Историческая справка: В. Н. Ремесло – знаменитый селекционер, доктор сельскохозяйственных наук, академик ВАСХНИЛ и АН СССР, автор сорока сортов разных зерновых культур, в том числе Мироновской-808, широко распространенного в мире стандарта озимой пшеницы. Ныне опытная станция является Мироновским институтом пшеницы Национальной академии аграрных наук Украины, который носит имя В. Н. Ремесла.

Мамуля подавала большие надежды и быстро продвигалась по карьерной лестнице. И снова вмешалась беда – внезапная смерть Лени. Ремесло не хотел ее отпускать, долго не подписывал заявление об уходе, лично предлагал внеочередной отпуск. Но и тут, как незадолго до этого, когда не стало Давида Васильевича, дал о себе знать Лиечкин характер: в Ленинграде мама совсем одна… Печальное событие уже не первый раз срывает ее с места работы.

Когда семья лишилась мужчин, и мама с бабушкой остались вдвоем, ни о каких разъездах по стране уже не могло быть и речи. Зоя Михайловна заявила дочери: «Я больше тебя никуда от себя не отпущу, а если ты уедешь, последую за тобой». Пришлось искать работу в Ленинграде. И в итоге оказалась в инспекции государственной комиссии по сортоиспытанию. Трудилась много и всегда добросовестно. Любую работу превращала для себя и других в приятное занятие.

Лию Давидовну, как и ее отца, влекла практика. Ленинградская область климатически считается зоной рискованного земледелия. Влажность, дожди, почва размякает, поэтому прикорневое полегание большое. Распространены болезни – мучнистая роса, спорынья, тля… Кстати, первый признак нашествия тли – когда по дорожкам вокруг поля бегают трясогузки. Борьба с разного рода вредителями – мамина специализация еще со студенческих времен. Через пять лет бумажной работы по рекомендации отцовского коллеги ей удалось попасть во Всесоюзный институт растениеводства. В сортоиспытательной госкомиссии она была начальником участка, а придя в ВИР, ей – кандидату сельскохозяйственных наук, пришлось начинать все заново, с должности лаборантки. Проработала там до самой пенсии, пройдя путь от лаборантки до старшего научного сотрудника и заведующей лабораторией отдела зерновых культур.

Для Лии Давидовны, блокадного ребенка, испытания военных лет не прошли бесследно. Организм в юном возрасте пережил изменения, которые не позволили впоследствии иметь детей. К тридцати годам Лия задумалась о приемном ребенке. Но, чтобы решиться на столь ответственный и непростой шаг, подарить дом и родительскую любовь брошенному чужому малышу, потребовалось несколько лет.

На тот момент при Ленинградском педиатрическом институте была кафедра, которая выхаживала оставленных в роддоме грудничков с различными патологиями. Волей случая в этом учреждении работала близкая подруга Зои Михайловны – Федореева Александра Васильевна. История дружбы их семейств насчитывала к тому моменту без малого тридцать лет. Они вместе учились в институте. Ее муж Арсений Савельевич, военно-полевой хирург, когда-то оперировал Давида Васильевича после его ранения в финскую войну. В Великую Отечественную командовал санбатом. К несчастью, медицинскую палатку, в которой находился профессор Федореев вместе с другими врачами и ранеными, живьем сжег немецкий лазутчик.

Александра Васильевна заведовала в педиатрическом институте кафедрой гигиены. Рассказами о работе она исподволь подтолкнула Лию Давидовну познакомиться со своими подопечными – детьми-отказничками. Выбор пал на меня и еще одного мальчика. Мне повезло – парнишку-конкурента забрали на день раньше другие усыновители.

Будущие мама с бабушкой долгое время меня просто навещали. Приглядывались сами и давали возможность мне привыкнуть к ним. Я их целыми днями ждала и высматривала. Мама рассказывала: «Иду по улице и вижу, как в окне маячит твоя рыжая маленькая головка. Поднимаюсь по лестнице и в коридоре слышу истошные вопли: «Ко мне мама пришла! Скорее одевайте! Меня мама ждет!» После чего тебя, причесанную и нарядную, выводят ко мне навстречу. Ни один мускул на лице не выдает твою радость». Стеснялась. Мама терялась первое время, не зная, что со мной делать – только что слышала одно, и вдруг как подменили девочку. Я скромно здоровалась, потупив глаза, словно и не орала только что за дверью.

Летом кафедра вместе с яслями выезжала на дачу в Юкки. Там была весьма примечательная большая, круглая клумба. Когда мы гуляли с мамой, я мечтала оказаться на ее вершине, все примерялась, как бы это ловчее сделать. Моего роста хватало лишь на то, чтобы, подпрыгнув, мельком оглядеть ее поверхность. Вдруг я заметила там скомканный фантик – разноцветный! А мамуля его не видела и недоумевала, почему я, что-то лопоча на только мне понятном языке, нарезаю круги вокруг клумбы. Мне во что бы то ни стало приспичило достать этот фантик и рассмотреть поближе. А никак. Глаз видит, да зуб неймет. Мама спросила: «Светочка, тебе что-то нужно? Ты хочешь цветочек сорвать?» Я молчу и упорно выхаживаю по кругу в поисках доступа к цели. Тогда я еще не воспринимала маму, как человека, которого можно попросить обо всем на свете. И потом долго еще справлялась самостоятельно со своими маленькими детскими проблемами, не обращалась за помощью. Так и вошло в привычку.

Документы на мое удочерение оформили не сразу, потому что семья неполная. Мама пошла в райком партии, хотя и не была коммунисткой. Там на высокой должности работала дама, хорошо знавшая Давида Васильевича, который в свое время был членом бюро райкома. Все вопросы решились мгновенно одним росчерком пера. Так я вытянула свой первый в жизни счастливый билет – обрела семью. Семью Сургановых.

В тот день, когда меня забрали из ЛПМИ насовсем, мы с мамой привычно пошли на прогулку. Дойдя до места, где мы раньше поворачивали назад, мама не остановилась. Я удивленно вытянула свою руку из ее ладони – знала границу, до которой обычно гуляли. Стояла как вкопанная, а мама ласково увещевала: «Светочка, мы не пойдем назад, мы идем домой». Не сразу вняв уговорам, я тронулась с места, но очень неуверенно: шаг делаю – притормаживаю… «Идем, идем, Светочка, нам нужно успеть на тот трамвайчик».

Демаркационная линия была преодолена – во всех смыслах.

Мне было чуть меньше трех лет, когда я стала Светой Сургановой.

Я оказалась еще тем подарочком! В комплект входили: целиакия, анемия, ангина, задержка физического и психического развития. Словом, типичный отказничок, оставленный в роддоме без каких-либо перспектив. Скромный перечень разрешенных мне продуктов включал в себя не более десяти наименований – не особо-то пошикуешь! Бабушка отвергла все ограничения, выбросила в мусорное ведро список диет, решив давать всего понемножку и наблюдать за реакцией моего организма. Единственным обязательным ежедневным пунктом моего меню оставалась греча. Через полгода меня было не узнать – опал вечно вздутый живот, появился румянец. Доктор Левина, наблюдавшая меня в поликлинике, встретив нас на улице, только руками всплеснула: «Неужели это наша Светочка?!»

В первые дни со мной было непросто. Я боялась всего. Когда меня стали укладывать спать и попытались раздеть, я обхватила себя руками и начала орать. Мне казалось, что мой наряд отнимут, а меня снова вернут в детский дом. Мама перепробовала все подходы и уговоры. Показывала пижамку, нахваливала, какая она мягкая и красивая; пыталась объяснить, что в платье не спят. Я ни в какую. Только еще громче продолжала голосить: «Нет! Не хочу!! Не буду!» Выход из этой неожиданной ситуации предложила бабушка, сказав Лие: «Оставь ее. Ребенку надо успокоиться. Пусть спит так». И какое-то время меня перед сном не переодевали. Несколько ночей я спала одетой. Страх потерять новое платье был связан с воспоминанием – как только потенциальные родители уходили, нарядную одежду, предназначенную для смотрин, с детей снимали, одевая их в ежедневную, неброскую. В неокрепшем сознании отпечаталось: платье снимают – значит, родители уйдут.

Вскоре после того как меня забрали домой, мамины подруги пришли ее навестить, а заодно познакомиться с новым членом семьи. Принесли шоколадные конфеты. Я сразу запихнула в рот несколько штук, в страхе, что сейчас отнимут. Зажала рот ладошкой, да так и стояла: прожевать не могу, выплюнуть жалко, слезы градом.

Еще я боялась оставаться одна в комнате. Пока мама и бабушка рядом – все в порядке, но стоило им выйти – я заходилась плачем. Даже сквозь сон чувствовала их отсутствие. Боялась, что они уйдут и больше не вернутся. Решили проблему тем, что стали выходить исключительно по одной и никогда не выключали свет полностью – хотя бы маленький ночничок всегда оставляли.

Вследствие ранней сенсорной депривации у меня сформировалась пагубная привычка: сосать большой палец руки. Долго, практически до самой школы, не могли меня от этого отучить. Его и горчицей намазывали, и платком заматывали – чего только ни придумывали – не помогало. Я неизменно отворачивалась к стене и – чмок-чмок-чмок, пока не засну. Соску почему-то не брала. Бабуля и тут выход нашла. Поставила мое раскладное кресло рядом со своей кроватью. Когда наступало время ложиться спать, она протягивала к моей ладошке свой большой шершавый палец. Я обхватывала его, успокаивалась и засыпала.

* * *

20.05.2014 г.

Миф… отдаленность временная придает имени мифологичность. И теперь уже только на уровне ощущений, эмоциональной памяти – шершавый большой палец правой руки, который зажимала перед сном, газета Правда в разворот – как надежная ширма, укрывающая половину Зои Михайловны, очки в пластмассовой коричневой оправе, мучительные приступы невролгии и эти спасительные тегретол и финлепсин, аура мудрости, доброты. Возмущение и повышение тона крайне редко. И этот зов домой: «Света, обедать, Света, домой» – из форточки кухни. Ах, как бы я хотела сейчас предстать перед ней, подержать ее за руки, спросить, довольна ли она мною…

Ох, какими друзьями мы были с бабушкой – словами не передать! Я очень ее любила. Она называла меня «наш Светлячок» и узнавала по повороту ключа в замке. Меня восхищала ее доброта, спокойная мудрость, ненапускная серьезная, степенность, несуетливость. Она была полной противоположностью моей маме – человеку крайностей, эмоционально вспыльчивому. Я вспоминаю, как вместо замечаний и одергиваний, когда я разыграюсь и раздухарюсь, бабушка повторяла излюбленную фразу: «Пощипывай себя». Это быстро приводило меня в чувства.

Зоя Михайловна была настоящим кладезем по части колоритных фразеологизмов и идиом. Она запустила в обиход понятие «шкариться» – не то чтобы ссориться, а царапать друг друга меткими замечаниями. Терючок – катушка ниток, вехоть – мочалка: эти слова перекочевали в наш дом с Урала. «Сучи лапками, не сиди, как кокора», – что в переводе означало – не быть инертным, равнодушно наблюдая, как жизнь проходит стороной. А ее присказка: «Не бери в голову. Три к носу» – стала для меня инструкцией по борьбе с неприятностями.

Я никогда не встречала человека преклонного возраста столь гармоничного и самодостаточного, как бабуля. Зоя Михайловна до конца дней оставалась образцом достоинства и рассудительности. Я никогда не слышала от нее старческих причитаний. Сколько себя помню, она постоянно была чем-то занята: домом, хозяйством, мной; много читала, интересовалась сегодняшним днем. Наглядно опровергала бытующее мнение, что с возрастом людям становится скучно жить.

Незабываемыми остаются для меня наши с ней прогулки по Суворовскому проспекту до Заячьего переулка, где находился пункт приема стеклотары. В то время пустые молочные бутылки сдавались. Мы укладывали в сетку-авоську несколько накопившихся бутылок и шли сначала их сдавать, выстояв иногда приличную очередь перед окошком приемщика, а потом на вырученные деньги тут же в бакалее покупали бутылку свежего молока, четвертинку черного хлеба, грамм сто пятьдесят сливочного масла и маленький кусочек сыра – ровно столько, чтобы хватило до завтрашнего дня. Излишков не плодили, в голову не приходило, что можно выбросить продукты.

А как она пила чай! Неторопливо, смакуя, вприкуску с сахарком. Привычный сейчас рафинад появился намного позже. Я не застала сахарных голов, о которых рассказывала Зоя Михайловна. В продаже были большие, угловатые твердые куски сахара. У нас были специальные щипчики. Они мне напоминали нечто среднее между хирургическим инструментом и орудием пыток: блестящие, острые, опасные… Бабушка брала бесформенный кусок, ловкими движениями раскалывала его на маленькие кусочки и складывала их в сахарницу. Чай Зоя Михайловна заваривала всегда сама. Пропаривала чайник, добавляла в грузинский черный байховый щепотку мяты и чабреца, заливала до краев кипятком и укутывала в полотенце. Когда выставляла его на стол – аж крышечка подпрыгивала от жара. Остывший чай Зоя Михайловна не признавала. Он должен «кипеть» на языке.

Традиция чаепития пришла из дореволюционного уклада семьи Сургановых. «Мы – уральские водохлебы», – приговаривала Зоя Михайловна и рассказывала, как ее отец целые вечера после бани проводил у самовара. Медный, дровяной, толстопузый красавец, потрескивая углями, гудел в центре огромного стола. Распаренный, румяный Михаил Николаевич в белоснежной накрахмаленной рубахе садился на резной табурет, клал на колени полотенце и, поддавая жару сапогом перед каждой чашкой, пил чай «до седьмого пота», утирая испарину с лица и шеи.

Бабуля всю жизнь проработала в железнодорожной поликлинике. Оттуда же ушла на пенсию. Ее хотели представить на звание заслуженного врача РСФСР. На собрании выдвигали двоих. Перед началом голосования Зоя Михайловна взяла самоотвод в пользу коллеги, мотивировав это тем, что та старше и на пять лет работает дольше. Великая скромница, ставящая интересы и благополучие других выше собственных. Всегда верно могла поставить диагноз и уберечь от лишних медицинских вмешательств. Например, маленькая, я часто болела ангиной. Мне хотели удалить гланды, но бабушка была против. Говорила: они необходимы! Служат барьером, защищают горло и дыхательные пути от проникновения инфекции. Она настаивала, что при моем низком гемоглобине и плохой свертываемости во время операции может открыться кровотечение. Пошли в клинику, и там врачи лишь подтвердили ее правоту, отказавшись рисковать без необходимости.

Зоя Михайловна дожила до восьмидесяти четырех лет в добром здравии и светлом уме. Ее не стало 20 мая 1991 года…

У нашей семьи есть традиция, провожая гостей, махать им из окна, пока они идут через двор на улицу. Бабуля застудилась на весеннем сквозняке. У нее случился отогенный менингит. Ее прооперировали. Перевели в палату. И вроде бы дело пошло на поправку… Но… развилась тромбэмболия легочной артерии, что и послужило причиной смерти. Мама потом еще долго сокрушалась о том, что так ей и не привезла чай с молоком, о котором она попросила.

Я лишь недавно узнала, какой наказ она дала моей маме: «Никогда не обижай эту девочку. У нее кроме тебя никого нет». Как огненными буквами на душе выжгла!

* * *

17.05.1991 г.

Знаешь, что самое страшное и тяжелое на свете? Это собственная беспомощность, когда у тебя на глазах умирает твой близкий, родной, любимый человек, воспитавший тебя, заложивший стержень добра и любви к людям, который сам только тем и жил, чтобы мне сделать лучше, мне быть полезным и оградить даже от самых маленьких домашних хлопот. Свое бессилие в борьбе со все подминающим под себя возрастом ощущаешь, как проклятие.

<…> Пятнадцать дней. Пятнадцать восхождений на Голгофу. Пятнадцать раз – как на смертную казнь, за страшным, безжалостным приговором. Полмесяца в реанимации без сознания. «Состояние тяжелое, состояние крайне тяжелое, состояние предтерминальное; начались пролежни, три раза переводили на ИВЛ… ну, что вы хотите, в таком возрасте перенести две операции, и сам диагноз очень серьезный, у нас бывали случаи, что и молодые не справлялись», – из реплик реаниматоров.

DS: отогенный менингит с явлениями энцефалита и отека мозга на фоне перенесенного гриппа, осложнившегося воспалением среднего уха. Теперь уже как девять дней на ЛОР-отделении.

Как мы с матушкой радовались каждому ее произнесенному слову, каждому движению руки. А сегодня – утрата сознания, сильная одышка, судорожные явления. А именно сегодня удалось достать достаточное количество церебрализина.

Знаешь, что самое тяжелое и страшное на свете? Это видеть как старится твоя родная мать. Как веселая, жизнеобильная, милая женщина превращается в слабенькую, немощную старушонку. Ей сейчас тяжелей, чем мне. Это ведь ее мать. И с ее-то эмоциональным подходом к ситуации…

Как могу, утешаю, как могу, подготавливаю. Господи, как тяжело.

И ведь как на грех, нет рядом со мной главной поддержки. Нет, нет, этот этап, этот путь я должна пройти сама. <…>

Все что произошло со мной за последнее время – колоссальная встряска, заставившая и подсказавшая воспринимать мир несколько иначе, глубже. Мир становится ближе и понятней. Я теперь не так его боюсь…

Теперь я, тем более, должна стать врачом, потому что этого очень хотела бабуля. Так и не сказанное мне напутствие я увидела в ее взгляде, перед тем, как ее увезли в операционную. Этот взгляд мне не забыть до конца своих дней. Стать врачом – это мой долг перед ней, это подарок ей, она бы была довольна.

Мне очень хотелось быть похожей на Зою Михайловну. Именно она во многом предопределила мой выбор профессии. Мы часто рассуждали с ней на темы врачевания. Бабуля приучала меня доверять докторам и не бояться медицинских манипуляций. Когда требовалось, она сама лечила меня, ставила уколы, объясняя доступным языком, что для чего, куда и зачем. Зоя Михайловна всегда казалась мне немножко волшебницей, ведь ее действия, хоть и через боль, дарили облегчение и выздоровление. И именно от нее мне передалось понятие «сострадание».

Я осознанно пошла по ее стопам, когда решила поступать в медучилище, а потом, если повезет, в институт. Еще в выпускном классе школы меня познакомили с моим будущим педагогом-хирургом Ириной Александровной Колотиловой, которая преподавала в ЛМУ № 5. Она буквально влюбила меня в свой предмет. В училище я штудировала хирургию тщательней других дисциплин. Готовилась к выпускному экзамену по институтскому учебнику и получила пятерку с тремя плюсами. А вот предвидеть, что из всех медицинских вузов города я окажусь именно в том, откуда меня когда-то взяли на воспитание, не мог никто.

Одно время у меня были мысли стать детским хирургом. Но, несмотря на всю мою любовь к предмету, я так и не смогла привыкнуть к некоторым вещам. На практических занятиях приходилось и резать, и вскрывать, и зашивать, держать крючки, зажимы… У меня неплохо получалось, но все через эмоциональный стресс: во-первых, я плохо переношу все, что связано с чужой болью и кровью, во-вторых, терпеть не могу трупы. Когда оперировали пальцы – панариций, например, просто чуть в обморок не падала; то же касалось гинекологии, особенно родов и абортов.

К счастью, в жизни хирургические навыки мне так и не пригодились… Но все, что в голову вложили учителя, врезалось в память навечно. До сих пор помню названия многих косточек, многочисленные симптомы и диагнозы. Как-то было дело – летели мы на гастроли, и пассажиру на борту стало плохо. Стюардесса обратилась с просьбой, если есть врачи, подойти к больному. Кроме меня, никого не оказалось. Ничего серьезного не было – просто упало давление. Валокордин приняли, точки нужные помассировали. Помогло. И мама меня, кстати, тоже держит в медицинском тонусе, не дает расслабиться. То приступ бронхиальной астмы, то сердечную недостаточность, то гипертонический криз с микроинсультом, то почечную колику подбросит. Да, мы часто смеемся над тем, что с дипломом педиатра я практикую, как геронтолог. Плюс друзья иногда звонят с вопросами по здоровью. Я в состоянии оценить серьезность ситуации и срочность принятия мер. Могу также сетку йодную нарисовать. ☺

Несмотря на затянувшееся студенчество, я ни минуты не жалею о времени, потраченном на медицинское образование. Все нормальные люди в мединститутах учатся шесть лет, а у меня было две академки, плюс год и девять месяцев медучилища; в общей сложности мое обучение вылилось в десять лет. Я была вечным студентом. Не торопилась, потому что понимала, что работать по специальности морально не готова. Кроме того, признаюсь, всегда чувствовала себя с детьми как с инопланетянами, не зная, чего они хотят и что от них ждать.

