Блестяще начавший карьеру профессионального писателя в 1919 году, Фрэнсис Скотт Фицджеральд все чаще воспринимался публикой только как певец эпохи, прозванной им самим «веком джаза». И читатели, и издатели ждали от него стандартных романтических историй о богатых наследницах и их бедных поклонниках, о гламурных вечеринках и бойких красотках. Пытаясь писать что-то другое в более суровый и глубокий исторический период, Фицджеральд — к тому времени зрелый человек, перенесший немало страданий, — обнаружил, что разрушить этот ранний стереотип чрезвычайно трудно. Молодой писатель на фоне веселой студенческой жизни в Принстоне («По эту сторону рая»), ставший частью золотой пары («Прекрасные и проклятые»), а затем создатель и хроникер «джазового века» (сборники рассказов 1920-х и «Великий Гэтсби») в большинстве литературных биографий и читательских представлений сразу уступает место автору «Крушения». Он хотел, по его собственным словам, «отыскать новый родник, новую жилу». К несчастью, лишь единицы сумели оценить эти попытки по достоинству.

Здесь собраны рассказы о разводе и отчаянии, о трудовых буднях и одиноких ночах, о смышленых подростках, не имеющих возможности поступить в колледж или найти работу в пору Великой депрессии, об американской истории с ее войнами, ужасами и надеждами, о сексе, иногда приводящем к женитьбе, а иногда и нет, и о буйной кипучей энергии и сокрушительной нищете Нью-Йорка — города, который Фицджеральд искренне любил и понимал во всей его многообещающей пестроте, легкомысленности и безобразии. Они показывают, что он вовсе не был «печальным молодым человеком», стареющим в оковах воспоминаний о золотых днях своего недавнего прошлого, а, наоборот, двигался в авангарде литературного процесса со всем его модернистским экспериментированием и растущей усложненностью.

Конечно, редакторы тогдашних популярных журналов не были пошлыми обывателями. Однако у них имелись веские причины, чтобы отказываться от сочинений Фицджеральда середины 1930-х: иные из них чересчур уж мрачны и откровенны. Только один редактор видел все достоинства того, что пытался делать Фицджеральд, и печатал его постоянно — Арнольд Гингрич из «Эсквайра», который и сам был романистом. В течение двух лет перед смертью Фицджеральд продавал в «Эсквайр» свои замечательные новеллы о Пэте Хобби по 200 и 250 долларов за штуку (в период Депрессии это была низкая цена для Фицджеральда, но не для рядового писателя, да и по объективным критериям ее можно считать вполне приличной, так как, согласно переписи 1940 года, средний годовой заработок в США чуть превышал тысячу долларов). Гингрич уговаривал Фицджеральда превратить эти чудесные истории о пьющем сценаристе-неудачнике с ирландскими корнями в полноценный роман. Однако некоторые его рассказы не брал даже Гингрич: Фицджеральд писал о молодых людях, которые боятся подцепить венерическую болезнь, и забеременевших от них шестнадцатилетних девушках, и «Эсквайр» вынужден был отвечать автору: «Спасибо, не надо».

В большинстве этих рассказов действие происходит в ту пору, когда Америка и весь мир были погружены в пучину Великой депрессии. Фицджеральд, который всего несколько лет назад жил на широкую ногу, обеднел вместе со страной. Он часто болел, оставался без гроша и беспокойно сновал между окрестностями Балтимора, где обосновался с Зельдой и их дочерью Скотти, и курортами в горах Северной Каролины. В 1930 году в Европе у Зельды произошел нервный срыв, а в феврале 1932 года ее приняли в клинику Генри Фиппса при Университете Джонса Хопкинса в Балтиморе. Весь остаток жизни Фицджеральда (и своей тоже) Зельда провела, кочуя из одной дорогой частной клиники в другую; необходимость оплачивать ее лечение легла на плечи Скотта тяжелейшим бременем. С начала 1935 года Фицджеральда стало регулярно беспокоить и собственное здоровье; боясь рецидива туберкулеза, который ему диагностировали еще в юности, он тем не менее усугублял риск неумеренным потреблением табака и алкоголя.

Однако первый рассказ этого сборника, «Должок», датируется ранним периодом творчества Фицджеральда, а последние из законченных, «Женщины в доме» и «Поклон Люси и Элси», — временем его пребывания в Голливуде в 1939-м, когда он бросил пить и увлеченно работал над новым романом, опубликованным посмертно под названием «Последний магнат». Здесь представлены сочинения каждого этапа его литературной карьеры — юноши, день и ночь купающегося в ярких лучах успеха и славы, тридцатилетнего мужа и отца, внезапно ввергнутого болезнью жены в мир врачей и больниц, зрелого человека с подорванным здоровьем, упрямо ищущего в своем творчестве ту самую новую жилу, но прежде всего — писателя-профессионала, который без устали черпал энергию и вдохновение из американских ландшафтов и общества вокруг него. Этот азарт никогда не покидал Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, и собранные здесь рассказы — убедительное тому доказательство.

Рассказы с самого начала обеспечивали Фицджеральда средствами к существованию. Когда принстонский ректор Джон Грир Хиббен написал ему, жалуясь (помимо всего прочего) на неприглядное изображение университета и его студентов в новелле «Четыре затрещины», Фицджеральд ответил: «Я сочинил это в отчаянии как-то вечером, потому что передо мной лежала стопка отказов в три дюйма толщиной и мне было необходимо дать журналам то, чего они хотят».

Дать журналам то, чего они хотят, — таков был девиз юного писателя Фицджеральда, и он продолжал следовать этому весьма прибыльному правилу на протяжении всех двадцатых годов. Он получал за свои сочинения деньги и прекрасно сознавал как этот факт, так и то, сколько он способен быстро заработать на рассказах — ведь если писать роман, о его продаже порциями нечего и думать, пока не будет готов достаточно большой кусок. Жил он с семьей небедно, но после ошеломительного успеха двух первых романов «Великий Гэтсби» (1925) продавался довольно вяло, а денег Фицджеральду не хватало. Разочарование прохладным приемом, оказанным «Великому Гэтсби», способствовало продолжению его сотрудничества с «Сатердей ивнинг пост», куда он поставлял рассказы, а по окончании «джазового века» подтолкнуло его к работе над сценариями в Голливуде. Фицджеральд шагал по тонкой грани между искусством и коммерцией, и это удавалось ему не хуже любого другого писателя его поколения.

Прекрасно сознавал он и то, что из написанного им является лучшим, а что представляет собой, пользуясь его же словом, «халтуру». Фицджеральд никогда не лгал ни себе, ни другим насчет разницы между его коммерческой продукцией и рассказами высокого литературного качества. Он радовался, когда то и другое совпадало — когда новеллы, которые он ценил (например, «Опять Вавилон», «Молодой богач», «Зимние мечты» и рассказы о Бэзиле Дюке Ли), приносили хороший доход, и всегда хотел, чтобы новеллы, лучшие на его вкус, лучше и продавались. «Мне досадно, что «Популярная девушка» — дешевый рассказик, который я накропал за неделю, пока Зельда рожала нам дочку, принес 1500 долларов, а «Алмаз в небе» [«Алмазная гора»] — по-настоящему изобретательная история, над которой я трудился три недели с искренним энтузиазмом, не принес ни гроша, — писал он в 1922 году своему агенту Гарольду Оберу. — Но, клянусь Богом и Лоримером, я еще разбогатею!» Джордж Хорас Лоример, выпускник Йеля, возглавлявший «Сатердей ивнинг пост» с 1899 по 1936 год, щедро платил Фицджеральду за его сочинения — для начинающего писателя это были огромные гонорары. В 1929 году «Пост» стала платить ему по 4 тысячи долларов за рассказ, что по современным меркам превышает 55 тысяч. Но в этих золотых цепях Фицджеральд маялся. В 1925-м, сразу после публикации «Гэтсби», он писал Генри Менкену:

«Моя ерунда для «Пост» становится все хуже и хуже, и я вкладываю в нее все меньше души — странно это говорить, но вся душа ушла на мои первые ерундовые опусы. Я считал, что «Прибрежный пират» не хуже «Благословения». Пока не провалился «Овощ», я никогда не «опускался до примитива», а без этого не было бы и нынешней книги [«Гэтсби»]. Я уже давно опустился бы до примитива, будь это выгодно, — я безуспешно пытался совершить это, сочиняя для кино. Похоже, люди не понимают, что разумному человеку опуститься до примитива труднее всего на свете».

В том же году в письме редактору «Скрибнера» Максуэллу Перкинсу он выразился прямее и грубее: «Чем больше мне платят за мою дребедень, тем трудней мне заставить себя писать».

Фицджеральд всегда считал себя романистом, хотя был автором великолепных рассказов — а произведения этой формы ничем не уступают романам, разве что короче. Его рассказы, любимые и хорошо известные, стоят особняком, но для него они часто служили своего рода полигоном: он пользовался ими, чтобы делать наброски, обкатывать замыслы и описания, героев и элементы обстановки, которые могли бы пригодиться для следующего романа. До 1938 года Фицджеральд вел книгу учета своих сочинений, и в ее разделе «Опубликованное» есть множество рассказов с пометкой «ободран и похоронен навсегда». Этот процесс «обдирания» наглядно иллюстрируют вырванные им листки и номера журналов с его рассказами, где он перекраивал, поправлял и отмечал пассажи, перекочевавшие затем в «Прекрасных и проклятых», «Великого Гэтсби» и «Ночь нежна».

Большинство рассказов из этого сборника написано в середине и конце 1930-х, и в них попадаются строки, знакомые тем, кто читал рабочие тетради Фицджеральда (изданные в 1978-м под названием «Дневники Ф. Скотта Фицджеральда») и «Любовь последнего магната», его незавершенный роман.

Голливуд с его широкими возможностями и сочинительство сценариев для кино манили Фицджеральда с самого начала писательской карьеры. В сентябре 1915 года, когда он еще учился на втором курсе, в «Принстонском вестнике» появилось объявление: «Специально для провалившихся: работа на киностудии сулит быстрый и значительный заработок молодым дарованиям». Эта связь между работой в кинобизнесе и провалом обозначилась для Фицджеральда с первого же его приезда в Голливуд. Хотя в 1920-х несколько его рассказов и два романа были экранизированы, он не любил эти фильмы; они с Зельдой считали, что киноверсия «Великого Гэтсби» 1926 года, ныне утерянная, — «дрянь дрянью». Тем не менее в январе 1927 года Фицджеральды поселились в лос-анджелесском отеле «Амбассадор» на три месяца, в течение которых Скотт писал заказанный ему сценарий для Констанс Толмадж — эта звезда немого кино по прозвищу «Бруклинская Конни» пыталась пробиться в звуковые комедии. Поначалу супруги с удовольствием встречались и общались с кинозвездами, но вскоре им это наскучило. Сценарий отклонили, и Фицджеральды отправились восвояси, на Восток. По сообщению Зельды, ее муж «сказал, что никогда больше не напишет ни одного сценария, потому что это страшно тяжело, но, по-моему, писателям нельзя верить на слово».

Она была права. Неубедительные продажи «Великого Гэтсби» и противоречивые отзывы на этот роман изменили Фицджеральда как писателя. Он почти немедленно поставил под угрозу свое литературное будущее, написав Перкинсу из Европы весной 1925 года:

«Как бы то ни было, на осень у меня есть книга хороших рассказов. Теперь буду писать рассказы поплоше, пока не наберется достаточно материала для следующего романа. Закончу его и опубликую, а там посмотрим. Если он обеспечит меня так, чтобы не надо было больше тратить время на ерунду, стану двигаться дальше как романист. Если нет, все брошу, вернусь домой, поеду в Голливуд и буду изучать кинобизнес».

В 1931-м Фицджеральд вернулся в Голливуд, снова ради денег, и провел там несколько безрадостных месяцев, оказавшихся бесплодными в творческом плане и обременительными в личном. Роман, над которым он тогда работал, «Ночь нежна», толком не продвинулся. К тому же на этот раз Зельда не поехала с ним в Лос-Анджелес: она была у своих родителей в Монтгомери, Алабама, и вновь балансировала на грани нервного срыва, из-за которого грядущей весной ей предстояло опять лечь в больницу. Однако то, что она написала мужу в Голливуд в ноябре 1931 года, звучит удивительно разумно: «Мне жаль, что работа у тебя неинтересная. Я надеялась, что она откроет перед тобой новые драматические возможности, которые скомпенсируют скуку, но если это сплошная тягомотина и вдобавок тебе навязывают принцип «встретимся и обговорим», приезжай домой, лапочка. По крайней мере, ты навсегда развяжешься с Голливудом. На твоем месте я не стала бы тратить время на гарантированно посредственную продукцию, которая к тому же дается тебе с таким трудом».

Хотя в 1931-м Фицджеральд вновь потерпел в Голливуде неудачу, летом 1937-го он снова вернулся туда из-за нужды в деньгах — теперь уже навсегда. В этот третий раз его вовсе туда не тянуло. В рассказе, давшем имя нашему сборнику, отразилось его отношение к кинобизнесу как к чему-то внутренне порочному и губительному для творческой личности. Еще в 1934 году Арнольд Гингрич предостерегал Фицджеральда от возвращения на «фабрику грез», недвусмысленно объясняя причины своей позиции: «Было бы ужасно, если бы Вы снова вернулись в Голливуд, чтобы растранжиривать там свой талант; надеюсь, до этого не дойдет. Ведь если считать печатное слово музыкальным инструментом, то Вы несравненный виртуоз — никто не может извлечь более чистый и певучий звук из струны английской фразы, — а что, черт возьми, общего у печатного слова с Голливудом?»

Сам Фицджеральд незадолго до своего отъезда на Западное побережье писал Перкинсу, демонстрируя прозорливость и хорошее знание собственной натуры: «Каждая моя поездка в Голливуд, несмотря на гигантское жалованье, оборачивалась для меня финансовой и художественной неудачей. <…> У меня определенно есть в голове еще один роман [«Любовь последнего магната»], но ему, похоже, суждено пополнить список незавершенных книг этого мира». Фицджеральду приходили очень внушительные счета за содержание Зельды в частной лечебнице под Эшвиллом в Северной Каролине и за учебу Скотти, да и сам он тратил немало. По контракту же с «МГМ» он должен был получать тысячу долларов в неделю как консультант по сценариям. Последние несколько рассказов Фицджеральда написаны в те редкие часы, которые ему удалось для этого выкроить, а все остальное время он сидел над чужими сценариями — отупляющими текстами, на полях которых остались его уничижительные замечания. От этой тоскливой работы ему становилось физически плохо; об охватившей писателя хандре можно судить по слабости его собственных сценариев. Но контракт со студией помог Фицджеральду выпутаться из крупных долгов, а еще он нашел там материал для «Последнего магната». Он умер счастливым, увлеченно трудясь над очередным романом, но за продажу своего таланта и времени ему пришлось заплатить огромную дань как в психологическом, так и в творческом смысле — и к тому, что «Магнат» остался незаконченным, это наверняка тоже имеет прямое отношение.

Некоторые из рассказов, собранных в «Я за тебя умру», Фицджеральд считал превосходными и был глубоко разочарован — скорее по личным, нежели по финансовым причинам, — когда их отвергли редакторы, ожидающие от него все новых историй о веселых сборищах и прожигателях жизни, о холодных красавицах и тоскующих по ним обаятельных юношах. Профессиональный писатель с университетской поры, он без устали редактировал свои сочинения, продолжая совершенствовать их даже после того, как новелла или роман выходили в печати. Его собственный экземпляр «Великого Гэтсби» пестрит сделанными от руки пометками и поправками от первой страницы с посвящением до теперь уже хрестоматийных заключительных абзацев.

Фицджеральду хотелось, чтобы труд, вложенный им в эти рассказы, был вознагражден. Ему хотелось, чтобы их опубликовали. Он старался этого добиться. Однако большинство из них написаны в то десятилетие, когда он уже не хотел, чтобы его исправляли. В начале карьеры он не придавал чужим поправкам такого значения; иногда редакторы вносили их в текст без ведома автора, что его раздражало, и иногда, в важных случаях, он настаивал на своем. В 1922 году он жаловался, что у него ушли «тонны бумаги» на переписку с Робертом Бриджесом, редактором «Скрибнерс мэгэзин», по поводу слов «черт побери» в рассказе «Хрустальная чаша» (но его фраза «Черт побери этих нуворишей!» осталась на слуху). В 1930-х Фицджеральд проявлял все меньше готовности принимать сокращения, смягчения и прочую санобработку — даже когда за эти поправки ратовал один из его старейших друзей и агент-профессионал высокого класса Обер и даже когда на них просил согласиться Гингрич, чья помощь в издании рассказов о Пэте Хобби долго помогала Фицджеральду держаться на плаву и в финансовом смысле, и по части публикаций. Он предпочитал оставить эти рассказы в запасе до лучших времен. Возможно, проживи он дольше, они наступили бы еще при его жизни.

Никто не описал свои худшие времена лучше, чем сделал это сам Фицджеральд в откровенном и до предела самокритичном триптихе «Крушение» (1936). Переоценка ценностей, на которую он отважился, проникла и в эти рассказы: человек, угодивший в психбольницу и отчаянно старающийся оттуда выбраться, в «Кошмаре»; писатель, круто меняющий свою литературную карьеру, в новелле «В дороге вдвоем»; оператор и кинозвезда, прозревающие за рамки своего успеха и жаждущие чего-то большего, в «Я за тебя умру»…

В нескольких рассказах из этого сборника Фицджеральд исследует новые возможности, открывшиеся в 1930-х перед женщинами, — и границы этих возможностей: коммивояжер миссис Хэнсон в новелле «Спасибо за огонек», занимающиеся сексом подростки Люси и Элси, очевидные любовные приключения Кики в «Игре в офсайде». Традиционный сюжет с браком оказывается под угрозой, от «Поклона Люси и Элси» остается сложная смесь одобрения и презрения, вызванных свободными нравами молодежи, а в сценарии «Грейси на море» они одновременно высмеиваются и благословляются.

То, что на правах главных героев в четырех рассказах сборника выступают врачи и медсестры, имеет явную связь с жизнью Фицджеральда в этот период. Кое-какие мрачные детали из этих «медицинских» рассказов — «Кошмар», «Ну, и что вы сделаете?», «Циклон в безмолвном краю» и «Женщины в доме» — позаимствованы из случившегося с автором на пути к «крушению» и после него, когда Фицджеральд и Зельда непрерывно боролись с болезнями.

Новелла «Я за тебя умру», давшая заглавие всему сборнику (ее второе авторское название — «Легенда озера Лур»), родилась благодаря пребыванию Фицджеральда в Северной Каролине. Он поехал туда, чтобы поправить здоровье, в надежде, что свежий горный воздух поможет ему предотвратить рецидив туберкулеза, а заодно исцелит и Зельду. С 1935-го по 1937-й Фицджеральд провел большую часть времени в разных гостиницах в горах Северной Каролины, иногда возвращаясь в Балтимор, где в начале 1930-х они с Зельдой и Скотти пытались наладить стабильную жизнь. Когда у него были деньги, он останавливался в курортных отелях — таких как «Лейк-Луринн», «Оук-холл» и «Гроув-парк», — а когда денег не было, жил в мотелях, ел консервированный суп и стирал свои вещи в раковине. При наличии времени, здоровья и работоспособности Фицджеральд писал буквально ради того, чтобы выжить. «Я за тебя умру» родилась в ту пору и в тех краях.

Несмотря на тревоги и хлопоты самого Фицджеральда, некоторые рассказы представляют собой прямую противоположность автобиографическим. Вместо того чтобы анализировать силы, определяющие его собственную судьбу, Фицджеральд черпает вдохновение (и, возможно, находит убежище) в раздумьях о силах большего масштаба, влияющих на американскую культуру и историю, от нищеты в эпоху Депрессии до расовых и гражданско-правовых коллизий, а также региональных обычаев, перспектив и культурных особенностей. Конечно, порой эти общественные и исторические вопросы сплавляются с чем-то личным в жизни Фицджеральда. В 1937-м, покидая Юг и свою жену, уроженку Алабамы, ради работы в Голливуде, Фицджеральд всерьез размышлял над проблемами семьи и истории. Новелла о Гражданской войне, представленная здесь двумя законченными вариантами с разным сюжетом, возникла из рассказа его отца об их родственнике, повешенном за большие пальцы в глухой мэрилендской провинции. «За большие пальцы» и «Визит дантиста» переполнены пытками и жестокостью, суровыми словами и суровыми поступками, что резко контрастирует с романтическими добавлениями, которые Фицджеральд в то же время вносил в сценарий фильма «Унесенные ветром». В этих рассказах он со всей прямотой исследует одну из самых значительных эпох американской истории и дивится порожденным ею мифам, а также задается вопросом о том, какого рода семейная история была дана (или навязана) ему как автору, пишущему о переломных исторических моментах. Заставляют они задуматься и об истоках творчества и оригинальности: что это, пересказ слышанной в детстве страшной сказки (возможно, в попытке от нее избавиться) или плод воображения писателя, сосредоточившегося на поисках новых путей?

«Балетные туфельки», «Грейси на море» и «Любовь — это боль» имеют форму киносценариев. Другие произведения выглядят так, словно Фицджеральд задумывал их как сценарий, который можно выгодно продать, а потом преобразил в то, над чем ему приятнее было бы работать, — в обычную новеллу или набросок романа. Например, рассказ «Женщины в доме» поначалу читается как безоблачная романтическая комедия «золотого века», сочиненная для Уильяма Пауэлла и Кэрол Ломбард. Затем в игру вступают тонкие описания, а на сюжет падает мрачная тень: герой, симпатичный путешественник, страдает сердечной болезнью (что представляет собой отражение трагической судьбы самого Фицджеральда). Может ли он, по совести, продолжать ухаживать за прекрасной кинозвездой, в которую влюблен? В рассказе появляются неожиданные детали, которые не одобрили бы ни в одной киностудии: медсестра критикует своих прежних пациентов-наркоманов, знаменитый актер, обладатель «чрезвычайного личного обаяния», выращивает у себя в усадьбе марихуану. История обличает суетность, фальшь и алчность Голливуда, но завершается буквально на ложе из роз по-фицджеральдовски прекрасным, хоть и не столь уж искупительным финалом. Автор не только высмеивает стандартные любовно-романтические сюжеты, обеспечившие Голливуду процветание, но и сочиняет ядовитую пародию на то, чего ждут от него издатели, причем делает это с удовольствием.

«Грейси на море», «Балетные туфельки» и «Любовь — это боль», конечно, несовершенны как рассказы, но они изо всех сил стараются не быть таковыми. «Балетные туфельки» Фицджеральд писал для другой балерины, но полагал, что страсть Зельды к балету и ее занятия этим видом искусства помогут ему «сделать нечто оригинальное в смысле изобретательности и общего ощущения» — благодаря чему этот сценарий выглядит интересным и в биографическом смысле. К «Грейси на море» Фицджеральд вернулся после пятилетнего перерыва; новая версия этого рассказа приведена для сравнения в наших комментариях. «Любовь — это боль» любопытна своей «оригинальностью»: здесь Фицджеральд взял за основу потенциального фильма свой собственный замысел, а не переделал на свой лад чужую историю.

Воображение, породившее рассказы сборника «Я за тебя умру», действительно выглядит могучим. Качество их неровное; Фицджеральд, судя по его переписке, знал это и сам. Некоторые явно написаны ради заработка, и хотя в них тоже попадаются великолепные строки, фразы и персонажи, следы поспешности и неряшливости здесь налицо. К середине 1930-х долги и удары судьбы нанесли Фицджеральду неисцелимые раны — не зря он с такой болью и прямотой признавался Оберу в мае 1936-го:

«Долги — это ужасно. Из-за них я растерял всю свою уверенность. Раньше я писал для себя, а теперь пишу для издателей, поскольку у меня просто нет времени как следует подумать о том, что нравится мне, или найти что-нибудь себе по нраву. Я как умирающий от жажды, который ловит ртом капли воды, потому что не может дождаться, пока наполнится чаша. Ах, как я мечтаю о целительной передышке!»

Впрочем, вот что он сказал Зельде о том, чего требует от него «Пост» и чего он больше не хочет делать: «Стоит мне почувствовать, что я пишу по дешевым стандартам, как мою руку сковывает паралич, а талант исчезает за горизонтом». С какой бы целью ни писал Фицджеральд — для себя или ради того, чтобы удовлетворить чьи-то запросы, — все эти рассказы вместе свидетельствуют о росте его творческой свободы, о проверке новых возможностей и, зачастую, об упрямом нежелании выдавать продукцию, которую ждали от «Ф. Скотта Фицджеральда», и следовать традиционным правилам и требованиям. Издателям и читателям не нравится, когда молодые люди занимаются сексом на прогулочном лайнере? Они не хотят читать о пытках, которым подвергали солдат во время войны? Не хотят слышать о людях, угрожающих совершить самоубийство? Или о том, как на голливудских холмах пьянствуют и принимают наркотики? Или о подкупах и сговорах в студенческом спорте? Что ж, очень жаль. Иногда он соглашался на переделки. Иногда, особенно если он эксплуатировал свой талант, стараясь снискать одобрение в Голливуде (как с «Грейси на море»), его прохладное отношение к написанному очевидно. Но в других случаях — и к концу 1930-х все чаще — Фицджеральд отказывался потакать тем, кто с удивлением обнаруживал в нем склонность к беспощадному реализму, или увлечение скудостью стиля и рваными ритмами высокого модернизма, или просто что-нибудь оскорбляющее их примитивные вкусы.

Точность и отточенность, изящные обороты и лапидарные фразы, свойственные ранней прозе Фицджеральда, есть и в лучших из этих рассказов. Во всех фицджеральдовских сочинениях с начала и до конца присутствует юмор самых разных оттенков, увлеченность прекрасными людьми, пейзажами и всем на свете, восторг перед тем, как способны изменить настроение человека лунный или кружевной солнечный свет, теплые чувства к читателям и своей работе. Даже потеряв надежду на прижизненное восстановление своей популярности, Фицджеральд знал, как хорош он был и все еще может быть, и весной 1940 года писал Перкинсу:

«Когда-то я думал <…> что могу доставлять людям радость (хотя это и не всегда удавалось), и для меня не было ничего приятней. Теперь даже это кажется похожим на дешевую водевильную версию рая, на балаган, где тебе отведена роль записного шута. <…>

Но умереть совсем после того, как отдал так много, просто несправедливо. До сих пор в Америке не пишется ничего такого, на чем не присутствовал бы слабый отпечаток моего стиля — пусть самую чуточку, но я все-таки был оригинален».

Хотя Голливуд во многих отношениях оказался вреден Фицджеральду как писателю и он всегда это понимал, его влияние нельзя считать целиком негативным. В этих рассказах часто проблескивает завораживающая кинематографическая жилка, когда долгие описания без диалога воспринимаются словно изображение на экране: герой в поисках девушки бежит вверх по лестнице на Чимни-Рок, задыхаясь все сильнее («Я за тебя умру»), карета «скорой помощи» терпит крушение в замедленном темпе, ее израненные, еле живые пассажиры выбираются наружу и видят охваченный пламенем школьный автобус, полный кричащих от ужаса детей («Циклон в безмолвном краю»)… Эти умелые и изобретательные фрагменты компенсируют, или искупают, другие — вроде того, где ребенок карабкается по арфе («Грейси на море»), — компрометирующие дарование Фицджеральда, если не вовсе для него оскорбительные. В апреле 1940-го он писал Зельде: «Я уже возненавидел Калифорнию и отдал бы жизнь за три года во Франции», — но месяцем раньше он говорил ей: «Я пишу рассказы о Пэте Хобби — и жду. У меня есть новый замысел — юмористическая серия, которая вернет меня в крупные журналы — но боже мой, я забыт, забыт». Эти новые сочинения, причем не трагические, а юмористические, должны были напомнить публике о его существовании. Вопреки всему — трудностям, алкоголизму, болезням — Фицджеральд продолжал писать и пытался переносить на бумагу то, что он знал и видел. Истинная печать Фицджеральда, лежащая на всех его рассказах, — это их открытость надежде.

При составлении сборника из всех уцелевших версий рассказов были отобраны последние, над которыми, по достоверным данным, работал сам Фицджеральд. Я внесла в текст поправки, сделанные им в рукописных и машинописных экземплярах, заключив в квадратные скобки то, что было вычеркнуто при незавершенной редактуре. Например, вариантов «Игры в офсайде» у меня было два: один предоставили распорядители литературного наследия Фицджеральда, а другой, более поздний, отыскался в архиве Фицджеральда в Принстоне. Сами тексты были идентичны, но в принстонском экземпляре имелись карандашные пометки Фицджеральда, в том числе указание на первой странице: «Перенести в Принстон» (означающее, что он хотел сменить место действия этого рассказа с Йеля на Принстон). Он так и не осуществил этот замысел, но знать о нем следует. Подобным же образом я выполняла высказанные им пожелания в тех случаях, когда уцелели разные варианты новелл. Например, Фицджеральд согласился сделать из рассказа «Женщины в доме» сильно усеченную версию под названием «Температура», но не был удовлетворен результатом и в своих письмах настаивал на том, что публиковать нужно более длинный оригинал. Опираясь на это, я воспроизвела здесь вариант «Женщин в доме», датируемый июнем 1939 года. Если факты говорят, что какой-либо рассказ существовал в ином варианте, значительно отличающемся от уцелевшего (как в случае с двумя страницами из «Поклона Люси и Элси», где идет речь о девушках и их семьях), я это отмечала.

«День, свободный от любви» представляет собой фрагмент незаконченного рассказа, однако раскрывает некоторые особенности творческого процесса Фицджеральда. Сохранилось много примеров того, что Фицджеральд называл «фальстартами», а именно набросков незавершенных рассказов. Порой такая история разворачивается на двенадцати-пятнадцати страницах и лишь потом начинает буксовать или резко обрывается. Есть и наброски размером всего в пару абзацев. Из всех подобных фрагментов и незаконченных рассказов в сборник вошел только один. Кое-где в этих рукописных и машинописных отрывках Фицджеральд выразил намерение сберечь отдельные строчки. В 2015 году было высказано мнение, что фрагмент, озаглавленный «Балетная школа — Чикаго», является началом романа, но оно ошибочно: это зачин брошенного рассказа. Фицджеральд записывал идеи для рассказов о Пэте Хобби и многочисленных киносценариев, к которым так и не вернулся; эти памятки занимают от нескольких абзацев до нескольких страниц. Три законченных рассказа где-то затерялись — это «Безрассудство» (1922), «Папочка был безупречен» (1934) и «Им никогда не повзрослеть» (1937). Фицджеральд упоминает их в своей переписке, но найти эти произведения до сих пор не удалось.

С момента создания самого раннего из этих рассказов миновала почти сотня лет. Посколько многое, упомянутое в них, неизвестно современному читателю, книга снабжена комментариями — они помогают сориентироваться, поясняют, что имел в виду автор, а там, где это уместно, добавляют подробности о его связи с каким-либо конкретным событием, ситуацией или реальной личностью. Каждый рассказ предваряет краткая история его создания, восстановленная в общих чертах по переписке Фицджеральда. Печатали их разные машинистки с несхожей манерой. Иногда мне приходилось работать с текстами, напечатанными под копирку, где запятых и точек просто не разобрать; в этих случаях я не стала пускаться на дипломатичные ухищрения и привела пунктуацию в соответствие нынешним нормам. Там, где Фицджеральд что-то подчеркнул ради выделения или желая обозначить цитату, я пользовалась курсивом, взяв пример с его последнего издания, набранного в типографии. В своих введениях к рассказам я старалась не выдавать ключевых деталей сюжета, однако тем, кто опасается спойлеров, лучше читать сначала сами рассказы.

Фицджеральд написал «Должок» в 1920 году, когда ему было всего двадцать три года. Тут в наличии — после успеха «По эту сторону рая» — вся живость и остроумие его ранних произведений. Внешне рассказ — веселая сатира на новый бизнес, с которым он только что познакомился, — на издательский мир. Но даже молодым человеком и молодым писателем Фицджеральд никогда не был легковесен. Время рассказа — после Первой мировой войны, мир смертей и разочарования, и в нем звучат отчетливо новые ноты — насмешки над спиритуализмом, психической самопомощью и женскими романами «на разрыв лифчика». Место действия — Средний Запад, а начало — в Нью-Йорке, оба места для Фицджеральда родные.

В рассказе критически представлена коммерческая сторона издательского дела в то время, когда Фицджеральд много зарабатывал своим писательством. По-видимому, рассказ был написан для журнала «Харперс базар», но журнал его не напечатал. Второго июня 1920 года, по приезде в Уэстпорт (Коннектикут), Фицджеральд сказал Гарольду Оберу, что забросит ему окончательный вариант, чтобы тот послал его Генри Блэкмену Сэллу, редактору «Харперс базара»: «Я оставлю также «Должок». Этот сюжет Сэлл хотел для «Харпс. баз.», и я ему обещал. По-моему, он довольно хороший». Однако в июле рассказ отправился в «Сатердей ивнинг пост». Фицджеральд писал: «Если «Должок» из «Пост» вернут, пришлите его мне — думаю, смогу переделать рассказ так, чтобы продать его не составило труда». В это время он приступил к своему второму роману «Прекрасные и проклятые» и сосредоточился на нем, сообщив Оберу в том же письме, что «этим летом рассказов, вероятно, не будет». Рассказ затерялся в суматохе ранней славы Фицджеральда. «Должок» оставался в распоряжении Попечителей наследственного имущества Фицджеральда до 2012 года. В тот год Библиотека Байнеке Йельского университета приобрела рукопись и машинописный экземпляр рассказа за 194 500 долларов.

Названное выше — не настоящее мое имя; владелец его дал мне разрешение подписать им мой рассказ. Мое настоящее я не раскрою. Я издатель. Я принимаю длинные романы о юношеской любви, написанные старыми девами в Южной Дакоте, детективные романы из жизни фешенебельных клубов и о женщинах-апашах^{1} с «огромными черными глазами», эссе об угрозе того и сего, этюды о цвете луны на Таити, написанные профессорами колледжей и другими нетрудоустроенными. Романы авторов моложе пятнадцати лет я не принимаю. Все колумнисты и коммунисты (оба слова я толком так и не смог понять) поносят меня за то, что я хочу денег. Хочу — ужасно хочу. Они нужны моей жене. Их все время используют мои дети. Если бы мне кто-то предложил все деньги Нью-Йорка, я бы не отказался. Я лучше выпущу книгу, если получу предварительных заказов на пятьсот тысяч тиража, чем открою миру разом Сэмюела Батлера^{2}, Теодора Драйзера и Джеймса Брэнча Кейбелла. Вы так же поступили бы, будь вы издатель.

Шесть месяцев назад я заключил договор на книгу, обреченную на успех. Написал ее Харден, парапсихолог — доктор Харден. Его первая книга — я напечатал ее в 1913 году — вбуровилась в книготорговлю, как лонгайлендский песчаный краб, а в то время психические исследования^{3} были далеко еще не так модны, как нынче. Мы рекламировали эту книгу как пятидесятисильный документ о душе. Племянник доктора Хардена погиб на войне, и доктор благородно и сдержанно описал историю своего медиумического общения с племянником Косгроувом Харденом.

Доктор Харден не был каким-то научным самозванцем. Это был известный психолог, доктор философии в Вене, доктор правоведения в Оксфорде и недавно — приглашенный профессор в Университете Огайо. В его книге не было ни сухости, ни суеверия. Она отличалась основательностью и серьезностью подхода. Например, в ней было упомянуто, что к автору пришел молодой человек по фамилии Уилкинс и заявил, что покойный был должен ему три доллара восемьдесят центов. Он попросил доктора Хардена выяснить у покойного, как с этим быть. Доктор Харден ответил решительным отказом. Он счел, что такой запрос можно уподобить молитве к святому о возвращении потерянного зонтика.

Мы готовили публикацию девяносто дней. Мы опробовали на первой странице три разных шрифта и, прежде чем выбрать наилучший вариант, заказали пяти баснословно дорогим художникам по два рисунка. Верстку вычитывали не более и не менее как семь корректоров, дабы не дрогнул хвостик ни у одной запятой, не заползла бледнейшая марашка, способная оскорбить привередливый глаз Великой Американской Публики.

За четыре недели до продажи во все пределы отправились громадные ящики с книгами. Только в Чикаго — двадцать семь тысяч экземпляров. Семь тысяч — в Галвестон, штат Техас. По сотне заброшены в Бисби, Аризона, в Редуинг, Миннесота, в Атланту, Джорджия. Когда с большими городами разобрались, по десятку, по два, по три отправились наугад в городки по всей стране — как художник на песке подсыпает из горсти в маленькие лакуны.

Первый завод составил триста тысяч экземпляров.

Тем временем рекламный отдел, работая с девяти до пяти шесть дней в неделю, цветными, прописными, курсивом, полужирным, капителью возгонял интерес к книге — лозунги, заголовки, статьи, интервью, фотографии доктора Хардена, задумчивого, размышляющего, созерцающего; доктора с теннисной ракеткой, с гольфовой клюшкой, со свояченицей, с океаном. Литературные заметки — дюжинами дюжин. Штабеля бесплатных экземпляров уходили критикам в тысячу газет и еженедельников.

Назначен день — пятнадцатое апреля^{4}. Четырнадцатого в кабинетах и внизу, в торговом отделе, — напряженное затишье, служащие нервно поглядывают на свободные площади, где вырастут штабеля книг, и на пустые витрины, где опытные оформители будут весь вечер раскладывать их квадратами, курганами и гуртами, кругами, спиралями, звездами и параллелограммами.

Утром пятнадцатого апреля без пяти девять старшая стенографистка мисс Джордан от волнения упала без чувств на руки моего младшего компаньона. С девятым ударом часов пожилой джентльмен с пушистыми бакенбардами à la Дандрири^{5} купил первый экземпляр «Аристократии иного мира». Великая книга вышла к читателю.

Через три недели после этого я решил съездить в Джолиет, Огайо, и повидать доктора Хардена. Тот же случай, что у Магомета с горой (или у Моисея?)^{6}. Доктор Харден был характера стеснительного и предпочитал держаться в тени; надо было поощрить его, поздравить, дабы предупредить ухаживания издателей-конкурентов. Я хотел договориться с ним о следующей книге и вез несколько аккуратно составленных контрактов, которые освободят его от обременительных деловых проблем на ближайшие пять лет.

Мы выехали из Нью-Йорка в четыре часа. В поездках я обычно кладу в чемодан пять-шесть экземпляров моей главной книги и дарю их наиболее интеллигентным с виду спутникам — с расчетом, что таким образом она привлечет внимание какой-нибудь новой группы читателей. Когда подъезжали к Трентону, дама с лорнетом в отдельном купе подозрительно листала свой экземпляр, молодой человек на верхней полке с головой ушел в чтение, а рыжая девушка с удивительно кроткими глазами играла в крестики-нолики на задней обложке своей книги.

Я же дремал. Пейзаж Нью-Джерси незаметно сменился пейзажем Пенсильвании. Мы проехали мимо множества коров, полей и перелесков, и каждые двадцать минут у полустанка появлялся один и тот же фермер на повозке и, жуя табак, задумчиво смотрел на окна вагонов.

Когда мы проехали мимо этого фермера раз десять или пятнадцать, мою дремоту нарушил молодой сосед, издававший тихие крики и мычание и притоптывавший ногой, как исполнитель на большом барабане в оркестре. Я был удивлен и вместе с тем доволен, видя, насколько он увлечен книгой, которую он крепко держал в длинных белых пальцах — «Аристократию иного мира» доктора Хардена.

— Да, — весело заметил я, — вижу, она вас заинтересовала?

Он поднял голову — глаза на его худом лице были такие, какие бывают только у двух категорий людей: у тех, кто верует в спиритизм, и у тех, кто его поносит.

Вид у него был несколько оторопелый, и поэтому я повторил вопрос.

— Заинтересовала! — вскричал он. — Заинтересовала! С ума сойти!

Я посмотрел на него с опаской. Да, ясно было: либо он медиум, либо он из тех ироничных молодых людей, которые пишут юмористические рассказы о спиритах в популярных журналах.

— Изумительное… произведение, — сказал он. — Герой, если можно так выразиться, после смерти был в основном занят тем, что диктовал своему дяде.

Я согласился, что это, видимо, так.

— Ценность рассказа, — заметил он со вздохом, — конечно, зависит от того, там ли находится молодой человек, где он, по его словам, находится.

— Разумеется. — Я был озадачен. — Молодой человек, по всей вероятности… в раю, а не… в чистилище.

— Да, — задумчиво согласился он, — было бы неловко, если бы он находился в чистилище — а тем более если в третьем месте.

Ну, это уже было чересчур.

— В жизни молодого человека ничто не предполагало, что он может очутиться… очутиться в…

— Конечно. Область, о которой вы говорите, — я не имел ее в виду. Я сказал только, что это было бы странно, если бы он очутился в чистилище, а тем более еще где-то.

— Где же, сэр?

— Например, в Йонкерсе.

Тут я вздрогнул.

— Как?

— Если бы он очутился в чистилище, это была бы небольшая оплошность с его стороны… а вот если в Йонкерсе…

— Дорогой мой, — нетерпеливо перебил я, — какое отношение имеет Йонкерс к «Аристократии иного мира»?

— Никакого. Я просто заметил, что, если бы он был в Йонкерсе…

— Но он не в Йонкерсе.

— Да, не там. — Он опять вздохнул и помолчал. — На самом деле он недавно переехал из Огайо в Пенсильванию.

На этот раз я чуть не подскочил — не справился с нервами. Я не понимал, к чему он клонит, но чувствовал: за его словами есть что-то существенное.

— Вы хотите сказать, — поспешно спросил я, — что ощущаете его астральное присутствие?

— Ну, хватит, наконец, — сказал он с досадой. — Кажется, весь месяц я был игрушкой разных Бэзилов Кингов^{7} и легковерных дам по всей стране. Мое имя, сэр, — Косгроув П. Харден. Я не мертв. Я никогда не был мертвым и, прочтя эту книгу, впредь поостерегусь им стать!

Девушка по ту сторону прохода была настолько ошеломлена моим изумленным и горестным криком, что поставила крестик вместо нолика.

Перед моим мысленным взором возникла длиннейшая очередь людей, протянувшаяся от Сороковой улицы, где расположено мое издательство, до Бауэри: у каждого в руках «Аристократия иного мира» и каждый требует назад два доллара пятьдесят центов. Я быстро прикинул, нельзя ли поменять там все имена и превратить документальную книгу в фантазию. Но поздно. Триста тысяч экземпляров уже разошлись по рукам Американской Публики.

Когда я немного оправился, молодой человек рассказал мне, что с ним было после того, как его зачислили в мертвые. Три месяца в немецкой тюрьме… десять месяцев в госпитале с воспалением мозга… еще месяц до того, как он смог вспомнить свое имя. Через полчаса после прибытия в Нью-Йорк он встретил старого друга, который посмотрел на него, подавился воздухом и свалился замертво. Когда друг ожил, они пошли в аптеку-закусочную выпить по коктейлю^{8}, и там за час Косгроув Харден выслушал такую историю о себе, какой не приходилось слышать ни одному человеку на свете.

Он поехал на такси в книжный магазин. Нужная ему книга была распродана. Он сразу поехал на поезде в Джолиет, Огайо, и игрою случая книга оказалась у него в руках.

Первой моей мыслью было, что он шантажист, но, сравнив его с фотографией на странице 226 «Аристократии иного мира», я убедился, что он несомненно Косгроув П. Харден. Он похудел и постарел по сравнению со снимком, усов не стало, но это был тот же человек.

Я вздохнул — глубоко и трагически.

— И продается лучше любой фантастики.

— Фантастики! — сердито подхватил он. — Это и есть фантастика!

— В каком-то смысле, — согласился я.

— В каком-то! Это чистая фантастика! Налицо все отличительные свойства фантастики: это длинная душистая ложь. Вы назовете ее фактом?

— Нет, — спокойно ответил я. — Назову этот род литературы средним между документом и домыслом.

Раскрыв книгу наугад, он горестно вскрикнул, отчего рыжая девушка по соседству прервала полуфинальный, видимо, матч по крестикам-ноликам.

— Смотрите, — простонал он. — Смотрите! Написано: «Понедельник». Задумайтесь о моем существовании в «том краю» в понедельник. Я вас прошу! Посмотрите! Весь день я провожу за тем, что нюхаю цветы. Видали? Сто девяносто четвертая страница наверху — я чувствую, как пахнет роза.

Я осторожно поднес книгу к носу.

— Ничего не чувствую, — сказал я. — Может быть, типографская краска…

— Не нюхайте, — крикнул он. — Читайте. Я нюхаю розу и на двух абзацах впадаю в восторг по поводу инстинктивного благородства человека. От одного легкого аромата. Затем я посвящаю час маргариткам. Господи. Я никогда не смогу показаться на встрече выпускников.

Он перелистал несколько страниц и снова замычал.

— Тут я с детьми — танцую с ними. Я провожу с ними целый день, и мы танцуем. И хоть бы приличный шимми. Нет, мы выделываем что-то эстетическое. Я не умею танцевать. Я не выношу детей. Не успел я умереть, как превратился в помесь нянечки и артиста кордебалета.

— Но послушайте, — сказал я с укоризной, — считается, что это очень красивое место. Видите, описана ваша одежда. Вы одеты… посмотрим… — во что-то воздушное. Оно развевается у вас за спиной.

— …что-то вроде кисейного нижнего белья, — угрюмо уточнил он, — и на голове у меня листья.

Я вынужден был признать — на листья косвенно указывалось.

— И все-таки, — настаивал я, — подумайте, насколько могло быть хуже. Ведь он мог сделать из вас совсем посмешище, если бы вы отвечали на вопрос, какой номер был на дедушкиных карманных часах или о трех долларах восьмидесяти центах, которые вы задолжали после партии в покер.

Наступило молчание.

— Странный фрукт мой дядя, — задумчиво сказал он. — По-моему, он немного сумасшедший.

— Нисколько, — уверил я его. — Я всю жизнь имею дело с авторами, и он самый здравый из всех, с кем я имел дело. Он никогда не пытался взять у нас взаймы, никогда не просил нас уволить весь рекламный отдел и никогда не упрекал нас в том, что ни один из его друзей в Бостоне не может достать его книгу.

— Тем не менее я намерен как следует отдубасить его астральное тело.

— И это все, что вы запланировали? — с тревогой спросил я. — Вы ведь не явитесь под настоящим вашим именем, не сорвете продажу книги?

— Что?!

— Ну конечно, вы так не поступите. Подумайте, каким это будет разочарованием для всех. Вы сделаете несчастными полмиллиона людей.

— Все женщины любят быть несчастными, — угрюмо сообщил он. — Возьмите мою девушку, мы были с ней помолвлены. Как, вы думаете, она отнеслась к моим цветочным занятиям, пока я отсутствовал? Думаете, она одобрила мои танцы с девочками по всей странице двести двадцать один? Практически нагишом!

Я был в отчаянии. Надо сразу услышать самое худшее.

— И что… что вы намерены сделать?

— Сделать! — взорвался он. — Я намерен отправить моего дядю в тюрьму — и вместе с его издателем, его литературным агентом и всей компанией вплоть до последнего типографского мальчика на побегушках, подносчика литер.

В Джолиет мы прибыли в девять часов утра, и к этому времени я успел его более-менее урезонить. Его дядя — старый человек, объяснил я, и впал в заблуждение. Он обманулся, это несомненно. У него, может быть, слабое сердце, и при виде племянника, вдруг появившегося на дорожке, он может просто умереть.

В глубине души я, понятно, надеялся, что мы можем прийти к какому-то компромиссу. Если уговорить Косгроува, чтобы он за умеренную сумму лет пять побыл в нетях, тогда, пожалуй, все обойдется.

Так что со станции мы пошли в обход городка и в гнетущем молчании преодолели полмили до дома доктора Хардена. Шагов за сто я остановился и сказал Косгроуву:

— Подождите здесь. Я должен подготовить его. Через полчаса вернусь.

Он сперва возражал, но в конце концов хмуро уселся в густой траве у обочины. Я отер испарину на лбу и пошел по дорожке к дому.

Сад доктора Хардена был залит солнцем; цвела японская магнолия и роняла розовые слезы на траву. Я увидел его сразу: он сидел у открытого окна. В комнату лился солнечный свет, ложился продолговатыми клетками на его стол и разбросанные бумаги, дальше — на живот самого доктора Хардена и выше — на щетинистое лицо под белой кровлей. Перед ним на столе лежал коричневый конверт, и худые пальцы доктора перебирали только что извлеченные из конверта газетные вырезки.

Я подошел довольно близко и, стоя под деревом, хотел уже заговорить с хозяином, как вдруг увидел девушку в бордовом платье — пригибаясь под низкими ветками яблонь в северной части сада, она тоже шла к дому. Я отступил, а она остановилась прямо под окном и без всякого смущения заговорила со знаменитым доктором Харденом.

— У меня к вам разговор, — с места в карьер начала она.

Доктор Харден поднял голову, и из руки у него спорхнула вырезка из газеты «Филадельфия пресс»^{9}. Я подумал, не та ли это статья, где его назвали «новым Святым Иоанном».

— Об этом вот, — продолжала девушка.

Она вынула из-под мышки книгу. Это была «Аристократия иного мира». Я узнал ее по красной обложке с ангелами в углах.

— Об этом вот! — рассерженно повторила она и швырнула томик в кусты, где он безутешно приземлился между двух роз.

— Мисс Талия^{10}, почему?!

— Мисс Талия, почему! — передразнила она. — Старый дурак, вам бы навешать за эту книгу.

— Навешать? — В голосе доктора Хардена послышалась маленькая надежда, что это означает какой-то новый знак признания.

Но ясность наступила быстро.

— Навешать по первое число, — не унималась она, — слышите?! Господи, простых слов не понимаете? В школе не учились, студентом не были?

— Я не знал, что студенты обучаются на Бауэри[1], — холодно ответил доктор Харден. — Навешать можно что-то на весах, и я никогда не слышал, чтобы это делали на человеке. А что до книги…

— Это позор на весь мир!

— Если вы прочтете эти вырезки…

Она поставила локти на подоконник и, казалось, сейчас полезет в комнату; но она вдруг опустила подбородок на руки и, глядя ему в глаза, заговорила.

— У вас был племянник, — сказала она. — С дядей ему не посчастливилось. Он был самый лучший человек на свете, единственный, кого я любила и всегда буду любить.

Доктор Харден кивнул и как будто хотел ответить, но она стукнула кулачком по подоконнику и не позволила себя перебить:

— Он был смелый, честный, скромный. Он умер от ран в чужой стране, погиб, Косгроув Харден, сержант Сто пятого пехотного полка^{11}. Скромно жил и умер с честью. Что вы наделали! — Голос ее стал громче и задрожал, вызвав сочувственный трепет в листьях вьюна у оконной рамы. — Что вы наделали! Выставили его на посмешище. Вызвали его к жизни как фантастическое существо, которое шлет идиотские сообщения о цветах и птицах и числе пломб в зубах Джорджа Вашингтона. Вы…

Доктор Харден встал.

— Вы пришли сюда, — начал он пронзительным голосом, — чтобы объяснять мне…

— Молчите! — крикнула она. — Я объясню вам, что вы сделали, и вы меня не остановите, вместе со всеми вашими астральными телами по эту сторону Скалистых гор.

Доктор Харден осел в кресле.

— Продолжайте, — сказал он, стараясь держать себя в руках. — Можете брюзжать хоть до вторых петухов.

Она замолчала на минуту, повернула голову к саду. Я увидел, что она прикусила губу и моргает, удерживаясь от слез. Потом снова повернулась к окну и устремила мрачный взгляд на хозяина дома.

— Вы использовали его как тесто для своих медиумических пирожков и угощаете ими истеричных женщин, которые считают вас великим человеком. Вас — великим! Никакого уважения к достоинству и безответности умершего. Вы беззубый желтый старик и даже горя не испытываете — хотя бы им вы могли бы оправдать свои спекуляции на собственном легковерии и доверчивости других дураков. Все — я закончила.

С этими словами она повернулась и так же порывисто, как пришла, устремилась прочь с высоко поднятой головой. Я подождал, когда она отойдет шагов на тридцать и ее не будет видно из окна. Потом пошел за ней по мягкой траве и окликнул:

— Мисс Талия.

Она удивленно обернулась.

— Мисс Талия, хочу вам сказать, что дальше по дороге вас ожидает сюрприз — человек, которого вы не видели много месяцев.

На лице ее изобразилось недоумение.

— Не хочу испортить вам встречу, — продолжал я, — но и не хочу, чтобы вы испугались, когда столкнетесь с самой большой неожиданностью в вашей жизни.

— О чем вы? — тихо спросила она.

— Ни о чем. Просто идите дальше по этой дороге и думайте обо всем самом приятном на свете — а затем произойдет нечто потрясающее.

Я отвесил глубокий поклон и, стоя со шляпой в руке, благожелательно улыбался девушке.

Она смотрела на меня с удивлением. Потом медленно повернулась и пошла прочь. Вскоре она скрылась за поворотом каменной стенки под магнолиями.

Четыре дня прошло — четыре изнурительных знойных дня, — прежде чем мне удалось превратить хаос в подобие порядка и провести наконец деловое совещание. Первая встреча Косгроува Хардена с дядей стоила мне небывалого нервного напряжения. Я час сидел на скользком краешке дряхлого стула, готовясь броситься вперед всякий раз, когда в рукавах у племянника вздувались мускулы. Я невольно дергался, неизменно соскальзывал со стула и оказывался в сидячем положении на полу.

Конец беседе положил доктор Харден: он просто встал и удалился наверх. При помощи угроз и посулов мне удалось отправить молодого Хардена в его комнату и вырвать у него обещание двадцать четыре часа молчать.

Все наличные деньги я употребил на подкуп двух старых слуг. Никому не рассказывать — предупредил я их. Мистер Косгроув Харден только что сбежал из Синг-Синга^{12}. Я внутренне содрогнулся, сообщая об этом, но в воздухе висело столько лжи, что одной больше, одной меньше — разницы никакой.

Если бы не мисс Талия, я бы в первый же день махнул рукой на все и уехал в Нью-Йорк ждать краха. Но она пребывала в состоянии такого блаженного счастья, что готова была согласиться на что угодно. Я пообещал ей, что, если они поженятся и десять лет будут жить на Западе под вымышленными именами, я обеспечу им безбедное существование. Она чуть не прыгала от радости. Я продолжал атаку и в цветах и красках расписывал любовное гнездышко в Калифорнии, мягкую погоду круглый год, и Косгроув идет по тропинке домой ужинать, и романтические старые церкви с поселками, и Косгроув идет по тропинке ужинать, и рай июньских сумерек, и Косгроув… и так далее.

Пока я говорил, она тихонько вскрикивала от радости и хотела ехать немедленно. Она и упросила Косгроува на четвертый день принять участие в совещании. Я предупредил служанку, чтобы нас ни в коем случае не беспокоили, и мы сели в гостиной, чтобы утрясти это дело.

Наши позиции разошлись решительно.

У молодого Хардена она была примерно такой же, как у Черной Королевы из «Алисы в Стране Чудес»^{13}. Кто-то нагородил и заплатит за это прямо сейчас. Хватит ложных мертвецов в семье — сейчас тут будет настоящий, если не побережется.

У доктора Хардена позиция была такая, что произошла страшная путаница, и он не знает, как ему быть теперь — видит Бог, уж лучше бы правда мертвым.

У Талии: она посмотрела Калифорнию в путеводителе, климат прелестный, и Косгроув идет по тропинке ужинать.

Я же заявил, что нет такого тугого узла, чтобы не было выхода из лабиринта, и продолжал громоздить обломки метафор, пока все не запуталось еще больше, чем вначале.

Косгроув Харден потребовал, чтобы мы взяли по экземпляру «Аристократии иного мира» и обсудили написанное. Его дядя сказал, что от вида книги его стошнит. Талия предложила всем вместе поехать в Калифорнию и решить вопрос там.

Я раздал четыре экземпляра. Доктор Харден закрыл глаза и застонал. Талия раскрыла книгу на заднем форзаце и стала рисовать райские бунгало с молодой женой, стоящей в дверях. Младший Харден возбужденно искал страницу 226.

— Ну вот оно! — крикнул он. — Напротив «фотографии Косгроува Хардена с маленькой родинкой над левым глазом перед тем, как он отплыл за океан», читаем следующее: «Эта родинка всегда огорчала Косгроува. Ему казалось, что все тела должны быть совершенны, и этот изъян силой природы должен быть убран». Хм, у меня нет родинки.

Доктор Харден согласился.

— Возможно, это дефект негатива.

— Святые угодники! Если бы на негатив не попала моя левая нога, я бы тосковал по ней всю книгу — и мне ее прицепили бы в главе двадцать девятой.

— Послушайте! — вмешался я. — Нельзя ли нам достичь какого-то компромисса? Никто не знает, что вы в городе. Нельзя ли…

Молодой Харден сердито уставился на меня.

— Я еще не начал. Я еще не дошел до охлаждения Талии ко мне.

— Охлаждения! — возмутился доктор Харден. — Да я вообще не уделил ей внимания. Она меня не переносит. Она…

Косгроув едко рассмеялся.

— Ты себе льстишь. Я что же — ревную к твоим седым бакенбардам? Я говорю об ее охлаждении ко мне из-за этих описаний меня в книжонке.

Талия взволнованно наклонилась к нам.

— Мое чувство к тебе никогда не остывало, Косгроув, — никогда.

— Брось, Талия, — несколько сварливо возразил Косгроув. — Не могло не остыть. Да вот же на двести двадцать третьей странице. Как можно любить мужчину в развевающемся исподнем? Прозрачном при этом.

— Я горевала, Косгроув. То есть горевала бы, если бы поверила, но я не поверила.

— И не охладела? — В его тоне слышалось разочарование.

— Нет, Косгроув.

— Так, — с досадой сказал он. — Как политик я погублен — то есть, если бы захотел пойти в политику, я никогда не стану президентом. Я даже не призрак демократический. Я медиумический парвеню.

С видом глубочайшего уныния доктор Харден зарылся лицом в ладони.

Я в отчаянии бросился объяснять и заговорил так громко, что Косгроув умолк и стал слушать.

— Если согласитесь уехать на десять лет, я гарантирую вам десять тысяч в год^{14}!

Талия захлопала в ладоши, и Косгроув, взглянув на нее искоса, впервые проявил подобие интереса.

— А когда закончатся десять лет?

— А-а, — оптимистически ответил я, — доктор Харден может… он может…

— Договаривайте, — мрачно подхватил доктор. — Могу умереть. Искренне на это надеюсь.

— …и вы сможете вернуться уже под своим именем, — бездушно продолжал я. — А мы откажемся от повторных изданий книги.

— Хм. А если он за десять лет не умрет? — подозрительно осведомился племянник.

— Нет, я умру, — поспешил уверить его доктор. — Пусть это тебя не беспокоит.

— Откуда ты знаешь, что умрешь?

— Откуда люди знают, что умрут? Это в природе человека.

Косгроув посмотрел на него кисло.

— Юмор в этом обсуждении неуместен. Если ты честно даешь согласие умереть, без всяких мысленных оговорок…

Доктор мрачно кивнул.

— Это будет несложно. С деньгами, которые у меня остались, я за это время умру с голоду.

— Это меня устроит. Только, ради бога, сам озаботься похоронами. Не лежи здесь в доме мертвым, не жди, что я приеду этим заниматься.

Доктор как будто немного обиделся, но до сих пор молчавшая Талия тут вдруг насторожилась:

— Вы ничего там не слышите?

Я-то уже слышал — то есть краем уха улавливал какой-то ропот; ропот потихоньку усиливался, мешаясь со звуком множества шагов.

— Слышу, — сказал я, — странно…

Я не договорил: ропот перерос в скандирование, дверь распахнулась, и в комнату влетела служанка с выпученными глазами.

— Доктор Харден! Доктор Харден! — в ужасе закричала она. — Там толпа, миллион человек, идут по дороге к дому. Будут на веранде через…

Усилившийся шум свидетельствовал, что они уже там. Я вскочил.

— Спрячьте племянника! — крикнул я.

Тряся бородой, с расширенными слезящимися глазами доктор Харден слабой рукой схватил племянника за локоть.

— Что такое? — спросил он дрожащим голосом.

— Не знаю. Ведите его немедленно на чердак, засыпьте листьями, спрячьте под кровать.

С этими словами я вышел, оставив всех троих в панике и недоумении. Я выбежал через холл на веранду — и, надо сказать, вовремя.

Веранда была полна народу — молодые люди в клетчатых костюмах и мягких шляпах, старики в котелках, с обтрепанными манжетами, они теснились, толкались, каждый делал мне знаки и звал меня, стараясь перекричать остальных. Единственное, что их роднило — карандаш в правой руке и блокнот в левой — зловеще открытый блокнот, девственно чистый.

За ними на лужайке — толпа побольше: мясники и булочники в фартуках, толстые женщины со скрещенными на груди руками, тощие женщины с грязными детьми на руках, горластые мальчики, лающие собаки, жуткие девочки — эти подпрыгивали, вопили и хлопали в ладоши. За ними во внешнем кольце окружения — городские старики, беззубые, мутноглазые, щекотали бородами набалдашники своих тростей. За ними закатное солнце лило кровавый страшный свет на триста колышущихся плеч.

Толпа встретила меня гвалтом, вслед за этим наступила тишина, затишье, полное глубокого значения. Затишье разродилось десятком голосов. Мужчины с записными книжками в шеренге передо мной:

— Дженкинс, «Толидо блейд»^{15}!

— Харлан, «Цинциннати ньюз»!

— Макгрудер, «Дейтон таймс»!

— Кори, «Зензевилл рипабликан»!

— Джордан, «Кливленд плейн дилер»!

— Кармайкл, «Колумбус ньюз»!

— Мартин, «Лайма геральд»!

— Райан, «Акрон уорлд»!

Это была фантасмагория — словно взбесилась какая-то карта Огайо, перепутались мили, города устроили чехарду. В голове у меня помутилось.

И снова наступила тишина. Я заметил какое-то волнение в середине толпы — вроде волны или водоворотика в гуще или полоски прилегшей пшеницы под порывом ветра.

— Что вам надо? — крикнул я загробным голосом.

И полтысячи глоток откликнулись хором:

— Где Косгроув Харден!

Все открылось! Вокруг меня роились репортеры — просили, угрожали, требовали.

— …ловко скрывали… никакой утечки… прибыльная затея… он даст нам интервью?.. позовите старого мошенника…

Затем этот странный водоворотик в толпе достиг веранды и улегся. Из гущи народа энергично выпростался высокий молодой человек с соломенными волосами и худыми ногами-ходулями, и десятки услужливых рук подтолкнули его ко мне. Он поднялся на веранду — поднялся по ступенькам…

— Кто вы? — крикнул я.

— Звать Элберт Уилкинс, — сипло ответил он. — Это я рассказал.

Он сделал паузу и приосанился. Это был миг его славы. Он был бессмертным посланцем богов.

— Я узнал его в первый же день, как он приехал. Понимаете… понимаете…

Мы все подались к нему.

— У меня его расписка на три доллара восемьдесят центов. Проиграл мне в покер — пусть отдаст деньги!

Я издатель. Я издаю любые книги. Я ищу книгу, которая разойдется в пятистах тысячах экземпляров^{16}. Сегодня мода на медиумические. Я лично предпочел бы что-то ярко материалистическое из жизни фешенебельных клубов и мрачных женщин-апашей… или что-нибудь о любви. Любовь — это верное дело, для любви требуется живой.

«Кошмар», как говорится в сопроводительной записке Гарольда Обера, «история, безусловно, весьма неправдоподобная, но хорошо рассказанная». Действие этой фантазии разворачивается в психиатрической клинике; здесь есть и родственные связи (несколько братьев проходят лечение вместе, а среди врачей имеются отец и дочь), и обычный сюжет о том, как молодой человек находит себе девушку.

К 1932 году Фицджеральд уже прекрасно знал, как устроены даже самые элитные и прогрессивные частные клиники для душевнобольных. Впервые Зельду госпитализировали в 1930-м в Европе, а с февраля по июнь 1932-го она была пациенткой в клинике Фиппса в Балтиморе. В основе «Кошмара» лежит вопрос, кто «нормален», а кто нет — как определить, что человек находится в здравом рассудке, и сколь многое зависит от того, кто это определяет. Конечно, рассказывая, как психически здоровый герой спасается от криводушных злодеев и находит свое счастье, Фицджеральд воплощал на бумаге и свои тайные желания.

«Кошмар» отвергли «Колледж хьюмор», «Космополитен», «Редбук» и «Сатердей ивнинг пост» — все эти журналы печатали сочинения Фицджеральда регулярно и с большой охотой. Сами их отказы придают этой новелле дополнительный интерес: в 1932 году поклонники Фицджеральда ждали от своего любимца совсем другого, что соответственно влияло на мнение редакторов. Времена были довольно мрачные, и от Фицджеральда хотели таких рассказов, где не было бы недостатка в деньгах и лунном свете. Деньги и впрямь важны для развития сюжета: братья располагают немалым состоянием, которым хочет завладеть один из руководителей клиники, но описания больных и ухода за ними не прельстили редакторов, желающих видеть в Фицджеральде лишь поставщика остроумных историй о соблазнительных юных героинях. В апреле 1932 года он грустно, но покорно писал Оберу: «Кошмар» никогда, никогда не принесет денег — хоть в грустную пору, хоть в счастливую». В июне 1936 года Фицджеральд сообщил, что этот рассказ еще при нем, но он «ободрал его как липку», перенеся оттуда в роман «Ночь нежна» почти все лучшие фразы и выражения. Машинописный экземпляр рассказа с карандашными поправками автора оставался в семейном владении до 15 июня 2012 года, когда был продан в Нью-Йорке на аукционе «Сотбис».

Сразу же осмелюсь признаться, что я не верю, будто это и вправду случилось: все это выглядит как чистый гротеск, и мне не удалось ни найти точное место, в котором разыгралась эта история, ни выяснить подлинные имена действующих лиц. Но вот она в том виде, в каком я ее услышал.

В живописном уголке Нью-Гемпшира^{17}, на холме, белом в зимнюю пору и зеленом в летнюю, стоят кучкой четыре или пять небольших домов. Окна и двери того, что покрупней и понарядней остальных, смотрят на теннисные корты, и в теплые, погожие дни все они распахнуты настежь; часто из них плывут под летнее небо звуки скрипки и фортепиано. В гостиной на первом этаже заметно движение, словно там собрались и развлекаются гости. Если вы пройдетесь вдоль веранды, то увидите сквозь французские окна группу дам с вышиванием, затем игроков в бильярдной, еще дальше любителей музыки, слушающих зажигательные песенки из «Легкой кавалерии» Зуппе^{18}, — все они в нужный нам июньский день сосредоточены на своих занятиях, и лишь одна высокая девушка в белом стоит у порога, глядя на нью-гемпширские горы с тоскливым восхищением.

В салонах велись разговоры — кое-где весьма оживленные. Высокий джентльмен, в лице которого было нечто овечье, негромко сказал двум стоящим с ним собеседникам:

— Вон миссис Миллер играет в бридж. Если бы мне только суметь подкрасться к ней сзади с парой хороших ножниц да отхватить с полдюжины этих мышиных прядей^{19}, из них вышли бы отличные сувениры, а она выглядела бы гораздо лучше.

Его товарищей не позабавила эта фантазия. Один из них отпустил какое-то презрительное замечание на плохом испанском и окинул говорившего угрюмым взглядом, а другой и вовсе пропустил его слова мимо ушей, резко повернувшись, ибо в этот момент к их группе подошел четвертый.

— Мое почтение, мистер Вудс… и мистер Вудс… и мистер Вудс, — весело сказал новоприбывший. — Какая чудесная погода!

