждая глава посвящалась одному из «внесенных в картотеку чиновников» и начиналась его биографией (место и время рождения, семейное положение, место жительства, звание, отметки о повышении). Затем следовала повествовательная часть — взгляд автора на своего героя, как бы опровергавший бюрократическую характеристику. «Внесенный в картотеку чиновник, — говорилось в предисловии, — снова обретает человеческий облик».
«Человеком безвольным и лишенным каких-либо интересов» считался, например, юноша, имевший склонность к литературе и зачастую запиравшийся в туалете с книгой стихов в кармане. Напротив, «мрак частной жизни» инспектора по кадрам озарялся фонарями бульвара на окраине города, где собирались сексуальные маньяки.
Но автор слишком часто брал не ту ноту. Скорей всего он описывал своих сотрудников, наделяя их смешными фамилиями.
«К сожалению, — написал он, — предпочтение отдают чаще биографиям, написанным по общепринятым меркам».
Весьма необычным было то, что трактирные меню представлялись в виде бесконечных вариаций на тему о ценах. Главный герой, удрученный пустотой кошелька, долго раздумывал, прежде чем остановить свой выбор на чем-то, тщательно взвешивая вкус, калорийность и цену блюда. Так, печеные креветки стоили безбожно дорого. Мучные изделия, «зеленые квадратики из теста со шпинатом», были доступнее, но не столь сытны. Вместе с главным персонажем мы попадали в харчевни, полные соблазнительных запахов и испарений, но выходили из них не солоно хлебавши и без последнего гроша, оставленного на чай официанту. Впереди нас ждали темные подъезды, грязные лестницы, меблированные комнаты, куда едва проникал рассвет. Более пожилой коллега героя по службе отличался саркастическим нравом, и отвечать на его нападки герою было нелегко. Не было нехватки и в проститутках: первую из них он подхватывал дождливым вечером в переулке, но обладал ею словно не он, а кто-то посторонний. Все это было довольно точно схвачено, но напоминало нечто давно и хорошо знакомое, вроде «зимы, наступающей за осенью».
Автор слишком иронизировал над собой и требовал, чтобы читатель смеялся вместе с ним. Но это становилось все трудней и трудней. Действие разворачивалось медленно, но неуклонно. Казалось, конца ему не будет.
— Как работается нашему рецензенту? — спросил издатель, появляясь в дверях. — Пойдем выпьем кофе?
Они вышли на улицу. Моросил мелкий дождик, в воздухе пахло гарью.
— Под конец теряешь критерии, — сказал рецензент. — Привыкаешь даже к посредственным произведениям.
— Вот как! — сказал издатель.
— Но не думайте, что становишься снисходительным. Скорей наоборот.
И добавил: — Ошибки обескураживают, и под конец начинаешь выискивать их, не придя еще к заключению.
Они вошли в небольшой бар и приблизились к стойке.
— Впрочем, — сказал рецензент, — и на ошибках учишься. В них отражается неправильно понятая истина, и этим они особенно интересны.
— Какая же ошибка вам кажется наихудшей? — спросил издатель.
— Пожалуй, ошибка в выборе цели.
Издатель покачал головой: — Но ведь результаты зависят только от средств, которыми располагает автор.
— Да, но и цель в какой-то степени определяет средство достижения успеха, не так ли? — И, глядя на дверь, добавил: — Дело не только в том, что автор находит, а в том, чтó он ищет.
Вернувшись к себе в комнату, он сел за стол, открыл следующую рукопись и снова углубился в чтение.
Что сказать классу, который не спускает с тебя глаз? Это было интересно. Как и то, что учитель вначале думал о вещах, не относящихся к делу. Перед ним как бы возвышалась глухая стена, и первые его слова лишь сотрясали воздух. Только к середине урока слова обрели вес. Тогда ученики стали присматриваться к учителю, а он впервые увидел их по-настоящему.
Опрос учеников также представал сложной задачей. Одно дело — задавать вопросы о богах древнего мира или о содержании надгробной надписи, другое — ставить отметки.
Автор был крайне серьезен, не уходил от проклятых вопросов.
Но эта тема вскоре была исчерпана. Продолжение выглядело пародией, имевшей один только адрес: улица Фарнети, школа имени Витторино да Фельтре.
Встречались и явные ошибки, например, злоупотребление заглавными буквами. Завуч становился Заведующим, а сын главного героя — Сыном. Читатель попадал в мир сугубо профессиональных проблем, и не было надежды выбраться из него.
Рецензент написал: «Реальность здесь не становится символом, а символ остается единственной реальностью».
Зачеркнув первую часть фразы и союз «а», он подумал: «С какой стати реальность обязательно должна становиться символом?»
Незачеркнутым осталось только «символ остается единственной реальностью».
Выписав слова с большой буквы, встречающиеся в рукописи: Небоскреб, Клиент, Толкователь, — рецензент добавил: «Жизнь приносится в жертву абстракции».
Хотя подчас, напротив, жизнь берет свое. Например, когда неожиданно, как случайные мысли во время прогулок, в учебниках географии появляются Солнце и Луна, написанные с большой буквы.
«Пять лет войны глазами солдата».
Но само слово «солдата» вводило в заблуждение, и тогда, подумав, он исправил его на «человека», но потом зачеркнул и это слово. Повествование велось от имени юноши, всеми силами старавшегося остаться в живых на войне. Да и что он видел? Поезд с новобранцами, безоблачным июльским днем унесший его из родной деревни, внутренний двор военного лагеря, туман, проникавший ночью в казарму через разбитое стекло, внезапный свет лампы и лицо лейтенанта, отправившего его в карцер. На фронте он понял только одно — любой выстрел мог стать концом его бытия, но не концом света.
Как правило, автор не ошибался, потому что фальшь не успела его коснуться. При чтении: «Сегодня, второго июля, я еду на фронт» — не возникало сомнения, что так оно и было. Сквозь слова просвечивала пожелтевшая фотография, старый дагерротип.
Окутанный паром, как в турецкой бане, человек пробирался сквозь толпу на вокзале. Газетные заголовки сменялись митингами, биржевыми новостями, фрагментами дурманящих голову фильмов, демонстрациями протеста. За напоминаниями об уплате долга следовали угрозы наложения ареста на имущество, деловые междугородные переговоры. Картины заката перемежались описаниями рек, окаймленных деревьями, ужина с женщиной в нише с полуовальным окном.
«Я старался передать облик нашей эпохи, — писал автор. — Этим объясняется и заголовок «Отчуждение».
Но задача, которую ставил перед собой герой повести, была несколько сложнее: как без угрызений совести избавиться от жены или покончить с ней, ничем не рискуя. Фигура жены заслоняла события на Ближнем Востоке, голод в мире, революцию.
«Смакование преступления, — начертал рецензент, — при невозможности его исполнения».
Последняя рукопись была без заголовка и толще остальных. Можно было попробовать разобраться в ней с ходу, перелистав первые страницы. Рецензент открыл четвертую страницу, и первые строчки его заинтересовали: «На улице жара стояла страшная, к тому же духота, толкотня, всюду известка, леса, кирпич, пыль… Нестерпимая же вонь из распивочных, которых в этой части города особенно много, и пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время, довершали отвратительный и грустный колорит картины».
Чуть ниже следовало описание героя: «Молодой человек с тонкими чертами… с прекрасными темными глазами, темно-рус…»
Рецензент быстро листал рукопись. Поползновения экспрессионистского толка («Но распни, судия, и, распяв, пожалей его!») чередовались с моментами подлинного напряжения («Прижав рукой стучавшее сердце… он стал подниматься по лестнице. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая»).