Примерно со второго курса меня все больше на свою сторону стала перетягивать музыка. И вот меня отчислили. Временно. Спустя пару месяцев приняли обратно. Я тогда даже посмеивалась, что российская медицина поняла, что не сможет обойтись без Сургановой. Лишь несколько лет спустя я узнала, как все было на самом деле… Я не особо делюсь дома своими проблемами. Так уж повелось. Мамуля сама заметила, что я как-то редко стала ходить в институт. Она аккуратно поинтересовалась, почему. Я отпираться не стала, призналась, что много пропустила, и теперь мне стыдно там появляться, да и вряд ли уже смогу наверстать. Ничего мне не сказав, мама поехала в деканат. От напряжения и волнения нервы сдали – едва ступив на порог института, она расплакалась. Преподаватели всполошились, подумали, что со мной какая-то беда стряслась. И вот тогда мама рассказала им мою «педиатрическую» историю. То ли ее рассказ их разжалобил, то ли люди в деканате попались сердобольные, но в институте меня восстановили.

А в 1996 году я получила диплом врача.

По иронии судьбы, одно и то же учебное заведение подарило мне путевку в жизнь дважды. Вот и не верь после этого в предначертанность и в то, что снаряд в одну воронку два раза не попадает. Выпустив птенца, гнездо снова меня приняло. Но о том, что я уже была в прошлом пасынком педиатрического института, не подозревала вплоть до третьего курса, когда нежданно-негаданно на меня свалилась вся правда о моем происхождении.

В двадцать пять лет узнала, что на самом деле я не родная дочь, а приемная. Мама не планировала раскрывать свою тайну – так получилось. Это не было осмысленным решением, скорее стало результатом стрессовой ситуации. В любой семье бывают непростые периоды… На определенном этапе Лия Давидовна перестала соглашаться с моим образом жизни. Конечно, ей хотелось, чтобы у меня было, как у всех: школа, институт, семья, дети, стабильная, желательно престижная работа. Когда же я выросла, мама поняла, что ее дочь жить по общепринятым правилам не хочет и не может. У нас произошли идеологические разногласия, маме сложно было принять мое окружение. Однажды во время очередной ссоры мама запустила в меня тряпкой – она мыла окно – и вдруг выпалила в сердцах: «Ты такая неправильная, непорядочная! Есть в кого!» «И в кого же», – парировала я, почему-то подумав, что она, наконец-то, расскажет об отце, о котором предпочитала никогда не говорить. Но вопреки моим предположениям, Лия Давидовна воскликнула: «Ты такая же распущенная, как твоя малолетняя мать!» Я остолбенела, но попыталась сохранить хладнокровие: «О, как интересно! С этого момента поподробнее, пожалуйста», – попросила я. И мама заявила: «Твоя мать слишком рано тебя родила, в ее шестнадцать ты ей была не нужна, и она оставила тебя в роддоме!»

Сейчас вспоминаю об этом спокойно, безболезненно. А первая реакция была шоковой: как будто мне сообщили о смерти родного человека. Сердце колотилось, щеки пылали, голова плыла… Меня словно ошпарило кипятком, и тут же окатило холодом. Казалось, еще немного – и я потеряю сознание. Чтобы не упасть, я побежала… Вон из дома. Остаток дня провела с друзьями. Катались всю ночь на машине. Доехали до Выборга и обратно. Под утро шок утих, только глубоко внутри остался неприятный холодок. Несколько дней я ходила в прострации, потому что, как и все, когда-то выстроила для себя цепочку: я – дочка мамы, у нее были свои родители – мои бабушка и дедушка… И тут вдруг на третьем десятке пришлось столкнуться с информацией, что я, условно говоря, ниоткуда. Правда, какое-то внутреннее ощущение отстраненности от этой семьи во мне всегда присутствовало. Отдельные моменты, реплики, реакции подчас удивляли меня своими несостыковками. Поэтому, с одной стороны, да, конечно, потрясение было, а с другой стороны, все встало на свои места. Те оговорки, которые с детства вызывали вопросы, стали понятными. Как-то раз Зоя Михайловна, раздосадованная тем, что Галя – бывшая жена и вдова Лени запретила (по непонятным для всех причинам) видеться сыну Сергею с Сургановыми, воскликнула: «Как же так?! Он же у меня единственный внук!»

«Как же он может быть единственным внуком, если еще есть я?» – пронеслось у меня в голове.

Я спросила с недоумением: «Бабуля, а как же я? Разве я не твоя внучка?» Бабушка осеклась. Попыталась сгладить ситуацию, поясняя, что он – мальчик, поэтому единственный внук, как я – девочка, единственная внучка. Фраза прозвучала неубедительно и только глубже загнала меня в размышления. Например: удивляло отсутствие в доме моих фотографий младше трехлетнего возраста…

И вот все прояснилось. Я поняла, почему ко мне так особенно относились в семье, словно оберегали от чего-то. Пришло видение ситуации в целом и принятие ее. Кстати, моя самоидентификация ничуть не пострадала – кто я? Я – дочь Сургановой Лии Давидовны. Я – внучка Сургановой Зои Михайловны. Те люди, которые вкладывали в меня силы, время, эмоции, средства – и есть мои родители.

В любом случае это нечаянное событие привело к тому, что мы с мамой стали ближе. Никогда после ее признания ни у меня, ни у нее ни в слове, ни в жесте, ни во взгляде не промелькнуло хоть что-то «неродное». Я очень ей благодарна за то, что когда-то она сделала меня своей дочерью. И не менее признательна за правду. С того момента, когда воспитательница детдома впервые подвела меня к Лие Давидовне со словами: «Это Светочка, она не очень быстро осваивается, но когда привыкает и признает человека, то это на всю жизнь», – мы с мамой преодолели все мыслимые и немыслимые рубежи и виражи, и обе остались целы. В чем, я считаю, наша общая заслуга.

Я не рвалась найти свои корни, хотя среди друзей поначалу бродили идеи отыскать моих кровных родственников. Не уверена, что это необходимо. Любопытство, конечно, присутствует: взглянуть на лицо, от кого мне достался такой профиль. ☺ Свел бы случай, пожала б руку, сказала бы «спасибо» за то, что произвели меня на свет. Остальное не столь важно. Меня всегда больше интересовал человек, благодаря которому я ношу столь примечательное отчество.

Иначе как Яшечка мама его не называла. Он был младше ее на шесть лет. Красивый, добрый парень. Познакомились под Киевом, когда она работала у Ремесло, а он служил сверхсрочную. Сам был с Украины, мечтал после армии закончить педагогический, из которого его призвали. Влюблены были очень! Он сбегал в самоволки. Встречались, пока смерть брата не вынудила Лиечку срочно уехать. Отслужив, Яша тоже приехал в Ленинград – с предложением руки и сердца. Устроился работать учителем физкультуры, жил у Сургановых. И вдруг однажды, без объяснений и видимых причин сорвался и уехал на родину. Его родственникам было не по нраву, что он живет в чужом городе с женщиной, которая старше его. Мама была сконфужена, сильно переживала. Зоя Михайловна вдогонку отправила ему письмо. Что она там написала, осталось тайной. Только Яков больше не объявился. Как в воду канул. Лишь спустя много лет вдруг приехал. К тому времени у мамы уже была я, и он передал для меня маленького, игрушечного ежика. Эта романтическая история закончилась моим отчеством, и только.

Не могу отказать себе в удовольствии упомянуть еще одного маминого кавалера, Владимира Якутовича – курсанта Ленинградского высшего военно-морского гидрографического училища имени Орджоникидзе. Она не понарошку собиралась за него замуж. Жили на соседних улицах, много лет дружили семьями. Родители с обеих сторон выбор одобряли, даже скинулись и купили молодым на свадьбу сервиз. «Юные оба были – без царя в голове, – вспоминает мама. Он сделал одну большую ошибку: как-то приехал на побывку и говорит: «Лийка, вот скажи мне – Вовка, женись на мне! – сразу берем паспорта и идем в ЗАГС». Вместо того чтобы подыграть, превратить это в шутку, я заершилась и выпалила в ответ: «Ага! Потом ты мне скажешь – это ты меня на себе женила!» Вот из-за такой ерунды так и не расписались. На третьем курсе он перевелся в Черноморское военно-морское училище имени Нахимова. Получив лейтенантские погоны, уехал служить на Камчатку, писал, звал к себе. А мама, хоть и любила, никак не могла решиться, все думала: не расписанные – неприлично, да и работу интересную жалко бросать. Так и просомневалась, пока он, в конце концов, не завел семью. Мама потом говорила, что не могла одна принять решение за двоих. Издержки старомодного воспитания. А кавалер слишком робким оказался. Сегодня Владимир Иванович Якутович – капитан 1 ранга в отставке. Уйдя в запас, работал в министерстве речного флота, занимая гражданскую должность, эквивалентную адмиралу ВМФ, живет в Москве. С мамой до сих пор перезваниваются, а когда встречаются, он целует ей руку и кается: «Испортил я тебе жизнь, Лийка». Она только смеется в ответ.

Уму непостижимо – ведь я могла бы быть адмиральской дочкой! Правда, тогда это была бы уже совсем другая история…

Так вышло, что у всех Сургановых была непростая семейная жизнь. Бабушка редко виделась с дедом, который постоянно то работал, то учился, зачастую в другом городе, да и овдовела относительно рано. У мамы не клеилось с ухажерами, а единственный брак не сложился. И поэтому во мне подсознательно сформировалось недоверчивое отношение к противоположному полу, своеобразное табу. Теперь это вызывает у меня легкую досаду, потому что делает палитру моей жизни неполной. Хотя в детстве я совсем не расстраивалась из-за отсутствия отца. Когда кто-то расспрашивал меня о семье, я с гордостью заявляла: «У меня есть мАмитка и бАбитка». Всегда, насколько хватает моих воспоминаний, они были рядом. Мама, работая за городом, умела распределить свое время так, чтобы я не чувствовала ее нехватку. Касалось ли это дежурства у моей постели, когда я в детстве болела, или выпускного в медучилище, когда отплясывала босиком, разбросав в разные стороны новые, подаренные мне по случаю, туфельки.

Несмотря на скромный семейный бюджет, родители всегда изыскивали возможность организовать мой летний отдых так, чтобы я не «болталась» в городе. Если не удавалось достать путевку на юг или в пионерский лагерь, мы ехали дикарями, навещали родственников. В Балаклаве у маминой двоюродной сестры по отцу было свое хозяйство, и я могла часами возиться с живностью: цыплятами, кошками, собаками. С последними у меня сложились неоднозначные отношения. Мне было 5–6 лет. Нас пригласили в гости друзья наших родственников. Стол стоял во дворе – большой, южный, щедро накрытый. Сварили раков. Все уселись и, как водится – взрослые принялись общаться, а меня предоставили самой себе. Застолье мне быстро наскучило, и я направилась изучать двор. Там жила собака – пожилой сторожевой пес, лет 15 просидевший на цепи, к тому же подслеповатый. Нас предупредили, что он может быть злым. Но во мне проснулась жалость, и я решила его угостить. Взяв с тарелки рака, я понесла его к конуре и протянула на ладошке псу. Лакомство пахло так привлекательно, а пес видел так плохо, что не соизмерил силу аромата с величиной кусочка, распахнул пасть во всю ее ширину и цапнул меня за кисть! Хлынула кровь… Я застыла в изумлении. Не столько от боли, сколько от неожиданности и увиденного. Расплакаться? Как-то неловко. У взрослых за столом шумное веселье, и тут я со своей рукой… Максимально стараясь не привлечь к себе внимание, молча подошла к маме. Кто закричал первым, точно не помню, кажется, мама. Ну и началось! «Скорее! Перекись, вату, бинт!!»

Остаток отпуска мама осваивала десмургию. Сама делала мне перевязки, подолгу отмачивая старые засохшие бинты в марганцовке. К счастью, сухожилия и суставы были не повреждены. Иначе – какая игра на скрипке!

Еще одна встреча с собакой случилась, когда я уже занималась в музыкальной школе. Раннее утро. Таврический сад. Я на пробежке. Темно, фонари еще не включили. И вдруг меня с лаем догоняет чья-то злобная, оставленная без присмотра овчарка. Я столбенею. Она еще и без намордника! Сжимаю кулаки и прячу их у подбородка, а внутренний голос орет: только не руки, только не руки!!

Помню, как в Сухуми я впервые увидела море и дорвалась до южного солнца. В тот же день мои руки сгорели до волдырей. А на завтра намечалась экскурсия в Новоафонские пещеры. И нужно было чем-то прикрыть обожженные места. А мы, как на грех, ничего не взяли с длинными рукавами, кроме шерстяной кофты. И вот несколько часов тряски в душном автобусе, жара за тридцать. Среди полуголых, загорелых пассажиров сидит девочка в вязаной кофте с перебинтованными руками. Уже тогда работала на контрасте! ☺ А между прочим, в пещерах было прохладно и сыро, так что кофточка тогда пришлась очень кстати. Возвращаясь с югов, мы всегда везли с собой в Ленинград трехлитровые банки с морской водой для полоскания моего, вечно тонзиллитного горла. Это сейчас ее можно купить в любой аптеке, а тогда морская вода была настоящей экзотикой.

А однажды меня чуть не украли… Это случилось в Песочном. Мне было лет пять, когда мы поселились у Федореевых. Они пустили нас пожить в свою квартиру, пока сами были на курорте. В тот день мама отлучилась в магазин. Бабушка хлопотала на кухне. Ну, а я копошилась в садике под окном, лепила куличики. Бабуля готовила и одним глазком поглядывала за мной, как вдруг повернулась – нет внучки. Цыганка в яркой юбке подошла ко мне и говорит: «Пойдем, я тебе что-то интересное покажу, ты такого никогда не видела». И давай угощать меня конфетами. Я рот разинула и пошла за ней, ведь меня никогда раньше не обманывали. Неподалеку проходила автотрасса. Мы не успели ее перейти, как я услышала голос Зои Михайловны, который вернул меня к реальности. Она кричала: «Светочка, ты где? Покажись». Я быстренько выдернула руку и бегом припустила к дому. Может, каких-то пять минут, и похищение удалось бы… Помню, мама напустилась на бабулю за потерю бдительности. Та не оправдывалась, только сидела и крепко-крепко прижимала меня к себе. У меня так и осталось навсегда это ощущение родных объятий.

Обычно я остро реагировала на прикосновения к себе. Как там у Маршака: «Эй, не стойте слишком близко – я тигренок, а не киска»… Однажды в детском саду я увлеченно возилась с кубиками и проигнорировала «построение» на обед. То ли от усталости, то ли по невнимательности, но как бы там ни было, воспитательница резко схватила меня. Я тотчас, без предупреждающего визга, вцепилась зубами в ее руку. Уже тогда я не терпела никакого принуждения и насильственного вторжения в свое личное пространство. Так и повелось.

А еще помню, что в садик я ходила безропотно. Но каждый раз боялась, что меня там оставят навсегда. Поэтому прежде чем уйти в группу, уточняла у мамы: «Ты придешь меня манешь?» Что в переводе на взрослый язык означало: «Ты после работы заберешь меня обратно домой?»

Частенько мы гостили в Воронеже. Мама наведывалась сюда к родственникам по линии Анфии Михайловны, родной сестры бабушки. В их доме жил чудесный пес, боксер Флинт. Мы любили играть с ним в футбол. А поскольку я была совсем маленького роста, он иногда меня путал с игрушкой: то мячик подкинет, то меня вместо него.

А еще из Воронежа, будучи чуть старше, я привезла свой первый песенник А. Б. Пугачевой. С хозяйского кассетника, который мне казался чудом техники, я прослушивала хиты Аллы Борисовны, раз за разом перематывала туда-сюда и записывала слова песен в тетрадку.

Еще немного о моем воспитании. Меня редко ругали и почти не наказывали. Во всяком случае, никогда не ставили в угол и уж, тем более, не пороли. Если я, бывало, напортачу, то в качестве назидания мама переставала со мной разговаривать. Ее молчание было для меня красноречивее любых ремней. Правда, с моей стороны не было особых провинностей, за которые нужно было серьезно наказывать. Конечно, я шалила, но по-детски и безобидно. И на все у меня был один универсальный ответ: «Не сердись, мамочка! Я вырасту и поумнею».

Я с полной ответственностью могу заявить – мама у меня фантастическая! Друг и заступница. Думаю, для Жванецкого, написавшего когда-то свой потрясающий по глубине и искреннему восхищению монолог «Наши мамы», одним из прототипов наверняка могла быть Лия Давидовна. В трудные времена 90-х, уже выйдя на пенсию, она кем только ни работала: уборщицей, санитаркой в больнице и роддоме, коридорной в гостинице, даже ночным сторожем в ресторане, где ее начальник все подшучивал: «Надо вам, Лия Давидовна, «Парабеллум» подарить».

Сегодня, когда я вижу ее, восьмидесятипятилетнюю даму, прогуливающуюся по дорожкам нашего небольшого имения, счастливую, умиротворенную, цитирующую своих любимых поэтов, смею думать, что отчасти свой дочерний долг я исполнила. Ежедневно при каждом удобном случае говорю ей, какая она у меня замечательная: самая добрая, умная, красивая, талантливая, юморная. Молюсь за нее.

* * *

25 января 2012 г.

Господи! Огради мою маму, матушку, мамулю от болей разных, от хвори разной. Дай ей сил и лет, Господи! Чтоб ничто не мучило ее и не мешало остаток лет наслаждаться и радоваться жизни! Господи, прошу!

Дай ей светлую голову, здоровое сердце и почки, и печень, и легкие – все органы чтоб были здоровы. Пусть она радует меня и друзей своим легким нравом, веселостью, смехом, прибаутками, стихами. Чтоб шутила, искрила и светилась. Господи, дай ей здоровья!

Господи, прошу!!!

И еще. Помните такой устоявшийся образ еврейской мамы с куриным супчиком? Этот образ был, есть и, даст Бог, будет пребывать в веках. И если во время болезни, сложных операций, родов, первой любви, переходного возраста, экзаменов, финансового кризиса, революции, войны, Армагеддона рядом есть такая мама, то и бульон будет с его полезными свойствами, и все проблемы непременно канут в Лету.

Как быстро время прошло… Теперь мне уже не приходится взбираться на поребрик, чтобы сравняться с мамой в росте. Я не боюсь спать в темноте, не ем конфеты горстями, «шекелек» стал кошельком, а «мерешок» – ремешком, но моя память бережно хранит фрагменты счастливого детства, которое подарили мне моя «мамитка» Лия Давидовна и «бабитка» Зоя Михайловна.

От первого лица. Ахматова

На сайте объявлен конкурс на прочтение стихов А. А. Ахматовой. Пытаюсь вспомнить: «Когда, когда же это было последний раз – чтение стихов? В школе, кажется, на экзамене… Тогда еще Председатель комиссии рыдала, слушая как я читаю «Смерть поэта» Пушкина. Рискну! Вдруг навыки чтения не утрачены!»

Отправляюсь в библиотеку и выбираю, что из Ахматовой мне близко.

Одно стихотворение как будто Анна Андреевна списывала с моей нынешней ситуации.

О тебе вспоминаю я редко И твоей не пленять судьбой Но с души не стирается метка Незначительной встречи с тобой … Пусть не ты над моими устами Наклонялся моля о любви Пусть не ты золотыми стихами Обессмертил томления мои Я над будущим тайно колдую, Если вечер совсем голубой, И предчувствую встречу вторую, Неизбежную встречу с тобой.

Конкурс выиграл кто-то другой. Но если по-честному – и моя затея была не для призов и наград, а именно ради этой – второй – встречи… Анна Ахматова – великий поэт!

Супруги Зоя Михайловна Сурганова и Давид Васильевич Чебурахин. 1936 г.

Анфия Михайловна Сурганова (справа). 1946 г.

Зоя Михайловна с Лией Давидовной. 1952 г.

Лия Сурганова и Лёня Чебурахин. 1946 г.

Света Сурганова. Школа

С Мишей Сентяй на практике в Солнечном. 1987 г. Ленинградское медицинское училище № 5

С Ладой Шпилько на практике в детском санатории «Солнышко». 1987 г.

С пионерами в лагере Ходжибей. 1986 г.

Мед. отряд ЛМУ рвется в детский санаторий на практику. 1987 г.

Слайд 1: «Лошадь»

С годами приходит осознанность и вместе с ней, как знак равно, любовь. Вглядитесь в глаза стариков… Я ни разу не видела, чтобы у глубоко пожилого человека были злые глаза. Они могут быть усталыми, печальными, отрешенными, но никак не злыми.

Вместе с тем, становясь старше, я не теряю связь с детством. Наивность, непосредственность, жажда открытий, чистота восприятия, способность радоваться мелочам не утрачены, не забыты. Меня легко удивить и расстрогать. Могу посмотреть на цветок и увидеть в нем космического посланника. «Это надо же! А?!»

Какой все-таки выдумщик этот Господь Бог! Взять, к примеру, времена года. У каждого свой аромат и вкус! Весной он абсолютно прозрачный, подернутый нотками цветов и карамели. Летом – тягучий, как разлитый ягодный сироп с нагретой солнцем смолой. Осенью – терпкий, пропитанный любимым ароматом зеленых яблок и сена. А зимой – влажный с горьковатым привкусом хвои и морской воды.