Три мистера Вудса — братья, чей возраст можно было оценить примерно в тридцать пять, сорок и сорок пять лет, — согласились с ним. Подошедший был смугл и коренаст, с черными волосами, пронзительными карими глазами и ястребиным лицом, а речь его текла хоть и плавно, но напористо. Его щеголеватая повадка ясно показывала, что уверенности в себе ему не занимать. Он носил фамилию Винчинтелли и был родом из Милана.

— Вам понравилась музыка, которой угощали нас сегодня миссис Сакс и мистер Хепберн? — спросил Винчинтелли.

— Я просто говорил… — начал было старший из братьев Вудс, однако запнулся.

— Просто говорили что? — спросил Винчинтелли спокойно, но жестко.

— Ничего, — сказал мистер Уоллес Вудс.

Винчинтелли огляделся по сторонам, и взор его упал на молодую женщину в дверном проеме. Невольно в нем зашевелилась досада — поза стоящей каким-то образом выдавала тот факт, что ее настроение скорее центробежно, нежели центростремительно — ее тянуло в этот июньский вечер, к этим бегущим вниз и вдаль склонам, которые подобно безграничному океану сулили уйму приключений. Он ощутил укол в сердце, поскольку его собственное настроение было прямо противоположным: благодаря ей это место стало для него устойчивым центром вселенной.

Он описал параллелограмм по комнатам, двигаясь чуть более нервно и торопливо, чем обычно, где-то кого-то приветствуя, где-то отпуская шутки и добродушные замечания, поздравил музыкантов-любителей, а затем, пройдя совсем рядом с Кей Шейфер, которая не обернулась и не взглянула на него, снова приблизился к братьям Вудс, до сих пор не тронувшимся с места.

— Вам следует больше общаться с людьми, — пожурил он их. — Нельзя так и держаться своим триумвиратом.

— Yo no quiero[2], — отозвался второй брат Вудс быстро и презрительно.

— Как вам известно, я плохо говорю по-испански, — вежливо сказал Винчинтелли. — Нам было бы гораздо удобнее объясняться друг с другом на английском.

— Yo non hablo Inglese[3], — гордо заявил мистер Вудс.

— Ничего подобного, мистер Вудс; вы прекрасно говорите по-английски. Вы родились и выросли в Америке, как и ваши братья. Мы ведь с вами это знаем, правда? — Он усмехнулся — твердо, уверенно — и вынул часы. — Уже половина третьего. Мы все должны соблюдать график. — Он энергично повернулся, и это послужило неким сигналом для находящихся в комнате, потому что все они зашевелились и стали потихоньку разбредаться, парами и поодиночке.

— Поезд отправляется! — нараспев произнес младший мистер Вудс. — Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд^{20}… остановки Пелем, Гринвич, Саут-Норуок, Норуок! — Его голос вдруг налился силой и загремел, отдаваясь от стен: — Уэст-Пойнт! Ларчмонт! НЬЮ-ХЕЙВЕН! И ДАЛЕЕ СО ВСЕМИ!

Сбоку к нему живо подскочила сестра.

— Ну-ну, мистер Вудс. — В ее тренированном голосе звучало неодобрение без раздражения. — Нам вовсе ни к чему так шуметь. Сейчас мы с вами пойдем в мастерскую, а там…

— Отправление с двенадцатого пути… — Его голос сник до жалобного, но все еще певучего, и он послушно тронулся за нею к двери. Остальные братья последовали за ним, каждый в сопровождении сестры. Туда же, вздохнув и кинув последний взгляд на природу, двинулась и мисс Шейфер. Однако девушка остановилась, когда в комнату поспешно вошел коротконогий человечек с щитообразным телом и бобровыми усами.

— Здравствуй, папа, — сказала она.

— Здравствуй, дорогая. — Он повернулся к Винчинтелли: — Зайдите сейчас ко мне.

— Да, профессор Шейфер.

— Когда ты едешь, папа? — спросила Кей.

— В четыре. — Казалось, он почти не заметил ее, и она не сделала попытки с ним попрощаться — только чуть наморщила гладкий лобик, глянув на свои часы, и вышла.

Профессор Шейфер и доктор Винчинтелли отправились в кабинет профессора в том же здании.

— Меня не будет дня три-четыре, — сказал профессор. — Вот вам несколько последних инструкций на заметку: мисс Катценбо говорит, что хочет уехать, а поскольку она у нас не на принудительном лечении, мы не в силах ее остановить — так что задержите ее под каким-нибудь предлогом, пока из Нью-Йорка не приедет ее сестра. Это очевидная параноидная шизофрения, но если они отказываются от принудительного, что мы можем поделать? — Он пожал плечами и взглянул на свой листок. — Пациент Аренс склонен к самоубийству; внимательно следите за ним и удалите из его комнаты все мелкие предметы. Здесь нужна предельная бдительность: помните мячи для гольфа, которые мы нашли при аутопсии у мистера Кейпса? Далее, я думаю, что миссис О’Брайен можно считать излечившейся и отпустить. Поговорите с ней и напишите ее семье.

— Очень хорошо, профессор, — сказал Винчинтелли, усердно строча в блокноте.

— Карстерса переселите в «Кедры». Ночью в полнолуние он мяукает и не дает никому спать. И наконец, есть еще отдельные предписания и рутинные мелочи, понятные сами по себе. — Итак, — он откинулся на спинку кресла, — полагаю, это всё. У вас остались какие-нибудь вопросы?

Винчинтелли задумчиво кивнул.

— Насчет братьев Вудс, — сказал он.

— Вас постоянно волнуют эти братья Вудс, — нетерпеливо отозвался профессор Шейфер. — В их случае не стоит ожидать ничего особенно интересного. До сих пор они неуклонно деградировали.

Винчинтелли кивнул в знак согласия.

— Сегодня я попытался отвести их на ланч, — сказал он. — Ничего не получилось. Тот, что воображает себя вокзальным диспетчером, кричал, когда уходил.

Профессор взглянул на часы.

— У меня только десять минут, — предупредил он.

— Позвольте мне вкратце вспомнить их историю, — сказал Винчинтелли. — Братья Вудс — богатые и преуспевающие биржевые маклеры; старший, Уоллес, теряет рассудок во время обвала рынка в двадцать девятом, набивает себе карманы телеграфной лентой^{21} с биржевыми котировками, и его срочно отправляют сюда. Потом он начинает воображать себя парикмахером, и у нас возникают трудности всякий раз, когда ему удается заполучить инструмент для стрижки. Был несчастный случай с париком миссис Рейнард… я уж не говорю о том, как он пытался добраться до растительности на вашем лице с маникюрными ножницами…

Профессор тревожно провел ладонью по своей бороде.

— Второй из братьев, Уолтер, занимался иностранными облигациями. Он сошел с ума после революций в Южной Америке и прибыл сюда в твердом убеждении, что умеет говорить только на испанском. Третий брат, Джон, специализировался на акциях железнодорожных компаний^{22} и сохранял разум вплоть до осени тридцать первого года, когда упал в обморок и очнулся, полагая, что его профессия — объявлять расписание поездов на вокзале Гранд-Сентрал. Есть еще и четвертый брат, Питер; он вполне нормален и продолжает управлять делами.

Профессор снова посмотрел на часы.

— Все это совершенно верно, доктор Винчинтелли, но, к сожалению, мне пора. Если вы хотели как-либо скорректировать их курс лечения, мы обсудим это, когда я вернусь.

Под довольно-таки хмурым взглядом Винчинтелли он принялся засовывать бумаги в портфель.

— Но, профессор…

— Мне представляется, что мы должны сосредоточить свое внимание на более перспективных больных, нежели братья Вудс. — И с этими словами профессор торопливо покинул кабинет.

Винчинтелли еще сидел там, с угрюмым разочарованием глядя в пространство, когда на столе зажглась маленькая красная лампочка и в комнату вошла мисс Шейфер. Доктор встал.

— Отец уехал? — спросила Кей.

— Наверно, вы еще успеете его догнать.

— Это не обязательно. Я просто хотела сообщить, что в переплетной сломался пресс.

Он посмотрел на нее с неприкрытым восхищением.

— Глядя на вас, — сказал он, — трудно поверить, что вы дипломированный врач.

— Это следует считать комплиментом? — равнодушно спросила она.

— Да, комплиментом вашей юности. Стать врачом — на свете не может быть лучшего призвания. Но стать психиатром… — в глазах его загорелся огонек экзальтации, — это значит попасть в общество равных, самураев профессии. И в один прекрасный день, когда вы увидите прекрасные башни нашего Института психиатрических исследований, вздымающиеся к небу наравне с башнями Рокфеллеровского института^{23}…

— Мне кажется, — медленно промолвила Кей Шейфер, — и эта мысль посещает меня уже не в первый раз, что вы сами находитесь на ранней стадии маниакально-депрессивного психоза^{24}. — Он уставился на нее, и она продолжала: — А еще мне кажется, что скоро и я заболею тем же, если не вырвусь отсюда. По-моему, отец должен понять, что у меня нет к этому способностей.

В двадцать три года Кей обладала стройной фигурой, изящных очертаний коей не скрывала даже весьма строгая белая униформа. Ее карие глаза энергично блестели, а серьезное лицо порой освещалось внезапными вспышками веселья. Сегодня, однако, серьезность не покинула его и тогда, когда она произнесла следующую фразу:

— Место, которое идеально подходит молодому врачу-невротику с непомерными амбициями, может совсем не подходить девушке с интересным носом.

Месяц тому назад Винчинтелли предложил ей выйти за него замуж и получил отказ, подкрепленный смехом. Интуиция подсказала ему, что сейчас еще не время повторять свое предложение, но он продолжал с тревогой вспоминать ее позу у окна — позу птицы, которая вот-вот улетит.

— Это потому, что вы еще не научились относиться к своей работе профессионально, — сказал он тоном, каким говорят с маленькими несмышлеными девочками, волнующимися по пустякам. — Если вы видите больного с тяжелым недугом, это вас угнетает — реакция, вполне естественная для профана, но совершенно неприемлемая для специалиста по нервной системе. Они всего лишь пациенты — даже их страдания совсем иного качества, нежели у нас. Это все равно что наделять ломовую лошадь восприимчивостью образованного человека.

— А мне кажется, что никакой разницы нет, — призналась Кей. — Я знаю, что отец не может переживать за каждого, кого он лечит, но из-за этого он очерствел. Я просто со всем смирением говорю, что не подхожу для этой работы.

Он подошел и стал рядом с ней, даже осторожно коснулся ее обнаженной руки чуть пониже локтя, но сразу же отдернул свою руку, словно почувствовав некое отвердение пор.

— Позвольте мне помочь вам, Кей. Если бы вы связали свою жизнь с…

Его прервал щелчок: на профессорском столе снова загорелась красная лампочка. Он нетерпеливо отодвинулся от Кей и крикнул: «Войдите!» Это оказалась секретарша профессора.

— Прибыл мистер Питер Вудс из Нью-Йорка, доктор.

— Мистер Вудс… ах да! — Винчинтелли распрямился; напряженность сошла с его лица, сменившись выражением учтивого добродушия, с каковым он и приветствовал переступившего порог мистера Вудса.

Это был высокий молодой человек с приятной внешностью и манерами. На лице его была написана озабоченность, характерная для тех, на кого давит бремя большой ответственности.

— Доктор Винчинтелли? — сказал он. — Я так понимаю, профессор Шейфер в отъезде?

— Входите, мистер Вудс, чрезвычайно рад с вами познакомиться. Сожалею, что профессора сейчас нет, но поскольку я занимаюсь в особенности вашими братьями, надеюсь, что смогу послужить удовлетворительной заменой. Фактически…

Внезапно Питер Вудс рухнул в кресло перед столом.

— Я приехал не из-за братьев, доктор Винчинтелли. Все дело во мне.

Винчинтелли вздрогнул от неожиданности и быстро обернулся к Кей.

— На этом все, мисс Шейфер, — сказал он. — Я поговорю с мистером Вудсом.

Только теперь Питер Вудс заметил, что в комнате есть кто-то другой, и, обнаружив, что его признание слышала привлекательная девушка, невольно поморщился. Тем временем Кей рассматривала его — безусловно, он был самым симпатичным мужчиной из всех, что попадались ей после окончания медицинского колледжа, однако более пристально она изучала движения его рук, игру лицевых мышц, изгиб губ в поисках того напряжения, в котором медики видят опасный симптом душевной болезни.

— Я побеседую с мистером Вудсом наедине, — повторил доктор Винчинтелли.

— Очень хорошо.

Когда она покинула комнату, Винчинтелли, придав лицу сочувственное выражение, вновь опустился в кресло профессора и сложил руки.

— Итак, мистер Вудс, я готов вас выслушать.

Молодой человек глубоко вздохнул, затем тоже откинулся на спинку кресла и сосредоточился.

— Вам, должно быть, известно, что я самый младший владелец фирмы, — начал он. — Возможно, поэтому я меньше подвержен волнениям, чем мои братья, но скажу честно, что рыночный кризис не слишком меня огорчил. В двадцать девятом году мы были так богаты… я считал, что никому не следует быть настолько богатым. Дела продолжали катиться под гору, и я здорово расстроился — но все же не так, как мои братья, и когда у них наступил срыв, у всех по очереди, я не мог этого понять. Мне казалось, что ситуация этого не оправдывает.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Винчинтелли. — Я понимаю.

— Лично меня тревожили не трудные времена, а судьба моих братьев. Целый год после того, как сломался Уолтер, я не мог прогнать из головы мысль, что в моем роду имеется предрасположенность к психическим болезням, которая не обойдет стороной и меня. Так было до прошлой недели.

Он снова перевел дух.

— В прошлую пятницу я вернулся с работы домой, в пентхаус на Восемьдесят пятой улице, где живу один. Я очень устал: работал всю предыдущую ночь и много курил. Едва я открыл дверь в эту мертвую тишину, как вдруг почувствовал, что мой час пробил: я схожу с ума.

— Расскажите об этом подробнее. — Винчинтелли подался вперед. — Во всех деталях — что именно произошло?

— Ну… я увидел… увидел…

— Да? — жадно поторопил его Винчинтелли.

— Я увидел перед глазами пятна и круги — они вращались и вращались, как солнца и луны всех цветов.

Доктор Винчинтелли вновь осел в кресле.

— Это все?

— А разве этого мало? — спросил Питер Вудс. — Раньше я никогда не видел ничего подобного.

— И никаких голосов? — требовательно поинтересовался Винчинтелли. — Никакого звона в ушах?

— Э-э… да, — признался Питер. — Слабый звон, как с похмелья.

— А головная боль? Или чувство, что вы не тот, кем себя считаете? Не было ли желания покончить с собой? Каких-нибудь жутких страхов?

— Ну… не могу сказать, что было что-нибудь такое… разве что последнее — жуткий страх, что у меня начинается безумие.

— Понятно, — сказал доктор Винчинтелли, плотно соединив пальцы. После минутной паузы он снова заговорил твердым, решительным голосом: — Мистер Вудс, то, что вы добровольно явились сюда и отдали себя в наши руки, было самым мудрым поступком, который вы совершили в своей жизни. Скажу вам откровенно: вы серьезно больны.

— Боже мой! — простонал Питер Вудс. — Неужели я стану таким же, как мои братья?

— Нет, — с ударением сказал доктор Винчинтелли, — поскольку в вашем случае мы поймаем болезнь вовремя.

Питер Вудс спрятал лицо в ладони.

По принятому в клинике обычаю пациенты, пользующиеся относительной свободой, ужинали вместе с персоналом в красиво обставленной комнате. Заняв свое место за длинным столом, Кей Шейфер обнаружила, что сидит прямо напротив мистера Питера Вудса.

Атмосфера за ужином была официальная и довольно меланхолическая. Врачи кое-как пытались поддерживать светскую беседу, но почти все пациенты, словно утомленные дневными занятиями или угнетенные своим окружением, говорили мало и либо сосредотачивались на еде, либо просто пялились в тарелку. Кей и ее коллегам полагалось по возможности развеивать это уныние.

Усевшись, она улыбнулась и сказала что-то любезное Питеру Вудсу, который взглянул на нее несколько удивленно. Спустя минуту он отпустил какое-то незначительное замечание о погоде, адресовав его своему соседу слева мистеру Хьюзу, но, не получив ответа, опустил глаза и больше не делал попыток завязать разговор. Еще через минуту мистер Хьюз внезапно заговорил сам.

— Кто последний доест суп, — сказал он, — тот поросенок.

Никто не засмеялся — никто как будто бы и не слышал его. Худая, мертвенно-бледная женщина справа от Вудса обратилась к нему:

— Вы только что приехали?

— Да.

— В поло играете? — спросила она.

— Э-э… немножко.

— Надо нам с вами поскорей поиграть — может быть, завтра.

— Гм… большое спасибо, — с удивлением сказал он.

Внезапно женщина склонилась к нему.

— Боже святый, ну и рыба!

Питер Вудс опустил взгляд на свою тарелку; на вид в рыбе не было ничего необычного.

— По-моему, она выглядит довольно аппетитно.

— Аппетитно? — Она покачала шишковатой головой. — Ну, если вы думаете, что это аппетитно, могу сказать одно: должно быть, вы сумасшедший.

Кей увидела, как он вздрогнул, снова посмотрел на рыбу, робко потыкал ее вилкой и даже понюхал украдкой, точно сомневаясь в справедливости своего суждения.

Мистер Хьюз заговорил снова.

— Последний, кто доест…

Но тут Кей решила, что дело зашло уже достаточно далеко. Она подалась вперед и обратилась к Питеру Вудсу чистым звонким голосом, заглушившим остаток заявления мистера Хьюза:

— Вы хорошо знаете Нью-Гемпшир, мистер Вудс?

— Никогда раньше здесь не был, — ответил тот.

— Здесь есть прекрасные места для прогулок, — сказала Кей. — Можно подняться в горы — оттуда открываются замечательные виды.

— Самый скучный пейзаж во всей Северной Америке, — вполголоса пробормотала любительница конного спорта.

Кей продолжала говорить, пока ее не перебил мистер Хьюз.

— Между прочим, я врач, — ни к селу ни к городу сообщил он. — Один из лучших во всей округе. — Он бросил ревнивый взгляд на доктора Винчинтелли, сидящего во главе стола. — Эх, дали бы мне покомандовать этой клиникой хотя бы неделю! По сравнению с той, что была у меня, это жалкая богадельня.

Он грустно уставился в свою тарелку.

— И что случилось? — нашел в себе силы спросить Питер Вудс. — Вы прогорели?

— Прогорел, — уныло сказал бывший врач. — Все пропало, и мне пришлось перебраться сюда.

— Мне очень жаль.

— Спасибо, — рассеянно сказал врач и добавил: — И теперь мне известно, почему все пропало.

— Почему?

— Заговор! У меня были могущественные враги. Как вы думаете, чем они воспользовались?

— Чем? — спросил Питер Вудс.

— Мышами. Напустили ко мне мышей. Они были повсюду. Да что говорить, я видел мышей даже…

Кей вновь перебила его.

— Ну хватит, доктор Хьюз, сейчас не обязательно рассказывать об этом мистеру Вудсу.

Хьюз понизил голос до шепота, но Кей все равно его слышала.

— Она меня ненавидит, — сказал он. — Не может вытерпеть, когда я говорю о мышах.

— Любите лошадей? — спросила Вудса его соседка.

— Да, люблю.

— Я всю жизнь каталась верхом, а три года назад лошадь меня сбросила. — Она помедлила. — Но я по-прежнему держу свою конюшню. Теперь их у меня всего шесть — три охотничьих, они вам понравятся. Завтра покажу.

Их беседа была прервана шумом отодвигающихся стульев. Доктор Винчинтелли поднялся, и весь стол поднялся вместе с ним. Кей вздохнула с большим облегчением. До какой-то степени она уже успела привыкнуть к пациентам с их иллюзиями и нелогичностью, но сегодня ей пришлось трудно, поскольку она будто бы смотрела на все глазами новоприбывшего. Он ей понравился — она надеялась, что судьба братьев его минует. Все это подействовало на нее весьма угнетающе и усилило ее желание бежать отсюда.

Примерно в половине десятого, когда больные разошлись по палатам и она направлялась по территории клиники к себе домой, ее окликнул доктор Винчинтелли. Она замедлила шаг, и он поравнялся с ней.

— Как вам показался Вудс? — спросил он. — Я специально посадил его напротив вас.

Кей на мгновение задумалась.

— Что ж, ничего особенного я не заметила. Он выглядел довольно усталым и довольно растерянным. Мистер Хьюз и мисс Холлидей вели себя сегодня особенно надоедливо и нелепо, а после ужина этот алкоголик, Четуинд, все спрашивал его, не хочет ли он виски со льдом.

— Наверное, рисовались перед новичком.

— В общем, это было утомительно, — сказала Кей.

Доктор с минуту помолчал.

— Этот случай гораздо серьезнее, чем кажется, — вдруг заявил он.

— Вы так думаете? — с беспокойством спросила она.

— Сегодня днем я долго с ним беседовал. У него уже возникают галлюцинации. Он пойдет к параноидной шизофрении той же дорожкой, по которой прошли его братья. Реальность начинает от него ускользать. — Его тон изменился, в нем зазвучало легкое возбуждение. — Но разве можно говорить о делах в такой вечер!

Поглощенная мыслями о горькой участи Питера Вудса, она даже не заметила, как доктор взял ее за руку, и обнаружила это лишь тогда, когда он нежно произнес ее имя. В тот же миг она резко отшатнулась.

— Кей! Я хотел вам сказать…

— Замолчите! — воскликнула она. — Даже если бы вы были мне не безразличны, а это не так, я вряд ли была бы настроена благосклонно после таких известий!

— Неужели вы не способны сделать свою работу и личную жизнь двумя изолированными…

— Я не могу стать чудовищем в считаные дни. Извините, мне хочется побыть одной.

Внезапно она бросилась вперед, оставив его позади. Глаза ее были полны слез, вызванных неизбывным трагизмом этого мира.

Мое расписание, подумала Кей следующим утром, похоже на список визитов дебютантки: сначала к учителю танцев, потом к художнику-портретисту, потом к модистке — только учитель танцев, портретист и модистка уже оставили свои профессии.

На краткое время, стоя у окна в лето, она позабыла их всех, и ее захлестнула прежняя смутная тоска по чему-то, чего она никогда не знала. Ей хотелось очутиться на яхте, плывущей в Южные моря, ехать в лимузине на бал, лететь в аэроплане на Северный полюс… Хотелось стоять в лавке, полной аляповатых и совершенно ненужных безделушек — костяных слоников, алжирских браслетов, сережек — да-да, и еще тех колец, что вдевают в нос, — и говорить: «Я возьму это… и это… и это». Хотелось выкупить косметический отдел универмага и обмениваться шутками с мужчинами, которые видели бы в ней украшение, а не квалифицированного специалиста.

Вместо этого она отправилась к мистеру Керкджону, учителю танцев. Мистер Керкджон был человек, приятный во многих отношениях; единственным его недостатком было честолюбие. Мистер Керкджон хотел поехать в Париж и пройтись от Триумфальной арки до «Кафе де ля Пэ» — мечта сама по себе вполне невинная, однако эту прогулку мистер Керкджон желал совершить абсолютно раздетым. На худой же конец, если оставить Париж в стороне, мистер Керкджон желал быть абсолютно раздетым везде, куда бы он ни попал, лишь бы рядом с ним находился кто-то еще — в противном случае ему было все равно. Кей заглядывала к нему редко и совсем не надолго, ибо стоило ему ее увидеть, как его рука сразу тянулась к галстуку.

Потом были другие посещения, тоже не слишком вдохновляющие, если не считать одного визита к девушке, успешно закончившей курс лечения. Кей не могла ей не позавидовать: она уже рассуждала о платьях, которые купит по возвращении домой, и о поездке за рубеж, намеченной на следующую осень.

— Вы ведь навестите меня, доктор? — спросила девушка. — Вы помогли мне больше, чем все остальные здешние врачи.

— Милая моя, я не смогу придумать, что говорить вашим друзьям. Я так давно обсуждаю научные темы с врачами и сюсюкаю с пациентами, что разучилась просто болтать. Напишите мне письмецо и расскажите, как нынче принято выражаться, а то я не знаю ничего, кроме «Да ну?» и «Ну да?».

Были еще несколько посещений — потом она вывела из гаража свой маленький двухместный автомобильчик и поехала в поселок за пять миль от клиники. Утро выдалось роскошное, и она пела за рулем:

Вдруг она резко нажала на тормоз: идущий по обочине стройный незнакомец поднял голову, пропуская ее, и она с изумлением узнала в нем Питера Вудса.

Она остановила машину в двадцати футах от него и, пока он ее догонял, быстро соображала. При нем нет саквояжа — очевидно, он просто ушел из клиники. Надо вернуть его обратно, но если он заупрямится, она одна ничего не сможет поделать. Дорога была пустынна — кругом никого. Что лучше: отправиться дальше, в поселок, и позвонить оттуда доктору Винчинтелли или попробовать самой уговорить беглеца? Когда он поравнялся с ней, ее сердце сильно билось в груди.

— Мое почтение, — сказал он, приподнимая шляпу.

— Мистер Вудс! Как вы здесь оказались?

— Я оттуда ушел, — с улыбкой сознался он. — Не мог больше выдержать.

— Даже не повидавшись с доктором Винчинтелли? Простите, но такие решения все же не стоит принимать без него. Знаете, мистер Вудс, это не слишком справедливо по отношению к клинике. Садитесь-ка в машину, я развернусь, мы поедем и поговорим с ним.

Он покачал головой:

— Мне не по душе доктор Винчинтелли, да и клиника, честно говоря, тоже. По-моему, обстановка там не слишком умиротворяющая.

— И тем не менее, мистер Вудс, нельзя же просто взять и отправиться по дороге неведомо куда.

Он бросил на нее взгляд, который показался ей странным.

— Но вы-то взяли и отправились по дороге неведомо куда.

— Это совсем другое дело, — отрезала Кей.

— Не понимаю почему. Вплоть до четырех часов вчерашнего дня я отвечал за свои действия — да, я добровольно приехал сюда лечиться, но если бы остался еще на несколько часов, то уже ни за что не мог бы отвечать.

Она внимательно посмотрела на него. Похоже, он был настроен вполне добродушно, однако, помня, что сказал ей вчера доктор Винчинтелли, она не выключала мотор и не снимала ноги с педали газа.

— А кроме того, — добавил он, улыбаясь, — вы не сказали мне, что вы здесь делаете.

Вот она, дьявольская отметина — иррациональное замечание!

— Мы с вами в разном положении, мистер Вудс, — твердо сказала она. — Я не больна. Разве кто-нибудь говорил вам обо мне другое?

— Мне никто ничего о вас не говорил. — Он вновь улыбнулся. — Согласен, вы не выглядите больной, но, по-моему, люди с психическими расстройствами всегда утверждают, что они абсолютно здоровы. Я же знаю, что пока еще нахожусь в здравом уме… и все-таки…

— Мистер Вудс, — перебила его Кей, — потом вы пожалеете о своем поступке. Почему бы вам не остаться хотя бы до понедельника, когда вернется мой… профессор Шейфер? Отдых еще никому не вредил…

— Отдых! — Он иронически усмехнулся.

— …и вам он тоже, скорее всего, пойдет на пользу. Вы сейчас не в том состоянии, чтобы путешествовать.

— Я поеду на автомобиле. Мой шофер все еще ждет указаний в поселке.

— Вы не в том состоянии, чтобы путешествовать на автомобиле.

И снова странный взгляд, странный ответ.

— Тогда почему вы в состоянии путешествовать на автомобиле?

На сей раз она не стала ему перечить, но ей горько было наблюдать это черное пятно — пятно, которое зачастую расплывается, пока не затмит собой весь разум. Однако сейчас этот человек почему-то не внушал ей страха.

— Вас можно вылечить, мистер Вудс, и вас можно вылечить здесь. Наша практика основана на самых передовых европейских методах. — Она поймала себя на том, что цитирует рекламную брошюру их заведения. — И вы с этим согласны, иначе не прислали бы сюда ваших братьев. Если наша клиника окажется для вас неподходящей, профессор Шейфер первым посоветует вам обратиться в другое место.

— Тогда будет уже поздно.

— Ничего подобного. Я уверена, что вас можно спасти.

— А вас спасли?

Она постаралась, чтобы ее голос звучал более мягко и убедительно.

— Мистер Вудс, сделайте мне одолжение, сядьте в машину.

— Ох-хо, — вздохнул он, размышляя. — Если я послушаюсь, то исключительно ради того, чтобы иметь удовольствие посидеть рядом с вами. Думаю, ваше милое лицо было единственным, что помогло мне сохранить рассудок за столом вчера вечером.

Она с раздражением призналась самой себе, что этот комплимент ей приятен.

— Залезайте. Поедем назад, и я отведу вас в столярную мастерскую.

— На кой мне сдалась столярная мастерская?

— Это называется эрготерапия^{26}. Мы считаем, что больные должны чем-то заниматься.

— А доктор Винчинтелли велел мне отдыхать… это было все равно что предложить вырасти на три дюйма.

— Он имел в виду — временно. Потом вам предложат занятие… какое-нибудь ремесло на ваш вкус.

— А у вас какое? Водить машину?

— Садитесь, мистер Вудс.

— Если я сяду, это будет моим первым безумным поступком за всю жизнь.

Наверное, его отсутствие уже обнаружили и отправили кого-нибудь в погоню, подумала она. У них нет законного права удерживать его силой, если он не представляет собой опасности для общества, но доктор Винчинтелли непременно постарается найти его, чтобы переубедить.

Внезапно Питер Вудс махнул рукой, как бы говоря «ладно, была не была», и залез в машину.

— Вы симпатичнее Винчинтелли, — сказал он, — и выглядите гораздо более здравомыслящей, чем все остальные, кого я встречал.

— Спасибо. — Едва она тронулась с места, как на вершину соседнего холма вынырнул и тут же пропал автомобиль, принадлежащий клинике, — наконец-то Винчинтелли! Повинуясь невольному побуждению, которое она не могла себе объяснить, Кей свернула на боковую дорогу, ведущую к лечебнице кружным путем.

— Вы замужем? — вдруг спросил Вудс.

— Нет.

— Почему не выходите? Возможно, это решило бы все ваши проблемы.

— Возможно… но за кого?

— Подождите, пока я поправлюсь, и выходите за меня.

Она серьезно посмотрела на него.

— Вы предлагаете это каждой девушке при первом же знакомстве?

— Я еще никому этого не предлагал. Да и сейчас вряд ли предложил бы, если бы не мое состояние, — признался он. — Я в тревоге, переходящей в отчаяние. Но когда вы появились там, на дороге… такая славная, чистая и разумная, я просто не мог поверить… — Он оборвал сам себя. — Полагаю, это благодаря вашей белой форме вы кажетесь кем-то вроде медсестры или нянечки… кем-то надежным, внушающим доверие.

Кей охватила досада.

— За кого я точно никогда не выйду — так это за человека, которому нужна нянька. Меня может привлечь только предложение от кого-нибудь более сильного, чем я.

— Погодите, дайте мне выздороветь, — мрачно сказал он. — Я не слабый — просто невозможно бороться, если знаешь, что с тобой не все в порядке.

В этот миг — поскольку его собственные слова напомнили ему о том, что он сумел ненадолго забыть, — по лицу его проскользнуло выражение такой муки, что ее захлестнула волна пронзительной жалости. Если бы не его недуг, она легко могла бы представить этого человека в роли своего жениха. В физическом смысле он казался ей весьма привлекательным. Но она вспомнила о его братьях и, когда они подъехали к воротам клиники, снова превратилась в суровую и невозмутимую профессионалку.

— Сейчас мы вряд ли найдем здесь доктора Винчинтелли, — сказала она. — Давайте пока прогуляемся по мастерским. Я уверена, что это поднимет вам настроение.

— Ладно, — покорно согласился он. — Только не ждите, что я запрыгаю от восторга.

Он признал, что само заведение выглядит живописно — оно было похоже на гольф-клуб с центральным корпусом и несколькими бунгало вокруг. «Буки» и «Кедры», домики для безнадежных пациентов, прятались за узкой рощицей. Мастерских было три: столярка, где кипела жизнь, переплетная и коттедж для ткачества, бисероплетения и выделки медных украшений. Больные выглядели невеселыми и работали медленно, однако солнце, бьющее в окна, и яркие разноцветные материалы, с которыми они возились, создавали иллюзию общего благополучия. Глядя на все это, Питер Вудс отпустил одно из своих немотивированных замечаний:

— Почему они не в белом, как вы?

Пока они продолжали обход, к главному входу подкатил автомобиль доктора Винчинтелли. Он был хмур и словно куда-то спешил; когда его блуждающий взгляд упал на них, он вздрогнул и замер на месте. Потом двинулся к ним, и Кей увидела, что он рассержен.

— Простите, но это явное нарушение правил, — сказал он ей.

— Что именно? — холодно спросила она.

— По-моему, я ясно дал понять мистеру Вудсу, — он бегло улыбнулся Питеру, — что пока ему следует оставаться в одиночестве.

— Это я виноват, — сказал Вудс. — Мне стало ужасно тоскливо. А дорога манит… и всякое такое.

— В вашем состоянии нельзя так себя вести. Вы должны подчиняться нашим указаниям, мой дорогой сэр, иначе я не могу отвечать за последствия.

— Хорошо, — устало сказал Питер. — Попробую слушаться вас еще двадцать четыре часа. Мне сразу же отправляться в камеру?

— Я пойду с вами. Немного изменю вашу схему лечения.

Питер поглядел на Кей и улыбнулся.

— Спасибо за приятную экскурсию, — сказал он. — Если я останусь, научите меня вышивать бисером или еще что-нибудь придумаем, ладно?

— Договорились, — весело ответила Кей.

Но когда она смотрела, как он, обаятельный мужчина в самом расцвете лет, шагает по залитому солнцем двору рядом с доктором Винчинтелли, на сердце у нее было тяжело.

После ланча Винчинтелли подошел к Кей. Он был все еще сердит, и только положение, которое она здесь занимала, мешало ему дать волю своему гневу.

— Мне кажется, вы не слишком хорошо представляете себе состояние мистера Вудса, — начал он. — Я ведь говорил вам, что распознал явные параноидные симптомы. В настоящее время я хотел бы наблюдать его в полной изоляции.

— Вы мне этого не говорили, — ответила она. — Я нашла мистера Вудса на дороге и просто знакомила его с принятым у нас распорядком.

— Этот распорядок оказался неэффективным для его братьев, — резко сказал он. — У меня есть другие идеи.

Против этого ей нечего было возразить. Идей у него действительно хватало — несколько его учебников по диагнозу и прогнозу считались классикой и были переведены на многие языки. Ее отец не сомневался в его компетентности, но Кей питала к нему антипатию и всякий раз, когда он к ней приближался, с трудом скрывала отвращение.

Если не считать ежедневного обхода, который Кей Шейфер совершала по очереди с двумя другими врачами, ей редко приходилось бывать в тех более печальных корпусах, где человеческий разум угас окончательно, оставив по себе лишь пустую оболочку^{27}. Но через два дня настал ее черед, и она отправилась в «Кедры», чтобы увидеть и услышать отчеты о горьких и безнадежных случаях. Приблизившись к двери, где недавно жила одна известная ей пациентка, она вынула ключ, но заведующий корпусом покачал головой.

— Этот больной изолирован, доктор Шейфер. К нему не велено никого пускать.

— Что за больной?

— Мистер Питер Вудс.

— Что? — Ей было непонятно, зачем его поместили сюда. — Откройте-ка дверь.

— Это будет нарушение приказа.

— Ничего страшного, — твердо сказала она. — На врачей приказы доктора Винчинтелли не распространяются.

Ее спутник неохотно открыл дверь и первым шагнул внутрь, словно защищая ее от возможного нападения. Когда они вошли, с низкой койки, единственного предмета мебели на всю комнату, вскочил пациент. Его лицо было так искажено яростью, что она еле узнала в нем славного молодого человека, с которым беседовала два дня назад.

— Ага, это вы! — закричал он. — Так вот зачем вы притащили меня обратно! Вы кто — подсадная утка? Что ж, меня таки довели до безумия, черт побери, теперь я и вправду буйнопомешанный — если я когда-нибудь доберусь до этого Винчинтелли, то придушу его собственными…

— Вам лучше уйти, — сказал заведующий.

— Уходите! — воскликнул Питер Вудс. — Вон! Сейчас же!

Это было ужасно — как ни призывала Кей на помощь свою профессиональную выучку, в этом случае ей не удавалось отрешиться от субъективного фактора. Симпатия, возникшая между нею и этим человеком, не исчезла и не обезличилась даже после того, как она увидела, во что он превратился. Огромным усилием воли она вернула себе самообладание.

— Послушайте меня, мистер Вудс. — Ей приходилось напрягаться, чтобы голос у нее не дрогнул. — Давайте поговорим спокойно. Я хочу знать, что довело вас до такого состояния.

Он дико расхохотался.

— Ах вот оно что! Ну так вы этого не узнаете. Я лучше поговорю с кем-нибудь нормальным. Это в их стиле, послать сюда вас — наверно, они думают, что я стану говорить с вами, потому что вы сумасшедшая. Передайте этому мерзавцу Винчинтелли, чтобы он пришел сюда, и я переломаю ему все кости…

Казалось, вид появившегося в комнате санитара разъярил его еще больше, но тот был достаточно опытен и, едва Питер Вудс двинулся с места, отступил назад, вытолкнув Кей за дверь, которую тут же поспешно захлопнул.

В коридоре стоял доктор Винчинтелли.

— Надеюсь, теперь вы удовлетворены, мисс Шейфер, — холодно сказал он. — И поскольку руководство здесь доверено мне, я буду настаивать на том, чтобы мои распоряжения выполнялись.

На глазах у нее выступили слезы — не от обиды на Винчинтелли, которого она едва заметила, а от жалости к несчастному мученику за тяжелой дверью.

— Я получил телеграмму от вашего отца, — продолжал Винчинтелли. — Он хочет, чтобы вы немедленно присоединились к нему в Нью-Йорке. Нужно привезти сюда новую пациентку.

— Очень хорошо, — безжизненным голосом сказала Кей.

Она чувствовала себя предательницей: она видела, как Питер Вудс спокойно шел по дороге, ведущей к свободе, видела, как он добровольно сел к ней в машину и вернулся сюда, к этому ужасу. Как ни благоговела Кей перед своим отцом, по пути на станцию она решила попросить его убедиться в правильности лечения, назначенного доктором Винчинтелли. В те полгода, что она проработала в клинике интерном, Кей всегда безошибочно распознавала психическую болезнь по какому-либо из сотни ее мелких симптомов; возможно, в данном случае девушка опиралась на свои подсознательные ощущения, но она жила в этой атмосфере с самого детства. Внутренний голос говорил ей, что с этим больным что-то не так. До сегодняшнего дня ей казалось, что он быстро пойдет на поправку. С огорчением сознавая, что из-за недостатка опыта она еще не может полностью доверять собственным суждениям, Кей все же решила резюмировать то, что видела.

1. Против Питера: трое его братьев потеряли рассудок.

2. За Питера: он приехал в клинику по своей инициативе.

3. За Питера: он рассуждал логично и вел себя покладисто, даже будучи расстроенным.

4. Против Питера: он делал странные и немотивированные замечания.

Какие именно замечания? Она повторила их в памяти. Похоже, он принимал нормальных людей за сумасшедших — к примеру, считал сумасшедшей ее. Об этом можно было судить по нескольким признакам: он никогда не называл ее «доктор», а, наоборот, говорил с ней как с пациенткой. Сегодня обозвал ее подсадной уткой, намекая на то, что она хотела подмазаться к администрации, уговорив его вернуться в лечебницу. И наконец, был странный вопрос в мастерской: почему все пациенты не одеты в белое, как она.

Автомобиль остановился у станции, и, словно скрежет тормозов разбудил дремлющего в глубине ее души эльфа интуиции, она вдруг резко выпрямилась.

— Неужели? — спросила она вслух, и потом: — Господи боже!

Это было невероятно, невероятно — однако она вспомнила эпизод в кабинете доктора Винчинтелли прямо перед появлением Питера Вудса, а затем к ней в память толпой ринулись другие эпизоды, свидетельницей которых она была в последние месяцы. Отчаянно, чуть ли не истерически она крикнула шоферу:

— Все отменяется! Я кое-что забыла. Разворачивайтесь и поезжайте назад как можно быстрее!

Она опасалась поставить себя в глупое положение — она даже не была уверена, что ее действия вполне рациональны, но знала, что должна вернуться.

Спустя двадцать минут она тихо вошла в «Кедры» и направилась прямиком в комнату Питера. Бесшумно открыла дверь своим универсальным ключом. Комната была пуста.

Она отыскала дежурного врача.

— Доктор Винчинтелли прописал ему гидротерапию^{28}, — сказал тот. — На восемь часов кряду.

— Пациент воспринял это спокойно?

— Я бы не сказал, доктор Шейфер. Он был весьма недоволен. Нам пришлось действовать втроем.

Кей знала, о чем идет речь. Питера Вудса, банкира, засунули в нечто вроде гамака на прочных застежках и опустили в теплую ванну. Считалось, что это средство хорошо помогает больным с высокой степенью нервного возбуждения.

— Понятно, — сказала она. Затем отправилась как будто бы к выходу, но на самом деле свернула в другой коридор. В конце этого коридора ей снова помог универсальный ключ, и она очутилась в обитой пробкой комнате с единственной ванной посередине — там покоилась надежно обездвиженная фигура Питера Вудса.

Он улыбался, даже смеялся — весело, неудержимо, и на один ужасный миг ей почудилось, что это смех безумца.

— Похоже, сегодня у вас настроение получше, — отважилась заметить она.

— Не могу ничего с собой поделать. Все это до того нелепо… Я подумал, что сказали бы мои подчиненные, если бы увидели меня сейчас. Все это так фантастично, прямо как испанская инквизиция, что остается только смеяться. — Улыбка постепенно сходила с его лица, и в глазах разгорался гнев. — Но вы не сомневайтесь — этот тип у меня за все заплатит!

— Постойте, пожалуйста, — торопливо сказала она. — Мне нужно, чтобы вы минутку послушали меня спокойно. Сможете?

— А вы боитесь, что я встану и уйду?

— Говорил вам когда-нибудь доктор Винчинтелли, как одеваются наши пациенты?

— Ну да, — озадаченно сказал Питер. — Он говорил, что вы все ходите в белом, чтобы не забывать, что ваша лучшая медпомощь — это вы сами.

— А врачи и сестры?

— У них обычная одежда — так пациенты не будут все время вспоминать, что они в больнице. К чему вы клоните?

Все его прежние нелогичные реплики получили объяснение: он принимал врачей и медсестер за пациентов, а пациентов — за персонал. Она увидела, как он вздрогнул в своем мокром саване.

— Разве это не правда? — тревожно спросил он. — Что вообще правда в этом сумасшедшем доме? Все врачи ненормальные, а пациенты здоровые? Или…

— По-моему, — задумчиво сказала Кей, — один из врачей действительно сошел с ума.

— А как насчет меня? Я-то здоров?

Не успела она ответить, как за ее спиной послышался шум — на пороге стоял доктор Винчинтелли.

— Мисс Шейфер. — Его голос был тихим и напряженным. Взгляд застыл на ней. — Мисс Шейфер, прошу вас подойти ко мне.

Он медленно отступил, и она двинулась за ним. У него были способности к гипнозу^{29}, и иногда он пользовался этим при лечении; теперь она заметила, что он пустил их в ход. Ее воля слегка затуманилась, она вышла за ним в коридор и он закрыл дверь, не обращая внимания на свирепый рев Питера Вудса. Потом схватил ее за локти.

— Слушайте меня, идиотка, — прошипел он. — Я не сумасшедший. Я знаю, что делаю. Это вы ненормальная, потому что мешаете создать то, что станет памятником вашему отцу и благом для всего человечества. Слушайте. — Он легонько встряхнул ее. — Месяц назад три сумасшедших брата Вудс добровольно пришли к вашему отцу и сказали, что хотят завещать ему на исследовательскую работу все свои деньги.

— И он конечно же отказался! — негодующе воскликнула Кей.

— Зато теперь все изменилось! — с ликованием заявил он. — Это четвертый из них — других братьев нет, наследников тоже. Никто не пострадает — мы получим свой институт и воздвигнем памятник, который навеки прославит наши имена!

— Но этот человек здоров! — вскричала Кей. — Он так же нормален, как я!

— Ошибаетесь. Я вижу признаки, которых не видите вы. Он сойдет с ума, как и остальные, — через неделю, через три дня, может быть, раньше, чем ваш отец вернется…

— Вы дьявол! — воскликнула она. — Безумец! Вы бредите…

Вдруг их прервали — зазвенели звонки, захлопали двери, в коридоре замелькали взволнованные санитары.

— В чем дело?

— Три брата Вудс — они исчезли!

— Не может быть! — вскричал Винчинтелли.

— Выпилили окна напильниками из столярной мастерской!

На лбу Винчинтелли вспухли вены, толстые, как черви.

— Бегите за ними! — разъяренно завопил он. — Они должны быть где-то на территории. Включите тревогу в главном здании…

Он совсем забыл про Кей — все еще выкрикивая приказы, он бросился бежать по коридору и дальше, в ночь.

Когда коридор опустел, Кей открыла дверь ванной и быстро расстегнула ремни на Питере Вудсе.

— Вылезайте и одевайтесь, — скомандовала она. — Мы уезжаем… я вывезу вас на своей машине.

— Но мою одежду где-то спрятали.

— Я раздобуду вам одеяло, — сказала она, затем помедлила. — Нет, это не годится: сегодня полицейские будут проверять дороги и подумают, что мы оба психи.

Несколько мгновений они растерянно молчали. Снаружи доносились крики — это беглецов искали по кустам.

— Есть! — воскликнула она. — Ждите, я сейчас!

И опрометью кинулась прямиком к мистеру Керкджону, чья комната была неподалеку. Распахнув дверь, она увидела его — надушенный и безупречно одетый, он причесывался перед зеркалом.

— Мистер Керкджон! — задыхаясь, выпалила Кей. — Раздевайтесь!

— Что? — Когда он понял, по его лицу стала медленно расплываться радостная улыбка.

— Снимайте с себя все и кидайте мне.

— С удовольствием, дорогая, — отозвался он.

Пиджак, жилет, галстук, брюки, туфли, носки — она поймала все это и собрала в одну груду.

— Милая леди, — его рука легла на верхнюю пуговицу комбинезона, который он носил в качестве исподнего, — это счастливейший день моей жизни!

Тихо вскрикнув, Кей захлопнула за собой дверь.

Полчаса спустя, выжав акселератор до предела, они еще неслись по дорогам Нью-Гемпшира сквозь летнюю ночь. Светила луна, и вокруг них раскинулся огромный свободный мир. Питер Вудс глубоко вздохнул.

— Так когда же вы все-таки поняли, что я в здравом уме? — поинтересовался он.

— Не знаю. — Она с притворной скромностью поглядела на звезды. — Наверное, тогда, когда вы предложили мне выйти за вас замуж. Ни одна девушка не поверит, что мужчина, который сделал ей предложение, абсолютно сумасшедший.

— Но вы готовы проявить большую разумность, чем я?

— Нет… милый. — Она поспешно выговорила это слово, которого раньше никогда не произносила. — Я в тисках самого опасного безумия на свете.

— Если уж речь зашла о тисках, — сказал он, — когда доедем до тех деревьев, почему бы нам не остановить машину?

Троих старших братьев Вудс так и не нашли. Однако несколько месяцев назад моих ушей достигли неподтвержденные слухи о том, что голос, раздающийся из динамиков на одной из железнодорожных станций Нью-Йорка, заставляет биржевиков с Уоллстрит вздрагивать и бормотать: «Постойте-ка, где же я его слышал?» Второй брат, Уоллес, по всей видимости, бежал в Южную Америку, где его все хорошо понимают. Что же до самой этой истории, мне поведал ее старший парикмахер магазина «Эликсир»^{30} в Скрантоне, Калифорния. Проверьте сами, если хотите, — я имею в виду мужчину высокого роста с несколько овечьим лицом, который держится так, словно знавал лучшие времена.

В центре рассказа «Ну, и что вы сделаете?» молодой врач Билл Харди, «непочтительный», мягко говоря, и с ипохондриками, и с действительно больными. Этой тривиальной романтической истории придает странный, фантастический и чисто киношный характер сочетание медицины, бесшабашности и гангстерской виньетки в финале.

Фицджеральд послал рассказ Гарольду Оберу в августе 1933 года. «Сатердей ивнинг пост», первый публикатор рассказов Фицджеральда на протяжении многих лет, счел его «неудовлетворительным», а «Космополитен» — «легковесным». Редакторам обоих журналов характер мальчика, автора заглавной фразы и любимого персонажа самого Обера, показался неубедительным.

Летом 1936 года Обер предложил переделать рассказ и снова отправить издателям, но Фицджеральд ответил, что «почти не помнит сюжета», и вместо этого послал ему только что законченный «Спасибо за огонек». Сохранившийся машинописный экземпляр «Ну, и что вы сделаете?» принадлежит Попечителям наследственного имущества Фицджеральда.

Девушка слонялась под розовым небом в ожидании какого-нибудь события. Особенно мечтательной ее не назвать, но сегодня она пребывала в рассеянности: новыми были особенные сумерки — совсем новыми после лет, прожитых под дальним небом, странными — очертания деревьев, странными — маленькие насекомые, непривычные вечерние крики странных маленьких зверьков.

…Это лягушки, подумала она, — а, нет, это grillons… как они по-нашему?.. это сверчки у пруда.

…Это ласточка или летучая мышь, думала она; потом опять о непохожих деревьях… и снова о любви и других таких практических вопросах. И снова — о непохожих деревьях и тенях, небе и звуках — таких как автомобильные гудки и собачий лай где-то у Филадельфийского шоссе^{31}…

Собака облаивала мужчину и, в конце концов, обнюхала; ничего враждебного или располагающего не учуяв, она отвернула нос и захотела поиграть. Мужчине предстояло встретиться с девушкой, но этого он еще не знал. Он продолжал стоять посреди грунтовой дороги и пытался сбить замок на модели 1927 года^{32}, вцепившийся в запасное колесо.

— Отойди, животное! — молвил он и, непроизвольно бурча, вернулся к замку, умному изделию из стали, туго поддававшейся его неубедительному зубилу.

Он не был вором, он был врач, и это была его машина, она пробегала уже немало месяцев, и «резина на ней», как выразился продавец, вытерпела больше ожидаемого. Свернув с шоссе на грунтовку, водитель обнаружил, что время все же взяло свое, и машина плохо слушается руля. Он это почувствовал, еще когда выехал из больницы.

«Старик мог сам бы съездить на своем седане, — ворчал он. — Обленился. В других профессиях его бы отправили на покой. А у нас с такими носятся».

Услышав это брюзжание, заинтересованный слушатель решил бы, что доктор Билл Харди принадлежит к новейшему, самому непочтительному поколению. Роста не то чтобы высокого и стандартной клепки, примерно как этот замок 1927 года, он был поглощен сейчас, одновременно с ремонтом, мыслями о том, что его начальник, именитый доктор К. Г. Л. Хайнс обременил его неприятнейшим заданием: посетить, утешить и обиходить хроническую ипохондричку определенного возраста — и как раз в такой вечер, когда у него намечалось собственное важное дело.

Он был хороший врач и не путал долг с удовольствиями, но в этом случае граница между ними пролегала особенно четко: в южном пригороде находилась дама, которую надо было посетить, утешить или, по крайней мере, тактично от нее отделаться — а здесь, в конце дорожки, в особняке, дама, которая, ни в чем не нуждаясь, думала, что нуждается, но дважды в месяц отсылала в закрома доктора К. Г. Л. Хайнса двадцать пять долларов за уверения, что у нее не останавливается сердце и нет ни проказы, ни того, что она именовала «бубонной болезнью». Обычно уверял доктор Хайнс. Но сегодня он только повернулся к телефону и вяло сообщил:

— Слушай, Билл, я сейчас одеваюсь на одно мероприятие, мы с женой предвкушали его сто лет. Поезжай, посмотри, чем там помочь этой чертовой… словом, миссис Брикстер.

Билл нацелил зубило и гонг — это странное орудие он нашел под сиденьем и называл про себя гонгом, потому что оно издавало звон, — и уныло ударил. К его удивлению, замок отскочил. Вдохновленный этим техническим или археологическим успехом, он через десять минут уже смог подъехать к дому пациентки. Билл заглушил мотор, вылез из машины и предстал перед девушкой.

Именно предстал: она наблюдала за его появлением удивленно и с легкой надеждой. Ей было восемнадцать лет, кожа такая, какую итальянские художники^{33} времен упадка писали у ангелов в углах картины, а в серых глазах светится желание всего, что только есть в этом мире.

— Здравствуйте… я доктор Харди, ассистент доктора Хайнса. Миссис Брикстер звонила…

— Да, здравствуйте. Я мисс Мэйсон, дочь миссис Брикстер.

Красные сумерки почти погасли, но она захватила последний их лоскуток.

— Мамы нет, но могу ли я чем-нибудь вам помочь?

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — поправил он.

Она слегка улыбнулась.

— Не уверена, что настолько хорошо вас знаю, чтобы решить это за вас.

— Я имею в виду сегодня — могу ли я помочь сегодня?

— Не могу сказать вам, доктор Хайнс…

— Нет. Я доктор Харди, ассистент доктора Хайнса.

— …извините, доктор Харди. Мы можем предложить чашку кофе на кухне и мелочь, какая найдется в доме.

Билл решил, что эта последняя фраза не укладывается в аристотелеву логику. Он подумал и начал сначала:

— Мисс Мэйсон, мне позвонили из этого дома, чтобы оказать помощь вашей маме. Если ее увезли…

— Ее увез папа.

— А… извините… что случилось?

— Она узнала, что чикагская оперная труппа дает «Луизу»^{34}.

— А, понимаю, — согласился Билл. На самом деле понимал не очень, его отвлекало это лицо в густеющих сумерках. — То есть она не переносит «Луизу»… понимаю, моя тетя тоже не могла…

— Это становится все печальней и печальней, доктор Хайнс…

— Нет, Харди, ассистент доктора Хайнса.

— …извините, доктор Харди. Но когда в картине появляются тети, не очень понятно, о чем мы все-таки говорим. Мама уехала на «Луизу», а не от нее. Но она отправилась довольно внезапно, папа нес запонки в руке. Я только что приехала домой, несколько лет здесь не была, только что познакомилась с новым папой и пытаюсь привыкнуть. Если кто-то в доме болен, я не знаю — кто. Мама ничего мне не говорила.

— Так ваша мама не больна? Она не звонила доктору Хайнсу? Это все ошибка?

— Она не выглядела больной, когда отправлялась в оперу.

— Ну, тогда… тогда, может быть, на этом закончим. — Он посмотрел на мисс Мэйсон еще раз и решил не заканчивать. — Может быть, лучше проверим? Я вам дам телефон коммутатора, и они скажут, был ли там вызов. Мне даже кофе и мелочи не надо — я подожду в машине.

— Хорошо. Да, лучше прояснить ситуацию.

Через несколько минут она появилась на веранде с конвертом в руке.

— Извините, доктор Хайнс, вы оказались правы. Мама звонила врачу.

— Меня зовут Харди.

— Ну, не будем об этом опять — она вызывала того из вас, которого вызывала. Простите, я покажусь невежливой, но почем мне знать, вы можете оказаться рэкетиром.

Он удержал смех при себе и сказал:

— Итак, мы там же, с чего начали — если только ваша мама не ожидает меня в антракте оперы.

Она протянула ему конверт.

— Я нашла его на столике в передней, когда возвращалась к вам, — адресовано доктору… — Тут она вовремя запнулась и, когда он поднес записку к фаре, поскольку уже стемнело, мягко закончила: — Надеюсь, теперь все прояснится.

Билл переключил свет с ближнего на дальний и при ярком свете перечел письмо: то же самое — мальчик украл блугу, женщина хочет, чтобы доктор что-то сделал в связи с этим. Смутное представление о том, с какими проблемами вынужден сталкиваться доктор Хайнс, а вслед за ним теперь и он сам, впервые вызвало на лбу у Билла смутный сочувственный пот. Он резко повернулся к девушке:

— Когда вы заметили пропажу бруги?

— Какой бруги?

Мимо.

— Брунги?

Она отодвинулась, вежливо, но ощутимо, и Билл, чтобы оправдаться, объяснил подробно:

— Так. Ваш брат, по-видимому, взял что-то, что ему не принадлежит. Ваши родители хотят знать, зачем и с какой целью. Можете разобрать это слово?

Их головы почти соприкоснулись в луче фары, его бойкие светлые бачки легонько царапнули ей щеку, и золотистый шелк ее волос заслонил ему уголок глаза — вернее, весь глаз целиком.

— Не могу вам помочь, — сказала она, помедлив.

— Чувствую, что должен разобраться.

— Хорошо, — согласилась она. — Свет у него еще горит.

Она провела его по холлу, украшенному останками убитой дичи.

— Поговорите с ним здесь? — задержавшись перед лестницей. — Или у него в будуаре?

— Давайте поднимемся, — предложил Билл; он смутно надеялся, что бруга будет торжественно выхвачена из-под подушки и дело разрешится нотацией, извлеченной из ранца с заготовками.

Очаровательная стала подниматься по лестнице, указывая дорогу, как маяк, который позже, на веранде, возможно, прогонит сумрак из души молодого доктора… — или что-нибудь в этом роде.

Надежда разрешить загадку как будто начала оправдываться, но когда они ступили в предположительно освещенную комнату, их встретила полная темнота. Мисс Мэйсон щелкнула выключателем, и Билл увидел мальчика тринадцати лет в пижамной куртке поверх нательного комбинезона, на постели демонстративно не первой свежести и на книге, смущенно шмыгнувшей под подушку.

Видимо, это и есть иглу, подумал он. В его сознании искомый предмет обрел арктическую форму. Под враждебным взглядом мальчика он запустил руку под подушку и извлек бледно-голубой томик, по дороге прочтя заглавие: БЫВШИЙ БЕЛЫЙ РАБОВЛАДЕЛЕЦ и с трогательной скромностью обозначенное имя автора: ТОТ, КТО ТАКИМ И ОСТАЛСЯ^{35}.

Билл отложил книгу спокойно, как если бы она заинтересовала его не больше, чем, например, «Мои сорок лет в фонтанах Тиволи^{36}», и сказал:

— Ну-с, молодой человек, как наши дела?

Но молодой человек давно презрел подобное словоблудие. Он с неприязнью посмотрел на Билла, потом на сестру, потом опять на Билла и молча послал их, как прежде выражались, к шутам.

Доктор, однако, был не либерального десятка, он крепко взял мальчика за плечо, уложил на постель и сообщил:

— Если хочешь играть в эти игры, убедишься, что я сильнее.

Мальчик без сопротивления лег, посмотрел на него снизу тухлым взглядом и ответил:

— Ну, и что вы сделаете?

Это был вопрос. В некоторых вопросах Билл хорошо разбирался, но сейчас что-то подсказывало ему, что этот вопрос не из тех. Он взглянул на девушку, но в блестящих глазах прочел только то, что читается в них из века в век: «В мире командуют мужчины, пусть мне скажут, куда меня ведут, а я уж или соглашусь, или нет». Билл сел около кровати и вступил в беседу, подпорченную паузами, запинками и долгими остановками, которые непременно были бы зафиксированы добросовестной стенографисткой в суде.

— Что ты любишь?

— Я?

Мальчик молча оглядел доктора.

— Что ты любишь? — повторил доктор.

— Книги люблю, — без убежденности ответил мальчик.

— И я люблю книги.

— Если не возражаете, — сказала девушка, видя, что разговор принимает спокойный отеческий характер, — я должна там кое-чем заняться.

Билл почувствовал, что дверь за ней закрылась весьма поспешно. Он пожалел, что не уехал сразу, как только выяснилось, что миссис Брикстер нет дома: он не был психиатром и не был моралистом — он считал себя ученым. Он полагал, что разобраться с больной женщиной в неотложном случае мог бы вполне уверенно; но при взгляде на этого пациента его голову как петушиный гребень оседлало какое-то забытое отвращение к тринадцатилетним мальчикам, и он озлобленно подумал: да я им и не детектив.

Но удержал свой гнев в себе и сиропным голосом поинтересовался у мальчика:

— Во что ты любишь играть?

— Да ладно.

— Нет, все-таки?

— В гангстеров, во что еще?

— О, это интересно.

Ну, Бриллиантовый Дик^{37}, подумал Билл, но что-то побудило его спросить:

— А любишь, чтобы кто побеждал — гангстеры или полицейские?

Мальчик посмотрел на него с презрением:

— Гангстеры, конечно. Дурацкий вопрос.

— Ну-ка, перестань грубить.

— И что вы сделаете?

— Я тебе…

Биллу вспомнилась другая детская мечта: тут он сейчас в роли пирата.

— Какие ты читаешь книжки? — спросил он с внимательным видом, словно выслушивал мальчика стетоскопом.

— Да не знаю.

— А фильмы смотришь? — Мальчик заметно посветлел лицом, словно ему открылся выход из тупика. — Гангстерские фильмы?

— Мне не очень-то позволяют. — Но в голосе слышалось самодовольство, и прозвучало это неубедительно. — Нам и другим богатым мальчикам ни на что не разрешают ходить, кроме комедий, и похищений, и всякого такого. А мне вот комедии нравятся.

— Кто? Чаплин?

— Кто?

— Чарли Чаплин^{38}.

Отзвука это явно не породило.

— Нет, ну… знаете — комедии.

— Кто тебе нравится? — спросил Билл.

— А… — Мальчик подумал. — Ну, нравится Грета Гарбо^{39} и Дитрих^{40}, еще Констанс Беннет^{41}.

— Их фильмы — комедии?

— Они самые смешные.

— Кто смешные?

— Их комедии смешные.

— Почему?

— Они так стараются все время переживать.

— Как стараются?

— Ну, глазами водят.

— И что?

— Ну, вроде как… в Рождество.

Билл хотел вникнуть глубже, но, вспомнив, что не выяснен еще вопрос с иглу, передумал. Благоразумнее было вернуться к книгам.

— Какие у тебя есть книжки?

Мальчик посмотрел на него внимательнее.

— Э, а вы не тихушник случайно?

Билл задумался на секунду, тихушник он или нет.

— Нет, — успокоил он себя.

— Ну… — Мальчик сел на кровати. — У меня их два вроде сорта. Есть вот про четырех девочек по имени Мег, которые провалились в кроличью нору^{42}, и это… у меня таких много. — Он помешкал. — А еще у меня свои книги.

— Можно их посмотреть?

Мальчик подумал.

— Ну, и что вы тогда сделаете?

Билл в третий раз задумался с ответом.

— Ничего.

— Тогда поднимите край матраса.

Билл поднял. После он пытался вспомнить, десять их было или двадцать. Запомнились ему такие: «Факты о любви», «Война и мир», том первый, «Лучшие рассказы 1926 года», «Психиатрия и ее эволюция за восемьдесят лет», «Пятьдесят популярных закулисных историй о Всемирной выставке 1876 года».

Размышления Билла над cache[4] оборвал тихий голос мальчика:

— А может, все-таки вы жулик. Вы их видели. И что теперь сделаете?

— Может быть, вырежу тебе гланды, — сказал Билл и отдернул голову из-под резко опустившегося матраса, причиной чему, вероятно, были приближающиеся шаги.

— Не сомневайся во мне, старина. Я не…

— Слыхали…

Его прервало появление сестры, к которой он еще не привык, и она его немного пугала.

— Мама с папой вернулись, — объявила она Биллу, — хотите к ним спуститься?

— Из вас получился бы хороший ассистент врача.

— Я три месяца жила с врачом.

Билл хватил ртом воздух, а она продолжала:

— Его жена очень болела. Знаете, не gravement а chroniquement^{43}. Мне нравятся врачи.

Когда Билл шел вслед за ней к двери, мальчик сосредоточенно думал, выдал он себя или нет. По дороге Билл обернулся и хотел произнести напоследок что-то значительное, но, взглянув на непримиримое лицо, закончил так:

— Я тебя не выдам, но хочу поговорить с тобой еще. — И уже в дверях добавил: — Во всяком случае, твоим друзьям не скажу, что у нас была доверительная беседа.

Он сделал все, что мог, но пока шел следом за мисс Мэйсон по длинному коридору и спускался по лестнице, чувствовал себя совершенным увальнем. Внизу он встряхнулся: предстоящую сцену он заранее себе рисовал.

Перед входом в главную комнату, для которой до сих пор не придумано подходящего названия в стране, стояла отчетливо глупая — но пока еще не наказуемо — женщина; она стояла, веселыми движениями руки приглашая его в кабинет, откуда они вытеснили мужа: путь на выход ему был указан рукой, свободной от обращенных к Биллу призывных жестов.

— Я поняла, кто вы, я узнала вас по предписаниям доктора Хайнса. Он так хорошо все описывает. Этот фильм сегодняшний, он смог бы описать его не хуже рецензента.

Билл немного успокоился и, отказавшись от предложенного виски, заговорил профессиональным тоном:

— Итак, миссис Брикстер, на что жалуетесь?

Она начала:

— Конечно, раньше всего меня встревожили подергивания…

И два часа спустя закончила так:

— …возможно, вы правы, это от нервного напряжения в связи с приездом дочери.

Исчерпав вдруг силу переутомленных нервов, она сделала ему внушение:

— Сейчас, перед вашим уходом, я попросила бы вас напомнить доктору Хайнсу, что, когда он мне нужен, то мне нужен он.

Зазвонил телефон, и, продолжая говорить, она сняла трубку.

— …впредь я ожидаю видеть самого, а не ассистента… да, он здесь… Биминг-авеню, шестьдесят шесть тридцать два… личное и неотложное, и сказать ему: Эллис С.

Последние слова она произнесла как внезапно открывшиеся улики и, положив трубку, сказала:

— Надеюсь, доктор, там вас ждет не больше затруднений, чем здесь.

Через несколько минут, когда за ним закрылась дверь, Билл подумал, что неприятности впереди могут оказаться потяжелее, чем те, что остались позади.

Он задержался на веранде, остановился взглядом на большом кусте жимолости, перерезавшем своей веткой низкий серп месяца. Потом он стал спускаться по ступеням, и его рассеянный взгляд упал на тело, спящее в лунном свете.

Это была девушка из дальних краев, и спала она так крепко, что над чуть поднятыми бровями можно было увидеть сон об этих краях. Доктор вынул часы — был четвертый час ночи. С привычной осторожностью он прошел по веранде, но, как всегда бывает, ступил на скрипучую половицу, и тут же карта страны чудес на девичьем лбу скрылась под морщинами.

— Я спала, — сказала она. — Уснула.

Как будто он просил его дождаться. Или ее волосы, коснувшись его щеки, сказали ему тогда: «останься», — но она была молода для таких игр, поэтому он поднял свой саквояж со словами: «Ну, мне пора», — и ушел, вспоминая, что пробыл здесь долго, и все это время девушка спала.

Он ехал быстро, путь был не близкий: из северного пригорода, через весь город, до поселка милях в десяти к югу; сообщение по телефону прозвучало испуганно — для разрыва, наверное, неподходящая ночь. Но мысли его были заняты местом, откуда он уехал — заняты до такой степени, что мили и минуты пролетели незаметно, и он с удивлением обнаружил себя перед знакомым домом на знакомой улице.

В доме горел свет, перед домом стоял седан. Когда Билл вышел из машины, дверь седана открылась, и вылезла массивная фигура.

— Ты доктор? — сказала фигура, приближаясь. — Тот доктор, который близкий друг миссис Дайкс?

— Да… она заболела?

— Нет. Но я мистер Дайкс. Я сегодня вернулся из Ден… из Гонолулу.

Итак, призрак все же материализовался, и материализовался внушительно — при лунном свете он выглядел футов на восемь ростом и с длинными руками.