Хотя славянские черты во всем раздражали, трудно было не признать, что описание фантастических сумерек в городе, толпы, улиц производило сильное впечатление. О снах рассказывалось с такой точностью, что они казались заимствованиями у Фрейда: «И вот снится ему: они идут с отцом по дороге к кладбищу и проходят мимо кабака…»
Рецензент поднялся и подошел к окну. Взглянул сквозь стекла на молочный туман, вернулся к столу и снова сел.
Открыв тридцатую страницу, он прочел: «Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и вкусил и обрел…»
На этом он закрыл книгу.
— Ничего? — спросил издатель, поднимая глаза на рецензента.
— Ничего, — подтвердил тот, присаживаясь.
И добавил: — Только последняя рукопись вызывает некоторые сомнения.
— В каком смысле?
Рецензент заколебался.
— В ней что-то есть, — сказал он. — Отдельные образы производят сильное впечатление.
— Думаете, можно опубликовать?
— Нет, — ответил рецензент, глядя на него. — Рукопись не убеждает. Слишком много натяжек, ложного пафоса. Но автора следует взять на заметку.
— Покажите-ка рукопись.
Рецензент вручил ему папку. Издатель изумленно взглянул на него.
— Но эту не нужно было рецензировать, — сказал он. — Как она к вам попала?
Рецензент развел руками:
— Не знаю.
— Не прикидывайтесь, будто вы не поняли, что это перевод.
— Нет, — ответил рецензент, не сводя с издателя глаз. — Не понял. С утра мне что-то не по себе, — добавил он.
Поколебавшись, спросил:
— Перевод чего?
Издатель недоверчиво на него посмотрел:
— Да ведь это «Преступление и наказание».
Сегодня у нас назначение поверенных. Мои надежды рухнули. Подорвана вера в себя, и на этот раз насовсем. В поверенные прошли Антонини, Дамиани, Колетти, Молинари, Гецци. Их по очереди вызывали в Личный стол. По возвращении они сияли от радости. Вокруг них сразу же собирались люди. Я тоже подходил, улыбался, жал руки. Узнав меня в толпе, Молинари вздрогнул и, словно извиняясь, скривился в улыбке. Но видно, что он доволен. Впрочем, Молинари вне конкурса. Всем известно, что у него — рука, очень сильная рука, и каждый на его месте не преминул бы этим воспользоваться. В конце концов, среди пятерых нет ни одного, кто так бы не поступил. Вот оно, обещанное мне повышение, вот он, результат бесконечных откладываний и рукопожатий, отеческих уговоров не торопиться, ибо до каждого-де дойдет очередь. В течение последнего времени я только и слышал: «Правда, вы уже не молоды, но в любом случае не беспокойтесь. Все идет своим чередом!»
В марте меня снова обошли, но обещали, что в сентябре, то есть сейчас, меня либо назначат поверенным, либо дадут должность в другом отделе. Я не терял надежды. Можно ли, задавал я себе вопрос, десять лет мариновать человека, не продвигая по службе, в то время как другие взлетают вверх, точно с трамплина? Неужели никого не беспокоит, что у человека возникнут надежды, что он начнет волноваться, допытываться, как обстоят дела, пускать в ход знакомства, настаивать на повышении, недоумевать, почему остальные делают карьеру, а он нет? Другие моложе его, им вряд ли приходится заботиться о пропитании жены и детей, что ни говори, а зарплата есть зарплата. Разница здесь большая. У поверенного зарплата на треть больше, даже не считая премий.
Однако дело не только в зарплате… Дело и в престиже, в уважении сотрудников, которых ты обошел. Посмотрели бы вы на Антонини, когда он шествовал по комнатам и принимал поздравления. Все надеялись, что Антонини не получит повышения в этот раз, его не любят, и за дело. Он надменно поднимает брови, когда кто-нибудь из нас обращается к нему, стелется перед начальством и высокомерен с обслуживающим персоналом. Теперь Антонини снисходительно, дабы не упасть в глазах своих будущих подчиненных, пожимает нам руки. Хорошенькая Галлаццо — она сидит рядом со мной — все время повторяет с тоской:
— Боже, что за болван! Ты только взгляни на него!
Тем не менее она, как и другие, тоже кинулась его обнимать.
Все это глупо и унизительно, но, к сожалению, речь идет и о моем будущем. Моем загубленном будущем.
Теперь слишком поздно что-нибудь менять.
А раньше я лишь подсмеивался над советами более пожилых сотрудников, предупреждавших: «Не рыпайся. Все равно ничего не выйдет». Я тогда объяснял их пессимизм жизненными неудачами, теперь же я тоже вынужден смириться и примкнуть к клану неудачников. Я чувствую, как положение неудачника самым печальным образом влияет на мою личную жизнь, на мой духовный мир, который я всегда старался защитить от посягательств извне. Сейчас сделать это мне не удается. Отношение к нам других так или иначе на нас отражается.
Прежде я старался сделать карьеру, не задаваясь вопросом почему. Теперь мне ясно главное:
Я задумываюсь над подобными тонкостями и в отличие от своих коллег стараюсь глубже вникнуть в их сущность. Но вот что интересно: интуитивно
— Вас что, отбирала комиссия по трудоустройству карликов? Они в самом деле все маленького роста… За исключением Гецци, который ростом с вышку и здоров как бык. Когда он вваливается в контору, в дверях звенят стекла — он никак не усвоит, что дверь открывается на себя, а не от себя. Его миниатюрная невеста, должно быть, разрыдалась в телефон, когда он ей объявил, что все прошло благополучно. А он грубовато повторял: «Да перестань, глупышка».
Дамиани тоже позвонил жене. Разговор был кратким, так как Дамиани сильно волновался. Он учтив, вежлив, обходителен, во всем умерен. Но в нем есть что-то примитивное, простоватое, что бросается всем в глаза и дает основание слухам, будто ему не избежать участи рогоносца. Теперь, став поверенным, он тоже меняет кожу… голос, взгляд. На его глазах происходили метаморфозы с его коллегами. Теперь и он меняется, как хамелеон. Останутся, похоже, только рога — для некоторых мужчин это ведь призвание. Но все остальное — на свалку!
Один Молинари более или менее спокоен: для него повышение не слишком большое событие — он и так сын главного управляющего. Появление этого претендента на повышение — чувствительный удар по надеждам остальных. Тем не менее он очень старается, чтобы окружающие забыли о его родственных связях. Ему это не удается, но люди благодарны и за старания. Он робок, оттого и старается, а вообще мог бы вести себя по-другому. Сегодня он помалкивал, держался в стороне и застенчиво улыбался, когда его похлопывали по плечу.
Я был рад только за него. Даже хотел ему об этом сказать. В какой-то момент мне даже показалось, что это можно сделать легко и непринужденно. Но когда я вернулся к себе за стол, все изменилось.
Вилла не спускал с меня глаз. Он очень болезнен и немного не в себе. Его не уволили только потому, что он участник войны. Вилла подошел к моему столу, чтобы утешить меня:
— Не огорчайся. Здесь все зависит от протекции. У меня ее тоже нет, потому мы и не продвигаемся. Дерьмо всегда всплывает, а дельные люди идут ко дну.
Он стиснул мое плечо. Затем, уставившись на меня безумным взглядом, добавил:
— Intelligenti pauca.
И, боясь, что я не пойму, перевел:
— Умный довольствуется малым.
Среди нас завелся псих.
Он сидит в проходе, под конусом света, падающего от лампы.
Его мясистое тело с трудом умещается за столом.
Мерно подрагивает счетная машинка. С работой у него все в порядке.
Но он псих.
Стоит вам дважды пройти мимо него за папками в конце коридора, как он тут же уставится на вас большими навыкате глазами и не перестанет сверлить вас взглядом, пока вы не вернетесь на место.
Потом он поднимается, тихонько подкрадывается к вам сзади и, пока вы усаживаетесь за стол, огорошивает вас вопросом:
— Долго ты будешь мозолить глаза?