Я воспринимаю все живое, как чудо. Восхваляю деревья, воду, солнечный свет, силу и свежесть ветра. Почему люди не утруждают себя на мгновение остановиться и просто полюбоваться поведением птиц или игрой кота?

«Жизнь – это то, что с нами происходит, пока мы строим совсем другие планы…» – спел когда-то Джон Леннон! А ведь это так! Стоит ценить каждый момент, ведь он промелькнет и больше никогда не повторится.

Если бы меня попросили изобразить на холсте символ счастья, своеобразный «тотем», я бы нарисовала тюльпан на фоне солнца. Суть счастья в гармонии и простоте. Надо лишь разглядеть, принять, сберечь и научиться радоваться тому, что дано. Вот вам рецепт прививки от алчности.

В моей жизни как минимум трижды случались патовые ситуации, когда мне не понарошку светило преждевременно «сыграть в ящик». После каждой из которых каждый день казался лучшим днем в моей жизни. И по сей день, просыпаясь, благодарю рассвет, мирное небо над головой. Я жива, здорова, у меня есть стол и кров, есть с кем их делить. Со мной рядом друзья, родные люди, которым небезразлично мое творчество. Они для меня колоссальная поддержка. Вот важнейшее слагаемое моего счастья.

Конечно, меня занимает поиск рецепта безусловного общечеловеческого счастья. Конечно, хочется прикоснуться к вселенской мудрости, открыть закон всеобщего примирения, найти единую формулу.

Счастье там, где есть усилие и тонус.

Я наблюдаю некоторые семьи, где материально все благополучно, а дети несчастны: неэмоциональны или капризны. Они перекормлены достатком. У них нет стимула, потому что изначально есть все. Им не за что бороться, не к чему стремиться. Излишества обкрадывают жизнь. И молодцы те родители, которые выстраивают «семейную политику» таким образом, чтобы у детей всегда была мотивация, чтобы они добивались своих, пусть маленьких детских целей, но своим трудом.

Преодоления дают нам мудрость, силу, одухотворенность. Если ты вдруг чувствуешь себя несчастным, это твоя недоработка. Ты либо не соизволил потрудиться над собой, либо чего-то недопонял. Я никому не желаю экстремально негативных ситуаций – войны, потери близких, унижения человеческого достоинства. Но меня восхищают люди, которые справились с тяжелейшими трагедиями и остались при этом жизнерадостными, добрыми, полными любви и света: Ирена Сандлер, Тамара Петкевич, Вера Лотар-Шевченко… И таких примеров немало!

Что является причиной хорошего настроения у меня? Наверное, чувство собственной состоятельности, когда понимаешь, что ты реально можешь кому-то помочь.

Есть люди, которым свойственно периодически выводить себя из зоны комфорта, переживать искусственно созданный стресс. Когда это экстремальный отдых, спорт, финансовые риски – я могу понять и принять такое желание почерпнуть адреналина. А вот когда «экстрим» грозит разрушением планеты, гибелью людей, природы и ее ресурсов, когда нарастают общая нервозность и агрессия, у меня возникает желание вернуть системе стабильность, уравновесить силы зла и добра. «Весь мир разрушим, а затем…» – это не про меня. Я за сохранение, за баланс, за гармонию. Ведь зону комфорта можно покинуть без риска для себя и других. А наоборот – с огромной пользой для тех, кто объективно нуждается в нашей силе и душевной помощи. Стоит поработать волонтером в хосписе, доме престарелых, приюте для животных, психо-неврологическом интернате… Духовный апгрейд будет обеспечен. Зачем уподобляться сверчкам, которые меняют старую кожу на новую в жутких мучениях?

В начале двухтысячных годов мне подарили десять южноафриканских сверчков, огромных, рыжих, похожих на тараканов. Я поселила их по всем правилам – в тепле и влажности, в прозрачном контейнере. Мой кот Хрюндель в порыве общительности периодически мутузил его по всей кухне. Сверчки, хоть и испытывали колоссальный шок, все же прожили три-четыре месяца – весь отпущенный им природой срок. И, как положено, в назначенное время начали менять свои «шкурки». Драматичный процесс! Потому что у некоторых особей сброшенный хитин отрывался вместе с лапками…

Будем разумны. Если оболочка «жмет», не обязательно сразу рвать ее на «1000 маленьких медвежат». Меня расстраивает, что для обновления человечеству до сих пор требуется создавать острые конфликты, а потом с колоссальными потерями их разрешать.

Мой духовный путь – это каждодневный анализ своей реакции на происходящее вокруг с оглядкой на те нравственные ориентиры, на которых я была воспитана. При изначально скромных интеллектуальных и физических задатках, слабом здоровье, психологической надломленности раннего детства и сомнительной перспективе в дальнейшем передо мной стояла задача – вынырнуть из «минусового баланса» и «дозреть» до среднестатистического уровня. Чему собственно и была посвящена первая половина жизни.

Все началось с понятия «Свобода». Если в тебе нет комплексов, и ты способен управлять собой, своими слабостью и силой, не озираться болезненно на мнение окружающих, то ты действительно свободный человек. Одновременно с этим я осознала, что за свободу придется бороться и даже расплачиваться…

Понимание того, что мы одиноки и конечны, накрыло меня внезапно еще в четырехлетнем возрасте. Я вдруг осознала, что первой из нашей «святой троицы» уйдет бабушка. Я почувствовала отчаяние и панику, которые не описать словами. Позже паника сменилась хронической глубинной печалью.

В подростковом возрасте я остро ощущула свою чужеродность с внешним миром. Она усугубляла мою нерешительность идти с этим миром на контакт. Открыться ровесникам, а уж тем более взрослым, для меня было немыслимо. Наедине с собой я сочиняла образы героев, на которых хотела быть похожей. Со временем у меня выработался кодекс чести: свои принципы, свои «да» и «нет», «можно-нельзя», свои табу.

Не зная библейских заповедей, я жила по ним совершенно естественным образом. Для моих родителей изложенные в Писании истины были как сами собой разумеющиеся правила поведения. Они жили по общечеловеческим канонам, уважая себя и ближнего. Никаких посягательств.

Вообще, уважение – это основа основ во взаимоотношениях: уважение к труду, к чужому опыту, достоинствам и даже недостаткам. А начинается оно с малого – способности научиться уважать себя и собственное тело – оболочку души. И хотелось бы, чтобы эта оболочка была подтянутой и здоровой. Самокритичность и перфекционизм! Но без фанатизма, неврозов и саморазрушения! Как говорили восточные мудрецы – делай, что можешь, а дальше – как будет. Ведь кто-то же должен гореть стремлением сделать мир лучше. Но, чтобы начать делать: мало умения и мастерства, необходима смелость.

Бывает – горит талантливый человек творческим замыслом, грандиозными планами, горит!.. Да перегорает. Потому что начинает буксовать, сомневаться, путаться в своих «тараканах», а потом – я не придумываю! – зарабатывает тем, что травит тараканов в чужих коммуналках.

Верно утверждение: «Неприятности – это еще не самое плохое из того, что может с нами произойти. Хуже всего, когда с нами ничего не происходит!»

Самое неблагодарное занятие – винить кого-то в своих проблемах. Если Господь оказал тебе честь нести испытание, неси его с честью, безропотно, без обид на обстоятельства. Ответственность за то, что с тобой случается в жизни, лежит только на тебе самом.

Лень – вот что может погубить любой талант. Нельзя останавливаться и вечно горевать над содеянным или несодеянным. Это, как воронка, которая засасывает и не дает двигаться вперед. «Не буксовать!» – говорю я себе.

У меня внутри настоящий perpetuum mobile. Я не могу без движения, без перемен. Мне даже сны снятся динамичные. Отчетливо помню один: я еду на красном спортивном кабриолете по золотой песчаной дороге. Справа и слева – черные узкие бездонные обрывы, а за ними – ярко-зеленого, салатного цвета поля. Дорога уходит в гору, похожую на переплетенные силуэты мужского и женского тел. И я приближаюсь к ней на бешеной скорости…

Я пересказала этот сон Динке Арбениной. Она впечатлилась и тут же набросала текст будущей песни «Алмазный британец».

А еще на протяжении многих лет я просматриваю один и тот же сон: очень высокий, крутой, почти отвесный берег реки, с которого я стремительно кубарем качусь вниз. Летом он усыпан ярким желтым песком, зимой – ослепительно белым снегом. А рядом сосны и уходящий в воду обрыв. Краски всегда самые насыщенные. Мне не удается досмотреть этот сон до конца, всегда просыпаюсь раньше, чем упаду в воду или выкачусь на лед.

За мной закрепился имидж интеллигентной хулиганки. Это импонирует мне. «Неуправляема, непредсказуема, во мне темперамент вулкана Везувия». Люблю импровизировать. Могу погусарить, очаровать кого-то. Уравновешивают этот фонтан непредсказуемости мои терпимость и такт. Я легка на подъем и полна энтузиазма. Правда, пока дело не коснется бытовых вопросов. Бытовой рутине предпочту этюды Шрадика.

Как-то очень хороший психолог мне сказал: «Вы ведете двойную жизнь, выдаете себя не за того человека». Я ему встречный вопрос: «Я – шизофреник? Во мне два начала?.. Два конца?!» Он: «Нет, вы, по всей видимости, пытаетесь придерживаться определенных устоев. При этом чувствуется, что вас многое не устраивает и раздражает. Но вы не решаетесь выказать раздражение, чтобы никого не обидеть. Плюс боитесь казаться хуже, чем есть на самом деле, или хуже того образа, который вы создали».

Справедливости ради замечу, что он оказался прав во многом.

Единственное неоспоримое достижение за все годы – я научилась терпеть. Вывести меня из себя можно, но крайне сложно.

С другой стороны, когда, боясь обидеть кого-то, сдерживаешься, то копишь в себе негатив, который начинает тебя самого разъедать. Надо быть честным и доброжелательным одновременно. Не стоит бояться разговаривать друг с другом и говорить о том, что наболело. Неплохо бы научиться переплавлять обиды в ресурсные состояния. Ну хотя бы улыбнуться!

Китайская мудрость гласит: «Иногда сдержаться в течение минуты значит избежать раскаяния в течение ста дней». А это бывает сделать крайне сложно! Вот почему пауза – спасение. Важно успокоиться самой и не дать заработать очко провокатору.

А как на счет недосказанности в угоду тактичности? Нужна ли твоему оппоненту твоя «объективная» правда? Ведь истина в том, что у каждого она своя. Учусь оставлять пространство для маневра.

Если чувствую, что ситуация накаляется, призываю на помощь юмор, спасаюсь хорошей шуткой. В современном мегаполисе люди в большинстве своем хмурые и угрюмые. Я же, напротив, стараюсь улыбаться как можно чаще. Вопреки всему. Дарю улыбки незнакомым людям, ведь у меня нет никаких предубеждений к ним… Каждый незнакомый – белый лист, tabula rasa. Я всегда пожму руку тому, кто мне ее протягивает.

Какой смысл ходить раздраженным и печалиться? Жизнь дана для радости, открытий, самопознания и самосовершенствования. А если человек смурной, значит, он находится еще на уровне низкочастотных вибраций. У него еще все впереди – если он приложит немного усилий. А в помощь ему мудрые книги, правильные фильмы, мысли великих людей и красивая музыка.

Однажды еще в школе мне попалась книга о воспитании спартанских детей и произвела колоссальное впечатление на мой подростковый неокрепший ум. После ее прочтения я сформулировала жизненную задачу: через способность терпеть боль, потери, несовершенство людей и мира нарастить запас прочности и максимально подготовить себя к непредсказуемым ситуациям. Быть в тонусе, чтобы впоследствии справляться с еще более сложными вещами. Вот и огребла! Как корабль назовешь…

Никогда, даже по самым печальным поводам, нельзя опускать руки. Надо оставаться благодарным всем, без исключения. «Спасибо» – одно из самых частых слов моего лексикона. Ежедневная практика благодарности способна поднять тебя из руин.

Следует множить восторг. Поводов предостаточно. Взять хотя бы вопросы мироздания и великого разнообразия проявления жизни.

Не вижу смысла сдерживать потенциал, экономить силы, беречь себя, ведь не знаем, сколько отпущено… С самых юных лет я заметила за собой такую особенность: мне радостно делиться. Это часть моей сути. Кому-то, наверное, необходимо брать, и это тоже путь. Есть передатчики и приемники, есть доноры и реципиенты. Все уравновешено, и одно без другого теряет смысл. Когда же кончаются силы, надо не стесняться и просить, искренне просить всем сердцем.

Не понимаю, откуда в современном мире может быть уныние, когда столько дел вокруг? И даже если оно случается, меня поддерживают три примера. Я вспоминаю, какие испытания выпали на долю моих соотечественников – блокадников Ленинграда. Второй пример – мальчик, рожденный с синдромом тетраамелии – без рук, без ног, Ник Вуйчич. Его состояние не помешало ему стать любящим мужем, отцом четверых детей, читать лекции, заниматься благотворительностью и разъезжать по всему миру. Третий пример – космолог и физик-теоретик Стивен Хокинг. Больше тридцати лет страдавший боковым амиотрофическим склерозом. Из всего тела подвижность сохранили лишь мимическая мышца щеки и глаз. При этом он до последнего дня снимал научно-популярные фильмы, писал книги и руководил Центром теоретической космологии Кембриджского университета. Вот это я понимаю! Какое право я имею хандрить, зная эти истории? Жизнь – штука многогранная и удивительно короткая, и мы все прекрасно понимаем, чем она заканчивается.

Я уверена, что талант – это прежде всего ответственность.

Есть во мне жизненная установка, наподобие внутреннего стального троса. Имя ее «неловко». В ней вся моя сила и дисциплина. Вот хоть и страшно, а бояться как-то неловко, неловко не справиться с трудностями, неудобно не пережить болезнь. Капризничать неудобно, плакать неудобно, помереть тоже неудобно! От меня ведь другого ждут… Как я могу не оправдать ожидания?

Не приемлю необоснованный риск – по глупости или ради бахвальства. Мне «слабо» без специальных навыков на опасный трамплин. У меня все в порядке с чувством самосохранения. Я должна беречь себя, потому что не хочу огорчать любимых людей и доставлять им хлопоты. Чувство самосохранения идет во мне рядом с чувством сохранения другого. Я стараюсь подбирать слова, быть терпимой, уютной и деликатной. «Терпение и такт». И, надеюсь, я их имею.

Чувство неловкости однажды меня вытянуло с того света. Пока мама жива, пока жив хотя бы один мой друг, пока жив любимый человек – я попросту не имею права умереть. Поэтому сказала себе – «Держись!» Ведь это только грань, нарисованная линия тонкой веточкой на мокром песке, ее просто нужно перешагнуть и идти дальше…

Наверное, у меня все-таки было моральное право спеть строчку: «Мне известны все пределы». Я бы хотела, чтобы мой опыт оказался для кого-то спасательным кругом.

Я прошла через смертельный диагноз, годы инвалидности и знаю, о чем говорю: болезнь – это лишь повод для размышлений. Боль иногда является единственным доказательством того, что ты еще жив. Преодоление ее умножает меру твоей выносливости.

Теперь, когда я победила свой онкологический диагноз, я могу вспоминать о нем отстраненно, словно и не со мной это было. Могу точно заявить: никогда не надо отчаиваться, какой бы аховой ситуация не казалась.

Все началось с недомогания и ощущения сбоя в организме. Симптоматика – как из раздела медицинского учебника «Начало развития онкологического заболевания в кишечнике»: анемия, слабость, резкие боли после приема пищи. К счастью, локализация оказалась наиболее благоприятная для опухолевого роста – сигмовидная кишка. На тот момент я была студенткой педиатрической академии, поэтому кое-какое представление о медицине имела. Сопоставляя все признаки и симптомы, я догадывалась о своем диагнозе. Но признаться себе в том, что в моем кишечнике назревает катастрофа, не хватало мужества. Я не могла заставить себя пройти обследование, убедиться в правильности своих предположений. Понимала, что мне грозит ректороманоскопия – процедура не из приятных. Задаюсь вопросом, почему бы ее не сделать менее травматичной, в первую очередь психологически? Если бы люди ходили на подобные обследования, что называется, с легким сердцем, то страшных и запущенных диагнозов стало бы меньше.

Я стеснялась, не желала подвергать себя унизительной, как мне на тот момент казалось, экзекуции. Сейчас понимаю, какой это было глупостью с моей стороны! Поэтому призываю всех – обследуйтесь. Переборите свою стыдливость, страх или лень!

Сегодня уже сложно сказать, на что я надеялась, занимаясь самолечением! Глотала болеутоляющие таблетки, пила настойку чистотела и скрывала правду о своем состоянии. Боли только усиливались. Самочувствие ухудшалось. Каждый прием пищи вызывал болезненный ураган в животе. Я стала ограничивать себя в еде, терять в весе. Но обратиться к врачам по-прежнему не решалась и дотянула до момента, когда полип в кишке стал злокачественным. К врачам я все-таки попала, но уже не по своей воле…

Это случилось в июле 1997 года, находясь в гостях у друзей, я раздухарилась и на спор подняла гирю. Кишка «рванула». Где только была моя голова в тот момент? Я почувствовала, что мне нехорошо. Но даже тогда никому ничего не сказала. Поехала домой. На велосипеде. Дорога по нашим милым питерским колдобинам заняла минут сорок. Меня тошнило, колотило, в глазах темнело, заливал липкий холодный пот. Я только чудом не потеряла сознание. Кое-как добравшись до дома, почувствовала – все… кранты! Слава Богу, рядом были Динка Арбенина, Ольга Гусева и Женя Венлиг. Сразу вызвали «неотложку».

Меня привезли в дежурную больницу на Фонтанке. Широко известно, что у нас все очень размеренно и неторопливо: сначала я долго ожидала в приемном отделении, пока доктор спустился, пока подошел ко мне, пока пальпировал, пока записал – прошла вечность. Никто не подозревал, что в моем случае промедление смерти подобно. Мне было 28. В таком возрасте врачи любое недомогание живота у женщин, как правило, списывают на гинекологию. Никому и в голову не могло прийти, что у меня там – рак. Думали – девочка молодая, застудила придатки… А когда почуяли неладное – все-таки отправили меня в проктологический центр на Крестовском острове. Уже там, сделав мне пункцию, в дугласовом пространстве обнаружили гной.

На операционный стол я попала с шестнадцатичасовым каловым перитонитом, мало совместимым с жизнью. Так что было все серьезно. Но почему-то все равно первые полтора часа меня оперировали гинекологи, пытаясь найти причину перитонита в своей сфере. И только потом абдоминалисты. Они-то и обнаружили некротизированный участок в разорвавшейся сигмовидной кишке. Гистология показала аденокарциному сигмы.

Сама опухоль, слава Богу, оказалась операбельной, еще не расползлись метастазы. Мне снова повезло.

Операция длилась около шести часов. У меня было такое количество наркоза – не каждый выйдет без потерь.

Когда ко мне вернулось сознание, я подумала, что самое тяжелое осталось позади. Будучи студенткой МедВУЗа, я могла трезво оценивать происходящее. Помню, лежу в реанимации с дыркой в животе, которая называется колостома. Заходит доктор, оперировавший меня, и трагическим тоном так осторожно, издалека начинает мне рассказывать: «Слава Богу, мы успели, но пришлось сделать травмирующую операцию. Теперь вам придется жить с некоторыми неудобствами, которые, впрочем, со временем можно будет исправить еще одной операцией…» Он боялся прямо сказать, что, удалив злокачественную опухоль, мне вырезали примерно полтора метра кишечника, и теперь туалетом для меня, как минимум несколько месяцев, а то и лет, будет являться сменный мешочек, который прикреплен у меня на животе.

Я бодро так прервала его: «Вы что, мне операцию по Га́ртману сделали?» Хирургия была одним из моих самых любимых предметов в институте, я состояла в «Научном студенческом обществе» и по злой иронии судьбы даже писала работу на тему рака сигмовидной кишки. Скорбное выражение на лице доктора сменилось удивлением, видимо, ожидал другую реакцию от пациентки – шок, слезы… Он запнулся, но тут же, почти на автомате поправил меня: «Гартма́на…» И мы начали спорить, где правильнее ставить ударение в фамилии автора операции. На том и разошлись.

В случае с первой операцией я даже испугаться не успела. Настоящий страх ко мне пришел позже, когда выяснилось, что потребуется повторное «вскрытие». Я надеялась по-быстрому оклематься и вернуться домой, чтобы мое отсутствие в несколько дней для мамы осталось незамеченным.

Я не предполагала, что через двенадцать дней передо мной разверзнется кромешный ад…

Оказалось, что меня плохо продренировали.

Поднялась высоченная температура. Началась симптоматика непроходимости и сепсиса. Я угодила на операционный стол вторично. Диагноз звучал так: «множественные межпетлевые абсцессы». Пришлось меня снова вскрывать и тщательно промывать. Если после первой операции у меня оставались еще хоть какие-то силы, то после второй я была ниже нуля, причем по Кельвину. Доктора не давали никаких гарантий, говорили: «Мы делаем все, что можем. Если хватит у нее силенок, значит, выкарабкается».