— Не бойся, я тебя не пришибу — пока что. Давай-ка в твою машину и поговорим перед тем, как пойдем в дом.

— В чем дело? — сказал Билл. — Это ограбление?

Мужчина засмеялся — устрашающе.

— Вроде того. Мне нужна пара твоих подписей — одна на чеке, а другая на письме, которое ты еще не написал.

Стараясь соображать побыстрее, Билл сел в машину.

— Кому письмо? — спросил он.

— Моей жене. Ты умник, писем ей не писал — я весь дом перевернул, ни одного не нашел.

— Слушайте, мистер Дайкс, я знаком с вашей женой всего месяц, причем профессионально.

— Да ну? Почему тогда твоя карточка прилеплена возле ее туалетного столика?

Билл мысленно застонал.

— Это ее дело, — объяснил он. — Знаю, что она получила ее от моего однокурсника по медицинскому факультету, женатого на ее подруге. Я ей карточку не дарил.

— Ясно, ясно, — саркастически оборвал его мужчина. — И ты не тот, за кого она хочет выйти замуж, пока я в Ден… в Гонолулу. И мне приятно приехать, да? и узнать, что моя жена спуталась с врачишкой? И я проглочу это, как баба? Ты за это заплатишь, ты дашь мне доказательство для моего развода. И будешь рад.

Радости Билл не почувствовал, но он находился в позиции, которая, при беглой оценке, выглядела как минимум стесненной. Ужасом или облегчением было для него то, что произошло дальше, — этого он так никогда и не мог вспомнить, но грубая команда: «Руки в гору», откуда-то сзади, с откидного сиденья^{44}, заставила их дернуться вперед, как от укола. Но еще за миг до того, как с его стороны кабины мелькнула фигура, он расслышал что-то знакомое в голосе.

— Ты не знал, что он с охраной, верзила. Вылазь, чтоб крови на обивке не было. Живо!

Жалко дрожа, верзила стал возиться, и тут Билл узнал своего спасителя. Это был мальчишка. И одновременно с классическим «вали отсюда!» разглядел смутно знакомый предмет, который обратил мистера Дайкса в бегство: он споткнулся, поднялся и припустил по дороге как призовая лошадь. Билл находился ближе к предмету и определил его как что-то похожее на револьвер, но не совсем револьвер. К тому времени, когда топот мистера Дайкса затих вдалеке, Билл окончательно убедился, что этот загадочный стальной предмет — именно то, что он до сих пор именовал гонгом.

Мальчик сел в кабину, и Билл, все еще слегка потрясенный свалившимися событиями, развернулся и поехал к городу.

— Мужик-то оказался трусливый, — с удовлетворением заметил мальчик.

— Да, — механически отозвался Билл, постепенно восстанавливая профессиональное самообладание. — А вот ты что тут делал?

— Поехал прокатиться, — беззаботно ответил мальчик.

— А днем ты не мог покататься?

— Нет, с вами. Как будто задумал грохнуть вас на пустыре. Всю дорогу держал вас на мушке.

— Ну, прекрати, прекрати, — неблагодарно оборвал его Билл. — Не люблю таких разговоров.

— Ладно. Но родителям ни гугу, а? А то скажу им, что я видел, — ухлестывали за бабенкой, пока он был в Ден… в Хулахулу. Как это понравится красавице, там, на веранде?

— Кому? — В который раз доктор был огорошен, но уже начинал привыкать.

— Не думайте, видел я, как вы оглянулись напоследок. Понравится ей услышать про ту…

— Ты сам не понимаешь, что говоришь, — возразил доктор. — Да объясни я тебе все в подробностях, ты и тогда бы не понял.

— Тогда объясните ей.

Подумав, Билл решил, что не стоит, это определенно лишнее; но, по крайней мере, он может повлиять на неисправимого мальчика.

— Я займусь твоим образованием прямо здесь и сейчас, — объявил он. — Во-первых, ты мне симпатичен — до некоторой степени. Конечно, лучше быть борцом, чем размазней, воспитанным в нежных чувствах к самому себе. И ты можешь выбрать, за что бороться — бороться ведь можно и за хорошее, и за плохое, в мире есть много того, за что стоит бороться: за свои убеждения, за свою честь, за свою семью — позже ты поймешь, как много в мире того, за что надо бороться. А пока ограничься обороной. Эти уголовные дела не для тебя, даже думать о них не надо. Веди себя как взрослый и выбрось из головы…

С каждой минутой Билл все яснее сознавал: он сам не понимает, что несет; он скосил глаза — почувствовал ли это мальчик.

Но мальчик спал — довольно давно уже спал.

Когда они свернули на дорожку, уже светало; перед въездом в имение Билл разбудил своего защитника.

— Приехали. Будем надеяться, что тебя там не хватились — теперь задача проникнуть в дом незаметно.

Вялый после ночных предприятий, мальчик осоловело смотрел на соседа.

— Проснись! — нетерпеливо сказал доктор. — Утро уже.

— И что вы сделаете?

— Я предположу, что у тебя хватит ума пробраться в дом незамеченным.

— Француженка заметит.

— Что заметит? Какая француженка?

— Сестра моя. — Мальчик заметно приободрился. — Ну, барышня. Она только что приехала из Франции или откуда там. Она меня впустит.

Этот план почти вернул Биллу душевное равновесие.

— Как ты ее разбудишь? — спросил он.

— Что-нибудь придумаю.

— На всякий случай я буду с тобой.

Между новыми деревьями, через новую трепетную жизнь, через новые тени, очертившие новую территорию на старой, под звуки разных неизвестных насекомых они достигли лужайки и остановились под окном.

— Что теперь? — прошептал Билл.

— Это ее комната — и окно открыто.

Билл торопливо перебрал в уме классические способы осады спящего дома.

— Можем бросить камешки, — неуверенно предложил он.

— Не — бросим какой-нибудь цветок. Знаете барышень: влетит камень, она взвизгнет, а если роза — подумает: наконец-то принц Уэльский.

Первая роза не попала — промахнулся мальчик; затем два раза чисто попал Билл, розы перелетели подоконник. Внизу не было слышно акустического результата, и они затаили дыхание.

— Попробуйте еще… — начал мальчик и умолк: в окне появилось нежное доверчивое лицо и пыталось сфокусировать сонный взгляд на том, что делается внизу.

Затем было перешептывание, воспроизвести которое мог бы разве что какой-нибудь из знаменитых звукоподражателей на радио. Когда лицо исчезло, мальчик повернулся к Биллу и брезгливо сказал:

— Понимаете, они все одинаковые. Половину они понимают, а половину не понимают. Только половину — больше от них не дождешься. Сейчас будет одеваться в вещи, как будто мы повезем ее в город по важному делу.

Однако мисс Мэйсон оделась на удивление быстро и открыла им боковую дверь через семь минут. Увидев ее, Билл решил, что лучше объяснит ей суть дела без комментариев третьего собеседника и, воспользовавшись его зевком, строго указал пальцем внутрь и наверх. Мальчик моргнул, хотел заговорить, но, не совладав с новым зевком, подчинился и исчез.

— Вот, мисс Брикстер, — начал доктор и осекся.

— Мисс Мэйсон, — поправила она и продолжала: — Наполовину догадываюсь, что произошло. Мой брат уехал на откидном сиденье, я видела, как он туда залез, и тут же уснула.

…Какая иллюзия — что они понимают только половину, подумал Билл. Этот сорванец ничего не смыслит. Такая девушка…

— Не выдавайте его родителям, — сказал он. — Я полюбил мальчика. Не хочу, чтобы у него были неприятности.

— Доктор Харди.

— Да, мисс Мэнсон?

— Я всего два месяца как приехала из Европы, тут столько всего странного происходит, что я рот не решаюсь открыть, если дело меня не касается.

Идеальная жена для врача, подумал он — во всех отношениях.

— Мисс Мэнсон.

— Да, доктор?

— Мисс Мэнсон, в таких обстоятельствах я, естественно, не успел… — Он провел ладонью по свежей щетине на подбородке… — завершить туалет. Поэтому хочу пожелать вам…

— Да, доктор.

— …доброй ночи или доброго утра…

— Конечно, я понимаю.

— …и прошу разрешения завтра — или сегодня, когда приеду с визитом к вашей матери…

— Да, доктор.

— …пожелать вам доброго дня.

— Буду рада.

— Спокойной ночи, мисс Брикстер.

— Спокойной ночи, мистер Хайнс.

Билл приехал на рабочее место в раздражении — не только оттого, что не выспался, но также из-за общего недовольства своими обстоятельствами, четко определить которые он не мог из-за сонливости. С одним, по крайней мере, была ясность: доктор Хайнс никогда не приезжал в кабинет раньше полудня, и ассистенту приходилось тащить на себе весь воз, иногда в пожарном порядке. Билл не видел оправдания лености человека, которому еще нет пятидесяти.

…Может быть, я злюсь потому, что сам сегодня опоздал. И хочу свалить на него.

Так что он старался сохранить объективность, но доктор Хайнс прибыл как раз в тот момент, когда Билл знакомился с двумя десятками записей и вызовов, и поэтому не смог сдержаться.

— Мне трудно управиться со всеми этими делами и успевать читать, — намекнул он довольно слабым голосом, но довольно внятно.

Доктор Хайнс посмотрел на него с удивлением, прибегнув затем к миролюбивому тону.

— В наши дни, — сказал он, изображая участливость, отработанную на пациентах, — это счастье, когда вообще есть что делать^{45}, ха-ха. — Последнее «ха» он приглушил, увидев лицо помощника.

— Я серьезно, доктор Хайнс. Не знаю, почему вы не приезжаете и не интересуюсь, но это чертовски несправедливо, учитывая процент, который я получаю. Думаю, вам стоит ложиться пораньше.

У доктора Хайнса расширились глаза; нижняя губа отвисла.

— Хорошо, — сказал он, копя возмущение. — Но вы забыли, что я взял вас зеленым интерном и вы получили клиентуру, которую я набирал годами… — Он сделал паузу, чтобы выдохнуть.

— Не отрицаю. — И вдогонку воспроизвел вопрос, подхваченный у младшего сегодня ночью: — И что вы теперь сделаете?

— Я скажу вам, что я сделаю, и скажу сразу. — Тут доктор Хайнс сделал паузу и, не будучи дураком, сверился со своей совестью, вслед за чем выпустил воздух, но уже не так шумно. — Я…

Он вдруг понял, что не сделает ничего. После активного начала он позволил себе надолго расслабиться; в последнее время все трудные случаи и даже личные тайны доверялись доктору Харди. Без Билла вся конструкция фирмы рассыплется. Доктор Харди сидел и только смотрел на помощника.

Билл угадал мысли старшего, он понял, что свою мысль донес. Дав начальнику время опомниться и восстановить достоинство, он вышел из кабинета и по дороге оставил самые необходимые указания компетентной мисс Вайсс.

Он быстро поехал на север и, пока ехал, думал или, вернее, додумывал мысли, которыми занят был последние утомительные часы: что мальчик сражается с действительностью в одиночку, что вечно будут та или другая миссис Брикстер, что романтика — для детей, а для взрослых — работа и опасность, и лучшее, на что он может надеяться, — что за поворотом шоссе его будет ждать что-то иное и полное нежности.

Была только середина дня, но Биллу показалось, что именно это он видит в дневном шуме с совсем новой оперой насекомых, среди совсем по-новому легших теней от деревьев. Не вполне был уверен, что видит, — а потом вдруг уверился.

Через несколько минут он сказал:

— Должен тебе что-то объяснить. К сожалению, наскоро, потому что сейчас у меня будет много других дел…

— Ладно, — сказал сидевший с ними мальчик. — И без повторной просьбы: — Всегда подчиняюсь большим начальникам. Ухожу.

И, как ни удивительно, ушел.

Билл посмотрел ему вслед, слегка сожалея о том, что никогда уже не узнает, что такое блуга и как глазами водят люди в Рождество. Потом повернулся к девушке.

— Слушайте, — начал он. — Вы такая красивая… практически неземная. Вы…

— Да.

— В вас все, что только может быть у девушки. — Он замялся. — Короче говоря…

Понимая, что после «короче говоря» ему потребуется еще долгое время, она решила поторопить события.

— Ну, и что вы теперь сделаете? — спросила она.

Биллу Харди тоже надоели долгие объяснения, к которым, видимо, привыкли в этом доме, поэтому он взял дело в собственные руки и приступил к практической демонстрации.

Фицджеральд и молодой балтиморский писатель (и, позже, актер) Роберт Спаффорд (1913–2000) вместе написали киносценарий «Грейси на море» после знакомства Фицджеральда с Джорджем Бернсом и Грейси Аллен^{46}, приехавшими в 1934 году в Балтимор на гастроли.

По форме этот сценарий (или синопсис сценария) представляет собой рассказ с тщательной проработкой сюжета и характеров. «Грейси на море» задуман как фарс того типа, благодаря которому Бернс и Аллен уже начали завоевывать себе известность: Бернсу отводилась роль «простака», а Аллен — «дурочки Доры». Однако Фицджеральд не мог удержаться от сочинения настоящей художественной прозы. Когда Джордж описывается в первом абзаце как «принципиально одинокий и незаметный человек», становится ясно, что это не просто кинематографические «подпорки для обычных трюков [Бернса и Аллен]».

Фицджеральд жалел, что потратил время на сценарий, который не удалось продать. В конце лета 1934 года он писал своей кузине Сеси Тейлор: «Все здесь идет из рук вон плохо. Зельда не лучше — здоровье твоего корреспондента паршивое два кинопроекта псу под хвост — один для Грейси Аллен и Джо Бернса чуть было не прошел съел две недели работы им понравилось хотели купить… «Парамаунт» забраковала. Это как портной с костюмом, сшитым на заказ: продать некому». В конце десятилетия, находясь в Голливуде, Фицджеральд еще раз переработал этот сценарий в расчете на другой возможный актерский состав. Его новая версия включена в комментарии к рассказу.

Сочиняя эту историю для Джорджа Бернса и Грейс Аллен, авторы полагали, что фарс и комедия не способны удерживать внимание зрителя долее получаса — притом, что в самих индивидуальностях этих актеров достаточно материала для полнометражной картины.

В первые полчаса чистого фарса зритель смеется, во вторые полчаса забавляется, а в третьи ему хочется стукнуть комиков по голове. Чаплин понимал это, когда взялся делать более длинные фильмы — «Прерванный роман Тилли», «Малыш» и т. д. — и стал убирать из картины значительную часть своей чисто фарсовой личности, чтобы освободить место для других средств — например, сочувствия к самому Малышу и проч., учитывая таким образом этот общий принцип, хорошо известный сочинителям легких комедий на протяжении многих лет.

Взяв этот принцип за основу, авторы нижеследующей истории попытались расцветить подпорки для обычных трюков Джорджа Бернса и Грейс Аллен мазками эмоций и переживаний, общих для нас всех и могущих, как мы надеемся, породить то же чувство узнавания, каким доселе сопровождались только их фарсовые номера. Впервые эта идея была предложена лично Джорджу Бернсу и заинтересовала его настолько, что он высказался за продолжение нашей работы над нею.

Вот наша история.

Бедняга Джордж получил небольшое наследство и уже собирался оставить свою работу в рекламном агентстве и уехать за город, но тут начальник вызвал его к себе по делу, обладающему для Джорджа особой привлекательностью, ибо Джордж был принципиально одинокий и незаметный человек. Развивая в себе качества, способствующие преуспеянию других, он находил удовольствие в этом, а не в каких бы то ни было собственных достижениях. Именно благодаря такой своей черте он и слыл лучшим рекламным специалистом в Манхэттене, и, возможно, именно поэтому начальник попросил его взяться за это чрезвычайно трудное и запутанное дело.

Дело это, как вкратце объяснил бедняге Джорджу глава рекламного агентства, состояло в том, чтобы отправиться в одно богатое семейство и разрешить странную ситуацию, которая там сложилась. Некий Огастес Ван Гросси^{47}, чье имя давно уже связывалось в Америке с яхтенным спортом, воспитывал двух дочерей, лишившихся матери, и столкнулся с необычной проблемой: старшую дочь необходимо было выдать замуж прежде младшей^{48}. Но вот беда: старшая, хоть и недурная собой, была совершеннейшая недотепа и постоянно обнаруживала это каким-нибудь грубым промахом в речи или поведении, отпугивая таким образом воспитанных молодых людей, — а раз она не могла найти себе жениха, возникла опасность, что обе сестры никогда не выйдут замуж.

Рекламное агентство подрядилось выслать своего лучшего сотрудника в Ньюпорт на знаменитую парусную регату «Кубок Америки», поставив ему задачу так умело продемонстрировать несомненные, хотя пока и малооцененные достоинства Грейси, чтобы жених для нее наконец нашелся. Это была последняя надежда ее отца.

Сначала Джордж категорически отказался. Он уже присмотрел себе загородный домик, где рассчитывал со вкусом тратить свой небольшой капиталец, выращивая лук вместо орхидей. Но профессиональные инстинкты взяли верх; задача заинтересовала его, и он отправился в путь.

В поезде он все еще удивлялся собственной слабости. Тем не менее в его распоряжении имелась пишущая машинка, вся информация о Кубке и все, что можно было накопать в газетных архивах о людях по фамилии Ван Гросси и их семейных традициях. Подумывая, не вернуться ли назад, он взглянул через проход и увидел на сумке, по ошибке поставленной рядом с его чемоданом, имя Габриэль Ван Гросси. Сразу решив воспользоваться удобным случаем, он обратился к сидящей по ту сторону прохода пассажирке якобы с целью избежать путаницы с багажом и представился ей как друг ее отца, которого пригласили посмотреть на регату и заодно погостить у них в доме. Габриэль, или Гей — она объяснила, что родные зовут ее именно так, — оказалась девушкой веселой и импульсивной.

За время поездки Джорджу удалось выпытать у своей наивной спутницы кое-что о семействе, в котором ему предстояло провести следующую неделю, — в частности, он узнал, что ее крайне огорчает традиция, обязывающая ее сестру Грейси выйти замуж первой. Умудренный житейским опытом, он предположил, что у нее уже есть избранник и что семейный обычай препятствует их союзу; однако она не винила в этом Грейси, досадуя лишь на непреклонность отца.

Примерно в это же время тот незнакомый Джорджу юноша, что снискал симпатию его собеседницы, осматривал еще не спущенную на воду яхту, которая собиралась претендовать на титул в ближайшую субботу. Превосходный молодой человек во всех отношениях, он был большим любимцем мистера Ван Гросси, надеявшегося, что рано или поздно он влюбится в его старшую дочь Грейси. Они изучали яхту с технической точки зрения, даже не подозревая, какую странную роль она сыграет в жизни обоих на следующей неделе.

И в тот же день, когда Джордж прибыл в Ньюпорт, примерно через час после наступления сумерек, разыгралась еще одна сцена, которой предстояло серьезно повлиять на судьбы всех действующих лиц. В саду огромной ньюпортской виллы^{49} Ван Гросси был пруд с золотыми рыбками, и этих рыбок кормила девушка. Бросив им последнюю горсть корма из банки, она попрощалась со своим любимцем — большеротым и особенно молчаливым экземпляром. Но стоило ей отвернуться, как послышался странный ответ. Она обернулась. «Что ты сказал, Ной?»

Ной не ответил. «Да ну тебя, дурачок!» — сказала она и отвернулась снова.

Однако тот же странный крик раздался и во второй раз. Опять оглянувшись, она со смехом сказала: «Бьюсь об заклад, Ной, что ты говоришь это всем девушкам». Но, несмотря на смех, теперь ей удалось заметить, что неожиданный звук, привлекший ее внимание, доносился из маленькой бухточки поодаль, рядом с небольшой рощицей. Это был весьма необычный звук, тот самый, что уже давно жил у Грейси в душе, хотя она этого и не сознавала, — голос чего-то нового, ненайденного и притягательного, и на миг она застыла как вкопанная, глядя в небо, на случай если это окажется птица, которой она никогда прежде не слышала. Но в глубине души она знала, что это не птица, и спустя минуту двинулась туда, откуда загадочный звук донесся вновь, — к его источнику.

Источником его был тенистый уголок на берегу бухточки, источником его было море. Источник был бог знает где. А на самом-то деле этот источник скрывался в маленькой, разбитой, совершенно непригодной для морских путешествий плоскодонке, в которой стояла корзина для белья, и оказался он маленьким мальчиком^{50}, таким славным — это было видно даже в быстро сгущающихся сумерках, — что она немедленно схватила его на руки с восторженным возгласом и принялась баюкать. Наверное, ребенка отправили в плавание с какого-нибудь проходившего мимо дряхлого пароходика, но сейчас Грейси об этом не думала. Довольная, она просто отправилась в лесок вместе с найденышем.

По другую сторону этого небольшого леса происходили другие события, которые также весьма удивили бы мистера Ван Гросси. Малютка Гей, едва сойдя с поезда, кинулась в лес, где у нее было назначено свидание с кандидатом на руку Грейси, столь придирчиво избранным ее отцом. Там, в уединенной беседке, влюбленные встретились и страстно обнялись, тогда как в самой вилле Джордж получал более подробные инструкции касательно своего задания.

Миллионер и рекламный агент вышли прогуляться в сад. Когда они приблизились к лесной опушке, их ушей достиг тот же крик, какой несколько минут назад услышала Грейси. «Что это было?» — спросил Ван Гросси, но Джордж, еще не освоившийся на новом месте, предпочел не высказывать никаких догадок. Он хотел разобраться во всем своим умом и, хорошо запомнив, откуда донесся крик, решил с минуту поразмыслить. Вскоре звук повторился. На сей раз Джордж сказал себе: «Ну, если это не ребенок, значит, я никогда не слышал, как кричат дети», и обернулся к хозяину. «Давайте так: вы пойдете туда и проверите, — он нарочно указал в противоположном направлении, — а я пойду в ту сторону». Не успел озадаченный пожилой джентльмен двинуться туда, куда ему предложили, как Джордж уже бросился на звук. Спустя мгновение он наткнулся на свою недавнюю попутчицу, незнакомого юношу и девушку постарше с ребенком в корзине. Эти две пары явно только что сошлись вместе; ребенок был центром всеобщего оживленного внимания, и Джордж, не раз попадавший в странные ситуации, очень быстро заслужил доверие всей компании.

Стали гадать, как поступить с малышом. В первый раз увидев девушку, которую ему предстояло рекламировать, и желая сделать происходящее как можно более интересным и таинственным, Джордж поддержал идею временно скрыть находку от сурового отца семейства и передать ребенка, которого Грейси уже твердо решила усыновить^{51}, на попечение старой няньки. Затем он в раздумьях отправился на поиски старшего Ван Гросси, решив, что составлять окончательное мнение о мисс Грейси пока еще рановато.

И он был прав, ибо на следующий день Грейси предстала перед ним во всей своей красе.

Ее попросили окрестить судно отца^{52}, и со всей округи собрались желающие поглазеть на торжественную церемонию и поаплодировать. Джорджу мероприятие казалось беспроигрышным: он не понимал, как здесь можно наломать дров. Но талант Грейси снова проявил себя, и в тот миг, когда ей следовало разбить бутылку о нос судна, готового соскользнуть со стапелей, она вздумала помахать публике, уже занеся бутылку над головой. Судно пришло в движение, и Грейси поторопилась закончить свою миссию, но не попала в цель и, развернувшись по инерции, чуть не полетела кувырком в воду. Сочувственные зрители подхватили ее на руки, но, едва пробормотав «Где я?», она, нимало не смущенная, в развевающейся юбке, опрометью кинулась вдогонку за яхтой, быстро скользящей вниз. Грейси добежала до конца стапелей в ту секунду, когда судно очутилось в воде, бесстрашно взмыла в воздух в отчаянном прыжке сомнительной эстетичности — и, достигнув-таки своей цели, в расплату за это медленно погрузилась в залив. Джордж быстро нырнул за ней и извлек ее на поверхность, немедленно вслед за тем осознав, что недооценил сложность своей задачи. Как специалист он должен был показать, что Грейси вполне взрослая, развитая, грациозная женщина. Наутро в газетах не было ничего, кроме язвительных намеков, но и этого оказалось достаточно, чтобы он стиснул зубы и пообещал себе, что впредь все будет иначе.

Ему на ум пришла такая идея: поскольку среди музыкантов полно чудаков, можно надеяться, что любое отступление от условностей, которое Грейси позволит себе по этой части, будет выглядеть простительным. Поэтому он решил отрепетировать с ней эффектный концертный номер, благо среди его многочисленных дарований числилось и это. Осторожность заставила его назначить репетицию за несколько дней до концерта; она должна была состояться утром в гостиной усадьбы Ван Гросси. Ребенка по-прежнему содержали под надзором доверенной няни, но Грейси умудрилась тайком притащить его на репетицию. Аккомпанируя ей на фортепиано, Джордж убедился, что она не лишена известных способностей, и сосредоточил все свое внимание на слаженности исполнения. Грейси же, напротив, разрывалась между своей мнимой любовью к арфе и интересом к малышу, играющему возле нее на полу. Когда ребенку вздумалось вскарабкаться по арфе, как по горке, она стала покорно наклонять ее, чтобы ему было удобнее лезть, а ничего не подозревающий Джордж продолжал брать свои аккорды, давать ей советы и сокрушаться, не понимая, отчего их дуэт звучит чем дальше, тем хуже. Он злился все сильнее и сильнее, а малыша, обнаружившего, что восхождение ему по силам, все больше разбирало любопытство. Грейси тоже — а ее интерес к музыке соответственно падал. Ее инструмент наклонился уже настолько, что она фактически очутилась под ним и перебирала струны кое-как, откинувшись назад под углом, опасным для жизни.

Наконец, по-прежнему не отрывая глаз от своих нот, он сказал, полагая, что его слушают: «А теперь попробуем дать в финале большое крещендо арфы и фортепиано». И тут же требуемое усиление звука произошло, хоть и совсем в иной форме: раздался грохот, и Джордж, обернувшись, увидел распростершихся на полу арфу, Грейси и малыша. Поднимая их по очереди — Грейси, ребенка и арфу, — он бранился без передышки, упрекая Грейси в отсутствии интереса к серьезной музыке, тогда как она думала лишь о том, не ушибся ли малыш. Под конец он повернулся к ней и, рассчитывая напоследок испепелить ее своим презрением, воскликнул: «Это вы виноваты, что у нас получился такой Бах!» — на что Грейси, щупая ребенку подгузник, отвечала: «Нет, это он!»

На следующее утро, отправляясь на поле для гольфа в компании двух сестер и Дика, верного поклонника Габриэль, Джордж все еще расстроенно качал головой. Его трудности усугублялись тем, что играть в гольф Грейси умела не лучше, чем крестить яхты. Он нарочно собрал вместе всю четверку, чтобы разрешить ситуацию с ребенком, но у игры Грейси имелись препятствующие этому особенности. Когда Габриэль с Диком дружной парочкой уходили вперед и спускались в какую-нибудь песчаную яму, Грейси неизменно застревала в другой песчаной яме далеко позади, и он вынужден был носиться между ними, как связист между двумя системами траншей, стараясь, чтобы их группа вконец не распалась. И дело было не в том, что Грейси так уж плохо била по мячу, а в том, что в огромной сумке, которую нес ее здоровяк-кэдди, находился маленький ребенок мужского пола, постоянно отвлекавший ее от игры. Насколько Джордж мог разобрать в те краткие минуты, когда пылко взывал к ее совести, она учила ребенка считать, сообщая ему, сколько очков набрала своими ударами, и лишь благодаря склонности более молодой пары уединяться в дюнах ему кое-как удалось собрать всех воедино и более или менее связно обсудить с ними, как устроить будущее малыша. Возможно, подумал Джордж, поставленная задача ему не по силам, но он был неутомим и на следующий день взялся за выполнение очередного замысла, мобилизовав все свои профессиональные знания и навыки.

Он организовал конкурс красоты, на котором Грейси должна была победить. Мало того, он приложил все усилия к тому, чтобы разрекламировать это соревнование как можно шире. Со всей Новой Англии и из Нью-Йорка прибыли корреспонденты светской хроники. Фотографов собралась тьма-тьмущая. Грейси тщательно проинструктировали с помощью сестры; ее соперниц с той же тщательностью выбрали из местных дурнушек и перезрелых девиц, чтобы победа Грейси никому не показалась слишком уж несправедливой. Судей также отобрали с особой тщательностью, однако…

Джордж вновь не учел уникальности своей подопечной. Когда одна из участниц попросила Грейси прикрепить к ее спине номер, та послушно выполнила ее просьбу. Но Грейси перевернула номер шесть, так что он превратился в девятку, а несколько минут спустя ее старая любимая нянька, прихватившая с собой усыновленного ею ребенка, дала ему поиграть с номером Грейси, в результате чего последний также перевернулся вверх ногами, став вместо девятки шестеркой. По уговору с жюри, победу следовало присудить девятому номеру.

Когда все участницы конкурса продефилировали перед разгоряченной публикой, Джордж вынес в зал информационные листки с сообщением о победе очаровательной мисс Ван Гросси — и через несколько минут увидел, как вместо Грейси почетный кубок вручают девушке, на спине у которой по ошибке появилась заветная девятка.

Новость полетела по телеграфу в Нью-Йорк, и на сей раз редакторы отделов светской хроники изловчились опубликовать ее под обманчивыми заголовками, тонко намекающими на действительную подоплеку. Конечно, колумнисты не могли прозевать такой лакомый кусочек, и у Джорджа опять возникла причина задуматься о том, какое право он имеет называть себя агентом по рекламе, если то и дело садится в лужу. Но у него еще оставались в запасе кое-какие козыри, и…

Он поставил все на один музыкальный вечер. Джордж и Грейси вместе вошли в гостиную; опираясь на его руку, она величественно прошествовала к временной сцене в конце комнаты. Это была последняя затея Джорджа: он собирался прославить Грейси по всему миру как великую арфистку.

Он представил ее зрителям краткой речью, и она вежливо поблагодарила его. Когда утихли рукоплескания, Джордж объявил первый номер с собой в качестве аккомпаниатора, и Грейси осторожно взяла на струнах пробный аккорд. После чудесного начала вдруг прозвучал жуткий диссонанс. Но Джордж не сбился с ритма, и Грейси как ни в чем не бывало продолжала играть. Внезапно из-за фортепиано выглянул ребенок, который там прятался. Уже не совсем младенец, он понимал, что Джордж считает его помехой, и старался ему не показываться. Украдкой он подбирался к Грейси все ближе и ближе и как раз в тот момент, когда ей потребовалось сыграть трудный пассаж, выскочил из своего укрытия, споткнулся и полетел головой вперед прямо в арфу.

На этом выступление, конечно, завершилось; раскланиваясь и толкая перед собой арфу, Грейси сумела спрятать ребенка от глаз всех присутствующих, кроме Джорджа. Когда они вышли из комнаты, и Джорджу, и Грейси было ясно, что ребенку надо срочно подыскать безопасное убежище. Грейси с трудом вытащила малыша, запутавшегося в струнах арфы, после чего они с Джорджем побежали на лодочную станцию, в кладовку, и уложили малыша спать на парус, растянутый горизонтально для проветривания. Там они сели рядышком и принялись ждать, пока он заснет. Еще раньше, чем он закрыл глаза, Джордж с Грейси привалились к стене и задремали сами. Наутро их бесцеремонно разбудил не кто иной, как мистер Ван Гросси. Открыв глаза, они увидели, как он сердито берет ребенка на руки и шагает по лужайке прочь, явно намереваясь каким-то образом от него избавиться. Грейси с Джорджем кинулись коротким путем на пристань, где обнаружили Дика и Габриэль, собирающихся на яхту. Джордж нашел плоскодонку, спрятал ее под причалом и, усевшись туда, стал делать записи на машинке. Грейси быстро объяснила юным влюбленным, что все можно будет уладить, если они скажут, будто тайно обвенчались и ребенок принадлежит им. Когда на сцене появился разгневанный Ван Гросси с ребенком на руках, она уже успела их убедить. Известие, что Дик с Габриэль женаты, страшно расстроило мистера Ван Гросси, но не успел он излить свой гнев, как послышался пушечный выстрел, означающий, что яхтам пора готовиться к старту. Философски решив, что нет смысла плакать по сбежавшему молоку, Ван Гросси сунул ребенка своей старшей дочери и вместе с Диком и Габриэль помчался на моторном катере к яхте, напоследок крикнув Грейси, чтобы она выходила в море вместе с Джорджем, как только тот объявится. Едва он скрылся из виду, Джордж вылез из-под причала. Они с Грейси прыгнули в единственный оставшийся катер и отправились на место гонок.

Из-за всей этой суматохи и переживаний перед самым началом исторической регаты Джордж с Грейси были очень возбуждены. Грейси сидела на корме, правя одной рукой и держа ребенка в другой, а Джордж устроился на носу с машинкой на коленях, подложив под нее надувную подушку. Они отошли от причала футов на двадцать, и тут катер вдруг перевернулся и развалился надвое. Та половина, где остался Джордж, медленно затонула, и его машинка отплыла от него на подушке, так что он не мог ее достать. Ребенок умудрился взобраться на другую подушку и плавал на ней, довольный, тогда как половина лодки с мотором, в которой сидела Грейси, на бешеной скорости кружила вокруг него. Ребенок с удовольствием наблюдал, как часть лодки Джорджа наполняется водой и идет на дно. Джордж отчаянно барахтался, пытаясь догнать уплывающую машинку. Грейси никак не удавалось остановить лодку, но минуту спустя она наконец врезалась в причал и тоже шлепнулась в воду. Потеряв катер, они были вынуждены воспользоваться единственным оставшимся средством передвижения, а именно маленькой, видавшей виды плоскодонкой. Джордж с Грейси забрались в нее — Грейси села на весла — и подобрали ребенка и машинку, после чего двинулись дальше, туда, где уже собралось множество катеров и лодок со зрителями. Грейси еле успела подгрести к корме отцовской яхты и привязать к ней плоскодонку, и тут раздался стартовый выстрел. Грейси с Джорджем поспешно вскарабкались на борт, но в суматохе забыли про ребенка, и лишь когда яхты стартовали, Грейси с ужасом вспомнила, что малыш остался в привязанной сзади лодчонке. Яхта Ван Гросси шла первой, и Грейси с Джорджем соображали, как спасти ребенка, а тот смеялся и хлопал в ладоши, сидя в лодке, которая прыгала и вертелась в кильватере большого судна. Вдруг Грейси решила, что для спасательной операции ей необходима длинная веревка; Джордж остался наблюдать за малышом, а Грейси кинулась бежать по палубе и у основания главной мачты нашла как раз такую веревку, какую хотела.

Однако веревка была привязана к свайке у основания мачты. Ничуть этим не обеспокоившись и даже не заметив, что именно эта веревка удерживает на месте главный парус, Грейси тянула до тех пор, пока ей не удалось выдернуть свайку. Когда свайка наконец вылетела, огромное полотнище паруса рухнуло вниз, практически задушив судно, и яхта-соперник победоносно вырвалась вперед.

Спустя некоторое время под парусиной, укрывшей всю палубу, точно одеяло, появились признаки жизни. Из-под одного края вылезли Дик с Габриэль и радостно обнялись. У подножия мачты вырос бесформенный горб, и оттуда, словно ничего не случилось, послышался оклик: «Эй, Джорджи, ты где?» Откуда-то с кормы раздался слабый, расстроенный голос Джорджа: «Я здесь, Грейси». Выпутавшись из-под паруса, она кинулась к нему. Джордж решил, что в этой ситуации самым благоразумным будет как можно скорее удалить Грейси с места происшествия. Помогая ей спуститься в плоскодонку, где их поджидал малыш, он заявил: «Вот что, Грейси, — пожалуй, ради блага всего человечества я буду мучиться с тобой до гробовой доски». Весело хихикнув, Грейси села за весла. «Ах, Джордж, ты и правда умеешь сказать девушке приятное!» Плоскодонка направилась к берегу, и Джордж с привычной для него страдальческой миной склонился над машинкой, чтобы напечатать свое последнее информационное сообщение. По мере того как суденышко удалялось, Джордж торопливо выстукивал: «НАСЛЕДНИЦА ВАН ГРОССИ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ ОТПРАВЛЯЕТСЯ В СВАДЕБНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ С…»

«В дороге вдвоем» — история о сценаристе, который переживает творческий ступор и в поисках вдохновения отправляется на товарняке в компании бродяг. Поначалу это читается как что-то совершенно новое для Фицджеральда, но уже на второй странице рукописи возникает «хорошенькая восемнадцатилетняя девушка», Крис Купер случайно становится героем истории, и мы вновь в фицджеральдовском мире. Перипетии и разные способы путешествия, дорожные удовольствия и опасности всегда увлекали Фицджеральда — вспомним хотя бы автомобили и то, как они представлены в «Гэтсби». Здесь товарные поезда едут по пустыне и кустарниковым пустошам, «светятся в темноте девятнадцать зеленых диких глаз автобуса», полного «сонных пассажиров». Здесь мелизмы, ставшие типовыми в его рассказах: женщина, которая сменила имя, как Джей Гэтсби, и создает себя заново, но не может уйти от своего прошлого; бриллиант, если не такой большой, как «Ритц», то как бриллиант Хоупа. Тем не менее ощущение новизны появляется у сценариста, которому уже хочется сбежать от Голливуда и писать пьесы; девушка, достаточно находчивая для того, чтобы обойтись без мужской помощи, благоволит к нему из других соображений.

Фицджеральд послал рассказ Гарольду Оберу в январе 1935 года, и Оберу он понравился. Фицджеральд немедленно захотел «сделать вариант для кино». Четвертого марта Обер предложил рассказ журналу «Космополитен», сказав редактору Биллу Ленглу, что цена — 1500 долларов, хотя рассказ стоит двух тысяч. Из переписки по поводу рассказа мало что сохранилось: письма Фицджеральда Оберу с 19 февраля до 30 декабря 1936 года были изъяты из архива Обера. Сам Обер написал на папке: «…где письма Скотта ко мне за этот период, одно письмо Скотта 5 окт. 1936». (Некоторые письма всплыли на аукционе — среди прочих, на аукционе Бонемс в декабре 2015 года письмо Скотта от 10 сентября 1936 года, где он пишет об автобиографических эссе «Крушение» в «Эсквайре» как об «аварийных вещах», написанных из-за того, что «Пост» не брал его рассказы или требовал переделок. Пятого июня 1936 года Обер написал Фицджеральду: «Колледж юмор» просит какой-нибудь Ваш рассказ. У нас четыре непроданных, которые мы можем им показать. «В дороге вдвоем», «Кошмар», «Ну, и что вы сделаете?» и «Сама по себе»; из них «Ну, и что вы сделаете?» мне кажется лучшим. Верхняя цена у «Колледж юмор» 500 долларов, и, поскольку это все старые рассказы, возможно, Вы не захотите их предлагать. Черкнете мне?» В письме Оберу от 19 июня, проданном на аукционе «Сотбис» в 1982 году, Фицджеральд отказывается. У Обера в картотеке: «Автор, возможно, переработает».)

По рассказу видно, что Фицджеральд подумывал о Голливуде, но герой, сценарист Крис Купер, в конце отвергает этот план. Видно также, что Фицджеральд пытался приспособить сюжет к голливудским стандартам: фильм о бродягах был бы слишком грустным, требуется любовный мотив. Но ироничной подачи материала и романа Криса с Джуди оказалось недостаточно, чтобы продать рассказ. Фицджеральд вернулся к намерению стать драматургом: студентом в этом качестве, он пользовался большим успехом, а потом в 1923-м потерпел провал с сатирической комедией «Размазня» в Атлантик-сити. В 1937 году он писал Максвеллу Перкинсу: «Думаю выкраивать несколько часов, чтобы накропать пьесу — давний обаятельный мираж». Этого так и не случилось.

Когда товарный поезд остановился, в небе уже загорелись звезды — так неожиданно, что Крис поразился. Поезд стоял на возвышенности. Милях в трех впереди виднелась гроздь огоньков, тусклее и желтее, чем звезды, и он решил, что там Даллас.

За четыре дня он разобрался с порядком загрузок и выгрузок и уже понимал, что в Далласе какие-то вагоны уйдут на запасные пути. Если решит ехать дальше, может забраться на товарняк перед утром. И после долгой бездеятельности — если не считать того, что весь вечер ему пришлось держаться за балку^{54}, — прогулка до города представлялась роскошью. Роскошью из «Тысячи и одной ночи».

Он потянулся и глубоко вздохнул. Ему было хорошо — так хорошо давно уже не было. Если есть еда, чем плохо? При слабом свете звезд он увидел, что из других вагонов осторожно выбираются фигуры попутчиков и, как он, вдыхают сухой воздух Техаса.

Это напомнило Крису о девушке.

Девушка ехала в тормозном вагоне. Он понял это утром, в Спрингфилде^{55}, когда в окне мелькнуло и тут же скрылось лицо; позже, на часовой стоянке он увидел ее как следует, в каких-нибудь двадцати футах.

Конечно, она могла оказаться женой тормозного кондуктора… или бродяжкой. Но тормозной кондуктор был морщинистый ветеран, которому впору пенсия, а не хорошенькая восемнадцатилетняя девушка. А если бродяжка — если в самом деле, — то очень непохожая на тех, с какими он до сих пор сталкивался.

Перед походом в город он сидел и разогревал консервированный суп. Он отошел шагов на сто от полотна, развел костерок и перелил мясной бульон в складную сковородку.

Он был доволен, а с другой стороны, огорчен, что взял с собой утварь; доволен потому, что это было удобно, а огорчен потому, что это отгораживало от остальных беззаконных пассажиров. Четверка, только что объединившаяся чуть дальше по дороге, такой утвари не имела. У них была помятая кастрюля, пустые консервные банки и достаточно случайного материала и соли, чтобы приготовить «шамовку». У старших был навык; молодые — учились.

Крис доел суп под пологом просторной ночи.

— Поехать бы к этим звездам, — произнес он вслух.

Поезд буркнул, издал где-то впереди печальный фальшивый звук и, лязгнув сцепкой, продвинулся еще на несколько сот ярдов.

Крис не поднялся с места. Не поднялись и бродяги дальше у полотна. Видимо, так же, как он, решили сесть в Далласе. Когда полутемный хвостовой вагон отъехал чуть дальше, поезд снова с лязгом встал.

…В тускло освещенной двери вагона медленно, нерешительно появился силуэт девушки. Силуэт — или она — пересек гаревую обочину и остановился на траве.

По всему было видно, что девушка хочет побыть в одиночестве — но не удалось. Как только четверка у полотна увидела девушку, двое сразу встали и пошли к ней. Крис закончил собирать вещи и, не делая шума, направился туда же. Конечно, они могли быть ее приятелями, но вид их ему не нравился, и в случае конфликта он намерен был принять не их сторону.

События развивались быстрее, чем он ожидал. Между мужчинами и девушкой произошел короткий разговор, причем ей явно не нравилось их общество. Затем один из них взял ее за локоть и хотел потащить к их стоянке. Крис неторопливо подошел поближе и окликнул их:

— В чем дело?

Мужчины не ответили.

Девушка упиралась и шумно дышала; Крис подошел поближе.

— В чем дело, эй? — громко повторил он.

— Велите им отпустить меня. Чего им…

— Заткнись!

Но когда Крис очутился в нескольких шагах, говоривший отпустил руку девушки и принял вызывающую оборонительную позу. Крис был крепко сложенный, подтянутый мужчина тридцати с небольшим лет. Первый бродяга был молодой и крепкий, а его товарищ весь обвешан рыхлым мясом, и его боевую ценность было невозможно определить.

Девушка повернулась к Крису. Блеск ее глаз разрезал небеса, как алмаз разрезает стекло, из них пролился свет такой яркости, какой ему еще не приходилось видеть, — пролился над красивым широким ртом, сжатым и испуганным.

— Скажите им, чтобы убирались! Они не первый раз пристали!

Крис следил за этими двоими. Они переглянулись и стали подходить к нему с двух сторон. Он отступил к девушке и шепнул:

— Следите с этой стороны!

Она поняла его и стала вплотную сбоку, чтобы помешать окружению. Крис мельком заметил, что другие двое бродяг бросили свой костер и бегут к ним. Он не стал мешкать. Когда старший толстый бродяга приблизился на шаг, Крис ступил вперед и ударил его левой в челюсть. Тот попятился, но устоял на ногах и длинной тряпкой, извлеченной откуда-то из своей обивки, вытер подбородок. Но пока не приближался.

В это время раздался крик девушки:

— Он украл мою сумочку!

Крис обернулся и увидел, что младший бродяга отбежал на десяток шагов и издевательски ухмыляется.

— Отнимите у него! — закричала девушка. — Они еще вчера за ней охотились. Она мне нужна. Там нет денег!

Недоумевая, почему она так сокрушается о пустой сумочке, Крис, однако, принял решение: он запустил руку в свою котомку и, встав перед девушкой, при свете звезд, выхватил револьвер.

— Отдай сумку!

Молодой бродяга заколебался: хотел побежать, оглядываясь при этом на Криса, но его гипнотизировал револьвер. Он замер вполуобороте, и руки у него сами собой поползли вверх.

— Сумку давай!

Крис не опасался, что у парня может быть оружие в кармане, — если когда-то и было, то ломбард или полиция давно освободили его от лишней вещи.

— Он открыл ее в кармане, — закричала девушка. — Я вижу!

— Брось ее!

Раскрытая сумочка упала на землю. Крис не успел остановить девушку — она бросилась за ней и сразу заглянула внутрь.

Тут заговорил бродяга из второй пары:

— Друг, мы не хотели ничего плохого. Сказали ему: не приставай к девушке. Скажи, Джо? — Он обернулся за подтверждением. — Я сказал, отстань от нее, она в тормозном.

Крис был в нерешительности. Свою задачу он выполнил и… у него еще было четыре банки консервов…

…И все же был в нерешительности. Четверо против одного, и молодой с кроманьонской внешностью, тот, что украл сумку, явно был зол и хотел драки.

Из похудевшего мешка Крис вынул банку солонины и банку тушеной фасоли и в качестве дара бросил им.

— Убирайтесь! Пошли вон! Вам тут не светит!

— Ты кто? Сыщик?

— Не твое дело — проваливай. Хотите это слопать — отойдите подальше.

— А банки с горючим^{56} у тебя не найдется?

— Согреться, что ли? Нет, костерок себе разведите, как до этого.

Один из них пропел:

— Но, но, поехали телятки^{57}, — и весь квартет двинулся вдоль железнодорожного полотна к Далласу.

Две звезды загородила девушка.

Два ее лица были не похожи — одно, обращенное к нему, и силуэт, четкий белый, внимательный и нелощеный — в этом была судьба с маленькими шрамами детских, юношеских войн, тревожных белых обещаний жизни…

…И смотрели глаза фосфоресцирующей зелени — такие зеленые, что белая глина самого лица казалась мертвой.

— Когда я вышла в Сент-Луисе, какие-то другие бродяги забрали у меня почти все остальное.

— Что забрали?

— Деньги забрали. — Глаза опять блеснули ему при свете звезд. — Кто вы?

— Просто человек. Такой же бродяга, как вы. Куда вы едете?

— До конца. До побережья — в Голливуд. А вы куда?

— Туда же. Хотите получить работу в кино?

Мраморное лицо оживилось — в нем проснулся ответный интерес.

— Нет, я еду… из-за этой бумажки… из-за чека. — Она аккуратно вернула его в кошелек. — А вы тоже — работать в кино?

— Я уже.

— Так вы там работаете?

— Давно работаю.

— А почему же вы так едете?

— Леди! Я никому не собирался об этом говорить, но я пишу для фильмов, верите или нет. Я написал много сценариев.

Много или мало, ей было все равно — все казалось неправдоподобным.

— Вы едете, как я.

— А вы почему едете?

— Есть причина.

Он вынул спички из мешка — и последняя банка супа стукнула его по боку.

— Перекусите со мной?

— Нет, спасибо. Я ела.

Но лицо у нее казалось изнуренным…

— Ели? — усомнился он.

— Конечно, ела. Так вы пишете для Голливуда.

Он принялся искать веточки для костра, чтобы разогреть суп, и набрел на два обломка выброшенной шпалы. Обломки были толстые, а для растопки ничего не попадалось. Но поезд еще стоял, Крис побежал к хвостовому вагону и нашел тормозного кондуктора.

— Какой еще растопки? — проворчал старик. — Крышу тебе дать с моего вагона? Ты мне вот что скажи: где девушка? Она настоящая леди, в этом я как-нибудь разбираюсь.

— Где вы ее подобрали?

— Пришла на сортировочной в Сент-Луисе, без денег. Сказала, что у нее украли билет. Я ее пустил… меня за это уволить могут. Ты ее видел?

— Слушайте, дайте мне растопки.

— Можешь взять горстку, — рассеянно сказал тормозной кондуктор и повторил: — Девушка-то где — с этими бродягами?

— У нее все хорошо. — Он вытащил из ботинка карточку. — Если как-нибудь доедете до Голливуда, заходите ко мне.

Старик засмеялся и сказал, помедлив:

— Ну ладно, ты вроде хороший человек.

Воспользовавшись его расположением, Крис набрал охапку щепок.

— За девушку не беспокойтесь, я не дам ее в обиду.

— Да уж, — сказал кондуктор у двери, — не давай. Она мне как родная дочка. Я ее пустил, а эта шайка мне не понравилась. Понимаешь? Вид у них нехороший. Понимаешь? Обычно они не такие противные.

— Ну, прощайте.

…Лязгнула сцепка. Крис задумчиво пошел туда, где оставил девушку.

— Смотрите! — вдруг вскрикнула она.

Из темноты к ним приближались девятнадцать сердитых зеленых глаз автобуса.

— Хорошо бы на нем. Если б можно было.

— Можно, — заверил ее он. — Могу довезти вас до самого Лос-Анджелеса…

Она усомнилась.

— Знаете, думаю, может, вы правда там работаете.

В автобусе она спросила:

— Откуда у вас деньги на это?

Сонные пассажиры подвинулись, освобождая им места.

— Я работаю на фильме.

Она все-таки не знала, верить ему или нет, но лицо у молодого человека было усталое — наверное, он много работал.

— А что вы сейчас пишете?

— Вот это. Я задумал фильм. Он о бродягах…

— И надеетесь продать это в Голливуде.

— Продать! Уже продал. Собираю материал. Меня зовут Крис Купер. Я написал «Линду Мандей».

Она как будто устала и сделалась невнимательной.

— Я редко хожу в кино. Вы очень мило ко мне отнеслись. — Она улыбнулась в профиль, половиной лица, словно маленькая белая скала.

— Черт, до чего вы красивая! — вырвалось у него. — Кто вы? Вы не простая… — Ему пришлось понизить голос: усталая пара впереди завозилась.

— Я загадочная девушка.

— Я так и подумал. Вы заставили меня гадать.

Автобус притормаживал перед даласской станцией.

Над головой подрагивала полночь. Больше половины пассажиров вышли, совсем или на время, и с ними Крис: девушка осталась в кресле, отдыхала, щеки у нее слегка порозовели.

Из конторы Крис дал телеграмму знаменитой женщине, ехавшей на запад в красивом обтекаемом поезде.

Он вернулся в автобус и, разбудив задремавшую девушку, прозаическим тоном спросил:

— Вы когда-нибудь слышали о Велии Толливер?

— Конечно. Кто не слышал? Она же открытие года?

— Она едет в Лос-Анджелес. Я протелеграфировал ей, чтобы вышла в Эль-Пасо, мы там встретимся.

Но ему надоело рисоваться перед девушкой, которая вдобавок ему не верит. И, может быть, смущенное тщеславие в его взгляде придало ей сил ответить:

— Мне не важно, кто вы. Вы были ко мне добры. Вы спасли мой чек. — Она сонно сжала потертую сумочку со сложенным вчетверо чеком. — Вот чего я не хотела отдавать оборванцам.

— Вижу, он для вас — большая ценность?

— А вы когда-нибудь слышали про такого Пола Даунса?

— Слышал, кажется.

— Он был моим отцом. Это его подпись. — Ее снова сморила усталость, и она стала засыпать, не закончив объяснения, между тем как автобус набирал ход для долгой техасской ночи.

Лампочки, кроме двух, горели вполнакала; лица прикорнувших пассажиров почти все были устало-желтыми.

— Спокойной ночи, — пролепетала она.

Только на другой день, на стоянке в Мидленде, когда пошли поесть, он спросил ее:

— Вы сказали, вашим отцом был Пол Даунс. Это тот Даунс по прозвищу Красотка? Хозяин большого пароходства на обоих побережьях?

— Это мой отец.

— Я вспомнил имя — он одолжил нам старый бриг тысяча восемьсот пятидесятого года, когда мы снимали «Золотую пыль». И он тогда устроил славную вечеринку, там я с ним и позна…

Крис запнулся, увидев выражение ее лица.

— Мы наслышаны про нее.

— Кто «мы»?

— Мы с мамой. Мы были тогда состоятельными — когда отец умер… так мы думали. — Она вздохнула. — Пойдемте к автобусу.

…Когда прибыли в Эль-Пасо, снова стояла ясная ночь.

— У вас есть деньги? — спросил он.

— Да, много.

— Лгунья. Вот два доллара. Когда-нибудь отдадите. Купите что вам требуется… ну, там… чулки, носовые платки, одним словом…

— Вы уверены, что я вас не ограблю?

— Вы все еще мне не верите — только потому, что у меня с собой мало наличных.

Они стояли перед витриной с расстеленными картами автомобильных дорог.

— Ну что ж, прощайте, — неуверенно сказала она. — И спасибо.

У Криса защемило сердце.

— Нет, au revoir[5]. Жду вас на вокзале через час.

— Хорошо.

Миг, и она ушла. Он только смотрел на ее затылок, на кудри, спускавшиеся из-под шляпки.

По дороге он думал, что она сейчас будет делать — думал вместе с ней. Он беспокоился, что она может не прийти на вокзал.

Он знал, что она будет прогуливаться, прогуливаться и глядеть на витрины. Он знал Эль-Пасо и угадывал, по каким улицам она пройдет, и был несказанно рад, когда увидел ее за полчаса до отхода поезда.

— Значит, поедете с нами. Пойдемте, купим билет.

— Я передумала. Вы и так заплатили за меня все, что можно.

Его чувство обрело слова:

— Я хотел бы заплатить еще за много миль с вами.

— Оставим это. Вот ваши два доллара. Я ничего не потратила. А, нет. Потратила. Двадцать пять… нет, тридцать пять центов истратила. Вот остальные. Вот!

— Хватит глупостей, а? Только я начал думать, что вы разумное существо. Поезд Велии придет с минуты на минуту, и она высадится. Женщины красивее я не видал. Мы ее выбрали на роль бродяжки в фильме про босяков.

— Иногда я почти верю, что вы тот, кем представляетесь.

Потом, когда они стояли перед газетным киоском, он снова повернулся к ней: снег таял у него на глазах. Розовые губы стали совсем яркими…

…Подошел поезд. Велия Толливер выглядела точно так, как ей полагалось, и явно была недовольна.

— Давайте выпьем быстренько в буфете и дадим телеграмму Бенни Гискигу, чтобы встретил нас на машине в Юме. Устала от поездов. А потом пойду в вагон и лягу спать. Даже проводники смотрят на меня так, словно у меня лицо в морщинах.

Через десять минут, когда вошли в ее салон, она с любопытством оглядела девушку.

— Моя служанка заболела, пришлось оставить ее в Чикаго, — и теперь я беспомощна. Как вас зовут? Кажется, я не расслышала.

— Джудит Даунс.

В руке у Велии блеснул громадный, размером с глаз, голубой камень, и когда она убрала его в синий футлярчик, Джуди подумала, что сейчас ей предложат заменить служанку.

Крис и Джуди отправились в застекленный вагон, а вскоре пришла туда и Велия, заметно взбодрившаяся после нескольких глотков, так сказать, в качестве компенсации за отсутствие служанки.

— Ты безнадежен, Крис — объявила она. — После того, как ты бросил меня в Нью-Йорке и отправился в это безумное путешествие, что я получаю? Получаю телеграмму, чтобы я вышла из поезда, и тут являешься ты с девушкой!

Она вытерла раздраженные слезинки и взяла себя в руки.

— Ладно. Я ее признаю — раз ты меня не любишь. — Она осмотрела Джуди, на этот раз критически. — Вы изрядно запылились. Не хотите воспользоваться моей одеждой? У меня сундук в салоне. Пойдемте.

…Через десять минут Джуди Даунс сказала:

— Нет, только эту юбку и этот свитер.

— Но это старый свитер. Я почти уверена, что еще давно давала его своей прислуге, он как-то затесался сюда. Не хотите? Хорошо. Ступайте к Крису, развлекайтесь. А я, пожалуй, прилягу.

Но Джуди выбрала свитер не потому, что он был ношеный, а потому что с изнанки под шеей была этикетка «Мэйбл Диченик».

А на чеке в ее сумочке, которую она так берегла, значилось: «Выдать Мэйбл Диченик $10.00».

Вернувшись в застекленный вагон, посвежевшая Джуди сказала:

— Какая милая — отдала мне эти вещи. Кто она?

— Начинала авантюристкой из глубинки, охотницей за богатым мужем. Когда я подобрал ее на дешевом шоу, она только-только выкарабкивалась. Я даже сменил ей имя.

Они допоздна сидели в застекленном вагоне, и мимо тек под звездами Нью-Мексико. Утром наскоро позавтракали. Велия появилась, только когда приехали в Юму. Они пошли в гостиницу, привести себя в порядок и ждать Бенни Гискига — он протелеграфировал, что приедет за ними на своей машине и повезет в Голливуд.

— Разнообразное у нас путешествие, — сказал девушке Крис. — Легкие перегоны, каждый не похож на другой… было приятно… С вами…

— С вами тоже.

И вдруг приятности как не бывало: из дамской комнаты с рыданиями выбежала Велия.

— Пропал мой футлярчик, который всегда у меня на запястье… пропало то, что в нем! Мой большой камень — единственная моя красивая вещь. Мой голубой бриллиант^{58}!

— Ты хорошо искала? Во всех чемоданах?

— Мои вещи в поезде. А я помню, он был у меня на руке, в футлярчике.

— Он мог выпасть.

— Не мог, — настаивала она. — На футляре патентованная застежка, он не мог просто так открыться и закрыться.

— Он, наверное, в твоем багаже.

— Да нет! — Вдруг она с подозрением повернулась к Джуди. — Где он? Верни его!

— У меня его нет.

— Тогда где он? Я велю тебя обыскать.

— Велия, будь же разумной, — сказал Крис.

— Но кто она? Кто эта девица? Мы не знаем.

— Давай хотя бы отойдем в гардероб, — попросил он.

Она была на грани обморока.

— Я хочу, чтобы ее обыскали.

— Я не против, — отозвалась Джуди. — У меня только жакет и свитер, который вы мне одолжили. Старое платье я бросила в поезде, его и забирать не стоило. А проглотить камень мне было бы затруднительно.

— Вот видишь, она знает. Знает, что воры глотают драгоценные камни, когда украдут.

— Что за чепуха, — сказал он.

Во время обыска, который проводила телефонистка под наблюдением Велии, к дверям подъехал Бенни Гискиг, один из администраторов «Бижу пикчерс». В вестибюле его встретил Крис.

— Вот хорошо, — сказал Бенни самоуверенным тоном, который у Криса обычно ассоциировался с людьми этой профессии, резко отличавшим их от тех, кто непосредственно писал для фильмов и их снимал. — Рад вас видеть, Крис. Хотел с вами поговорить. За этим и приехал. У меня полно дел. Где Велия — с ней мне особенно надо увидеться. Можем выехать сейчас же? Срочное дело в Голливуде.

— Тут небольшая заминка, Бенни, — ответил Крис. — Я нашел для вас девушку. Она с нами.

— Отлично. Посмотрю на нее в машине… но сейчас нам надо ехать.

— И у меня готов сюжет.

— Ага. — Он замялся. — Крис, должен сказать вам прямо: за это время планы немного переменились. Такой вот грустный сюжет…

— Напротив, я понял, как его можно сделать очень веселым.

— Мы поговорим об этом в машине. Одним словом, Велия сначала идет на другую картину, прямо сейчас, чуть ли не сегодня…

В это время из гардероба вышла она сама, растерянная, расстроенная, в слезах, — а за ней Джуди.

— Бенни, — вскрикнула она. — Я потеряла мой большой бриллиант. Ты знаешь его.

— Да? Жалко. Он застрахован?

— На ерунду по сравнению с его настоящей ценой. Это был редкий камень.

— Нам надо трогаться. Можем поговорить об этом в машине.

Она согласилась погрузиться в машину, и они двинулись к побережью, на пригорок, оттуда вниз в долину зеленого утреннего света, с рядами авокадо и позднего салата.

Крис ждал, когда Бенни выговорится насчет неотложности новых съемок для Велии — она, в расстроенных чувствах, едва ли что понимала.

Потом он сказал:

— Все же, думаю, мой сюжет занимательнее. Я его изменил. Я узнал много нового с тех пор, как отправился в эту поездку. Теперь это не просто история о бродягах. Это любовная история.

— Говорю тебе, тема слишком мрачная. Сегодня люди хотят смеяться. Например, в этой новой картине для Велии мы…

Крис с досадой его перебил.

— Выходит, я зря потратил месяц — пока вы передумывали.

— Шулкопф не мог с тобой связаться, так ведь? Мы не знали, где ты. Кроме того, ты на зарплате, так ведь?

— Я люблю работать не только за зарплату.

Бенни примирительно тронул его за колено.

— Забудь. Я поставлю тебя на картину, которая…

— Но я хочу работать на своей картине, пока голова у меня ею полна. От Нью-Йорка до Далласа я ехал на товарняках…

— Ну кому до этого дело? Разве тебе не приятней ехать по ровной дороге в большом лимузине?

— Когда-то и я так думал.

Бенни с добродушным отчаянием повернулся к Велии:

— Велия, он думает, что ему нравится ездить на товарняках и…

— Пошли, Джуди, — вдруг сказал Крис. — Выходим. Дойдем пешком. — И к Бенни: — Мой контракт все равно закончился на прошлой неделе.

— Но мы собирались возобновить…

— Думаю, я смогу продать сценарий кому-нибудь еще. Идея про бродяг, во всяком случае, моя, так что мне и распоряжаться.

— Конечно, конечно. Нам она не нужна. Но, Крис, говорю тебе…

Кажется, он понял сейчас, что теряет одного из лучших работников, человека, который легко найдет себе новое место и далеко пойдет в кинематографе.

Крис был непреклонен.

— Пойдем, Джуди. Водитель, остановите машину.

Полностью поглощенная своей утратой, Велия крикнула ему:

— Крис, если что-нибудь узнаешь про мой бриллиант… если эта девица…

— Она его не брала. Ты сама понимаешь. Может, это я украл.

— Не ты.

— Не я. Пока, Велия. Бенни, пока. Я зайду к вам, когда на мой фильм снесут кассы. И расскажу вам об этом.

Через несколько минут автомобиль стал пятнышком вдали.

Крис и Джуди сели у обочины.

— Так.

— Так.

— Ну, что, теперь пешим ходом или на попутных.

Крис посмотрел на нежный румянец белых щек, в зеленой бронзы глаза, зеленее буро-зеленой листвы вокруг.

— У тебя этот бриллиант? — вдруг спросил он.

— Нет.

— Неправда.

— Ладно. Тогда — нет и да, — сказала она.

— Что ты с ним сделала?

— Ах, здесь так приятно, не будем пока об этом.

— Не будем пока об этом! — повторил он в изумлении от ее безмятежности. — Как будто это пустяки! Я намерен вернуть камень Велии. Я в ответе. В конце концов, я ее с тобой познакомил…

— Ничем не могу помочь, — холодно ответила она. — У меня его нет.

— Что ты с ним сделала? Отдала сообщнику?

— Вы думаете, я воровка? Тогда я изумительно все спланировала. С вами познакомилась и так далее.

— Если была ею, то с этой минуты перестала быть. Велия получит свой бриллиант.

— Он, между прочим, мой.

— То есть «что у меня, то на девять десятых мое»? Ну…

— Я не в этом смысле, — перебила она с сердитыми слезами. — Он принадлежит моей маме и мне. Ладно, я расскажу, как было дело, хотя собиралась молчать. Отец владел судоходной компанией «Ниаск лайн», и когда в восемьдесят шесть лет он совсем ослаб, мы следили, чтобы он всегда плавал в свое отделение на западном побережье с врачом и сиделкой. Однажды вечером он сбежал и в ночном клубе подарил девице бриллиант, который стоил восемьдесят тысяч долларов. Он рассказал об этом сиделке — считал, что это умно и забавно. Мы знали, сколько стоит камень, потому что нашли квитанцию нью-йоркского торговца. Отец умер по дороге в Нью-Йорк — и не оставил ничего, кроме долгов. Он был сенильный^{59}… понимаете, выжил из ума. Ему место было в доме престарелых.

— Но откуда тебе знать, что у Велии — этот камень?

— Я и не знала. Я ехала в Лос-Анджелес, чтобы разыскать женщину по имени Мэйбл Диченик — мы нашли в банковских отчетах чек на десять долларов, выписанный на это имя. А его секретарша сказала, что чеков он вообще не выписывал — только в тот вечер, когда сбежал с корабля.

— Но ты же не могла знать… — Крис задумался. — Когда увидела камень. Думаю, такие — довольно редки.

— Редки? Такой величины? В счете от ювелира его родословная описана не хуже, чем у чистокровного скакуна. Мы были уверены, что он должен лежать в его сейфе.

Крис догадался:

— Понимаю, ты думала договориться с ней или действовать через суд.

— Думала. Но когда встретилась с таким экземпляром, как ваша Велия или Мэйбл, поняла, что эта будет сражаться до конца. И деньги на это у нее есть. И вот вчера ночью — счастливый случай… и я подумала, если возьму его…

Она умолкла, и он закончил за нее:

— …и когда она остынет, прислушается к голосу разума.

Сидя на земле, Крис долго размышлял, где тут правые и где виноватые. С одной точки зрения, это не имело оправдания… однако он читал о разводах, где супруги боролись за ребенка вплоть до похищения. Чем это было оправдано — любовью? Но здесь со стороны Джуди была простая человеческая потребность в средствах существования.

Что-то надо делать с Велией.

— Что ты с ним сделала? — требовательно спросил он.

— Он на почте. Утром, когда мы стояли в Финиксе, кондуктор отправил его в мой адрес. Я завернула его в старую юбку.

— Господи! Но это же опять страшный риск.

— Все это путешествие — страшный риск.

Вскоре они были уже на ногах и шли на запад, и за спиной у них поднималось нежаркое солнце.

— В дороге вдвоем, — рассеянно произнес Крис. — Да, так называется сценарий. — И к Джуди: — А ты назовешься моей девушкой.

— Я знаю.

— В дороге вдвоем, — повторил он. — Я думаю, это лучший способ узнать другого человека.

— Мы будем много путешествовать, да?

— Да, и всегда вдвоем.

— Нет, иногда ты один. Но я всегда буду на месте, когда ты вернешься.

— Да уж, будь любезна.

23 сентября 1935 года Фицджеральд писал своей подруге Лоре Гатри (Херн) из Балтимора в Эшвилл: «Пришли мне страничку заметок о фестивале цветов в Эшвилле — хочу написать здесь один рассказ — сегодня набросал план». К середине ноября 1935 года Фицджеральд закончил два черновика этого рассказа, который в письме к Гарольду Оберу назвал «историей о самоубийстве». Он очень хотел продать его, признаваясь, что ему снова нужны деньги: «Если «Я за тебя умру» купят, это кардинально изменит ситуацию». От Фицджеральда не ждали «истории о самоубийстве», особенно читатели, привыкшие к более легкой пище 1920-х. Это намеренная попытка усложнения и отхода от юношеских романтических сюжетов его ранних рассказов. История, разворачивающаяся на фоне живописных гор Северной Каролины, сама по себе довольно мрачна. В богатстве красок и описаний, а также в фигуре обреченного и потенциально опасного Деланнукса заметны многочисленные отзвуки «Великого Гэтсби». Слова «поднимая вокруг себя ядовитую пыль» живо напоминают этот роман. Съемки фильма в сочетании с любовной историей и оператор, влюбленный в кинозвезду, также вызывают в памяти режиссера и его героиню на одной из вечеринок у Гэтсби. Кроме того, Атланта Даунс и Деланнукс отчасти напоминают Розмари Хойт и Дика Дайвера из романа «Ночь нежна».