Вы думаете, он шутит, а он в самом деле ждет ответа.
Тогда приходится объяснять, что вы дважды проходили мимо по делу и что зря он волнуется.
Он смотрит на вас невидящим взглядом, будто вы не с ним говорите. Качает головой и отчеканивает:
— В следующий раз берегись. — И для большей внушительности впивается в вас взглядом: — Берегись, понятно?
Вам не терпится ответить, но язык не поворачивается. Когда вы наконец поднимаете голову, он уже исчез.
— Беда в том, — серьезно говорит нам Ригольди, задерживаясь после работы, — что Бертони может стать опасным. Такие, как он, начинают с навязчивых идей и невесть чем кончают.
— Давно это с ним? — спрашивает пораженная Некки, пожилая набожная женщина, постоянно озабоченная тем, что происходит вокруг.
— С месяц, примерно с месяц, — отвечает ей Мольтени. — Началось с того, что он стал вдруг цепляться ко мне.
Мы с подозрением смотрим на Мольтени: всем известно, что она эротоманка. Мольтени улыбается:
— Представьте себе! Он стал требовать, чтобы я оставила его в покое и не задавала вопросов о его семейной жизни.
— Да, тут есть от чего свихнуться! — иронически замечает Д'Арбела.
— Он сказал, что башку мне проломит счетной машинкой, — добавляет с удовольствием Мольтени. — Однажды, после работы, он сказал: «Тронь только еще меня!»
— Ну и не трогала бы! — воскликнул Д'Арбела.
— Я? Мараться об это животное?
Д'Арбела скептически улыбается. Он как-то заметил, что и на смертном одре Мольтени не упустит возможности лишний раз удостовериться, что причащающий ее священник — мужчина.
— Не смейте говорить, — восклицает Мольтени, — будто я к нему пристаю!
— Не сердись, дорогая, — примирительно говорит Ригольди. — Д'Арбела просто хотел сказать, что иногда ты невольно выводишь Бертони из себя. Разве Д'Арбела не прав?
— Нет!
— Ну, дорогая, взгляни хоть раз правде в глаза, — обращается к ней Ригольди, которому важна истина. — Ты его часто подкалываешь, хотя и знаешь, что это сущий порох.
— А ты? — не спускает ему Мольтени.
Не говоря ни слова, Ригольди виновато опускает глаза. Следует немая сцена. Все знают, что они любовники. Хотя через месяц она выходит замуж за другого, они продолжают встречаться в маленькой гостинице на окраине.
Вмешивается Д'Арбела и ставит все на свои места:
— Мольтени права. Ты тоже подшучиваешь над Бертони. Верней, подшучивал. Мы тоже. Все мы виноваты (Некки зажимает рот рукой). Все мы люди и не прочь поддразнить ближнего. Но шутки пора кончать. Он и ко мне приставал на лестнице с угрозами. Он — псих, но кое в чем разбирается. Понимает, например, когда другие обращаются с ним как с ненормальным.
— Кто это другие? — вступаю в разговор я.
— Не вы, конечно, все это знают. К тому же вы только и думаете что о пенсии. А нам надо позаботиться о карьере. А этот псих может нам все испортить. Мало ли чего он выкинет. Нам надо вести себя осторожнее. Понятно?
Хмуро оглядев нас, Д'Арбела повторяет:
— Нам надо быть осторожнее.
К чему все эти призывы, когда речь идет о сумасшедшем? Когда сидишь с ним рядом по восемь часов в день и постоянно общаешься с ним по работе? Да, верно, в свое время мы перегнули палку, верней,
Мольтени порядком струхнула. Так ей и надо: она нарочно без конца сновала перед его столом, хотя и знала, как это его раздражает. Каждый день она выспрашивала новости о его жене, хотя ей было известно, какой кошмар творится у него дома. Ей было известно, что жена его изводит, бьет, царапает, а он при всей своей силе терпит это. Мольтени прожужжала всем уши, что ни за что не хотела бы иметь мужа, который позволяет себя бить. Что ей нужен настоящий мужчина. Это ей-то, которая все время водит за нос своего будущего супруга, чтобы переспать с сослуживцем! Даже ее любовник Ригольди вступался за Бертони, вероятно, из остатка мужской солидарности.
— Хватит, прекрати, — осадил он Мольтени недавно.
Его поддержал Фриджерио, самый молодой из наших сотрудников. Тот всегда ведет разговоры о психоанализе и прочих новейших теориях, которых я не знаю и знать не хочу. Послушать его, так Бертони следовало бы окружить уважением и он моментально выздоровеет.
— А если он всегда был чокнутым! — ввернул я.
— Неправда, — возразил он. — Это из-за нас и из-за своей жены он свихнулся.
— У тебя самого мозги набекрень, — отпарировал я. — Не очень-то лезь со своим уважением! Как бы тебе это боком не вышло!
Фриджерио меня не слушает. Когда-нибудь поймет, что я прав, но уже поздно будет. Я уверен, что предсказание мое сбудется.
Меня это, впрочем, не радует, ибо он единственный в нашей конторе, кто достоин продвижения, хотя и не думает о карьере. На что ему сдался этот Бертони? Другие всегда потешались над Бертони, а теперь дрожат за свою шкуру! Вспомнили вдруг о повышении! Не видать им его как своих ушей. Вот умора! Начальство морочит им голову, чтобы приковать к работе. Чтобы они не валяли дурака и не сушили весла, как я. Мне через год уходить на пенсию. Еще несколько лет назад я тоже слышал там, наверху:
— Помни, дорога всем открыта.
Последний раз я усмехнулся и спросил:
— Открыта? Для кого?
Теперь вот отсиживаюсь в своем углу. Не перетруждаюсь. Меня, конечно, околпачили, но не до конца. Я приглядываюсь к другим: вот дураки — вкалывают изо всех сил. Вся контора.
Потолок над нами стеклянный.
В солнечные дни свет обдает нас жаром, рассыпаясь на квадратные ячейки из-за железной решетки на потолке. Идешь по полу и чувствуешь себя как в винограднике.
Но в дождливые дни все вокруг сереет: мои сослуживцы то и дело закидывают головы и смотрят на потолок, пока один из нас не поднимается, чтобы затянуть стекла тентом. По крайней мере не будет капать на столы.
Один только Бертони не понимает в чем дело. Он выскакивает из-за стола, как собака, почуявшая дичь. Затем хватает шнуры и начинает их яростно развязывать.
Побледнев, Ригольди поднимается со своего места.
— Уж не хочешь ли ты устроить нам душ? — спрашивает он.
— Вы должны были прежде спросить меня! — взрывается Бертони и, сопя, продолжает развязывать шнуры.
— Что я вам такого сделал? Что вы от меня хотите?
— Ты что, ты что?! — вскрикивает Ригольди, пытаясь его остановить.
Но Бертони опережает его: выпустив из рук шнуры, он замахивается кулаком. Удар отбрасывает Ригольди к шкафу, так что слышен треск сломанной дверцы. Некки вскрикивает, но тут же умолкает из боязни, что ее услышат «там». Позеленевший от злости Ригольди проглатывает обиду и возвращается на свое место. Бертони удается наконец развязать шнуры. Онемев, мы смотрим на происходящее. Тент на наших глазах падает вниз, обнажая квадратные серые стекла, по которым текут ручьи дождевой воды.
Он и ко мне пристал на лестнице. Я спускаюсь в гардероб за плащом, вдруг вижу: Бертони скачет навстречу с нижней площадки. Хватает меня за рукав:
— А, и ты заодно с ними!
— Я-то при чем?
— Спелся со всеми?
— Что я тебе сделал?
Похоже, он успокоился. Но глаза все равно налиты кровью.