Я лежала вся в зондах и катетерах. Изо рта – трубка. Из живота – 4 трубки…

Но самой неприятной трубкой, торчащей из меня, был назогастральный зонд. Мне его поставили еще в палате, перед тем как увезти в операционную. И вот тогда я стала «слоником»…

На этот раз реанимация оказалась сущим адом: постоянная температура, боль, которая не дает спать и не снимается опиатами. При каждом движении в тебя втыкается тысяча ножей – в бока, в живот – везде. Настоящая пытка! Невыносимая настолько, что простыни подо мной были мокрые от пота – хоть выжимай. Боль всепоглощающая. Чтобы как-то с ней справиться, отвлечься, заснуть – старалась просто дышать на раз-два-три, заставляла себя считать – сколько могла. Доходила до пятидесяти и начинала опять. Когда совсем припекало, пыталась присаживаться на постель, подавала медсестре знаки с просьбой обезболить меня.

Помню, самая тяжелая ночь выдалась сразу после операции, а рядом дежурила уже немолодая сестричка. Она только задремлет, а тут я начинаю кряхтеть. Сразу просыпается, подходит ко мне, причитает ласково: «Ну что ты, сердечная, невмоготу тебе, бедной… Давай еще укольчик сделаю». Такая сердобольная, отзывчивая, а я вот даже имени ее не спросила. В памяти остались только общие очертания силуэта и благодарность за то, что она меня тогда на короткие промежутки времени избавляла от боли, и я успевала погрузиться в пусть недолгий, но глубокий сон. А через некоторое время – все по новой, все девять кругов ада. Помню, как у меня возникло ощущение, что боль не просто обнулила, а прошлась катком по всему живому во мне. Эмоций не осталось. Это была та грань, дойдя до которой не хочется чувствовать вообще ничего.

А когда через два дня после операции убрали первый зонд, я воскресла и подумала: «Все-таки жизнь прекрасна!!»

Отдельный аттракцион – перевязки с использованием клеола. Это такой жидкий медицинский клей «Момент», олицетворяющий собой все несовершенство медицинской промышленности того времени. Иного способа зафиксировать на животе громоздкую повязку в конце девяностых годов еще не придумали. Операционное поле большое, и надо было покрыть его целиком. Выглядело это следующим образом: марлевый тампон, сверху общая марля, и все это посажено на клей, который тут же становился частью кожи. А сдирать эту намертво вросшую в рану конструкцию надо было непременно бензином или спиртосодержащим раствором. Непередаваемые ощущения, как если бы терли разъедающим веществом по свежесодранной ссадине! За каждую перевязку килограмма два теряешь запросто. Зубами скрипишь, обливаешься потом, но неловко кричать или ругаться матом, хотя хочется очень! И так девять раз… Пока не сняли швы.

Я часто думаю об этом и уверена: если бы болезнь была смертельной, я бы, наверное, умерла. Но она была просто плохо совместимой с жизнью. А врачи-хирурги взяли и совместили. За это им огромное спасибо!

Помню, как раздумывала: «За что Господь послал такое испытание? Почему мне? И сама же себе отвечала: «Это просто такая ситуация, урок, этап жизни. Мне ниспослано ровно столько, сколько я заслужила и могу вынести. Поэтому держись, терпи и внимай, но не сдавайся!» А еще перед глазами всплывала увиденная мною однажды шуточная картинка, на которой аист заглатывает лягушку, а под ней подпись: из каждой ситуации есть как минимум два выхода…

Вспоминала рассказы бабушки о тяготах ленинградцев в блокаду, закалялась и ободрялась их примером. Давала себе разные обещания: если встану на ноги, брошу пить, ругаться матом, сердиться на людей, стану добрее, собраннее, научусь прощать, начну помогать ближним, займусь изучением языков, буду больше читать, ходить в музей и оперу…

Всякий раз, когда попадаешь в какую-нибудь передрягу и чувствуешь, что висишь на волоске, смещаешь приоритеты. Но запала хватает ненадолго. Каюсь, многое не выполнила.

В общем, каких только мыслей не возникало, в том числе и о смерти. Но думала о ней не в контексте избавления. Мечтала только об одном – не быть обузой родным и друзьям. Просила Бога: «Дай мне сил перенести все испытания, не сойти с ума. А если все-таки придется умереть, пусть у меня хватит мужества уйти максимально красиво, без криков, унижения, не потеряв человеческого достоинства!»

Наверное, Он услышал меня: в первую очередь я старалась не усложнять жизнь врачам, дать профессионалам возможность спокойно работать, выполнять необходимые манипуляции в срок и в нужном количестве.

Было ли мне страшно? Я не думала об этом. Мне было важно не расстраивать друзей и маму. Сначала я пыталась утаить от нее мою госпитализацию. Первые дни, когда я не отвечала на звонки, мама решила, что я на гастролях. А потом, почувствовав неладное, заволновалась, стала обзванивать моих друзей. Все раскрылось как раз перед второй операцией.

Иногда спрашиваю себя, почему мне удалось выжить там, где другим не повезло? Почему этот счастливый лотерейный билет вытянула именно я? Может быть, потому, что постеснялась умереть. Или просто так совпало: молодой возраст, клиника, врачи, друзья.

Болезнь близкого человека не каждый может перенести. Не потому что люди плохие, чаще оказываются не готовыми психологически. А рядом со мной таких людей не было. Меня навещали, ухаживали, помогали деньгами и лекарствами. Когда требовалась кровь, а у меня редкая группа – находили доноров и сдавали сами. Благодаря их стараниям я шла на поправку. А как они меня морально поддерживали! Я знаю, многие, узнав о своем диагнозе, замыкаются, пытаются пережить трагедию в одиночку. Это не выход! Я тоже раньше самонадеянно считала: со всем могу справиться одна. На самом деле – ни черта подобного! Теперь убеждена, что ни одну серьезную ситуацию не преодолела бы без участия друзей. И львиная доля успеха моего выздоровления лежит на плечах этих людей. Думала только об одном: я обязана выжить, прийти в норму. Это мой долг перед теми, кто не оставил меня наедине с бедой, вложил в мое выздоровление столько сил!

И, безусловно, ключевая роль в истории моих «хождений по мукам» принадлежит Диане Арбениной. Таких людей больше нет! Она невероятный друг, умеющий поддержать, как никто другой. За это ей низкий поклон и Спасибо. Если бы не ее жизнеутверждающий тонус и чувство юмора, если бы ее не было рядом, я вообще не уверена в успехе всего мероприятия. Именно Диана в буквальном смысле выходила меня. Она дежурила у моей постели ночами, утром уходила на работу в строительную бригаду. Хваталась за любую халтуру, ведь надо было зарабатывать деньги на лекарства и еду. А по вечерам неизменно прибегала в больницу и сидела со мной до поздней ночи, иногда оставалась ночевать в палате. В память врезался один момент: я пластом лежу в постели, а Динка, устроившись в ногах, читает мне книгу Виктора Пелевина «Жизнь насекомых». Ее чтение лучше любой таблетки отвлекало от плохих мыслей и болезненных ощущений.

В больнице все считали Диану моей сестрой, ведь перед первой операцией я сказала, что она – единственная моя родственница. Все, что случилось в больнице, думаю, для нее тоже было шоком, как и для меня. Натерпелась она не меньше моего…

Ведь стоял вопрос о жизни и смерти.

Это оказалось колоссальным опытом для нас обеих.

Когда вернулась домой, весила 43 килограмма. Сил не было совершенно! Стоять могла не более десяти минут. Помню, как впервые взяла в руки скрипку. Этот изящный легкий инструмент показался мне многотонным сооружением. Кое-как я взгромоздила ее на плечо. А пошевелить смычком уже не смогла.

Начались «прекрасные» будни, продлившиеся долгие восемь лет. Пришлось научиться ходить к врачам. Я стала пациентом отделения стомированных больных Городского клинического онкодиспансера. Там мне очень помогли с адаптацией: обучили пользоваться специальными приспособлениями, ухаживать за собой, да и просто полноценно жить с искусственной выводящей системой. С благодарностью вспоминаю Аршанского Рафаэла Николаевича – заведующего отделением стомированных больных.

А уже три месяца спустя я отправилась на гастроли. Приходилось жестко себя контролировать: неаккуратное движение – и все «хозяйство» могло слететь. В состоянии хронического стресса только и думала: как бы чего не отклеилось, не отвалилось, не обнаружилось, не засорилось. И так в течение восьми лет. В подобных случаях некоторые люди не выходят из дома, а я ездила по стране, давала концерты. И никто ничего не замечал. О том, что со мной что-то не так, знала Динка и несколько самых близких друзей.

Гастроли стали для меня настоящим испытанием на прочность. Это ведь такой уклад жизни, когда спишь, ешь, умываешься и делаешь все остальное не по своей необходимости, а когда случится возможность. Конечно, было непросто, особенно в вопросах гигиены: отсутствие горячей воды в некоторых гостиницах, устаревшие поезда и туравтобусы без биотуалетов… К тому же приходилось придерживаться обязательной диеты, что в разъездах тоже хлопотно. Ограничения были во всем, даже в общении. Старалась меньше появляться на людях. В баню, бассейн, спортзал, на пляж – путь мне был заказан, да и вообще, не особо-то разгуляешься с таким «сюрпризом» на животе. Но больше всего меня тяготили фотосессии, для которых надо было облачаться в облегающие наряды.

И вот тогда меня подбадривал пример прекрасной ленинградской актрисы Гликерии Васильевны Богдановой-Чесноковой. У нее было схожее с моим заболевание. А ведь в то время не было специальных приспособлений. Все допотопное, неудобное, из подручных материалов. Она обматывала себя простынями и клеенками, утягивалась бандажами под сценическими костюмами и выходила на сцену: играла в оперетте, пела, плясала, снималась в кино и, по свидетельству современников, сохраняла потрясающее чувство юмора. Помните этот чудный диалог в фильме «Мистер Икс»?

– Вы были ребеночком! И такая маленькая-маленькая…

– Маленькая…

– Такая пухленькая-пухленькая!

– Пухленькая…

– Такая розовенькая-розовенькая!

– Розовенькая…

– Как поросеночек!

– Как поросеночек…

– И вот этот поросеночек рос, рос, и выросла такая большая…

– И выросла такая большая… Э! Э! Что выросло?!

– Ну, что выросло, то выросло, теперь уж не вернешь…

Или искрометные перлы из «Укротительницы тигров»: «Теперь я могу спокойно умереть. – Эскимо? – Три порции, пожалуйста!» Удивительно! Я смотрела картины с участием Гликерии Васильевны, читала книгу о ней и восхищалась ее примером самоотверженного служения искусству вопреки болезни. Я думала: «Мне намного легче справляться с моим состоянием, ведь я живу в другое время, и медицина сейчас лучше. Средств ухода больше». Мне опять повезло!!

Я долго не решалась на восстановительную операцию, потому что была напугана второй реанимацией – уж больно много она отняла у меня сил.

И потом, у «Ночных снайперов» был напряженный гастрольный график. Мы много ездили, а выпадать из жизни коллектива не хотелось. Пугали и возможные риски, неопределенность: срастется – не срастется. К тому же за восемь лет у меня стала развиваться спаечная болезнь. Как ни странно, я успела свыкнуться со стомой. Несмотря на то, что лучшие годы жизни – с 28 по 36 прошли в условиях серьезных ограничений, я не горела желанием снова ложиться под нож. И уже поставила на себе крест. Но тут, к моему счастью, случился калькулезный холецистит, и новой операции было не избежать. На осмотре мой лечащий доктор Свистунов Николай Николаевич предложил: «Слушай, ну, уж если все равно мы будем лезть в твой живот, давай заодно с удалением желчного пузыря сделаем и реконструкцию кишечника. Два в одном! Две операции – один наркоз. И будешь ты как новенькая, девочка-припевочка». Однако честно предупредил, что стопроцентных гарантий успешности операции не дает. Решение должно быть только за мной. Сердце подпрыгнуло! «Неужели возможно?…» Это значит снова наркоз, реанимация, боль… А я ведь уже смирилось до конца жизни ходить со стомой…

Я вышла из клиники – была весна, конец апреля, моего любимого месяца. Шла по улицам. Остановилась, сделала вдох-выдох. Еще раз вдох-выдох. И в голове прозвучало: будь, что будет, но я это сделаю. Рискованно, но игра стоит свеч. Я приняла решение.

В мае 2005 года меня прооперировали. Я стала обычным человеком, но с необычными новыми ощущениями жизни. Простите за интимные подробности: первая естественная дефекация. Как я ее ждала и как я боялась, что ее не случится, или ей что-то помешает! Вдруг организм забыл, как это делается в обычных условиях. Тогда я подумала: «Кажется, я победила!»

Жизнь нахлынула на меня со всех сторон! У меня выросли крылья за спиной. Я бросилась наверстывать упущенное за эти годы. Поистине случилось второе рождение. Ведь, шутка ли, восемь лет самой себе не принадлежать – каждый шаг с поправкой на стому.

Вы думали, это все? Ан нет! Мои странствия по больницам не закончились. В марте 2008 года я перенесла еще одну операцию, четвертую по счету. Там уже была задействована другая область. Снова пришлось долгие месяцы восстанавливаться и перекраивать гастрольный график.

А пятую, пятичасовую, сделали в ноябре 2015-го. Последнюю, надеюсь. Ничего не поделаешь – однажды возникшая онкология – как клеймо на всю жизнь. Может проявиться в любой момент. Нужно было избавиться от пары-тройки органов, чтобы не выстрелили проблемами в будущем.

Важно выйти из любых передряг без озлобленности, а желательно еще и с приобретениями. Я не хочу больше злиться и врать. Стала внимательнее относиться ко времени – глупо транжирить то, чего катастрофически мало. Мы можем изготовить все что угодно, кроме времени. На больничной койке оно растягивается в вечность, а, по сути, ускользает водой в решето. Абсолютно бессмысленными стали вражда, обиды, осуждения. Даже в самых, казалось бы, неразрешимых конфликтах я поняла – нельзя утрачивать любовь к ближнему, чувство юмора и самоиронию. А в жизни было и остается главным сама жизнь. Чем дальше, тем больше она меня восхищает. Мы так мало знаем о ней и так часто небрежно с ней обращаемся! Много суеты. Мало любви.

Болезнь научила действовать без паники, доверять своему организму и профессионалам. А ставить на себе крест, даже услышав приговор врачей – из разряда глупостей. Как минимум стоит сначала сделать вдох и выдох, а лучше еще вдох и еще выдох, и не упускать из головы мысль: ты не одинок! Он тебе все равно поможет, если только ты сам не отвернешься от Него. Кто-то спросит: «А как же с этим грузом жить?» Отвечу – «Потихонечку! А как люди в войну справлялись? Есть было нечего, холод, бомбежки, и семеро по лавкам – вот это по-настоящему сложная ситуация».

Как каждый человек, я время от времени задумываюсь о смерти. Нет, я не сторонница ее идеализации, героизации и уж тем более романтизации, но излишне драматизировать тоже не склонна. Скорее, мною движет любопытство. Что может быть сильнее и интереснее смерти – только жизнь. А самое важное событие в жизни – это смерть и то, как и с чем ты подойдешь к этому событию. В существование потустороннего я верю, как в закон сохранения энергии. Мне видится, что душа, попрощавшись с телом, становится частью бытия, находит свое продолжение в другом измерении. ТОТ и ЭТОТ свет – две составляющих единого.

Если выпало тебе испытание – пройди его достойно, извлеки уроки, помоги своим примером другим и спокойно, с улыбкой, когда настанет час, уходи. Как у Робина Шармы: «Сынок, мир радовался твоему появлению на свет, а ты при этом плакал. Проживи жизнь так, чтобы мир плакал, когда ты, исполненный радости, покинешь его».

Не единожды постояв у черты, я перестала загадывать наперед. Но вот что совершенно точно ощущаю, как после упрочилась моя взаимосвязь с тонкими материями. Это не видения, не предсказания и не вещие сны, а ощущение некого куратора, который меня сопровождает и приглядывает за мной. Наверное, у каждого такой «товарищ» есть, его иногда называют ангелом-хранителем, иногда Богом. Пожалуй, он мой самый близкий и понимающий друг.

Помню, лежа на реанимационной койке, я представляла, что наша жизнь – книга. Закончился один этап, мы с чем-то расстались, перевернули страницу, началась следующая, с нового абзаца… Что бы ни случилось, нужно помнить, что и это очередная твоя страница в жизни, которую ты скоро перелистнешь. Если не сможешь сам, тебе помогут. Душа вообще не умирает, не исчезает, она просто путешествует…

В силу обоюдной занятости, жизни в разных городах и других обстоятельств наши встречи были нечастыми. После концерта 1 минута, два слова, и вихрь вопросов/ эмоций/ рук/ фотовспышек уже завладел вниманием артиста, и… «В ночь ее поезд увез!»

Но в этот вечер пришла спасительная смс – Подождите!

Я приезжаю на вокзал и жду. До отправления пять минут. «Наверное не смогла».

– «Не уходите!»

Последний вагон моргнул красной лампочкой, и его покрытый инеем хвост начал удаляться в морозную ночь. Перрон покинули грустные и веселые провожающие.

Уж не знаю, какая с неба упала счастливая звезда, но только на опустевшем перроне, в самом его начале показалась одинокая фигура. Неужели?.. Удалось сойти?.. Пара секунд неуверенности.

Ну точно – этот «противочумный костюм», как она в шутку называла свой зимний пуховик, не перепутать ни с чем. Бросаюсь на встречу! Наперегонки с собственным дыханием. А потом в первое такси и в ночной город в предвкушении нескольких часов общения.

– Мы можем выпить немного вина? Я ужасно устала.

– Выхожу из комнаты, открываю Гевюрцтрамминер, а когда возвращаюсь, она уже спит. И мне жаль ее будить. Только что отыгран концерт, даны интервью, глубокая ночь, и, маленьким комочком свернувшись на краю дивана, спит смертельно уставшая, но невероятно красивая женщина. Я не двигаюсь, боясь поколебать воздух, и смотрю на ее лицо. Наверное, она почувствовала мое присутствие, открыла глаза и улыбнулась. Утром мне улетать в Мюнхен, между нами снова будут города, а пока есть наших 4 часа…

Мы берем ей билет на первый Сапсан, который догонит ночной поезд, и отряд не заметит потери бойца.

Мне нельзя за руль из-за Гевюрцтрамминера, я провожаю ее на метро и корю себя за это. Но. Она говорит, что рада напомнить себе о своих юных путешествиях в подземке.

Снова вокзал и поезд. Прощаясь, обнимаю ее и в трех шагах от себя слышу:

– А я вас знаю! Вы – Сурганова!

Оборачиваюсь – стоит, покачиваясь, хмельной мужчина.

– У вас был концерт? Мне нравятся ваши песни, – и скрывается в темноте.

Даже в столь ранний час сложно сохранить инкогнито.

И это далеко не полный список.

Первый – да, а вот с последним мамуля не угадала. Бриться налысо мне доводилось и позже. Мне очень нравилось ощущение легкости и какой-то трогательной незащищенности. После очередного бритья мама взяла с меня слово – чтоб больше никогда! Вот уже много лет слово держу. Хотя иногда так хочется почувствовать связь с космосом и сбросить с себя всю лишнюю информацию, которую вбирают в себя волосы.

Тихими и покладистыми квартирантами мы не были – куролесили по молодости знатно… Поэтому адреса менялись непозволительно часто. Одним из первых и любимых мест была квартира в Рыбацком, где стоял легендарный бильярдный стол, под которым спала Ольга Гусева. Как все смеялись – Ольга из Магадана «прилетела на крокодиле». Продала чучело из отцовской коллекции, на вырученные деньги купила билет и отправилась следом за нами. Она училась в том же международном педагогическом университете, что и Диана. Увидев нас на концертах отборочного тура Студенческой Весны, очаровалась песнями. Завязалась дружба. А когда мы с Динкой покинули Магадан, Оля тоже решила последовать в Питер. Надо было видеть Ольгу! Девушка исполинских размеров, с длинными по плечи волнистыми волосами, с крупными чертами лица, с большими диоптриями стекол в оправе, – ее часто принимали за парня. Когда она заходила в общественный туалет, прекрасная половина вздрагивала. Человек огромной души и большого поэтического таланта. Во всех смыслах Человек-Гора. Позже гроб с телом Ольги не поместился в заранее вырытую могилу, пришлось подкапывать…

В Питере Ольга сняла хрущовку на Гражданском проспекте, куда мы с Динькой явились сами и подтянули друзей, чтобы отметить ее приезд. Ольга, человек редкой щедрости, хлебосольно и радушно угощала всех стихийно прибывших в ее квартирку. Мы пили, пели песни, тусовка разрасталась… На следующий день с трудом оторвав голову от подушки, решили продолжить. Взяли гитару, горячительное и поехали в Педиатрическую «общагу» на Лесную. Там все развивалось по тому же сценарию: «пели-пили». В результате весь Ольгин капитал, оставшийся от крокодила, был съеден и выпит. Мы предложили ей переехать к нам в Рыбацкое. Фактически с этого момента мы уже неразлучно кочевали втроем.