13 декабря Обер писал Фицджеральду о перспективах рассказа:

Смягчать угрозу самоубийства Фицджеральд отказался. В январе 1936 года он ответил Оберу из балтиморской больницы: «Если продать «Я за тебя умру» не удастся, отошлите его обратно мне. Сам я больше не стану его трогать, но я знаю здесь одного малого, который, возможно, выправит его за часть гонорара, если таковой когда-нибудь будет получен». Упомянутый в письме «малый», Чарльз Маркис Уоррен (1912–1990, известный в первую очередь как создатель телесериала «Сыромятная плеть») познакомился с Фицджеральдом в Балтиморе в 1933 году и позже работал с ним в Голливуде над сценарием «Ночь нежна», но «Я за тебя умру» Уоррен не исправлял. Обер предложил послать рассказ в более скромный журнал «Пикториал ревью», но, несмотря на отчаянную нужду в деньгах, Фицджеральд на это не согласился. 29 января он снова написал: «Я хотел бы, чтобы Вы вернули мне «Я за тебя умру» в ближайшее время».

Фрагменты записей, сделанных Фицджеральдом в трудную для него пору пребывания в Северной Каролине, показывают, что он экспериментировал с языком, насыщенным цветовыми оттенками. Это уже стало отличительной чертой его прозы, но теперь он обращался к более темным и грустным тонам:

И еще:

В Северной Каролине Фицджеральд пытался покончить с собой. Марта Мари Шенк, его друг и, временами, секретарь, сохранявшая даже самые крошечные листочки с записанными на них мыслями и сценами, подобные процитированным выше, сообщила об этих случаях — но и сам Фицджеральд признавался в этом друзьям. В 1936 году, когда репортер «Нью-Йорк пост» Майкл Мок опубликовал разгромную статью как раз к сорокалетию Фицджеральда, он наглотался таблеток. В октябре Фицджеральд описал эту историю в письме к Оберу: «Я раздобыл пузырек с морфием и проглотил четыре пилюли — достаточно, чтобы убить лошадь. Это оказалось чересчур, и не успел я добраться до постели, как меня вырвало. Пришла медсестра увидела пустой пузырек я расплатился на полную катушку потом чувствовал себя идиотом. Если мне когда-нибудь попадется мистер Мок, все произойдет очень быстро и неотвратимо. Перкинсу не говорите». От своего старого приятеля по Принстону, юриста Джона Биггса-младшего, Фицджеральд тоже ничего не скрывал: «В Каролине мне было так паршиво приехал [в Балтимор в 1935 г.] на Рождество долго баловался с тридцать восьмым [калибром]».

Не давала Фицджеральду покоя и почти постоянная опасность, что Зельда причинит себе вред. Набрасывая список возможных имен для «Карли-суицида» Деланнукса, он поместил в столбике напротив случаи из жизни Зельды. Однако в апреле 1936-го он писал Беатрисе Дэнс, с которой у него был краткий роман в Северной Каролине: «На днях я возил [Зельду] к Чимни-Року, куда она в детстве ездила с семьей. И когда мы пытались (безуспешно) найти пансион, где они останавливались, грозовые тучи почти рассеялись. Как я тебе говорил, иногда и не догадаешься, что она больна». Даже если иметь в виду самое личное или болезненное, в жизни Фицджеральда не было ничего такого, что он не мог бы претворить в искусство — возможно, в попытке понять это или избавиться от этого, а возможно, ради того, чтобы подчинить его себе и обратить в нечто ностальгическое, даже прекрасное.

Наконец, за рассказом маячит судьба английской актрисы Пег Энтуистл (1908–1932). В 1920-х, еще подростком, она имела успех на Бродвее, затем пыталась сделать карьеру в Голливуде, но ей это не удалось. Она хотела вернуться в Нью-Йорк, но у нее не было денег на дорогу. 18 сентября 1932 года она залезла на букву «Г» в эмблеме Голливуда и бросилась оттуда. Ей было всего двадцать четыре. О ее смерти много писали, и она стала символом губительного влияния кинобизнеса на тех, кого он затягивает в свою орбиту.

В чаше Каролинских гор лежало озеро, розовое в лучах летнего вечера. В озеро вклинивался мыс, а на нем стояла гостиница в итальянском стиле^{60}, облицованная штукатуркой под мрамор; эта облицовка меняла цвет вместе с движением солнца. В гостиничном ресторане сидели четверо, все из мира кино.

— Если можно подделать Венецию или Сахару, — говорила девушка, — то уж состряпать поддельный утес и вовсе ничего не стоит. Ну и к чему было загонять нас так далеко на восток?

— Чимни-Рок подделать нетрудно^{61}, — отозвался Роджер Кларк, оператор. — Если бы речь шла только о декорациях, мы могли бы подделать даже Ниагарский водопад и Йеллоустонский парк. Но этот утес — герой нашей истории.

— Сама реальность не может с нами тягаться, — вставил Уилки Праут, помощник режиссера. — Когда я увидел настоящий Версаль и вспомнил тот, что соорудил Конджер в двадцать девятом^{62}, это был удар. Я в жизни не испытывал такого разочарования…

— Но правда — главное мерило, — продолжал Роджер Кларк. — Вот на чем горят другие режиссеры…

Девушка, Атланта Даунс, больше не слушала. Ее глаза — глаза, которые будто поймали звездный блеск да так его и не отпустили^{63}, — покинули общество за столиком и остановились на только что вошедшем человеке. Через минуту взгляд Роджера скользнул туда же. И застрял.

— Это еще что за тип? — спросил он. — Он мне точно уже попадался. Чем-то он нашумел.

— А с виду ничего особенного, — заметила Атланта.

— Нет-нет, он непрост. Черт возьми, я знаю про него все, кроме одного — кто он такой! Он не давал себя снимать — бил фотоаппараты и прочее. Он не писатель, не актер…

— Стал бы актер бить фотоаппараты, — вставил Праут.

— …не теннисист, не из семейки Мдивани^{64}… погодите-ка, уже тепло…

— Он скрывается, — предположила Атланта. — Вот в чем дело. Глядите, как он прикрывает ладонью глаза. Преступник! Кого там у нас разыскивают? Есть нынче беглые?

Техник, Шварц, пытался помочь Роджеру вспомнить — и вдруг воскликнул шепотом:

— Да это же Деланнукс! Помните?

— Верно, — сказал Роджер. — Он и есть. Карли-суицид.

— Что он сделал? — заинтересовалась Атланта. — Совершил самоубийство?

— Ага. А это его призрак.

— В смысле пытался?

Все четверо слегка подались друг к другу, хотя вошедший был довольно далеко и не мог их услышать. Роджер принялся разъяснять.

— Нет, наоборот. Самоубийством кончали его девушки. По крайней мере, так считают.

— Из-за кого — из-за этого? Да он ведь… чуть ли не безобразный!

— Может, все это вздор. Но одна девушка разбилась на аэроплане и оставила записку, а еще одна…

— Две или три, — вставил Шварц. — История была громкая.

Атланта поразмыслила.

— Убить из-за любви мужчину — это я еще кое-как могу представить, но прикончить себя саму? Ни за что!

После ужина они с Роджером Кларком пошли прогуляться по набережной озера, мимо лавчонок, где торговали разными пустяками, поделками местных ткачей и резчиков по дереву, а в витринах лежали полудрагоценные камни с Дымчатых гор^{65}, — и, дойдя до почтовой конторы в конце, остановились полюбоваться озером, горами и небом. Зрелище было на пике своего великолепия — буки, сосны, ели и пихты превратились в единый огромный отражатель изменчивого света. Озеро было словно девушка, взволнованная и залившаяся румянцем перед мужественной статью хребта Блу-Ридж^{66}. Кларк поглядел туда, где в полумиле от них высился Чимни-Рок.

— Завтра утром как следует поснимаю его с аэроплана. Буду летать над этим столбом, пока у него голова не закружится. Так что надень-ка свой костюм первопроходца и давай наверх — может, какие-нибудь случайные кадры потом пригодятся.

Это можно было считать приказом, ибо по-настоящему их экспедицией руководил Роджер; Праут возглавлял ее лишь номинально. Роджер овладел своим ремеслом в восемнадцать лет, когда был аэрофотографом во Франции, и вот уже четыре года не имел себе равных во всем Голливуде.

Атланте он нравился больше остальных мужчин, которых она знала. И именно это она сообщила ему через несколько минут, когда он спросил у нее кое-что тихим голосом — тот же самый вопрос он задавал ей и раньше.

— Но не настолько, чтобы за меня выйти, — грустно сказал он. — А я ведь старею, Атланта.

— Тебе всего тридцать шесть.

— Это уже немало. И никаких перспектив?

— Не знаю. Я всегда думала… — Она обернулась к нему в вечернем сиянии: — Ты не поймешь, Роджер, но я работала изо всех сил… и всегда думала, что сначала неплохо бы пожить в свое удовольствие.

Помолчав, он ответил без улыбки:

— Это первый и единственный ужасный лозунг, который я от тебя слышал.

— Прости, Роджер…

Но на его лицо уже вернулась привычная жизнерадостность.

— Вот идет мистер Деланнукс, явно уставший от самого себя. Давай подойдем к нему и проверим, сумеет ли он тебя покорить.

Атланта поморщилась.

— Терпеть не могу профессиональных сердцеедов.

Но, словно в отместку за ее недавнее заявление, Роджер обратился к новоприбывшему, попросив у него огоньку. Через несколько минут все трое уже шагали по набережной в сторону гостиницы.

— Я не мог вас раскусить, — сказал Деланнукс. — На отдыхающих ваша компания не похожа.

— А мы приняли вас за Диллинджера^{67}, — откликнулась Атланта. — Или кто там сейчас вместо него.

— Вообще-то я и вправду скрываюсь. Вы когда-нибудь пробовали? Это невыносимо! Я начинаю понимать, отчего они сами не выдерживают и сдаются.

— Вы преступник?

— Не знаю, да и выяснять не хочу. Меня обвиняют по гражданскому делу, и пока мне не вручат повестку, я чист. Некоторое время я прятался в больнице, но так поправил здоровье, что меня оттуда выставили. А теперь расскажите мне, зачем вам фотографировать эту скалу.

— Пожалуйста, — ответил Роджер. — В фильме Атланта играет роль матери-орлицы, которая ищет место для гнезда…

— Хватит валять дурака! — Потом она обратилась к Деланнуксу: — Это картина о первопроходцах… о войнах с индейцами. Героиня подает с утеса сигналы, ну и так далее.

— И долго вы здесь пробудете?

— Спасибо за напоминание, — сказал Роджер. — Я пойду. Мне уже давно пора чинить сломанную камеру. Ты остаешься, Атланта?

— Думаешь загнать меня под крышу, в такой-то вечер?

— Что ж, вы с Праутом должны быть наверху в восемь утра — и лучше не пытайся залезть туда на одном дыхании.

Она и Деланнукс присели на краешек зачаленного плота и стали любоваться закатом, сложенным из темнеющих розовых кусочков неба.

— Удивительно, как быстро все происходит, — сказал Деланнукс. — Вот мы — едва знакомы, и вдруг сидим на берегу озера…

…А он времени зря не теряет, подумала она.

Но его отрешенный тон обезоружил ее, и она присмотрелась к нему получше. Простое лицо, только глаза большие и выразительные. Нос чуть свернут набок — это выглядит немного комично, но если слегка поменять угол зрения, лицо становится насмешливым. Стройный, длиннорукий, с крупными кистями.

— …озера без истории, — продолжал он. — Ему надо бы иметь свою легенду.

— Но она есть, — возразила Атланта. — Что-то про юную индианку, которая утопилась из-за несчастной любви… — Увидев, как изменилось выражение его лица, она оборвала себя и закончила: — Но я плохая рассказчица. Вы говорили, что лежали в больнице?

— Да, в Эшвилле. У меня был судорожный кашель.

— Что?

— А я вообще притягиваю все нелепое. — Он сменил тему. — Атланта — это правда ваше имя?

— Да, я там родилась.

— Чудесное. Оно напоминает мне великую поэму «Атланта в Калидоне»^{68}. — Он серьезно продекламировал:

Чуть позднее он уже говорил о войне, переключившись на нее как-то невзначай:

— …я все время провел в нескольких милях от линии фронта, страшно скучал, и писать домой мне было нечего. Я написал матери, что недавно спас жизнь Першингу и Фошу^{69} — что на них упала бомба, а я схватил ее и отбросил подальше. И что же сделала моя матушка? Растрезвонила всем филадельфийским газетам, какой у нее храбрый сын!

Она почувствовала внезапную близость к этому человеку, но по-прежнему совершенно не представляла себе, как он может посеять смуту в женской душе. Она совсем не замечала в нем того качества, которое называют «что-то такое», — просто с ним было легко благодаря его подкупающей искренности и вежливости.

Еще позже какие-то люди пришли купаться; они проверяли, не слишком ли холодно в остывающем озере, и их возгласы странно звучали в темноте. Потом кто-то с плеском поплыл кролем, а после этого снова раздались голоса — теперь далеко, на вышке для прыжков в воду. Когда купальщики вылезли и, дрожа, поспешили в гостиницу, над горами уже висела луна — в точности такая, как на детском рисунке. За гостиницей, в негритянской церкви, репетировал хор, но после полуночи он смолк и остались только лягушки, несколько неугомонных птиц да шум далеких автомобилей.

Атланта потянулась и при этом ненароком взглянула на часы.

— Уже начало второго! А мне завтра работать!

— Простите — это моя вина. Я вас совсем заболтал.

— Мне очень нравится вас слушать. Но я должна идти, правда. Может, перекусите с нами завтра днем на Чимни-Роке?

— С удовольствием.

Когда они распрощались среди призрачной плетеной мебели в вестибюле, Атланта поняла, какой прекрасный вечер она с ним провела; позже, ложась спать, она вспомнила с десяток маленьких непрямых комплиментов, которые он ей сделал, — из тех, что вспоминаешь после с приятным трепетом. С ним она смеялась, с ним чувствовала себя привлекательной. Обладай он пресловутой способностью «брать за живое», она могла бы даже вообразить себе, что какая-нибудь девушка способна чуточку в него влюбиться.

«Но не я, — сонно подумала она. — Самоубийство — это не для меня».

На вершине Чимни-Рока, огромного монолита, торчащего из гор, как носик чайника, умещаются примерно двадцать человек — они могут смотреть оттуда вниз на десяток округов и дюжину рек и долин. Этим утром Атланта была там одна и смотрела вниз на широкие лоскуты зеленой пшеницы и голубой ржи, и на хлопковые поля, и на красную глину, и на пугающе стремительные потоки, подернутые белой пеной. К полудню она вдоволь насмотрелась на все эти пейзажи под стрекот аэроплана, который все кружил и кружил около утеса, и, голодная, спустилась по спиральной лестнице к ресторану^{70}. На веранде стояли Карли Деланнукс и незнакомая девушка.

— Вы симпатично выглядели там, наверху, — сказал он. — Такая вроде бы далекая и незначительная, но симпатичная.

Она вздохнула; ее одолевала усталость.

— Роджер заставил меня трижды подняться по этим ступеням бегом, — пожаловалась она. — Видимо, в качестве наказания за то, что вчера так поздно легла.

Он представил свою спутницу.

— Это мисс Изабелла Панзер^{71} — она хотела с вами познакомиться, а поскольку она спасла мне жизнь, я не мог ей отказать.

— Спасла вам жизнь?

— Когда у меня был судорожный кашель. Мисс Панзер — медсестра, и занялась этим совсем недавно: я был ее первым больным.

— Вторым, — поправила девушка.

У нее было милое недовольное лицо — если эти характеристики могут сочетаться. Очень американское и довольно грустное, отражающее вечную надежду обладательницы этого лица стать кем-нибудь вроде Атланты, не имея ни даровитости, ни той способности к самодисциплине, какой отличаются сильные личности. Атланта ответила на несколько робких вопросов о Голливуде.

— Если вы читаете журналы, то знаете о нем не меньше моего, — сказала она. — Мне велят лезть на скалу, и я лезу — вот и все, что я знаю о кино.

Они не торопились заказывать ланч, дожидаясь Роджера: ему надо было добраться сюда с летного поля в Эшвилле.

— Это вы виноваты в том, что я еле жива, — сказала Атланта, с упреком глядя на Деланнукса. — Я не могла заснуть до четырех утра.

— Думали обо мне?

— О своей матери в Калифорнии. Теперь мне нужно отвлечься.

— Что ж, я вас отвлеку, — предложил он. — Я знаю одну песенку — хотите, спою?

Он ушел внутрь, и вскоре оттуда поплыли аккорды вместе с его голосом:

— Прекратите! — воскликнула она.

— Ладно, — согласился он. — Тогда как вам эта:

— Не надо, — взмолилась она.

Снизу, с шоссе, в ресторан потянулись туристы; прибыл Роджер Кларк, и они заказали ланч на веранде.

— Я хочу знать, почему Деланнукс скрывается, — заявила Атланта.

— Я тоже, — согласился Роджер, прихлебывая пиво: тяжелое утро требовало релаксации.

— Мы приезжаем сюда, он с нами знакомится… — продолжала Атланта.

— Это вы со мной познакомились. А я приехал сюда прятаться…

— Вот об этом мы и хотим узнать, — Роджер говорил шутливым тоном, но Атланта видела в его взгляде недоумение. — За вами что, медведь гонится?

— Мое прошлое вроде медведя.

— А у нас, киношников, нет никакого прошлого, — сказала Атланта, препятствуя переводу разговора в более серьезное русло.

— Правда? Хорошо вам, должно быть. А у меня прошлого хватит на троих. Я ведь как бы реликт докризисной эпохи — слишком долго живу.

— Этакий предмет роскоши, — мягко предположил Роджер.

— Вот-вот. Нынче мало кому нужный.

В его беспечном голосе сквозило разочарование. Впервые в жизни Атланта задумалась, каково это — не добиться желаемого. Пока все ее надежды сбывались. В аптеку ее отца в Беверли-Хиллс часто захаживали разные кинодеятели; с тех пор, как ей исполнилось четырнадцать, многие обещали пригласить ее на пробу. И наконец один из них вспомнил.

А разочарование наступает, когда у тебя нет ни денег, ни работы.

В тот же вечер после ужина, сидя с Деланнуксом на веранде гостиницы, она внезапно спросила его:

— Вы сказали, что живете слишком долго. Как это понимать?

Он усмехнулся, но, видя ее серьезность, ответил:

— Я представитель той эпохи, когда люди искали развлечений — а я старался их обеспечить.

— Чем вы занимались?

— Я потратил уйму денег — финансировал спектакли, пробовал перелететь через Атлантику^{74}, пытался выпить все вино в Париже… ну и тому подобное. Все это было бессмысленно, потому и кажется сейчас таким устаревшим — в этом не было цели.

В десять часов вышел Роджер и сказал довольно сухо:

— По-моему, тебе лучше лечь пораньше, Атланта. Завтра начинаем в восемь.

— Сейчас иду.

Они с Роджером поднялись наверх вместе. Перед ее номером он сказал:

— Ты ничего не знаешь об этом человеке — только то, что у него плохая репутация.

— Какая ерунда! — воскликнула она нетерпеливо. — Говорить с ним все равно что говорить с девушкой. Вчера вечером я вообще чуть не заснула — он абсолютно безвреден!

— Подобное я уже слышал, и не раз. Это классическая история.

На лестнице раздались шаги, и показался Карли Деланнукс. Он помедлил на повороте между маршами.

— Когда мисс Даунс отправляется спать, свет выключают, — пожаловался он.

— Роджер боялся, что прошлой ночью я утону, — сказала Атланта.

И тут Роджер сказал нечто совершенно ему не свойственное.

— Я и правда опасался, что ты можешь утонуть. В конце концов, ты была с Карли-суицидом.

Наступила ужасная, томительная пауза. Затем Деланнукс сделал молниеносное движение, и голова и тело Роджера шмякнулись в стену.

Еще одна пауза; ошеломленный, Роджер оперся о стену спиной и ладонями, чтобы не упасть, а перед ним стоял Деланнукс — его руки, сжатые в кулаки, висели по бокам и слегка подрагивали.

У Атланты вырвался сдавленный крик:

— Хватит! Перестаньте!

Несколько секунд ни один из мужчин не шевелился. Потом Роджер выпрямился, оттолкнувшись от стены, и очумело помотал головой. Он был выше и тяжелее противника, и однажды на глазах у Атланты он перебросил пьяного статиста через пятифутовый забор. Она попыталась вклиниться между ними, но Кларк отстранил ее.

— Все в порядке, — сказал он. — Я получил по заслугам. Мне не надо было так говорить.

Она с облегчением перевела дух. Это был тот Кларк, которого она знала, — справедливый и великодушный. Из позы Деланнукса тоже ушло напряжение.

— Простите, что не сдержался. Доброй ночи.

Он кивнул им обоим и зашагал к себе в номер.

Через минуту Кларк сказал: «Доброй ночи, Атланта», — и она осталась у лестницы в одиночестве.

«Теперь у нас с Роджером определенно все кончено, — подумала она на следующее утро. — Я никогда его не любила… он просто был моим лучшим другом».

Но ее охватила грусть, когда он не сказал ей вечером, что пора отправляться спать, и ни на съемках, ни в ресторане уже не было прежнего веселья.

Два дня шли дожди, и она ездила с Карли Деланнуксом в горы; останавливаясь у затерянных хижин, они меняли сигареты на байки старожилов и пили железистую воду с привкусом далекого прошлого. Когда Карли находился рядом, все было хорошо. Жизнь становилась то радостной, то меланхоличной, но всегда согласно его воле. Роджер плыл вместе с жизнью — Карли управлял ею с помощью своего опыта и чувства юмора.

Был сезон цветов, и они с Карли посвятили целый дождливый день оформлению платформы на колесах, которая вечером должна была представлять озеро Лур на Фестивале рододендронов^{75} в Эшвилле. Они остановили свой выбор на паруснике в море голубых гортензий и с подсвеченной луной. Швеи несколько часов корпели над старомодными купальными костюмами; Атланта обратилась в пышнотелую пляжную красавицу 1890 года, а медсестру Изабеллу Панзер они пригласили по телефону сыграть русалку. Вести машину должен был Роджер, и Атланта настояла на том, чтобы сесть впереди рядом с ним. Ее подтолкнула к этому смутная, обычная для влюбленных женщин мысль, что ее общество подбодрит и утешит другого мужчину.

К вечеру дождь перестал, и небо прояснилось. В Эшвилле их платформа заняла свое место в праздничной процессии — днем уже состоялось одно шествие, и улицы были замусорены ярко-розовыми цветами рододендронов и белыми облачками азалий. Предполагалось, что вечером вспыхнет карнавал, буйный и разнузданный, но вскоре стало ясно, что пересадить древо старосветских сатурналий на почти девственную почву этого заповедного уголка будет трудно; веселились скорее участники, нежели молчаливые пришельцы с гор, которые сгрудились на тротуарах и смотрели, как праздничные платформы едут мимо в дерганой, бестолковой манере, характерной для всех демонстраций, с долгими унылыми паузами, внезапными рывками и мертвыми заторами.

Они ползли по разукрашенным улицам между галерой, груженной невнятными Неронами и сиренами, без которых не обходится ни один парад, и пестрой группой из персонажей комиксов. На этих последних сыпались критические замечания молодых зрителей:

— А ты кто — Энди Гамп^{76}, что ли?

— Для Труженицы Тилли^{77} ты больно толстая!

— Я думал, Мун Маллинс^{78} должен быть смешным!

Атланта не могла избавиться от мысли, что Карли как-нибудь оживил бы для нее происходящее, пусть даже насмешками, — но не Роджер. Она попыталась его расшевелить.

— Веселей! Мы должны радовать народ!

— Это называется радость? По-твоему, мы развлекаемся?

Она согласилась, что это мало похоже на развлечение, но ее сердила его пассивность.

— А ты ждал суперфильма на миллион долларов? Все зависит от нас самих!

— Да, ты-то, я гляжу, стараешься на славу. Стоит тебе пошевелиться, как они получат незабываемое зрелище. Вся верхняя половина твоего костюма слетит одним махом!

— Господи боже! — Она схватилась за спину и, ничего там не нащупав, попросту опрокинулась навзничь на дно платформы. Повозившись среди цветов, чтобы расчистить себе место, она наконец сумела привести свой хлипкий наряд в приличное состояние. Над нею и почти что рядом маячили две фигуры — мисс Панзер на скалистом троне и Карли с вилами, изображающими трезубец. Чиня порванную завязку, она пыталась расслышать, что он говорит, но сверху до нее долетали только обрывки. Потом, когда она села и сгорбилась, чтобы проверить свою работу на прочность, Изабелла Панзер сказала:

— Ты не говорил, что любишь меня, но заставил меня в это поверить.

Атланта окаменела и затаила дыхание, но в отдалении грянул оркестр, и его ответ потерялся в шуме.

— Ты же понимал, как я рискую! — продолжала девушка. — Во время практики я просиживала с тобой в солярии вечер за вечером, и если бы заведующая нас заметила, мне пришел бы конец.

И снова Атланта услышала в ответ лишь неразборчивое бормотание.

— Знаю, для тебя я просто жалкая провинциалка. Но я хочу знать только одно: зачем ты заставил меня так тебя полюбить?

Теперь Карли повернул голову, и Атланта ясно расслышала его слова.

— Однако же с Чимни-Рока лететь порядочно.

…и снова Изабелла:

— Да пусть там хоть пять тысяч миль — если ты меня не любишь, мне нет больше жизни. Я поднимусь туда и проверю, как быстро я долечу до земли.

— Давай, — согласился Карли. — Но, пожалуйста, не оставляй записок на мое имя.

Вернувшись на свое место около Роджера, Атланта смотрела на плывущую мимо толпу, уже не давая себе труда махать рукой и изображать веселье. Снова стало накрапывать, и люди начали надевать плащи и прикрываться газетами; со стоянок доносились требовательные гудки, и оркестры один за другим рассасывались на перекрестках — их инструменты взблескивали в последний раз, прежде чем скрыться в чехлах и футлярах ради спасения от усиливающегося дождя.

Представители озера Лур поспешили от платформы к своей машине, и Атланта забралась на переднее сиденье рядом с Роджером. Когда Изабеллу высадили у ее дома, Роджер спросил:

— Не хочешь пересесть назад?

— Нет.

Они выехали из города, в молчании глядя на треснувшее ветровое стекло.

— Я хотела бы поговорить с тобой, — сказала она наконец, — но ты так на меня злишься…

— Уже нет, — отозвался Роджер. — Не могу дважды реагировать одинаково.

— Понимаешь, случилось кое-что, можно сказать, ужасное, и…

— Очень жаль, — сочувственно перебил он. — Но поскольку всего через неделю ты вернешься к матери, сможешь с ней поделиться.

В ответ на такую холодность Атланта инстинктивно принялась экстренным образом прихорашиваться — стирать с лица клоунский грим, убирать с талии подкладки, встряхивать мокрыми волосами и взбивать их ореолом вокруг головы. Затем, подавшись вперед в тусклом свете приборной доски, взмолилась:

— Позволь спросить у тебя одну вещь.

— Не сегодня, Атланта. Я еще не оправился от шока.

— От какого шока?

— Я обнаружил, что ты всего лишь обычная женщина.

— Я хочу спросить одно: кто-нибудь когда-нибудь взаправду кончал с собой потому, что слишком сильно любил кого-то? Я имею в виду, как ты думаешь?

— Нет, — решительно сказал он. — А что? Ты планируешь покончить с собой из-за мистера Люкса?

— Говори потише. Но послушай, ведь были же на свете люди, которые это сделали, разве нет?

— Я не знаю. Спроси какого-нибудь сценариста, когда вернешься домой, — он тебе скажет. Или Праута. Эй, Праут…

— Не затевай опять скандал!

— Тогда давай не будем разговаривать.

Автомобиль миновал Чимни-Рок, и они подкатили к гостинице в молчании, под дробь капель. Дорога заняла добрый час, но Атланте казалось, что она слышала голос Изабеллы Панзер на платформе всего минуту назад. Она не испытывала гнева, только безграничную печаль — и где-то в глубине ее тлела противоестественная жалость к Деланнуксу.

Но в вестибюле гостиницы, когда он спросил, все ли однозначно настроены завершить этот день — вопрос, явно адресованный ей, — она поспешно сказала:

— У меня уже нет сил. Никогда не чувствовала себя так неуютно.

Но заснуть она не могла. Впервые в жизни, к лучшему или к худшему, она по-настоящему бодрствовала в эмоциональном смысле, то анализируя свою страсть к этому мужчине, то пытаясь изгнать его из своей души с помощью логики, то размышляя, что ей следует сделать. Если бы это не касалось Роджера, она пошла бы к нему и спросила совета — но теперь спросить было не у кого. Ближе к утру она задремала, но внезапно очнулась еще до семи. Один взгляд на хмурое окно сказал ей, что по крайней мере в несколько ближайших часов работы не будет, и ее служанка подтвердила это, когда пришла. Атланта вяло натянула на себя купальник, отправилась к озеру и проплыла немного по нереальной границе между миром воды, похожей на туман, и отсыревшим воздушным куполом. Потом вернулась в гостиницу, позавтракала, оделась и обнаружила, что уже почти девять. Внизу она прочла письмо от матери и минутку-другую постояла с Праутом на веранде.

— Роджер не в духе, — сообщил он. — По всей его кровати валяются детали камеры.

— Зато ему есть чем заняться в дождливый день.

Вскоре она вышла в вестибюль и спросила номер комнаты мистера Деланнукса. Постучавшись к нему и услышав его «Да?», она крикнула через дверь:

— Почему вы так долго не встаете? Решили весь день прятаться? Вы что, сова?

— Входите.

За порогом она замерла. По всему полу был разбросан багаж, и Карли помогал коридорному затянуть ремень на чемодане.

— Я думал, вы отдыхаете, — сказал он. — Думал, в дождливый день…

— Что вы делаете? — требовательно спросила она.

— Я? — У него был слегка виноватый вид. — Ну, честно говоря, я уезжаю. Понимаете, Атланта, мне теперь ничто не грозит, и я могу вернуться в большой мир…

— Вы сказали, что останетесь еще на неделю.

— Наверное, вы перепутали. — Она стояла посреди комнаты, не двигаясь с места, а он продолжал: — Знаете, когда вы постучали, я прямо подскочил. Решил, что вы судебный исполнитель.

— Вы обещали остаться еще на неделю, — упрямо повторила она.

Коридорный, мальчик-негр, со щелчком закрыл сумку и вопросительно посмотрел на Деланнукса…

— Возвращайся через пятнадцать минут, — скомандовал тот.

Парень закрыл за собой дверь.

— Почему вы уезжаете, ничего никому не сказав? — спросила Атланта с возмущением. — Я прихожу и обнаруживаю, что все ваши вещи собраны… — Она беспомощно покачала головой. — Конечно, у меня нет права совать нос в чужие дела…

— Сядьте.

— Не сяду. — Она уже почти плакала. — Вообще все выглядит так, будто вы собрались за десять минут: поглядите вон на те туфли. Куда вы теперь их денете?

Он бросил взгляд на туфли, забытые в гардеробе, — и снова перевел его на лицо Атланты.

— Вы хотели уехать, не попрощавшись, — упрекнула она.

— Я думал попрощаться.

— Да — после того как все ваши вещи окажутся в машине и уже ничего нельзя будет сделать.

— Я побоялся, что влюблюсь в вас, — беспечно сказал он. — Или вы в меня.

— На этот счет можете не волноваться.

В его глазах блеснуло озорство.

— Подите-ка сюда, — сказал он.

Робкий голос внутри нее шепнул, что он проверяет свою власть над ней, что это лишь извращенная забава. Потом другой, потверже, простил его за это и заставил ее услышать в его приказе отчаянную мольбу.

— Подойдите ко мне, — повторил он…

…и она шагнула вперед.

— Ближе.

Она касалась его, и вдруг ее лицо потянулось вверх, к его лицу. Потом, в конце поцелуя, он не сразу отпустил ее от себя, придержав за руки чуть ниже плеч…

— Видишь — потому я и подумал, что лучше бы мне уехать.

— Но это же нелепо! — воскликнула Атланта. — Я хочу, чтобы ты остался! Я не влюблена в тебя — честно! Но если ты уедешь, мне всегда будет казаться, что я тебя прогнала…

Все стало так прозрачно, что она уже даже не стыдилась — она хотела, чтобы он прочел правду за ее словами.

— Я не ревную к мисс Панзер. Как я могу? Мне все равно, что ты натворил…

— Изабелла думает, что я ей нравлюсь, и это я еще могу понять — потому что у нее ничего нет. Но у тебя есть все. Зачем тебе такая старая развалина, как я?

— Мне не… ладно, ты мне нужен. — На нее вдруг накатил приступ необычного красноречия. — Не знаю почему… но ты вдруг стал для меня всеми мужчинами на свете.

Он сел; лицо его было усталым и осунувшимся.

— Ты молода. — Он вздохнул. — И прекрасна. У тебя есть твоя работа… и любой мужчина будет твоим, стоит тебе только захотеть. Помнишь, я говорил тебе, что я человек другой эпохи?

— Это не так, — застонала она.

— Хотел бы я, чтобы это было не так. Но поскольку это так, все между нами было бы избитым… как бы заплесневелым. — Он беспокойно поднялся. — Ты думаешь, я мог бы существовать в твоем милом свежем мире работы и любви. Но я не смогу. Нас хватит примерно на месяц, а потом тебя ждут только горечь и страдания — и, возможно, я тоже буду переживать. И тогда мне придется трудно.

Он поднял глаза навстречу ее беспомощной любви.

— Можешь представить себе, чтобы кто-то познавший все лучшие жизненные удовольствия больше их не хотел… не хотел, чтобы любовь была настоящей? Можешь ты это вообразить? Я даже негодую, видя твою красоту, потому что сам уже стар… но когда-то у меня было все необходимое, чтобы любить такую, как ты…

В дверь постучали. Это был Праут — его взгляд метнулся от него к ней и обратно.

— Там прояснилось, — сказал он. — Роджер велел найти тебя немедленно.

Атланта взяла себя в руки. На пороге она помедлила и сказала Карли:

— Я вернусь через минуту. Вы не уедете, пока мы не увидимся. Обещаете?

— Конечно.

— Тогда я сейчас же вернусь. Отвезете меня к Чимни-Року.

Спустя полминуты она стояла внизу, в номере Роджера, и слушала его инструкции точно во сне. Едва он закончил, она метнулась обратно вверх по лестнице и, быстро стукнув раз-другой в дверь Карли, отворила ее.

Но его комната была пуста.

Она поспешила к администратору, и ей сказали, что Деланнукс отправился в гараж, предварительно оплатив счет; может быть, уже и уехал. Задыхаясь, она выскочила из дверей и бросилась бежать по аллее под мелким дождиком. Она была в ярости и на себя, и на Карли. Осталось только повернуть за угол… и вот он, беседует перед гаражом с механиком как ни в чем не бывало.

Она прислонилась к мокрым воротам гаража, с трудом переводя дух.

— Ты обещал, что не уедешь.

— Боюсь, я и не смогу.

— Ты обещал подождать.

— Теперь придется: один из мойщиков взял мою машину покататься и испортил колесо. Чтобы раздобыть другое, понадобится два дня.

Машину Роджера Кларка уже выводили из гаража — Атланта еще многое хотела сказать, но времени не оставалось. Единственным, что пришло ей в голову, было:

— Наверное, женщины достаются тебе легко, раз ты позволяешь себе такое. Не думаю, что ты любишь женщин — ты только притворяешься, но на самом деле не любишь их. Поэтому и делаешь с ними все что тебе угодно.

Из-за угла донесся оклик Пруста: «Э-эй!» Это звали ее, и она быстро зашагала обратно.

Весь день, пока они работали, она строила и строила разные планы — словно приговоренный преступник, у которого не получается спланировать побег, потому что его все время отвлекают то скрежет ключа в замке соседней камеры, то надежда, что избавление придет извне без всяких усилий с его стороны. В таких ситуациях трудно что-то планировать — Атланта могла только ждать удобного случая. И все же в ее голове клубились призрачные возможности. А вдруг у Карли нет денег? Тогда он будет рад получить шанс в Голливуде. Когда-то он был богачом и занимался всем подряд — пожалуй, из него вышел бы неплохой консультант.

А если это не сработает, она могла бы поехать на Восток и поискать хорошую роль на сцене, поработать с каким-нибудь известным учителем — тогда она по крайней мере не совсем потеряет связь с Карли.

Все ее замыслы разбивались об один утес: он ее не любит.

Но полное осознание этой безысходности наступило лишь вечером, когда она вернулась в гостиницу — и обнаружила, что его там нет. Не досидев до конца ужина, она поднялась к себе в номер и зарыдала на кровати. Через полчаса у нее заболело горло, а слезы можно было выдавить из себя только силой; тогда она повернулась на спину и сказала себе: «Это и называется потерять голову. Я слышала про такое — слышала, что бывает слепая, необъяснимая любовь и ее надо просто перетерпеть… но попробовали бы они сами выполнить свой совет…»

Усталая, она позвала служанку и попросила растереть ей виски.

— Может быть, выпьете таблетку? — предложила служанка. — У нас еще есть те, что вы принимали перед сном, когда сломали руку^{79}.

Нет. Лучше страдать, чувствовать всю остроту ножа в своем сердце.

— Сколько раз вы стучали в дверь к мистеру Деланнуксу? — беспокойно спросила Атланта.

— Раза три или четыре. Потом спросила внизу — он не возвращался.

…Он с Изабеллой Панзер, подумала она. Изабелла рассказывает, как умрет из-за любви к нему. Тогда он пожалеет ее и подумает, что я банальная голливудская игрушка.

Эта мысль была невыносима. Атланта резко села на кровати.

— Ладно, дай мне снотворное, — сказала она. — Да побольше — все что осталось.

— Вам велели принимать только по одной.

Они сошлись на двух, и Атланта погрузилась в дрему, но за ночь пробуждалась несколько раз, преследуемая одним и тем же сном — Изабелла мертва, и Деланнукс, узнав об этом, говорит: «Она любила меня по-настоящему — так, что потом жизнь стала ей не мила».

Наутро она встала с похмельем от снотворного и не нашла в себе сил на обычный заплыв. Она оделась точно в забытьи и отправилась на съемки без единой мысли в голове, замечая, что окружающие смотрят на нее с заботой, приберегаемой для тех, кто выглядит глубоко несчастным.

Это возмутило ее, и она сумела нацепить на себя более жизнерадостную маску; она не снимала ее до самого перерыва и часто смеялась, хотя ей казалось, что в ней умерло все, кроме сердца, которое гоняет кровь со скоростью не меньше сотни миль в час.

Примерно в четыре они спустились в ресторан перекусить. Атланта уже поднесла ко рту бутерброд, и тут Праут не ко времени сообщил:

— Деланнуксу привезли новое колесо. Я видел, когда ходил за плотником.

Через миг она была уже на ногах.

— Скажи Роджеру, что я заболела! Скажи, не могу сегодня работать! Скажи, я взяла его машину!

Она пронеслась по спирали к главной дороге стремительно, как на аттракционе, и три минуты спустя подкатила к гостинице почти вместе с автобусом из Эшвилла. И оттуда, измученная жарой, запыленная и усталая, вышла Изабелла Панзер. Атланта поравнялась с ней на ступенях гостиницы.

— Можно вас на два слова?

Похоже, эта встреча застала мисс Панзер врасплох.

— Да, мисс Даунс, конечно. Вообще-то я приехала повидаться с мистером Деланнуксом.

— Но что значит минутка-другая?

Две женщины сели на веранде лицом друг к другу.

— Вы его любите, правда? — спросила Атланта.

Изабеллу вдруг прорвало.

— Господи, как вы можете об этом спрашивать… когда это вас он теперь любит… ведь он бросил меня ради вас…

Атланта покачала головой.

— Нет. Меня он тоже не любит.

— Когда вы рассуждаете о любви, для вас обоих это пустая болтовня!

И это говорит ей ребенок — девушка, которая за все свое обучение в больнице выдержала меньше, чем Атланте порой приходится выдерживать за один день!

— По-вашему, я не знаю, что такое любовь? — изумленно воскликнула она.

Она почувствовала перед глазами какой-то звук, точно лопнула шахтерская лампочка. Что-то необходимо сделать, и немедленно…

И тут Атланта поняла, что ей нужно сделать: она должна наконец преобразить слова в дела, обратить в действие все, о чем она когда-либо думала и мечтала, что выполняла и изображала по чужой указке или по собственному желанию, оправдать все банальное и поверхностное в своей жизни, отыскать в конце концов путь к наивысшему и благороднейшему завершению. Это стало ясно как день.

С обдуманной неторопливостью она подошла к другой девушке и поцеловала ее в лоб. Затем спустилась по лестнице, села в автомобиль Роджера и поехала прочь.

Ресторан у Чимни-Рока пустовал после обычного наплыва посетителей; все члены съемочной группы, как она и надеялась, тоже успели его покинуть. Оставив ключ в зажигании, Атланта взялась было сочинять записку, но она уже толком не знала, что хочет сказать, да к тому же позабыла дома сумочку, в которой лежала ручка.

После дневного лазанья на скалу и обратно ноги и руки плохо ее слушались; что ж, она оставит за собой туфельки, как злая колдунья из страны Оз^{80}, которая сгорела вся, кроме своих туфель. Скинув их в сторону, она для проверки поставила ногу на первую ступеньку — та оказалась прохладной, не то что днем, когда ноге было тепло даже сквозь подошву.

Начав подъем, она все больше и больше ощущала громаду нависшей над ней скалы. Но, может быть, это будет как прыжок в корзину, полную разноцветных небес.

Роджер вышел на веранду меньше чем через пять минут после отъезда Атланты. Изабелла еще сидела там.

— Добрый вечер, — сказал он. — Хотите проводить Деланнукса?

— Вроде того.

Почему она ничего не сказала? — подумал он. И почему так сидит? Может, у нее пистолет в сумочке?

В вестибюле послышался шум, и через мгновение на веранде появились Карли Деланнукс и его багаж.

— Прощайте, Деланнукс, — сказал Роджер, не протягивая руки.

— Прощайте, Кларк. — Изабеллу он будто и не заметил; перед гостиницей остановилась машина, и он пошел здороваться с механиком.

— Ну, как колесо?

Он оборвал сам себя.

— Простите, я принял вас за другого.

— Это Деланнукс! — внезапно крикнула Изабелла.

Наступило минутное замешательство. Затем человек, поднявшийся по ступеням, сунул Карли в карман белую бумажку и сказал:

— Это послание для мистера Деланнукса. Не трудитесь его читать. Я и так скажу, что там. Это capias ad respondum^{81} — приказ, который позволяет мне взять вас с собой на Север, чтобы разобраться в одном маленьком дельце, связанном с ответственностью постановщика.

Карли опустился на стул.

— Значит, вы меня поймали, — сказал он. — Еще примерно четыре часа — и вы уже не могли бы предъявить мне эту бумагу.

— Да, сэр; она имеет силу только до ближайшей полуночи. Закон о сроке давности^{82}…

— Как вы меня нашли? Как вообще узнали, что я в Северной Каролине?

Но вдруг Карли умолк, поняв, как именно судебный исполнитель нашел его — и Роджер тоже понял. У Изабеллы вырвался не то вскрик, не то всхлип, и она закрыла глаза ладонью. Карли кинул на нее равнодушный взгляд — в нем не было даже презрения.

— Я хотел бы переговорить с вами наедине, — сказал он исполнителю. — Зайдем ко мне в номер?

— Как вам угодно, только предупреждаю сразу: я не продаюсь.

— Это просто чтобы прояснить кое-какие детали насчет отъезда.

Когда они ушли, Изабелла беззвучно заплакала.

— Зачем вы это сделали? — мягко спросил Роджер. — Это же погубит его, верно?

— Да. Я думаю, да.

— Так почему вы решили это сделать?

— Ах… потому что он так дурно со мной обошелся, я так его ненавидела!

— А теперь вам не жаль?

— Не знаю.

Он на секунду призадумался.

— Должно быть, вы и впрямь сильно его любили, раз так сильно возненавидели.

— Да.

Ему стало ужасно ее жалко.

— Не хотите пойти и прилечь ненадолго в номере Атланты?

— Спасибо, я лучше полежу на пляже.

Сидя на веранде, он провожал ее глазами. Она обернулась и крикнула ему:

— Вы лучше приглядите за своей девушкой! Ее нет в гостинице!

Роджер сидел в одиночестве, покачиваясь и размышляя. Он любил Атланту, несмотря на то что в последнее время она давала ему очень мало пищи для этой любви.

…Ее здесь нет, сказал он себе.

Он думал и думал, напрягая мозги, привыкшие решать только технические задачи.

…Она дурочка. Что ж — значит я люблю дурочку.

…Тогда мне надо пойти и найти ее, потому что, по-моему, я знаю, где она. Или так и буду сидеть тут и качаться?

…Я единственный, кто может о ней позаботиться.

«Оставь ее в покое!»

— Я не могу… — Он наконец заговорил вслух и произнес то, что когда-нибудь говорят о женщине почти все мужчины — и почти все женщины о мужчине: — Раз уж так вышло, что я ее полюбил…

Он встал, вызвал гостиничный автомобиль и поспешно сел за руль, опасаясь, как бы не было уже слишком поздно. Быстро добрался до Чимни-Рока и проехал по горе к ресторану до того предела, куда еще можно было попасть на машине. Когда он двинулся дальше пешком, его продолжала сверлить одна мысль.

…Там, наверху — либо ничего, либо жизнь, полная новых страданий и несчастий, других Карли.

На повороте он остановился и посмотрел на сверкающие звезды, а потом снова начал считать: восемьдесят один, восемьдесят два, восемьдесят три… После этого он бросил счет.

Когда он наконец достиг вершины, тревога терзала его отчаянно. Вся его сдержанность, все самообладание, все, благодаря чему он был такой сильной личностью, покинуло его, когда он одолел последние ступени и вышел под распахнутый небесный шатер. Что он ожидал увидеть, он и сам не мог бы сказать.

А увидел он девушку, которая ела бутерброд.

Она сидела, прислонясь спиной к одному из железных столбиков ограды.

— Неужто это Роджер? — удивилась она. — Или глаза меня обманывают?

Он оперся на ограду, с трудом переводя дух.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Любуюсь на звезды. Я решила стать эксцентричной — ну, знаешь, как Гарбо^{83}. Только моим пунктиком будут горные вершины. Когда закончим эту картину, я отправлюсь покорять Эверест…

— Хватит болтать чепуху! — оборвал ее он. — Зачем ты сюда залезла?

— Чтобы броситься вниз, конечно.

— Почему?

— Наверно, от несчастной любви. Но у меня оказался с собой бутерброд… а я проголодалась. Вот и решила сначала поесть.

Он сел против нее.

— Тебя интересует, что творится внизу, в нашем обычном мире? — спросил он. — Если да, могу сообщить, что Деланнукса сцапали.

— Кто?

— Судебный исполнитель — тот, что его искал. Это крупное невезение. Продержись он до полуночи, его бы уже не могли привлечь: закон о сроке давности или что-то вроде того.

— Да, не повезло. Но как это случилось? Как его отыскали?

— Угадай.

— Не знаю… не ты же?

— Боже мой, нет! Та девица, Панзер.

Она минутку поразмыслила:

— Ага, так, значит, вот чего она ждала.

На вершине горы наступило молчание, но вскоре Роджер его нарушил.

— И с чего ты взяла, что я на это способен?

— Как только чуточку подумала, поняла, что нет. Извини, Роджер.

— Но кое-что про мистера Люкса я все-таки выяснил.

— Что? — Ее вопрос прозвучал отрешенно, почти равнодушно.

— Ничего особенного… только никто из-за него себя не убивал. Некая Джозефина Дейсон, с которой он был помолвлен, узнала, что у нее рак плевры — то бишь оболочки легких, — и разбилась на машине намеренно. Карли в этом винить нельзя.

— Ах, я так устала от Карли, Роджер. Может, забудем про него на время?

Он улыбнулся себе под нос в темноте.

— Что заставило тебя передумать — бутерброд?

— Нет. Наверное, утес.

— Слишком высокий?

— Нет… Он как-то вдруг показался мне похожим на тебя. Я забралась на вершину, и мне почудилось, что я стою на твоих плечах. Это было так приятно, что я не захотела спрыгивать.

— Ну-ну, — усмехнулся он.

— Я как-то вдруг поняла, что ты мне не позволишь. И ни капельки не удивилась, когда увидела тебя здесь.

Он взял ее за руки и помог ей подняться.

— Ладно, — сказал он. — Пошли. Надо вернуться в гостиницу — я беспокоюсь за эту Панзер. Посмотрим, где она.

Она пошла по лестнице за ним следом; внизу, когда они сели в его машину, Атланта сказала:

— Нет, похоже, он больше не имеет значения.

— Все имеют значение.

— Я в том смысле, что он сможет и сам о себе позаботиться.

Когда они прибыли в гостиницу и узнали, что там случилось — что Карли Деланнукс умудрился оглушить судебного исполнителя и запереть его у себя в номере, а сам уехал, — Атланта сказала:

— Видишь? С ним все будет в порядке. На этот раз его вряд ли поймают.

— Не поймают? Уже поймали. Если ты получил предписание и не явился куда следует, ты считаешься беглым преступником. Ладно, пускай наш Распутин спасается как хочет. Меня волнует то, что он после себя оставил, — эта девушка. По дороге от Чимни-Рока мы не видели ни людей, ни машин… и автобуса нет.

Вдруг Атланту осенило.

— Озеро! Я выбрала Чимни-Рок, а она…

Но он уже бежал к лодочной станции.

Они нашли ее час спустя тихо плывущей в лунном свете маленькой бухточки. Ее запрокинутое лицо было мирным и безмятежным, словно удивленным их появлением; в ее руке, точно сезам лилий^{84}, был зажат букетик горных цветов — примерно так же рука Атланты совсем недавно сжимала бутерброд.

— Как вы меня нашли? — спросила она из лодки.

Поравнявшись с ней в своем челне, Роджер ответил:

— Мы и не нашли бы, не будь у меня с собой парочки сигнальных ракет. Вы так и плыли бы себе дальше.

— Я решила, что не хочу прыгать за борт. В конце концов, я только что получила диплом.

После того как Роджер вызвал ей такси и уговорил ее взять у него немного денег, чтобы уехать на время к родителям в Теннесси, после того, как они с Атлантой стали одной из многих нерассказанных легенд озера Лур, легенд самой лучшей разновидности, и он оставил ее перед дверью ее номера, — так вот, когда все это было уже давно позади, он побрел по торговой улице мимо лавчонок горных умельцев к почтовому отделению, за которым не было ничего, кроме бездонных черных бочажин, хранящих, по слухам, черные тайны эпохи Реконструкции[7].

Там он остановился. Он услышал в вестибюле новость, от которой хотел бы сегодня уберечь Атланту: час назад у подножия Чимни-Рока^{85} нашли то, что осталось от Карли Деланнукса.

Печально, что на старт самой счастливой для Роджера поры упала тень трагедии другого человека, но в Карли Деланнуксе было нечто обрекающее его на гибель — нечто зловещее, то, что жило чересчур долго или чересчур долго шагало уже мертвым, поднимая вокруг себя ядовитую пыль.

Роджеру было его жаль; мысли его текли медленно, но он знал, что все ценное и полезное нельзя приносить этому в жертву. Ему хорошо было думать, что Атланта, которая умеет дарить звездный блеск стольким людям, спит в безопасности у себя в номере не дальше двухсот ярдов отсюда.

Этот недатированный фрагмент «День, свободный от любви», написанный в 1935-м или 1936 году, — набросок характеров мужчины и женщины, портреты, которые отлично удавались Фицджеральду. Место действия — южные Аппалачи, герои — молодая пара, Мэри и Сэм помолвлены. До их знакомства она уже немало повидала в жизни и предлагает держать некоторую дистанцию до свадьбы — один день в неделю проводить отдельно друг от друга. Она ездит по горам и знакомится с мужчиной не первой молодости, усталым, но обаятельным — чем-то похожим на Карли Деланнукса из «Я за тебя умру», но Фицджеральда больше занимает женщина. Во многих отношениях Мэри — прототип Сесилии из «Последнего магната». Фицджеральд долго был недоволен тем, как у него получаются женские образы. В декабре 1924 года, перед выходом «Гэтсби», он жаловался Максу Перкинсу, что Джордан «расплывается», и извинялся за то, что Миртл вышла «лучше, чем Дейзи». В Мэри есть яркость, витальность, она хорошо себя знает, и можно только пожалеть, что Фицджеральд ограничился здесь коротким этюдом.^{86}

В тот день, когда они решили пожениться и шли в лесу по влажному слежавшемуся игольнику, Мэри неуверенно изложила свой план. Сэм огорчился: — Но теперь мы видимся каждый день.

— Только эту последнюю неделю, — поправила его Мэри. — Чтобы проверить, можем ли мы быть все время вместе и не… не…

— Не осточертеть друг другу, — закончил он. — Ты хотела понять, вынесешь ли.

— Нет, — возразила Мэри. — Женщинам надоедает не так, как мужчинам. Она может отключить внимание — но всегда знает, когда мужчине скучно. Например, я знала молодую женщину, сколько-то они прожили, а потом она вдруг сообразила, что рассказывает мужу историю, которую уже рассказывала. И поехала в Рино^{87}. Нам так нельзя — я наверняка буду повторяться. И мы оба должны это терпеть.

И она тут же повторила жест, который он обожал, — поддернула юбку, словно говоря: «Подтяни пояс, малыш. В дорогу, на любой полюс». И Сэм Бетджер хотел, чтобы этот жест и этот наряд — светло-серое шерстяное платье с алым, в цвет губ, жилетом на молнии — существовали вечно.

Вдруг он о чем-то догадался. Он был из тех мужчин, с виду флегматичных и даже ненаблюдательных, которые могут объявить всю таблицу очков до последней цифры.

— Это из-за твоего первого замужества, — сказал он. — Я думал, ты никогда не оглядываешься назад.

— Только ради предупреждения. — Она замялась. — Мы с Питом вот так были близки… три года… до дня его смерти. Я была им, и он был мной… а в конце не получилось — не смогла умереть вместе с ним. — Она опять помедлила в неуверенности. — Я думаю, женщине нужно место, чтобы уйти в себя… то, что для мужчины — честолюбие.

Так что будет день, свободный от любви, один день в неделю географически отдельной жизни. И обсуждаться он не будет — никаких расспросов.

— Может быть, у тебя где-то маленький спрятан? — поддразнивал ее Сэм. — Братик-близнец в тюрьме? Икс 9^{88}? Узнаю ли я когда-нибудь?

Когда они пришли к пункту назначения — вечеринке в одной из тех затейливых «хижин», что разбросаны по виргинскому предгорью, Мэри сняла свой алый жилет, встала, широко расставив ноги перед большим камином, и объявила друзьям юности, что снова выходит замуж. На ней был серебряный пояс с вырезанными звездами^{89}, так что звезды как бы и были и в то же время их не было, — и, глядя на них, Сэм подумал, что не вполне еще ее обрел. На миг ему захотелось, чтобы сам он не был таким уж преуспевающим, а Мэри не была такой желанной, чтобы в обоих было чуть-чуть надлома и они стремились прилепиться друг к другу. Весь вечер он с легкой грустью наблюдал за неосязаемыми звездами, двигавшимися туда и сюда по большим комнатам.

Мэри было двадцать четыре года. Дочь профессора, с яркой внешностью солистки варьете — бронзовые волосы, зеленовато-голубые глаза и постоянный румянец, которого она почти стыдилась. Контраст между социальным и физическим оснащением создавал ей много проблем в маленьком университетском городке. Она вышла замуж за профессора, не имея особых причин для этого замужества, но билет оказался счастливым — настолько, что она едва не умерла с ним вместе, и только через два года из ночей ушел призрак, а небо снова стало голубым. А сейчас замужество с замечательным молодым Бетджером, реорганизующим свои угольные шахты за границей Западной Виргинии, казалось таким же естественным, как дыхание. Все ресурсы были в наличии, о чем она знала, взвешивая составляющие по своему обыкновению в двух руках, а любовь — это то, что ты из нее сделаешь.

Во вторник она опять поехала в городок на холмах, центр округа — перед муниципальным зданием площадь с чугунной статуей конфедератского солдата и кинотеатром, население, мужское и женское, в синей сарже, и на заднике — с трех сторон голубые горы. На этот раз она чувствовала, что узнавать здесь больше нечего… в чисто физическом смысле ее исчезновение произойдет осенью, когда Сэм займет свое место в Конгрессе. Когда-то этот городок был скромненьким курортом. На склоне холма стоял санаторий, а чуть выше — главное здание того, что в 1929 году предполагалось сделать курортным отелем. Мэри спросила о нем, и ей сказали, что все кровати растащили, мебель постепенно исчезла, и под вечер, еще раз поглядев на пустой белый корпус, она от нечего делать поехала туда.

— …во всяком случае, по мнению бедной вдовы, — сказала она незнакомцу там, наверху, у «Промашки Симпсона»^{90}.

— Теоретически этот Симпсон мог создать самый большой курортный отель в стране. Теоретически, — сказал незнакомец.

— Наступила Депрессия, — сказала Мэри, взглянув на пустую коробку здания на скале — коробку, из которой здешние горновосходители утащили даже водопроводные трубы.

— У вас была своя депрессия, — осмелился заметить незнакомец, — а сейчас, посмотреть на вас, вы полны надежды и веры, словно для этого надо было только постараться. И в первый же свободный день перед самым замужеством вы встречаете мужчину — или остатки такового. И допустим, мы влюбимся друг в друга и будем встречаться раз в неделю. Тогда этот день станет важнее всех шести дней в обществе жениха. И что тогда с вашими планами?

Они сидели, свесив ноги с потрескавшейся балюстрады. Из долины веял теплый весенний ветер, и Мэри покачивала ногами, стукая пятками по белому камню.

— Я много чего вам рассказала.

— Видите — вы заинтересовались. Я уже человек, которому много чего рассказано. Это опасная ситуация — сразу довериться мужчине, хотя у людей на это уходят недели.

— Я десять лет приезжаю сюда подумать, — возразила она. — И разговариваю с ветром.

— Верю, — согласился он. — С таким ветерком интересно препираться — особенно ночью.

— Вы живете здесь? — удивилась она.

— Нет, я в гостях, — ответил он не сразу. — Навестил молодого человека.

— Не знала, что тут кто-то живет.

— Никто не живет… Молодой человек — это я… вернее, тот, кем я был. — Он помолчал. — Гроза идет.

Мэри посмотрела на него с любопытством. Ему было лет тридцать, высоченный, худой, в высоких охотничьих ботинках и замшевой ветровке, коричневой, как его суровые глаза. Он говорил медленно, лицо у него было изможденное, как бывает после долгой болезни, и когда он закуривал, у него дрожали пальцы.

Через десять минут он сказал:

— У вас машина не заводится, и это на четыре часа работы. Вы можете скатиться вниз к гаражу, а оттуда я довезу вас до города.

По дороге они молчали. День отдельной жизни оказался долгим, и ее покусывало сомнение в здравости их уговора. Сейчас, когда они ехали по главной улице к отцовскому дому, было еще только шесть часов и предстояло как-то скоротать целый вечер.

Но она взяла себя в руки: первый день всегда самый трудный. И даже поглядывала на тротуары с проказливой надеждой, что их может увидеть Сэм. В незнакомце было, по крайней мере, что-то таинственное.

— Остановите у тротуара, — вдруг сказала она, заметив, что впереди затормаживает открытая машина Сэма.

Когда обе машины остановились, она увидела, что Сэм не один.

— Вон там мой возлюбленный, — сказала она незнакомцу. — Кажется, у него тоже выдался свободный денек.

Новый знакомый послушно посмотрел в ту сторону.

— Хорошенькая девушка с ним — это Линда Ньюболд, — сказала Мэри. — Ей двадцать лет, и месяц назад она страшно с ним заигрывала.

— И вы не беспокоитесь? — полюбопытствовал ее спутник.

Она помотала головой.

— Меня избавили от ревности. И, кажется, ввели зато хорошую дозу самомнения.

«Циклон в безмолвном краю» — один из рассказов, написанных под впечатлением от пребывания Скотта и Зельды в больницах. Это первый из задуманных им рассказов о медсестре-стажерке по имени Бенджамина Розалин — «Беды для друзей» и влюбленном в нее молодом интерне Билле Крейге. Красота — помеха ее карьере, хотя она сообразительна и профессиональна. Она слишком привлекательна — персонал и пациенты выдерживают это с трудом. «Безмолвный край» не только уподобляет Беду циклону в тихом больничном мире, но и вызывает ассоциации с кинематографом, которые становятся все очевиднее по мере того, как действие ускоряется и для речи остается все меньше места. Переход от немого кино к звуковому очень занимал Фицджеральда; свидетельством тому — давние рассказы о Пате Хобби.

Фицджеральд гордился «Циклоном в безмолвном краю»; 31 мая 1936 года он писал Гарольду Оберу: «Закончив этот рассказ, я не сомневался, что он лучший из всех, что я сочинил за год». Он очень хотел, чтобы его опубликовали, и собирался писать другие рассказы о Беде. Нуждаясь в деньгах, он тем не менее решительно не желал вносить какие бы то ни было исправления и хотел, чтобы рассказ был напечатан как есть. Если у «Сатердей ивнинг пост» хватило нахальства отвергнуть его «по чисто моральным соображениям» или каким-нибудь другим, писал он Оберу, то надо отказаться от договоренности, что в первую очередь мы предлагаем рассказы в «Пост». Решение его было твердым. «Я предпочту поместить Зельду в государственную психиатрическую больницу и жить на 200 долларов в месяц от «Эсквайра».

Двадцать девятого июня 1936 года редактор «Пост» Джордж Лоример и редактор отдела художественной литературы Аделаида Нилл попросили переработать рассказ. «Лично меня, — писала Нилл, — этот новый рассказ очень обрадовал: он показывает, что мистер Фицджеральд все еще может написать простую любовную историю без мелодрамы, присутствовавшей в его последних рукописях». Фицджеральд не стал переделывать «Циклон в безмолвном краю», и «Пост» его не взял. Так же твердо держался он в случае с «Бедой», продолжением «Циклона». «Мне кажется, вы недооценили «Беду», — писал он в октябре 1936-го Аделаиде Нилл. — Если у вас есть какие-то конструктивные предложения, пожалуйста, сообщите, хотя рассказ мне нравится и так». «Пост» с запозданием принял «Беду» и напечатал в номере от 6 марта 1937 года. Это был последний рассказ Фицджеральда в «Пост» после почти двадцатилетнего сотрудничества.

— Да ты расслабься. Пусть санитар тебя подменит. Господи боже, не знаю, что я сделал бы, если бы пациент не давал мне спать всю ночь идиотскими звонками.

— Я об этом думал, — сказал Билл. — Я старался вспомнить все, чему меня учили в медицине. Но он — большая шишка…

— Этого ты не обязан учитывать…

— Я не о богатстве. Я о том, что он держится как важная шишка в своей профессии. Как Данди и Келли в нашей…

— Ты издерган, — сказал его товарищ. — Как ты сможешь через два часа читать лекцию девушкам?

— Не знаю.

— Ляг и поспи. А мне надо в бактериологическую лабораторию — но перед этим хочу позавтракать.

— Поспи! Я десять раз пытался заснуть ночью. Только глаза закрою — звонок из этой палаты.

— Ладно, завтракать будешь?

Билл был одет — вернее, так и не разделся ночью. Гаррис закончил переодеваться и, завязывая галстук, сказал Биллу Крейгу:

— Смени пижаму. У тебя мятый вид.

Билл застонал.

— Я пять раз переодевался за два дня. Думаешь, у меня своя прачечная?

Гаррис подошел к комоду.

— Надень, будет впору — осенью я часто твое надевал. Давай, одевайся. Завтрак ждет.

Билл собрался с силами и стал приводить в порядок нервную систему, чтобы жить дальше; система была крепкая, и сам он был хорошим физическим экземпляром, наследником многих врачебных поколений. Он переоделся в свежий белый костюм.

— Пошли. Но сначала надо бы что-то сказать этому больному.

— Да брось. Пойдем позавтракаем. Не может человек расслабиться!

Они вышли в коридор, но Билл все не мог успокоиться.

— Все же как-то неловко. Бедняге не на кого рассчитывать, кроме меня.

— Ты становишься сентиментальным.

— Наверное.

А навстречу по коридору шла Беда, такая белая Беда, такая милая, что трудно было соединить ее с этим именем. Но беда сущая. Квинтэссенция беды — беда во плоти, манящая…

…беда.

Начала улыбаться за пятьдесят шагов и летела, как облако, мимо интернов, остановилась, четкий военный поворот, подошла к обоим и, фигурально говоря, прижала их. Сказала только:

— Доброе утро, доктор Крейг. Доброе утро, доктор Мейчен^{91}.

Затем, полагая, что нужное достигнуто, прислонилась спиной к стене в уверенности, о, в полной уверенности, что запечатлела себя на мужской глине.

Это был любопытный тип американской красотки; очарование ее трудно изобразить, потому что тут смешалось много племен. Не блондинка и не брюнетка; порода особенная; что-то вроде осенней страницы настенного календаря тридцатилетней давности, только глаза не октябрьские, а голубые. Под официальным именем значилась как Бенджамина Розалин, для друзей — Беда.

На что еще она была похожа? Для двоих интернов — на прелестную булочку, на сливки к кофе^{92} в утренней столовой.

Все это разыгралось за секунду. И они пошли дальше, только Билл захотел остановиться у стола дежурной и предупредить, где его найти.

— Ты сойдешь с ума с этим стариком, — сказал Гаррис. — Лучше подумай о том, как мы завтра будем перерезать ему симпатические нервы. Вот когда ему в самом деле понадобится помощь.

Дежурная мисс Харт сказала:

— Доктор Крейг, вам вызов из четвертого отделения. Примете?

Гаррис потянул его к столовой, но Билл сказал:

— Приму.

— У тебя через полчаса лекция. Позавтракать не успеешь.

— Ничего. Из палаты один-Б, да?

— Да, доктор Крейг.

— Черт, хотел бы послушать твою лекцию стажеркам, — скривившись, сказал Гаррис. — Ну, давай — мальчики всегда мальчики.

Билл вошел в палату один-Б четвертого отделения. Мистер Полк Джонстон, крепкий, пятидесятилетний, сидел на кровати.

— Ага, пришел, — грубо сказал он. — А то сказали, что, наверное, не придете. Но вы единственный, кому я могу доверять, — вы и эта медсестричка, которую они зовут Бедой.

— Она еще не сестра — она еще стажерка.

— Ну, мне она кажется сестрой. Слушайте, зачем я вас позвал — как, скажите еще раз, называется эта операция?

— Называется симпатэктомией^{93}. Кстати, мистер Джонсон, разрешите снять с вас носок?

— Нет! — рявкнул больной. — Я думал, вы тут врачи, а не педикюрши. Я буду в носке. Если думаете, что я сумасшедший, — как я заработал свои деньги?

— Никто не считает вас сумасшедшим. Мистер Джонсон, мне надо идти на лекцию — после нее загляну.

— Когда?

— Ну, через час.

— Ладно. Тогда пришлите эту девушку.

— Она тоже будет на лекции. — Билл ускользнул под стон пациента.