— Почем я знаю? — отвечает. — Ты никогда ничего не делаешь. За это и поплатишься. Понял?
Я боюсь. Да, да, просто боюсь. Кто знает, что у этого психа на уме. Я ничего не сделал ему плохого. Разве что не вступался за него. Был бы он в себе, я бы объяснил все ему, может, даже извинился.
Другие тоже бы с ним поговорили. Они ему, правда, здорово насолили, но ведь не ему одному. Со мной, например, чего только не выделывали! Чего я только не вынес! Такова жизнь: нас лупят, а мы не прочь отлупить ближнего. Надо же было нарваться на психа, которому это невдомек! Ему хочется стать нашим судьей, хотя сам он заслуживает порядочной порки. Сам наломал дров, а поскольку не в своем уме, то видит только причиненное ему зло! Если ты больной, то нечего тебе делать среди здоровых.
Однако и заведующий отделением что-то пронюхал. Как-то он увидел, как мы, верней,
— Негодяи меня не предупредили! Это они нарочно! Но я им покажу! Они у меня попляшут!
Заведующий подскочил как ужаленный и крикнул:
— Успокойтесь! Возьмите себя в руки! Понятно?
Две пожилые секретарши, сидевшие сбоку, тоже подскочили и вцепились в пиджак разбушевавшегося психа.
После секундного замешательства Бертони изрыгнул два ужасно непристойных ругательства.
Обе старушки в ужасе выпустили его из рук.
Заведующий, словно во сне, подхватил Бертони под руку и вывел из конторы.
Дело пахнет увольнением. Терпение начальства лопнуло. Дальше так продолжаться не может. Ему это не спустят. И так все зашло слишком далеко: на ставку поставлена наша жизнь, всем нам грозят неприятности. Даже Фриджерио! Я в таких вещах никогда не ошибаюсь. Нутром чую.
Но вот они возвращаются обратно.
Но что это?
Бертони, бледный как мел, садится за стол напротив Фриджерио. Фриджерио! Спрячь улыбку. И не таким, как ты, доставалось на орехи. Ты из тех, кому надо держаться подальше. Не разговаривай с ним! Зачем ты ввязался с ним в разговор?
Тебе надо держаться подальше!
Что там в руках у Бертони?
Что он задумал?
Ах
В сверкающем белизной медпункте не пробьешься сквозь толпу любопытных.
Какой-то чиновник из отдела кадров то и дело призывает людей разойтись:
— Все обойдется, не беспокойтесь. Идите работать.
Он говорит мягко и вкрадчиво:
— Не теряйте зря время!
Наконец от толпы отделяются двое, трое, затем люди расходятся. Представитель отдела кадров всем внушает почтение. К тому же скоро начнется следствие. Бертони отправили куда следует. На лестнице продолжаются толки и пересуды.
Чиновник оглядывает меня с прежней любезностью:
— А вы не хотите присоединиться к коллегам?
— Нет, — говорю я с тем же спокойствием, с каким прежде сказал бы да.
Чиновник с удивлением смотрит на меня. А мне-то что: через год — на пенсию.
— Как хотите, — говорит он сухо.
Наконец мне удается его увидеть.
Он лежит на койке с повязкой на голове. Медсестра промывает ему рану над бровью.
Я пожимаю ему руку, он открывает глаза. Пытается улыбнуться.
— Говорил тебе: будь осторожней, — мягко упрекаю я его.
Он соглашается.
— А ты говорил, уважение! Вот к чему приводит твое уважение. Верно?
Он улыбается.
Видать, он со всем примирился.
— Да и за что было бороться? Не за что. Бертони свихнулся, его отвезли в психиатрическую больницу, и никто в этом не виноват. Правильно я говорю?
Он не отвечает.
— Я замолкаю.
Он что-то бормочет.
Я наклоняюсь к его лицу, чтобы лучше услышать.
— Ты тут ни при чем, — говорит он.
— Правда?
— Да.
Бедный мальчик! На глаза мне навертываются слезы.
— Спасибо, Фриджерио… В твоих устах это большая похвала. Увидишь, все пройдет, все уладится… Все станет на свое место. Выше нос, Фриджерио!
Незаметно пробираюсь в приемную. Оттуда — на лестницу, залитую светом. Бедный мальчик! Проваляется пару недель. Ничего не поделаешь. Может, это заставит его повзрослеть. А пока что он понял — я тут ни при чем. Раньше он ни за что бы в этом не признался. Я рад, что он понял.
Наконец-то.
Я спускаюсь по лестнице.
Наконец-то!
Пансионат оказался ярко-желтым домом, утопавшим в зелени деревьев. Синее море легкими волнами набегало на песчаную отмель.
Выйдя из моторной лодки, я помог жене вытащить чемодан из багажника. На жене было желтое платье. С самого утра от красок у меня рябило в глазах.
Мы вошли в вестибюль пансионата, где нас встретил красномордый хозяин.
— Надолго к нам? — спросил он.
— На два дня.
Хозяин повел нас по лестнице, выкрашенной в светло-зеленый цвет. Белые двери номеров выстроились в ряд по коридору. Хозяин открыл одну, под номером 22, и с улыбкой удалился. Мы оказались в сплошь голубой комнате. Посреди, словно аршин проглотив, стоял я, рядом — жена в своем желтом платье. Она подошла к зеркалу и устало сняла косынку.
Я улегся на кровать и уставился в белый потолок. Жена тяжело рухнула рядом, и я почувствовал ее теплое дыхание на своем плече. Я повернулся и погладил ее по черным волнистым волосам. Она лежала, полузакрыв глаза.
Когда, без особого желания, я расстегнул на ней кофточку, на свет появились похожие на две белые груши холмики. Плечи у жены были коричневые от загара, грудь — маленькая, белая. Не открывая глаз, она привалилась ко мне, но я продолжал любоваться красками ее тела.
В изумлении она открыла глаза:
— Что с тобой?
— Краски.
— Что?
— Перед глазами — одни только краски.
Жена привстала и села на кровати.
— Как это, одни только краски?
— Здесь белый, там коричневый, вот и все.
— Ты не видишь меня?
— Нет, только краски.
— Ты с ума сошел! Послушай, — стала трясти она меня за руку. — Ответь мне!
— Не мешай мне смотреть на краски, — бормотал я.
— Ты свихнулся! Послушай! — взмолилась она. — Какие еще краски?
— Чудесные, — ответил я.
Поколебавшись, она спросила:
— Чудесней меня?
— Да.
— Ну, нет… — Жена уткнулась лицом в подушку. — Только не это… Взгляни на меня, котик, скажи, ты меня еще любишь? Да?
— Люблю.
— А краски?
— Еще больше.
— Ты что, никогда их не видел?
— Не так, как сейчас.
Я чувствовал, что без объяснения не обойтись. Жена была убита. Она плакала, иногда поднимая голову, чтобы посмотреть на меня сквозь слезы.
А я любовался красками. Боялся шевельнуться и не знал что делать.
Вдруг жена соскользнула с постели и бросилась к чемодану. Лихорадочно порывшись, она извлекла наконец из него пару темных очков от солнца. Забравшись с очками на кровать, она с размаху напялила мне их на нос.
— Видишь теперь краски?
— Нет.
Жена навзничь повалилась на кровать.
Я смотрел на потолок, но там было черным-черно. Я бы скинул очки, да было жалко жену. К тому же я успокоился. Перестал тревожиться. Оба мы успокоились.
Когда мы спустились в обеденный зал, официант, разносивший закуски, любезно спросил, кивая на мои темные очки:
— С глазами плохо, синьор?
— Нет, — опередила меня жена. — У моего мужа, — развязно заявила она, — рябило в глазах от красок.
Официант уставился на нее.
— От красок жизни. Понятно?
Официант ничего не понимал.