Ольга, будучи начитанной, доброй, открытой, широчайшего кругозора, охотно делилась знаниями и помогала Динке в учебе. Они вообще были как-то по-особенному близки с ней.

Безденежье иногда нас с Динкой и Ольгой толкало на поступки. Мы украли в магазине кетчуп! «Uncle Ben’s». Ну да, пристроили бутылку кетчупа за пояс брюк и пошли оплачивать покупки, на которые денег хватало. И вдруг, когда подошла наша очередь, бутылка предательски начала медленно двигаться вниз. «Бум!» – звук стекла о кафельную плитку аккурат возле кассира. Делая вид, что это не у нас, мы забрали пакеты и тоже медленно, приволакивая ногу с кетчупом в штанине, вышли из магазина. Дома у нас были самые вкусные макароны «болоньезе»!

Город и особая музыкально-поэтическая атмосфера, царившая вокруг, спровоцировали в Динке мощнейший творческий всплеск. Джем-сейшены, совместные «гастроли» по квартирам друзей. Все охотно делились друг с другом эмоциями, идеями, рифмами, аккордами. Мы были молодыми, влюбленными, бедными и веселыми. Ни о деньгах, ни о славе еще никто не задумывался. Все были пропитаны духом свободы и сочинительства. И не заразиться этим было просто невозможно.

Я не слукавлю, если скажу, что мои друзья были очарованы Динькиной энергетикой, естеством, владением словом и той милой, неповторимой угловатостью, которая только добавляла ей еще больше шарма.

Запомнилась смешная история, которую мы с ней разыграли для предстоящего знакомства с Костей Арбениным. Я решила ее представить не как Диану из Магадана, а как Дайану фром Бостон. Динька прекрасно говорила на английском. Тут же была придумана легенда: якобы Дайана – моя дальняя-дальняя родственница, приехала в Питер на несколько дней. Мне неловко было оставить ее одну, поэтому сейчас я с ней. К тому же она ни слова не понимает по-русски. Встретившись с Костей на выходе станции метро «Площадь Александра Невского», мы втроем отправились к его друзьям. Нас ожидало интеллигентное застолье. Я повторила презентацию своей «родственницы» собравшимся. Завязалась беседа на чистом английском языке. Дайана рассказывала о себе, о семье, и когда речь зашла о работе, она произнесла Oilcompany. Костины друзья не были столь же сильны в английском и услышав Oil, начали гадать, о чем речь. Вдруг кто-то выкрикнул «Это же нефть!» На что Динка тут же радостно эмоционально отреагировала: «Да!!!» Штирлиц был на грани провала. «Кажется, наша гостья понимает по-русски?»… читалось на лицах. Я принялась срочно забалтывать ситуацию. Когда обман раскрылся, я на какое-то время утратила Костино доверие. Но это не помешало ему в дальнейшем помочь с пропиской Дианы в Питере.

Тогда возможностей остаться в Ленинграде было не так много – либо работа, либо учеба, либо замужество. Я так и сказала: «Костя, выручай! Женись!» И он как настоящий друг и джентльмен – согласился.

Сцена бракосочетания в самом «запеперистом» ЗАГСе на Английской набережной напоминала паноптикум. Жених и невеста – оба в брючных костюмах. Свидетели – оба в брючных костюмах. Гости – не все в брючных костюмах. Ольга пришла в темном платье, на груди которого зияла яркая меховая аппликация в виде Микки-Мауса. Дайана фром Бостон стала Дианой Сергеевной Арбениной.

Наш переезд в Питер случился очень вовремя. Динка успела закончить учебный год в Магадане, и у нее было в запасе целое лето, чтобы она могла определиться, где продолжить свое обучение. В итоге перевелась в университет имени Жданова. Причем попала туда с протекции Валеры Тхая, у которого везде есть связи… Валерка, легкий на подъем, всегда готов помочь, даже когда не совсем понимает, как ему это сделать.

Валерка откликался на любую авантюру. Особенно если это касалось музыки. Он аккомпанировал всем, по-дружески, просто получая от этого кайф. Не у всех ведь были инструменты, да и не каждый, кто сочинял, умел играть. Тот же Костя Арбенин, когда пел, отстукивал ритм ладонями по коленям или бренчал мелочью в кармане. Это было его фирменной фишкой. Однажды Валера привел Юла Абрамова. Это были те благословенные времена, когда на его смертельный недуг не было ни немека, а впереди простиралась целая жизнь. Мы с Динкой и Ольгой как раз устраняли последствия той памятной вечеринки на Гражданке. Юл был совсем молод и многое из того, что я исполняю сегодня, еще не написал. В две гитары с Валеркой он спел несколько песен. Мы впечатлились. Не могу сказать, что наши встречи стали частыми. Юл всегда появлялся нежданно-негаданно и неизменно в сопровождении Валерки. И в компании с ними любая посиделка превращалась в песенный марафон. Помню, спонтанно собрались у Ольги в комнате на Разъезжей. Динка, Светка, я, и как из-под земли возникли парни, оба навеселе и не с пустыми руками. Они только что записали Юла на кассетник и горели желанием незамедлительно это отпраздновать. Вот тут-то мы все вшестером и «зависли». Пели по кругу часов шесть, а Валерка последовательно каждому аккомпанировал.

Многие ставшие позже знаковыми альбомы записывались спонтанно, экспромтом. К примеру, идея записать «Вторую пулю» возникла от безысходности, когда мы с Динкой терялись в догадках, что б такое подарить моей однокурснице, Аиде Хисамутдиновой, пригласившей нас на День рождения. Мыслей не было, денег тоже. И вдруг Динка предложила: «А давай подарим ей наши песни». Но для этого их еще надо было записать на кассету. И вот впопыхах ночью, накануне торжественной даты мы этим занялись. Дело было в 1995 году в Рыбацком, в той самой квартире с вошедшим в историю бильярдным столом. Запись велась на магнитофон «Романтик» – наше единственное «студийное» оборудование. Динке пришлось петь и играть в крайне неудобной позе, изогнувшись «буквой зю»: на плече – гитара, она записывалась через звукосниматель, а голос – через микрофон, закрепленный к лузе стола на уровне пояса. Микрофонными стойками мы тогда еще не обзавелись. Все песни – с первого дубля. Внезапным промоутером этого домашнего альбома выступила сама именинница. Подаренный ей единственный экземпляр кассеты она переписала нескольким своим знакомым, и с того момента формально несуществующий альбом самопроизвольно размножился на территории от Питера до Магадана. Студийной версии «Второй пули» никогда не было, поэтому многие песни перекочевали в «Каплю дегтя/В бочке меда». Вот и получается, что черновик своего первого официального альбома «Ночные снайперы» набросали за одну ночь на бильярдном столе.

После переезда из Магадана Диану словно прорвало… Она пишет много новых, красивых песен и стихов. Ей было все равно, где их сочинять, на чем записывать. Могла это делать в кафе, в транспорте, на сигаретной пачке, на обрывке газеты, на салфетке. Зачастую Динка не удосуживалась записывать родившиеся рифмы. Зачитывала экспромтом, уверяя присутствующих, что запомнила все буква в букву.

А я в большей степени делала вокально-скрипичные аранжировки. Мое восхищение ее талантом, таким свободным и мощным, граничило с наваждением. Мне хотелось, чтобы весь мир разделил его со мной.

Покорение Питера «Ночные снайперы» начали с выступления в знаменитой «трубе» – подземном переходе под Невским проспектом у Гостиного двора. Это культовое место для всех меломанов, помнящее Цоя, Гребенщикова, Науменко и других гуру отечественного рока. Многие музыканты практиковали уличные выступления, потому что это реально «кормило». И нам тоже удалось заработать. А то, что нам набросали, мы в тот же день и прогуляли. Наконец-то впервые за долгое время прилично поели. Но главное, мы получили бесценный опыт первой встречи с непредвзятой публикой. Тут вам не перед хмельными толстосумами в «Империале» петь. Или на дружеской тусовке, где все свои. В подземку спускались прохожие, спешили по своим делам. И если вдруг они остановились, вслушались, похлопали, бросили монету – это дорогого стоило. Мы поняли, что наши песни людей цепляют. Это добавило уверенности и оптимизма.

Переход не стал для нас местом постоянной дислокации. Мы спускались сюда еще пару раз, ради того, чтоб «подзаработать на ужин». Все-таки уличные музыканты – это особая каста: талант, помноженный на анархичность. С этим надо родиться. У них в крови – благородное презрение к подмосткам, тогда как для нас с Динкой профессиональная сцена была заветной мечтой. И окрыленные своим магаданским успехом, мы полагали, что ее осуществление не за горами. Но Питер – не Магадан. Он отрезвил нас моментально. Радио, и уж тем более телевидение, здесь неприступнее бастионов Петропавловки. А знаменитый питерский рок-клуб, колыбель русского рока, утратил в начале девяностых всю активность восьмидесятых, и его статус фактически сошел на нет, хотя номинально он еще функционировал.

В качестве альтернативы росли, как грибы после дождя, всевозможные рок-мастерские и рок-лаборатории. Это были тесные, прокуренные полуподвальные помещения с плохой акустикой и сомнительной репутацией. Они функционировали по ротационному принципу с мизерными членскими взносами, почти на голом энтузиазме. Организация происходивших в их стенах концертов и фестивалей начинающих музыкантов была на примитивном, самодеятельном уровне. Но именно эти точки положили начало клубному движению в стране. Одной из таких рок-лабораторий была «Засада» в промзоне на улице Маршала Говорова, принадлежавшая группе «Бриллианты от Неккермана». Стараниями Петра Малаховского «Ночные снайперы» вписались в их конкурсную программу.

«Засаду» решили покорить «Летом». Мы втроем вышли на сцену. Петр зарядил синтезатор, я стояла со скрипкой, Диана с гитарой. Более нелепую троицу было сложно придумать: двухметровый длинноволосый Петя в видавшем виды свалявшемся, мешковатом свитере, Диана в очках и офисном костюме, я в двубортном пиджаке с огромными плечами. Диссонанс между образом и репертуаром бросался в глаза, но в то время на это мало кто обращал внимание. Мы еще не придумали своей фирменной внешности – всех этих милитари-фишек с короткими стрижками, тяжелыми ботинками.

«Лето. На дорогах пыль. Лето. Вся земля как высохший пустырь».

Песня прозвучала убедительно. Мы произвели впечатление настолько, что сыграли в «Засаде» несколько сольных концертов в октябре 1994 года и даже получили символический гонорар. Это выступление, пожалуй, и определило клубный формат «Ночных снайперов» на ближайшие годы.

Воодушевленные тем, что у нас появился первый хит (позволю себе заметить, не «Рубеж», а именно «Лето»), мы загорелись идеей его профессионально записать. Снова возник Малаховский. Он подсказал студию рядом с Фонтанкой в Никольском переулке, бывшей улице Мясникова. Петр, вообще, тогда везде ходил, все выяснял, всюду договаривался.

Предварительно решили порепетировать всем кагалом у меня на Кавалергардской: мы с Дианой, Валерка Тхай, басист Витя Опокин, два Сереги – Поповичев и Кравченко – гитарист и барабанщик группы «Нечто иное». Последние двое знали толк в программировании и являлись счастливыми обладателями приличных электрогитары и драм-машины. В ту пору это было неописуемой роскошью. Например, у Валерки своей электрогитары не было. По этой причине Валерку было решено переквалифицировать в клавишника, тем более, что на Кавалергардской пылилось пианино, на котором я в детстве разучивала гаммы. Творческий процесс пошел, Валерка лихо импровизировал, остальные тоже не отставали. В электричестве «Лето» преобразилось. Пока мы репетировали, нам казалось, что песня звучит просто божественно – вот сейчас запишем и сразу прославимся!

Горькая правда жизни подстерегла нас, едва мы переступили порог студии. Звукорежиссером там работал музыкант группы «Пикник» Юра Ключанцев «Дональд». Он встретил нас словами: «Давайте так! Вы сейчас сыграете, как сможете, а я пойму, как вас записать». Юра, как и все студийщики, довольно скептически относился к начинающим музыкантам. Мы подключились, начали играть, и как-то сразу не заладилось… Песня на глазах, а вернее, на ушах стала разваливаться. То, что в коммуналке было идеально, в студии никуда не годилось.

Юра мрачнел, но продолжал с нами возиться, подсказывал на свой вкус, как и что делать. Увидев, что вместе у нас ничего путного не получается, он решил писать каждого отдельно, по очереди. Начали с электронных барабанов. Их надо было просто перекинуть в сессию. Худо-бедно записали бас, затем Динкину акустическую гитару и мою скрипку. Динка с ее безудержностью пропускала доли, я, переволновавшись, косячила и спотыкалась. Дотошный Юра все замечал, не позволяя даже крохотной помарки. Приходилось делать дубль за дублем. Такая скрупулезность доводила всех до белого каления.

А когда Валерка сыграл фортепьянное соло, в студии повисла гробовая тишина… Было смело и наивно со стороны Валерки демонстрировать свои таперские способности профессиональному клавишнику, музыканту известной группы. Сконфузились, поняли, что это – тупик. Затянувшуюся паузу прервал Юра: «Парень, не мучайся, я сам сыграю». И сыграл с первого дубля.

К концу дня Динка прописала вокал, я – бэки, и, по сути, песня была готова. Естественно, разбирало любопытство, что же в итоге получилось. Юра, не откладывая в долгий ящик, начал наши кривенькие записи поправлять, подравнивать, вытягивать, «причесывать» в сторону свинга. Чтобы понять, как песня приблизительно будет звучать, мы попросили Юру показать нам результат предсведения. Он включил, и стало очевидно, что это вообще не то, что игралось у меня дома. Словно другая песня. Оно и понятно – не было уже такого «мутабора», который мы устроили, репетируя на Кавалергардской. Пусть там все было сыграно вкривь-вкось, но при этом азартно, с огоньком и большим энтузиазмом. А студийный результат получился точным, ровным, но бездушным. Юра нас всех «сплющил».

Разочарование было парализующим. Помню, как сидела в углу студии на корточках, обхватив голову, и повторяла одну-единственную фразу: «Убили!.. Убили вещь…» Безупречность фонограммы осталась, а волшебство улетучилось. Магию спугнули. Живое, пульсирующее, терпкое «Лето» кануло в Лету.

Вот таким выдался первый опыт студийной работы. Не самый удачный, но вместе с тем бесценный, как урок на будущее.

Я очень жалею, что у меня не осталось этого варианта, было бы интересно послушать его сейчас. А «неубитая» версия существует на «Детском лепете».

Поймала себя на мысли, что говорю о временах сравнительно недавних. Подумаешь – каких-то двадцать пять лет прошло, а, по сути, получается, что именно в этот отрезок сменилась эпоха: цифра вытеснила аналог. И целая пропасть образовалась между тогда и сейчас. В нынешний век современных технологий, когда даже самый простой по «начинке» компьютер без труда способен создать аудиофайл, сложно кому-то объяснить, что в середине 90-х звукозапись была настоящим событием. Мы не обладали ни деньгами, ни связями, поэтому, если и удавалось договориться со студией по знакомству за символическую плату, приходилось сильно экономить на времени, материале, музыкантах. Сессионниками выступали наши друзья. Дополнительных смен себе не позволяли.

Тот же «Детский лепет» был сделан в крайне сжатые сроки. Треть альбома записали в музыкальной школе на улице Маршала Тухачевского. При ней располагалась студия – ленинградский филиал «Мелодии» с добротной аппаратурой советских времен. Все песни с первого раза, хотя сыгранность оставляла желать лучшего – репетиций как таковых не было, попробуй-ка, дополнительно собери музыкантов, работающих «за пиво». По той же причине аранжировки были, мягко говоря, лаконичными. И все равно, как мы ни гнали, счетчик студии нас опережал. На целый альбом средств не хватило, поэтому еще несколько треков (в том числе одну из любимых версий «Я знаю, ты уйдешь», где дебютировал гитарист Иван Иволга) мы дописывали «за спасибо» в Институте киноинженеров на Бухарестской улице.

В финансах были ограничены настолько, что такси не могли себе позволить даже вскладчину. Закончив работу далеко за полночь, мы поняли, что на метро уже не успеваем. Ехать на Кавалергардскую. Рискнули поймать машину. Всю дорогу думали, как же нам расплатиться. Не доехав до дома пару кварталов, попросили остановить на Чайковской у Чаплин-клуба. Сгрузили водителю всю собранную по карманам мелочь и, пока он ее считал, по-быстрому ретировались. Думали, прокатило! Но не тут-то было! Таксист, не досчитавшись нужной суммы, врубил мотор и помчался за нами! И вот она настоящая погоня! Как в кино! Яркие лучи фар шарят по узким проходным питерским дворам. Мы – врассыпную! Я и Динка – в сторону Кавалергардской, Ольга и Петр со своим тяжеленным Roland D20 – в соседний переулок. Разъяренный таксист предпочел гнаться за Петром, как за более очевидной мишенью. Было жутко. Перепугались сильно, но не оставлять же друзей в беде. Понятно, что надо было вернуться на «место преступления», но как это сделать, чтоб нас не узнали? Решили переодеться. Нашли дома чьи-то шапки и шубы и поспешили на выручку, озираясь по сторонам, не появится ли на пустынных улицах, как летучий голландец, обманутый таксист.

Закончили работу над «Детским лепетом», доукомплектовав его песнями из «Нечто иного». После сведения мы получили на руки один-единственный экземпляр альбома на аудиокассете. Размножали его путем переписывания на домашнем магнитофоне, перманентно трясясь, что пленка бесценного оригинала порвется, «зажуется», или ее настигнет еще какая-нибудь беда. Помню, что самопальный тираж мы с Динкой художественно оформили сами. Нарисованную от руки обложку с изображением Петропавловской крепости в перекрестье снайперского прицела ксерокопировали, собственноручно разрезали, загибали и вставляли черно-белые бумажки в пластиковые коробочки с кассетами. Кстати, тогда, в 96-м году, альбом еще был безымянным. На кассетах значилось – «Ночные снайперы»: домашние и студийные записи разных лет. Распространялся он все тем же проторенным путем – по рукам друзей и знакомых, иногда удавалось продать несколько кассет на концертах.

Три года спустя Саша Канарский подарил ему второе рождение, когда проспонсировал самиздатовский тираж в количестве ста штук. А еще через год, лейблом «Manchester Files» был выполнен ремастеринг альбома, с презентацией и пресс-конференцией. «Детский лепет» обрел, наконец, название и официальный номерной статус в дискографии группы. Но к этому моменту уже успела выйти «Капля дегтя/ В бочке меда» – первый официальный акустический двойной альбом «Ночных снайперов», записанный в лектории питерского Зоопарка летом 1998 года. Именно поэтому «Детский лепет», по сути, первый, а формально второй. Я очень трепетно к нему отношусь. Это не значит, что «Каплю» с «Бочкой» люблю меньше, просто они не требовали того напряжения сил и нервов. Двойник был записан живьем на сцене всего за пару часов. «Лепет» же мне дороже многочастностью его создания, теми событиями и приключениями, которые сопровождали его появление.

Говоря о годах, когда «Ночные снайперы» набирали обороты, надо учитывать, что это было за время. Мы жили в кочевых условиях хронической неразберихи и тотального безденежья. Все было сумбурно, непредсказуемо. Ну и «оторвы» мы были на тот момент – будь здоров – чумовые и бесстрашные! Часто ввязывались в различные авантюры. Засыпая вечером, не всегда могли с уверенностью сказать, где проснемся завтра утром. Однажды мы с Динкой отправились на велосипедах в гости к Марте, к нашему другу, талантливому поэту, писателю, к девушке-шаману. Марта живет в Рощино. Это была чудесная поездка: лес, река, жара и пиво. Настолько чудесная, что обратно мы возвращались с велосипедами на электричке. Раннее утро. Слава Богу, транспорта еще мало. От Московского вокзала до Кавалергардской по Суворовскому на велике минут 5 езды. Но не в нашем случае и не в нашем состоянии. Динка пытается сесть на велик и… падает. Со второй попытки оседлывает велик, проезжает несколько метров и… падает! Если у меня еще присутствовали остатки инстинкта самосохранения и я вела свой велик «под уздцы», периодически призывая Динку уйти с проезжей части и перейти на тротуар, то ДС в своих силах не сомневалась и отвечала уверенно «Я доеду!».

К слову, велосипедные вылазки мы любили. Рекордом является наш марш-бросок до Выборга. И это не на современных мультискоростных велосипедах с японским обвесом, а на старой доброй «Украине» с огромными колесами и только с той скоростью, которую способны выжать твои ноги, а не шимановская передача.