Больница располагалась в трех зданиях, соединенных галереями платанов и кустарника. Билл вышел наружу и по дороге к аудитории, остановившись, прислонился к торчавшему суку. Откуда это раздражение? Может, он напрасно выбрал эту профессию.

«Но у меня для этого все данные, — думал он. — У меня есть смелость — надеюсь, что есть. Есть ум. Почему я не могу справиться с нервами?»

Он оттолкнул куст и пошел дальше.

«Я должен предстать перед девушками солидно. Возьми себя в руки, Билл. Тебя ведь выбрали для этих лекций, а трепать тебя еще будут много пациентов».

Еще из зеленой аркады он увидел, как стекаются к аудитории стажерки, все двадцать, и он воспользовался задержкой, чтобы обдумать несколько вступительных слов перед лекцией, пока они там изучают кролика. Кролик был под анестезией, сердце открыто, и будут выяснять, как оно реагирует на адреналин, на дигиталис, на стрихнин. Девушки займут свои места и будут наблюдать. Девочки были милые, как правило, невежественные, но милые. Он знавал врачей, которые не любили дипломированных медсестер.

…Сорок лет назад, рассказывали эти врачи, девушки шли в профессию, потому что слышали о Флоренс Найтингейл и о службе человечеству. Многие до сих пор идут из этих соображений, другие идут просто так. Этих лучшие больницы старались выполоть. Чтобы стать медицинской сестрой, требовалось три года — еще год, и можешь стать врачом. Если женщина настроена серьезно, почему не пойти до конца? Но тут Билл подумал: «Бедные девочки, у половины из них вообще нет образования кроме того, что мы им даем…»

Вся стайка скрылась в здании. Со своими заметками и двумя книгами под мышкой он пошел следом.

— Силы небесные! — вырвалось у него.

Он решил подождать перед дверью, пока не утихнут. Он посмотрел в утреннюю даль за парапетом и опять задумался о себе. Только он собрался войти, как навстречу бурно вылетела зеленая юбка.

— Доктор Крейг… — задыхаясь.

— Что за драма?

— Вы бы видели! С этим кроликом!

— Слушайте. Успокойтесь. Что там?

Он не понимал, смеется она или плачет. Его охватило раздражение — мысленно он взял ее за плечи и встряхнул.

— Что за ерунда? Что там еще?

Билл ввел ее в аудиторию. Их встретила эхолалия^{94} идиотского смеха, и он протолкнулся в самый его центр с криком:

— В чем дело?

…перед ним была Беда. Во всей своей красе стояла рядом со вскрытым кроликом^{95} и обливалась слезами.

Он не мог поверить своим глазам — притом, что она была божьим подарком мужчинам, она успела показать себя самой способной.

…Одна стажерка рядом с ним вдруг упала в обморок, он ее поднял. В аудитории бушевала истерика, и он видел, кто вызвал ее просто силой своей личности — девушка, при встрече с которой его всякий раз чуть не сбивало с ног. Он мгновенно приказал себе не кричать — заговорил, сцепив зубы.

— Малодушная команда, — сказал он. — Малодушная команда.

Он понимал, что теряет над собой контроль, но не мог замолчать.

— Собираетесь людям помогать, а боитесь мертвого кролика. Вы…

Вся красота слетела с лица девушки, но она заставила себя выпрямиться и посмотреть ему в глаза.

— Простите меня, доктор, — всхлипывая, сказала она. — У меня в детстве были кролики, а здесь этот маленький… разрезанный…

И тогда он произнес слово — тяжелое слово^{96}. Оно не отрицало, что они принадлежат к женскому полу, но относило их не к виду homo sapiens, а к неким четвероногим. В ушах его еще звучало эхо этого слова, когда открылась дверь и вошла главная медсестра.

Он посмотрел на нее… гнев его вмиг потух.

— Доброе утро, миссис Колдуэлл.

— Доброе утро, доктор.

По ее лицу он понял, что она слышала, что она изумлена и шокирована.

— Студентки, прошу вас выйти, — сказал он. — Подождите на террасе. Лекция на несколько минут откладывается.

Была минута замешательства, девушки стали извиняться, не зная, кому приносить извинения. Они понимали, что произошло нечто эпохальное, что доктор их обозвал, но не понимали, как оценить это событие и каких ожидать последствий.

— Но, доктор Крейг! — сказала миссис Колдуэлл. Она накатила на него, почти как Беда в коридоре. — Как это, доктор, — мне послышалось или вы в самом деле назвали студенток… — она не решилась повторить слово.

Ее запинка вызвала у него новый приступ раздражения, и он ответил высокомерно, сознавая, что ставит свою карьеру под вопрос.

— Нет, вы не ослышались.

— Эти юные, чистые девушки… и услышать от вас такое слово. Я знаю, в чем моя обязанность.

— Так идите, исполняйте ее.

— Исполню непременно, доктор Крейг. И хочу, чтобы лекция сегодня была отменена.

Билл сел в пустой аудитории. Наверное, не надо было становиться врачом, снова подумал он. Он не собирался извиняться или как-то заглаживать свой проступок. Его уволят. Почти наверняка. Надо пойти попрощаться с мистером Полком Джонстоном и с Гаррисом и постараться, чтобы не уволили Беду.

…Здесь его мысли прервались, он просто стоял и смотрел в окно и время от времени рассеянно трогал кролика. Хорошо, что отец умер, — его отец был врачом.

Спустя полчаса он сидел за письменным столом напротив главного врача.

— Ну-с, доктор Крейг, что все-таки произошло?

— Я вышел из себя и обругал их.

Доктор Хаскелл встал, сделал несколько шагов по кабинету, вернулся и сел. Он был хороший человек и Биллу всегда нравился.

— Увольняйте меня, сэр, — сказал он. — Я это заслужил.

— Хорошо. Я вас уволю. Я рад, что вы к этому так отнеслись. Я знал вашего отца…

— Прошу, не надо о нем. Но ведь больше никто не будет наказан, правда?

— Ну как же. Миссис Колдуэлл навела справки — мисс Розалин придется уйти. Хотя вас это не извиняет.

— Она не хуже любой молодой сестры в больнице.

— Да, — сухо отозвался Хаскелл, — очень жаль.

— И хочу вам кое-что сказать о Джонстоне.

— Кто это? И при чем тут он? Он в каком отделении? Санитар?

— Нет, больной.

— А, Полк Джонстон, гипертоник. Теперь понятно. Так что с ним?

— Хочу вам о нем сказать.

Доктор Хаскелл снова встал.

— Мы знаем, что он не хочет снимать носки, — сказал он. — Знаем, что он богат, как Крез, и его родня управляет какой-то американской больницей. Он и его брат живут в Шанхае или Кантоне. Вы имеете что-то добавить?

— Только вот что: я знаю, что он страшно испуган и, чего доброго, попытается сорвать операцию. А если уйдет отсюда без операции, боюсь, недолго протянет…

Он оборвал свою речь: открылась дверь и вошла секретарша.

— Доктор Хаскелл, здесь миссис Колдуэлл и с ней эта сестра. Не вспомню ее фамилии — та, хорошенькая, ее еще Бедой прозвали.

— Сейчас я не хочу их видеть. И полагал, что миссис Колдуэлл разберется с этим сама.

— Сэр, позвольте им войти, пожалуйста, — неожиданно попросил Билл.

— Не вижу, зачем.

— Прошу вас, сэр.

Секретарша переводила взгляд с одного на другого — то на взволнованное лицо молодого, то на доктора Хаскелла, принимающего решение.

— Ладно, впустите их.

— Спасибо, — сказал Билл.

Миссис Колдуэлл и Беда были бледны; здоровые краски сошли с лица девушки, и оно было белым, как мех кролика, повинного в утренней сцене.

Заговорила старшая:

— Доктор Хаскелл…

Ее заглушил голос Билла:

— Миссис Колдуэлл, вы считаете справедливым уволить девушку за то, что она один раз не справилась с нервами?

Доктор Хаскелл повернулся к нему и сказал:

— Пока помолчите, сэр.

— Спасибо, доктор Хаскелл, — сказала миссис Колдуэлл. — Последнее время с ним очень трудно…

— Очень трудно что?

— Я не переношу брани. Я выросла на ферме в пенсильванских горах и никогда не слышала таких грубых выражений. Почему я должна это терпеть, если я… если я…

Молодая сестра пришла ей на помощь:

— Миссис Колдуэлл, не надо расстраиваться.

Доктор Хаскелл кивнул на дверь, и Билл, поняв знак, встал и закрыл ее.

Миссис Колдуэлл овладела собой.

— Эта девушка слишком хорошенькая, вот и всё.

— Что? — грозно произнес доктор Хаскелл.

— Вы это знаете, и все это знают. Слишком — для нашей работы.

— С каких пор это стало препятствием? — сказал доктор Хаскелл. — На своем веку я, кажется, повидал сотни красивых медицинских сестер.

— Нисколько не сомневаюсь, — сказал Билл.

— Я разговариваю не с вами, доктор Крейг. У меня было впечатление, что вы уволились.

Теперь они заговорили все разом:

— Извините, — сказал Билл.

— Наверное, это я во всем виновата, — сказала Беда.

— Неудивительно, что вас прозвали Бедой, — сказала миссис Колдуэлл.

— Я полагал, что у нас больница! — прогремел доктор Хаскелл.

Но Билл не смирился. Нежный пробор в волосах девушки, склонившейся к миссис Колдуэлл, растрогал его невыносимо — он знал о долгих часах ежедневного ухода за больными, о тяжелой работе, выпавшей на долю стажерок, которым приходилось вдобавок усваивать начатки анатомии и химии. Ее оплошность была простительнее его собственной.

— Я извинюсь перед мисс Розалин за свою грубость, если это послужит ее оправданию, — сказал он. — Она не сделала ничего такого, чтобы спровоцировать мою несдержанность.

— Но вы не извинились передо мной, — сказала миссис Колдуэлл.

— Я готов извиниться, если это ей поможет.

— А я-то вначале думала, что вы джентльмен, — сказала миссис Колдуэлл.

— Я тоже так думал, но, видимо, ошибался.

— Достаточно, доктор Крейг, — сказал главный врач. — Я прощаюсь с вами и желаю вам всяческих успехов в дальнейшем.

Бросив безнадежный взгляд на девушку, Билл повернулся и вышел из кабинета.

Настала очередь Беды. Она прекрасно понимала, что в такой же мере будет наказана за кокетство, как и за утреннее происшествие. Да, для этих людей медицина — кумир, а она налепила жвачку на гипсовый пьедестал…

— Мы вернем вам плату за обучение, — мягко сказал доктор Хаскелл.

Она ушла в свою комнату и посмотрела на себя в зеркало. Потом бросилась на кровать и с минуту поплакала. Встала, собрала чемодан, тот же, с которым ездила, когда была танцовщицей варьете — по четыре выступления в день.

— Ну вот, приехали, — сказала она, ужасно жалея себя, потому что хотела быть чем-то большим, а не только приятной мордашкой.

Надо было сделать еще тючок из того, что не поместилось, и, когда она затягивала последний шнурок, в дверь постучал санитар.

— Вас просят в четвертое отделение, палата один-Б.

— Просят. Я уезжаю. Я уволена.

— Ну, мне велели вас позвать.

— Хорошо.

Она закрыла дверь. И вдруг сообразила, что она еще в белом.

Ну ладно, подумала она, спущусь и скажу старику Джонстону, что выйду за него. Он только об этом и думал всю неделю.

Навстречу ей по лестнице поднималась молодая сестра и удержала ее за руку.

— Мы все огорчены, мисс Розалин.

Она была тронута, но, как доктор Крейг утром, дала волю плохому настроению:

— Пожалуйста, зови меня Бедой.

— Ладно. Беда, нам всем очень жаль.

В отделении было пусто. За столом дежурной — никого; но это ее не обеспокоило. Она не колебалась. Глубоко вздохнула, механически провела ладонями по бокам, словно отряхиваясь, и вошла в палату.

В палате было пусто.

На кровати — тоже. Простыни и одеяла сняты, а о том, что с ними сделано, свидетельствовал комод, положенный на бок и обвязанный скрученной простыней, от которой тянулся в окно и вниз, в вечерние сумерки, импровизированный канат. Мистер Джонстон сбежал.

Ее реакция была простой и спонтанной.

Наверное, разум потерял от страха, подумала она. Пойдет через гравийный карьер — разобьется насмерть. В его состоянии!

Беда не лазила по канату с детства, но узлы между простынями облегчали спуск, и, упав на землю лицом вниз, ощупывать нос — цел ли — она не стала.

«Мое лицо никогда не приносило мне удачи, — сказала она себе, двинувшись напрямик по траве. — Надеюсь, оно испорчено».

На миг она почти поверила в сказанное, но слишком была женщиной и на всякий случай сплюнула через левое плечо.

Билл Крейг вошел в палату через две минуты после того, как ее покинула Беда. Увидел он то же самое, что она, но его первой реакцией было позвонить дежурной. Пришла сестра, и он спросил:

— Вы что-нибудь об этом знаете?

— Ой, доктор Крейг! Утром все было совершенно нормально, а когда мисс Розалин пришла попрощаться, я отлучилась на минуту выпить кофе, и…

— Здесь была мисс Розалин?

— Да, сэр.

— Сообщите врачу отделения, хорошо?

— Да, доктор Крейг.

Он дождался, когда она уйдет, и вылез через окно.

Утро было красным, а сейчас, когда Билл повернул к станции, быстро темнело. На станции горели фонари, и заемный белый костюм выглядел желтым при свете наполовину выгоревших ламп. Если поезд еще не увез старика, Билл надеялся увидеть здесь их обоих: он понимал, что мистер Полк Джонстон сбежал от операции, и почти не сомневался, что Беда сбежала вместе с ним или вслед за ним. Естественнее всего ожидать их на станции — пусть больничный персонал обыскивает свои окрестности, а сам он даже лишний раз не глянул из окна такси, пойманного на окраине городка.

Он почти сразу увидел их в грязноватом зале ожидания и, зайдя в кафетерий, продолжал наблюдать через дымчатое стекло. Она сидела на краю скамьи совсем неподвижно, опустив красивые глаза, ни на что не глядя. Как всегда, ему казалось, что он замечает в ней что-то новое. Беда обладала этим тревожащим качеством — Беды и Красоты, в любую секунду готовых повернуться другой стороной. Люди, проходившие мимо — коммивояжеры, случайные пассажиры — останавливались на миг, глядели и потом шли дальше…

Билл допил кофе, встал из-за стойки, мысленно благодаря Гарриса за свежий белый костюм — надевая его, мог ли он вообразить, что ему приготовит день? Пижама почти не помялась, почти не запачкалась. Он подошел к паре на скамье и увидел, что на мистере Джонстоне следы путешествия, наоборот, заметны. То, что Биллу показалось сначала роем пчел, непостижимым образом севшим на больничный костюм, вблизи обозначилось как скопление репьев. Они облепили его всего — ненужными эполетами на плечах, наколенниками, поясом вокруг всей талии, военными лампасами до самых отворотов брюк.

Когда он обратился к ним, они были увлечены беседой.

— Добрый вечер, мистер Джонстон. Добрый вечер, мисс Беда.

Мистер Джонстон посмотрел на него ошарашенно.

— А вы что тут делаете? — недовольно спросил он. — Вас за мной послали?

— Нет, я по собственному желанию.

Джонстон успокоился.

— Что вы сделали с вашим носом?

— Видите ли, мистер Джонстон, ваша лестница оказалась недостаточно прочна для спуска трех человек по очереди и отыгралась на мне. Подвел один узел на середине.

Беда рассмеялась.

— Я сделал бы крепче, — обиженно сказал Джонстон, — если бы дали время.

Билл представил себе картину, как вся больница по очереди лезет в окно и спускается по канату мистера Джонстона.

— Давно вы здесь? — спросил он.

— Минут двадцать, — сказала Беда. Она посмотрела на свои часы. — Час ушел на дорогу: я села в автобус на краю города.

— Я на попутной, — самодовольно сообщил мистер Джонстон. — Приехал сюда через пять минут после нее.

— А я на такси, — сказал Билл, — и прибыл только третьим. Нам надо выступить на Олимпиаде, будем как Бонтрон, Венски и Каннингем^{97}.

Джонстон хмыкнул. Он был менее дружелюбен, чем прежде — у Билла создалось впечатление, что сам он тут лишний.

— Я не собираюсь на Олимпиаду, — сказал мистер Джонстон. — Наоборот, летом я намерен поехать в Тибет. Как я понял, там есть средство от высокого давления, и не нужно дурацкой операции.

— Далеко ехать, — сказал Билл.

— О, я еду не один. Мисс Беда только что согласилась ехать со мной — в качестве моей жены.

— Понимаю, — сказал Билл, но почувствовал, что с его лицом произошло что-то неприятное.

— Вижу, что этот план вам не нравится, — сказал наблюдательный Джонстон. — Красавица со стариком и так далее. Почему же сами ей не предложили, пока была возможность?

И тут вдруг Билл сделал ей предложение — не многословно, а глядя в ее довольно несчастные голубые глаза.

— Интерны не в том положении, чтобы звать кого-то замуж.

Беда оборонительно напряглась.

— Вы мне предлагаете, доктор Крейг? После того, как только сегодня утром назвали нас…

— Давайте это опустим, — сказал Билл. — Мы уже не в больнице. Словом, я, кажется, помешал.

— Безусловно помешали, — сказала Беда, изо всех сил стараясь придать глазам такое же сердитое выражение, как голосу. Какой у нее был выбор — вернуться к матери на ферму и просидеть с ней на веранде лучшие годы жизни или снова с сестрой, по три вечерних выступления в кинотеатрах от Бангора до Таллахасси?

Она так погрузилась в свои размышления, что только когда Билл отвел глаза, очнулась и вспомнила о мистере Джонстоне. Он побелел как полотно, и левая сторона лица его дергалась одновременно с правой рукой, отбивавшей ритм на невидимом барабане. Билл успел схватить его за плечи, не дав сползти на пол.

— Будьте с ним, — скомандовал он. — Принесу кофе^{98}.

Он отправил бегом официанта с кофе, а сам позвонил в полицию и вызвал санитарную машину. Когда он вернулся, скамью окружала небольшая толпа.

— Отодвиньтесь, — распорядился он, не повышая голоса. — Человеку очень плохо.

— Что вы хотите делать? — спросила Беда.

— Ждем санитарную машину. Он выпил кофе? Влейте в него все.

— Я не смогла. Я пощупала пульс у него на плече. Почти нет пульса.

— Я так и думал. — Он опять попросил зрителей отодвинуться и подозвал самого крепкого с виду.

— Поможете мне? Попробую искусственное дыхание.

Он оседлал Джонстона и приступил к процедуре. Дело казалось уже безнадежным, но вдруг он ощутил слабый трепет; тут же Беда сказала ему на ухо:

— Санитары приехали. Что мне делать?

— Пусть будут рядом.

— Да, доктор.

— Нужна помощь, сэр? — спросил санитар.

— Нет — просто не подпускайте их.

К мистеру Джонстону возвращалась жизнь — она пришла со вдохом, рывком и, наконец, осознанием происходящего; он безуспешно попытался сесть и, едва задышав, стал отдавать приказы.

— Кто эти люди? Уберите их! Пусть уйдут!

— Лежите. — Билл внутренне улыбнулся, слезая с воскресшего тела: «Он думает, они кто — официанты?»

— Отправляемся, — сказал он санитарам. — Вы, конечно, с носилками?

— Да, сэр.

— Грузите его. Едем в больницу «Бэтл».

Он пошел за ними, ощущая усталость от пережитого. Чего-то рядом не хватало; потом сообразил: Беда шла где-то сзади.

— Мне тоже ехать?

— Перестаньте, балда. Конечно, ехать. Скорее. Его уже внесли.

— Вы думаете, кто-нибудь захочет нас снова видеть?

— Ну, хватит. Не говорите глупостей.

В темном кузове машины мистер Полк Джонстон слабым голосом попросил сигару.

— Не думаю, что здесь дают, — сказал Билл.

— Тогда я хочу в другую машину, где дают. Вам полагалось бы знать, вы у них единственный приличный доктор.

— Боюсь, что не смогу обеспечить вас…

Фразу он не закончил. Его швырнуло вперед, и он оказался на переднем сиденье примерно в такой же позиции, какую занимал на мистере Джонстоне. От того же толчка мимо него пролетела Беда и охнула, ударившись плечом о небьющееся стекло. Мистера Джонстона подбросило и уронило, как куклу. Прошло не меньше минуты, пока Билл ощупью в темноте выбирался из машины, чтобы увидеть, что произошло, — и увидел немало.

В них врезался школьный автобус; он был в огне, стоял, накренившись над кюветом, и из него через заднюю дверь, крича, вылезали девочки. Он бросился к той, на которой горела одежда, столкнулся с Бедой, устремившейся к ней же, повернул к другой и ладонями стал сбивать на ней пламя. Оба санитара, сидевшие впереди, раньше поняли ситуацию и успели к автобусу.

— Кто-нибудь есть внутри? — опомнившись, крикнул Билл.

И тут же увидел, что есть. Он действовал методически — обернул кулак носовым платком и разбил окно. Водитель автобуса набросил свой габардиновый пиджак на подоконник, и вдвоем они вытащили девочку. Билл уже сам горел и окунулся в кювет с водой. Подъехали еще пять или шесть машин — теперь у них была подмога. Быстро сделали перекличку: все девочки были в наличии.

— Кто-нибудь, кто близко живет, привезите муки, — сказал Билл. — Вы, девочки, полезайте в санитарную машину — все. Санитар, станьте у двери, проследите, чтобы ни на ком не тлела одежда. Если есть сомнение, в машину не пускайте.

— Да, доктор.

— И сразу езжайте, как можно быстрее. Отделение экстренной помощи.

— А вы, сэр?

— Неважно. Меня кто-нибудь подвезет.

Он вернулся к канаве и облепил руки жидкой грязью^{99}, потом увидел рядом Беду — она делала то же самое.

— Давайте попросим кого-нибудь с машиной, — сказал он. — Может быть, теперь они нас пустят, а?

— А мистер Джонстон?

— О нем я не подумал. Он едет с санитарами в больницу. Надеюсь, на нем не сидят.

— Не сидят. Санитары вынесли его, чтобы освободить место. Лежит на той стороне дороги.

— Жив?

— Чрезвычайно. Его два раза пытались вернуть в машину.

— Старый черт. Сейчас сниму с него носок или выясню, в чем дело.

Присев перед Джонстоном, чтобы проверить пульс, он повторил свою угрозу.

— Нет, не снимете, — отозвался Джонстон.

— Это почему же?

— Потому что он снят. Мне стало немного стыдно оттого, что вам приходится так работать, и я решил снять его сам.

Билл наклонился к голой ступне.

— Черт, чтоб мне провалиться. Всего-навсего сверхкомплектный^{100} палец!

— По-вашему, всего-навсего! Он всю жизнь мне отравлял.

— Завтра мы его отнимем.

Билл выпрямился. Перевел дух.

— Так вот в чем было дело. Значит, это будет стоить вам всех расходов, которые пойдут на девочек.

— Нет, — возразил мистер Джонстон, упрямый, как всегда. — Это будет стоить мне постройки педиатрического отделения вашей чертовой больницы — если вас примут назад. Вас и вашу приятельницу.

В конце 1935 года Фицджеральд начал цикл рассказов о девочке-подростке. Сверстница Скотти Фицджеральд, Гвен, девочка с «ясными голубыми глазами», живая и любопытная, с интересом к мальчикам, хорошим новоанглийским колледжам, Нью-Йорку, имеет много общего к той Скотти, которую мы представляем себе по хорошо известным письмам Фицджеральда к дочери.

В середине декабря он писал Гарольду Оберу:

Фицджеральд еще оправлялся после тяжелейшего гриппа, во время которого харкал кровью, но был полон оптимизма в отношении своей работы. «Я с удовольствием писал этот рассказ — второй такой случай за год хороший признак». Всю весну он усердно писал и переписывал этот рассказ. Обер с энтузиазмом воспринял идею цикла о Гвен — не в последнюю очередь потому, что это могло избавить Фицджеральда от необходимости снова писать сценарии. «Думаю, это гораздо разумнее для Вас — работать над циклом рассказов, чем в Голливуде, так что забудем о нем».

«Пост» принял первый рассказ о Гвен «Несказанно милая» и напечатал его 18 апреля 1936 года, не дожидаясь «Жемчуга и меха», который, по плану Фицджеральда, должен был ему предшествовать. А «Жемчуг и мех» журнал отверг, потребовав существенных переделок. Фицджеральд был огорчен, но вместо этого занялся сценарием «Балетные туфельки», а Оберу ответил: «Я провел утро за написанием этого письма: естественно, я разочарован тем, что «Посту» не понравился рассказ о Гвен; сейчас должен отдохнуть, а днем сяду за работу — надо как-то заработать денег, но не знаю, за что взяться». Денежные трудности Фицджеральда отразились на семье Гвен: Депрессия разорила ее отца, и он, естественно, был вынужден во многом ей отказывать.

Фицджеральд вскоре вернулся к «Жемчугу и меху», но отказался от переделок, предложенных Обером и его помощницей Констанцией Смит. Оберу не нравился весь эпизод с поездкой в такси на юг города и пустынностью Кингсбриджа в красивом изображении Фицджеральда: «История с такси мне кажется во многом неправдоподобной… Я навел справки касательно станции метро на углу Кингсбридж-авеню и 230-й улицы — район так же плотно заселен, как любой другой в Нью-Йорке. Поезда метро ходят каждые три-четыре минуты. Если кому-то надо быстро доехать от 230-й улицы до 59-й, ему не придет в голову брать такси, и станций метро в безлюдных районах, как Вы описываете, — нет». У Смит было свое возражение: «Кто поедет весной в Вест-Индию с шиншилловой шубой?» Когда «Пост» вторично отверг рассказ, Фицджеральд решил больше не предлагать его журналу. Из бумаг Обера явствует, что 14 мая 1936 года уничтожены три варианта рассказа. Тринадцатого июня «Пост» все же напечатал еще один рассказ о Гвен — «В доме». За шесть дней до этого «Жемчуг и мех» был продан за 1000 долларов журналу «Пикториал ревью». Имена персонажей были изменены во избежание конкуренции с «Пост». Но рассказ так и не был опубликован: «Пикториал ревью», популярный в начале 30-х годов женский журнал с тиражом в два с половиной миллиона, весной 1939 года тоже стал жертвой Депрессии и скончался.

Полдня в субботу Гвен ходила по магазинам и в шесть вернулась с тяжелой ношей. Среди прочего она приобрела две дюжины жестяных цилиндриков, чтобы накручивать на них волосы перед сном и спать в них ночью; набор причудливых искусственных ногтей, нарушавших все договоры по разоружению; шесть вымпелов Флота, Принстона, Вассара и Йеля и пачку туристских брошюр, описывающих путешествия на Бермуды, Ямайку, в Гавану и Южную Америку.

Устало — насколько можно быть усталой в четырнадцать лет — она бросила все это на диван и позвонила подруге Диззи Кэмпбелл.

— Ну, угадай? — сказала она.

— Что? — взволнованно спросила Диззи. — Она настоящая?

— Нет, — с отвращением произнесла Гвен. — Я показала ее ювелиру в «Керкс», и он сказал, что это просто часть раковины, как бывает у устриц.

Диззи вздохнула:

— Значит, на Пасху никуда не едем.

— Я такая злая, что в глазах темнеет. Папа был уверен, что это жемчужина, он в ресторане чуть зуб об нее не сломал.

— А столько было планов, — опечалилась Диззи.

— А я так была уверена, первым делом пошла в бюро путешествий и накупила книжек: люди сидят у бассейнов на палубе, танцуют с симпатичными юношами — и минимальная цена всего семьдесят долларов… если бы папа отнесся разумно.

Обе шумно вздохнули, полностью понимая друг дружку.

— Но тут есть один шанс, — сказала Диззи, — хотя не такой хороший, как тот. Миссис Талливер хочет взять четырех или пятерых девочек из школы на несколько дней в Нью-Йорк. Мама говорит, что отпустит, но я сказала, что отвечу позже, когда узнаю насчет жемчужины… Папа сказал, что вряд ли она много стоит, если побывала на кухне. Но все-таки лучше, чем ничего.

— Наверное, — с сомнением сказала Гвен. — А ты не думаешь, что в «Рейнбоу-Рум»^{101} или какие-то такие места она нас не поведет? Скорее в какие-нибудь музеи и на концерты…

— Она поведет нас в театр и по магазинам.

В ясных голубых глазах Гвен проснулась жизнь.

— Я спрошу папу, — сказала она. — Это-то он должен разрешить, раз ошибся с жемчужиной.

В следующий понедельник пять юных дам четырнадцати и пятнадцати лет отправились в Нью-Йорк. Первоначально миссис Талливер намеревалась поселиться в гостинице для женщин, но после бурных протестов и требований музыки помимо еды они остановились в «тихом» отеле на пятидесятых улицах. Они посмотрели два спектакля, сходили в Рокфеллер-центр, накупили летней одежды соответственно своим средствам и отведали ночной жизни, под вечер побывав в отеле, знаменитом вечерними танцами, и послушав любимый оркестр, хотя своих партнеров у них не было.

Все попытались исправить это упущение, приглашая мальчиков «приехать, если удастся», и даже посылая письма давно забытым кавалерам, с которыми познакомились прошлым летом, что будут в городе в такие-то числа. Бросались к телефону, но, увы — всякий раз оказывалось, что звонят свои из соседнего номера.

— Что-нибудь слышно?

— Нет. Получила письмо: очень жаль и все такое.

— У меня телеграмма от мальчика из Нью-Мексико.

— У меня из Калифорнии. Неужели в Нью-Йорке вообще нет никого?

Все это немного скучно, думала Гвен, хотя компания приятная. Мешало не столько отсутствие мальчиков, сколько невозможность предпринять без мальчиков что-то веселое, праздничное. В предпоследний день миссис Талливер собрала их в своем номере.

— Я не слепая и не глухая и понимаю, что поездка была не такой увлекательной, как вы ожидали, хотя не обещала вам, что мы поставим город вверх ногами. Но не хочу, чтобы у вас осталось впечатление, будто над вами все время был пастух. Поэтому у меня есть маленький план.

Она на секунду умолкла, и пять пар глаз выжидательно уставились на нее.

— План такой: предоставить вам несколько часов полной независимости; это вам пригодится, когда возобновятся занятия.

Блеск в молодых глазах потускнел, хотя они по-прежнему изображали внимание.

— Я хочу, чтобы завтра утром каждая из вас самостоятельно отправилась знакомиться с какой-нибудь частью Нью-Йорка — все узнать о ней, а потом, если надо, описать в сочинении. Сделать это во время каникул я не прошу. Я бы сказала: идите парами, но вы узнаете гораздо больше, если отправитесь в одиночку. Вы достаточно взрослые для такого приключения. Ну, как думаете — это интересно?

— Я в Чайна-таун^{102}, — вызвалась Гвен.

— Э, нет, нет, — поспешно сказала миссис Талливер. — Я не предполагала ничего подобного. Скорее что-нибудь вроде Аквариума^{103}, например, но хочу, чтоб вы сами придумали себе интересное место.

Собравшись без нее, они обсудили вопрос цинично. Диззи сетовала:

— Если бы она отпустила нас вечером, каждую в какой-нибудь ночной клуб, а утром мы принесли бы отчеты, в этом был бы какой-то смысл. Я не знаю, что делать… Мы поднимались на Эмпайр-стейт, были на выставке цветов, в Планетарии, в блошином цирке^{104}. Я пошла бы в отель «Ритц»^{105} и изучила его. Все время слышишь о том о сем в «Ритце», хочется самой увидеть.

У Гвен складывался план, но она о нем не сказала. В голове сидела идея поездки, поездки, может быть, без конкретной цели — просто путешествия в противовес оседлой жизни в школе.

Сяду в автобус на Пятой авеню, думала она, и поеду до конца. А там — на трамвае или надземной — и тоже до конца.

Утром в девять часов девочки отправились по своим маршрутам. Погода была прекрасная, небоскребы тянулись к голубому небу, искрясь, как твердое ситро. Назойливая соседка на втором этаже автобуса пыталась завязать разговор, но Гвен осадила ее ледяным взглядом и отвернулась к окну. Автобус ехал вдоль Гудзона по Риверсайд-драйв, потом потянулись ряды однообразных домов, составляющих массу города, темных и загадочных ночью, скучно-коричневых днем, а утром излучающих надежду. Доехали до конечной остановки. Гвен спросила кондуктора, и он показал на вход в метро чуть дальше по улице.

— А надземки здесь нет?

— Часть пути поезд пойдет по верху.

Поезд на север, к Кингсбриджу, был почти пустой. Кингсбридж: уже показались особняки с нормандскими и готическими башенками. Где-то поблизости должен быть Саутгемптон и Ньюпорт^{106}, модные места, может быть, похожие на окраины ее города.

На Двести тринадцатой улице Гвен вышла с двумя последними пассажирами в Кингсбридж и очутилась на унылой равнине с несколькими отдельно стоящими новостройками, аптекой, бензозаправкой и закусочной. Она поднялась на невысокий холмик и не без гордости оглянулась на проделанный путь. Здесь кончался Нью-Йорк — в прозрачной дали небоскребы острова Манхэттен выглядели совсем маленькими. Она подумала, катается ли сейчас Диззи на лодке по озеру в Центральном парке, пошла ли Клара записываться в актерское агентство — по ее совету. Они были где-то там, в огромном каменном лесу, а она совсем отдельно от всех, как в самолете.

Гвен посмотрела на свои часы, и оказалось, что путешествует давно, времени осталось едва-едва, чтобы успеть к часу на обед. Она вернулась в метро — поезд, на котором она приехала, как раз отходил от станции, набирая скорость.

Ну вот, пропущу утренник, огорчилась она. А он последний.

— Здесь есть такси? — спросила она.

— Они стоят у аптеки, но обычно их тут нет.

Но ей повезло. Там стояла одна машина и около нее водитель^{107}, совсем молоденький и с озабоченным лицом. Когда Гвен спросила, свободен ли он, озабоченность исчезла, словно сказано было: «Сезам, откройся», и он ответил, явно обрадовавшись:

— Совершенно свободен. Заходите. То есть садитесь.

Он закрыл за ней дверь и сел за руль.

— Куда вас отвезти?

Она назвала отель. Он достал красную книжечку и стал листать.

— Мэдисон и Пятьдесят пятая улица, — сообщил он.

— Я сама могла бы вам сказать.

— Да… конечно. Я еще не очень знаю город. Извините меня за тупость.

Он вел себя очень приятно.

— Вы живете не в Нью-Йорке? — спросила она.

— Теперь в Нью-Йорке. Я из Вермонта. Какая там улица — Мэдисон и?..

— Мэдисон, угол Пятьдесят пятой.

Он завел мотор, но тут же выключил и виновато обернулся.

— Извините, будет небольшая задержка. У нас это называют «мертвый вызов»…

— Что-то с машиной?

— Нет, с машиной ничего. Когда он у тебя случился, надо позвонить диспетчеру и сказать, что уезжаешь.

С этими словами он вылез из машины и вошел в закусочную, откуда вскоре донесся его голос, говоривший в трубку нечто неразборчивое. Вернувшись, он спросил:

— Это, случайно, не ложный вызов?

— Как это?

— Когда заказывают машину, а сами едут на метро. Вот почему у меня мертвый.

Они серьезно смотрели друг другу в глаза. Гвен первой оценила ситуацию.

— Все-таки не поняла, что значит «мертвый». Но как я могла вызвать такси, а потом уехать на метро и при этом быть здесь?

— Это верно, — согласился он. — Понимаете, мертвый… это когда…

— Понимаю: когда напился.

— Нет, это мертвецки, — поправил он. — А мертвый это…

— По-моему, нам пора ехать, — чопорно предложила она.

— Да, правильно.

Он послушно занял свое место. Но как только они тронулись, почувствовал необходимость еще раз обернуться к ней.

— Наверное, я должен вам честно сказать. Я первый раз вожу такси. Нет, не пугайтесь, — встревоженно добавил он. — Я не сказал — машину. Я сказал — такси. Понимаете, у меня это первый день — когда-то же надо начать?

Когда они отъехали, Гвен, все еще немного обеспокоенная, спросила:

— Сколько вам лет?

— Семнадцать… То есть восемнадцать… — Он коротко оглянулся на нее, увильнув от молочного фургона. — На самом деле шестнадцать, если хотите знать. У меня есть водительские права, но компания принимает только с восемнадцати, и я сказал восемнадцать, чтобы взяли на работу.

Через несколько миль показались многоэтажные дома — сперва одинокая группа, шесть зданий из серо-зеленого кирпича, затем две унылые улицы, застроенные уже с некоторой претензией, но там, где они должны были выходить на площадь с фонтаном, словно по забывчивости стыдливо утыкавшиеся в пустырь со строительным мусором.

На одном из таких сельских промежутков он заговорил:

— Вы спросили меня, что такое мертвый вызов. Вот я наконец сообразил. Это когда ты докладываешь, что едешь без пассажиров, или же тебя посылают туда, где может быть пассажир, и ты должен подождать, не появится ли. Я не знал: может быть, они разыграли меня утром, потому что я новый водитель, и направили туда. А это мой первый день, и я не хочу простаивать…

— Да, — сказала Гвен.

Она не слушала. Несколько минут она смотрела на то, что открывалось впереди, — но это была не утренняя картина воображаемого путешествия.

— …У них это может означать две вещи, — продолжал юный водитель. — Может означать…

Гвен вдруг нагнулась и вытянула себе на колени то, что сначала приняла за платье, — но на платье оно было не похоже. А когда увидела приколотое к плечу ювелирное украшение и ощутила ни с чем не сравнимую мягкость, поняла, что держит в руках шиншилловое манто^{108} стоимостью в несколько тысяч долларов.

Она промурлыкала такт из «Goody-Goody»^{109}, чтобы заглушить легкий шелест соскользнувшего на пол меха. У нее возникли две мысли. Этот приятный молодой человек вполне может оказаться вором, забывшим, что он оставил добычу в машине. Он сказал, что у него это первый день на такси…

…а вторая — что это вообще ей приснилось.

Она отсела в угол, оттолкнув ногой шубу подальше, и снова прислушалась к его голосу.

— …наверное, я чересчур разболтался, но я уже неделю ни с кем не говорил, кроме одного сурового дядьки, который инструктирует водителей. Посмотрите на меня — законченный продукт.

— Вы что-то сказали насчет колледжа.

— А, я заткнусь. — Он был немного обижен, это даже сзади было видно по мрачному наклону его юношеской щеки. — Я просто сказал, что хотел в Уильямс-колледж^{110}, и мой учитель думал, что смогу, и я сдал три экзамена Совету колледжа. Но черта с два — слишком много ребят поступало, работавших. Я подумал, если что-нибудь здесь заработаю, попробую снова.

— Уильямс, — рассеянно сказала она.

— Да, один из лучших колледжей. — Он обернулся к ней с некоторым вызовом. — Мой учитель там учился.

— Остановитесь здесь, — неожиданно сказала Гвен.

— Где? Зачем?

— Здесь. Прямо у церкви.

Он нажал на тормоз, продолжая говорить.

— Уильямс-колледж, это…

— Я знаю, что это, — сказала Гвен, раздраженная своим секретом. — Я знаю девочек, у которых там братья учатся. Лучше на это посмотрите.

— На что?

Она встряхнула перед ним манто.

— На это!

Он вышел из машины, стал рядом и с удивлением смотрел на вещь, которую она поворачивала перед ним так и эдак.

— Это мех, — наконец сообразил он.

— Мех? Это шиншилла, по-моему. Не знала, сказать тебе или нет. Вдруг ты гангстер. Но когда ты сказал, что идешь в Уильямс-колледж, подумала, надо тебе сказать.

— Я не сказал, что иду в Уильямс, я сказал, что хотел…

— Ну а это? Что ты об этом думаешь?

— Это не енот, — оценивающе сказал он.

— Нет, что она тут делает? Думаешь, кто-то просто закинул ее сюда?

Он подумал.

— Я сюда назад ни разу не заглянул. Я принял машину от другого водителя, Майкелсона, он сказал, что с трех часов стоял на мертвом вызове у Центрального вокзала.

— Хватит уже про мертвые вызовы.

— Я тебе объяснял…

— Мне надо вернуться в отель, и нам надо что-то с этим делать.

— Ты не раздражайся! — сказал он.

— Что?

— Не надо нам спорить из-за ерунды. Думаешь, это вправду ценная шуба? — Он встряхнул ее на солнце и осмотрел. — Может, и да. Наверное, кто-то забыл вчера ночью в машине. Надо поехать в главную контору, узнать, наводил ли кто-нибудь справки. Может, пообещали награду.

Он забросил пальто в машину, и оно упало безобразной кучей на пол.

— Значит, едем туда, — сказала Гвен. — Вообще-то, мне надо в отель. Там уже, наверное, сели обедать и подумают, что меня убили.

— Везти тебя в отель? Так, посмотрим… — Он снова полистал красную книжечку.

— Нет, к тебе в гараж.

— Поеду в главную контору. А то диспетчер на Сто десятой улице довольно вредный.

— Как тебя зовут? — спросила Гвен, когда они тронулись.

— Кажется, Каллахан или что-то вроде.

— Ты не знаешь, как тебя зовут?

— A-а, меня? Меня — Этан Аллен Кенникотт^{111}. Видишь — на карточке с моим фото.

По дороге в город они разговаривали. В его рассказах было горькое веселье, словно жизнь бросалась им так беспечно, что он предпочитал чуть отстраниться от себя и спрашивать: «Ну, что дальше?» Еще два года назад его семья вполне сносно жила в небольшом городе. В ответ на его откровенность Гвен рассказала, что отец больше не может позволить себе то, на что хватало денег раньше, и о разочаровании с черной жемчужиной. Но она понимала: ее трудности — пустяковые по сравнению с его.

— Девушкам можно ждать случая, — сказал он вдруг. — А мужчина должен сам его создавать — так говорил мой учитель.

— Девушки — тоже, — сказала Гвен.

— Ну да, тоже, — сардонически подхватил он. — Найди-ка такую, которая делает не то, что ей сказали.

— Неправда, — сказала Гвен в защиту своего пола. — Девушки много чего затевают.

— Когда за ними мужчина.

— Нет, совершенно самостоятельно.

— Ну да, они находят мех — это, по-твоему, предприимчивость.

Она надменно прекратила спор. Когда они подъехали к гаражу на Сорок шестой улице, он вышел из машины и вошел в контору. Через пять минут он появился и объявил:

— Да, о ней справлялись. Чья она, как думаешь?

— Чья?

— Миссис Педдлер Тенброк^{112}.

— Фью!

— Может стоить целое состояние — я слышал, диспетчер говорил, что семье Тенброк принадлежит земля, на которой стоит гараж. — Он нахмурился. — И Майкелсон там был.

— Кто такой Майкелсон?

— Водитель. Он вчера ездил на этой машине. В записи сказано, что пальто потерялось, и Майкелсон стал думать, что этих людей возил он. Спросил меня, не находил ли. Я сказал — нет.

— Почему ты так сказал?

— Во-первых, ты его нашла, так? А он тяжелый человек, может устроить бучу.

— Но не он же нашел, — сказала Гвен. — А я не хочу никакого вознаграждения.

Но пока он был в закусочной и искал адрес Тенброков, она поняла, что будет совсем не против вознаграждения.

— В общем, если дадут, поделим пополам, — сказала она, когда он вернулся. — Может, это позволит тебе поступить в Уильямс-колледж.

Десять минут спустя они стояли на Пятой авеню, почтительно глядя на особняк. Между высокими белыми колоннами выплыл очень старый дворецкий и, выслушав Гвен, дрожащим голосом сказал:

— Можете оставить мех мне.

— Нет, я хочу видеть миссис Тенброк.

— Гораздо лучше, если оставите его мне, — просипел дворецкий; он протянул руку к пальто, но Этан Кенникотт тоже протянул руку и мягко отцепил его пальцы от меха.

— Где миссис Тенброк? — строго спросила Гвен.

— Ее нет дома. Мне не дозволено сообщать что-либо незнакомым людям.

Гвен подумала. Было начало третьего — через несколько минут миссис Талливер и ее подопечные увидят, как поднимается занавес перед первым актом «О, мистер Хэвен». Она приняла решение.

— Мы будем сидеть прямо здесь в такси, пока она не вернется домой. Но ей придется заплатить за такси.

Когда они спускались со ступенек, позади дворецкого произошло какое-то движение — холл вдруг наполнился молодыми людьми; один из них высунулся из-за дворецкого и очень английским голосом окликнул ее:

— Слушайте, что вы хотели продать?

Она обернулась и спросила:

— Вы здесь живете?

— По большей части. А это пальто, которое Алисия Ретина потеряла?

— Оно принадлежит миссис Педдлер Тенброк, — ответила Гвен.

— Верно. Но она одолжила его Алисии Ретине, оперной певице. Вчера вечером у мамы был почти весь «Метрополитен», и Алисия Ретина подумала, что у нее тонзиллит — не у мамы, у самой Ретины. И она забыла его в такси.

Теперь рядом с ним на лестнице стояли еще три молодых человека.

— Где миссис Тенброк? — спросила Гвен.

— Сказать по правде, она на корабле.

— А-а.

— Но он еще не отплыл — она любит подняться на борт за четыре часа, чтобы привыкнуть к качке. На самом деле, мы сейчас поедем туда — проводить ее.

— Я хочу отдать пальто ей лично.

— Правильно. Это «Дакия»^{113}, тридцать первый пирс, Норт-Ривер. Подвезти вас?

— Спасибо, я на такси.

Остальные трое молодых людей — в возрасте от шестнадцати до девятнадцати — стали танцевать в унисон на ступенях. Танец был американский, но с немного дерганым английским воодушевлением.

— Это три сумасшедших танцора румбы^{114} из Итона^{115}, — объяснил Тенброк. — Я пригласил их на весенние каникулы.

Продолжая танцевать, они одновременно поклонились, и Гвен рассмеялась.

— Вы танцуете румбу? — спросил Тенброк.

— Случалось, — снисходительно ответила Гвен.

Трое танцоров выглядели немного обиженными.

Гвен спустилась с лестницы.

— Скажите маме, что мы скоро будем, — сказал Тенброк.

Когда отъехали, Гвен сказала:

— Они приятные, но не понимаю, почему они решили, что танцуют современный танец.

Всю дорогу до пристани он молчал. Не заговорил, даже когда их задержала целая колонна грузовиков с клубникой, и Гвен подумала, что он, может быть, завидует этим ребятам, не знающим никаких забот.

Но чуть позже выяснилось, почему он молчал. Когда они вышли из машины и направились к пирсу, Этан внезапно остановился и странным сдавленным голосом сказал:

— Это глупость.

— Что?

— Возвращать мех. Она не должна была его бросать. — Он говорил все быстрее и быстрее, как будто не хотел слышать собственных слов. — У нее десятки шуб, и к тому же эта наверняка застрахована. Кто нашел, тот и добыл — она такая же наша, как та жемчужина, которую твой отец нашел в ресторане.

— Нет-нет, — горячо возразила она. — Потому что папа заплатил за устрицы.

— Мы могли бы, наверное, тысячу за нее получить. Я бы узнал, куда ее отнести…

Гвен возмущенно перебила его:

— Мне бы в голову такое не пришло — мы же знаем, чья она.

— Никто не знает, что она у нас, кроме этих ребят, а ты живешь не в Нью-Йорке, и они не знают твоей фамилии…

— Перестань! — крикнула она. — В жизни не слышала такого ужаса. Сам же знаешь, что никогда так не сделаешь. Пошли скорее — поедем на этой штуке.

Гвен взяла его за руку и повела к транспортерной ленте, на которой ехал багаж к пирсу. Она плюхнулась на ленту, ожидая, что он сядет рядом; но в последний момент он вырвался. Она медленно поехала наверх вместе с чемоданами и гольфовыми клюшками, а он смотрел ей вслед — с шубой через руку.

— Эй, ты что это выдумала? — окликнул ее охранник. — Это для багажа.

Но его заглушил рассерженный голос Гвен.

— Сейчас же иди сюда с шубой!

Этан медленно покачал головой:

— Спустись сюда — я сначала хочу поговорить.

За спиной у него раздался английский голос:

— Из-за чего шум?

Смущенный, Этан обернулся к Педдлеру Тенброку и трем его друзьям.

— Юная леди поехала на ленте, — краснея, сказал он.

— Поехала. Ну, и мы поедем.

Трое молодых англичан на самом деле уже ехали вслед за Гвен под гневную арию охранника.

— А мы лучше по лестнице, — сказал Педдлер, бросив любопытный взгляд на Этана. Но наверху, когда они догнали остальных, Гвен ничего не сказала — только отвела взгляд от Этана Кенникотта.

Трое англичан шли впереди, перегородив пирс.

Бурная деятельность около сходен. Рысящие стюарды. Стук железных колесиков сотен ручных тележек, запах гавани — все это на минуту отвлекло Гвен от цели похода. Они шли по коридорам судна, вдоль которых, выжидательно скрестив руки, стояли стюардессы. Впереди них двигался громадный букет, обложенный ночным жасмином — букет редких ирисов, дельфиниума, гелиотропов, и живокости, и лилий святого Иосифа^{116} — свежих из Нью-Орлеана. Они шли в его аромате. Когда букет протиснулся в дверь, стюард, сопровождавший их, сказал:

— Здесь салон миссис Тенброк.

Их встретила женщина-цветок, белокурая и элегантная по строгим меркам Гвен, и один из английских юношей сказал:

— Миссис Тенброк, вам не скрыться от сумасшедших танцоров румбы — даже на островах Вест-Индии.

Его слова взволновали Гвен — это было путешествие из ярких брошюр: тропические луны, искрящиеся бассейны и мягкая музыка на зачарованных пляжах.

Миссис Тенброк увидела мех и воскликнула:

— Ах, так оно нашлось! — Она взяла манто и с интересом осмотрела. — Скажите мне, где его нашли?

— Оно могло немного запылиться, — сказала Гвен. — Оно было на Двести шестнадцатой улице…

— Но что оно там делало? Я одолжила его мадам Ретине, певице, и она определенно живет не там.

— Оно лежало в машине этого водителя, — сказала Гвен. — Мы вдвоем его нашли.

— Вы должны сесть и рассказать мне, как это было. Я очень рада — это такое милое манто.

Спустя минуту Гвен уже рассказывала, что привело ее на Двести шестнадцатую улицу. Когда она закончила, миссис Тенброк сказала:

— И теперь вы пропустили утренник — какая жалость! — Она неуверенно посмотрела на Гвен, не зная, как поступить. — Я обещала вознаграждение в вечерней газете…

Гвен быстро перебила ее.

— Нашла его не только я — нашли мы вместе с этим водителем.

Все посмотрели на Этана Кенникотта, и Педдлер Тенброк вдруг сказал:

— Все это очень мило, но хотелось бы знать, почему он стоял с манто перед причалом и говорил, что не принесет его.

Этан покраснел.

— Я этого не говорил.

— Ты говорил что-то похожее. Мама, манто нашла она — он к этому не имеет отношения.

— Я и не говорил, что я нашел, — сказал Этан.

— Ну так что? — сказала миссис Тенброк. — Кто же его нашел?

Ее остановил звонок, дверь открылась, и пахнуло вонючим ветром другого мира. В дверях предстал классический таксист из баек — замасленный, мрачный, грубый, как свиная кожа.

— Кто тут пальто потерял? — неуверенно спросил он.

— Стюард, это что такое? — резко осведомилась миссис Тенброк.

— Он говорит, что нашел пальто, мадам.

— Ну, не прямо чтобы, — поправил его мистер Майкелсон. — Но работал на машине я, когда его забыли. Потом я передал машину этому вот… — он показал на Этана, — и он его находит, а мне не говорит. Он утром пришел сегодня в гараж, я вижу, что-то не то, а старикан в вашем доме мне подсказал.

Миссис Тенброк с неудовольствием переводила взгляд с одного шофера на другого.

— Мне положена часть от награды, — сказал Майкелсон. — Я когда высадил пассажиров ночью, поехал на Центральный вокзал и проспал три часа на одном месте, можно сказать, сторожил его.

— Но вы не знали, что оно в машине.

— Не совсем знал. Этот молодой утром приходит и уезжает, я даже заглянуть туда не успел. Я девять лет в компании работаю, а этот в первый же день находит и ничего не говорит. А мы с женой…

— С меня достаточно, — прервала его миссис Тенброк. — Совершенно ясно, что манто нашла юная леди, а у вас обоих нет никаких оснований требовать награды.

— Какая еще юная леди? — сказал Майкелсон. — А, эта.

— Если вы заглянули в вечерние газеты, — продолжала миссис Тенброк, — вы прочли, что я не указывала сумму, поэтому я выдам каждому по три доллара за потраченное время.

Она открыла сумочку и сняла резинку с пачки денег.

— Три доллара за шиншилловую шубу? Ну, это уже…

— Осторожнее, — сказал Педдлер Тенброк.

— Поблагодарю этого малого, — сказал Майкелсон. — Молчал, подлец.

Он вдруг шагнул к Этану и левой сильно ударил в челюсть, так что тот, споткнувшись о низкий сундук, ударился спиной о стену. Затем, прорычав: «Сидите со своей мелочью, леди», — вышел.

— Это ему с рук не сойдет! — крикнул Педдлер Тенброк и кинулся было за ним.

— Пусть идет, — остановила его мать. — Не переношу таких сцен.

Один из англичан помог Этану встать; тот, как пьяный, прислонился к стене, закрыв глаза ладонями.

Миссис Тенброк залезла в сумочку и достала купюру.

— Дайте этому десять долларов и скажите, чтобы шел.

Этан посмотрел на бумажку и покачал головой.

— Не надо, — сказал он.

— Положите ему в карман, — потребовала она, — и пусть уходит.

— Кто-то должен его проводить, — сказала убитая Гвен. — Ему плохо.

— Я провожу, — сказал англичанин. Он попросил другого помочь.

Ошеломленная и растерянная, Гвен двинулась за ними, но миссис Тенброк ее остановила.

— Подожди минуту, дай отдышусь. Я хочу с тобой поговорить.

— Зачем он его ударил, — сказала Гвен.

— Это было ужасно — ты вообще не должна иметь дело с такими людьми. — Она повернулась к сыну: — Педдлер, закажи мне бокал хереса, а этой юной леди — чай.

— Нет, спасибо, мне надо идти, — сказала Гвен. — Я должна позвонить в отель нашей руководительнице.

— Ты можешь позвонить с корабля. Педдлер, пойди с ней и найди телефон.

Гвен надеялась, что ее группа пошла на утренник, как планировалось, но, с другой стороны, миссис Талливер может быть еще в гостинице и беспокоится о ней. Через несколько минут она с удивлением услышала голос Диззи.

— Я опоздала — миссис Талливер оставила для нас два места и записку. Я как раз собралась идти.

— Ты скажи ей, что со мной ничего не случилось.

— Где ты?

— Я на корабле, он отплывает в Вест-Индию, — неопределенно сообщила Гвен.

— Что? — изумилась Диззи. — Ты нашла настоящую жемчужину?

— Нет, отплывает корабль, а не я. Хотела бы, чтоб он отчалил, а я случайно на нем осталась. А ты почему опоздала?

— Меня заперли в птичьей клетке.

— В чем?

— Я пошла в зоопарк, а смотритель ушел обедать. Ух, это была тупость — никогда в жизни больше не захочу видеть птицу.

Когда Гвен вернулась в каюту миссис Тенброк, дама была вся во власти идеи.

— Такому человеку, как ты, трудно предложить вознаграждение, — сказала она. — Но я придумала. Я отправляюсь в это плавание, чтобы забрать свою старую тетю и привезти в Нью-Йорк. Может быть, ты захочешь составить мне компанию, поехать со мной… Уверена, что сумею договориться с твоими родителями по телефону.

Сказочный план ударил ей в голову, как коктейль с шампанским, но после минутного размышления она покачала головой.

— Не думаю, что вам удастся, — сказала она. И откровенно добавила: — Папа, конечно, знает ваше имя, но о самой вас ничего не знает.

— Я знаю кое-каких людей в вашем городе, которые могли бы меня рекомендовать, — сказала миссис Тенброк.

— Я очень вам признательна, но, думаю, не стоит.

— Ну что ж, хорошо. — Она расположилась к Гвен и была разочарована. — В любом случае настаиваю, чтобы ты взяла двести долларов и купила себе красивое вечернее платье или что-нибудь другое, что захочешь.

— Двести долларов, — изумилась Гвен. — Это десять вечерних платьев!

— В самом деле? Что ж, употреби их, как хочешь. Ты уверена, что предпочтешь деньги путешествию?

Гвен, поджав губы, ответила:

— Да, миссис Тенброк.

…Жаль, что девочка оказалась практичной. Миссис Тенброк казалось, что в этих ясных голубых глазах живет романтика, не дававшая ей покоя все молодые годы, — сама она наверняка выбрала бы Вест-Индию.

Она отсчитала четыре новеньких пятидесятидолларовых бумажки.

На палубе грянул колокол, и раздался голос: «Все посторонние на берег!» Когда «Дакия», провожаемая трепыханием носовых платков, плавно двинулась в бухту, пятеро молодых людей ушли с причала. На улице Педдлер Тенброк сказал:

— Мы подумали, может быть, ты захочешь поужинать с нами вечером? Ты сказала, вас четверо — и нас четверо, а делать нам совершенно нечего. Могли бы поужинать и потанцевать в «Рейнбоу-Рум».

— Это было бы чудесно, — сказала Гвен. — Но не знаю, наша руководительница миссис Талливер…

— Я сам с ней поговорю, — уверенно пообещал он.

— Хорошо. — Она замялась. — Только не отвезете ли меня сначала в одно место? Вернее, в два места — чтобы в первом узнать, где второе.

— Просто скажите шоферу, куда вам надо.

Получасом позже Гвен тихо постучала в тонкую дверь и, услышав вялый ответ, вошла.

Комната была голая — стол, стул и железная кровать. В углу стоял фибровый чемодан, рядом — стопка книг. На крючке висели уличный костюм и шляпа. Этан Кенникотт с распухшей и синей щекой сидел за столом и смотрел в пустоту полуприкрытыми глазами. Когда увидел ее, вздернул голову и неловко поднялся.

— Что тебе надо? — грубо спросил он.

— Я просто на минуту. Отец говорит, что никогда нельзя ложиться спать сердитым, что бы ни случилось.

— Скажи это тем красавчикам. Им можно всю жизнь быть вежливыми. А я пока что потерял работу.

— Ой, как жалко.

— А чего ты ждала? Ну и мне, конечно, по заслугам.

— Наверно, это я виновата.

Он упрямо помотал головой.

— Сам виноват — да только мне все равно. Все равно, получу образование или нет, мне на все плевать.

— Ты не должен так думать, — растерянно сказала Гвен. — Тебе надо получить образование.

— Черта с два! — Он издал неубедительный смешок. — Говорю тебе: не хочу. Не для меня это… Но когда три месяца ходишь полуголодный, а пособия не просишь из гордости — и вдруг подвернется такой случай… Думаешь, я вор, да? А я тебе скажу: ни разу в жизни так не поступал. Даже в мыслях ничего такого не было — как у тебя самой.

— У меня было, — солгала она.

— Ну да, как же.

— Да. У нас в семье теперь мало денег, и я подумала: если мех продадим, смогу поехать в путешествие или еще что-нибудь.

Он смотрел на нее недоверчиво.

— Правда, думала?

— Недолго, — поспешила уточнить она. — Но думала. — Воспоминание о жемчужине — не жемчужине помогло ей закруглиться. — Я подумала: чья потеря — моя находка.

— Но ведь ты недолго так думала.

— И ты недолго.

С каждым ее словом к нему возвращалось самоуважение, и даже осанка у него изменилась.

— Может, и так, — медленно сказал он и опять с горечью пожал плечами. — Но что теперь об этом говорить, работу-то потерял. И не знаю, найду ли еще.

Она подошла вплотную к столу, скомкав в кулаке четыре бумажки по пятьдесят долларов.

— Эти будут кстати, — сказала она и бросила на стол скомканные деньги.

И не дав ему ни шевельнуться, ни слова сказать, по-детски выбежала из комнаты, захлопнула дверь и сбежала по лестнице к дожидавшемуся автомобилю.

В «Рейнбоу-Рум» было чудесно. Пол парил в облаках, под жадным взглядом Гвен два оркестра рвали спектр на отдельные цвета. Архаический стиль танца англичан исправился под умелым руководством, и, если девушки до сих пор думали, что их поездке чего-то не хватало, этот вечер возместил им все. Весело было кричать подруге Диззи «цып-цып» и делать вид, что сыпешь ей семечки; весело было знать, что Педдлер Тенброк целиком к ее услугам и до конца весны ей будут приходить письма из Англии. Все было весело…

— О чем ты задумалась? — спросил Педдлер.

— Задумалась? — Она вернулась к действительности. — Ну, если тебе хочется знать, я думала о том молодом шофере. Он очень хотел поступить в Уильямс-колледж. А теперь потерял работу, и я представила себе, как он сидит там у себя в тоске.

— Давай позвоним ему, — живо откликнулся Педдлер. — Скажем, чтобы ехал к нам. Ты говоришь, он хороший парень.

Гвен подумала.

— Нет, это не самое удачное, — решила она не по годам мудро. — Ему теперь будет тяжело, а этим мы ему не поможем. Не надо.

Она была счастлива и немного повзрослела. Подобно всем детям ее поколения, она воспринимала жизнь как своего рода случайность, торбу с подарками — что вытащишь, то и твое, и нет ни в чем большой определенности. Жемчужина, найденная отцом, не была жемчужиной, а сегодняшние удовольствия — последствия того, что она наткнулась на полсотни шкурок южноамериканских грызунов.

Спустя месяцы, когда Гвен уже не могла сказать, какие мелодии играл оркестр, она помнила другую жемчужину, ту, что вставила в свои личные четки — хотя про себя это не так описывала, а только испытывала виноватое торжество от того, что немного обхитрила жизнь. Она не рассказала об этом Диззи. Никому не рассказала. Девушки никогда ничего не предпринимают сами, да? Жемчужина и мех, они были случайностями — но не было случайностью, что она отдала ему свое путешествие на блаженные острова, отдала из жалости, жалости настолько глубокой, что она не рассказала об этом даже Диззи — никому не рассказала.

«За большие пальцы» и «Визит дантиста» — варианты (с очень разными финалами) рассказа, в сокращенном и измененном виде опубликованного под заглавием «Конец вражды» в журнале «Коллиерс» (22 июня 1940 г.). В последие годы жизни Фицджеральд говорил, что хочет когда-нибудь написать роман о Гражданской войне. Эти рассказы и пьеса, написанная им, когда ему было меньше двадцати лет («Трус»), свидетельствуют о постоянном интересе к войне.

Источником для всех трех рассказов был Эдуард Фицджеральд (1853–1931). О влиянии отца на жизнь и творчество Фицджеральда почти не говорилось, но 26 июня 1940 года Фицджеральд писал своей кузине Сеси Тейлор: «Ты видела несколько недель назад мой очень неважный рассказ в «Коллиерс»? Он интересен только в том отношении, что основан на семейной истории — как Уильяма Джорджа Робертсона повесили за большие пальцы в Глен-Мэри, не то в Локуст-Гроуве. Тетя Элиза должна помнить». Робертсон был родственником и соседом Эдуарда Фицджеральда и в самом деле участвовал в рейдах Джона Синглтона Мосби во время Гражданской войны. Сам Эдуард родился на Гленмэри-Фарм в Мэриленде недалеко от плантации Локуст-Гроув, где находится Магрудер-Хаус, построенный между 1773 и 1781 годами.

Когда-то после января 1931 года Фицджеральд написал от руки несколько страниц с заголовком «Смерть моего отца» на первой странице. Потом они были разорваны пополам, но позже склеены. Короткий мемуар заканчивается так:

Когда мне было семь лет, я четвертого июля сбежал из дома и целый день провел в грушевом саду с товарищем сообщили в полицию, что я пропал, и по возвращении отец по обычаю девяностых годов надрал мне задницу, а потом выпустил на балкон смотреть фейерверк со спущенными штанами зад болел я понимал в душе, что он совершенно прав. После, увидев на его лице сожаление о случившемся, я попросил его рассказать мне историю — у него их было всего несколько — История о шпионе, о Человеке, которого повесили за большие пальцы, и об Эрлисе Марче.

Хотите их послушать. Они мне так надоели, что не могу их сделать интересными. Но, может быть, они интересные, потому что я, бывало, просил отца повторять повторять повторять.

Фицджеральд диктовал «За большие пальцы» в конце лета и осенью 1936 года, пока оправлялся от перелома плеча. Гарольд Обер, получив первый вариант в августе, был полон энтузиазма: «Мне очень нравится «За большие пальцы». По-моему, это один из лучших Ваших рассказов за долгое время». Когда рассказ не удалось продать, Обер предложил значительно сократить его и в октябре написал Фицджеральду: «Рассказ о Гражданской войне хорош во многих отношениях, но он не то, чего ожидают от Вас редакторы». В декабре он объяснил подробнее, передав слова одного из редакторов: «Я считал, что рассказ славный, но все дамы тут от него в ужасе. Большие пальцы для них, видимо, — чересчур. Я поговорил с несколькими редакторами и думаю, что рассказ не купили, главным образом, из-за эпизода с большими пальцами».

Фицджеральд понимал, что пытаться соединить рассказы отца через фигуру зубного врача было ошибкой. Однако он не хотел забросить мрачную историю о том, что действительно случилось с родственником отца. В начале 1937 года он писал Оберу с больничной кровати в Балтиморе:

Больше ничего не могу сделать с этим рассказом. Кажется, я говорил Вам, что он расползается из-за моего неудачного решения произвольно соединить в нем два не связанных между собой события в родне отца — «За большие пальцы» и «Бегство императрицы». Думаю, я никогда еще не вкладывал столько труда с такой маленькой отдачей. Вначале расплывчатость рассказа, конечно, объяснялась тем, что я не мог контролировать длину прозы в процессе диктовки, когда не действовала правая рука, — поэтому он так и затянут.

Несмотря на утверждение, что он больше ничего не может сделать с рассказом, в марте он переделал его, выбросив «Бегство императрицы», шпионскую часть, и поменяв финал, который переместился в Сент-Пол, и заглавие на «Визит дантиста». (Он пробовал и другие варианты: «Не время для этого», «Две минуты в одиночестве», «Среди военных тревог», «Когда эта жестокая война» и «За все время».) «Коллиерс» купил рассказ в июне 1937 года, но попросил новых переделок. В августе Кеннет Литтауэр сказал Оберу и Фицджеральду, что рассказ «оставляет желать дальнейших улучшений. По причинам, перечислять которые было бы слишком долго, нам не нравится новый финал… Самое лучшее в этом рассказе — та часть, где действие происходит в фермерском доме».

Восьмого октября Фицджеральд, полностью занятый написанием сценария по роману Эриха Марии Ремарка «Три товарища», писал из Голливуда Оберу:

Я собирался поработать [над «Визитом дантиста» и «Игрой в офсайде»], но решительно отложил, пока не разделаюсь с «Тремя товарищами» — как я Вам говорил, это дело трех недель. Тогда я либо отдохну неделю, либо как-то выкрою для них утреннее время. Поэтому скажите «Коллиерсу», чтобы они не волновались. Чем дольше я выжду, тем проще будет увидеть их свежим взглядом… Оба уже близки к тому, что надо, и я уверен, с самим написанием трудностей не будет.