— Сейчас, во всяком случае, он видит как все нормальные люди, — резко оборвала жена разговор и принялась за ветчину.
Девушка не выдержала и засмеялась. Он тоже улыбнулся. Ссора, вспыхнувшая в нескольких шагах от них, достигла апогея. Размахивая руками, женщина непрестанно повторяла:
— Извольте просить прощения! Извольте просить прощения!
Страсти бушевали на протяжении пяти-шести остановок. И все из-за синьора, который вошел с передней площадки и толкнул пожилую женщину. Он, должно быть, не извинился, ибо тут же подвергся яростной атаке, которая из-за брошенного сквозь зубы ругательства переросла скоро в настоящую истерику. Теперь, казалось, ничто не могло удержать женщину. Со сверкающим взором наседала она на господина, который старался забиться в угол справа от водителя.
В трамвае началась цепная реакция. Послышались возмущенные «ахи» и «охи». Часть публики потешалась. Девушка впереди него заливалась хохотом, как на стадионе. Ему пришлось потесниться, чтобы освободить немного пространства. Глядя на нее, он еле сдерживал улыбку.
Девушка заметила это и бросила на него быстрый взгляд. У нее были темные пышные волосы и легкий пушок над губой.
Почувствовав, что он продолжает смотреть на нее, она слегка смутилась. Он отвел глаза, пытаясь углубиться в чтение. Но строчки бессмысленно запрыгали перед глазами. Он никак не мог сосредоточиться, чувствуя, что его охватывает странная дрожь, прекрасно знакомая ему по холостяцким временам. Но сейчас все это было некстати, не надо было обращать внимание на девушку или думать о ней.
Но та снова обернулась к нему. Она явно чего-то ждала. Продолжая читать, он закусил губу и подумал: «Только не лезть в разговор».
Трамвай проехал еще одну остановку. Впереди опять заспорили.
— И не надоело им? — сказал он неожиданно для себя.
Девушка с готовностью откликнулась:
— Видать, он здорово ее обидел!
— Сама напросилась.
— Конечно, — нервно засмеялась она. — В трамвае чего только не насмотришься, верно? Сколько при мне уже было ссор, а я и месяца не работаю в городе!
Она говорила довольно развязно, с уверенной улыбкой на лице. Добавила, что служит в одной из фармацевтических фирм. Полседьмого кончает работу. Слушая ее, он улыбался и часто поддакивал: да, жить в деревне скучно, в городе, конечно, привольней, больше развлечений. Она держалась непринужденно и вела с ним разговор без всякого стеснения. Впрочем, он и не ожидал другого: в ее движениях, взгляде было что-то животное. Ощущая эту чувственную закваску, он вел себя все естественней и спокойней. Ее вызывающая красота не смущала его, у него уже были такие знакомые. Не надо было только очертя голову бросаться на приманку или проявлять поспешность. Поддерживать обычный любезный разговор, не больше, подумал он про себя.
Когда они вышли на конечной остановке, она показала ему автобус, на который должна была сразу же пересесть.
— Значит, завтра увидимся здесь? — спросил он ее.
— Посмотрим, — сказала она со смехом.
Он видел, как она поднялась в автобус. На площади было очень ветрено. Автобус выехал на большую дорогу, вспарывавшую огромные квадраты полей. Закат был великолепен, и он почувствовал в себе легкость и возбуждение.
Когда он шел к себе, ветер дул в лицо, взметал пыль на бульваре, разгонял облака на небе, бился в зеркальные окна домов. В глубине бульвара деревья сливались в лесной массив.
Он еще любил ее. Он был уверен в своей любви. Она была дорога ему. Очень дорога.
Он вошел в кабину лифта и нажал кнопку.
Нет, он ей не изменит. Она того не заслуживает. Он еще влюблен.
Посмеиваясь над собой, он доехал на лифте до нужного этажа.
Но вот она открыла ему дверь и нежно припала к куртке, и тогда ему показалось, что единственный выход для него — изменить ей.
Ты спрашиваешь, влюблен ли я в нее. Отвечаю: да. Похоже, ты не в силах представить себе, насколько важна тихая взаимная любовь, основанная на доверии, на воспоминании о совместно преодоленных трудностях. Это, разумеется, не страсть, согласен, но сколько супружеских союзов, заключенных под напором бурных чувств, закончились крахом. Все по крайней мере мне известные. А потом, что оставляет после себя страсть? Лучше, поверь мне, не подвергать себя риску. Впрочем, со своей женой, как ты понимаешь, я ничем не рискую. Моим идеалом всегда была пухленькая нежная женщина. Тебе это известно. Жена моя, напротив, вспыльчива и сухощава, чтобы не сказать костлява. Я воздерживаюсь поэтому гладить ее ниже спины, чтобы не наткнуться на кости. Но это неважно: обычно я закрываю глаза и воображаю, что лежу рядом с Лючаной. У той действительно были округлые формы, которые меня так привлекают в женщинах. Добавлю также, что у меня в объятиях она так светлела и расцветала, что я, как бы это точнее выразить, не мог нарадоваться на свою судьбу. Неудержимая сила влекла нас друг к другу. Подчас я теряюсь в догадках, с какой стати я ее бросил. Скорее всего потому, что она чем-то не устраивала других. Так и получилось, я женился на изысканной, образованной и плоской как доска женщине, которая нравилась не мне, а окружающим.
Я не собираюсь, пойми меня правильно, в чем-то ее упрекать. Кое-кто из моих друзей наделал еще больше глупостей. Впрочем, к черту подробности. Они сбивают нас с толку и мешают понять подлинный смысл супружества. Да, признаюсь, отношения с Лючаной были совершенно иными. Для сравнения скажу: все, что происходит со мной сейчас, выглядит словно в перевернутый бинокль. Но не будем делать культа из секса. Мы все теперь одержимы эротикой. Для всякого извращения у нас готово название, везде нам чудятся фрейдистские миражи. Да и чего можно требовать от брачных отношений? В общем, должен тебе признаться, что физическое влечение — это не главное в моем чувстве. Думаю, что и в твоем.
В браке, к счастью, важнее другое — взаимопонимание, привязанность, духовная, а не физическая близость. Я нисколько не преувеличиваю, когда говорю, что трудно найти человека, который ценил бы такие вещи больше, чем я. Ты не женат, и тебе не понять, что значит идти вместе по дорогам жизни. Разумеется, наши непосредственные интересы вращаются в материальной сфере. Это — зарплата, дом, машина. Нам всегда приходится считаться с практическими нуждами.
Обычно с этим смиряются и разводят руками. Я против. Надо свести к минимуму место, которое обыденность занимает в нашей жизни. Впрочем, жена моя придерживается иного мнения, и не только в этом вопросе. Дело в том, что женские представления отличны от наших, и мужчина должен не презирать, а понимать женщину.
Жена, например, не разделяет моей страсти к коллекционированию насекомых. За все эти годы я так и не смог ей втолковать, что энтомология — это не хобби, а незримая основа моего существования и что выкидывать ящики для выведения гусениц — значит буквально выбивать меня из колеи. Она упорно считает мое увлечение насекомыми патологической манией, которая дорого нам обходится, ибо отвлекает меня от побочных заработков. Она, надо признать, не упустит случая подработать, домой она возвращается поздно, и мы редко видим друг друга. Но и тут мы пришли к согласию и ужинаем в одиночестве. Для совместной жизни главное, как я тебе говорил, — это взаимопонимание, а одинокие трапезы устранили некоторые неудобства в нашей жизни. В самом деле, в последнее время я с трудом выносил ее угрюмость. Она никогда не смеется. У нее нет чувства юмора, и она, естественно, не понимает, насколько смешно все время молчать. Я сам потерял с ней чувство юмора, и поэтому мы часто молчим. Я никогда бы не подумал, насколько важно в нашем возрасте уметь хранить молчание. Именно такое молчание, как ни странно, объединяет всего больше. А сколько подводных камней таит в себе болтовня! Слова для меня страшнее жестов. Особенно когда нет больше той неповторимой робости, которая так влечет нас в зарождающейся любви.