Мы взяли палатки и выехали в сторону Выборга. В Сестрорецке решили сделать привал. Несколько неудачных попыток растянуть палатку, которую сметали порывы ветра, в итоге увенчались успехом, и мы смогли наконец-то лечь отдохнуть в «домике». Надвигалась гроза. Чтоб не тащить на себе мокрую палатку, мы быстро свернули лагерь и продолжили путь. Дождь обрушился как водопад… К счастью, ненадолго. Ветровки высохли сразу, а вот намокшие джинсы еще километров 20 неприятно липли к ногам. Эти водные процедуры нас с Динкой в дороге развлекали еще много раз. Только высохнем – опять дождь! Мы продолжили путь. Больше ста км. Жарко. Взятая с собой вода закончилась. Тогда еще вдоль трасс не было в изобилии бензоколонок и магазинчиков, воды купить негде, а пить нам хотелось смертельно! Потому, увидев на дороге местную жительницу, торгующую натуральным козьим молоком, мы бросились к ней. Я помню, какими жадными глотками я его пила! И, кажется, его вкус помню до сих пор!

Мы ехали весь вечер и ночь. Когда добрались до Выборга – у нас болело все! Устали запредельно! Мысль о возвращении в Питер на великах вызывала нервный смех и судороги. А в понедельник нужно быть на учебе. Пришлось штурмовать воскресную пригородную электричку. Нам удалось занять места и присторить велосипеды рядом. Мы рухнули на сиденье и тут же заснули. Но по дороге народ прибывал. Нас разбудили недовольные пассажиры с требованием убрать велосипеды в тамбур. Мы повиновались. А наши места тут же заняли дамы с кошелками. Остаток пути нам пришлось простоять в тамбуре, который с каждой остановкой уплотнялся новыми недовольными пассажирами. И уже непонятно, что было труднее – крутить 150 км педали или два часа ехать, стоя в душном переполненном вагоне.

В августе 1998 года мы сыграли в парке-заповеднике Монрепо в Выборге сольный концерт.

Космополитная натура Дианы Сергеевны влекла ее по миру, жаждала новых знакомств, стран, городов. А осенью 1996 года мы впервые поехали за границу вместе. В Данию.

Это та еще эпопея, с предысторией и эпилогом. В Питере был Danmark-club, помогающий с обучением языку и трудоустройством в Дании. Руководил клубом Андрей Домбровский – педагог, волонтер, впоследствии учредитель благотворительной общественной организации «Подорожник». Одной из его инициатив было создание «Школы для всех» по образу и подобию Высших Народных школ Дании. С этой целью он организовывал ознакомительные поездки по обмену: датчане приезжали к нам с лекциями и семинарами, наши отправлялись на учебу в Данию.

В сентябре 1996 года я и Динка были приставлены к группе англоговорящих датчан в качестве переводчиков-гидов. Мы ездили на экскурсии, сопровождали их на лекциях, в общем, обеспечивали культурно-развлекательную программу. Исколесили за неделю весь Питер и его окрестности от Зеленогорска до Приморска.

Благодаря нашей экскурсионной «повинности» я впервые побывала на Карельском перешейке. Помню, как сидела в трехместной шикарной палатке (нам раньше такие и не снились), заночевав прямо на территории Рождество-Богородичного мужского монастыря на острове Коневец. И не могла оторвать глаз от налившихся спелостью кустов черники, распластанных под тяжестью ягод на сотни метров вокруг. И это в конце сентября! Мы приехали ввосьмером: шесть датчан, Динка и я. Добирались до Владимирской бухты на разваливающемся «Львовце», а там нас встречал настоятель монастыря, архимандрит Назарий – полный, говорящий с украинским акцентом мужчина. Впоследствии епископ Кронштадтский, наместник Александро-Невской лавры.

Эжен Ионеску рыдал бы от восторга!

Месяц спустя вчетвером: Диана Сергеевна, я, Петр Малаховский и Ольга Гусева попали на обучение в Данию. Интернациональная школа располагалась в городе Эльсиноре, том самом, где разворачивалось действие шекспировского «Гамлета». Она представляла собой лагерь с жилыми и учебными корпусами, где разновозрастный и разношерстный международный контингент изучал разные предметы. Сейчас там жили американцы, бразильцы и африканцы. Смысл такого образования – помочь переквалифицироваться взрослым людям, дать возможность что-то изменить в своей жизни. Из предметов кто-то выбирал театр, кто-то рукоделие, кто-то народные промыслы, кто-то национальные танцы. Проводились семинары, концерты, конкурсы.

Я помню, что на территории школы была замечательная музыкальная комната, куда в любое время было можно прийти поиграть. В ней было разбросано множество всевозможных перкуссионных инструментов, один из которых в итоге перекочевал ко мне. От такого изобилия со мной случился приступ клептомании. Я не смогла устоять перед искушением и решила, что одному маленькому бонгу, обтянутому натуральной кожей, просто необходимо переехать в Питер. Он до сих пор живет у меня в студии.

Чем русские всегда славились за границей, а уж особенно в 90-е годы? Своей предприимчивостью. Вот и некоторые наши наиболее сообразительные товарищи в лице Ольги Гусевой стали делать свой маленький бизнес. Самый простой и доступный – пустые пивные бутылки, которые в Дании выгодно сдают. По сравнению с нашими пунктами приема стеклотары там соотношение цен заманчивое: сдал три пустых бутылки – получил одну полную. Бартер можно было осуществить на соседней бензоколонке… Поскольку Ольга не владела английским сама, она брала с собой в качестве переводчика прежде всего Диану Сергеевну, а нас с Петром – в качестве носильщиков. Мы вчетвером, груженные рюкзаками с бутылками, позвякивая-побрякивая, брели на заветную заправку. По пятницам наши вылазки приобретали оптовый размах. Мы отоваривались сразу на все выходные, ведь в Дании в субботу и воскресенье купить ничего нельзя – магазины не работают. Продавцы удивлялись – откуда у нас такое несметное количество бутылок. Но пиво взамен отпускали безропотно. Надо сказать, Ольга собирала бутылки с упорством маньяка и изобретательностью творца. Она тащила их отовсюду! И когда однажды члены комиссии, проверяющей жилье, открыли дверь в ее комнату, они остолбенели! На полу ступить было негде – он весь был заставлен пустыми бутылками.

Чуть позже к нам прибыл Андрей Домбровский с сыном Димой. Сообразительный мальчишка своей предприимчивостью мигом заткнул за пояс Ольгу. Он очень быстро и ловко научился добывать трофеи из расставленных повсюду вендинговых автоматов с кофе, газировкой, чипсами, шоколадками… Дима смастерил маленький жестяной бумеранг, который на веревочке засовывал в монетоприемник. Автомат доверчиво срабатывал, отдавая парню свои Марсы и Сникерсы, после чего он благополучно вытягивал бумеранг обратно. Так систематически опустошались все автоматы в ближайшей округе. А датчане недоумевали – автомат не сломан, но денег в нем нет. И продукции тоже.

А еще Дания нас покорила своими замечательными велосипедными свалками. Двухколесный транспорт там настолько доступен, что его ремонтом никто не заморачивается. Порванная цепь или погнутое колесо – и велик остается на улице в специально отведенном месте. Петя Малаховский нашел очень приличный велосипед, у которого просто не было седла. И решил его вывезти бесплатно в Россию. Когда мы уезжали, он его разобрал, упаковал в большой черный мешок для мусора, но при регистрации на рейс выяснилось, что за перевес надо доплачивать. Денег не хватало… В итоге Петр увез два колеса, а раму, скрепя сердце, оставил прямо в туалете аэропорта.

Забавный эпизод приключился, когда мы ехали из Эльсинора в Орхус. Поезд переправлялся на пароме через пролив. Гусева во время переправы решила покурить, замешкалась и осталась на пароме, опоздав с посадкой на поезд. До сих пор помню ужас в глазах Ольги, глядящих на наш проезжающий мимо вагон. Нескладная, близорукая, всклокоченная, она в панике начинает метаться между прохожими, неспособная объяснить, что ей нужно. Наконец, собрав все свои познания английского, Ольга выпаливает одну-единственную фразу: Май френдз ин зе трэш (мои друзья в мусоре), вместо трейн (в поезде). Она, как заведенная, бегала туда-сюда по платформе и повторяла этот каламбур. Потом ее подобрали полицейские и каким-то чудесным образом все-таки отправили по назначению. В итоге без денег, без знания языка Ольга смогла добраться до Эльсинора, лишний раз доказав, что русские нигде не пропадут.

С отъездом из Дании наши международные связи не закончились. В очень скором времени мы вписали свои имена в историю шведской альтернативной музыки. Одним прекрасным днем объявился в Петербурге человек по имени Кеннет Сускин. Швед американского происхождения, контуженный во время Вьетнамской войны, которая оставила ему на память резкость в движениях и речи. Сказать, что он был очень своеобразный – ничего не сказать. Внешне нечто среднее между Элисом Купером и Мерлином Менсоном. Эдакий великовозрастный панк. Он приехал в Питер в надежде записать свои песни, поскольку у нас это стоит в разы дешевле, чем в Швеции. Пока искал музыкантов, согласных ему аккомпанировать, познакомился с Малаховским, подарил ему сборник своих текстов на английском языке. Петя решил помочь иностранному гостю. Придумал аранжировки, взялся подыграть ему на клавишных и подогнал нас: Диана на бэк-вокале, я – на скрипке, Тарас Богданов играл на гитаре. В итоге мы записали несколько песен. Мне хорошо запомнилась одна – «Norwegian man». Кеннет пел по-английски в стиле хардкор-панка. Для пущей убедительности взял себе творческий псевдоним Flat and Bad. Видимо, ему казалось, что Сускин – это недостаточно звучно. Записи он увез с собой, и вся Швеция вздрогнула. Собственно, этим все закончилось. Я больше ничего о нем не слышала, а жаль.

К слову, многие наши знакомства в ту пору были быстротечны. Это вовсе не показатель ветрености и непостоянства. Просто тогда радар был настроен на «нужных» людей. Одни люди оставались рядом и шли с нами через годы, а другим суждено было лишь на мгновение пересечь снайперскую орбиту, оставив свой след, исчезнуть.

Вилли Пшеничный (Олег Николаевич) – журналист, работал в «Новой газете», «Комсомольской правде» и других изданиях. После концерта на закрытии клуба «Белый кролик» случилось личное знакомство, положившее начало интернет-истории о «Ночных снайперах». На своем сайте Вилли создал страницу о группе, где разместил фото, песни и рецензии на них. Весной 1999 года Вилли Пшеничный стал одним из организаторов первого сольного концерта «НС» в Москве, познакомив нас с Д. Ицковичем, владельцем клуба «Проект ОГИ», в котором и состоялось выступление.

Ринат Сунгатулин – программист. Встреча состоялась в клубе «Анна» в 97 году, а в 98-м Ринат стал администратором и организатором концертов «Ночных снайперов». Выступил спонсором альбома «Капля дегтя в бочке меда». Познакомил нас с Верой Дорн.

Вера Дорн – музыкант. Родилась в Баварии, путешествовала по миру, оказалась в Питере. На момент нашего знакомства увлеклась саксофоном. Ее увлеченность инструментом очаровала меня, и я предложила Вере сотрудничество. Мы придумали и записали партии саксофона в песнях «Лист Филь», «До востребования». Для нее это был первый концертный и студийный опыт. Позднее Вера Дорн стала известным в Питере музыкантом, участвовала во многих проектах, давала сольные концерты в составе «Vera Dorn Trio».

Валерий Вальран (Козиев) – ученый, живописец, публицист – куратор проектов, проходящих в галерее Арт-Коллегия на Литейном, 64, где снайперы дали ряд концертов.

Александр Житинский – писатель, драматург, журналист, руководитель издательства «Геликон плюс». НС познакомились с ним на концерте в клубе «Борей». С его участием был издан сборник песен и антипесен «Патронташ», который сначала вышел в издательстве СПИ Дедъ и назывался «Дрянь» и «Цель». Эта книга на стадии «дряни» и «цели» примечательна тем, что у «Ночных снайперов» появился свой логотип – знаменитая мишень в перекрестье прицела, и тем, что в ней содержались наши с Динкой графические рисунки.

И пусть простят меня те, кого я обошла упоминанием на страницах этой книги, но я признательна и благодарна каждому, кто помогал или был причастен.

Еще один пример скоротечной незабываемой встречи. Есть на белом свете талантливый человек по имени Руслан Луценко. Когда-то давно Марина Чен, очарованная пением парня в переходе питерского метро, буквально за руку притащила его ко мне домой. Его вклад в копилку репертуара НС, а позже СиО сложно переоценить – он подарил вечный хит «Корабли». Получасовая наша с ним встреча дала «выхлоп» на четверть века вперед.

Не имеет значения, сколько времени отпущено на общение, важно, что оно привнесло.

В августе 1998 года знакомство со Светланой Лосевой было еще одним примером удачной встречи с «нужным» человеком. На тот момент Светлана – музыкальный журналист и фотограф, в недавнем прошлом директор группы «Ноль», разносторонне одаренная, эрудированная, с потрясающим чувством юмора и талантом рассказчика. Она имела весомое имя в питерских рок-н-рольных кругах. «Ночные снайперы» только что отметили свое пятилетие, а никакой значительной раскрутки так и не произошло. Мы по-прежнему выступали на конкурсах и фестивалях, таких как:

– «Бабье лето» – в ДК Рыбацкое,

– «Невский десант» – музыкальный марафон на набережной Петропавловской крепости,

– «За рамками приличий», «Могучая кучка» – концертный зал лектория зоопарка,

– «Анатомия современного искусства», «Вавилонская башня» – галерея «Арт-Коллегия».

Завоевывали мы лауреатство или нет, результат был одинаков – дальше концертов в маленьких клубах за гонорар, которого едва хватало на ужин, дело не шло. К «Ночным снайперам» намертво приклеился статус акустического дуэта, широко известного в узких кругах. Конечно, нам льстило, когда восторженные дивы, проникнувшиеся снайперской музыкой, щебетали об элитарности и штучности, но в нас самих крепла неудовлетворенность от топтания на месте, от того, что мы никак не могли преодолеть кулуарности нашего творчества. Не хватало толчка в лице грамотного промоутера.

В гости к Свете Лосевой на Охту нас привела ее знакомая, художница Татьяна Азовцева. Она заранее предупредила, что это будут своего рода смотрины у человека, для которого рок-н-ролл давно стал не только профессией, но и образом жизни. Поэтому мы старались изо всех сил произвести должное впечатление. Как позже выяснилось, Лосеву Азовцева тоже «подготовила», поэтому для нее не стало сюрпризом, что в ходе ночных посиделок под соответствующим градусом мы выдали гостеприимной хозяйке весь репертуар, а под утро предложили ей стать нашим директором.

Согласилась С.Л. не сразу. Думаю, просто не восприняла нас всерьез. Мало ли барышень с неустроенной личной жизнью, штурмовавших музыкальный Олимп, после удачного замужества сменило свое амплуа, превратилось в домохозяек или светских львиц?!

Света заглянула в «Чаплин» на наш концерт, оценить, насколько амбиции соответствуют способностям. Будучи человеком опытным, она сразу заметила как сильные, так и слабые стороны, которые еще не поздно было повернуть на пользу дела. Ее долгожданное «Да!» стало той самой линией, разделившей историю «Ночных снайперов» на «до» и «после». Теперь первоочередной задачей было поставить группу на коммерческие рельсы. Перемены, ждавшие нас, были сродни революции. Условием новоиспеченного директора стало полное послушание с нашей стороны, как бы оно ни ломало устоявшихся привычек.

Света – очень специфический человек. Не могу сказать, что я с ней сразу поладила. Пожалуй, все то время, которое было нам отпущено на совместную работу, мы пытались притереться друг к другу, найти общий язык. Зато с Дианой Сергеевной они спелись на удивление быстро. Для кого-то Лосева – роковой персонаж, заглушивший в «Снайперах» голос питерского андеграунда, превративший их в нечто «форматное». Для кого-то, напротив, гениальный продюсер, вытащившая группу из клубных площадок на тридцать зрителей в залы-тысячники и стадионы… Сколько людей – столько и мнений. Одно могу сказать точно – с таким человеком у руля, с ее «чуйкой» и смелостью «Ночным снайперам» все было по плечу. Сама по себе рисковая и фартовая, Света и нас с Динкой приучала не тушеваться в непривычных условиях, частенько провоцируя нас на «слабо».

Мы летели в Тюмень на фестиваль женского вокала «Сирин». Немного выпили, развеселились, и Света поспорила с нами, сможем ли мы дать концерт прямо сейчас на борту самолета. «Конечно, да, – сказали мы, – нам не слабо́». Лосева тут же получила добро от экипажа, вышла в проход и как заправский конферансье громко объявила: «Внимание! Сейчас вы сможете стать свидетелями уникального выступления новой талантливой группы из Санкт-Петербурга «Ночные снайперы». Кому интересно – садитесь ближе. Мы расчехлили инструменты и, перекрикивая работающие турбины, запели: «Жить осталось чуть-чуть…».

С.Л., обладая хорошей интуицией, смогла выстроить стратегию развития группы. Она начала с того, что прекратила наши скитания по многочисленным клубам Питера, сосредоточив выступления только на двух – «Чаплине» и «Африке». Это был тактически грамотный ход – уже не мы бегали за зрителем, а зритель целенаправленно шел на нас. И, кстати, акустическую специфику дуэта Света воспринимала как промежуточный вариант, постепенно изживающий себя. Она делала ставку на электричество, понимая, что одной только голой акустикой большие залы не раскачать.

Для привлечения зрителя «Ночным снайперам» в первую очередь был нужен качественный саунд. Для этого требовались профессиональные музыканты. Света нашла лучших. Такого знакомства мы с Динкой не могли представить даже в самых смелых мечтах! А Света, как бы между прочим, декабрьским вечером 1998 года привела в «Грибоедов» на наш концерт ритм-секцию «Наутилуса Помпилиуса»: басиста Гогу (Игоря) Копылова и барабанщика Алика (Альберта) Потапкина. Ребята недавно остались без работы, и мудрая Света пригласила их с прицелом на сотрудничество. Им понравился наш задор, а полусамодеятельный статус ничуть не смутил. И уже через пару дней парни репетировали с нами.

Справедливости ради стоит заметить, что мы и раньше предпринимали попытки выйти за рамки дуэта. В 1997 году, получив приглашение на фестиваль «Невский десант», «Ночные снайперы» занялись подготовкой программы в составе с барабанщиком Алексеем Ивановым и басистом Юрой Дегтяревым. Чуть позже в качестве гитариста к нам присоединился Валера Тхай. Он в то время работал с автором-исполнителем Дмитрием Григорьевым, у которого был свой проект в Ленконцерте и студия игры на гитаре. Валерка подрабатывал и там, и там, щеголяя Григорьевским знаменитым Les Paul. Мы неделю усиленно репетировали, но в результате выступление отменилось. Нам по каким-то причинам отказали организаторы. Валера выпал из состава, сосредоточившись на песнях Григорьева, и его место занял Денис Дулицкий. Играть с ребятами на постоянной основе мы финансово себе позволить не могли. Гонорара на пятерых не хватало, поэтому мы продолжали давать клубные акустические концерты на двоих. За давностью лет мне сложно объективно оценить качество нашей игры расширенным составом, помню только, что по ощущениям все было замечательно. Так что на момент, когда Света Лосева привела Алика и Гогу, мы уже не впервые экспериментировали с бэндом.

Новые музыканты, принесшие с собой узнаваемые «наутилусовские» приемы, добавили красок к нашему пронзительному лиризму. И на стыке двух стилей родился тот самый «фатальный драйв», взрывное, удивительное по силе и проникновению электрическое звучание, на долгие годы ставшее визитной карточкой «Снайперов». Работа бок о бок с такими профи очень подтянула нас в музыкальном плане. По первости Алику пришлось изрядно «побегать» за Дианой Сергеевной, скоростной и необузданной, частенько загоняющей темп. Но в конечном итоге парни построили нас ритмически, научили «ловить песню ухом», не бояться вариативности приемов. Достаточно вспомнить, что именно Гога сочинил шикарный рифф для «Колыбельной по-снайперски», на котором держится вся песня. А Алик придумал аранжировку «Католического священника», собрав ее гармонически и тем самым выявив всю красоту этой песни. Именно с этой ритм-секцией в феврале 1999 года «Ночные снайперы» записали первый электрический сингл «Алмазный британец». Да не где-нибудь, а на студии «ДДТ», опять же благодаря знакомствам и связям С. Лосевой.

Конечно, для именитых музыкантов после столь успешной карьеры в «Нау» нянчиться с двумя своенравными девицами не было пределом мечтаний, и мы понимали, что при первой же возможности их переманит какая-нибудь более статусная команда. Алика хватило почти на год, осенью 1999 года он ушел работать в «Аквариум». В последний раз мы отыграли с ним на разогреве у Гарика Сукачева в ДК им. Ленсовета. Были безбожно освистаны его публикой и закиданы бутылками. Тот концерт ознаменовался еще и тем, что видеонарезка из него вошла в наш первый официальный клип «Колыбельная по-снайперски». Он был снят в питерском районе коломны в октябре 1999 года режиссером Наташей Крусановой, близким другом Майка Науменко и Виктора Цоя. Света Лосева была с ней хорошо знакома и договорилась поработать с нами при минимальном бюджете.