Под свежим взглядом еще раз изменился конец рассказа. Теперь он завершался в Вашингтоне, и Фицджеральд дал ему новое название — «Конец вражды». Два года «Коллиерс» не брал на себя финансовых обязательств; наконец, в июне 1939 года цена была согласована. Обер второго июня написал Фицджеральду: «Очень рад, что Вы намерены писать еще рассказы — Вашему имени пора уже появиться снова, и не думаю, что у Вас есть причины соглашаться на две тысячи долларов. Полагаю, что ни один журнал Вам такого и не станет предлагать». Наконец, двадцать второго июня 1940 года рассказ, безжалостно сокращенный, был напечатан в «Коллиерсе» с шикарной иллюстрацией Марио Купера, изображавшей светловолосую пригожую северянку и раненого конфедератского солдата. На вырезке рассказа Фицджеральд написал два слова: «В архив».

Старый отцовский рассказ не оставлял его до конца жизни. В начале 1940 года Фицджеральд попытался — и безуспешно — сговорить МГМ на фильм о Гражданской войне, отчасти основанный на этих рассказах. Он послал продюсеру Эдвину Кнопфу сюжетный план сценария с еще раз переделанным текстом «За большие пальцы» и деталями из «Ночи Чанселорсвилла» (1935):

Девушки разделились, и первая их задача — найти друг дружку. Одна встречает конфедератского солдата из Алабамы, который поначалу ей неприятен и страшен. Во время контратаки северян он попадает в плен. Человек, у которого с ним счеты, опознает его как участника партизанского отряда Мосби, и его вешают за большие пальцы. (Это в самом деле было с родственником моего отца в Гражданскую войну, и я вставил этот эпизод в другой рассказ под названием «Когда эта жестокая война», купленный прошлой весной «Коллиерсом», но еще не опубликованный.) Девушка-северянка режет веревки и помогает ему сбежать. А начинает она с того, что ее раздражает веселость сестры. За линией фронта на территории, занятой конфедератами, она продолжала усердно разыскивать могилу брата. Сейчас, после того как она освободила неприятельского солдата, во время любовной сцены между ними она обнаруживает, что они находятся всего в нескольких шагах от могилы брата. В историю двух девушек я хочу вплести полукомического персонажа, шлюху, использовать примерно так, как Дадли Николс использовал проститутку в «Дилижансе»…

Все мы можем представить себя размахивающими саблями или ухаживающими за больными, но тут возникает монотонность. А сила такого рода картины заключалась бы в том, что мы увидим в себе людей, которые продолжают есть, любить, проявлять мелкую суетность и безрассудство посреди любой катастрофы.

Студия на наживку не клюнула. Этот рассказ — вернее, серия рассказов, много раз пересказанные истории с разными поворотами и концовками — показывает, как Фицджеральд пробивался через линии разломов американской истории девятнадцатого века от Гражданской войны до войн на фронтире. Проблемы расовые и этнические множатся и усложняются. Закрученность международных отношений, вопросы о Французской империи и республиканстве, симпатии бывшего конфедератского солдата, поворачивающие его в определенном направлении, — все это тоже заслуживает внимания.

Дрожки двигались усталой рысью. Два седока выехали затемно и к тому времени, когда повернули на дорогу Роквилл-Пайк к Вашингтону, устали не меньше лошадей. Девушка была с каштановыми волосами и хороша собой. Несмотря на июльскую жару, она была одета в голубое бомбазиновое платье^{117}, и на этот счет ей пришлось вежливо выслушать по дороге наставления брата. Если она намерена работать сестрой в вашингтонском госпитале, то не должна являться туда в легкомысленном наряде. Джози опечалилась. Это была первая в ее жизни взрослая одежда. С тех пор как ей стукнуло двенадцать, много мальчиков заглядывалось на злодейский жаркий блеск ее волос, но семья ее, переехавшая из Массачусетса в Огайо, держалась строгих правил. Тем не менее она приближалась к войне так, словно ехала на званый вечер.

— Брат, когда мы приедем туда? — Она легонько ткнула его кнутовищем. — Мы еще в Мэриленде или Уже в округе Колумбия?

Капитан доктор Пилгрим ожил.

— Думаю, в Колумбии — если ты не сподобилась повернуть в обратную сторону. Давай остановимся и попросим воды на той вон ферме. Джози, только не особенно там восторгайся при тамошних людях. По большей части они здесь мятежники^{118}, будешь с ними любезничать, это может выйти боком. И не давай им повода высокомерничать.

— Не дам, — сказала она. — Я им покажу, как мы к этому относимся.

Возможно, они были единственными в округе, кто не знал, что эта часть Мэриленда временно занята конфедератами. Чтобы уменьшить давление на армию южан под Питерсбергом, генерал Эрли^{119} нанес отчаянный отвлекающий удар в направлении столицы и по долине провел свои войска к Вашингтону. Выпустив несколько снарядов по пригороду, он развернул свои усталые колонны и маршем повел обратно в Виргинию. Только что прошел пехотный арьергард, запорошив пылью обочины, и девушку озадачивали кучки вооруженных оборванцев, ковылявших мимо них последние десять минут, а потом целеустремленность двух всадников, направившихся к ней. Она с беспокойством спросила:

— Кто эти люди, брат, — мятежники?

Для Джози да и для любого, кто не побывал на фронте, было бы затруднительно определить профессию этих людей, а тем более угадать, на чьей они стороне. На Тибе Дюлейне, когда-то публиковавшем стишки в «Линчберг курьере»^{120}, была шляпа, в прошлом белая, песчаный китель, синие штаны, снятые с солдата северян, а единственным знаком принадлежности — печать C.S.A.^{121} на патронной сумке. Единственное, что было общим у всадников, — два новеньких чистых карабина, на прошлой неделе забранных у кавалеристов Плезантона^{122}.

В вихре пыли они подъехали к дрожкам.

— Здорово, янк^{123}!

Помня наставления брата не высокомерничать, Джози осадила лошадей.

— Мы хотим попросить воды, — сказала она тому, кто помиловиднее. — Мы…

И осеклась, увидев, как локоть капитана доктора Пилгрима отошел назад, а рука легла на кобуру и замерла там; Джози увидела — почему: второй всадник держал дуло карабина в трех футах от его сердца.

Медленно, словно с трудом, капитан Пилгрим поднял руки.

— Это что — набег? — сказал он.

Почувствовав, что рядом с ней просунулась рука, Джози наклонилась вперед; Тиб вынул револьвер из кобуры брата.

— В чем дело? — спросил доктор Пилгрим. — Вы кто — герилья?

— А вы кто? — хором осведомились Тиб и Уош.

Не дожидаясь ответа, Тиб сказал ей:

— Юная леди, проезжайте еще немного вперед и поворачивайте к той ферме. Там вам дадут воды.

Тут он вдруг заметил, что она красива, что она испугана и храбра, и добавил:

— Вас никто не обидит. Мы просто хотим немного вас задержать.

— Вы объясните, кто вы такие? — спросил капитан Пилгрим. — И что вы здесь делаете?

— Остыньте! — сказал ему Тиб. — Вы находитесь в расположении войск генерала Ли.

— Генерала Ли! — возмутился капитан Пилгрим. — Вы, бандиты Мосби^{124}, думаете, что стоит вам спуститься с холмов и перерезать телеграфные…

Упряжка, двинувшись было, резко остановилась — Уош схватил вожжи и черным взглядом уставился на северянина.

— Еще одно слово о майоре Мосби, и я стащу вас с таратайки и окуну лицом в одуванчики^{125}.

— Здесь дама, Уош, — сказал Тиб, — а офицер просто не осведомлен о новостях. Он в плену у армии Северной Виргинии^{126}.

Капитан Пилгрим смотрел на них недоверчиво; Уош бросил вожжи, и они молча поехали к ферме. Только когда расступилась листва и они увидели два десятка лошадей, которых обихаживали люди в сером, у него забрезжила догадка, что дела обстоят как-то не так — что его сведения на несколько дней устарели.

— Что происходит? — спросил он Уоша. — Армия Ли — здесь?

— А вы не знали? — сказал Тиб. — Ну как же. Там сейчас на кухне Эйб Линкольн моет посуду, а наверху генерал Грант^{127} стелет постели.

— А-а-а, — прокряхтел капитан Пилгрим.

— Слушай, Уош, хотел бы я вечером быть в Вашингтоне, когда там расположится Джефф Дэвис^{128}. Мятежники-янки недолго резвились.

…А Джози — она всему поверила. Ее мир рушился — и «Парни в синем», и «Союз навеки», и «Мои глаза узрели^{129} во славе сошедшего Господа». Глаза у нее наполнились горькими слезами.

— Вы не можете взять моего брата в плен. Ведь он даже не офицер, а врач. Он был ранен при Колд-Харборе^{130}…

— А, врач? В зубах, наверное, ничего не понимает?

— Наоборот — это его специальность.

Они подъехали к веранде, и разведчики спешились.

— Так вы зубной врач? — спросил Тиб. — Вот кого мы уже час ищем по всему Мэриленду, моему Мэриленду^{131}. Если вы будете так любезны зайти сюда, то, возможно, сумеете выдернуть зуб одному из настоящих Наполеонов, кузену императора Наполеона Третьего^{132}.

Капитан Пилгрим предостерег Джози:

— Они шутят, но ты ничего не говори.

— Шутят? Мы нисколько не шутим. Он состоит при штабе генерала Эрли и воет уже целый час, но медики уехали с санитарной каретой, а в штабе никто не умеет рвать зубы.

На веранду вышел штабной офицер и нервно прислушался к далекому треску винтовочных выстрелов; потом перевел взгляд на дрожки.

— Лейтенант, мы нашли зубного специалиста, — сказал Тиб. — Провидение послало его к нам в тыл, и, если Наполеон еще…

— Господи боже! — вскричал лейтенант. — Ведите. Мы уже не знали, забрать его с собой или бросить.

Тут на увитой виноградом веранде перед Джози впервые разыгралась реальная сцена из конфедератской жизни. Внезапный выход действующих лиц: сперва седого мужчины в красивом сером кавалерийском мундире, затем двух помоложе, запихивающих бумаги в брезентовый мешок. Затем — разнообразные офицеры; один с костылем, один в нижней рубашке с золотой генеральской звездой, пришпиленной к перевязанному плечу, еще один, смеющийся как будто бы только что сказанной им самим шутке. Но общее настроение веселым не было: в их усталых глазах Джози видела тень разочарования.

Затем все как один сделали одинаковый жест: увидев ее, повернулись к ней лицом, десяток рук подлетел к полям десятка шляп, и они ей слегка поклонились.

Джози скованно поклонилась в ответ, пытаясь придать лицу выражение некоторой надменности, презрения и укоризны, но ничего этого не удалось, и получилась лишь ответная любезность.

…Минута, и штабные сидели в седлах; адъютант, первым вышедший из дома, задержался у стремени генерала Эрли.

— Вот и хорошо, — сказал генерал.

Он взглянул на город, которым не смог овладеть, на болото, застроенное по воле другого виргинца.

— Приказ остается прежним, — сказал он. — Сообщите Мосби, чтобы каждый час слал мне курьера в Чарльзтаун. Одной батарее конной артиллерии поднять большой шум, пока саперы взрывают мост через Монтгомри-Крик. Вы поняли, майор Чарльзворт?

— Да, сэр.

— Тогда всё. — Он повернулся. — Ах, да. — Щурясь от солнца, он посмотрел на дрожки. — Как я понимаю, вы врач. В доме принц Наполеон. Вырвите ему зуб… или в чем он там нуждается. Эти двое останутся с вами. Окажите ему помощь, и они отпустят вас без обязательства не участвовать в военных действиях.

Потом все заглушил стук копыт и скрип ремней отъезжавшего отряда. Последние всадники армии Северной Виргинии быстро уменьшались вдали, а пятеро еще продолжали стоять на веранде.

— С нами зубной врач для принца Наполеона, — сказал Тиб французу-адъютанту.

— Это очень хорошо! — воскликнул адъютант и повел их в дом. — Он испытывает сильнейшие мучения.

— Доктор — янки, — продолжал Тиб. — Один из нас останется при нем во время операции.

Толстый пациент в дальнем конце комнаты, грубая миниатюра дяди, сотрясателя Европы, со стоном отнял руку ото рта и выпрямился в кресле.

— Операция! — вскричал он. — Mon Dieu![8] Он будет оперировать?

— Он доктор, — сказал Тиб. — Его зовут…

— Пилгрим, — холодно сообщил доктор. — Моя сестра — где она будет ждать?

— Я отведу ее в гостиную, доктор. Уош, ты останешься здесь.

— Мне понадобится горячая вода, — сказал доктор Пилгрим, — и мой саквояж с инструментами, он в повозке.

Принц Наполеон снова застонал.

— Что вы сделаете? Отрежете мою голову от шеи? Как вы знаете, что делать, если даже не увидели? Ah, cette vie barbare![9]

Тиб мягко утешил его.

— Принц Наполеон, этот доктор — зубной специалист. Он не причинит вам вреда.

— Я опытный хирург, — сухо сказал доктор Пилгрим. — А сейчас, сэр, не изволите ли снять шляпу?

Принц снял широкополую белую кордову^{133}, венчавшую разномастный наряд, состоящий из серого фрака, французских военных брюк и драгунских сапог.

— Можем ли мы доверять этой медицине, если он янки? Как я могу знать, что он не зарежет насмерть? Он знает, что я гражданин Франции?

— Принц, если он обойдется с вами плохо, здесь на дворе яблони и сколько угодно веревки.

Тиб пошел звать прислугу; потом заглянул в гостиную, где на краешке дивана, набитого конским волосом, сидела испуганная Джози.

— Что вы хотите сделать с моим братом?

Тиб с жалостью посмотрел на хорошенькое несчастное лицо и сказал:

— Ничего плохого мы ему не сделаем. Меня больше беспокоит, что он сейчас сделает с принцем.

Из библиотеки донесся страдальческий вопль.

— Слышите? Это наоборот — ваш брат сейчас будет мучить.

— Вы хотите отправить нас в тюрьму Либби^{134}?

— Не надо волноваться, юная леди. Сейчас нам никакие пленники не нужны. Вас задержат здесь, пока ваш брат не управится с принцем. Тогда, как только проедет наш конный дозор, вы с братом продолжите свое путешествие.

Джози успокоилась.

— Я думала, все бои идут на юге, в Виргинии.

— Так и есть. Туда мы и направляемся — это я уже в третий раз забрался с армией на север, в Мэриленд, и, значит, третий раз с ней возвращаюсь.

— А почему мой брат сказал про вас: горилла?

Она впервые посмотрела на него с человеческим интересом.

— Думаю, потому, что я не брился со вчерашнего дня. — Он засмеялся. — К тому же он имел в виду не гориллу, а герилью. Когда речь о янки, направленном в чужой тыл, он разведчик, а когда один из наших, он шпион, и его вешают.

— Всякий солдат не в мундире — шпион, — сказала Джози.

— Это я не в мундире? Посмотрите на мою пряжку. Половина кавалерии Стюарта уже не в тех мундирах, в каких начинали войну. Скажу вам, мисс Пилгрим, четыре года назад я выехал из Линчберга франтом.

Он описал ей, как были одеты в тот день добровольцы. Джози слушала и думала, как это не похоже на ту сцену, когда первые молодые добровольцы садились в поезд в Чилликоте.

— …в виде кушака широкая красная лента из маминого сундука. Одна девушка прочла перед солдатами мое стихотворение.

— О, прочтите стихотворение, — сказала Джози, — я очень хочу послушать.

Тиб подумал.

— Похоже, я забыл его. Помню только: «Холмам твоим, Линчберг^{135}, мы скажем: прощайте».

— Красиво.

Джози медленно повторила:

— «Холмам твоим, Линчберг, мы скажем: прощайте». — И забыв, ради чего прощались с Линчбергом молодые люди, добавила: — Очень жалко, что вы забыли остальное.

Из дальней комнаты донесся вопль и попурри из французских ругательств. В двери появилось несчастное лицо французского адъютанта.

— Он вырывал у него не только зуб, но и стоматик. Он его убил, он сделал ему смерть!

Из-за его плеча высунулось другое лицо.

— Слушай, Тиб, янки вынул у него зуб.

— Да? — рассеянно произнес Тиб. В нем снова проснулся вкус к метафорам, и он подумал: «За полчаса янки вынул зуб, а его сестра вынула сердце».

Через минуту Уош снова вбежал в комнату.

— Слушай, Тиб, нам нельзя здесь оставаться. Только что дозор проехал — стреляли назад с седла. Надо уезжать. Этот врач знает, что мы из отряда Мосби.

— Вы уедете без нас? — подозрительно спросил адъютант.

— Да, конечно, — сказал Тиб. — Принц может понаблюдать войну со стороны северян. Мисс Пилгрим, не хочу злоупотреблять вашим положением пленницы, но должен сказать, я никогда не думал, что девушки северянки могут быть такими красивыми.

— Никогда не слышала такой нелепости, — ответила она. Но ей был приятен комплимент, преодолевший линию Мейсона-Диксона^{136}.

Тиб заглянул в библиотеку: принц уже настолько оправился, что сидел прямо, пыхтя и отдуваясь.

— Вы артист, — восторженно сказал он доктору Пилгриму. — В Париже мне говорили, когда у вас извлекают зуб, вам причиняют кровоизлияние, и вы умираете. Вы должны приехать в Париж, и я скажу о вас императору — об этом вашем новом инструменте.

— Это просто такие щипцы, — хмуро ответил доктор.

Уош позвал из двери:

— Тиб, поехали!

Тиб обратился к принцу:

— Au revoir[10], сэр.

Стреляли уже совсем близко. Двое разведчиков едва успели отвязать лошадей, как Уош вскрикнул: «Дьявол!» — и показал на дорогу. За листвой у дальних ворот виднелись пятеро или шестеро федеральных солдат. Уош приставил одной рукой карабин к плечу, а другой потянулся за патроном к сумке.

— Я возьму двух слева, — сказал он.

Встав за лошадьми, они выжидали.

— Может, еще не поздно сбежать? — предположил Тиб.

— Я осмотрелся здесь. Семь изгородей.

— Не стреляй, подпустим поближе.

Кавалеристы ехали по дорожке гуськом, неторопливо. Тибу противно было стрелять из засады, но он сосредоточился, и мушка его карабина остановилась на середине груди капрала.

— Своего выбрал, Уош?

— Думаю, да.

— Когда они рассыпятся, попробуем проскочить.

Но сегодня судьба была не на стороне южных сил и заявила о себе раньше, чем они успели сделать выстрел. На Тиба обрушилось тяжелое тело и сковало его. Голос над ухом крикнул:

— Люди, здесь мятежники!

Пока Тиб вертелся, отчаянно пытаясь сбросить с себя доктора Пилгрима, дозорные северян остановились и вынули пистолеты. Уош наклонялся из стороны в сторону, чтобы прицелиться в Пилгрима, но доктор все время заслонялся телом Тиба.

Все кончилось в долю секунды. Уош все же выстрелил раз, но их окружили раньше, чем он успел вскочить в седло. Доктор Пилгрим рявкнул капралу северян:

— Это люди Мосби.

То были годы ожесточения на границе.

Федералы убили Уоша, когда он еще раз попытался бежать — выхватив пистолет у капрала. Тиб все еще боролся — его привязали к перилам веранды.

— Тут есть хорошее дерево, — сказал один солдат, — и веревка от качелей.

Капрал посмотрел на доктора Пилгрима, потом на Тиба.

— Ты из отряда Мосби?

— Я в Седьмом кавалерийском полку армии Виргинии^{137}.

— Я не об этом спрашиваю. Ты у Мосби?

— Не твое дело.

— Ладно, ребята, давайте веревку.

Суровый доктор Пилгрим вмешался в разговор.

— Не думаю, что вам следует его повесить, но участие в нерегулярных отрядах безусловно нельзя прощать.

— Иногда мы вешаем их за большие пальцы^{138}, — сказал капрал.

— Так и поступите, — сказал доктор Пилгрим. — Он угрожал меня повесить.

…В шесть часов вечера тракт снова наполнился людьми. Две отборные бригады Шеридана преследовали Эрли в долине, беспокоили его арьергард. В столицу направлялась почта и свежие овощи; рейд закончился, и только кое-где отставшие валялись без сил вдоль роквиллского большака.

В фермерском доме было тихо. Принц Наполеон ждал санитарную карету из Вашингтона. Ни звука кругом, только Тиб, у которого с больших пальцев слезала кожа, вслух повторял себе отрывки из своих политических стихов. Если больше не мог ничего вспомнить, размышлял о том, что с ним происходит.

— Пальцы — как перчатки, кожа выворачивается наизнанку. Когда станут выворачиваться ногти, я буду громко кричать…

Он пел свою новую песню, которую сочинил перед тем, как они выступили из Линчберга:

Джози дождалась темноты; часовой храпел на веранде. Она знала, где валяется стремянка — слышала, где ее бросили после того, как повесили Тиба. Перепилив веревку наполовину, она пошла в свою комнату за подушками, а потом передвинула под него стол и положила на стол подушки.

Для того, что она делала сейчас, опыта не требовалось. Когда он упал со стоном и пробормотал: «…служи своей стране, и нечего будет стыдиться», Джози вылила ему на руки полбутылки хереса. Тут ей самой стало дурно, и она убежала к себе в комнату.

Как всегда в победоносных войнах, в шестьдесят седьмом году все закончилось на Севере. Девятнадцатилетняя Джози повзрослела и гордилась тем, что своим тактом помогает карьере высокомерного брата. Ее красивое лицо светило молодым государственным служащим, когда она танцевала на балах в зале с меланхолическим профилем президента Джонсона среди массы цветов из долины Шенандоа.

— Что же все-таки значит слово «герилья»? — спросила она однажды у военного. — Вы держите меня достаточно крепко, благодарю вас.

Но ни за кого из них она не вышла замуж. Ее глаза видели сошествие славы Господней, а потом она видела, как славу Господню повесили за большие пальцы.

Только что вернувшись с рынка домой, она крикнула служанке:

— Я открою, Кэнди.

Но по дороге к двери у нее из-под юбки выпал обруч^{140}, она споткнулась и только спросила издали:

— Кто там?

— Я хочу видеть доктора Пилгрима.

Джози колебалась. Брат спал.

— Боюсь, он сейчас не может с вами увидеться.

Она повернула назад, но в дверь опять позвонили, резко и требовательно. Теперь и Кэнди выплыла из кухни.

— Скажи ему, что сегодня утром доктор никого не примет.

Она ушла в гостиную отдохнуть. Ей помешала Кэнди.

— Мисс Джози, там очень странный человек. По-моему, он не с добром пришел. На нем черные перчатки, и болтаются, когда он говорит.

— Что он сказал? — с тревогой спросила Джози.

— Говорит только: мне надо видеть доктора Пилгрима.

Джози снова вышла в переднюю. Это было маленькое квадратное помещение с полукруглым окном, цедившим голубой и оливковый свет. Кэнди оставила дверь приоткрытой, и Джози осторожно выглянула из безопасной полутьмы. Она увидела половину шляпы и половину сюртука.

— Что вам надо?

— Мне надо видеть доктора Пилгрима.

У нее было наготове решительное «Нет», но в это время на пороге появился другой мужчина, и она заколебалась, сочтя неправильным отослать обоих посетителей, не спросив у брата. Появление второго гостя придало ей решимости, и она распахнула дверь. И тотчас пожалела об этом, потому что при виде двоих гостей нахлынули воспоминания о другом июльском дне трехлетней давности. Пришедший вторым был молодой французский адъютант принца Наполеона; другого, в чьем тоне Кэнди почувствовала смутную угрозу, Джози видела в последний раз скорчившимся от боли на столе под деревом. Первым заговорил француз.

— Вы, вероятно, не помните меня, мисс Пилгрим. Меня зовут Сильве. Я военный атташе французского посольства, мы встретились в тот день, когда ваш брат оказал исключительную услугу принцу Наполеону в военное время.

Джози схватилась за косяк, подавляя желание вскрикнуть: «Да, но что здесь делает этот южанин?»

Тиб молчал, но мысль Джози работала так быстро, что никакие его слова не сделали бы яснее цель его визита, хотя появление второго гостя отчасти нарушило его планы. А план светился в этих глазах, давний, тщательно обдуманный; два года этот человек так исправно навещал сны Джози, что она до мелочей представляла себе его жуткое пробуждение на столе, побег на рассвете и терзающую его боль, мучительные поиски убежища утром — после месяцев работы в госпитале она знала, что его ждет ампутация порванных пальцев.

Снова заговорил француз:

— Я только потому осмелился потревожить вас в такой час, что пакетбот «Рошамбо»^{141} отплывает уже послезавтра. Мисс Пилгрим, принц не забыл об огромной услуге, оказанной ему вашим братом. Сегодня утром отложены телеграммы даже важнейшего содержания, дабы я мог увидеться с вашим братом. В данный момент в Европе имеет место зубная боль настолько международного значения, что… — Тут он впервые бросил осторожный взгляд на соседа и осознал его присутствие; но друг друга они не узнали.

— Могу я поговорить с вашим братом?

За плечом у Джози раздался голос:

— Я доктор Пилгрим. Кто хочет со мной говорить?

Джози инстинктивно загородила собой полосу солнечного света между Тибом Дюлейни, бывшим сержантом кавалерии Стюарта, и братом.

— Простите, джентльмены, — сказал доктор Пилгрим, — но сейчас не могу вас принять. — И, обратившись к Джози: — Это утро я обещал посвятить Кэнди — вот почему поднялся в такую несусветную рань. — Он вышел из-за Джози и встал перед посетителями. — У нас преданная негритянская служанка, которой я давно намеревался вставить зуб, и боюсь, что сегодня утром больше никому не смогу уделить внимание. Моя сестра возьмет у вас адреса и договорится о консультациях.

Джози видела, что встал он в скверном настроении. Спускаясь по лестнице, он позвал Кэнди, и сейчас она подбежала сзади с корзинкой через руку.

Джози, единственная из пятерых целиком понимавшая ситуацию, попыталась оттянуть выяснение.

— Хорошо. Джентльмены, если вы дадите ваши адреса…

— Я прошу у доктора только минуту времени, — сказал капитан Сильве.

— Минуту я вам уделю, — раздраженно ответил доктор. — Эта бедная цветная женщина нуждается во мне больше, чем кто бы то ни было, и я никогда не ставил белых прежде черных, если им нужна моя помощь.

Несколько минут, пока капитан Сильве объяснял свое дело, а доктор Пилгрим смягчился настолько, что прогулялся с ним до конца веранды, Джози оставалась наедине с Тибом — наедине с ним мысленно. Она не могла развязать те давние путы, которые разрезала когда-то, но на это короткое время смогла удержать его своей ясной красотой.

— Брат не знает, кто вы, — быстро сказала она. — Что вам тут нужно?

Вновь перед ее мысленным взором возникли те ночные часы и годы печальных размышлений.

Тиб посмотрел в сторону.

— Я пришел, чтобы договориться о встрече.

Доктор Пилгрим обернулся к ним.

— Как я сказал, временем сейчас не располагаю. Джози, если будут еще посетители, объясни, что я освобожусь после четырех.

Кивнув Тибу, он стал спускаться с веранды, вполуха выслушивая уговоры Сильве. Незаметно все очутились на солнечной улице, Джози, без шляпы, шла рядом с Тибом, а Кэнди замыкала процессию.

— …но это придворная должность, — уговаривал Сильве. — Вы будете ассистентом знаменитого доктора Эванса^{142}, у которого лечится весь Париж. То, что англичане называют «под началом», понимаете, доктор?

Доктор Пилгрим остановился и остальные вслед за ним.

— Я прежде всего американец и буду сам судить, следует ли мне столь поспешно принять или отвергнуть это предложение — если вообще задумаюсь об этом.

Капитан Сильве в отчаянии взмахнул руками.

— Хирург Французской империи! Высокое жалованье, возможно, Legion d’honneur[11], отличный экипаж для прогулок в Булонском лесу — а вы хотите оставаться здесь, в этой грязной дыре?

Доктор Пилгрим двинулся дальше.

— Для меня это не грязная дыра, — сказал он. — Вы видели это здание слева?

— Разумеется. Это Капитолий.

— С его ступеней наш мученик президент произнес вторую инаугурационную речь.

За спиной у Джози послышался тихий робкий голос.

— Не знаю, вы идете туда, куда идете, из-за меня или нет, или я зря тащусь за вами.

Слова Кэнди напомнили Джози, что сама она примкнула к шествию случайно, и она самым бодрым тоном спросила брата:

— Эрнест, куда мы идем?

— Мы идем, разумеется, к ювелиру, — ответил доктор Пилгрим. — Я не могу сделать золотой зуб из ничего и уже говорил тебе, что последнюю золотую пластинку использовал вчера днем.

Если б молодой южанин хотя бы заговорил, Джози попробовала бы как-нибудь разрешить ситуацию, но он, как и она, пребывал в нерешительности.

На углу она обратилась к нему сердито, почти как к близкому знакомому.

— Вы извините нас, сэр. Не могли бы вы прийти в другой раз, когда брат будет свободен?

— Думаю, я сопровожу вашего брата, — угрюмо ответил он.

— Ну, пожалуйста, — прошептала она. — Неужели опять эта ужасная война.

— Надеюсь, насилия в вашем присутствии не будет.

Шедший впереди доктор Пилгрим оглянулся через плечо.

— Ходьба полезнее для здоровья, когда идешь быстрее. — И продолжал рассуждать о Капитолии до самой двери ювелирного магазина Вайнера на Пенсильвания-авеню.

Здесь двое утренних посетителей сообразили, что участвуют в предприятии, никак их не касающемся, и сразу остановились, а доктор Пилгрим, Джози и Кэнди вошли в магазин.

— Я не понимаю, — сказал капитан Сильве. — Никакое удовольствие, кроме долга, не удержало бы меня в Вашингтоне. Два или три здания, несколько красивых девушек, как мисс Пилгрим, и больше ничего.

Он взялся за дверную ручку одновременно с Тибом и тут же от неожиданности отдернул руку. Его большой палец лег на чужой большой палец, мягкий, в черной лайковой перчатке.

— Я сделал вам больно? — испугался он.

— Что? А, вижу.

Тиб увидел, что начиненный палец его перчатки сделался плоским под нажимом чужого пальца. Он механически потянулся другой рукой, чтобы выправить его, одновременно придерживая открытую дверь локтем.

— Ничего страшного. Это был несчастный случай. У меня нет больших пальцев.

Капитан Сильве, воспитанный в благородных традициях Сен-Сира, не спросил объяснения, поскольку его не предлагали. Только взглянул с любопытством на Тиба, когда вошли в магазин. Затем, будучи французом, заинтересовался развернувшейся у прилавка торговлей.

Мистер Вайнер извлек из своих запасов обтянутую бархатом доску, на которой лежало несколько десятков золотых изделий: знаков отличия — должностных или наградных — и монет неизвестной заграничной чеканки. Некоторые — с многоцветными лентами. Над ними склонилась Кэнди, бормоча: «Просто погляжу», а доктор Пилгрим взвешивал на ладони один из образчиков.

— Вот это лучшее золото, — сказал он.

Кэнди наслаждалась самым торжественным моментом ее жизни и, несмотря на все уважение к доктору, не могла допустить никакой поспешности.

— Доктор, вы сказали, я сама могу выбрать зуб. — Она посмотрела на ювелира. — У вас есть настоящая позолота?

Доктор Пилгрим вздохнул. За это утро он мог бы принять десяток пациентов.

— Кэнди, я объяснял тебе, что позолота — это совсем не золото. Я не могу сделать тебе зуб из позолоты, потому что он не будет жевать.

— Я одно знаю: где я работала, позолота считалась лучше золота. Я знаю, что говорю. Доктор Пилгрим, когда я послала за моим первым обручальным кольцом, оно растопилось у меня на пальце еще до церемонии, а сколько лет я мыла позолоченные рамы — и почти ничего не слезало.

Нервно оглянувшись на Тиба, Джози пришла на помощь брату, пытавшемуся исправить представления Кэнди о драгоценных металлах.

— Кэнди, нельзя сделать зуб из апельсиновой кожуры, правда?

— Да, мэм, но сдается, я видела много позолоты в кабинете доктора Пилгрима, такой, как сыпалась с портретов.

— Это было сусальное золото, — сказал доктор Пилгрим. — Такого в Вашингтоне нет. Нам надо расплавить этот лом и сделать тебе зуб. Если хочешь сама выбрать себе резец, решай быстрее. Вот тебе «За объединенную Ирландию»^{143} и «Друзья Освобожденного»^{144}. — Он резко сказал ювелиру: — Это не золото, это крышка от пивной бутылки, или я ничего не смыслю в пломбах.

Мистер Вайнер виновато спрятал вещь в карман.

— Видимо, случайно здесь оказалась.

Доктор Пилгрим взглянул на него укоризненно и обратился к Кэнди:

— Утро кончается, Кэнди. Мне еще надо выплавить зуб. Выбирай. Вот тебе: «Объединение ветеранов Мексиканской войны»^{145}, «Тридцать пять лет службы с Дж. П. Вертхаймером».

— Я у никакого Вертхаймера не работала…

— Ну, ладно, Кэнди, вот последняя, если она тебе не нравится, я выберу сам. На этой надпись: «Почетный легион. Рядовой Джордж Эйкен^{146}, за исключительную доблесть, убит при Геттисберге, 2 июля 1863».

Вдруг заговорил Тиб:

— Делать из этого зубы для ниггеров?

Капитан Пилгрим повернулся к нему и холодно ответил:

— Сэр, я не знаю, кто вы, но в нашем доме слово «ниггер» не употребляется.

Джози увидела, что револьвер Тиба остановился на уровне прилавка. Она перевела взгляд на нагрудный карман брата, на ту мишень, куда был нацелен карабин три года назад.

— Руки вверх, Пилгрим.

Руки доктора с двумя металлическими вещами поднялись выше.

— Да кто вы такой? Что за чепуха, черт возьми?

— Раскройте ладонь шире. Вот так, хорошо.

Ствол револьвера вслед за докторскими руками поднялся на сорок пять градусов.

— Выше, доктор. Извольте повернуть ладонь так, чтобы монета была на линии огня. Я вышибу ее из вашей руки… еще выше.

— Вы сумасшедший.

— Когда-то вы приказали повесить меня за большие пальцы. Я пришел, чтобы вас убить, но, пожалуй, только отстрелю эти медали из ваших рук.

— Уйди, сестра, — сказал доктор Пилгрим. — Этот человек спятил.

Тиб ждал; он сам не знал — чего. Он пытался вспомнить те страшные ночи; пытался придать себе решимость, выхватив из памяти тот день, когда впервые взялся за рукоятки плуга изувеченными руками и прошел за ним акр.

— Отойдите, — сказал он с угрозой.

Джози уже хотела броситься между ними, но капитан Сильве ее удержал.

— Он сумасшедший, — сказал Сильве.

Мистер Вайнер исчез из неподвижной сцены, нырнув за прилавок. Капитан Сильве вспомнил, где он раньше видел лицо Тиба.

— Подождите минуту, — сказал он. — Вам известно, что здесь мисс Пилгрим?

— Да, — сказал Тиб.

— Вам известно, что мисс Пилгрим разрезала на вас веревки в ту ночь? Сначала я вас не узнал, но в ту ночь я был в фермерском доме с принцем Наполеоном и знаю, что утром ее чуть не взяли под арест.

В ту же секунду перед ошеломленным Тибом очутились два человека. Джози заслонила брата, Кэнди заслонила Джози.

— Было бы лучше, если бы она оставила вас висеть, — сказал доктор Пилгрим. — Уйди, сестра.

— Я этого не знал, — сдавленным голосом сказал Тиб, чувствуя, что замысел, с которым он жил три года, отнят у него. — Тогда я не могу это сделать.

— Еще бы, — с негодованием сказала Кэнди. — Троих нас всех прострелить.

Тиб отступил к двери.

— Я этого не знал, мисс Пилгрим, — сказал он. — Нельзя стрелять сквозь ангела.

Он ушел, и пятеро на секунду замерли в молчании. Доктор Пилгрим медленно опустил руки, и почти одновременно с этим из-за прилавка осторожно высунулся мистер Вайнер.

— Должен ли я его преследовать? — спросил он. — Или…

— Нет, — сказал доктор Пилгрим. Он положил на прилавок медаль Почетного легиона и объявил мистеру Вайнеру: — Здесь самый лучший металл.

Даже во Франции перед глазами Джози иногда показывались из-за углов черные перчатки. Ее брат трудился со знаменитым доктором Эвансом, снабжая императорскую фамилию фарфоровыми улыбками, и до бесславного низложения императора брат с сестрой прочно укоренились в американском землячестве.

Когда она возвращалась из поездки в Штаты в семидесятом году, бурное море удерживало ее на койке до последнего дня. Когда она вышла на палубу в гавани Гавра, от неожиданного затишья у нее закружилась голова, как перед этим от качки, и она не обратила внимания на мужчину, который поддержал ее и придерживал за локоть, пока судно двигалось по спокойному мелководью. Когда, наконец, они узнали друг друга, все холодные, суровые слова, которые она должна была сказать ему, вылетели у нее из головы. Они разговаривали о катастрофе французской армии на границе и жадно ждали новостей, которых были лишены все три недели плавания.

Когда они нашли купе первого класса парижского поезда, она спросила:

— Вы путешествуете?

— Я военный корреспондент, — сказал Тиб. — Еду на фронт как представитель «Ричмонд таймс диспетч», «Данвилл ньюз» и «Линчберг курьер»^{147}.

— Если будете в Париже… — Джози оборвала фразу. Она чуть было не пригласила его в гости. Но закончила так: — Имейте в виду, что консул — очень обязательный человек.

Уже несколько минут Тиба отвлекало присутствие четырех человек, прохлаждавшихся перед открытой дверью купе, но к тому, что произошло дальше, он не был готов. Как только паровоз дал свисток к отправлению, четверо вошли и через секунду двое из них уже вели его в следующий вагон «для небольшой беседы, месье». Когда они шли через тамбур, он услышал голос Джози, удивленный и негодующий.

— В чем дело? — спросил Тиб.

— Вы направляетесь в Эльзас?

— А вам что до этого?

— Это он, ясно, — сказал человек, обхвативший его сзади. — Они найдут это в ее шляпе.

В вагоне позади у Джози были свои неприятности.

— В моей шляпе ничего нет. Эту шляпу я купила в Америке.

— К несчастью, — сказал один из пары, — это французская шляпа.

— Естественно, это французская шляпа.

— И естественно, вы не мадам Ширмер, — иронически продолжил он, — а ваш друг не синьор Марио Виллизио на жалованьи у прусского правительства^{148}.

В ситуацию вмешался человек в мундире.

— Вы идиоты, — сказал он. — Их задержали впереди, за четыре вагона отсюда.

— Но это точно они. По их лицам видно.

— Немедленно проверьте ее шляпу. Состав расцепляют. Эти задние четыре вагона будут ждать британского почтового судна.

Через три минуты ей вручили массу перьев, розеток, лент в тулье бывшей парижской шляпы.

— Наши извинения, мадам. Вы хотите соединиться с вашим спутником?

— Да, — сказала Джози. — То есть нет, мне все равно. Я хочу в передний поезд.

— Тогда поторопитесь, мадам.

Последовал толчок, затем впереди звук расцепки. Джози вышла в тамбур, и в тот же момент передняя секция стала отъезжать.

— Ах, увы, мадам, ваш муж уехал.

— Он мне не муж, — сказала Джози.

— В таком случае ваш друг. Но сейчас вернется та секция.

Однако та секция не трогалась с места. Тем временем Тиб показал свои удостоверения, его отпустили, и он поспешил назад, к Джози. Они стояли на разных перронах в обществе французов, пожимавших плечами и сокрушавшихся, что разлучили, вероятно, влюбленных.

Но исправить дело было поздно: передняя секция наконец решилась и тронулась всерьез.

— Как у вас? — крикнул ей Тиб.

— Все хорошо, — откликнулась она, — только погубили мою шляпу.

Передняя часть поезда, пыхтя, уменьшалась вдали. Джози стояла в тамбуре с французским капитаном полиции.

— Здесь у нас красивые места, — утешил ее он.

— Да, — лаконично согласилась она.

— А когда влюблены, все кажется еще красивее, — галантно продолжал француз. — Не волнуйтесь, вы соединитесь с вашим другом в Париже.

— Вы могли бы, по крайней мере, оставить меня одну, — сказала Джози.

Он поклонился.

— Понимаю вас, мадемуазель.

Поезд был уже так далеко, что казался маленьким черным пятнышком, и такой же маленькой была надежда на то, что они увидятся снова. Она стояла, безутешно глядя на розетки в фетровой миске. Все ее встречи с Тибом заканчивались так же.

Доктору Пилгриму, Grand Maitre de l’Ordre de l’Hygiène Publique[12], ассистенту знаменитого доктора Эванса, дентального хирурга при дворе, а также различных Бурбонах, Сесилах, Черчиллях, Вандербильтах, Габсбургах, Шамбрунах и Асторах, только что вручили роскошный букет. Букет был послан садовником Тюильри, которого он пользовал бесплатно, — но букет его не тронул. Благотворительную работу доктор выполнял добросовестно, но холодно, и сейчас его гораздо больше занимало новое кресло, изобретенное им и доктором Эвансом. Он был рад, что война закончилась, пусть французы и потерпели поражение. Теперь практика расширится. В дверь позвонили раз и еще. На третий раз он сам стал спускаться в холл — выяснить, почему никого нет у двери, — стал спускаться и наткнулся на взбегавшую по лестнице возбужденную Джози.

— Почему никто не открыл дверь? — спросил он. Она его перебила:

— А, звонок, ладно. Дай скажу, кто сейчас пришел и ждет внизу.

— Не желаю знать. Дверь надо открывать, когда звонят.

Дверь как раз и открыли в это время. Там стоял молодой человек, который несколько удивился словам впустившей его женщины.

— Вы от доктора Эванса?

— Нет, мэм. Я представляю газеты «Ричмонд таймс диспетч», «Данвилл ньюз» и «Линчберг курьер».

— Как вы узнали, что я здесь?

— Не понимаю, — сказал Тиб.

— А, — нервно сказала дама. — Ну что ж, входите, пожалуйста.

Когда они вошли в освещенную газовым светом приемную, она спросила:

— Вы с жалобами?

— Нет, — сказал он.

Она выглядела несколько взволнованной и сочла нужным извиниться за это.

— Я не была в кабинете у врача с ранней молодости. Так что чувствую себя немного странно.

— А вы с жалобами? — спросил он в свою очередь.

Женщина кивнула.

— Да. С жалобами. Жалобами на оскорбления и унижение.

Тиб посмотрел на нее с интересом.

— Такие чувства мне понятны, — сказал он.

— Вы американец, — заметила женщина. — Мой отец был гражданином Америки, хотя родился в Шотландии.

— Я не американец, — ответил Тиб. — Я виргинец. Для меня эти два слова никогда не будут значить одно и то же.

Женщина вздохнула.

— Увы. О себе вообще ничего не могу сказать. Тридцать лет я очень старалась быть француженкой, а сейчас не знаю, какой я нации.

Тиб кивнул.

— Как и я. Гражданин несуществующей страны, участник проигранного предприятия, разгромленный вместе с ним.

Открылась дверь, и Джози быстро подошла к женщине.

— Ваше величество, экипаж доктора Эванса будет здесь через пять минут.

— Ожидание меня не огорчило, — сказала императрица^{149}. — Я беседовала с этим молодым американцем.

Джози бросила на Тиба удивленный взгляд и спросила императрицу:

— Хотите подняться в мою комнату?

— Предпочитаю не двигаться. Я сижу на сумке с драгоценностями.

Полчаса назад Тиб наблюдал толпу, текущую мимо Тюильри, и у него мелькнула мысль, не станет ли новой Марией-Антуанеттой^{150} эта добрая испанка с трудной судьбой.

— Могу я вам чем-нибудь быть полезен? — спросил он.

— Нет, спасибо, — поспешно ответила Джози. — Мой брат и доктор Эванс обо всем позаботились.

— Но он может быть полезен. С тремя американцами я буду в еще большей безопасности, чем с двумя. Если он поедет с нами, я сочту это за огромную любезность.

— Я верхом, — сказал Тиб.

— Тем лучше, — сказала императрица. — Вы будете нашим эскортом.

…Десятью минутами позже маленькая партия собралась перед конюшней. С улицы доносились голоса толпы, обрывки песен Беранже, проклятия императору, императрице и двору и непрерывное шарканье ног, направлявшихся к огню и катастрофе. Доктор Эванс, возбужденный и решительный, стоял между императрицей и красным заревом факелов на улице, словно желая заслонить ее, насколько можно, от угрозы и ненависти.

— Значит, едете с нами, — сказал он Тибу. — Запомните: мы договорились, что у нас безумная женщина, и мы везем ее в Трувиль^{151}.

— Я безумная! — воскликнула императрица. — Я начинаю думать, что так оно и есть. Пусть этот молодой виргинец едет с нами в экипаже, чтобы мы могли поговорить об изгнанничестве. Добрый доктор Пилгрим с удовольствием возьмет его лошадь и будет эскортом. Правда, доктор Пилгрим?

Пилгрим сердито посмотрел на Тиба.

— Да, ваше величество.

— Мы готовы, — сказал доктор Эванс.

Кортеж двинулся по бурным улочкам к Порт-Майо^{152}. Несколько раз им кричали, но остановить экипаж никто не пытался. На спящих дорогах пригорода белесые окна равнодушно смотрели на них; к полуночи глаза у Джози стали слипаться, и пока последняя из французских суверенов выезжала из Иль-де-Франса^{153}, Тиб наконец-то мог разглядывать девушку сколько душе угодно.

В Трувиле, в таверне моряков, провели совет касательно того, что делать дальше. В гавани на якоре стояла яхта; выяснилось, что она ходит под британским флагом и принадлежит сэру Джону Бергойну^{154}. Императрицу убедили отдохнуть под присмотром доктора Эванса, а Тиб и доктор Пилгрим отправились на берег осторожно разузнать о лодке. Полагать, что за их отъездом проследили из Парижа, не было оснований. Поначалу их насторожил только любопытный взгляд, брошенный официантом на императрицу. Но когда договорились о лодке и к ним, запыхавшись, подбежала Джози, у обоих мужчин возникло нехорошее предчувствие.

— Доктор Эванс просит вас в трактир — поговорить с этим официантом. Слоняется по коридору около комнаты императрицы, и когда я заговорила с ним, он только рассмеялся и сделал вид, что не понимает моего французского.

— Я пойду, — сказал Тиб.

— Нет, лучше я пойду, — сказал доктор Пилгрим. — Я всего раз сидел на веслах, и не стоит мне пробовать это одному.

Он живо пошел обратно, но заметив, что Джози рядом нет, обернулся и увидел, что она садится в лодку к Тибу.

— Не волнуйся, — крикнула она, — я умею грести, и вдвоем лучше, чем одному.

Доктор Пилгрим пошел в таверну.

Утро было великолепное, сверкающая бухта заставила Джози забыть о мрачных событиях прошлой ночи и их тревожном путешествии. Они пересекли темную полосу воды в гавани и вдруг очутились в бурном ветреном море. Ход ялика замедлился. Рукоятки весел были толстые, и Джози заметила, что Тибу без больших пальцев стало труднее управляться с ними. Она сказала:

— Я возьму другую пару весел, так мы пойдем быстрее.

Он воспротивился.

— Нет. Вам не стоит.

Но она уже пересела на заднюю банку и вставляла весла в уключины.

— Ладно, — сказал он. — Будете задавать темп.

Минутой позже она очутилась у него в объятьях, а одно ее весло уплывало в море.

— Ох, простите меня, — сказала она, с трудом переводя дыхание, — я, правда, умею грести.

— Ничего страшного.

— Я хочу еще раз попробовать, — настаивала Джози. — С вашими руками вам… — Она не договорила.

— Мои руки в полном порядке, — сказал Тиб. — Я управлюсь за нас обоих.

— Я знаю, что управитесь, — вырвалось у Джози.

Она смирно сидела на корме, пока они не подошли к сияющей яхте. Величественный британец-матрос, наклоняясь над полированными поручнями, спросил:

— Кто хочет видеть сэра Джона Бергойна?

— Он меня не знает, — сказал Тиб.

— Прошу прощения, сэр, но сэр Джон сейчас кушает копченую сельдь, и пока что его нельзя беспокоить.

— Это не важно, — вмешалась Джози. — Я его племянница.

Матрос посмотрел на нее с подозрением. В это время на палубе появился сам сэр Бергойн.

— Сэр, эта леди говорит, что она ваша племянница, — сказал матрос.

Старый капитан подошел к поручням:

— Насколько знаю, у меня нет племянницы.

Джози быстро заговорила с ним по-французски:

— Императрица Евгения в Трувиле. Она хочет переправиться в Англию.

За несколько минут они убедили его в правдивости своего рассказа; он оставил свою копченую сельдь и тост остывать и обсудил с ними план. Было решено, что императрице не следует появляться здесь до сумерек, и он подозвал боцмана.

— Свистать всех наверх.

По свистку на палубе выстроились буквой П два с лишним десятка статуй, и после отрывистого: «Все на местах, сэр», на борту наступила тишина.

— Приказываю сегодня на берег никому не сходить. Вечером на борт поднимется императрица французского народа. Рассчитываю, что ни один из вас не выдаст ни знаком, ни намеком, почему вы остались на борту. Разойдись.

…Уже стемнело, когда весла вновь потревожили воду под яхтой, и доктор Эванс помог императрице подняться по сходням.

— При вас нет камеристки? — спросил сэр Джон. — Полагаю, вас сможет сопровождать эта молодая американка?

— С радостью, — сказала Джози.

— И доктор Эванс тоже?

— Если императрице угодно, я тоже буду рад. Доктор Пилгрим озаботится моими делами в Париже.

— Боюсь, на борту маловато места, — вежливо сказал Тибу сэр Джон.

— Я должен вернуться, — сказал Тиб, но остальные не могли не заметить легкого огорчения на лицах Тиба и Джози.

— Когда вы вернетесь в Париж? — быстро спросил ее Тиб. — Я рассчитываю пробыть там несколько месяцев в качестве корреспондента «Ричмонд таймс диспетч», «Данвилл ньюз» и «Линчберг курьер».

— Вернусь скоро, если сумеете сохранить мир.

Когда они уходили с набережной, там уже собралась беспокойная толпа любопытных.

— Выходим в море немедленно, хотя переход ожидаю бурным, — сказал сэр Джон.

Печальная, убитая горем императрица Евгения раздавала матросам луидоры^{155}.

— Этим двум молодым американцам тоже полагается сувенир. — Она сняла с рук два парных браслета и дала один Тибу, другой — доктору Пилгриму.

— Вы иногда посматривали друг на друга так, как будто между вами ссора. В память о вашей неоценимой помощи и ради красивой Джози могли бы вы навсегда забыть о своей вражде? Мне хотелось бы думать, что и я сделала доброе дело в те дни, когда вы сами были ко мне так добры.

— Что касается меня, — наша ссора закончена, — сказал Тиб.

Двое молодых мужчин отплыли в ялике к берегу, и руки, машущие им с яхты и потихоньку исчезавшие в густых уже сумерках, были будто символом того, что жестокость давнего времени с каждым гребком уходит назад в смутное, все более смутное прошлое.

Дрожки двигались усталой рысью, и к тому времени, когда они повернули на вашингтонский тракт, оба седока, выехавшие на рассвете, утомились не меньше лошадей. Девушка была с каштановыми волосами и хороша собой; несмотря на жару, она была одета в голубое бомбазиновое платье, в связи с чем ей пришлось вежливо выслушивать по дороге внушения брата: медицинские сестры в госпиталях Вашингтона не одеваются как светские дамы. Джози огорчалась: это был первый в ее жизни взрослый наряд. Она воспитывалась в строгих правилах, но с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, немало молодых людей заглядывались на созревающую ее красоту, и к этой поездке она готовилась как на званый вечер.

— Мы еще в Мэриленде, брат? — Она тронула его концом кнутовища, и капитан доктор Пилгрим ожил.

— А… мы подъезжаем к округу Колумбия… если ты не поворотила нас обратно. Заедем, попросим воды вон на той ферме. Джози, только не очень любезничай там с людьми… Они скорее всего мятежники и, если будешь чересчур мила, воспользуются этим и станут чваниться.

Пилгримы, возможно, единственные в округе не знали, что эта часть Мэриленда внезапно оказалась в руках конфедератов. Чтобы облегчить давление на армию Ли под Питерсбергом, генерал Эрли провел свои войска вверх по долине Шенандоа для последней отчаянной атаки на Вашингтон. Выпустив несколько снарядов по окраине и уяснив, что северяне получили подкрепление, он повернул свои усталые колонны и двинулся обратно в Виргинию. Его последняя пехота только что протащилась по этому тракту, покрыв придорожье плотной пылью, и Джози была удивлена количеством плетущихся навстречу вооруженных оборванцев. А еще двое галопом направлялись к их коляске, и она с легкой тревогой спросила:

— Кто эти люди, брат? Мятежники?

Для Джози, да и для любого, не бывавшего на фронте, было затруднительно опознать в этих людях солдат… солдат… На Тибе Дюлейни, иногда печатавшем стихи в газете «Линчберг курьер», была шляпа, в прошлом белая, серый сюртук, синие брюки, некогда выданные солдату Союза, и патронташ с буквами C.S.A. Единственное, что было общим у двух всадников, — новенькие карабины, отнятые на прошлой неделе у кавалерии Плезантона. Они подъехали к дрожкам в вихре пыли, и Тиб отдал честь доктору.

— Здорово, янк!

— Мы хотим набрать воды, — надменно сообщила Джози весьма красивому молодому человеку. Потом она увидела, что рука капитана доктора Пилгрима лежит на кобуре, но не двигается — а ему в сердце с трех футов нацелен карабин другого всадника.

Почти со скрипом капитан Пилгрим поднял руки.

— Это что, налет? — спросил он.

Джози почувствовала рядом с собой руку и подалась вперед: Тиб вынул револьвер у брата.

— Это что? — повторил доктор Пилгрим. — Вы кто, герилья?

— А вы кто такие? — спросили всадники.

Не дожидаясь ответа, Тиб сказал:

— Молодая леди, поворачивайте к фермерскому дому. Там вам дадут воды.

Он вдруг заметил, что она красива, что она испугана и храбра, и добавил:

— Вас никто не обидит. Мы только хотим немного вас задержать.

— Не соблаговолите объяснить, кто вы? — сказал капитан Пилгрим.

— Рекомендую спокойствие, — посоветовал ему Тиб. — Здесь вы на территории генерала Ли.

— Генерала Ли! — возмутился капитан Пилгрим. — Вы думаете, всякий раз, когда вы, бандиты Мосби, слезаете с холмов и режете телеграфные…

— Еще одно слово о Мосби, и я окуну вас лицом в одуванчики.

— Уош, офицер еще не осведомлен о новостях, — сказал Тиб. — Он не знает, что находится в плену у армии Северной Виргинии.

Капитан Пилгрим смотрел на них с сомнением. Уош отпустил вожжи, и они поехали к фермерскому дому. Только когда расступилась листва, и доктор увидел два десятка человек в сером, обихаживающих лошадей, ему стало ясно, что сведения его на несколько дней устарели.

— Здесь армия Ли?

— Вы не знали? Как же — сейчас как раз Эйб Линкольн на кухне моет посуду, а генерал Грант стелет постели наверху.

— Мр-р, — прорычал капитан Пилгрим.

— Слышишь, Уош, хотел бы я быть нынче вечером в Вашингтоне, когда въедет Джефф Дэвис. Недолго янки бунтовали, а?

Джози вдруг во все это поверила — мир вокруг нее рушился. «Парни в синем», «Союз навсегда»… «Мои глаза узрели в славе сходящего Господа». Ее глаза наполнились горячими слезами.

— Вы не можете взять в плен моего брата — он не офицер на самом деле, он врач. Он был ранен при Колд-Харборе.

— А, врач? В зубах ничего не смыслит, да? — сказал Тиб, спешившись у веранды.

— Нет, это как раз его специальность.

— Так вы зубной врач? Вот кого мы ищем по всему Мэриленду, моему Мэриленду. Если вы будете так любезны, войдите в дом и выдерите зуб настоящему Бонапарту, кузену императора Наполеона Третьего. Серьезно — он состоит при штабе генерала Эрли. Он уже час воет, как не знаю кто, а медики уехали с санитарной каретой.

На веранду вышел офицер, нервно прислушался к треску ружейных выстрелов вдалеке и обратил взгляд на повозку.

— Лейтенант, мы нашли зубного специалиста, — сказал Тиб. — Провидение послало его на наши позиции, и если Наполеон еще…

— Слава богу! — воскликнул офицер. — Ведите его сюда. Мы уже не знали, взять принца с собой или оставить здесь.

Перед Джози на увитой виноградом веранде разыгралась сценка из жизни Конфедерации. Вышел тощий человек в камзоле с двумя потускневшими звездами, за ним двое помоложе, запихивающие бумаги в брезентовую сумку. Затем разнообразные офицеры — один с костылем, один в нижней рубашке с золотой генеральской звездой, пришпиленной к повязке на плече. Несмотря на общую атмосферу нервного веселья, Джози заметила в их усталых глазах тень разочарования. При виде нее все сделали одно и то же: десяток рук подлетел к десятку шляп, и они поклонились.

Джози чинно поклонилась в ответ, безуспешно попытавшись изобразить на лице надменность и постную укоризну. Через минуту они сидели в седлах. Генерал Эрли бросил последний взгляд на город, которым не смог овладеть, — город, восемьдесят лет назад произвольно воздвигнутый среди болот другим виргинцем.

— Приказы остаются прежними, — сказал он адъютанту, стоявшему у его стремени. — Скажите Мосби, чтобы каждый час слал ко мне курьера в Харперс-Ферри.

— Есть, сэр.

Адъютант тихо сказал ему что-то, и, прищурясь от солнца, он посмотрел на доктора Пилгрима в дрожках.

— Вы зубной врач, я понимаю, — сказал он. — Принц Наполеон состоял при нас наблюдателем. Удалите ему зуб или что там ему требуется. Эти двое останутся с вами. Обойдетесь с ним хорошо, и они отпустят вас без обязательства не участвовать в военных действиях.

Раздался топот, хруст гравия под копытами в аллее, и последнее контрнаступление армии Северной Виргинии быстро растаяло в темноте.

— У нас здесь зубной врач для принца Наполеона, — сказал Тиб вышедшему из дома адъютанту-французу.

— Великолепная новость! — Он повел их в дом. — Принц испытывает страдания.

— Доктор — янки, — объяснил Тиб. — Один из нас останется при операции.

Толстый пациент в дальнем конце комнаты, грубая миниатюра потрясателя Европы, отнял ладонь от стонущего рта и выпрямился в кресле.

— Операция! — вскричал принц. — Бог мой! Он будет оперировать?

Доктор Пилгрим с подозрением посмотрел на Тиба.

— А моя сестра — она где будет ждать?

— Я отвел ее в гостиную, доктор. Уош, ты останься здесь.

— Мне нужна горячая вода, — сказал доктор Пилгрим, — и саквояж с инструментами из повозки.

Принц Наполеон застонал.

— Вы отрежете голову от моей шеи? Ah, cette vie barbare!

Тиб вежливо его успокоил.

— Принц Наполеон, этот доктор просто дьявол по части зубов.

— Я дипломированный хирург, — сухо сообщил доктор Пилгрим. — А сейчас, сэр, не угодно ли снять шляпу.

Принц снял широкополую белую кордову, венчавшую пестрое облачение: красный фрак, французские военные брюки и драгунские сапоги.

— Можем ли мы доверять этой медицине, если он янки? Как я могу знать, что он не зарежет меня до смерти? Он знает, что я гражданин Франции?

— Принц, если он дурно с вами обойдется, здесь во дворе есть яблони и сколько угодно веревки.

Тиб ушел в гостиную, где на краешке волосяного дивана сидела Джози.

— Что вы сделаете с моим братом?

Тиб участливо посмотрел на ее милое встревоженное лицо и сказал:

— Меня больше беспокоит то, что он сейчас сделает с принцем.

Из библиотеки донесся мучительный вопль.

— Слышите? — сказал Тиб. — Принц — вот о ком надо волноваться.

— Вы отправите нас в тюрьму Либби?

— Ни в коем случае, мадам. Вы будете здесь, пока ваш брат лечит принца; потом, как только проедут наши конные дозоры, вы сможете продолжать свой путь.

Джози успокоилась.

— Я думала, все бои идут в Виргинии.

— Так и есть. Туда мы и направляемся. Думаю… Я в третий раз въехал с армией в Мэриленд и в третий раз с ней отсюда отступаю.

Она впервые посмотрела на него с человеческим интересом.

— Что хотел сказать мой брат, когда назвал вас гориллой?

— Наверное, то, что я со вчерашнего дня не брит. — Он засмеялся. — «Герилья», не «горилла». Когда янки действуют в чужом тылу, их называют разведчинами, а когда наши — их называют шпионами и вешают.

— Если солдат не в мундире — он шпион?

— Я в мундире — видите мою пряжку? Верите или нет, мисс Пилгрим, четыре года назад я выезжал из Линчберга щеголеватым солдатом.

Он рассказал ей, как был одет в тот день; Джози слушала и думала, что примерно так же было с первыми молодыми добровольцами, когда они садились в поезд в Чилликоте, Огайо.

— …и мамина широкая красная лента в качестве кушака. Одна девушка встала перед солдатами и прочла мое стихотворение.

— Прочтите его, — горячо попросила Джози. — Я с удовольствием послушаю.

Тиб задумался.

— Кажется, я его забыл. Помню только: «Холмам твоим, Линчберг, мы скажем: прощайте».

— Красиво. — Забыв, для чего прощались с Линчбергом его защитники, она добавила: — Как жаль, что вы не вспомните остальное.

Из библиотеки донесся крик и попурри французских восклицаний. В двери появилось несчастное лицо адъютанта.

— Он вырвал ему не только зуб, но и стоматик… Он довел его до смерти.

— Слышишь, Тиб, янки вырвал у него зуб.

— Да? — рассеянно сказал Тиб.

Уош скрылся, и Тиб снова повернулся к Джози.

— Я очень хотел бы написать несколько строк, чтобы выразить восхищение вами.

— Это так неожиданно, — весело сказала Джози.

То же самое могло относиться к ней самой — что может быть неожиданнее симпатии с первого взгляда?

Минутой позже в комнату снова заглянул Уош.

— Слышишь, Тиб, нам нельзя оставаться. Только что проскакали дозорные, стреляли назад на ходу. Уезжаем? Этот врач знает, что мы с Мосби.

— Вы уедете без нас? — встревожился адъютант.

— Без вас, да, — сказал Тиб. — Принц может понаблюдать войну со стороны янки. Мисс Пилгрим, я с большой неохотой и грустью прощаюсь с вами.

Заглянув второпях в библиотеку, Тиб нашел принца настолько оправившимся, что он уже сидел в кресле прямо, пыхтя и отдуваясь.

— Вы артист, — уверял он доктора Пилгрима. — После всех этих ужасов я еще жив! В Париже, если у вас отнимают зуб, иногда делается кровоизлияние — и смерть.

Уош позвал из двери:

— Тиб, поехали!

Выстрелы слышались совсем близко. Два разведчика успели только отвязать лошадей, и тут же Уош вскрикнул: «Проклятье!» Он показал на аллею: у дальних ворот за листвой появились пятеро или шестеро федеральных солдат. Уош одной рукой поднял карабин к правому плечу, а другой полез в сумку за патроном.

— Я возьму двух слева, — сказал он.

Они выжидали, спрятавшись за лошадьми.

— Может, не поздно еще бежать? — предложил Тиб.

— Я осмотрел участок. Тут семь изгородей.

— Не стреляй, пока не подъедут ближе.

Цепочка кавалеристов двигалась по аллее ленивым шагом. Даже после четырех лет партизанской войны Тибу было противно стрелять из засады, но он сосредоточился, и мушка его карабина совместилась с серединой груди капрала.

— Уош, готов?

— Когда рассыпятся — прямо сквозь них.

Но удача в тот день не улыбалась армии южан — не улыбнулась и им. Они даже не успели выстрелить. На Тиба обрушилось тяжелое тело и сковало его. Возле уха раздался голос:

— Люди, здесь мятежники!

Тиб повернулся, пытаясь вырваться от доктора Пилгрима, и в это время дозорные северян вынули пистолеты. Уош наклонялся из стороны в сторону, чтобы прицелиться в доктора, но тот все время заслонялся Тибом.

В несколько секунд все было кончено. Уош все-таки выстрелил раз, но северяне окружили его раньше, чем он вскочил в седло. Разъяренные молодые люди стояли перед захватившими их северянами. Доктор Пилгрим резко сказал капралу:

— Это люди Мосби.

То были годы ожесточения на границе. Федералы убили Уоша, когда он попытался выхватить револьвер у капрала и сбежать. Сопротивлявшегося Тиба привязали к перилам веранды.

— Тут есть хорошее дерево, — сказал один из северян, — и веревка от качелей.

Капрал посмотрел на доктора Пилгрима.

— Говорите, он у Мосби?

— Я из Седьмого виргинского кавалерийского полка, — сказал Тиб.

— Вы из отряда Мосби?

— Не ваше дело.

— Ладно, ребята, давайте веревку.

Суровый доктор снова напомнил о себе.

— Не думаю, что его надо повесить, но участие в нерегулярных отрядах поощрять нельзя.

— Иногда мы вешаем их за большие пальцы, — сообщил капрал.

— Так и поступите, — сказал доктор. — Он говорил о том, чтобы меня повесить.

…К шести часам вечера дорога снова наполнилась людьми. Две отборные бригады Шеридана преследовали Эрли в долине, тревожа его арьергард. В столицу снова стали поступать свежие овощи, и рейд закончился, если не считать немногих отставших, валявшихся без сил вдоль роквиллского тракта.

В доме было тихо. Принц Наполеон ждал санитарной кареты из Вашингтона. И тишина снаружи — только Тиб, у которого слезала с больших пальцев кожа, вслух повторял отрывки собственных политических стихов. Когда ничего больше не мог вспомнить, пытался петь песню, широко ходившую в тот год.

Когда совсем стемнело, и часовой задремал на веранде, кто-то вышел из дома, кто-то знавший, где лежит стремянка: Джози слышала, как солдаты бросили ее, повесив Тиба. Наполовину перепилив веревку, она вернулась в свою комнату за подушками, потом подвинула под него стол и положила на стол подушки.

Ей не требовался опыт в этом деле. Когда Тиб упал с тяжелым выдохом и пробормотал: «Нечего стыдиться», она вылила на его руки полбутылки хереса. Тут ей стало дурно, и она убежала в свою комнату.

После войны есть люди, для которых она закончена, но много есть не примирившихся. Доктор Пилгрим, возмущенный тем, что правительство не поставило Юг на колени, покинул Вашингтон и по железной дороге и по реке отправился в Миннесоту. Осенью 1866 года^{156} они прибыли в Сент-Пол.

— Мы уехали из зараженного края, — сказал он. — В Вашингтоне мятежники разгуливают по улицам без малейшей опаски. А здешний воздух никогда не был отравлен рабством.

Примитивный город был похож на большую рыбу, только что вытащенную из Миссисипи и все еще бьющую хвостом на берегу. Вдоль причалов вытянулись карточные домики с двенадцатью тысячами жителей и всем полагающимся — церквями, лавками, конюшнями и салунами. Шагая по мусорным улицам, новоприбывшие уступали дорогу дилижансам, фургонам, бычьим упряжкам и фуражирующим курам, — но встречались и цилиндры, и много слышалось хвастливых разговоров, потому что протянулась сюда железная дорога. Царила атмосфера пьянящей уверенности и сильного возбуждения.

— Тебе надо купить яловые сапоги, — заметила Джози, но доктор Пилгрим был поглощен собственными мыслями.

— Тут могут быть южане, — вслух размышлял доктор Пилгрим. — Джози, я кое-чего не сказал тебе, потому что это могло тебя встревожить. Когда мы были в Чикаго, я видел того солдата Мосби — того, что мы захватили.