Нет ничего хуже, чем попытки женщины тебя понять. Моя жена — она изучала психологию — задалась целью избавить меня от комплекса неполноценности из-за моего маленького роста и с этой целью то и дело сыплет соль на эту незаживающую рану. Путая цинизм с откровенностью, она бесстыдно перемывает косточки моим бывшим подругам, не стесняясь, смакует несчастья, приключившиеся с другими. Или вдруг прикидывается замечательной хозяйкой и тщательно перечисляет покупки, на которых она сэкономила жалкие гроши. Тем не менее она усвоила, что без особой нужды не стоит дважды повторять одно и то же. Прежде она любую фразу произносила дважды, причем улыбка не сходила у нее с лица. Ей казалось, что это по вкусу родственникам и окружающим. Она изрекала без конца общеизвестные истины, лишь бы не услышать возражений. «Правда ведь?» — спрашивала она меня. Я глядел на нее обалдело. Потом перестал удивляться, и внезапно меня охватили безразличие и смертельная скука. Чтобы не поддаваться унынию, надо бороться, кричать!
Так начинаются ссоры, которые милых, согласно поговорке, только тешат. Однако после них все больше и больше отдаляешься от своей милой. А мне так вообще хотелось бы оказаться хоть на краю света! И навсегда, чтобы позабыть обо всем. В этом нет ничего ненормального, поверь мне, просто это следствие совместной жизни с существом иного пола. И что любопытно: чем больше, казалось бы, партнер подходит тебе, тем больше ты его ненавидишь.
Впрочем, в ее отсутствие ненависть моя убывает. Значит, для спасения нашего брака нам ничего не оставалось, как расстаться. Хотя бы на время, если не насовсем. Но скажи, ты пробовал бросить женщину, которая тебя любит? Невозможно описать ее тупое отчаяние. Для мужчины нет ничего тягостнее. Как донжуанам удается столь часто обрывать пуповину любовной связи? Нет, при своей ранимости я не выдержал бы этого. И потом, брак, подобный нашему, не заслуживал бы столь печального исхода. В целом мы жили счастливо, хотя и не безоблачно. Поэтому я прикончил ее топором и прошу тебя немедленно выслать мой чемодан, потому что уложить ее бренные останки оказалось сложней, чем это может показаться на первый взгляд.
Впервые я смутно почувствовал, что что-то не ладится, когда мы выходили из бара на автостраде. Он подошел ко мне сзади и спросил:
— Зачем ты оставил на чай? Нас, по-твоему, хорошо обслужили?
Я развел руками:
— Нормально.
— Зачем тогда платить лишнее?
— Всего двести лир. Я всегда даю на чай.
— Из чужого кармана?
Я ошалело посмотрел на него.
— Я не задумывался над этим, — сказал я. — Вы мне доверили общую кассу, не считать же мне отдельно чаевые! Да и зачем? Чтобы вернуть тебе эти деньги?
— Хотя бы, — ответил он. — Терпеть не могу чаевых.
Последние слова он произнес с надрывом в голосе и со слезами на глазах.
— И никогда не даешь? — спросил я.
— Никогда! — воскликнул он. — Из принципа.
Я знаю, что «из принципа» человек способен на все, кроме изменения самого принципа.
Поэтому я сказал:
— Хорошо. Чаевые — за мой счет.
— Как тебе угодно.
Я искоса посмотрел на свою жену, но, боясь чрезмерной красноречивости ее взгляда, перевел глаза на багажник.
— В путь? — спросил он.
— В путь.
Но тень, сбежавшая с его лица, набежала на мое. Радость, охватывающая нас в начале всякой поездки от предвкушения новизны предстоящих впечатлений и особенно от расставания с прошлым, сменилась тревожным ожиданием.
На повороте к Анконе, где мы вышли размяться, я воспользовался тем, что наш спутник, его жена и ребенок обогнали нас на несколько шагов, чтобы шепнуть жене:
— Да он жмот!
В моем голосе прозвучало такое отчаяние, которое поразило меня самого.
— И она тоже, — заметила жена.
— Когда ты успела заметить?
— В баре.
Я сделал вид, что любуюсь закатом, окрасившим небо где-то за виноградником.
— Как это мы с тобой, — пробормотал я, — умудрились попасть впросак?
— Опять ты со своими упреками!
Наши спутники между тем повернули обратно.
— Нам пришло в голову, — заявил глава семейства, — что в первый вечер не стоит перегружать желудок. Вы голодны?
— Еще как! — возразил я.
— А-а… — протянул он разочарованно. — Тогда поищем харчевню подешевле.
Через два часа я уплетал за обе щеки в трактире «Пират». При виде моего аппетита он стал проявлять признаки беспокойства.
— Как ты относишься к еде? — спросил он внезапно.
— Великое дело, — ответил я.
— Оно и видно, — сказал он, пытаясь изобразить улыбку на расстроенном лице. — Не думал, что ты из породы обжор.
— Надо есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть, — добавил он с дрожью в голосе, провожая жадным взором каждый кусок, исчезавший у меня во рту.
Я подлил немного оливкового масла в тарелку. Пришлось все же наступить себе на горло и послушаться против воли его совета отказаться от рыбной закуски. Однако, когда он стал настаивать, чтобы мы пропустили и первое, я не согласился.
— Тебе бы только настоять на своем! — воскликнул он.
— Нет, просто хочется есть!
— Пожалуй, поем и я, — заколебался он, поглядывая на свою жену.
— Тогда и я, — сказала она.
Боязнь заплатить за еду, которую съели другие, была написана на их вспотевших лицах, освещаемых светильником в виде керосиновой лампы, висевшим над головой. Привыкнув, подобно всем жадным людям, недоедать дома и обжираться в гостях, они не знали, как поступить в необычном для них положении. В самом деле, аппетит мой рос от блюда к блюду. В тот вечер я на собственном опыте убедился в справедливости пословицы, гласящей, что аппетит приходит во время еды.
Отведав филе рыбы-меч, я спросил официанта, собиравшегося забрать у меня пустую тарелку:
— А окуньки у вас свежие?
— Не усердствуй, — сказала моя жена.
— Сегодняшнего улова, — ответил официант.
— Несите, — сказал я.
Вернув официанту меню, я искоса взглянул на сидевших напротив супругов, не решаясь посмотреть им в глаза. На лице у них было написано нечто среднее между возмущением и ненавистью.
Пришлось и им съесть окуньков. Потом я заказал сыр, они тоже; я отпробовал ореховый торт, они — мороженое; я — ананас, они — фрукты в сиропе; я выпил кофе, они — по рюмке спиртного для пищеварения.
Под конец они были вне себя и кипели от злости. Пошатываясь, вышли из-за стола. Только ребенок ликовал, но материнский подзатыльник тут же привел его в чувство.
В гостинице глава семьи попросил:
— Супружеский номер.
— Хорошо, — кивнул портье, вручая ему ключ. — Двенадцатая комната на втором этаже.
Он пошел было к лестнице, но, словно внезапно что-то вспомнив, остановился и сказал:
— И добавьте еще кроватку.
Портье оторвался от книги для записи постояльцев:
— Вам супружеский или трехместный?
— Супружеский, но с кроваткой.
Ему было немного не по себе, но жена подбадривала его уверенным взглядом.
— А кроватка для кого? — спросил портье.
— Для малыша, — ответила мать, подталкивая вперед ребенка, которого до того прикрывала юбкой.
Взглянув на него с некоторым изумлением, портье воскликнул:
— В следующий раз просите трехместный номер, так мы скорей договоримся.