Наташа и ее замечательная команда: оператор Сергей Славнитский, осветитель Константин Исаев и монтажер Константин Стафеев снимали и монтировали фактически безвозмездно. Героический труд! Ребята с одной камерой без штатива, без дополнительного оборудования и ассистентов мотались с нами в промозглую погоду по окрестностям заброшенного Алексеевского дворца на Мойке. Снимали подпольно, поскольку не было денег платить за разрешение на съемку. Скрываясь от охраны, тайком пробирались на маковку пожарной башни. Символично, что после реставрации спустя несколько лет бывший дворец превратился в Дом музыки. А в ту пору, когда мы там «партизанили», он пребывал в полнейшем запустении. В результате получился абсолютно некоммерческий, но интересный по атмосфере клип.

Уход барабанщика застал нас прямо накануне начала работы над первым электрическим альбомом. Сказать, что мы были в панике – ничего не сказать. Плюс у нас была «недосдача» по соло-гитаристу. Я вспомнила про Ивана Иволгу, который помогал нам на «Детском лепете». Он пришел сам и привел своего друга барабанщика Сергея Сандовского.

Сергей Сандовский… Даже не знаю, что было главным его занятием в жизни: играть на барабанах или делать музыкальные инструменты? То и то он делал с характером. Как-то на день рождения Сергей подарил мне собственноручно восстановленную гитару. В недавнем прошлом японец Takamine был выброшен из окна московской многоэтажки в пылу очередной нашей с Динкой «бури». От него остался только гриф, на который Сергей «нарастил» тело. Эксклюзивный инструмент отработал с нами огромное количество концертов.

Вот такой славной компанией летом 2000 года мы приступили к записи пластинки. Записывались и сводились в питерской студии «Добролет». Работали все лето, которое выдалось необыкновенно жарким в тот год. С тех пор жаркая погода буквально преследует меня при создании альбомов. Новая питерская примета – если в городе устанавливается нетипичная для Питера жара, значит Сурганова села записывать альбом.

Практически ежедневно, а точнее еженочно, мы работали с 0 до 8. Материала накопилось много, около сорока песен. Изначально, приступая к записи, мы даже не знали, какие выберем для альбома. В итоге сделали двадцать пять, из которых для окончательного релиза отобрали четырнадцать. В пластинку, к сожалению, не вошли несколько очень красивых и хорошо записанных композиций, в частности, «Белые козы» и «Католический священник». Позже вышли их ремейки, но они не идут в сравнение с теми ранними версиями.

Диана настояла на том, чтобы альбом назывался «Рубеж», хотя рассматривались и другие варианты, например «31–37». Нас записывал Евгений Левин – звукорежиссер и гитарист «Алисы». Женя легкий и юморной человек: может одновременно рассказывать анекдот и нажимать нужные кнопки на пульте. Он умудрялся заразить хорошим настроением и расшевелить кого угодно. Вспоминаю, как он вдохновил Ваню на гитарное соло для «Кошки московской». Наш скромный Иволга очень долго зажимался в присутствии Левина – гитариста известной команды, и никак не мог нормально сыграть. Женя вручил ему банку с джин-тоником, довел до нужной кондиции и вовремя нажал на кнопку REC. Ванька сыграл шедеврально.

Совершенно гениальный прием Женя придумал для моего скрипичного вступления к песне «Парфюмерная». Начиналось оно издалека-издалека, очень тихо… Потом звук плавно нарастал, все громче и громче, создавалось впечатление, будто скрипка приближается к уху слушателя. Этот звуковой эффект достигался тем, что я, играя на инструменте, медленно-медленно маленькими шажочками шла по длинному коридору студии к микрофону. Было четыре утра. Машины еще не ходили. В городе тихо. С одной стороны большущие окна «Добролета», с другой – тяжелые мощные двери. Огромное пространство с замечательной акустикой и одинокий голос скрипки…

Запись альбома была закончена в августе. Начало осени «провисло» затянувшейся паузой непривычного для нас безделья. Мы замерли в ожидании С.Л., которая отправилась в Москву штурмовать радиостанции и прессу. Пробным шаром стала «31 весна». Именно на нее была сделана ставка. Кассету с демо-версией Света собственноручно вручила Михаилу Козыреву. Тот рискнул поставить ее на «Нашем радио» в пятничном вечернем шоу «Красавица и чудовище» в рубрике «Оно вам надо?» Как оказалось – надо! Радиослушатели взорвали эфир одобрительными звонками. На этой волне через неделю активной ротации песня стартовала в «Чартовой дюжине» сразу с пятого места. И за три недели добралась до вершины главного рок-хит-парада страны, продержавшись в нем в общей сложности пятнадцать недель. Такие даты не забываются – 29 сентября 2000 года – день, когда «31 весну» впервые услышала многомиллионная аудитория страны, и «Ночные снайперы», что называется, проснулись знаменитыми.

Я помню эти первые признаки известности и узнаваемости – стоило нам с Динкой спуститься в подземку (в те светлые времена, когда мы еще пользовались метрополитеном), молоденькие девушки начинали взволнованно и громко перешептываться за спиной. А потом самая решительная подбегала за автографом.

Одним из показателей народного признания артиста является то, что люди начинают сочинять про него анекдоты и байки. Самая одиозная про нас была такой: якобы общество больных энурезом предъявило претензии на право пользования брендом «Ночные Снайперы».

В ноябре 2000 года, когда «31 весна» уже звучала из каждого «утюга», «Снайперы» подписали контракт на выпуск «Рубежа» с «Реал Рекордз» – крупнейшим звукозаписывающим лейблом страны.

Два года разделяло концерт в «Чаплин»-клубе и подписание контракта. Лосева продолжала медленно и уверенно внедрять «Снайперов» в систему шоу-бизнеса. Нашла нам визажиста – известного московского фотохудожника и стилиста Наталью Голубь, что было очень кстати в условиях обрушившейся на нас медийности. Численность эфиров на радио и телевидении, интервью сми возросло пропорционально уменьшению количества концертов. Сейчас я понимаю, что это была необходимая и грамотная пиар-компания, но тогда это дико раздражало. Уже ничего не хотелось. Но точка невозврата была пройдена…

Лосева сократила до минимума количество клубных выступлений, создавая искусственный дефицит в пользу крупных площадок. «Снайперы» стали звучать по принципу реже, но громче. В Москве мы стали играть чаще, чем в родном Питере.

Однажды на наш концерт в клубе «Бункер» заглянула Земфира в компании Маши Макаровой (Группа «Маша и Медведи»). Послушала и пригласила к себе домой. Всю ночь мы общались, выпивали и впитывали друг друга. Встреча оставила приятный шлейф и «отрикошетила» знакомством с Ларисой Пальцевой, в недавнем прошлом пресс-атташе Земфиры. Л.П. оказалась человеком, сыгравшим впоследствии неоднозначную роль в истории группы «НС».

Не без стараний Ларисы московская тусовка с каждым днем стала оказывать все большее влияние на группу в целом и на Диану Сергеевну, в частности. Меня начали настораживать изменения в ее поведении. Я заняла выжидательную позицию…

Света Лосева не обращала особого внимания на повышенную нервозность, капризность и требовательность Дианы, списывая их на усталость от обилия концертов, эфиров и гастролей. Искренне уверенная в том, что Д.А. в силу молодости и темперамента просто подхватила легкую «звездянку», которая пройдет, как только она привыкнет к статусу публичного человека. Света Лосева сама не заметила, как потеряла контроль над ситуацией. А с переездом ДС на ПМЖ в столицу началось постепенное вымывание питерцев из группы.

Первым на выходе оказался Сергей Сандовский. Это было ожидаемо. Серега – классный барабанщик, но неудобный человек в том смысле, что у него всегда и на все было свое мнение. Он не умел подчиняться. Поступал и играл так, как считал нужным. Как музыкант, он тогда был на голову выше нас с Динкой, но не учитывать наше мнение тоже было неправильно с его стороны. На компромиссы он не шел принципиально. Они с Арбениной в упор не слышали друг друга. Его раздражала Динкина манера ускоряться, а ее бесило его нежелание подстраиваться под нее. Сергей упорно стремился заставить Д.А. играть строго в барабаны. Для него правильность ритма на сцене была важнее эмоциональности.

Сергей был очень обижен своим увольнением из группы. Почему-то считал, что его инициатором была я. Это не так. За последующие четырнадцать лет я не нашла подходящего момента сказать ему об этом. Не успела. И уже не успею… 12 июня 2015 года Сергей Сандовский ушел из жизни.

Место барабанщика в «Ночных снайперах» недолго оставалось вакантным. На носу были крупные летние фестивали, и тут я вспомнила про нашего с Динкой давнего знакомого – Митю Горелова. По счастью, нашлись его контакты. Диана скептически отнеслась к этой затее. А я была в Митьке на сто процентов уверена, но при этом немного схитрила, хорошо его подготовив. Предварительно дала записи, посвятила во все тонкости песен. На смотрины 20 июля он пришел во всеоружии. Горелов не стал мудрствовать: снял партии Сандовского и уверенно их сыграл. Вопрос о барабанщике был закрыт на долгие годы.

Может быть, это совпадение, а, может, и нет, но с уходом Сандовского группа словно лишилась морального стержня. Разобщенность участников достигла степени брожения. Единственное, что мы все еще делали сообща – выпивали по поводу и без и стояли на сцене. Что-то непоправимо сломалось. Ситуация усугублялась и тем, что коллектив был разбросан по разным городам. Динка и Митька обосновались в Москве, я, Гога и Лосева продолжали жить в Питере, а Ванька метался между двумя столицами. Репетировали редко, что не могло не сказываться на слаженности звучания. Не хватало сыгранности и понимания друг друга. Концертов было много, и все они были похожи один на другой. Одинаковые города, вереницей мелькающие за окном поезда, самолета, автобуса… Конвейер. Мы в режиме выгорания отрабатывали свою популярность.

Современный мир брутален и фаллоцентричен. Хочешь, не хочешь – он тебя ангажирует и подминает под себя. Вписавшись в обойму шоу-бизнеса, «Ночные снайперы» вынуждены были подчиняться законам и не особо разнообразным стандартам мейнстрима. И все равно было интересно и поучительно выступать на одних площадках с именитыми коллегами.

Осенью в преддверии больших гастролей штат «Ночных снайперов» пополнился тур-менеджером. На эту должность вполне ожидаемо по настоянию Д.А. была назначена Лариса Пальцева. Если до этого момента она частным образом неотступно следовала за Динкой, сопровождала ее везде, став поверенной в ее делах, то теперь утвердилась в официальном статусе. И чем больше усиливалось влияние Ларисы, тем отчетливее становилось понятно, что дни Светы Лосевой в качестве директора «Ночных снайперов» сочтены. Мне кажется, что она сама это давно поняла, потому что вдруг резко умерила свой энтузиазм и работала уже по инерции.

Можно долго спорить, переросли «Ночные снайперы» своего директора или просто надоели ей, но было видно, что накопилась взаимная усталость, и обеим сторонам не хватает нового вызова. Вообще, мне это напоминает отношение к первой учительнице: все ее любят, помнят всю жизнь, но, познав основы, идут дальше самостоятельно. Бесспорно одно – без Светы Лосевой «Ночные снайперы» так бы и остались достоянием горстки преданных почитателей. Она вкладывала в нас свое время, знания, связи. Но удивительным образом именно Света стала тем человеком, который расшатал первый кирпичик фундамента дуэта. Она привила Диане осознание лидерства и всячески это подчеркивала. С ее легкой руки осталось в прошлом паритетное взаимодействие, взаимодополняемость и творческое равенство сообщающихся сосудов. Правда, надо отдать ей должное, Света была честна в отношении меня, не плела подковерных интриг и не скрывала, что ставка в первую очередь сделана на Диану, потому что на ней держался репертуар. Мои редкие песни были сведены к абсолютному минимуму, чтобы не было стилистического перекоса. Вот тогда, наверное, Динка впервые почувствовала, что ей никто не нужен, кроме аккомпанирующего состава, который в любой момент можно поменять.

Как следствие, песни «Ночных снайперов» становились более моноконцептуальными, жесткими, все меньше нуждаясь в скрипке и моих аранжировочных ремарках. Динка гнула свою линию и никакой конкуренции терпеть не желала. На определенном этапе ее как будто бы стало раздражать, что часть внимания от публики перепадала мне. И она открыто объявила, что в новом альбоме не будет ни одной моей песни. Более того, работа над пластинкой постоянно откладывалась по причине того, что Диана Сергеевна никак не могла определиться с выбором собственных песен. Решила остановиться исключительно на тех, что были сочинены «в наступившем тысячелетии». К работе над альбомом «Цунами» «Ночные снайперы» приступили под занавес 2001 года. И, конечно, в электричестве. Первой ласточкой стала «Столица», записанная 8 ноября на студии «Мосфильм» звукорежиссером Володей Овчинниковым. Еще до сведения все поняли, что песня обещает быть.

Только год прошел с момента выхода «Рубежа», давшего старт гастрольно-информационной гонке. Меня стало накрывать чувство безостановочного, непрекращающегося дежавю. Угнетало отсутствие свободы. Группе симпатизировало все больше народу, но мы сами себе уже не принадлежали.

Я начала тосковать по тем временам, когда, еще совсем не обремененные славой, мы с Динькой играли в маленьких клубах. Это были очень важные и эмоционально насыщенные моменты в нашей жизни. Каждое выступление оказывалось завоеванием публики. Мы шли, как на бой, и никогда не знали, чем он закончится. Когда тебя уже любят за какие-то результаты, отношение публики теряет объективность, становится более лояльным. А это расслабляет…

Если уж быть до конца откровенной, акустическая линия мне всегда была ближе. Дело в том, что у группы крайне специфичный материал, абсолютно самобытный. То звучание, к которому мы пришли в электрическом составе, не отвечало внутренней энергетике и сути песен полностью. Обертка не коррелировала с содержанием. Она была слишком грубая для него. Я ратовала за большее соответствие одного другому. Диана абсолютно самодостаточна. Ее песни ей под стать. Если и требуется какое-то обрамление, то оно должно быть абсолютно выверенным, сверхделикатным. Направленным лишь на то, чтобы подчеркнуть ее поэзию и красоту тембра голоса.

С момента выхода «Рубежа» «Ночные снайперы» больше полутора лет не играли акустику. И наконец, к восторгу соскучившейся публики, 30 декабря 2001 года «тряхнули стариной» в московском клубе Б2. Прозвучало немыслимое количество песен, наверное, все, кроме того, что уже игралось в электричестве.

Счастье выходить на сцену, когда ты хочешь петь. Но еще большее счастье – когда другие хотят слышать то, что ты поешь! Я все чаще задавалась вопросом – осталась ли у нас эта обоюдность? Акустика в Б2 подтвердила мои опасения. Диана была взвинчена, на моих песнях не пела, уходила в кулисы. Из зала доносились нетрезвые панибратские выкрики. Было неуютно, неудобно и пусто при битком набитом танцполе. В погоне за большими площадками мы растеряли самих себя, отвыкнув от теплой дружественной атмосферы прежних концертов с огромным желанием играть, жить, дарить новое, рисковать. С годами понимаешь, что это самоценно!

К началу 2002 года в коллективе сложилась не простая эмоциональная атмосфера. Я очень надеялась, что путешествие к Земле Обетованной немного разрядит ситуацию. Мы всегда мечтали о поездке в Израиль.

На второй день пребывания в Тель-Авиве все утро гуляли по берегу Средиземного моря. На песчаном побережье нам повстречался колоритный персонаж – пожилая дама в красном кожаном пальто, серых трениках и белых кроссовках. В руке у правого уха она несла радиоприемник, из которого доносилась русская речь. Наши везде. На обратном пути попался музыкальный магазин «Yamaha» – присмотрели Динке гитару, мне – электроскрипку со стереовыходом, громкостью, эквалайзером, обработками. Интересный инструмент. Разбитая Динькой в порыве гнева об ванну пятиструнная Zeta была только с регулятором громкости. Прогресс!

Вечером Дима, куратор, предоставленный нам студией «Союз», свозил нас в Yaffа – сказочную возвышенность, уходящую мысом в море. Как счастливый обладатель зодиакального знака Скорпион прошлась по улице Скорпионов и загадала желание. Поразило висящее глиняное яйцо, из которого растет настоящее апельсиновое дерево (скульптура Рене Морина «Парящий апельсин» символа Яффо). Дима, будучи и без того приятным собеседником, охотно рассказывал об обычаях иудеев. Сильнее всего поразил рассказ о Дне памяти погибших в войнах израильтян. Все ныне живущие, где бы кто ни был, в определенный день и час встают и замирают в молчании на одну минуту.

Напиток «Прекрасная водка», неизменно сопровождавший нас всю поездку – названию соответствовал. Мы пили ее литрами, несмотря на жару. Уезжая, набрали себе и друзьям по несколько бутылок. Когда же открыли ее в Питере, не оказалось ничего общего с тем вкусом и эффектом, которые она имела на земле Обетованной. «Каждый напиток лучше всего звучит там, где был произведен», – подумалось мне.

Помню еще один момент. Теплая южная ночь. Черное небо, огромные яркие низкие звезды. Температура воды и воздуха +30. У нас дебют – мы впервые идем купаться в Мертвом море, вода в котором, как известно, очень соленая и плотная, поэтому выталкивает все, что в нее попадает. Плывешь и чувствуешь себя куском пенопласта. А Света Лосева со своими щедрыми округлостями в этой воде мне напомнила мою любимую детскую игрушку – заводного бегемотика с подвижными лапками.

Концерт в Израиле стал прощальным рождественским подарком от Лосевой. По возвращении на родину она была отправлена в отставку. К этому все шло последние полгода. Свете инкриминировали инертность, отсутствие прогресса, топтание на месте. Отныне менеджмент команды был всецело и безраздельно сосредоточен в руках Ларисы Пальцевой. В «Ночных снайперах» осталось только двое коренных питерцев – Гога и я. Впрочем, и про Гогу на тот момент уже было ясно, что его увольнение – лишь вопрос времени. Группе предстояла запись альбома, и никто не хотел заморачиваться поисками нового басиста. Коней на переправе не меняют. У меня сложилось впечатление, что Гога тогда все понял про будущее группы и себя в ней… Сорвался в штопор и выходить из него не пытался. Потерял интерес к песням, отыгрывал концерты на автомате, словно нарочно напрашивался на увольнение.

Вот в такой непростой ситуации «Ночные снайперы» десантировались в Киев и начали работу над альбомом «Цунами». Все аранжировки нами были придуманы и отрепетированы заранее. Работу начали с записи барабанов и баса. Этот этап прошел быстро и гладко, если не брать во внимание «загашенность» Гоги.

Саундпродюсировал альбом Евгений Ступка. Неожиданно в процессе работы песни начали менять свое звучание. Одним это пошло на пользу, другим – не очень… Ушли важные, на мой взгляд, мелодические и смысловые акценты.

Я за несколько сессий прописала свои скрипичные партии.

Было объявлено, что квартет профессиональных скрипачей справится с записью лучше, а мне следует начать избавляться от кабацких мотивов. И как бы между прочим заметили, что из соображений концептуальной цельности альбома весь вокал, включая бэки, будет записывать одна Диана.

Поняв, что мое присутствие превратили в формальность, я психанула и уехала из Киева. Группа продолжала работать без меня, сделав вид, что ничего не случилось. «Отряд не заметил потери бойца».

Работа над «Цунами» стала для меня своеобразной точкой невозврата, моим персональным final countdown.

Негласно, но вполне иллюстративно, я была отстранена от общения со СМИ, чатов с поклонниками, фото- и автограф-сессий. Медиа-пространство безраздельно было отдано Диане. Незаметно начавшись на исходе предыдущего года, теперь это превратилось в тенденцию с нарочитой демонстрацией иерархии в команде. Не могу сказать, что я скучала по вниманию прессы, для меня всегда интервью и эфиры были сродни отбыванию повинности, огорчало другое – публичное позиционирование меня отрезанным ломтем. А тем временем дистанция с Динькой продолжала расти. Совместных радостей уже не осталось. Сближали только трудности. Почему, когда все было хорошо, испарялись дружелюбие и терпимость? Неужели, чтобы нормально общаться, кому то из нас надо находиться в беде? Как, например в столице Чукотского края Анадыре.

Меня больше не называли солисткой «Ночных снайперов», исключительно скрипачкой. Поставили в ряд с другими музыкантами. Мы с Дианой Сергеевной теперь не располагались в одну линию на сцене. Была единственная фронтвумен, выдвинутая в авангард, и аккомпанирующий состав за ее спиной. Для меня иногда «случайно» забывали установить микрофон или «не парились», когда его «вырубало» по тех. причинам.