В голове у нее застучали барабаны — барабаны запомнившегося страдания. Глаза ее видели во славе сошедшего Господа, а потом Его славу, повешенную за большие пальцы…

— Мне почудилось, что он меня тоже узнал, — продолжал доктор Пилгрим. — Но я мог ошибиться.

— Ты должен радоваться, что он жив, — сказала Джози странным голосом.

— Радоваться? По правде, у меня такого в мыслях не было. Партизан Мосби способен на месть — когда такой человек приезжает на Запад, он ищет компании подобных ему бандитов — тех, что грабят почту и поезда.

— Это нелепость, — возразила она. — Ты думаешь о мести. Ты совсем не знаешь, что он за человек. На самом деле… — Она замялась. — Я думаю, он по природе очень хороший человек.

Такие слова были равнозначны бездумному одобрению, и доктор Пилгрим посмотрел на нее негодующе. Он и саму ее не вполне одобрял: в Вашингтоне ей трижды за год делали предложение. На самом деле шесть раз, но чтобы не выглядеть кокеткой, три она оборвала на полуслове и в счет не брала. С тех пор как брат упомянул о Тибе Дюлейни, она чуть ли не затаив дыхание всматривалась в стайки приезжих перед гостиницей.

Тиб приехал в Сент-Пол, ничего об этом не зная. Доктора Пилгрима он в Чикаго не узнал, месть не вынашивал. Он намеревался встретиться с бывшими товарищами по оружию дальше на западе, и Джози, завтракавшая в закусочной гостиницы, показалась ему всего лишь хорошенькой незнакомкой. Потом он ее вдруг узнал, вернее, узнал свое воспоминание и чувство, сидевшее глубоко, так что в первую минуту даже не мог назвать ее по имени.

А Джози, как только увидела его, сразу посмотрела на его руки — туда, где должны были быть, но отсутствовали большие пальцы, и продымленная комната закружилась перед ее глазами.

— Извините, если я вас напугал, — сказал он. — Вы меня узнаете?

— Да.

— Меня зовут Дюлейни. В Мэриленде…

— Я помню.

Наступила неловкая пауза. Она заставила себя продолжить:

— Вы только что приехали?

— Да. Не ожидал вас увидеть… Не знаю, что сказать. Я часто думал…

…Брат Джози подыскивал себе помещение — в любую минуту он мог появится здесь. Джози инстинктивно отбросила сдержанность.

— Со мной здесь брат, — сказала она. — Он видел вас в Чикаго. Он думает, что у вас может быть какая-то мысль… отомстить.

— Ошибается, — сказал Тиб. — Могу честно сказать, эта мысль никогда меня не посещала.

— Для брата война так и не кончилась. А когда я увидела… ваши бедные руки…

— Это прошлое, — сказал он. — Я хотел бы говорить с вами так, как если бы этого никогда не случалось.

— Ему бы это не понравилось, — сказала она. — А мне — да. Если бы он узнал, что вы в этой гостинице…

— Я могу перейти в другую.

Им внезапно помешали. Тиба окликнули трое молодых людей с другой стороны зала и направились к ним.

— Я хочу с вами увидеться, — торопливо шепнул он. — Можете прийти днем к почте?

— Лучше вечером. В семь часов.

Джози расплатилась и вышла под взглядами троих гостей — двух рыжих близнецов^{157} и смуглого молодого человека с глазами непобежденного южанина, горевшими под панамой.

— Быстро освоился, Тиб, — сказал последний, мистер Бен Кейри, в прошлом штабист Стюарта. — Мы тут три дня, а ничего похожего не нашли.

— Пойдемте отсюда, — сказал Тиб. — У меня есть причины.

Разместившись в другом ресторане, они спросили:

— Что такое, Тиб? Мужем пахнуло?

— Не мужем, — сказал Тиб. — Там брат, янки… зубной врач.

Трое переглянулись.

— Зубной. Ого, ты нас заинтриговал. Почему ты бегаешь от зубного врача?

— Было дело во время войны. Лучше расскажите, почему вы в Сент-Поле. Я собирался завтра утром к вам в Лисберг.

— Мы здесь по делу, Тиб… в общем, вопрос жизни и смерти. Неприятности с индейцами. Тысячи две сиу стали лагерем у нас под носом и грозят снести наши ограды^{158}.

— Вы приехали за помощью?

— Ее дождешься. Думаешь, правительство вступится за колонию бывших мятежников, защитит от привилегированных индейцев? Нет, надежда только на себя. Думаем, сможем убедить вождя, что мы его друзья. Если сумеем оказать ему большую услугу. Расскажи-ка нам про этого зубного врача.

— Да что вам этот врач, — с досадой сказал Тиб. — Он только что приехал. Не нравится он мне, вот и весь рассказ.

— Только что приехал, — задумчиво повторил Кейри. — Это очень интересно. Тут у них уже три зубных врача, мы со всеми поговорили — таких трусливых белых людей еще свет не видывал… — Он прервал свою речь и спросил: — Этого как зовут?

— Пилгрим, — сказал Тиб. — Но знакомить я вас не буду.

Трое опять переглянулись и вдруг сделались необщительны. Завтра они все выедут в Лисберг — Тиб был рад, что не сегодня. Но радость эта продлилась бы недолго, если бы он услышал, что говорили трое после его ухода.

— Если этот врач приехал только что, можно сказать, он еще в пути, и прокатиться чуть дальше будет ему не вредно.

— Советоваться с ним не станем — посоветуемся там, где пациент.

— Старине Тибу должно понравиться — прямо в духе Мосби. Хотя он может и возражать. Такой девушки я давненько не видел.

Доктор Пилгрим принялся обставлять свой кабинет в тот же вечер. Джози осталась в гостинице под предлогом того, что ей надо шить. В семь она пришла к почте, где ее ждал Тиб с наемной упряжкой, и они поехали к обрыву над рекой. Внизу мерцал город, мираж столицы на фоне темнеющей прерии.

— Здесь рождается будущее, — сказал он. — Казалось бы, ради такого места не стоило покидать Виргинию, — но я не жалею.

— Я тоже, — сказала Джози. — Вчера, когда мы приехали, я чувствовала себя потерянной, было немного грустно. Сегодня все иначе.

— Беда в том, что мне не хочется ехать дальше, — сказал он. — Знаете, почему расхотелось?

Джози еще не хотела услышать объяснение.

— Наверное, какие-то приметы востока, — сказала она. — Кто-то посадил здесь сирень, и я видела, как по улице везли рояль.

— Там, куда я еду, роялей не будет, да и в Виргинии в последние годы было маловато музыки. — Он помедлил. — Мне хочется когда-нибудь показать вам Виргинию — долину весной.

— «Холмам твоим, Линчберг, мы скажем: прощайте», — процитировала она.

— Вы запомнили? — Он улыбнулся. — Но я не хотел там оставаться. Отца и двух моих братьев убили, а этой весной умерла мать — и ничего не осталось. А потом жизнь как будто началась заново — когда я увидел в гостинице ваше милое лицо.

На этот раз она не стала менять тему.

— Помню, как очнулся в то утро два года назад и уползал в лес, пытаясь понять, девушка ли обрезала веревку или это было в кошмаре. После мне нравилось думать, что это были вы.

— Это была я. — Она поежилась. — Нам, правда, пора возвращаться. Я должна быть на месте, когда брат придет.

— Дайте мне минуту подумать об этом, — попросил он. — Это очень красивая мысль. Конечно, я все равно бы вас полюбил.

— Вы меня почти не знаете. Других же девушек вы здесь не успели встретить… — На самом деле она говорила сама с собой — и не очень убедительно.

А через минуту уже ни один из них не говорил. На короткое время это место, этот час, тень лошади и дрожек под звездным небом вдруг сделались центром мироздания.

Немного погодя она отодвинулась, и Тиб нехотя хлопнул вожжами лошадь по спине. Сейчас им бы следовало подумать о планах, но они были зачарованы чем-то более властным, нежели ночным дыханием северной осени. Завтра они встретятся опять — в том же месте, в тот же час. Они были так уверены, что встретятся…

Доктор Пилгрим не вернулся; Джози спать не ложилась и пошла по улице к каркасному дому, где помещались разные конторы и в том числе его кабинет. Ее встретила маленькая толпа недоумевающих жителей. Они собрались вокруг цветной уборщицы и пытались выяснить, что произошло. Ясно было одно: доктор Пилгрим не успел даже прибить свою вывеску, как его силой куда-то увезли.

— Это были не индейцы, — кричала негритянка, — это были белые, а нарядились индейцами. Говорили, ихний вождь заболел. Я им говорю: вы не индейцы, а они — орать, гикать, сейчас с тебя скальп снимем. А два были рыжие, и разговор у них словно бы виргинский.

Жизнь вытекла из Джози — ее место занял ужас. Ни мести, ни затаенной злобы — вот что сделали его друзья, пока он галантно занимал ее внимание. Око за око — за тысячу лет люди не стали лучше.

Следы похитителей нашлись. Несколько горожан видели, как «индейцы» входят в дом, и подумали, что те валяют дурака. Позже вечером из города выехал фургон в сопровождении всадников, совпадавших с описанием негритянки.

Джози запомнила название Лисберг, фактории в двух днях пути к западу от Сент-Пола. При ней были рекомендательные письма, которые она еще не показывала, и на другой день сочувствующие торговцы помогли ей попасть к коменданту форта Снеллинг. В полдень, в сопровождении шести солдат она выехала в Лисберг на дилижансе Фарго.

Доктора Пилгрима однажды уже похищали по профессиональной надобности, так что в этот раз в случившемся даже не было очарования новизны. То, что его увезли ряженые индейцы, поначалу несколько парализовало его умственные способности, но, узнав цель похищения, он выразил свое мнение вполне связно.

— Ради дикаря! — ярился он. — Да индейцы даже не знают, что такое стоматология: у них для этого шаманы или природа позаботится.

Они сидели в деревянном блокгаузе, одном из пяти или шести строений Лисберга. Собрание обитателей, выходцев из-под линии Мейсона-Диксона, с интересом прислушивалось к разговору.

— Природа не позаботилась о вожде Красный Куст, — сказал Бен Кейри, — так что придется вам. Пока у него не заболели зубы, он не возражал против ограждений, а теперь он созывает своих воинов из-за границы с дакотами. Хотите прокатиться до их селения и взглянуть?

— Ни сном ни духом не хочу их знать!

— Тут не дух — тут зубы.

— Будь неладны его зубы. Пусть сгниют к чертям.

— Ну, доктор, это немного бесчеловечно. Вождь, конечно, дикарь, как вы сказали, но правительство говорит, что он благородный дикарь. Будь он черным, разве бы вы не дернули ему зуб?

— Это другое дело.

— Не такое уж другое. Этот индеец сильно смуглый, верно, ребята? Особенно когда зайдешь к нему в вигвам. Пока будете оперировать, можете представлять себе, что он ниггер, — и вам будет совсем не противно.

Ядовитый тон только укрепил решимость доктора.

— Это оскорбление моей профессии. Стали бы вы похищать хирурга, чтобы он зашил рану у дикого кота?

— Красный Куст не такой уж дикий. Он может принять вас в свое племя. Будете единственным краснокожим дантистом в мире.

— Эта честь меня не привлекает.

Кейри попробовал зайти с другой стороны.

— В каком-то смысле мы в вашей власти, доктор. Мы не можем вас заставить. Но мы верим, что, помогая одному больному индейцу, вы спасете детей и женщин от того, что случилось в шестьдесят втором году.

— Это дело армии — она подавляла восстание.

Отговорка была слабая, но ответа не последовало, только долгое молчание.

— Ребята, дадим доктору подумать. — Кейри повернулся к индейцу-толмачу. — Скажи Красному Кусту, что сегодня белый шаман не придет в деревню, ему надо очиститься после пути.

Через час после этой беседы в Лисберг приехали на взмыленных лошадях Тиб Дюлейни и проводник. Тиб прочел утреннюю газету в Сент-Поле и выехал задолго до дилижанса. Он соскочил с лошади и в ярости закричал Бену Кейри:

— Идиоты! Из Сент-Пола послан отряд!

— Случай неотложный, Тиб. Мы ничего лучше не могли придумать.

Он объяснил ситуацию Тибу, но тот не желал войти в положение.

— Если бы меня потащили под дулом, я бы скорее дал себя застрелить, чем подчинился.

— А ты в свое время у Мосби людишек не похищал мало-мало?

— Как можно сравнивать? Скажи лучше, что теперь обо мне подумает эта девушка?

— Жаль, конечно, Тиб, но…

В ходе разговора о надвигающейся опасности образ Джози временно отодвинулся у Тиба на задний план.

— Пилгрим упрямый человек, — сказал Тиб. — Он знает, что я из вашей компании.

— Я подумал, ты не захочешь, чтоб мы ему об этом сказали.

— Да уж, похоже, теперь я в это ввязался. Может, что-то и удастся сделать. Скажите ему, что его хочет видеть еще один пациент — только это, ничего больше.

Доктор Пилгрим приготовился к решительному отказу на любые просьбы, и когда вошел Тиб, у него уже была заготовлена тирада. Но эти слова не прозвучали — он открыл рот и смотрел на посетителя, который спокойно сказал:

— Я пришел посоветоваться насчет моих больших пальцев.

Тогда взгляд доктора Пилгрима остановился на тех местах, которые скрывались под перчатками в Чикаго.

— Странное зрелище, — сказал Тиб. — Поначалу я находил это неудобным. Но потом пришел к мысли, что можно смотреть на это двояко: как на боевое ранение и как на нечто другое.

Доктор попытался призвать на помощь чувство морального превосходства, столь необходимое ему для самоуважения.

— В иные дни это было совсем просто. Здешние индейцы это поняли бы, — сказал Тиб. — У них была в ходу довольно похожая пытка, — человеку продевали сквозь грудь ремни и подвешивали, пока не кончится. — Он умолк. — Доктор Пилгрим, до сих пор я был склонен полагать, что мои пальцы — жертва боевого ранения, но здесь, среди природы, стал думать по-другому. Пожалуй, мне следует получить по счету.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— Это зависит от вас. Вы совершили жестокость. И, кажется, не испытываете сожалений.

— Возможно, это было чрезмерным, — неохотно признал доктор. — О чем я сожалею.

— О, это уже немало, но этого недостаточно. Тогда в Мэриленде я всего лишь попросил вас вырвать зуб у француза. Это было не так ужасно, правда?

— Да. Говорю вам, я сожалею о том инциденте.

Тиб встал.

— Я вам верю. И чтобы доказать это, вы пойдете со мной и вырвете еще один зуб. Тогда мы будем считать, что квиты.

Доктор был загнан в угол, но испытывал облегчение и не нашелся, чем возразить. Он раздраженно взял свою сумку с инструментами, и через несколько минут их маленький отряд направился к поселку.

Караульные их задержали и отправили человека с сообщением к вождю; велено было их пропустить. Доктор Пилгрим с толмачом вошли в вигвам Красного Куста.

А еще через пять минут на улице раздался торжествующий крик женщин и детей: в поселок въехал окруженный воинами в боевой раскраске дилижанс Фарго с четырьмя обезоруженными солдатами и шестью гражданскими.

Тиб, не задумываясь, побежал к дилижансу, но на лице у Джози было такое выражение, что у него сжалось горло и он не мог сказать ей ни слова. Он обратился к капралу:

— Доктору Пилгриму ничего не угрожает. Сейчас он в вигваме, занимается вождем. Если будем вести себя спокойно, все обойдется.

— Что все это значит?

Ему ответил Бен Кейри:

— Это значит, что все тут на грани взрыва, но ваш полковник не пожелал нас слушать, потому что мы виргинцы.

Тиб сказал девушке:

— Я сейчас с ними, но тогда, вечером, ничего об этом не знал.

Из вигвама донеслись стоны, затем громкий вой, вокруг вигвама сгрудились воины.

— Лишь бы не оплошал, — хмуро сказал Кейри.

Прошло десять минут. Жалобные стоны то усиливались, то затихали. Из вигвама выглянул толмач и что-то быстро сказал на сиу, а потом перевел белым:

— Он вынимал два зуба.

После этого, к удивлению Тиба, из полумрака послышался голос Джози:

— Все в порядке, да?

— Мы еще не знаем.

— Нет, вообще все в порядке. Мне даже странным все это не кажется.

— Так вы мне верите?

— Я вам верю, Тиб, но теперь это все не имеет значения.

Глаза ее, ясные, но с отсутствующим выражением, были мечтательно устремлены не на воющих индейцев, не на встревоженных белых, не на зловещий черный треугольник входа в вигвам, а в небо, туда, где что-то виделось ей одной.

— Когда мы вдвоем, — сказала она, — любое место не хуже любого другого. Видите — они понимают, они смотрят на нас. Мы здесь не чужие, нас не обидят. Они знают, что мы у себя дома.

Тиб и Джози ждали, держась за руки, и прохладный ветер шевелил кудри у нее на лбу. Время от времени в вигваме перемещался свет, слышался голос доктора и гортанная речь переводчика. Индейцы один за другим опустились на корточки; солдат вынес из дилижанса корзину с едой. В поселке все стихло; в светлом еще небе вдруг высыпали звезды. Одна только Джози знала, что теперь не о чем беспокоиться, потому что ей и Тибу принадлежало все вокруг — и дальше, насколько хватало глаз. Ей было тепло и спокойно держать руку у него на плече, пока доктор Пилгрим в ночной тиши справлял свою врачебную службу.

Фицджеральд начал «Игру в офсайде» в марте 1937 года в Южной Каролине и писал Оберу: «Словом, я начал футбольный рассказ, но бог знает, где взять денег для платы за жилье на следующие две недели. Что мне делать, черт возьми? Я хочу писать футбольный рассказ без забот, без помех». В апреле он послал Оберу первый вариант под заглавием «Спортивное интервью» и попросил об авансе. Это своего рода пас назад — возможно, воспоминание о лучших, более счастливых временах писателя, который сидел сейчас в отеле в горах Смоуки-Маунтинс и сочинял себе общество голубоглазой блондинки Кики, наблюдающей за игрой на Йельском стадионе^{159}. Но в рассказе на фоне престижного университета из «Лиги плюща» есть и обман, и ложь, и секс, и испорченность разного рода. Это пример того, как Фицджеральд пытается создать то, что он называл «идентичным продуктом» — такой рассказ, какого все еще ожидали от него читатели, — а вместо этого его миловидные персонажи получаются жесткими и даже непорядочными. Кроме того, он рассчитывал сделать из этого рассказа сценарий на продажу, называя его «футбольным сюжетом для [западного] побережья».

Оберу рассказ понравился: «Вы снова набрали форму». Фицджеральд был согласен: «Чувствую, что набираю по мере выздоровления». Однако «Сатердей ивнинг пост» отклонил рассказ, теперь под названием «Спортивный перерыв», как слишком длинный. Обер сообщал: «Они говорят, что в нем нет тепла Ваших лучших произведений, нет «свечения», которого ожидает Ваш читатель. Это меня печалит. Может быть, это не самый лучший Ваш рассказ — ни один автор не может писать каждый раз «самый лучший»; но он настолько лучше девяти десятых рассказов, которые они покупают, что их претензия абсурдна». Тем не менее Обер предлагает: «Может быть, вам удастся что-то сделать с Кики и Консидайном, чтобы они стали более симпатичными».

Фицджеральд оставил этих двух героев такими, как есть. Но называть колледжи настоящими именами остерегся — Ван Камп стал учиться в вымышленном, а Йель он подумывал заменить на Принстон, свою alma mater. Он работал над рассказом в июне 1937 года, но отложил его, приехав в Лос-Анджелес с новым контрактом от МГМ, и немедленно сел за написание сценариев. В октябре 1937 года он еще думал над рассказом, теперь называвшимся «Игра в офсайде», и над «Визитом дантиста». Он написал Оберу: «Что касается рассказов, собираюсь что-то с ними делать, но отложил, пока не управлюсь с «Тремя товарищами», — как я Вам говорил, это дело трех недель. Тогда я либо отдохну неделю, либо как-то выкрою утреннее время. Поэтому скажите «Коллиерсу», чтобы они из-за этого не волновались. Чем дальше я откладываю, тем больше шансов найти свежую точку зрения… Оба так близки к тому, что надо, что само написание не доставит трудностей». В картотеке Обера отмечено, что он так и не послал новых вариантов и что автору возвращены все машинописные экземпляры вариантов рассказа.

Солнце светило на Кики, прохладное ноябрьское солнце, голубое за табачным дымом над трибунами. Оно представляло в наилучшем свете это красивое создание, лучащееся счастьем; но Кики уверяла себя, что такое положение вещей не может длиться долго.

«…потому что сейчас я одна из тех ужасных людей, у которых есть все».

Конечно, она преувеличивала — и на других головах золотились кровельки в подарок северным зимам, и другие глаза туманились такой же голубой дымкой [и губы озорные были не у нее одной на йельском стадионе. И, несомненно, были здесь и другие сердца, переставшие быть похожими на гостиницы. Но здесь — в начале — портрет Кики как самой счастливой девушки на свете.].

Мгновение длилось, искрилось, потом скользнуло в вечность — мужчина рядом с ней, бесконечно желанный, бесконечно восхитительный Консидайн, произнес нечто нарушившее ее равновесие на вершине.

— Я хочу очень серьезно поговорить с тобой после матча, — вот что он сказал.

Но, говоря это, он не пожал ей руку и не посмотрел на нее — он глядел на поле, где шла игра, но глядел не на игру, а просто в другую сторону.

— О чем? Скажи мне сейчас.

— Не сейчас.

Игроки на линии розыгрыша нагнулись перед вбросом. Он заглянул в программку.

— Опять шестнадцатый номер, этот маленький гард Ван Камп^{160}. Весит сто пятьдесят девять фунтов, и один каждый раз останавливает линейных.

— Он в нашей команде? — рассеянно спросила она.

— Нет, он играет за Йель, и это неправильно, — с возмущением сказал Консидайн. — Они купили его, ей-богу. Купили душу и тело.

— Жаль, — вежливо отозвалась она. — Почему Гарвард не предложил ему денег хотя бы за тело?

— У нас так не делается, но эти люди не имеют совести. Вот, понеслись — смотри. Видишь, как перепрыгнул свалку, быстрый, его невозможно подмять.

Кики не очень следила за игрой — она почувствовала, что в солнечном дне созревает неприятность. Но если что-то не так, она сделает все возможное, чтобы поправить. У Алекса Консидайна «было все», он был «Надеждой года» в Гарварде в прошлом году — а кроме того, она его обожала.

В перерыве между половинами стучали большие барабаны, солнце ушло, люди проходили мимо них, перекрикиваясь с другими рядами.

— Никогда не видел, чтобы линейный так доминировал в игре, как Ван Камп, — сказал Консидайн. — Будь на нем темно-красная форма, он был бы прекрасен.

В третьей четверти герой блокировал удар с рук и сам завладел мячом; через несколько розыгрышей его команда занесла мяч, и остаток игры прошел в захватывающих дух длинных пасах через стратосферу безумных криков. Кончилось. Кики и Алекс покинули стадион с притихшей огорченной половиной зрителей, наскоро повидались с друзьями и через полчаса поспешили к поезду. Им бы остаться наедине, но нашлось только одно свободное место, и Консидайн сел на подлокотник, ногами в проход.

— Что ты хотел мне сказать? — спросила она.

— Давай подождем до Нью-Йорка.

— Нет, все-таки, — настаивала она. — Скажи мне — это о нас?

— Ну… Да.

— Что о нас — разве не все хорошо? Разве мы не на пике? Я просто не в состоянии ждать еще два часа. — И весело добавила: — Я знаю, о чем ты — ты меня бросаешь и не хочешь сделать это прилюдно.

— Ну, Кики…

— Тогда позволь тебя спросить. Первый вопрос: ты меня любишь? Нет, об этом не спрошу — немного боюсь. Лучше сама тебе скажу — я тебя люблю, даже если скажешь мне что-то ужасное, все равно.

Она увидела, что он беззвучно вздохнул.

— Значит, ужасное, — сказала она. — Значит, наверное, то, что я думала… — Голос у нее пресекся, в паузе уже не было веселья. Ей хотелось заплакать, и она спешно переменила тему. — Видишь того, за проходом? — прошептала она. — Люди позади говорят, что это Ван Камп из йельской команды.

Он повернулся в ту сторону.

— Не думаю. Он не поехал бы так сразу в Нью-Йорк. Но похож.

— Наверное, он — с этими жуткими царапинами. Если бы не они, был бы красавец.

— Это потому, что бежит с поднятой головой.

— Все равно красивый — таких красивых мужчин я мало видела. Ты мог бы нас познакомить.

— Я его не знаю. Да и вообще он слов не понимает — только сигналы.

Он впервые пошутил за весь день, и у нее мелькнула надежда, но лицо его опять приобрело тяжелую серьезность, словно он пошутил на похоронах.

— А может быть, он большой математик и думает числами, — продолжала она лепетать. — Может, обучается у Эйнштейна… Хотя Эйнштейн в Принстоне.

— Наверняка у него отдельный репетитор, чтобы протащить его до выпуска.

— У меня самой был в молодости. Ты не убедишь меня, что он глупый.

Он посмотрел на нее насмешливо.

— Тебе нравятся самые разные, а?

Она прекратила разговор, взяла у него программку и просмотрела данные игроков.

Левый гард Юберт Г. Ван Камп, Ньютонская ср. шк. 5′ 11″[13], 159[14], 21 год.

Он был сверстником Консидайна, но только еще на втором курсе колледжа. В двадцать один год люди писали шедевры, командовали армиями.

…в восемнадцать девушки кончали самоубийством из-за безответной любви — или преодолевали ее, или делали вид, что любви вовсе и не было.

На следующей станции многие вышли, и Консидайн наконец смог сесть рядом с ней.

— Теперь ты можешь говорить? — спросила она.

— Да, и буду откровенен. Кики, ты нравишься мне больше всех девушек, что я знаю. Прошлым летом, когда мы…

— Прошлым летом ты видел, как он играет?

— Кто играет?

— Этот парень, Ван Камп. Если ты видел прошлым летом, как он играет, почему вы не предложили ему больше денег, чем те?

Он посмотрел на нее без улыбки.

— Серьезно, нам надо внести ясность…

— Ах, замолчи.

— Что такое, Кики?

— Вот себе и вноси эту ясность. Я уже два часа знаю, что ты собираешься мне сказать…

— Я…

— …и хочу быть брошенной со всеми формальностями. Вот твое кольцо — приобщи его к своей археологической коллекции… положи в карман. Человек с той стороны на нас смотрит — очень красноречивая сцена.

— Кики, я…

— Замолчи, замолчи, замолчи.

— Ладно, — угрюмо сказал он.

— Просто напиши мне письмо, и я дам его мужу. Я, может, выйду за Ван Кампа. Я даже рада, что ты заговорил — или не заговорил… заговорил, не заговорил. Сегодня вечером я выхожу с другим кавалером и хочу чувствовать себя свободной. А вот и станция…

Как только они встали, она сразу ушла от него и быстро зашагала по проходу, в лихорадке натыкаясь на людей, стремясь во что бы то ни стало оторваться от него, схватила за локоть торопящегося пассажира, которому как будто уступали дорогу другие, и вместе с ним ее вынесло на платформу.

— Извините, — задыхаясь, сказала она. — Прошу…

Это был Ван Камп. Она рысила рядом с ним смущенно, улыбаясь в ответ на его улыбку.

— Вы роскошно играли, — проговорила она сквозь одышку, — а за мной гонятся, страшный человек. Вы проводите меня до такси… На самом деле я не пьяная, но он разбил мне сердце, и симптомы почти такие же.

Они торопливо вошли в мраморную усыпальницу Центрального вокзала^{161}.

— Разве его нельзя вернуть? — Вопрос был задан наполовину серьезно, но она его игнорировала.

— Бедное ваше лицо! Вы правда были великолепны. Я была с мужчиной из Гарварда, он просто подавлен. Нет, я не буду пытаться его вернуть. Сначала думала, что буду, но в последнюю минуту решила, что нет.

Они вышли к стоянке такси. Он ехал на север города — можно ее подвезти?

— Да, пожалуйста!

В такси они смотрели друг на друга при свете первых фонарей, мелькавших за окном. Ван Камп был голубоглаз, сделан из кованого железа и окрашен бледным золотом. Он стеснялся и в этом смысле был неловок, но, совершенно точно, в жизни не сделал ни одного неуклюжего движения.

И, видя это, Кики, внезапно провалившаяся в вакуум, немедленно сделалась девушкой в его вкусе. Она была с ним наедине и не имела никаких планов, кроме тех, что родятся у них вместе. У него было назначено свидание, но через несколько минут оказалось, что с ним можно не спешить… и раньше, чем они заказали ужин, она уже называла его Рипом.

— Я чуть не поступил в Гарвард, — сказал он ей. — Одно время я думал стать профессиональным футболистом, но решил получить образование.

— Сколько они вам платят?

— Платят? Мне ничего не платят.

— Я думала, идея была такая.

— Хорошо бы, если б так. Некоторые знакомые ребята в колледже на Западе получают сотню в месяц. А мне только дали заем. Ну, питаюсь, конечно, с командой, но приходится и работать — у меня несколько работ по кампусу.

— Это неправильно, — сказала она, — вам должны платить. На вас специально приходит публика. Вы представляете ценность, которую можно продавать, как, например… например…

— Как, например, мозги. Договаривайте. Иногда сам удивляюсь, зачем поступил в колледж.

— Все равно, они вам должны платить за то, что вы там остаетесь.

— Может быть, посоветуете им это?

Каждые несколько минут толчком возвращалась мысль об Алексе Консидайне: сожалеет ли он сейчас, почему он ее не любит — сделала она что-то не так, или сама какая-то не такая, или там есть другая девушка. Но каждый раз она очень пристально смотрела на Юберта Г. («Рипа») Ван Кампа, вес 159, рост 5′ 11″», и думала, что нет никого на свете красивее.

Они пошли танцевать, и, когда оркестр играл «Ушла» и «Потерял»^{162}, ей было страшно и пусто внутри, потому что последний месяц она танцевала под эту музыку с Консидайном, но когда заиграли «Goody-Goody»^{163}, все стало хорошо, потому что танцевать с Ван Кампом было непривычно и приятно совсем по-другому. Потом в такси она целовала его, крепко, почти забывшись, и столько, сколько он хотел. Всю положенную роль она сыграла, и через несколько часов он превратился в странный расплывчатый образ кого-то близкого: не чужого, но и не совсем друга.

На следующий день в четыре часа он пришел к Кики и был смущен великолепием дома.

— Как думаешь, что я весь день делала? — спросила она. — Читала газеты — спортивный раздел. Это ты видел?

Давид был на линии. А против был не один Голиаф, а семь. Вот что рассказывают сегодня в Нью-Хейвене после матча Йель−Гарвард, одного из самых напряженных за всю шестидесятилетнюю историю. Гард, весящий 159 фунтов, затмил всех звезд…

— Это не обо мне, — весело сказал он. — Я весил сто пятьдесят семь. И не будем больше об этом. Я пришел увидеть тебя… все утро пришлось объяснять, где я был прошлой ночью.

…У него, должно быть, много девушек, подумала она. А вслух сказала:

— Я вот думаю о том, про что мы говорили вчера за ужином. Это нелепость, что тебе не платят за твое мастерство.

— Есть я там или нет, стадион все равно был бы полон — как-то же обходились без меня шестьдесят лет.

— Полон, да, на важных играх — но не на каждой игре. Уверена, что ты зарабатываешь для них тысячи лишних долларов.

— Нет, нет, я всего лишь один человек из одиннадцати.

— В газетах пишут, что ты один стоишь целой команды.

И вдруг в глазах Кики телесная оболочка Рипа стала тускнеть, буквально растворяться в глубокой перспективе. И она осталась одна, наедине с Консидайном, вошедшим в комнату.

На мгновение она оцепенела и оказалась настолько во власти самых глубинных инстинктов, что, если бы он подошел, она встала бы и упала к нему в объятия, как оглушенный боксер. Но последствия вчерашнего дня сыграли свою роль: он был в отчаянии, взвинчен и еще менее, чем Кики, способен совладать с ситуацией. Не заметив облегчения, засветившегося в ее глазах, он стал говорить слова, и каждое его слово кирпичом ложилось в стену между ними.

— …мне надо было увидеться с тобой на минуту… это была такая глупость… до того, как уеду в Грецию… объяснить, почему я повел себя так дико…

И пока он стоял перед ней, запинаясь, ничего не видя, глаза у Кики гасли и снова наполнялись обидой, памятью об унижении. Когда он посмотрел на нее, она была холодна и жестка — так же как ее голос.

— Это мистер Ван Камп… Прости, я сейчас не могу с тобой говорить… Нам обсуждать нечего, Алекс. Прошу меня извинить.

Он изумленно посмотрел на Ван Кампа, присутствие которого только что заметил. Затем, осознав с опозданием, что дело сейчас не в словах, а в избавлении от того, что было сказано ранее, он пошел к ней — и она так же быстро отступила, словно ей было отвратительно его приближение. Даже Рип слегка ощетинился. Алекс остановился, опустил протянутые руки.

— Я тебе напишу, — прошептал он. — Это все такая дикая ошибка.

— Была, возможно, — сказала она. — Пожалуйста, уйди.

Он ушел, и минуту, в оглушительных раскатах его громового отсутствия она глядела на дверь, думая, что он вернулся, что он не мог разлюбить ее, что она могла бы все забыть в его объятьях. Дрожь сотрясла все ее тело — потом она повернулась к Рипу и ответила на его вопрос:

— Да, это был он.

— Кажется, он страшно огорчен.

— Не будем о нем. Я его больше не знаю. Подойди, Рип.

— Здесь?

— Не обнимай. Просто сядь, чтобы я могла смотреть на тебя.

Так задыхающийся идет к окну, чтобы глотнуть воздуха. С мрачным удовольствием представляя себе, как это не понравилось бы Алексу, она сказала:

— Рип, в Голливуде десятки людей твоего возраста и вдвое худшей внешности зарабатывают уйму денег.

— Думаешь, мне надо податься в кино?

— Нет, тебе надо остаться в колледже. Но ты должен получать большие деньги. За то, что ты делаешь лучше всех, — и копить их на тот день, когда другие будут делать это лучше тебя.

— Ты думаешь, я кончу ночным сторожем или чем-нибудь вроде? — Он нахмурился. — Я не такой глупый, я думал об этом. Немного печальная перспектива, да?

— Немного печальная, Рип.

— Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным. Но должно же найтись в мире место для таких, как я?

— Оно есть, не сомневаюсь. Но ты должен начать его строить. Я тебе помогу. Нет, не бойся, я в тебя не влюблюсь.

— Да? Не влюбишься?

— Точно, нет — меня один раз бросили, и я еще ни капли не оправилась… если вообще смогу оправиться. — Она вежливо отстранилась. — Пожалуйста, не надо. Ты пойми, вчера ночью это даже была не я… ты меня даже не знаешь, Рип, и, может, никогда не узнаешь.

В ту зиму у Кики было много кавалеров, но сердце у нее было пусто, и она расплачивалась с ними обесцененной валютой. Словно во сне она совершала февральскую инспекцию колледжей, но в Нью-Хейвене все же открыла глаза, чтобы поискать в бурлящей толпе Рипа Ван Кампа, и, не найдя, послала в его комнату записку. На другой день они прогуливались под легким слепящим снегом, и при виде его скульптурного лица на фоне зимнего неба в ней неожиданно проснулась радость.

— Где ты был вчера вечером? — спросила она.

— У меня нет фрака и белого галстука.

— Какая глупость! — в сердцах воскликнула она. — Но у меня есть планы для тебя, вульгарные материальные планы. Кажется, я нашла тебе ангела. Подожди, пока не выслушаешь.

У него в комнате перед камином с дровами она рассказала.

— Его фамилия Гиттингс, набор тысяча девятьсот третьего года, друг семьи. В прошлом месяце он у нас гостил, и как-то раз я застала его за писанием чего-то очень таинственного — когда я вошла, он тут же спрятал листок. Мне обязательно надо было выяснить, и я выяснила. Это был список фамилий^{164}: Келли, Кетчем, Килпатрик и так далее, и в конце концов он признался, что это футбольная команда тогдашних йельских игроков с фамилиями на «К». Он сказал мне, что, когда нечем занять время, он берет букву алфавита и составляет команду. Я сразу поняла — он тот, кто нам нужен.

— Но если даже он выберет «В», — сказал Рип, — не понимаю, как…

— Напряги ум: футбол — его страсть, тебе понятно? Он слегка помешан на футболе.

— Видимо.

— А за удовольствие надо платить — в смысле платить тебе.

— Я очень признателен тебе за заботу.

— Нет, ты думаешь, я наивная, но ты еще не все знаешь. Я пустила пробный шар. Я заронила семя в его сознание. Сказала, что тебе предлагают много денег на Западе, если перейдешь в их колледж.

Он вскочил.

— Успокойся, Рип. Хотя, должна сказать, мистер Гиттингс тоже спокоен не был. Он бушевал, кричал, что это — преступление. В конце концов, спросил, кем было предложено, — но я решила не уточнять. Ты сердишься?

— Да нет. Но ты не могла бы сказать, почему ты это делаешь?

— Не знаю, Рип. Может быть, это что-то вроде мести.

Они гуляли по старому кампусу в ранних сумерках и остановились под фонарем, в желтом квадрате света на синем снегу.

— Ты должен разумно позаботиться о своих интересах. — Она сказала как бы себе: — Помогу тебе хотя бы найти девушку, какая тебе нужна. Когда решишь, что тебе нужна девушка.

— Я не знал еще такой девушки, как ты. Когда мы расстались прошлой осенью, я не переставал о тебе думать, хотя ты сказала, что это ничего не значит.

— Я так сказала?

Она была такая милая, и он сказал ей о ее щеках.

— Какие красивые. Очень белые.

— И у тебя тоже.

Они вместе шагнули из-под фонаря, и в морозной темноте их лица соприкоснулись.

— Рип, меня в «Тафте»^{165} ждет один человек, — сказала она. — В субботу днем приходи к нам в Нью-Йорке. Там будет мистер Гиттингс.

Несмотря на его алфавитные футбольные команды, мистер Седрик Гиттингс размягчением мозгов не страдал. Он был из тех американцев, чьи матери обожали «Маленького лорда Фаунтлероя»^{166}, и спортивные идеи, обуявшие его в пятьдесят лет, были всего лишь естественной реакцией. Каждую осень одиннадцать молодых людей, выбегавших на поле свежим субботним днем, являли ему красоту, которой он так и не нашел в жизни.

Он был рад познакомиться с Рипом — польщен и горд.

— Чудесная была игра — сказал он. — Кажется, я сорвал перья у дамы со шляпы и бросил в воздух. А когда вы прошли за линию, кажется, сам взлетел за ними. Я чувствовал себя легким, как птица. Когда мы проигрываем, я делаюсь болен физически. Скажите, молодой человек, что за слухи о вашем уходе из колледжа?

Вступила Кики.

— Рип не хочет уходить, для него это почти трагедия — но у него нет денег. Да и у Йеля через год не будет хорошей команды.

— Нет, конечно, будет! — с жаром возразил мистер Гиттингс.

Кики внушительно посмотрела на Рипа, и он послушно сказал:

— Линия будет слабовата.

— Будете вы — вы один целая линия. Я прямо вижу, как вы выходите на перехват.

— Но если команда не выиграет, — перебила его Кики, — профессионалы не позарятся на Рипа. Думаю, ему надо принять предложение западного колледжа.

— Какого колледжа? — гневно спросил мистер Гиттинг.

Рип посмотрел на Кики и нехотя произнес:

— Я не вправе разглашать.

— Эта скупка игроков возмутительна. Я предпочту, чтобы команда проигрывала, но не покупала и не платила.

— Рипу надо думать о будущем, — мягко возразила Кики. — Мы слышали, как игроки становятся ночными сторожами, вышибалами и даже попадают в тюрьму.

— Никогда не слышал, чтобы хороший игрок угодил в тюрьму. Да ведь вас потом помнят всю жизнь. Если бы я был судьей и передо мной поставили звезду футбола, я бы сказал: «Нет, это какая-то ошибка» — всякий человек с такой изумительной мышечной координацией заведомо невиновен.

— Если у меня до такого дойдет, надеюсь, судья с вами согласится, — сказал Рип.

— Конечно, согласится. Судьи такие же люди, как все остальные.

Кики почувствовала, что беседа принимает несколько мрачный характер.

— Рип просто хочет туда, где бывшие выпускники более щедры и он сможет заработать на хлеб.

— Что вам предложили на Западе? — спросил мистер Гиттингс.

— Ужасно много, — живо вступила Кики.

— Молодой человек, вы будете дураком, если согласитесь.

— Мне страшно не хочется уходить из колледжа, — сказал Рип. — Но все что угодно, лишь бы не тюрьма.

Гиттингс застонал.

— Ну вот, опять мы о тюрьме. Тюрьме я вас не отдам. Я создам специальный фонд на случай, если вы собьетесь с пути.

— А, вот это разумно, — обрадовалась Кики. — Фонд — это то, на что он может положиться.

— Когда он кончит колледж, я подыщу ему место в какой-нибудь хорошей фирме.

— Идея насчет фонда кажется мне лучше.

— А мне кажется, вы слишком меркантильно к этому подходите, юная леди. — Мистер Гиттингс вздохнул. — Когда он должен переходить?

— Думаю, прямо сейчас. Чтобы приняли будущей осенью, ему надо подавать сейчас. Они там очень скрупулезны.

— Скрупулезны! — с отвращением повторил мистер Гиттингс. — Скрупулезны! Вот что мне скажите. Сколько они предлагают?

Против него сейчас было то, что он никогда не подкупал спортсмена. Он не представлял себе, сколько им платят, — все это дело ему представлялось настолько противным и беззаконным, что вопрос о сумме сам по себе мало значил. Кики закрыла сделку на пяти тысячах долларов.

Теперь Кики уехала на шесть месяцев, и о том, что с ней происходило, рассказывать здесь не место. Есть идеалисты, которые дурно истолкуют то, что она тосковала при луне в Гонолулу и на озерах Италии и чуть не вышла замуж за человека, который даже не попадает в этот рассказ. То ли голос у него был какой-то ломкий, то ли одевался он с юмором… а потом что-то сделал, то ли не смог чего-то сделать, и после этого уже не имел никакого отношения ни к рассвету, ни к ветру, ни к вечерним звездам. В конце октября она эту историю прекратила и быстро вернулась в Америку.

Прибыв туда, она огляделась — хотя сама не знала, что ожидает найти — определенно не Консидайна, который уехал с археологической экспедицией на Крит^{167}. Но было ощущение потери, и она обрадовалась, получив телеграмму от Рипа Ван Кампа — он хотел срочно ее увидеть и предложил приехать на игру с Дартмутом^{168}. Она поехала с чувством, что найдет нечто оставленное там… раннюю юность и иллюзии, потерянные год назад на Йельском стадионе.

Если университетский игрок и стоил когда-нибудь пять тысяч, то Рип в тот сезон их стоил. Команда была неважная — легкие беки, неопытные линейные, Рип ярко выделялся на их фоне. У него был собственный стиль, и ни один тренер не пытался его изменить — это было что-то вроде удержания в рамках правил, и многие судьи безуспешно пытались его подловить. Атака была короткая, колени и бедра он держал высоко, а локти на отлете, так что в критический момент казалось, что он обертывается вокруг игрока защиты, но на самом деле площадь контакта была так мала, что он успевал освободиться еще во время паса. А когда игрок, весящий меньше противника на тридцать-шестьдесят фунтов, проделывает такой номер из субботы в субботу, даже мистеру Гиттингсу трудно ожидать большего.

Сгорая от нетерпения, Кики встретила его после матча.

— Когда я смотрю на твою игру, чувствую себя восторженной школьницей, — сказала она.

— Хорошо бы так было.

— Да. По крайней мере, дирижировала бы болельщиками. А так от меня никакой помощи. Вот если бы у тебя были проблемы…

— Они есть, — сказал он нахмурясь. — У меня страшная неприятность. Поэтому я и дал тебе телеграмму.

— Рип, что такое? Что случилось?

Они сидели в чайной на Сачем-стрит^{169} среди мужчин и девушек, на удивление тихих после матча. Оглядевшись, Рип достал газетную вырезку и дал ей.

Напуганный возбуждением в студенческом городке и нахлынувшими туда Фило Вэнсами^{170} и Эркюлями Пуаро^{171}, вор, орудовавший в общежитиях Йельского университета, вернул свою добычу стоимостью около трехсот долларов. Она была прислана вчера декану Маршу по почте и состояла из часов, заколок, бумажников и разнообразных ювелирных украшений. Судя по тому, как хорошо осведомлен вор о расписании лекций и пр., он скорее всего старшекурсник.

— И что? — спросила Кики.

— Я тебе говорил про моего брата Гарри, он второкурсник. Ему не повезло — на первом курсе сломал колено в футболе, играть больше не может. И стал вором. Я этого не понимаю. Парень из его группы его застукал и пришел ко мне. Я все до цента истратил, чтобы выкупить добро. Теперь мне нужны еще деньги.

— Из пяти тысяч? Ох, Рип, я думала их придержать, пока ты не закончишь университет.

— Ничего не могу поделать. Гарри мой брат. Он не сядет в тюрьму.

— Но ты же вернул вещи.

— Я тебе не все рассказал. Парень, который об этом знает, — мерзавец, и от него надо откупиться.

Они как будто спустились в другой мир. Для Кики Рип существовал отдельно от всякого прошлого — шедевр неизвестного скульптора. Сейчас на его плечи легла тень брата.

— А если он просто уйдет из колледжа, это не решит дела? Ему вообще-то здесь не место, раз он… — Она не смогла выговорить слово.

— Тот не успокоится. Конечно, я могу свернуть ему шею.

— Тебе нельзя в это ввязываться, Рип. — Она тяжело вздохнула. — Сколько он хочет?

— Он сказал — тысячу долларов.

— Ох, Рип! Я почти хочу, чтобы ты свернул ему шею.

— Сверну, если думаешь, что так лучше.

— Нет… нам придется ему заплатить. Но ты должен отослать брата, пока он еще чего-нибудь не натворил.

— Если он уйдет из колледжа, это будет выглядеть странно. — Рип нахмурился. — Я не могу его прогнать. Я тебе не говорил — мы выросли в сиротском доме, и я всегда его опекал.

Теперь она знала о нем все — и он нравился ей как никогда прежде.

— Но рано или поздно он устроит тебе еще что-то похуже — когда для тебя все только началось, а я уже придумала планы, как добыть еще денег… Рип, ты должен его отослать.

— В общем, ты видишь, какие у меня затруднения.

— Мы с ними разберемся, — сказала она, повеселев.

После ужина они гуляли в темноте по тенистой Хиллсайд-авеню; вдруг она повернулась к нему:

— Рип, ты мне так нравишься.

— Нравлюсь? Что это значит? Людям на стадионе я тоже нравлюсь.

Неожиданно для себя она солгала:

— Я думала о тебе все лето… без конца.

Он обнял ее одной рукой и притянул к себе. Луна была розовато-золотой в дымке, и в темноте бабьего лета звонили колокола. Так она стояла год назад с девичьей своей любовью, Алексом Консидайном, с другим мужчиной прошлым летом на палубе под звездами. Она была счастлива и растеряна — когда ты не влюблена, один симпатичный мужчина не отличается от другого. Но она чувствовала близость к Рипу — когда он рассказал ей о брате, она подумала, сколького он был лишен в жизни, и на миг ей показалось, что она может ему это возместить: полюбить его будет нетрудно. Ей досаждала ее бесполезная красота.

— Ты не сможешь меня полюбить, — внезапно сказал он. — Это должен быть кто-то с головой на плечах.

Но когда они попрощались на вокзале и она заняла свое место в салон-вагоне, у нее родились разные новые мысли о нем. Поезд тронулся, кресло впереди повернулось, и она оказалась лицом к лицу с Алексом Консидайном.

Первой ее реакцией было — это не тот человек, которого она видела десять месяцев назад, а тот неизвестный, с кем она познакомилась когда-то, неизвестный с внимательными добрыми глазами, живым, понятливым, приветливым лицом, сразу ее расположившим. Она вспомнила и улыбнулась ему очаровательной улыбкой — и тем большим холодом повеяло от нее, когда улыбка сошла.

— Чудесно выглядишь, Кики, — тихо сказал он.

— Ты полагал, что я совсем увяну?

— Я без конца о тебе думал все лето.

То же самое она сказала Рину — и подумала, что это такое же преувеличение.

— Я собирался тебе завтра позвонить, — сказал он. — А потом увидел тебя после матча.

— Там впереди есть свободное место, — сказала она. — Ты не против туда пересесть?

— Против. В декабре на Крит возвращается экспедиция; думаю, было бы прекрасно, если бы ты поехала с нами — чтобы предотвратить толки, мы могли бы пожениться.

— Пожалуй, я сама пересяду, — сказала она. — Мое кресло над колесами.

— Ты же не хочешь, чтоб я извинялся, — сказал он. — Это было бы отвратительно.

— Все-таки почему ты меня бросил? — спросила она. — Сейчас ты мне никто, но хочется знать.

— Мне нужно было какое-то время побыть одному в мире. Когда-нибудь я объясню, а сейчас только одно в голове: я потерял без тебя десять месяцев жизни.

Сердце у нее совершило странный мемориальный тур по груди.

— Тебе понравилась игра? — спросила она. — Для гарвардца ты проявляешь необычный интерес к Йелю.

— Я тут немножко в роли агента. Тоже играл в футбол на первых двух курсах.

— Тогда мы не были знакомы.

— Ты ничего не потеряла. Я никаким Ван Кампом не был.

Она засмеялась.

— По-моему, я от тебя первого услышала эту фамилию. Ты сказал мне, что Йель его купил.

— Купил — но не уверен, что это принесет им много пользы.

Она сразу насторожилась:

— Что ты хочешь сказать?

— Я зря сказал. Пока мы точно ничего не знаем.

У Кики в голове замелькали варианты. Мистер Гиттингс спьяну проболтался о своей сделке? Это как-то связано с братом Рипа?

— Может кончиться ничем, — сказал он, — и мне не следовало об этом говорить: видимо, я должен считать его соперником.

— Ничего, Алекс. Я научилась не ждать от тебя многого.

Она встала и перешла на другое место, но он пришел следом и, наклонившись к ней, сказал:

— Не могу винить тебя, Кики, но очень хочу, чтобы ты была счастлива.

— Мне уйти в сидячий вагон^{172}?

— Я сам уйду.

Она ненавидела его, на миг ей захотелось, чтобы Рип был здесь и хладнокровно, изящно «свернул ему шею». Но все-таки здесь не футбольное поле, и Рипа это не украсило бы. Бедный Рип, он ничего не сделал, только поднялся в мире благодаря своему великолепному телу.

Она безуспешно пыталась позвонить ему с вокзала, но на другое утро все же дозвонилась ему в столовую. Иносказательно передала ему разговор с Консидайном. Была долгая пауза на том конце, потом с ноткой отчаяния в голосе он сказал:

— Я всегда могу уйти из колледжа.

— Рип, не говори так. Но прошу, будь осторожен. Ты кому-нибудь говорил о Гиттингсе?

— Нет.

— Тогда ни в чем не признавайся. И… Рип, помни, что бы ни случилось, я с тобой.

— Спасибо, Кики.

— Нет, правда — что бы ни случилось. И я не против, если об этом будут знать все.

Возбужденная и встревоженная, она повесила трубку. Она чувствовала себя защитницей — и чувство как будто становилось подлинным. Она радовалась и гордилась им, когда он блестяще сыграл в матче с Принстоном. Там, тремя днями позже, она открыла футбольную страницу и ошеломленно прочла заголовок.

Нью-Хейвен, Коннектикут. Председатель Йельской спортивной ассоциации сегодня опроверг слухи о том, что некий звездный футболист не будет играть в субботу в матче с Гарвардом.

«В субботу команда выйдет в том же составе, что на игре с Принстоном, — сказал он. — Мы не получали официальных протестов касательно правомочности участия кого-либо из игроков».

Слух пошел из Кембриджа, источник его проследили до Гарвардского клуба^{173} в Нью-Йорке. Состав команды нынешнего года в Нью-Хейвене был весьма ограниченным — всего двенадцать «железных участников» были выставлены против Принстона, и потеря даже одного из ключевых игроков могла бы существенно сказаться…

Сердце у Кики замерло. Она снова перебрала в уме все возможные варианты утечки. Мистер Гиттингс отрицал какую бы то ни было неосторожность, но чек, выписанный на нью-йоркский банк, мог пройти через руки какого-нибудь гарвардца, и тот увидел на чеке знакомую фамилию. Впрочем, доказательства найти будет трудно. Кроме того, Кики не сомневалась, что Рип вел себя осмотрительно — прошлым летом отказался от предложения поиграть в бейсбол в отеле.

Запаниковав, она нашла телефонный номер Алекса Консидайна и внутренне вздрогнула при виде знакомых цифр. Он был в Кембридже, но сегодня его ждали обратно; она звонила ему снова и снова, не оставляя своего имени, — и упустила его в шесть часов, но узнала, что он будет обедать в Гарвардском клубе. Надела вечернее платье, приехала на Сорок четвертую улицу и попросила подозрительного швейцара передать ему записку. Он вышел — удивленный, без шляпы, — и сев с ним в соседнем ресторане, она сразу заговорила о деле.

— Утром видела газету. Это о Ван Кампе, да?

— Не могу тебе сказать, Кики.

— В поезде ты мне сказал. Я хочу знать, что ты против него имеешь.

Алекс замялся:

— Могу сказать вот что: будь у нас неопровержимые доказательства против него, мы бы уже предприняли действия.

— Значит, доказательств у вас нет?

— В данную минуту лично мне ни о каких доказательствах не известно.

Из его слов она поняла, как обстоит дело.

— Ты ожидаешь доказательств прямо сейчас.

— Кики, ты любишь этого человека?

— Да.

— Как-то мне не верится.

— Да? Если ты что-то сделаешь, чтобы его выгнали, я выйду за него завтра же вечером — если он захочет.

Алекс кивнул.

— В это я могу поверить — ты упрямая девушка, Кики, и одна из лучших. Но не думаю, что ты любишь Ван Кампа.

Она вдруг заплакала злыми слезами, потому что понимала — это правда. Любовь еще только зарождалась. Всему свое время, любовь скоро придет, она все искупит. Но сейчас, пока еще не пришла, сама она не защищена. Она не могла не сравнивать Рипа, такого юного, сбитого с толку, многого не замечающего, с Алексом Консидайном, зрелым мужчиной, уверенным в себе, проницательным, действующим по собственной воле и с собственными ошибками.

— Ты увидишь, — всхлипывая, сказала она. — У тебя всегда все было, а он поднялся ниоткуда, и ты пытаешься его утопить. Это так жестоко, так гадко.

— Кики, не я это затеял. Информация… — Он оборвал фразу. — Можно подумать, ты что-то знаешь…

— Нет, нет, — быстро перебила она. — Но если там что-то и есть, я от него не отступлюсь.

Она встала и ушла, оставив его с нетронутыми коктейлями. В полной растерянности она зашла на телеграф и послала Рипу нежную ободряющую телеграмму.

Рип дал ей четыре билета, она отправилась в Кембридж с друзьями и приехала на стадион под противным мелким снегом. Вспоминала прошлый год, воздушную радость и солнце и грустила — хотя утренние газеты рассеяли ее худшие опасения. И Спортивная ассоциация не выступила с заявлением, и в заявке на матчи значился Рип. Она открыла программку.

Левый гард Ван Камп. 5′ 11″, 159,22, Ньютонская ср. шк.

Краткая история его жизни: мальчик из сиротского дома с умной нервной системой.

Он стоял в середине поля напротив игрока в темно-красной форме и белом шлеме; полудолларовая монета взлетела в воздух и упала в снег. Йель встал в линию перед розыгрышем, раздался удар по мячу, и Рип первым помчался вперед, обогнул одного блокирующего, проскользнул мимо второго и первым остановил игрока с мячом.

— Ему бы играть крайнего, — сказал мужчина позади нее. — Он может играть на любой позиции.

— Но кто еще может так играть гардом — смотришь на любого хавбека, и ты смотришь на мяч, смотришь на Ван Кампа, и ты смотришь игру.

Снег пошел гуще; когда игрок проехал по грязной каше расстояние в два своих роста, этого хватило на одну фразу в газете и по радио; игра приобрела беспорядочный характер, превратилась в бег с препятствиями или в зимний спорт. Захватывающие дух финты и поперечные пасы казались волшебными вспышками в молочной мгле.

Рип сидел на корточках, пока игроки другой команды, собравшись в кучку, договаривались о комбинации перед розыгрышем. Как только игра возобновилась, он вскочил, был встречен плечом, освободился и, не опустив головы, ринулся в схватку. Вот почему публика следила за ним, вот почему весь сезон лицо у него было в струпьях.

Половина закончилась со счетом 10:3 в пользу Йеля. Холодало, соседи Кики принимали меры, чтобы согреться, и голоса у них становились все громче — девушка рядом с Кики сказала своему спутнику:

— Я с ним не знакома, но вон там, на два ряда ниже, в черной шляпе — это его брат Гарри.

Кики посмотрела туда. Гарри был из тех синеликих мужчин, которые тщетно бреются по два раза в день и добавляют свою напасть к нашим представлениям о страхолюдстве. И это ничем не компенсировалось: глаза были широко расставлены, словно их растолкал широкий приплюснутый нос, — Кики почувствовала себя немного предательницей, потому что сходства нельзя было не отметить.

С началом второй половины Гарвард ожил — через десять минут по стадиону прокатился торжествующий рев темно-красной стороны, а лица вокруг Кики хмурились от дурного предчувствия. Она смотрела на Рипа в бинокль; он, как всегда, был спокоен, бледен и невозмутим — когда игра перешла в четвертую четверть при равном счете, казалось порой, что он в усталой команде единственный живой человек. Так было, когда он сшиб йельца, перехватившего пас.

Десять минут до конца. Йель захватил мяч на своей двадцатиярдовой линии, вырвался из схватки с обоими тэклами справа на линии. Левый крайний побежал к боковой линии, но за две секунды до того, как центр отдал мяч назад, хавбек поравнялся с линией справа. Теперь гард мог принять пас — Рип поймал мокрый мяч и пронес почти сорок ярдов до первого дауна.

Болельщики Йеля воспряли духом, но почти тут же игра была остановлена, и публика недоуменно загомонила. К скамье Йеля подошли трое, выглядевшие как делегация; тренеры встали им навстречу, между ними начался разговор, и их окружили игроки замены в одеялах. Через минуту один из них сбросил одеяло и побежал разогреваться; потом он взял свой шлем и побежал доложиться судье. Затем он что-то сказал Ван Кампу — трибуны зашумели сильнее, и люди вокруг Кики стали спрашивать:

— В чем дело?

— Ван Кампа убирают?

— Они с ума сошли. Он не травмирован.

— Это надо же! При ничейном счете!

Кики увидела, что Рип снял шлем и выбежал с поля. Публика, ничего еще не понявшая, разразилась оглушительными приветствиями и в недоумении затихла, когда он, обменявшись словами с тренером, повернулся и побежал к душевым. Зрители опять загомонили — на этот раз их догадки были близки к истине.

— Его удалили? Грязно сыграл против кого-то?

— Они его убрали не потому, что хотели.

— Это, наверное, о Ван Кампе в газетах…

Весь стадион догадался в минуту — вывод сделали все почти одновременно, и с нижних скамей пришло подтверждение. Рипа Ван Кампа удалили с поля по протесту Гарвардской спортивной ассоциации.

Кики съежилась на скамье, закрыла лицо, словно могла стать жертвой гневной толпы. Это случилось: в самом конце у Рипа отобрали все и выгнали его, как опозоренного школьника. Через секунду она уже была на ногах, протиснулась мимо друзей, побежала по проходу в темный портал и дальше вдоль стадиона в том направлении, куда ушел он.

— Где раздевалка? — кричала она.

Какой-то пьяный бессмысленно посмотрел на нее, а наверху раздался ор — игра возобновилась.

По заснеженной гаревой дорожке она бежала от портала к порталу, и наконец охранник, показав ей направление, объяснил:

— Вы туда не попадете. Не пускают даже бывших игроков.

— Когда они выходят?

Он сказал, и она осталась ждать перед железной решеткой. Ждала долго, потом услышала, что игра кончилась, и, судя по разочарованным формальным приветствиям, — вничью. Пошли зрители — сперва струйкой, потом большими волнами, равнодушными и бесчувственными, словно накрывшими и ее, и Рипа…

Время шло. Остались только ручейки, потом тонкие струйки, потом отдельные люди — каплями. Примчался грузовик с надписью: «Гарвард Кримсон»^{174}, с него соскочил мальчик с кипой газет.

— Ничья! Гарвард подал протест на Ван Кампа! Гард играл на Западе!

Кики купила газету и развернула дрожащими пальцами. Под результатом матча крупным шрифтом наспех:

«Ван Камп удален с поля по заявлению Гарварда, что он играл за колледж Алмара в Оклахоме в 1934 году. Удостоверено его женой-студенткой…»

Это было все, но Кики и не стала бы читать дальше. С ожесточением она сказала вслух: «Вранье», — и тут же поняла бесповоротно, что это правда.

Много позже она задавалась вопросом, как Алекс Консидайн догадался, где ее искать, — он нашел ее, когда она сидела у бетонного столба с газетой на коленях и смотрела в пустоту.

— Я с машиной, — сказал он. — Можем до нее дойти, если позволишь тебе помочь.

— Я сама могу. Просто присела кое-что обдумать.

— Я искал тебя, Кики. Я до самого конца надеялся, что этого не произойдет. Поначалу жена отказывалась разговаривать, пока…

— Не говори мне, — быстро сказала Кики. — Что теперь сделают с Рипом?

— Думаю, ему придется уйти из колледжа. Он же не мог не знать правила.

— Ох, бедный Рип… Бедный Рип.

И вдруг она рассказала ему о деньгах от Гиттингса, обо всем.

— И жаль, что не взяли больше, — с жаром сказала она. — Он их заслуживал. Не хочу, чтобы он умер нищим, как Тед Кой^{175}, только со своим золотым мячом.

— Он был великолепным игроком, и этого у него уже не отнимут. А может, еще заиграет в профессионалах.

— Нет, все уже испорчено… а он был прекрасен.

В Бостон они въехали в сумерках.

— До Нью-Йорка долго ехать, — сказал он. — Давай поедем за город, к моим друзьям. Я понимаю, ты не захочешь снова со мной обручаться, но, может, мы просто поженимся? За погоду на Ниле ручаюсь.

Она молчала, и он сказал:

— Ты думаешь о Ван Кампе.

— Да. Хотела бы чем-нибудь ему помочь. Мне было бы спокойнее знать, что он сейчас не один.

— Ты его любишь?

— Нет. Я солгала тебе в тот вечер. Но все время думаю, как они на него набросились — а ведь он подарил им столько праздничных часов.

Он вдруг остановил машину.

— Отвезти тебя к нему? Я знаю, где остановилась команда.

Кики была в нерешительности.

— Я ничего не могу ему дать сейчас. Все было неправильно — не то выбрано направление. Я поеду с тобой, Алекс.

— Я рад.

Машина быстро ехала по городу, поворачивала в нужную сторону на перекрестках, останавливалась, когда требовал светофор, а потом — за город, все быстрее, наконец-то на правильном пути.

«Женщины в доме» — или, в более позднем, сильно сокращенном и пересмотренном варианте, «Температура» — это «медицинский» рассказ о человеке с больным сердцем; тем же недугом во время его написания страдал и сам Фицджеральд. Но кроме того, это история о знаменитостях, наркотиках, пьянстве и Голливуде с его мишурным блеском. Летом 1939 года, пытаясь продать ее в «Коллиер» напрямую, автор писал Кеннету Литтауэру: «Голливуд здесь в точности такой, каким я его вижу».

Фицджеральд закончил этот рассказ на пятьдесят восемь страниц в июне 1939 года. Он отправил его Гарольду Оберу, и тот посоветовал сократить текст на шесть тысяч слов, в первую очередь относящихся к употреблению алкоголя и наркотиков: «По-моему, сцену с чуланом и многое о медсестрах стоит убрать. Ту часть, где Монсен в нетрезвом виде, тоже». Фицджеральд ответил на это, что пять тысяч слов — максимум, на который можно «ободрать этот рассказ (моей ослабевшей рукой). <…> Я знаю, что у него неудобный объем, но так уж он написался». О том, как приятно ему было снова взяться за сочинение рассказов, свидетельствует другое место из их переписки: «После работы для кино с ее черепашьей скоростью карандаш становится не в меру болтливым».

И Обер, и «Сатердей ивнинг пост» по-прежнему считали рассказ слишком затянутым, и после некоторых споров об этом в их последних письмах Фицджеральд неохотно сократил его еще — сначала до сорока четырех, а потом и до тридцати четырех страниц. Его стремление оставить новеллу длинной (и, возможно, опубликовать ее в двух частях) и упрямство Обера способствовали печальному разрыву в их отношениях, происшедшему в то время.

Самостоятельно отправляя рассказ Литтауэру, Фицджеральд честно писал о нем с юмором и глубоким пониманием себя как писателя:

Фицджеральд считал «Женщин в доме» «чем-то вроде поворота» в своем писательстве — открытием «нового родника, новой жилы». Он совершил попытку, но не был еще удовлетворен ею — и уж тем более версией, укороченной в согласии с чьими-то чужими пожеланиями.

В любом из своих вариантов эта история выглядит чем-то средним между рассказом и сценарием — и, хотя это промежуточное состояние ей не нравится, она словно не в силах отказаться от одного в пользу другого. Роль двух героев второго плана выполняют кинозвезды — Карлос Дейвис, «уроженец маленького городка в Дакоте», от природы обладающий «скромным даром мимикрии» и «чрезвычайным личным обаянием», и Эльза Халлидей, собирательный образ богини экрана золотого века. Главный герой — блестящий ученый-исследователь, отчасти похожий как на знаменитого путешественника и писателя Ричарда Халлибертона, так и на самого Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. В связках между эпизодами Фицджеральд часто пользуется языком создателей фильмов: «И в этот момент, как говорят в кино, камера входит в дом, и мы входим вместе с ней». Сюжет представляет собой смесь привычных фицджеральдовских клише — включая квипрокво (в этом случае путают мнимого больного с настоящим) и новую любовь взамен утраченной, — с щедрой добавкой голливудской комедийной эксцентрики 1930-х. Кроме того, здесь есть горничная со своим афроамериканским любовником — персонажи, не слишком типичные для Фицджеральда.

Одна из коротких, урезанных версий рассказа была напечатана в июльском номере журнала «Стрэнд» за 2015 год под названием «Температура». На беловой рукописи этого варианта, вверху на первой странице, Фицджеральд написал карандашом, который обычно использовал для пометок такого рода: «Считать очередным фальстартом».

Это одна из тех историй, героя которой следовало бы назвать «X» или «мистер Г.Б.», поскольку в нем смешано столько разных людей, что по крайней мере один из них прочтет это и узнает в главном действующем лице себя. Что же до обычной увертки «всякое сходство с реальными людьми чисто случайно»^{176}, нет смысла даже пытаться к ней прибегнуть.

Вместо этого мы сразу выложим карты на стол и объявим, что имя нашего героя Эммет Монсен, ибо так (или почти так) его и зовут в действительности. Три месяца тому назад, заглянув в какое-нибудь иллюстрированное издание^{177} или журнал, публикующий последние новости, вы узнали бы, что на днях он вернулся в Лос-Анджелес с архипелага Омиги^{178} на пароходе «Фуматаки нагурса», привезя с собой ценную информацию о тропических течениях и редких разновидностях плесени. Он попадал в иллюстрированные издания благодаря своей широко известной фотогеничности — тридцати одного года от роду, стройный, темноволосый и обаятельный, он был из тех, кого фотографы спрашивают: «Мистер Монсен, не могли бы вы улыбнуться еще разок?»