Он вручил мужу ключ от восемнадцатого номера. Тот покорно развел руками.
— Спокойной ночи, — сказал он нам, и его рослая фигура исчезла за дверью.
Едва мы вошли в номер, как я налетел на свою жену:
— Это ты подбила меня на поездку со жмотами.
— Конечно, во всем всегда виновата я.
— Да! — воскликнул я без особой убежденности и плюхнулся в постель.
Сил не хватало даже для ругани. Семь лет назад мы уже попадали в подобную переделку и всякий раз вспоминали об этом с ужасом. Но тогда речь шла лишь об одном человеке. Может, и прав Кафка, утверждая, что скупой человек — самое несчастное создание на земле, но должен заметить, что два скупердяя — это чудовище о двух головах, каждая из которых думает об одном и том же.
— А ты обратила внимание на ребенка? — добавил я. — Когда за него надо платить, его прячут.
Утром мы долго ждем их в светлом зале с накрытыми для завтрака столиками. Наконец они появляются с измятыми лицами и покрасневшими глазами.
— Что с вами? — спрашивает моя жена.
— Всю ночь мучились желудком, — отвечает она слабым голосом, усаживаясь на стул. — А вы?
— У нас все в порядке.
— А нас просто вывернуло наизнанку. — Муж облокотился на стол и прикрыл глаза ладонью. — От вчерашних излишеств.
Жена его тоже сидит как в воду опущенная.
Помолчав немного, он добавляет:
— Мы решили, что лучше расплачиваться врозь. У нас с вами разные привычки.
— Ладно, — согласился я.
Полюбовная сделка закончилась весьма неожиданно: вместо того, чтобы сблизить, она еще больше отдалила нас друг от друга. В машине теперь царило напряженное молчание, прерываемое одной-двумя вымученными фразами, что отнюдь не смягчало атмосферу взаимной неприязни.
Наши спутники протестовали против малейших отклонений от маршрута, намеченного совместно месяц назад.
— Наметили, и баста! — говорил муж, заливаясь краской.
— Боится потратить лишние деньги на бензин! — шепнула жена, когда мы поднимались по лестнице дома в Урбино, где родился Рафаэль. — Чтобы понять их, — добавила она, — надо умножать цены на десять.
— Как это? — остановился я.
— Приписывая по нулю справа. Например, сколько стоит здесь входной билет?
— Пятьсот лир.
— Для них это равно пяти тысячам, к тому же их двое, значит, десяти. Поэтому они и ждут на улице.
— Да, ты права. — Я понял, что жену посетил один из редких моментов озарения. — Попробуем-ка и мы пожить их представлениями.
Целый день провели мы в мире, где напитки обходились в тысячи лир, а еда — в сотни тысяч. Как и наши спутники, мы готовы были терпеть голод и томиться от жажды в надежде утолить и то и другое, добравшись до ближайшего колодца и купив где-нибудь по дороге дешевые пирожки. Но через два дня терпение наше лопнуло. Со спокойствием отчаяния я произнес:
— Хватит, сегодня вечером ужинаем в ресторане.
Спутник наш побледнел:
— Ты раб условностей.
В последующие два дня с приближением обеденного часа он словно впадал в оцепенение: ни за что не хотел вылезать из машины, где, забившись, как ребенок, в угол, бормотал что-то невразумительное. Жена его, которой явно было не по себе, всякий раз наклонялась к нему и пыталась уговаривать, а мы в это время ждали. Мне было стыдно и неловко.
На третьи сутки, на закате, когда мы лежали на скошенном лугу и, глядя в небо, наслаждались летним, клонящимся к вечеру днем, он спросил меня:
— А не вернуться ли нам пораньше?
— Ладно, — ответил я, приподнимаясь на локтях. — Может, так оно и лучше.
— Значит, ты согласен, — пролепетал он слабым голосом, продолжая смотреть в небо. — По правде говоря, ездить с вами тяжело.
— Вот как! — изумился я.
— Да, — продолжал он. — Тебе бы только поесть послаще.
— Ты имеешь в виду трату денег.
— Да! — воскликнул он с горечью. — Именно это.
Вокруг была разлита глубокая тишина, вечерние сумерки спускались на поля, и до нас едва доносился приглушенный шум с далекой автострады.
— Не понимаю тебя, — продолжал он. — Ты живешь словно на другой планете.
— Я?
— Да, — ответил он твердо. — Тебе всегда чего-то хочется, чего-то не хватает.
Я снова растянулся на лугу, заложив руки за голову.
— И вообще, почему ты всегда на меня нападаешь? — добавил он. — Жизни от тебя нет.
— По-твоему, это называется жизнью? — спросил я, не поворачивая головы.
Он приподнялся.
— Что ты хочешь сказать? — воскликнул он. — Кто дал тебе право судить меня? Не много ли ты берешь на себя?
— Не кипятись! — сказал я, взглянув на него. — Я о тебе ведь забочусь.
— Нет, о себе. Что ты знаешь обо мне? О том, что у меня в голове?
Я не возражал:
— Конечно, мне трудно влезть в твою шкуру.
— Да кто тебя просит? Я, что ли?
— Нет, конечно.
— И я не собираюсь влезать в твою, — продолжал он. — Почему, собственно, я должен с тобой соглашаться?
— Вовсе не должен. Одного только не понимаю — зачем ты поехал с нами. Может, у тебя было совсем другое на уме?
Я наблюдал за пылинками, кружившимися в последних лучах солнца.
— Может, ты и затеял это совместное путешествие, чтобы поскорей вернуться?
Он опустил голову.
— Пожалуй, что так… И правда, — он посмотрел на меня, — не лучше ли нам вернуться?
— Да, — пробормотал я. — Лучше.
Я сидел в приемной врача. Ждал своей очереди и просматривал медицинские журналы. Журналы лежали на низком столике, и листали их только я да один мальчик, передразнивавший мои движения. Брать журналы и укладывать их вслед за мной на колени нравилось ему больше, чем разглядывать картинки. Но и меня они не интересовали.
Когда я поднял голову, мальчик тоже оставил свое занятие и удобней устроился в кресле. У него были смешливые, с хитрецой глаза, вызывавшие невольную улыбку. Он тоже улыбнулся в ответ. Затем по-кошачьи, исподтишка, протянул руку за журналом. Но едва он принялся его листать, подперев подбородок ладонью, как раздался материнский окрик:
— Перемени руку!
Мальчик машинально изменил положение, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Уткнулся подбородком в левую руку и принялся листать журнал правой.
— Вы каждый раз делаете ему замечания?
— Да, — ответила она с вызовом. — Когда ест, когда пишет. И так из года в год — сущее наказание!
Наклонившись над столиком, мальчик искоса на нее поглядывал. Вид у него был слегка оробелый.
— Левша от рождения? — спросил я.
— Раньше еще хуже было! — сказала мать, словно ждала этого вопроса. — Раньше он все делал левой. Хоть сейчас стал немного исправляться. И то благодаря булавкам.
— Булавкам?
— Да, булавкам. В первом классе, бывало, он примется писать не той рукой, а я — тык его булавкой. И помогло.
Я невольно отпрянул. Мамаша, должно быть, заметила мое движение, ибо поспешила добавить:
— Колола, конечно, не изо всех сил!
— Да, раз проколола до дырки! — вмешался в разговор мальчуган. — Смотрите! — И он повернул ко мне тыльной стороной левую руку.
Удар пришелся в цель. Чтобы окончательно не осрамить мать, запричитавшую: «Вот дурачок-то!», мальчик добавил, что больно было не очень. Видно, сам он смирился со своей участью. Время от времени поглядывал на меня и, казалось, ждал, что я скажу.
— А зачем ему все делать правой?