Некоторые мероприятия теперь отыгрывались без моего участия. Более того, без моего ведома. Это касалось и одиночных акустических вылазок Дианы, и выступлений группы на крупных фестивалях. Мне прозрачно намекали, что обходятся без меня. Хотя внешне еще сохранялась иллюзия общения.

Динка начала откровенно «зажимать» новые песни. Не считала нужным мне их показывать. Иногда я слышала очередную новинку только вместе с публикой, когда разгоряченная концертом Диана рубила ее в финале охрипшим голосом под расстроенную гитару. К моим аранжировочным идеям уже никто не прислушивался. Ванька постоянно «запиливал» скрипку.

В летние каникулы уволили Гогу Копылова. Буднично, жестко, без лишних разговоров, просто поставили перед фактом. На его место заранее присмотрели Диму Честных – московского блюзового басиста, джазмена. Его первый полноценный концерт состоялся 23 августа в «Точке». Удачно, хотя с самого начала было видно, что стилистически это не совсем «снайперский» человек. А Гога ушел в никуда… Две пятерки оказались роковым цифросочетанием для бывших снайперских музыкантов. В пятьдесят пять оборвалась жизнь Сереги Сандовского, и в том же возрасте Гога жарким июлем 2017 года перенес тяжелый инсульт.

В поведении оставшихся музыкантов мелькали заговорческие мотивы. При моем появлении все замолкали на полуслове. Чувство неловкости ходило по пятам. Я постоянно чувствовала себя не в своей тарелке, чужой среди своих. И тяжелее всего было с Динкой. Она окончательно дистанцировалась, перестала со мной разговаривать. Это случилось как-то в одночасье. Приходя в гримерку, мы даже не здоровались.

Когда авторство в «Ночных снайперах» безраздельно перешло к Диане, и ни мои песни, ни мои аранжировки стали невостребованны, я естественно начала испытывать творческий дискомфорт. И нашла, как мне показалось, достойную альтернативу – в рамках одного проекта издать два разных материала: соответственно, под брендом – полноценный электрический альбом, а параллельно – независимый авторский сборник неохваченных электричеством песен.

Эта мысль уходила корнями еще в те славные времена, когда мы жили на улице Плеханова (Казанской). Там располагалась последняя снайперская штаб-квартира. Самая знаменитая и легендарная, под окнами которой впоследствии стали собираться фанатские тусовки, а стены в парадной пестрить признаниями. И может, до сих пор у дверного звонка там красуется надпись «Ночные снайперы»… Мы прожили в ней около пяти лет. Сделали домашнюю студию из того нехитрого оборудования, которое удалось насобирать. Помню, я все время что-то ремонтировала, перепаяла, доводила до ума собственноручно или с помощью друзей-умельцев. У меня есть одно качество – когда речь заходит о музыкальной аппаратуре, во мне просыпается куркуль-хозяйственник: люблю, чтобы все было четко, добротно, функционально и систематизированно. Динка, как и подобает истинному поэту, не вдавалась в технические тонкости. Знала, где стоит гитара, умела включать плиту и не путала шкаф с холодильником, а остальное – «спросите у Светки». И нас обеих такое положение вещей более чем устраивало.

Позже в нашей «студии» появились и стали предметами гордости и нескрываемой зависти гостей новехонькая четырехканальная цифровая портастудия Tascam, электроскрипка Zeta, электрогитара Stratocaster и минидисковая дека Sony. Этот музыкальный арсенал прислал нам в подарок прямиком из Калифорнии летом 1999 года заочный американский друг Саша Канарский. Саша – это еще один пример «нужного» человека, которого нам с Динкой подарили небеса. Выпускник МГУ, он уехал в Штаты работать программистом. Его однокурсник Дмитрий Мамонтов, услышав песни НС, решил поделиться своим открытием с другом, отправив в Калифорнию нашу кассету. Материал Саше понравился, а вот как он был записан – не очень. Желание услышать песни НС в должном качестве сподвигло его изучить технологию звукорежиссуры. И, более того, он захотел предоставить возможность нам самим работать на качественной аппаратуре. Представьте наш восторг, когда мы получили эти сокровища!

Мы опробовали портостудию тем же летом, в июле, когда Саша Канарский прилетел из Калифорнии к нам в отпуск – познакомиться, погостить и помочь освоить новую технику. За пять дней записали пластинку, состоящую в основном из новых песен Дианы Сергеевны. Диск назвали в его честь. Предполагалось, что у альбма «Канарский» будет вторая часть, куда войдут и мои песни, а запишем мы ее через год, в следующий отпуск Саши. Но вскоре началось активное продвижение группы. Идею отложили. «Ночные снайперы» «раскручивались» как рок-коллектив. Выпускать двойную акустику до электрического альбома было нецелесообразно. У меня же есть проверенная жизненным опытом установка: ПОТОМ не бывает! Если ты сейчас это не сделал, ты не сделаешь этого никогда.

Однажды мы с Динкой оказались в гостях у Михаила Адамова, общего друга Юла Абрамова и Валеры Тхая. Ребята как раз записывали альбом на домашней студии. Валерка выступал как мультиинструменталист: играл и на гитаре, и на басу, и на перкуссии. Вот тогда я напомнила Динке о намерении собрать наши неизданные песни и записать их. И не двумя инструментами – гитара, скрипка, а более полифонично. Динка воодушевленно подхватила идею. Мы, не откладывая в долгий ящик, записали голоса для одной из песен и отдали Тхаю. Он, уже без нашего участия, дописал клавишные, бас, соло гитары и т. д. Помню, как он приносил эскизы аранжировок, и мы втроем за рюмкой чая на Казанской бурно обсуждали нюансы и предполагаемую прибыльность будущей пластинки. Приближалось десятилетие группы, плюс трехсотлетие Питера. Все очень символично. Хотелось торжественно обозначить оба события выходом нового альбома.

Диана Сергеевна все это прекрасно понимала. У меня не возникло и тени сомнения в том, что это будет поддерживаться с ее стороны. Но как только идея начала обретать реальные очертания – Диана самоустранилась. Любые попытки заговорить на данную тему встречали категорический отказ. Было сказано: «Нет, сейчас это не актуально. Нам есть чем заняться. У нас много работы. Впереди еще один альбом. Потом разберемся с твоими песнями». Я не очень понимала, чем вызвано такое сопротивление, ведь в любом случае запись планировалась в свободное от «Снайперов» время. Я решила, что все равно это сделаю.

Воспользовавшись гастрольной паузой, меньше чем за неделю мы с Валеркой записали «Апрельскую», «Кошку» и, кажется, еще «Больно». Позже это станет одним из аргументов обвинения в мой адрес – что делала сольный альбом за спиной Дианы Сергеевны. Абсурд, учитывая, что мы все еще жили под одной крышей. А спрятать Тхая на двадцати квадратных метрах коммуналки, согласитесь, не просто!☺ Он приходил на Казанскую каждый день, мы работали практически без пауз, засиживаясь далеко за полночь. Динка была тут же, изредка отпускала безобидные колкости, а иногда приносила нам чай. Д.С. была сосредоточена на своей цели, остальное ей было «по барабану». Все происходило в параллельном режиме – висела в «аське», болтала по телефону, читала, отсыпалась: а мы в наушниках тихонько работали. Правда, дальше трех песен дело не пошло, я снова надолго пропала в гастрольных разъездах со «Снайперами». И только ближе к осени 2002 года я вызвонила Тхая с твердым намерением доделать начатый альбом.

Вскоре мы с Д.С. утратили один из объединяющих нас факторов – совместное жилье, разбежавшись из коммуналки на Казанской в разных направлениях: Диана Серегеевна – в Москву, а я на родную Кавалергардскую. И в это же время мне урезали зарплату. Признаюсь, на тот момент финансовые потери были ощутимым ударом. Я только что заняла денег, чтобы полностью расселить коммуналку. Изначально эту жилищную эпопею мы начали вместе с Динкой, когда поняли, что жить в двух смежных комнатах с Л.Д. мягко говоря сложновато. Мы взяли в долг у Димы Мамонтова необходимую сумму и выкупили одну комнату у наших соседей, в надежде, что теперь-то быт наладится. Д.С. обрела законную жилплощадь и питерскую прописку. Но жизнь внесла свои коррективы… Этой квартирой она так и не воспользовалась. Все ее интересы перекочевали в Москву. Еще долго потом на Кавалергардскую приходили квитанции и письма на ее имя…

Свой тридцать четвертый День рождения впервые с момента нашего знакомства я отмечала без Дианы Сергеевны… Она не поздравила меня даже удаленно. Сидя на Кавалергардской, окруженная друзьями, я никак не могла перебить и перепить ощущение зияющей пустоты внутри себя. Уделалась тогда в пух и прах. В результате на следующее утро опоздала на поезд. «Ночные снайперы» уехали на гастроли без меня.

После этого случая Диана стала демонстративно игнорировать меня на сцене. Это настолько бросалось в глаза, что не могло остаться незамеченным по ту сторону рампы. В фанатском кругу поползли взволнованные слухи о моем уходе из группы. Представители СМИ открыто подначивали «Снайперов» вопросами на эту тему. Диана в сдержанно-сглаженной форме все опровергала. Я тоже не давала никаких комментариев. Мы обе придерживались золотого правила – не выносить сор из избы. Диану явно тяготило сотрудничество со мной, и все шло к тому, что «Ночные снайперы» рано или поздно пополнят список команд, расколовшихся между двумя основателями. Это витало в воздухе. Но даже тогда, несмотря на многочисленные предпосылки, я не была готова отказаться от общего дела и не предполагала никаких кардинальных мер со стороны Динки. Я не представляла себя отдельно от «Снайперов».

Релиз «Цунами» намечался на апрель, но альбом вышел только 5 декабря. Диана никак не могла принять окончательный вариант. Они со Ступкой все время что-то пересводили, доводили до ума.

И так были увлечены нововведениями, что пропустили обидные, на мой взгляд, ляпы.

К тому же выход «Цунами» затянули долгими финансовыми переговорами с лейблом. В итоге мастер альбома был передан «Реалу» лишь 9 августа. Сроки релиза не раз переносились. И вот, наконец, свершилось!

Отстрелявшись двумя московскими презентациями – для зрителей и для прессы, обкатку программы мы начали с Волгограда 12 декабря 2002 года. Это был скомканный, нервный, молчаливый концерт. Мой последний в составе «Ночных снайперов». Но тогда я этого еще не знала. Неприятный холодок догадки окатил, когда мне не прислали гастрольную карту и дорожные билеты по туровым городам. Логистические проколы изредка случались и раньше. Пару раз мне уже приходилось добираться до места предстоящего выступления своим ходом, но это касалось только отдельных фестивалей и единичных концертов.

17 декабря 2002 года. Контрольный выстрел. Быстро, четко, без суеты и сантиментов. После очередной репетиции Диана Сергеевна под предлогом, что надо поговорить, назначила мне встречу в кафе на Лубянке. Мы выпили коньяку, и она, не рассусоливая, объявила, что отныне наши пути расходятся: «Дальше я буду жить без тебя, а ты без меня». Категоричность тона не оставляла мне ни выбора, ни надежды: врозь, так врозь – Диана с «Ночными снайперами», а я сама по себе. Это не было просьбой, предложением или намеком, лишь жесткая констатация решения. Обсуждению не подлежало, обжалованию и подавно. Надо знать Динку, чтобы понимать, какой прямолинейной она может быть: ее речь прозвучала настолько безапелляционно, что продолжать разговор на эту тему не имело смысла.

Я промолчала, коротко кивнув. На большее меня не хватило.

– Не переживай, – сказала Диана. – Ты и без меня справишься. Вы же с Валеркой пишете альбом…

Тогда я поинтересовалась: какие из моих песен, на ее взгляд, могли бы в него войти. В числе перечисленных Д.С. назвала «Неужели не я».

Вечером я «оторвалась» на концерте группы «Психея», а на следующий день уехала из Москвы домой.

Моя психика, к счастью, устроена так, что в момент стресса я еще быстрее начинаю «сучить лапками» и как та лягушка из молока взбивать сметану. Тратить время на депрессию было непозволительно. Плюс требовалось в достаточно сжатые сроки создать продукт, который позволил бы рассчитаться с долгом – на мне висел хомут в семь с половиной тысяч долларов, в то время очень приличная сумма.

Безусловно, это был еще один экстремальный момент в моей жизни. Для сравнения пришла на ум аналогия с глубоководным погружением в море, когда нырнула на приличную глубину – и, уповая на надежность акваланга, плавала уверенно и беззаботно, любуясь красотами, не задумываясь о своей уязвимости. И вдруг внезапно перекрыли кислород – что хочешь, то и делай. Стоит запаниковать и рвануть наверх – вспененная декомпрессией кровь разорвет легкие. Поэтому всплывай медленно и аккуратно. Если успеешь, конечно. Перспектива потерять сознание и захлебнуться мне не подходила. Я справилась. В первую очередь благодаря друзьям. Три человека не дали мне утонуть: Диана Аветисян, ставшая впоследствии первым директором «Сургановой и Оркестра», Валера Тхай и музыкант группы «Психея» Игорь Статных. К тому времени у нас с Валеркой уже было довольно много записано для альбома, и стало ясно, что надо его выпускать.

О сольной карьере прежде не думала. Теперь мысль о ней была завораживающей и страшной одновременно.

Когда-то, еще в 2000 году, друзья сделали нам с Динкой подарок – прыжок с парашютом. Мы поднялись на высоту четыре тысячи метров. Перед нами раскрылась карта мира. И что?! Сюда надо прыгать?! Страшно, аж жуть! Сердце бешено колотилось! Но ведь снайперизм дерзновенен!☺ И каждая в тандеме с инструктором шагнула вниз. «Эх, будь что будет! А-а-а!» – и полетели. Паника первые две-три секунды, уши болят, ветер жуткий. А когда купол парашюта раскрылся, началось плавное парение в тишине. Восторг!

И вот нечто подобное я испытала, когда начала сольную карьеру… как из самолета шагнула.

Когда схлынули первые эмоции, я попыталась проанализировать обстоятельства своей отставки и поняла силу поступка Дианы. Человек повел себя максимально честно, сказав откровенно: уходи, нам с тобой не по пути. Она выступила инициатором там, где я бы не смогла. Я по натуре не радикалист. У меня очень хорошо развито долготерпение. Поэтому могла бы приспосабливаться к любому неблагополучию еще долго. Но ничего конструктивного в этом не было. И слава богу, что Динка отважилась разрубить этот «Гордиев узел». Ей пришлось взять на себя ответственность и в одиночку принять решение за двоих. Это требовало мужества… Особенно с учетом того, что она заведомо ставила себя в незавидную позицию «гонителя», что автоматически влекло за собой частичную обструкцию со стороны прессы, поклонников, общественного мнения. Произошло вполне предсказуемое разделение в публике. Мне, как «пострадавшей» стороне, досталась жалость, Динке – порицание. Поэтому мне было хоть и больнее, но легче, чем ей.

Кто-то из позитивных почитателей подытожил снайперский разрыв высказыванием: «У нас был один хороший коллектив, а теперь два».

Иногда расставание – единственный способ сохранить любовь.

Нет предательств, нет пощечин, нет обманутого доверия. Все только опыт. Обучение не бывает простым…

Для себя я сделала вывод – нельзя полностью растворяться в другом человеке. У каждого свои рельсы, свой путь, и он имеет полное право пройти его самостоятельно. «У каждого судьба, у каждого что-то свое», – как спел Борис Борисович.

Вместе пройден путь почти в десять лет – огромный кусок, который из жизни не выкинешь! Многие годы вопрос – почему расстались «Ночные снайперы» был самым задаваемым в большинстве интервью. Не давал он покоя и огромному числу наших поклонников.

Сейчас, спустя 15 лет я, наверное, отвечу на него просто – так сложились обстоятельства. Мы были молоды. Мы были заряжены на творчество. Мы горели приключениями, отношениями, открывающимися возможностями, симпатиями – всем тем, из чего рождаются песни. Мы жили. В нашу жизнь входили люди. Нас с Дианой сводило и разводило.

Может быть, мне не хватило мудрости и прозорливости понять стремления и внутренний мир Диньки. Возможно, сейчас я посмотрела бы иначе на все ее отъезды, встречи, внешнюю холодность… Каждый познает этот мир и себя в нем так, как ему диктует характер, воспитание, предначертанность. Но тогда я воспринимала все очень остро и буквально – на фоне, может быть, своих личных счетов со смертью; в пылу творческой, концертной, пост-концертной эйфории, градус эмоций был всегда выше среднего, градус напитков тоже. Говорились неосторожные, обидные слова, которые западали в душу, ранили и множили непонимание.

Динка – игрок и провокатор. В этом нет ничего плохого! Просто я в свое время не смогла понять ее тактику, этот своеобразный стиль жизни.

Возможно, я не могла стать тем «домашним очагом», куда после долгого плавания хотел бы вернуться странник. Переезд Динки в Москву моя психика расценила как сигнал – меня снова бросили… Чтобы устоять на ногах, мне нужно было действовать. Однажды в общей компании я познакомилась с Дианой Аветисян. В моем окружении появился человек, который дал мне давно забытые и так необходимые мне ощущения стабильности и верности. Возникла взаимная симпатия. И как пел А. Макаревич – «…каждый пошел своею дорогой, а поезд пошел своей…»

Дуэт распался. Своим решением Д.С. невольно вернула мне мое «я», дала возможность в полной мере реализовать свой потенциал. Я получила шанс на творческую перезагрузку. Позволила себе выпустить эмоции, раскрыть сердце новым людям, интересам, впечатлениям, вдохновениям. Снова стали появляться песни. Ну как тут тысячу раз не сказать спасибо Диане Сергеевне?! Вспоминается Бродский: «Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность…» Вольтеровская философия: «все к лучшему в этом лучшем из миров!» – мне близка.

Когда мы были одной командой, я пребывала в иллюзии, что являюсь катализатором творчества Динки. Такая «прилагательная» роль меня вполне устраивала. Я даже считала ее почетной. Диана всегда была охотницей за чувствами, о которых потом талантливо рассказывала в своих стихах, песнях, а позже и в прозе. Чаще всего адресатом являлся некий собирательный образ. Но в конечном счете не так уж и важно, что служило толчком для рождения чуда. Это ее личная заповедная зона. Был радостен сам факт появления песни. И я радовалась. Размолвки, шероховатости, личные трения я не считала поводом рушить общее дело. Плечом к плечу пройден большой путь, Я была уверена, что «Ночные снайперы» – живой организм, над которым не властны время и обстоятельства. НС в акустике – великолепнейший дуэт, совершенно ни на что не похожий, удивительный по своей сути, редкой силы творческий, эмоциональный и личностный сплав. Это филигранная мозаика, годами складывавшаяся из едва заметных нюансов, где житейское и творческое сплетались воедино, оставаясь уникальным полотном. Кстати – излюбленная фраза Динки – «Снайперов всегда будет двое»…

Гипнотический альянс двух «получокнутых» девиц с гитарой и скрипкой, с пронзительными голосами, распахнутыми сердцами, зашкаливающей, сбивающей с ног энергетикой – в этом была уникальность и неповторимость дуэта. Разные, совершенно непохожие люди, две харизмы, в паритетном взаимодействии комфортно чувствующие себя рядом на сцене. Такого не было, нет и не будет в рок-н-ролле!

У нас были изумительные концерты, когда шло переливание и перевоплощение друг в друга. Тот, кто это видел, я думаю, меня понимает и вместе со мной сожалеет о том, что этого не вернуть и не повторить. Остается только благодарить небеса за то, что такое чудо когда-то случилось!

Диана Арбенина. «Ночные снайперы»…

Мы приехали в ЦПКО погулять. Взгляд в сторону – сооружение. Катапульта?.. Подошли. Стоят люди, на полет никто не решается. Конечно же мы! Народ сразу оживился, пока нас со Светой упаковывали в страховочные ремни – подсобрался, послышались ободряющие реплики.

Света слева, я справа, инструктаж – погнали! Разгон был такой силы, что во мне перехватило не только дыхание, но и все жизненные процессы остановились. Мы несемся вверх, ужас меня парализует, и я понимаю, что, наверное, вот прямо сейчас и умру, даже не достигнув максимальной верхней точки.

И тут сквозь шум ветра в моих ушах я слышу бодрый голос Светы – …Космические силы! И… Делаю вдох! Не знаю, кто начинает громко кричать – люди внизу или я. Точно не Света. А катапульта уже рухнула вниз и к моему лицу стремительно приближается асфальтовая плитка, я могу разглядеть мельчайшие трещинки на ней и травинки. Во мне разливается чистый абсолютный страх – Я сейчас коснусь ее носом!.. Нет. В 1 сантиметре от земли – по ощущениям – свободное падение сменяется на новый бросок ввысь. Космические силы вновь приходят на помощь. Да и амплитуда второго взмаха не такая резвая – я обретаю дар речи и начинаю хохотать. А снизу ликуют наши зрители. Кто-то даже снимал. Но мы не спросили памятных фото. На память остались впечатления.