— Чтобы быть как все! — воскликнула мать. — Чем он хуже других? Видели бы вы его за столом. Ложка — в левой, стакан — в левой. Есть от чего сойти с ума!
Заметив мое смущение, мальчишка подлил масла в огонь:
— Учительница в школе пересадила меня с первой парты, чтобы я не действовал ей на нервы.
Видно было, что он привык определенным образом оценивать поступки окружающих. Когда через минуту я спросил его, стесняется ли он своего физического недостатка, он отрицательно затряс головой.
— Будь ты один, стал бы ты обращать на него внимание?
— Нет.
— Значит, ты стараешься для других? — кивнул я тихонько на мать и на посетителей в приемной.
— Да.
— Но ведь ребенок прав! — воскликнул я, обращаясь к матери. — К тому же не один он такой на свете!
— Вам легко говорить, — отрезала сухо мать.
Я не сводил глаз с мальчика, с его умного, светлого личика.
— Между прочим, левши прекрасно управляются левой, — попробовал я снова перейти в атаку. — Видели бы вы, до чего они метко стреляют по тарелочкам!
— Для нас неумехи те, кто не умеет управляться левой рукой, — сделал он неожиданное заявление.
Я промолчал, а про себя подумал: «Может, врач сумеет ее переубедить».
И принялся ждать.
Но когда после осмотра врач вышел их проводить, я услышал, как он вкрадчиво внушал мальчику в коридоре:
— Не пользуйся левой, понял? Ты должен быть таким, как все. Старайся работать правой, и все будет в порядке.
Моя тетя живет на берегу озера.
Она начальствует в небольшом почтовом отделении, где, кроме нее, нет других служащих.
Ей шестьдесят лет, она маленькая, седая и уже нелегка на подъем. Одевается она всегда в черное.
Моя тетя — старая дева.
Ни в чем другом я так не уверен, как в этом.
Я приезжаю на автобусе.
Тетя ждет меня с каким-то мальчуганом. Она встает на цыпочки, чтобы дотянуться до моей щеки.
— Положил в чемодан все, что нужно?
— Да.
— Ничего не забыл?
— Нет, тетя.
— Приехал отдохнуть?
— И немного поработать.
— Ах, — говорит она почти с огорчением, — все-то ты пишешь!
Узнаю старый дом, комнату с видом на озеро.
— Здесь все по-старому, — говорит тетя. — Только я на ладан дышу.
Спускаемся по лестнице.
Тетя, как всегда, «дышит на ладан», а я «все расту».
Послушать ее, то я должен бы быть сейчас великаном, льющим слезы на ее могиле.
За столом я ей говорю: — Тетя, в четверг почта бастует.
— Меня это не касается.
— А кого же?
— Тех, кто бастует.
— Разве ты работаешь не на почте?
— Да, но я не бастую. Это несерьезно! Не валяй дурака! Я же на государственной службе!
— Конечно, ты не можешь позволить себе уйти даже в отпуск, — подкалываю я.
— Зато скоро выйду на пенсию. К осени просила выдать мне выходное пособие. Пока держусь на ногах, нужно подумать и об отдыхе. Не хочу дожидаться, пока стану развалиной.
На террасе ресторана, выходящей к озеру, крутят диски, и местная молодежь танцует. Небо усеяно звездами. Луна выходит из-за деревьев. Тетя тычет пальцем в парочки и возмущенно шепчет мне на ухо:
— Что они делают? Уснули?
— Нет, тетя.
— А что же?
— Наслаждаются близостью.
— Ага! — язвительно восклицает она. — Вот в чем дело. И это называется танцами?
— Может, и нет, — соглашаюсь я (несколько пар вообще застыли на месте).
— Разве это развлечение?
— Кому что нравится.
Тетя подозрительно смотрит на меня:
— На что ты намекаешь?
Я молчу. Для ее успокоения добавляю:
— Конечно, это не то, что было раньше.
— Слава богу, хоть ты понимаешь, — восклицает она. — Или хотя бы делаешь вид.
Ей достаточно моего согласия. Тетя сильно сдала. Раньше ее трудно было уломать. Теперь же, когда мы идем по тропинке, она говорит:
— Прежде я не понимала, как это люди ошибаются. Сейчас другое дело. Жизнь многому меня научила, теперь я знаю, что человек слаб от природы. Поэтому не стоит подвергать его соблазну. Не то чтоб мужчины были раньше лучше, просто возможностей у них было меньше. Вот именно: возможностей. А теперь — кино, телевидение, танцы, прогулки… Поэтому честь и хвала девушке, если она блюдет себя при нынешней-то жизни. Значит, не так глупа, как остальные. Не тупица, не дура, не вертихвостка, думает о своей чести, достоинстве…
И пошло. Словом, у тети появились сомнения.
Кое-что она принимает, но скрепя сердце. Втайне же думает, что на свете нет ничего дороже, чем «честь» и «достоинство». Однако в двадцать лет и ей довелось пережить любовную историю — первую и последнюю.
— Он ведь с тобой дурно поступил, тетя?
— Да, крутил, кроме меня, еще с двумя.
— И больше никого у тебя не было?
— Нет. Ухаживал, правда, еще один учитель, но он отмочил такую глупость, что я дала ему от ворот поворот.
— Он тебя рассердил?
— Конечно, ведь я не из нынешних.
— Что же он такое отмочил?
Тетя продолжает штемпелевать конверты.
— Так что же он тебе сказал?
От яростного стука лопаются перепонки. Внезапно она откладывает штемпель в сторону, смотрит мне в лицо, не зная, отвечать на вопрос или нет, затем восклицает:
— Представляешь, он сказал, что у меня роскошное тело. А я ему крикнула: «Дурак!»
Захожу к ней на почту — в маленькую, залитую солнцем комнату, — чтобы показать рассказ, который я написал.
Она довольна. — Мне нравится, — говорит она, — сразу видно, к чему приводит измена жене.
— Только поэтому?
— Нет. Написано хорошо, и вообще поучительная история.
— Поучительная-то поучительная, но можно было бы доказать и обратное.
Тетя накидывается на меня:
— Все вы одним миром мазаны! Неужели больше не о чем писать? Стоит тогда браться за перо!
— Конечно, чтобы лучше во всем разобраться.
— Ты больше всех понимаешь, что ли?
— Нет, но есть и такие, кому нужно объяснять.
— Кто же, например?
— Чтобы не ударить лицом в грязь, приходится ссылаться на людей, которым кое-что и невдомек.
Перебираю в уме разные варианты, наконец останавливаюсь на одном: — Например, тетя, если кто-то утверждает, что женщины только по любви ложатся с мужчинами, то он ничего не понимает.
— Ложатся куда?
— В постель, тетя (подобная возможность не сразу приходит ей в голову).
Поколебавшись немного, она просит наконец оставить ее в покое.
Тетя — очень строгая католичка.
Вечером перед отъездом сообщаю ей, что один мой знакомый погиб во время паломничества в Лурд[5].
Замолкнув, я жду.
Тетя невозмутимо возится по хозяйству. Вдруг она выпаливает:
— Приходский священник тоже ездил в Лурд, чтобы исцелиться от рака, и по дороге попал в аварию.
Я изумленно смотрю на нее.
— Так вот, он остался цел и невредим и, кажется, даже излечился от рака.
Подходит автобус.
Тетя встает на цыпочки, чтобы обнять меня.
Она взволнована.
Автобус трогается.
Тетя приходит в себя, делает несколько шагов и кричит вслед:
— Никогда не упоминай обо мне в своих глупых рассказах. Я человек серьезный.
У нас в 1982 году опубликован этот роман в изд-ве «Прогресс».
«Я все знаю»
Итальянская национальная игра, разновидность кеглей.
Курортный городок на севере Италии.
Город во Франции, место паломничества католиков.