…Но я воспользуюсь правом современных писателей начинать одну и ту же историю дважды и стартую заново — на сей раз в медицинской лаборатории в центре Лос-Анджелеса через сорок восемь часов после того, как Эммет Монсен покинул пристань.

Девушка, хорошенькая (но не ведущая актриса), говорила с молодым человеком, чьей обязанностью было распечатывать электрокардиограммы^{179} — автоматические записи функционирования того органа, который никогда не пользовался репутацией эталона точности.

— Эдди сегодня не звонил, — сказала она.

— Прости за эти слезы, — ответил он. — Опять мои синусы шалят. А вот и новые сердечные портреты, сделанные нашей скрытой камерой.

— Спасибо… но разве тебе не кажется, что, если девушка собирается выйти замуж через месяц или по крайней мере до Рождества, он должен звонить ей каждое утро?

— Слушай, если он потеряет свое место в «Уодфорд Данн санс», вы не сможете закатить свадьбу с мексиканским размахом.

Лаборантка аккуратно вывела название «Уодфорд Данн санс» над первой кардиограммой, отпустила короткое, но выразительное калифорнийское ругательство, стерла написанное и заменила его именем пациента.

— Ты бы лучше думала о работе, — заметил ее коллега-лаборант. — Эти кардиограммы нужно отвезти…

Его прервали телефонные звонки, но это вовсе не означало весточку от Эдди: звонили двое врачей, оба чрезвычайно сердитые. Гальванизированная этим вмешательством, юная леди развила бурную деятельность и спустя несколько минут очутилась в «форде» 1931 года выпуска, несущем ее в один из тех пригородов, благодаря которым Лос-Анджелес заслужил славу самого обширного мегаполиса на свете.

Ее первый пункт назначения внушал трепет, ибо это была загородная усадьба юного Карлоса Дейвиса^{180}, которого она до сих пор видела лишь на мерцающем черно-белом экране и однажды в цвете^{181}. Дело не в том, что у Карлоса Дейвиса были неполадки с сердцем — скорее он был источником неполадок в чужих сердцах. Кардиограмму она везла жильцу небольшого домика на территории усадьбы, изначально построенного для матери владельца, но надеялась мельком увидеть и самого Дейвиса, если ей подфартит и он окажется не на съемках.

Но ей не подфартило — и, доставив кардиограмму по нужному адресу, она временно выбывает из нашей истории.

И в этот момент, как говорят в кино, камера входит в дом, и мы входим вместе с ней.

Жильцом был Эммет Монсен. В данный момент он сидел в мягком кресле, глядя через окно в солнечный майский сад^{182}, а доктор Генри Кардифф вскрывал своими огромными ручищами только что принесенный конверт, дабы изучить кардиограмму и приложенные к ней комментарии.

— Я проторчал там на год больше, чем следовало, — пожаловался Эммет, — и, как дурак, пил воду! У малого, с которым я работал, была такая теория — он не прикасался к воде двадцать лет, жил на одном виски. Да, высох немного — кожа как пергамент, — но не больше среднего англичанина.

В проеме двери в столовую мелькнуло темное пятно — это была служанка, и Эммет окликнул ее.

— Маргарита! Я правильно произнес ваше имя?

— Маргерилья, мист Монсен.

— Маргерилья, если позвонит мисс Эльза Халлидей, для нее я дома. Для всех остальных — нет, ясно? Запомните это имя: мисс Эльза Халлидей.

— Да, сэр, уж этого-то имени я не забуду. Я видела ее в кино. Мы с Фрэнком…

— Хорошо, Маргерилья, — вежливо перебил он. — Просто запомните, что ни для кого, кроме нее, меня нет дома.

Закончив чтение, доктор Кардифф поднялся полудюжиной гигантских секций и задумчиво прошелся по комнате туда-сюда, причем его подбородок то покоился на узле галстука, то поднимался вслед за глазами к люстре, словно доктор полагал, что восемь лет его практики витают там, точно ангелы-хранители, готовые в любой миг спорхнуть вниз к нему на помощь. Когда Маргерилья ушла, он вновь опустился в кресло, сцепив кисти рук, что невольно напомнило Эммету встречу двух половин Гранд-Кули^{183}.

— Ну что? — спросил Эммет. — Может, у меня опухоль? Я как-то проглотил кусочек плесени: принял за креветку. Может, она ко мне пристала — знаете, как женщины пристают. То есть считается, что они умеют.

— Это не рентген, — сказал доктор Кардифф мягким голосом — слишком мягким, подумал Эммет. — Это кардиограмма. Помните, как вчера я попросил вас лечь и прикрепил к вам провода?

— Ну конечно, — сказал Эммет, — но забыли разрезать мне брюки и выслушать мою последнюю исповедь.

— Ха-ха, — произнес доктор так механически, что Эммет приподнялся на кресле и предложил:

— Давайте откроем окна.

…но огромная туша доктора мгновенно нависла над ним, и он был бережно усажен обратно.

— Мистер Монсен, я решительно рекомендую вам оставаться на месте. Позже мы организуем средство передвижения.

Он быстро огляделся, словно ожидал увидеть в углу комнаты вход в метро или, на худой конец, маленький подъемный кран для персонального пользования. Эммет смотрел на врача, и в голове у него клубилась целая туча мыслей. Слишком молодой для того, чтобы принять участие в мировой войне, он вырос на рассказах о ней и большую часть своих тридцати с хвостиком лет провел в зоне риска. Он точно перенесся в настоящее из эпохи Дикого Запада и предпочитал ходить, ездить и летать по той грани, тонкой, как волосок, которая отделяет грозное и неизведанное от теплого безопасного мира. Если этот последний вообще существует…

Эммет Монсен замер, дожидаясь, пока доктор заговорит снова, и во взгляде его выразительных глаз читались настороженность и тревога.

— Еще на борту меня лихорадило, поэтому в Калифорнии я и решил немного отлежаться, но если эта бумага свидетельствует о чем-то более серьезном, я хочу знать и об этом тоже. Не беспокойтесь, я не распущу нюни.

Доктор Кардифф не стал вилять.

— В работе вашего сердца явно наблюдаются отклонения, которые… которые…

Он запнулся.

— Опасны? — подсказал Эммет.

— Но не фатальны, — поспешно добавил Кардифф.

— Очевидно, — заметил Эммет, — поскольку я еще слышу собственный голос. Ну же, доктор, договаривайте. Мое сердце отказывает?

— Ну что вы! — возмутился Кардифф. — Это неправильный подход. Я видел людей, которым не дал бы и двух часов…

— Да черт с ними! — воскликнул Эммет. — Пожалуйста, давайте к сути. И я хочу покурить… — Заметив, как доктор провожает глазами его потянувшуюся к столу руку: — Простите, доктор, но каков прогноз? Я не ребенок, мне самому приходилось лечить от тифа и дизентерии. Каковы мои шансы — десять процентов? Один? Когда и при каких обстоятельствах я распрощаюсь с этим идиллическим пейзажем?

— А это, мистер Монсен, зависит в огромной степени от вас.

— Ладно. Я сделаю все, что вы скажете. Не перенапрягаться, я полагаю; никаких коктейлей, сидеть в четырех стенах, пока мы не поймем, в каком направлении…

На пороге возникла темнокожая горничная.

— Мистер Монсен, там на проводе мисс Халлидей, и я прямо так вся и обомлела, когда она…

Не успел доктор выгрузиться из кресла, как Эммет уже вскочил и кинулся в буфетную к телефону.

— Долго же тянулись твои полчасика, — сказал он.

— Я думала о тебе все утро, Эммет, а ближе к вечеру мне надо уходить. Что сказал врач?

— Говорит, со мной все нормально… немножко устал, так что надо бы денек-другой отдохнуть. Ты когда уходишь?

Пауза.

— Могу я поговорить с врачом? — спросила Эльза.

— Конечно, можешь. А зачем? О чем ты хочешь с ним поговорить?

«Простите», — сказал он, почувствовав, как кто-то проскользнул мимо него сзади в сторону гостиной; успев краем глаза заметить белый накрахмаленный халат, он снова заговорил в трубку:

— Конечно, можешь. Но сейчас его нет рядом. Послушай, Эльза, а ты знаешь, что, если не считать этих нескольких минут на пристани, мы с тобой не виделись два года?

— Два года — долгий срок, Эммет.

— Не надо так говорить, — попросил он. — В любом случае приходи как только сможешь.

Едва повесив трубку, Эммет осознал, что он опять не один в буфетной. Здесь было лицо Маргерильи, а у ее плеча — совсем другое лицо, на которое он несколько мгновений смотрел отрешенно и рассеянно, будто его взгляд наткнулся не на живого человека, а на журнальную обложку. Оно принадлежало девушке в платье бирюзового цвета. Лицо было довольно круглое, глаза тоже — казалось бы, ничего удивительного, — но в выражении, с которым она на него смотрела, сквозило такое чудесное внимание, такое завороженное и приятное удивление, что ему захотелось как-нибудь на это откликнуться. Оно не то чтобы спрашивало: «Неужели это ты?» — как порой вопрошают лица иных девушек; скорее, его вопрос звучал так: «Вы и вправду получаете удовольствие от всей этой чепухи?» А может быть, оно говорило: «Похоже, нам суждено быть партнерами в этом танце, — добавляя: — и это танец, которого я ждала всю жизнь».

На все эти вопросы или утверждения, таившиеся в улыбке девушки, Эммет дал ответ, который позже оценил как не самый удачный.

— Чем я могу вам помочь? — осведомился он.

— Наоборот, мистер Монсен. — Она говорила, словно чуть-чуть задыхаясь. — Чем я могу помочь вам? Меня прислали из секретарского агентства «Растис»^{184}.

Хорошо известно, что мы редко вымещаем свое раздражение на тех объектах, которые его вызвали. Эммет повторил слова «Из секретарского агентства!» таким тоном, будто говорил о пансионе для воровок и попрошаек, требующем немедленного внимания со стороны господ Дьюи и Гувера^{185}.

— Я мисс Трейнор, и меня пригласили в ответ на ваш утренний запрос. Я принесла рекомендательное письмо от мистера Рейчоффа, музыканта. Я работала у него до прошлой недели — сейчас он уехал в Европу…

Она протягивала ему письмо — но Эммет все еще был не в духе.

— Никогда о таком не слышал, — надменно заявил он, но тут же поправился: — Впрочем, нет. Я его знаю. Но я не доверяю рекомендациям. Рекомендацию любой может подделать.

Он посмотрел на нее пристально, едва ли не обвиняюще, но получил очередную улыбку — как знак того, что она полностью с ним согласна, все рекомендации действительно ерунда, она считает так уже много лет и очень рада, что кто-то наконец взял на себя смелость это высказать.

Сцена в буфетной, похоже, затянулась. Эммет встал.

— Внизу есть комната с пишущей машинкой — это будет ваш рабочий кабинет. Маргерилья вам покажет.

Он кивнул и вернулся в гостиную, где ждал врач, явно крайне недовольный его бегством.

Но доктор Кардифф был не один. Он вел серьезное тайное совещание с фигурой в белом, проскользнувшей мимо Эммета в буфетной. Оба были так сосредоточены, что их не отвлекло даже появление Эммета — неразборчивое бормотание продолжалось еще некоторое время после того, как он устроился в кресле.

— Простите, что задержался. То и дело кто-то приходит. А мне говорили, что здесь спокойно — мол, этот Дейвис держит охранников, чтобы не пускали к нему поклонниц.

— Это мисс Хэпгуд, ваша дневная сиделка, — сказал доктор.

Леди в форме колокола нерешительно улыбнулась, затем смерила Эммета взглядом торговца мехами, оценивающего соболиную шкурку.

— Я ей все рассказал… — продолжал доктор.

Сиделка подтвердила это, подняв испещренный записями блокнот.

— …и попросил звонить мне в течение дня несколько раз — четыре, так?

— Четыре, доктор.

— Так что можете не сомневаться: уход за вами будет самый тщательный. Ха-ха.

Сиделка эхом воспроизвела его смех. Эммету подумалось, уж не прозевал ли он шутку.

Затем доктор «побежал дальше» — то есть несколько раз поднял свой саквояж и опустил его снова, выписал напоследок еще один рецепт, отправил сиделку на безнадежные поиски потерявшегося стетоскопа и наконец заполнил дверной проем своей массивной фигурой. Но к этому времени Эммет, не имевший при себе секундомера, уже пришел к выводу, что «побежать дальше» — это всего лишь образный речевой оборот из медицинского жаргона. В любом случае его внимание было отвлечено видом растянувшейся на полу мисс Хэпгуд: бедняжка споткнулась о порог. Не успел он подняться, как она очутилась сбоку от него и решительно стиснула его правое запястье.

— Мистер Моппет, я полагаю, что первым делом мы должны познакомиться. — Эммет уже собрался было для начала сообщить ей свою подлинную фамилию, но она добавила: — Мне кажется, вам следует знать, что я, как это ни печально, на редкость неуклюжа. Понимаете, о чем я?

В дальних странах, где Эммету довелось побывать, ему порой задавали вопросы на незнакомых языках, и он часто умудрялся ответить знаками — но этот вопрос поставил его в тупик. «Сочувствую» прозвучало бы не совсем подходяще, равно как и «Мне очень жаль». С его уст уже готово было сорваться циничное «А вы не пытались это как-нибудь поправить?», но тут сиделка проиллюстрировала свои слова, отпустив его руку, внезапно распрямившись и при этом опрокинув круглый столик с серебряным чайным сервизом из двенадцати предметов, который, как представлялось Эммету, находился на весьма значительном расстоянии от них.

Затем, точно одновременный удар в несколько гонгов сработал как условный сигнал на съемках кинокартины, в дверях возникло молодое лицо Карлоса Дейвиса, а рядом с ним — девицы Трейнор. Уроженец маленького городка в Дакоте, Карлос Дейвис вовсе не отличался жеманством, которое ему приписывали; он не был виноват в том, что природа наделила его скромным даром мимикрии и чрезвычайным личным обаянием.

Эммет поднялся на ноги, стараясь не раздавить маленький сливочник.

— Мое почтение, мистер Дейвис.

— Приветствую! — откликнулся Дейвис и обнадеживающе добавил: — И не подумайте, что я из тех хозяев, которые везде суют свой нос. Просто случайно наткнулся на дока и решил спросить, не могу ли быть чем-нибудь полезен.

— Что ж, очень любезно с вашей стороны.

Дейвис покосился туда, где мисс Хэпгуд совершала какие-то туманные манипуляции с серебром — сказать, что она его собирала, было бы не совсем верно, поскольку на протяжении их беседы звуки гонга время от времени повторялись.

— Я только хотел сообщить, что я к вашим услугам и оставил номер своего личного телефона у… — его глаза остановились на мисс Трейнор с явным одобрением, — у вашей секретарши. В справочнике его нет, но у нее есть… Я имею в виду, у нее есть номер. Ну, я пошел — у меня опять скоро эфир. Боже!

Он сокрушенно качнул головой, сделал прощальный жест, смутно напомнивший Эммету приветствие королевы Елизаветы по ее прибытии в Канаду^{186}, и двинулся прочь уверенными шагами, сменившимися в коридоре серией длинных атлетических прыжков.

Эммет сел и обратился к мисс Трейнор.

— Не вижу, чтобы у вас двигались губы, — сказал он. — А ведь мы сейчас лицезрели молитву девы!

— Я старалась его не пустить, — спокойно ответила она. — Это было физически невозможно. Могу я быть вам чем-нибудь полезна в настоящую минуту?

— А как же! Сядьте, и я объясню вкратце, в чем будет состоять ваша работа.

Она напоминала ему девочку, по которой он горько страдал в возрасте семи лет, — только вместо косичек здесь были рыжеватые волосы^{187}, подстриженные до плеч, и ничего похожего на эту улыбку с ее очень необычными вопросами и обещаниями ему раньше встречать не доводилось.

— Я написал что-то вроде научной книги. Она в кухне — посыльный оставил там коробку от издателей. Эта книга поступит в магазины завтра, и никто ее не откроет. — Он вдруг посмотрел на нее. — Вот вас сильно волнуют океанические изменения и генезис сейсмических волн?

Девушка взглянула на него, словно в задумчивости.

— А что?

— Я имею в виду, вы бы купили книгу об этом?

— Ну… — Пауза. — При известных обстоятельствах — возможно.

— Дипломат^{188}, да?

— Честно? Не стала бы, если бы у меня был шанс получить ее с автографом.

— Дипломат, — буркнул он. — Высокого ранга. В общем, она отправится в географические отделы библиотек и будет собирать там муравьев, покуда на свете не появится новый чудак с тем же бзиком, что и у меня. А я тем временем подумываю сочинить что-нибудь приключенческое, для ребят. Заманчивая идея — написать книжку, которую и правда кто-то прочтет. У меня уже полно предварительных заметок — посмотрите, стоит ли в коридоре портфель.

— Мистер Моп… — начала сиделка неодобрительным тоном. Но Эммет сказал:

— Одну минутку, мисс Хэпгуд. — И, когда девица Трейнор вернулась с портфелем, продолжал: — То, что отмечено красным карандашом, нужно перепечатать, чтобы я мог потом просмотреть. Там все достаточно разборчиво. Теперь со временем: вряд ли доктор позволит мне работать подолгу… думаю, максимум пять-шесть часов в день.

Она кивнула.

— Так что вы будете успевать на ужин со своими кавалерами, — продолжал он.

Она не улыбнулась, и Эммет испугался, что допустил бестактность. Может, она помолвлена или вовсе замужем?

— Вы из Бостона или откуда-нибудь из тех краев? — быстро спросил он.

— Э… да. Похоже, выговор до сих пор выдает.

— Я родился в Нью-Гемпшире.

Они посмотрели друг на друга, и обоим вдруг стало легко — оба унеслись мыслями далеко отсюда.

Возможно, мисс Хэпгуд ошибочно истолковала выражение их лиц, а может быть, вспомнила, что случай критический, поскольку решила вмешаться, повернув вверх абажур торшера.

— Мистер Моппет! Я получила инструкции, и мы должны начать лечение прежде всего остального!

Она бросила взгляд на дверь, и мисс Трейнор, очевидно, поняв, что относится к разряду «всего остального», взяла портфель и вышла.

— Сначала мы ляжем в постель, — объявила мисс Хэпгуд.

Несмотря на такую формулировку, мысли Эммета, покорно вставшего и направившегося за ней к лестнице, были невинны, как страницы детского журнала.

— Я не стану помогать вам, мистер Мом… мистер… поскольку я очень неуклюжа, но доктор велел вам подниматься медленно, держась за перила — вот так.

Очутившись на ступенях, Эммет уже не оборачивался, но услышал позади внезапный резкий скрип, за которым последовал виноватый смешок.

— В Калифорнии всё строят тяп-ляп, правда? — хихикнула она. — Не то что на Востоке.

— А вы с Востока? — спросил он сверху.

— О да! Родилась и выросла в Айдахо^{189}.

Он сел на край кровати и принялся развязывать ботинок, недовольный тем, что, несмотря на свою хворь, чувствует себя не хуже обычного.

— Все болезни должны быть внезапными, — сказал он вслух. — Как бубонная чума^{190}.

— Я никогда не брала пациентов с бубонной чумой, — самодовольно сообщила мисс Хэпгуд.

Эммет поднял глаза.

— Никогда не брали…

Он снова взялся за свои ботинки, но она уже опустилась на колени и мигом соорудила на его шнурках гордиевы узлы. Тот же трюк, исполненный при попытке снять с него пиджак, привел ему на память импровизированную смирительную рубашку, которую он однажды видел на озверевшем портовом грузчике.

— С брюками я справлюсь сам, — предложил он, после чего мисс Хэпгуд грациозно отступила в сторону, задев по дороге металлический каминный экран, который, тяжко вздохнув, с грохотом распростерся на полу.

— Все нормально, — поспешил сказать он. — Пижама у меня в чемодане — я еще не успел толком разобрать вещи.

После недолгих поисков мисс Хэпгуд выдала ему парадную сорочку и вельветовые слаксы — к счастью, Эммет успел заметить блеск запонок прежде, чем сорочка была надета окончательно. Когда он наконец очутился в постели с парой таблеток внутри и градусником во рту, мисс Хэпгуд снова обратилась к нему — она стояла перед зеркалом, приглаживая гребнем свои тщательно запутанные волосы.

— У вас очень приятная обстановка, — сообщила она. — В последнее время мне приходилось работать в домах, где одно барахло, ну даже посмотреть не на что. Но я попросила доктора Кардиффа найти мне пациента из настоящих джентльменов — потому что я женщина воспитанная.

Она подошла к окну и окинула взором ранний урожай долины Сан-Фернандо.

— Как вы думаете, Карлос Дейвис женится на Марии Томас? Не отвечайте, пока я не выну градусник.

Но он был уже вынут, и Эммет уже сидел.

— Я вдруг вспомнил: я не собирался ложиться, пока не зайдет мисс Халлидей.

— Я дала вам две таблетки снотворного, мистер Мом.

Эммет спустил ноги с кровати.

— Может, дадите мне рвотное средство или еще что-нибудь? Чтобы избавиться от снотворного. Скажем, соленой воды.

— Вызвать судороги? — воскликнула мисс Хэпгуд. — Это при больном сердце?

— Тогда попросите принести горячего кофе… и откопайте мне мой шелковый халат. Если так пойдет дальше, я скоро забуду, как меня зовут.

Он не задумывал это как упрек; впрочем, мисс Хэпгуд и не обиделась, поскольку она просто покачала головой и пробежалась одной рукой по клавишам фортепиано.

— Ладно, я посплю, — обреченно сказал Эммет. — Может, в ближайшие час-другой мисс Халлидей еще не появится. Если что, вы ведь меня разбудите?

— Вы не сможете спать в такой позе.

— Я всегда засыпаю, облокотившись на подушку.

Она опрокинула его самым ловким из всех движений, которые совершила с момента их знакомства.

Когда он проснулся, за окнами было темно; в комнате тоже, если не считать света маленькой лампы, завешенной полотенцем. Мисс Хэпгуд в наличии не имелось, но его глаза, адаптировавшись к сумеркам, различили в мягком кресле поодаль от кровати другую женщину в белом, из той же породы гигантов, что и доктор Кардифф. Взглянув на свои наручные часы, он обнаружил, что уже половина одиннадцатого; в этот момент дама в кресле очнулась и сообщила ему, что ее зовут миссис Юинг и она его ночная сиделка.

— Ко мне кто-нибудь приходил? — спросил он.

— Мисс Халлидей. Сказала, что попробует заглянуть завтра утром. Я объяснила ей, что вас нельзя беспокоить.

Он погрузился в немые страдания, а миссис Юинг поднялась и выплыла в коридор. Вскоре оттуда послышались приглушенные звуки беседы.

— Кто там? — крикнул он.

Чуть задыхающийся голос с мягким теплом внутри ответил:

— Это ваш секретарь, мистер Монсен.

— Что вы здесь делаете в такой час?

Две женщины — одна чудовищная, другая просто женщина, рядом с первой почти хрупкая, возникли в дверном проеме. Тусклой коридорной лампочки хватило, чтобы осветить улыбку мисс Трейнор — виноватую и слегка озорную, словно она была уверена, что он не слишком рассердится.

— Честно говоря, мистер Монсен, — сказала миссис Юинг, — честно говоря, я ведь не знала, с кем мне придется иметь дело, когда вы проснетесь. И когда я увидела, что служанка ушла, то попросила эту… эту… — она взглянула на мисс Трейнор, будто ища у нее поддержки, — эту секретаршу остаться до вашего пробуждения.

Глаза Эммета еще не привыкли к полумраку, царящему в комнате и в коридоре, но он готов был поклясться, что в какой-то момент девица Трейнор ему подмигнула.

— Что ж, теперь вы, наверное, можете ее отпустить, — предложил он.

— Доброй ночи, миссис Юинг, — сказала Трейнор. — И вам крепкого сна, мистер Монсен.

Когда ее шаги затихли на лестнице, Эммет спросил:

— И кого вы ожидали увидеть, когда я проснусь?

— Я не знала.

— Разве вы не говорили с доктором Кардиффом?

— Нет. Мне передали только письменные инструкции — и часть из них я не смогла прочесть, но у меня большой опыт работы с алкоголиками и любителями… ну, знаете… другой дряни.

Сна у Эммета уже не осталось ни в одном глазу, но последние слова не вызвали у него в памяти ничего, кроме историй Бута Таркингтона^{191} о торговце антиквариатом.

— Я имею в виду наркоманов^{192}, — небрежно обронила миссис Юинг.

Они посмотрели друг на друга, Эммет быстро представил себе ее прошлое, и в груди его поднялась волна сочувствия к тем беспомощным жертвам пагубных пристрастий, которых она, должно быть, расплющивала, как надоедливых комаров, — хорошо, если только в моральном смысле.

Потом его стал разбирать смех, но он вспомнил предупреждение доктора Кардиффа о том, что ему нельзя смеяться слишком громко и вообще напрягать диафрагму, а потому ограничился пояснением:

— Опиум мне обычно подают в молоке вместе с гренками^{193}. А что касается спиртного — мне жаль, что я не взялся за него всерьез год тому назад, когда нам приходилось класть таблетки в питьевую воду. Но если вы не можете прочесть инструкции, так позвоните доктору Кардиффу. — И вежливо добавил: — Вы же видите, что мисс Трейнор хватает работы и днем. Вы ведь не собираетесь помогать ей печатать?

Миссис Юинг решительно сменила тему.

— Мы будем принимать ванну?

— Я сегодня уже принимал. Какая у меня сегодня была температура — высокая? По-моему, мисс Хэпгуд записывала.

— Эти вопросы вам следует задавать доктору Кардиффу, мистер Монсен.

С этим он ничего не мог поделать, но, заключив, что не стоит раздражаться из-за пустяков, решил в свою очередь сменить тему.

— Мисс Юинг, у меня есть хорошее средство от лихорадки — я раздобыл его в Мельбурне^{194}. Забыл сказать об этом доктору Кардиффу. Оно сделано из одного субтропического растения. Вы найдете его в аптечке, которую Маргерилья поставила в чулан, дальше по коридору.

— Она ушла, мистер Монсен. Я дам вам таблетки.

— Нет! Вы легко найдете мою аптечку, она из коричневой кожи. А в ней зеленые капсулы.

— Не могу же я дать вам лекарство без разрешения доктора!

— Найдите то, о чем я говорю, позвоните доктору и прочтите ему состав — он написан на пузырьке. Или я сам у него спрошу.

Она надвинулась на него, и их взгляды встретились. Затем, величественно нахмурясь, она отправилась в коридор, и вскоре он услышал, как щелкнул замок аптечки в импровизированном медицинском шкафу. Минутой позже раздался ее голос:

— Здесь этого нет. Есть хинин, противотифозная сыворотка и кое-какие средства первой помощи, но никаких зеленых капсул.

— Принесите ее сюда.

— У меня фонарь, мистер Монсен, и я все вытащила из сумки.

Эммет вскочил с постели и кинулся в чулан, нетерпеливо прихватив по дороге плед: он был весь мокрый от пота.

— Мистер Монсен! Я же вам сказала!

— Я уверен, что лекарство здесь. В одном из боковых кармашков.

Он полез в сумку, и в этот миг позади них что-то легонько щелкнуло. Оба не обратили на это внимания.

— Пожалуйста, посветите сюда… — на середине фразы он осознал, что случилось: в коридоре потянуло сквозняком, и дверь захлопнулась сама собой. Более того, в безжалостном свете фонаря обнаружилось, что по эту ее сторону нет ручки, которая помогла бы им выбраться. И тут же, словно потрясенная этим открытием, батарейка в фонаре сиделки беззвучно испустила дух, и они погрузились во тьму.

Мозги у Эммета работали быстрее, чем у миссис Юинг, и он первым сообразил, что они угодили в серьезный переплет. Сразу после этого он довольно-таки эгоистично подумал о себе: в чулане было холодно, и он завернулся в плед на арабский манер под тяжелое сопение служанки, думая о моряках, запертых в подводных лодках, и о том, на сколько здесь хватит кислорода при условии, что он потребляется такой мощной грудью — не грудью, а настоящим паровозом.

«Паровоз» оказалось очень уместным словом, ибо вскоре миссис Юинг пришла в чрезвычайно бурное движение, словно задавшись целью доказать Эммету, что чулан отнюдь не так просторен, как ему представляется. То ли она решила, что это заговор, то ли уже ощутила нехватку воздуха — в темноте он не мог этого понять, а потому добрую минуту просто уворачивался от сиделки в своем подмокающем бурнусе, стараясь, чтобы она не раздавила его о стену. Облегчение пришло внезапно вместе с ее ликующим возгласом:

— Здесь есть окно!

Окно действительно было, и лишь чернота ночи по ту сторону помешала им заметить его раньше. Оставалось неясным, куда оно ведет — на крышу или в пустоту, под которой зияет пропасть, и через мгновение миссис Юинг уже вывесила наружу свою верхнюю половину, пытаясь отыскать во тьме ответ на этот вопрос. Потом раздалось новое радостное восклицание:

— Ага, вижу! Там, внизу, крыша, и я могу до нее достать!

Где-то в недрах ее могучего тела проснулся дух отважной девчонки-сорванца, и не успел Эммет воззвать к ее благоразумию, как она исчезла в окне целиком и железная крыша тревожно заскрипела. В освободившееся отверстие потянуло свежим ветерком, Эммет съежился на полу, и его ушей снова достиг голос миссис Юинг:

— Тут ничего не видно!

— Утром придет доктор, — обнадежил ее Эммет и, тут же поняв неуместность своей шутки, добавил: — Зовите на помощь! Только не надо кричать «Спасите!». Лучше так: «Зайдите, пожалуйста, к мистеру Монсену!» — или что-нибудь вроде того. И добавьте: «Воров нет!» — а то кто-нибудь прибежит с дробовиком, бабахнет, и вам может достаться.

— Зайдите, пожалуйста, к мистеру Монсену! — послушно прогудела она. — Воров нет!

Некоторое время ее призывы оставались без ответа. Эммет уже начал воображать, как они просидят здесь неделю на зеленых капсулах, а затем на растворе йода из аптечки. Его бил озноб, и он не сразу заметил, что миссис Юинг уже обменивается с кем-то невнятными репликами. Вскоре она доложила:

— Там человек в белом халате.

Он прислушался.

— Ау, крошка! — Голос раздавался снизу и издалека.

Потом сиделка:

— По-моему, кухонная дверь не заперта. Если так, поднимайтесь наверх, а дальше я подскажу, куда идти.

— Нальешь нам по стаканчику, крошка?

— Это серьезно! — негодующе откликнулась миссис Юинг. — Я дипломированная медицинская сестра и сижу взаперти в чулане с лекарствами!

— А мое лекарство там найдется?

Тут Эммет пропустил несколько фраз, но скоро миссис Юинг заглянула в окно.

— Кажется, он наконец понял, — сообщила она. — Но до чего же пьяный! Сейчас попробует пройти через кухню.

Здесь нашу историю покидает второе действующее лицо. Больше этот залетный гуляка не попадался на глаза ни одному из узников. Но спустя целые века — прошло уж никак не меньше двадцати минут — Эммет нарушил молчание.

— Лезьте внутрь и закройте окно, — сказал он. — Я мерзну.

— Мне больше нравится на крыше.

— Тогда просто закройте окно.

Пауза.

— Я бы зашла обратно, мистер Монсен, но поймите меня правильно — я едва вас знаю.

— Понимаю. Я вас тоже.

Она помедлила еще немного, потом решилась и залезла обратно, прикрыв за собой окно.

— Ничего страшного, подождем, — сонно пробормотал он. — Я принял аспирин.

Затем последовал еще один временной провал, окутанный туманом, хотя Эммет мог бы поклясться, что миссис Юинг, деликатно присевшая на корточки напротив него, ни разу не сомкнула глаз. Сам он очнулся лишь от громкого стука: сиделка барабанила в дверь кулаками и вопила:

— Маргерилья! Маргерилья!

— Что такое? — испугался он.

— Это Маргерилья! Я слышала ее машину!

— Неплохо, — проворчал Эммет, но вопли миссис Юинг не произвели на служанку особенно глубокого впечатления, ибо ключ повернулся в замке только спустя немалое время. Свою нерасторопность Маргерилья попыталась загладить игривым смешком.

— Ой! — воскликнула она. — А что это вы здесь вдвоем делаете?

Эммет встал, поплотнее запахнув свой бурнус. Он постарался припомнить что-нибудь достойное из читанных в детстве рыцарских романов, но не смог.

— Нас заперли в медицинском шкафу, — величественно сказала миссис Юинг.

— Да, — солидно подтвердил Эммет. — Именно так.

Словно Цезарь в тоге^{195}, израненный с ног до головы, он прошествовал за сиделкой мимо хихикающей Маргерильи и, добравшись до спальни, без сил рухнул на кровать.

Когда он проснулся, ему с первой же минуты почудилось, что окружающий мир таит в себе смутную угрозу. На дворе по-прежнему был май, сады поместья Дейвиса буквально за одну ночь извергли из своих недр несметное количество роз, пахучим сумбуром прущих к нему на крыльцо и в оконную сетку, — но бесшабашное легкомыслие обреченного, которое помогло ему пережить вчерашний день, уступило место саднящей тоске. Всю ли правду ему сказали о его состоянии? Придет ли сегодня Эльза Халлидей и будет ли она той же девушкой, с которой он расстался два года назад? Не покажется ли другим он сам — теперь, когда в нем тлеет недуг, хотя он твердо намерен это скрыть?

Неосторожно открыв глаза, он сразу наткнулся ими на мисс Хэпгуд — вновь заступившая на свой пост, она мчалась к нему с градусником наперевес.

Он подумал, что ему все-таки придется принять в связи с ней какие-то меры; она напомнила ему об этом, резко затормозив у его кровати и стряхнув градусник — стряхнув его, собственно говоря, прямо на пол, где он фрагментами залетел под комод.

Вздохнув, он устало позвонил дважды — сигнал для секретарши, о котором они условились еще вчера. Когда она вошла, он скрючился на подушке; потом, следуя ее заразительному примеру, невольно скользнул взглядом к окну.

— Экая прорва, а? Так и лезут.

— А я бы пустила их в комнату, — весело отозвалась она. — Вот и мисс Халлидей сегодня утром прислала цветы.

— Да ну? — Он оживился. — Какие?

— Розы. — Через мгновение она добавила: — «Американская красавица».

— Мисс Хэпгуд, принесите их, пожалуйста. — И секретарше: — А те, на крыльце, какого сорта?

— «Талисман»… и немножко «Цецилии Бруннер»^{196}. — Когда за мисс Хэпгуд закрылась дверь, она предложила: — Давайте я съезжу в аптеку и куплю новый градусник. Я вижу, тут произошел несчастный случай.

— Спасибо. Самое главное позаботиться о том, чтобы я бодрствовал, когда — и если — придет мисс Халлидей. Похоже, я стремительно осваиваю психологию больного: мне кажется, что доктор и сиделки сговорились держать меня в этаком замороженном состоянии… как ту женщину из журнала.

Она открыла сетку на окне, сорвала розу и бросила на подушку рядом с ним.

— Кому-то же надо доверять, — сказала она; потом быстро: — Ваша почта внизу. Некоторые любят просматривать почту с самого утра, но мистер Рейчофф всегда предпочитал сначала покончить с запланированной работой, а уж потом браться за газету.

Ощущая легкую неприязнь к мистеру Рейчоффу, Эммет взвесил разные варианты.

— Ладно, любой телефонный звонок от мисс Халлидей будет иметь приоритет, и я хотел бы, чтобы вы попробовали выяснить, когда она придет, но без излишней навязчивости. А насчет работы… вчера меня к ней тянуло, а сегодня я не хочу заниматься ничем, пока не узнаю, какие планы у моего врача. Дайте мне, пожалуйста, карту.

— Я позову мисс Хэпгуд.

— Упаси бог.

Он уже почти встал с кровати, когда мисс Трейнор вдруг сдалась. Получив медицинскую карту, Эммет снова опустился на подушку и несколько минут внимательно читал; затем выбрался из постели всерьез, потянувшись за халатом и одновременно трижды позвонив в звонок, чтобы вызвать сиделку. Слова тоже были — и ему оставалось только надеяться, что из-за его простуды, усилившейся благодаря приключению в чулане, мисс Трейнор не удалось их разобрать.

— Раздобудьте мне доктора Кардиффа, хотя бы по телефону! А потом прочтите это — прочтите сами! Лежать на правом боку три часа, после чего попросить сиделку аккуратно перевернуть меня на левый! Это не рекомендации больному! Это инструкции для работника похоронного бюро — только про бальзамическую жидкость забыли написать!

Позже мисс Трейнор сочли виновной — и отчасти справедливо, ибо лечение осложнилось именно после того, как она дала мистеру Монсену карту. Сама она соглашалась, что могла бы схватить ее и выскочить из спальни, но с учетом тогдашнего умонастроения Эммета это с большой вероятностью повлекло бы за собой погоню — пожалуй, худшее из двух зол.

Эммет спустился в гостиную, сел в кресло и погрузился в мрачные раздумья. Мисс Трейнор он попросил посидеть с ним — попросил вежливо, так как что-то в ее манере не позволяло ему говорить с ней резко или грубо. Из-за ее легкого астигматизма казалось, будто она искоса смотрит в какую-то другую вселенную, гораздо более красочную и интересную, и Эммету вовсе не хотелось снова обращать ее взгляд на ту унылую, хоть и правдивую реальность, которую он имел неудовольствие лицезреть сейчас. К приезду доктора Кардиффа он уже до известной степени успокоился.

— Позвольте мне высказаться первым, — начал он, — поскольку ваше слово будет более веским, решающим и так далее.

Доктор Кардифф кивнул, всем своим видом изображая терпение.

— Я посмотрел карту, — сказал Эммет. — Простите, доктор, но я не могу жить так четыре месяца.

— Мне уже доводилось это слышать, — едко заметил доктор. — Десятки больных с так называемым напряженным графиком говорили мне: «Если вы думаете, что я буду валяться в этой паршивой постели, так ее перетак, то вы сошли с ума!» А через несколько дней, когда испугаются как следует, они уже смирные, как…

— Но если я буду весь день пялиться в потолок… да еще утка, и все протертое… вы скоро получите законченного психа!

— Мистер Монсен, раз уж вы добрались до карты, вам следовало изучить ее целиком. Там говорится, что сиделка должна вам читать… а по утрам вы сможете в течение получаса просматривать почту, подписывать чеки и все такое прочее. Лично я считаю, что вам крупно повезло: болеть в этой чудесной стране гораздо приятнее, чем…

— Согласен, — перебил его Эммет. — Я не отказываюсь вести полностью овощную жизнь — я только прошу вас внести некоторые поправки. Я просто не сумею… я сбежал из дому в двенадцать лет и пешком отправился в Техас…

Доктор встал.

— Вам уже не двенадцать лет. Вы взрослый человек. А теперь, сэр…

Он засучил Эммету рукав халата и, доставая аппарат для измерения давления, добавил:

— Через минуту вы будете лежать в постели!

Аппарат испустил вздох — доктор Кардифф взглянул на показания и расстегнул манжету; затем рядом с Эмметом очутилась мисс Хэпгуд, и он почувствовал у себя на локте ее железную хватку.

Кардифф повернулся к мисс Хэпгуд.

— Мы отведем мистера Монсена наверх.

— Я вполне могу дойти сам…

Случайно очутившаяся в коридоре мисс Трейнор наблюдала, как его ведут, поддерживая с обеих сторон. Несмотря на умение находить в жизни какие-то свои, очень особенные радости, она была девушка серьезная и редко полагалась на интуицию. Но в этот раз ей трудно было избавиться от навязчивых сомнений в том, что тактика, избранная доктором Кардиффом, действительно является наилучшей.

Эти сомнения усилились на следующий день, когда она сидела за машинкой, глядя в окно на розовую клумбу и кухню по ту сторону. Был час пополудни, и мистер Монсен самолично находился у плиты в обществе мисс Хэпгуд, явно балансирующей на грани обморока.

Похоже, Маргерилья еще не появилась, хотя ей давно пора было выйти на работу. Примерно в одиннадцать она позвонила бог весть откуда, и мисс Трейнор получила туманное сообщение о сломавшей ногу бабушке. Маргерилья обещала скоро прийти, но пациент все отчетливее проявлял признаки нетерпения и тревоги.

Мисс Трейнор прислушалась.

— При температуре тридцать девять с половиной еду не готовят, мистер Монсен!

— Почему же? Вы не читали про гуннов? Они подкладывали под себя вместо седел куски сырого мяса^{197} и скакали так весь день — это разрушало в мясе волокна, примерно как современная кухонная плита.

— Мистер Монсен!

До мисс Трейнор донесся свирепый стук разделочного ножа, и она решительно склонилась над своими бумагами. Он казался таким приятным, симпатичным мужчиной!

— Вы слишком слабы. — В голосе мисс Хэпгуд звучала безнадежность.

— Вы так полагаете? Что ж, в кладовой стоит бутылка отличного коньяку. По-вашему, мне добавят сил все эти успокоительные, от которых круглые сутки туман в голове?

Треснула патентованная кофеварка, и стук ножа прекратился.

— Есть я ничего не хочу, — заявил Эммет. — И, пожалуйста, не извиняйтесь. Мы отправим мисс Трейнор за сандвичами. По-настоящему я хочу одного: потушить свою медицинскую карту в касторовом масле и скормить ее доктору Кардиффу.

Мисс Трейнор, пожалела, что у нее нет для него новостей получше, чем известие, полчаса назад полученное по телефону, что сегодня Эльза Халлидей занята до самого вечера, но, возможно, заглянет завтра. Она услышала, как он побрел в гостиную, и тут ее отвлек шум машины, подъехавшей к черному ходу.

Пять минут спустя она поспешила в гостиную; мисс Хэпгуд следовала за ней по пятам.

— В чем дело? — спросил он, сонно подняв голову со спинки кресла.

— Это Маргерилья! — заверещала мисс Хэпгуд. — Она наконец приехала, только от нее так странно пахнет… Знаете…

Он перебил ее, требовательно обратившись к мисс Трейнор:

— Что там такое?

— Ваша служанка пьет, — пояснила та. — Мы заподозрили это еще вчера. Она только что появилась, и с ней какой-то здоровенный парень, тоже пьяный… заснул поперек ее кровати…

— Я попросила ее приготовить ланч! — взвыла мисс Хэпгуд. — И знаете, что она ответила? Я, мол, еще не проголодалась!

— Можно позвонить в полицию, — подвела итог мисс Трейнор. — Или позвать садовников мистера Дейвиса, но я не хотела ничего предпринимать без вашего ведома. Этот парень слишком здоровый, нам с мисс Хэпгуд с ним не справиться.

Эммет встал. Любое развлечение на фоне гнетущего покоя можно было только приветствовать, но, понимая, что до оптимальной боевой формы ему далеко, он включил режим величественного негодования. Затем грозной походкой двинулся на кухню, в эпицентр событий.

Маргерилья — глаза ее смотрели вкривь и вкось, рот был слегка приоткрыт — шатко топталась у плиты, делая что-то загадочное с алюминиевым ковшиком. На пороге ее спальни, смежной с кухней, стоял огромный, атлетического сложения негр. Увидев Эммета, он опустил бутылку и приветственно ухмыльнулся.

— Доброе утро, сэр, мистер Монсен. Взял на себя смелость к вам заглянуть. Я служил у многих людей из кино и подумал…

— А, мистер Монсен! — радостно воскликнула Маргерилья. — Я так и сказала этой вашей сиделке: мол, не приеду вовсе, если он меня не подкинет. Я знала, вы такой хороший человек, что не обидитесь. Тут ведь все равно столько женщин — есть кому за вами присмотреть!

Эммет прошел мимо нее и приблизился к негру.

— Ваша машина там, во дворе?

— Моя, ясное дело. Хлебнете, мистер Монсен?

— Разверните машину носом наружу. Потом идите в комнату Маргерильи и помогите ей вынести вещи.

— Вы же не уволите Маргерилью за такой пустяк, мистер Монсен? А если все-таки уволите, как насчет того, чтобы нанять ме…

— Вон отсюда!

Выражение на лице незваного гостя изменилось; он закупорил бутылку и смерил Эммета взглядом.

— Уж не знаю, годится ли Маргерилье работать в таком доме. Как-то раз один музыкантишка на меня полез, так я…

Эммет шагнул вперед, и негр осекся. Потом отпустил дурацкий смешок, повернулся и вышел из комнаты. Ободренный, Эммет взял Маргерилью под локотки и направил в спальню.

— Через пять минут вас здесь не будет, — сказал он. — Собирайтесь живее.

Она сделала попытку упасть, но он выдвинул ящик комода и опер ее на него. Возвращаясь через кухню, он увидел мисс Трейнор, прислонившуюся к двери буфетной; в руках ее вороненой сталью блеснул револьвер, который она не успела спрятать в складках платья. Тогда он вспомнил смену выражения на лице негра, и удали в нем сразу поубавилось.

— Чей револьвер? — спросил он.

— Ваш.

— Спасибо. Будьте так добры, проследите за Маргерильей.

Из комнаты Маргерильи доносились рыдания и торжественные заверения в адрес ее спутника, который помогал ей укладываться. Дожидаясь, пока снаружи заведется мотор, Эммет присел в кухне на стул, подпер голову рукой и погрузился в размышления, но вскоре услышал, как в буфетной произнесли имя мисс Халлидей. Когда Трейнор явилась к нему с известиями, от его расслабленности не осталось и следа.

— Звонила секретарша мисс Халлидей. Сказала, что та вот-вот выйдет… и скоро будет здесь.

— Где сиделка? — спросил он, вскакивая.

— Вносит в карту новые записи. Я могу помочь?

— Задержите мисс Халлидей внизу! — крикнул он с лестницы.

У себя в спальне он заставил мисс Хэпгуд обтереть его влажным полотенцем и, прилепившись к ней, как рыба-лоцман к акуле, собрал кое-что из одежды.

Возможно, близился важнейший момент в его жизни. Лицо Эльзы на экране цейлонского кинотеатра сказало ему, как глупо с его стороны было ее оставить, — и то же лицо, увиденное на пристани три дня спустя, убедило его в этом еще сильнее. А теперь ему предстояло встретиться с ней наедине — и мямлить, скрывать, увиливать, потому что он сам не знал, что ему уготовано.

Мне приходилось делать вещи и потруднее, угрюмо подумал он.

— Мы с вами уже несколько часов не мерили температуру, — сказала мисс Хэпгуд и, словно желая увеличить этот срок, сломала в руке градусник. Тихий стеклянный хруст сработал как сигнал: Эммет и весь его безупречный костюм мгновенно пропитались потом.

— Скорее подыщите мне что-нибудь другое! — отчаянно воскликнул он. — Она появится с минуты на минуту!

Мисс Хэпгуд еще с надеждой смотрела на две половинки градусника, когда в дверь постучала мисс Трейнор. Услышав сообщение, что гостья внизу, Эммет перепоручил секретарше поиски нового костюма и осторожно переоделся в ванной. Затем спустился на первый этаж.

Эльза Халлидей была брюнетка с ярким теплым румянцем и томными миндалевидными глазами, полными безмолвных обещаний. В последние два года ее карьера в кино росла увереннее, чем у любой другой актрисы, за исключением разве что Присциллы Лейн^{198}. Эммет не поцеловал ее — только подошел, взял за руку и посмотрел в лицо, а затем отступил к креслу напротив, думая в эти секунды не столько о ней, сколько о том, удастся ли ему проконтролировать свое капризное потоотделение.

— Ну как ты? — спросила Эльза.

— Гораздо лучше. Не стоит об этом говорить… и думать тоже. Еще пара дней — и снова буду как огурчик.

— Доктор Кардифф считает иначе.

При этих словах его нижняя рубашка немедленно промокла.

— Этот засранец обо мне говорил?

— Он почти ничего не сказал. Только что тебе надо поберечься.

Эммет был одинаково зол на обоих, но сумел повернуть разговор в другое русло.

— Ты в последнее время здорово поработала, Эльза. Я знаю, хотя и отстал на пару фильмов. Я видел тебя в таких залах, где прочесть субтитры могла лишь горстка людей — фактически немое кино, даже хуже, — но глаза и губы зрителей двигались в такт с твоими, и было ясно, что ты их не отпускаешь.

Она смотрела в какую-то неизвестную даль.

— Это романтическая сторона, — сказала она. — Сколько настоящего добра ты можешь принести тем, с кем никогда не встретишься в реальном мире.

— Да, — согласился он.

Конечно, ей лучше бы отучиться говорить такие вещи, подумал Эммет, вспомнив сюжеты «Женщины из Порт-Саида» и «Девушки с вечеринки».

— Дар жизненности, — сказал он через минуту. — Жизненность в красоте — как у тех художников, которые открыли движение там, где не было никакого движения… хотя в то же время появилась перспектива и затмила… — Он понял, что заболтался, и быстро закончил: — Когда мы с тобой были очень близки друг другу, твоя красота меня пугала.

— Когда я говорила о браке, — обронила Эльза, будто очнувшись.

Он с готовностью кивнул.

— Я чувствовал себя как торговец картинами или как те банкиры, которые хотят, чтобы их везде видели с оперными звездами — словно голос можно купить, как граммофонную пластинку.

— Ты очень помог мне с голосом, — сказала Эльза. — У меня и сейчас есть тот граммофон и все записи, и я, может быть, спою в следующем фильме. А твои репродукции Хуана Гриса и Пикассо^{199} — я все еще говорю людям, что это подлинники… хотя теперь вкус у меня стал гораздо лучше, и я по секрету получаю сведения о том, какие картины будут цениться. Помню, когда ты заявил мне, что картина может оказаться лучшим вложением, чем браслет…

Она вдруг осеклась.

— Слушай, Эммет, я не за тем сюда пришла, чтобы говорить о прошлом… Наш режиссер заболел, но завтра, наверное, опять начнутся съемки, и я хотела увидеться с тобой, пока можно. Ну, знаешь — наверстать упущенное, так? Откровенно поговорить обо всем — выложить все начистоту…

На этот раз отвлекся Эммет. Он почти не слышал ее: рубашка на нем промокла насквозь, и, опасаясь, что его выдаст темное пятно на воротнике, он застегнул свой легкий пиджак. Потом сосредоточился и стал внимательно слушать.

— Два года — это два года, Эммет, и давай не будем ходить вокруг да около. Твоя помощь и правда была огромна, и я привыкла полагаться на твои советы… но два года…

— Ты замужем? — внезапно спросил он.

— Нет. Не замужем.

Эммет перевел дух.

— Это все, что я хотел знать. Я не ребенок. Наверно, со времени моего отъезда у тебя были романы с половиной голливудских знаменитостей мужского пола.

— Ничего подобного, — ответила она резко. — Это показывает, как мало ты на самом деле меня знаешь. Показывает, как далеко люди могут разойтись.

Мир Эммета зашатался, но он все же выговорил:

— Это может означать, что никого не было. Или — что есть тот, кто тебе дорог…

— Очень дорог. — Ее голос смягчился. — Видит Бог, ужасно говорить тебе это, когда ты болен и, может быть, уходишь… то есть хуже положения для девушки не придумаешь. Но в эти последние три дня я была так занята. Сам знаешь, в нашем бизнесе ты вроде пуфика для ног — распоряжаешься своим временем не больше, чем какая-нибудь продавщица или…

— Собираешься за него замуж? — прервал ее Эммет.

— Да, — ответила она с вызовом. — Но пока не знаю, когда… и не спрашивай, как его зовут, потому что твой врач сказал… потому что у тебя могут быть помутнения… а эти репортеры кого хочешь сведут с ума!

— Ты точно решила это не на прошлой неделе?

— Я решила все еще год тому назад, — уверила его она почти нетерпеливо. — Несколько раз мы чуть было не поехали в Неваду^{200}. Там надо ждать всего четыре дня… и каждый раз…

— Он хоть надежный человек? Это ты можешь мне сказать?

— Как скала, — ответила Эльза. — Чтобы я вышла за какого-нибудь пьяницу или жулика? К следующему январю мне светят большие деньги!

Эммет встал — он чувствовал, что подкладка его пиджака вот-вот разделит судьбу рубашки.

— Прошу прощенья, — сказал он.

В буфетной он оперся на раковину: его не держали ноги. Потом постучал в дверь секретарши.

— Избавьтесь от мисс Халлидей! — сказал он, мельком поймав в зеркале отражение своего лица — бледного, хмурого, осунувшегося. — Скажите, что мне плохо… что угодно — главное, чтобы она уехала!

Он не выносил, когда его жалели, — и лицо поднявшейся из-за стола мисс Трейнор показалось ему невыносимым.

— Быстрее! Это часть вашей работы!

— Понимаю, мистер Монсен.

— Я прошу не так уж много, — некстати добавил он. — Но то, что мне требуется, должно быть сделано хорошо.

И вышел — нащупав сначала раковину, потом ручку двери, спинку стула. В мозгу его неумолимо вертелась одна презрительная фраза: «Разве можно уважать человека, если он хватается за стакан, как только что-нибудь пойдет не так?»

Он повернул в кладовую, где стояла бутылка коньяка.

У безрассудного юноши, впервые в жизни отведавшего алкоголя, не возникает желания кого-нибудь убить или поколотить жену; в его душе и теле возникает переполох, и он приходит в бурную ажитацию. Англичанин лезет в гору, ирландец ввязывается в драку, француз бросается танцевать, а наш соотечественник ажитируется (хотя в современных словарях этого слова уже нет).

Так случилось и с непьющим Эмметом: он ажитировался. У него и раньше был жар, а он еще плеснул на него коньяку — и вспыхнувший огонь разгорался, пока он сидел на кровати, а мисс Хэпгуд пыталась освободить его от мокрой насквозь одежды. Внезапно он исчез — и почти столь же внезапно появился из гардеробной в чем-то вроде саронга и с цилиндром на макушке.

— Я царь каннибалов^{201}, — сказал он. — Сейчас я пойду в кухню и съем Маргерилью.

— Маргерилья уехала, мистер Монсен.

— Тогда мне придется съесть Карлоса Дейвиса.

Через мгновение он был уже в коридоре и говорил по телефону с дворецким Дейвиса. Если мистер Дейвис дома, не соблаговолит ли он зайти?

Повесив трубку, Эммет ловко увернулся от шприца мисс Хэпгуд.

— Ни в коем случае! — предупредил он. — Я собираюсь играть роль и должен полностью владеть собой. Мне потребуются все мои силы.

Чтобы проверить, как обстоит дело с последним пунктом, он вдруг нагнулся и выломал из перил балясину.

Простота этой операции заворожила его. Он потянулся дальше и выломал еще одну — а потом еще. Это было похоже на тот распространенный кошмар, в котором с гнетущим изумлением вынимаешь изо рта собственные зубы.

Перемещаясь таким образом все ниже, он спустился с лестницы. Одну балясину он держал в руке, намереваясь оглушить ею мистера Дейвиса, как только тот войдет в дверь: это необходимо было сделать, прежде чем освежевать его и съесть.

Однако затем он слегка просчитался. Приблизившись к кухне, он вспомнил о бутылке с коньяком, совершил энергичный маневр, дабы прихватить ее с собой, и в результате временно упокоился на мешке с картошкой под кухонной раковиной — балясина валяется в сторонке, черная шелковая корона съехала набекрень.

По счастью, он не был свидетелем событий, разыгравшихся в следующие несколько минут. Сразу после его падения мисс Трейнор выглянула в залитый сумерками сад и увидела Карлоса Дейвиса, который пересекал его коротким путем с целью проникнуть в дом своего жильца через заднюю дверь. Она тут же шагнула за порог, чтобы перехватить его, и закрыла сетчатую дверь за своей спиной.

— Эгей! Привет, привет! Рад встрече, и все такое. Монсен хотел меня видеть, а я всегда говорю, что больных надо навещать, и все такое.

— Мистер Дейвис, сразу после того, как мистер… Мом… — от волнения она заговорила как мисс Хэпгуд, — позвонил вам, ему позвонили из Нью-Йорка — это был его брат. Мистер Мом просил узнать, нельзя ли ему увидеться с вами позже… или завтра.

Мысленно молясь, чтобы из кухни не раздалось никакого звука, мисс Трейнор услышала, как там упала и медленно покатилась по полу картофелина.

— Конечно, черт побери! — добродушно воскликнул Дейвис. — Сценарий все равно задержали на два дня. Автор запил. Каков подлец!

Он свистнул, затем с восхищением поглядел на мисс Трейнор — обратная версия обычного процесса.

— Как насчет бассейна, когда будет минутка? В смысле, не всегда же вы работаете. В смысле…

— С удовольствием, — сказала мисс Трейнор — и заглушила что-то вроде поднимающегося изнутри стона уверенным сообщением: — Ну вот, он меня зовет.

По лицу Дейвиса проскользнуло озадаченное выражение — потом исчезло. Она облегченно перевела дух.

— Ну ладно, пока. Держите хвост пистолетом, и все такое прочее, — посоветовал он напоследок.

Едва он отошел футов на десять, как она вернулась в кухню. Эммета Монсена там уже не было, но никаких сомнений в том, где он находится, не оставалось, поскольку она услышала треск покидающих перила балясин, звон разбитого стекла — и затем его голос:

— Нет! Сами пейте. Я знаю, что это такое. Это хлоральгидрат… «микки-финн»^{202}! Знакомый запах!

Мисс Хэпгуд стояла на лестнице со стаканом в руке, растерянно улыбаясь.

— Пейте! — скомандовал Эммет, не прерывая своих разрушительных действий: он выкидывал извлеченные из перил балясины в сад через разбитое окно. — Когда придет Кардифф, вы у меня все будете лежать рядышком — пусть посмотрит, прежде чем выпить свою порцию! Боже мой! Неужели человеку нельзя помереть спокойно?

Мисс Трейнор включила в холле свет, поскольку сумерки сгущались, и Эммет Монсен посмотрел на нее с неодобрением.

— И еще вы тут со своей улыбкой, как будто она такая неотразимая! Подумаешь, Калифорния! — Название штата сопровождалось продолжительным треском — это пришел в негодность поручень перил второго этажа.

— Я из Новой Англии, мистер Монсен.

— Какая разница! Все равно, выпишите себе чек. И мисс Хэпгуд тоже выпишите — на медицинской карте.

Тут мисс Хэпгуд совершила мужественный поступок: то ли ей, как Жанне д’Арк, было видение, то ли шепнул что-то на ушко пролетевший мимо дух Флоренс Найтингейл.

— Мистер Монсен! Если я это выпью, вы ляжете в постель?

Она с надеждой подняла стакан, который держала в руке.

— Да! — согласился Эммет.

Но едва она поднесла стакан к губам, как Трейнор взлетела по лестнице, наклонила ей руку и вылила лекарство.

— Кому-то же надо дежурить! — воскликнула она.

Вдруг в холле стало тесно от скопления людей. Здесь был доктор Кардифф, громадный сам по себе; здесь была миссис Юинг, пришедшая на свою смену; здесь был садовник Дейвиса с письмом в руке.

— Убирайтесь все! — завопил Эммет. — Включая доктора Гиппократа!

Сжимая в руках деревянные обломки, он поднялся на несколько ступеней и прижался задом к беззубым перилам.

— Я высаживаю его на берег в ближайшем порту. Выпишите ему чек, мисс Хэпгуд. Вы свободны! Я исцелю себя сам! Ну, давайте! Пишите чеки! И проваливайте!

Доктор Кардифф шагнул вверх по лестнице, и Эммет, радостно ощерясь, вскинул свою импровизированную биту.

— Прямо по очкам. Без всяких подкруток — точно и сильно! Надеюсь, глаза застрахованы?

Пока доктор медлил, Эммет доказал свою меткость, разбив небольшой щепкой лампочку в верхнем коридоре.

Затем садовник, человек лет семидесяти, медленно двинулся вверх по ступенькам, протягивая Эммету конверт. Рука Эммета крепче стиснула палку, но бесстрашное лицо старика напомнило ему о его собственном отце.

— От мистера Дейвиса, — ровным голосом сказал садовник. Он сунул письмо сквозь перила второго этажа и повернул обратно.

— Выметайтесь отсюда все, пока целы! — крикнул Эммет. — Не то я сейчас…

Мир завертелся вокруг него, как подвижная панорама…

…и вдруг он понял, что холл пуст. До него не доносилось ни звука. Он простоял на месте еще несколько минут, мучительно пытаясь собраться с мыслями. Затем в последнем приливе энергии прохромал по лестнице вниз, опираясь на балясину, как на трость, и опять прислушался. Где-то далеко хлопнула дверь — завелся мотор, потом другой…

Согнувшись, почти на четвереньках, он снова вскарабкался по ступеням, и наверху его пальцы наткнулись на конверт. Он улегся спиной на пол и вскрыл его.

Эммет сел, свесив ноги с балкона второго этажд сквозь дырки в перилах, прежде занятые балясинами. Вокруг царила мертвая тишина. Ради эксперимента он сбросил вниз последнюю балясину, и по дому раскатилось эхо. Что ж, подумал он, теперь можно и в постельку. Как здесь славно, когда тихо! В доме не осталось ни души — он победил.

Эммет проснулся в полутьме — свет горел лишь внизу, в холле, — но в его полусонном мозгу еще брезжило воспоминание о звуке, который раздался где-то в недрах темного дома и разбудил его. Он лежал тихо; судя по венчику луны за окном, время было уже позднее, между полуночью и двумя часами.

Слабый звук послышался снова — в нем улавливался намек на осторожность, и Эммет сел, стараясь не шуметь. Потом на цыпочках прошел в спальню, накинул халат и ощупью отыскал в ящике стола револьвер. Выщелкнул барабан и с досадой обнаружил, что он пуст; нашарить патроны в ящике тоже не удалось. Возможно, в дом пытался прокрасться всего лишь какой-нибудь пугливый бродяга, но Эммет все-таки сунул безвредное оружие в карман халата, а потом, по-прежнему на цыпочках, спустился по лестнице на первый этаж.

На пороге темной гостиной он прислушался снова, затем подождал около кухни и кабинета секретарши — и вновь услышал тот же звук, но теперь словно бы где-то за своей спиной.

Он вынул револьвер из кармана и подкрался к двери в гостиную…

И вдруг из угла раздался голос.

— Это мисс Трейнор, мистер Монсен.

— Что?

— Трейнор. Выключатель рядом с вашей рукой.

Мигая на ярком свету, он увидел ее свернувшейся калачиком в большом кресле, как будто и она только что проснулась.

— Ночью пособие по безработице не оформляют, — сказала она. — Так что я решила остаться.

— Я что-то слышал, — сказал Эммет. — А если вы спали, значит, это были не вы. Знаете что-нибудь о пулях для моего револьвера?

— Миссис Юинг их вынула, еще в тот первый вечер.

— То есть, когда вы принесли его в кухню, в нем уже ничего не было?

Мисс Трейнор кивнула.

— Тс-с! — внезапно предупредил он ее и выключил свет. Через мгновение Эммет прошептал: — Тут кто-то есть! Вы знаете, куда она положила пули?

— Нет, не знаю. Между прочим, совсем недавно я обошла весь дом.

Ее слова не убедили Эммета, и он снова крадучись пошел на кухню. Не то его нервная система по-прежнему была в плачевном состоянии, не то до его ушей и впрямь доносилось ритмичное поскрипывание — уж не шаги ли? Пронзенный новым подозрением, он вновь зашептал мисс Трейнор:

— А это не те клоуны в белых халатах, доктор, — сиделки? Скажите честно!

Тишина — и на миг ему почудилось, что загадка раскрыта, но потом он сообразил, что мисс Трейнор уже нет рядом. Еще через минуту, когда она тихо подошла к нему из гостиной, он повторил свой вопрос.

— Они уехали, мистер Монсен. — Она помедлила. — Здесь был плотник, но он уже ушел; вернется в половине седьмого с новыми балясинами для перил и новой оконной рамой.

Забыв о призрачном взломщике, Эммет изумленно воскликнул:

— Откуда он взялся?

— Ну… — Она будто смутилась. — Мне нечего было делать… вот я и собрала эти палки.

— Дейвис написал, что одна из них попала в него, — перебил Эммет. — И велел мне выметаться.

Она помолчала. Затем ее голос зазвучал веселее:

— Что ж, она в нем не застряла, потому что все палки были там, в саду, — и если мы вернем их на место, ему нелегко будет вас засудить.

— Где вы раздобыли мастерового в такой час, ночью?

— Это был мой отец, — призналась она. — Он раньше работал корабельным плотником.

— Очень мило с вашей стороны. — И вдруг снова добавил: — Тс-с!

Они прислушались, но когда Эммет взглянул на нее, она отрицательно качнула головой. Ее улыбка была печальна: она хотела бы согласиться с тем, что шум был, однако совесть не позволяла.

— Все дело в доме, — неожиданно решил он. — Тут полно привидений. Выйду-ка я прогуляюсь. Мне кажется, запах свежей травы…

Он уже был в холле и накидывал поверх халата легкий плащ, когда мисс Трейнор предложила:

— Вы не против, если я тоже пойду?

В голос Эммета вернулось подозрение.

— А командовать мной не будете? — Но он тут же устыдился и сменил тон: — Нет, не против.

Около гаража Эммету еще раз померещился странный звук — но повторения не последовало, так что они с Трейнор пересекли проселочную дорогу и покинули владения Карлоса Дейвиса.

Тропа вела под уклон, и вскоре, почти не устав, он присел на одну из кучек свежескошенной травы, разбросанных по полю.

— Вам рекомендую соседнюю, — благоразумно предложил он. — В конце концов, у вас еще есть репутация — в отличие от меня.

Вскоре она обратилась к нему с ближайшего стожка футах в десяти:

— Может быть, тут есть какие-нибудь ночные животные, но, честно говоря, я всегда об этом мечтала.

— Я тоже… а как полагается действовать? Засыпать себя сеном? Или надо в него закапываться? Надеюсь, там не спрятана мисс Хэпгуд!

Тишина. Некоторое время он смотрел на ущербную луну, затем сонно пробормотал:

— А хорошо пахнет!

Неплохо бы тут и покончить, проскользнуло в его полусонном мозгу. Даже Эльза уже не казалась такой важной. Но долгое время с соседнего стожка не слышалось ни звука, и любопытство заставило его спросить:

— Смотрите сны о Новой Англии?

— И не думаю — я выпила с отцом кофе. Спать совсем не хочется.

— У меня тоже в голове проясняется с каждой минутой.

— Вы и не были так уж плохи.

Чуть ли не оскорбленный, Эммет сел и принялся вытряхивать из ушей блестящие стебельки.

— О чем это вы! Я был страшен! Мне велели освободить помещение!

Трейнор была уже на ногах и рядом с ним.

— Мы должны взглянуть правде в лицо, — сказала она. — Выпала обильная роса, и сено мокрое. Я вас покидаю.

— Бросьте! Прекрасное сено.

Тишина.

— Покидаете! — воскликнул он. — Вы же сами просились со мной.

Ее голос донесся до него с расстояния в тридцать ярдов.

— Сено мокрое, а вы велели не давать советов.

— Можно было хотя бы секундочку подождать?

Он вздохнул — потом встал и двинулся следом за ней. Теперь идти пришлось в гору, и когда он догнал свою секретаршу, они стали останавливаться через каждые несколько минут. После трех передышек между ними как-то установилось соглашение, что всякий раз, останавливаясь, они будут подмигивать друг другу.

— По-моему, нам лучше отряхнуться, — сказал он, когда они приблизились к дому. — Взломщик может невесть что подумать.

— Добродетель — сама себе награда.

Но она аккуратно стряхнула травинки с его плаща и отряхнулась сама, пока он смотрел назад и вниз, на луну и поле с серебристыми пятнами. Потом они вошли на кухню, и она включила свет. Эммету показалось, что ярче ее улыбки нет ничего ни внутри, ни снаружи — ярче он не видел ничего за всю жизнь.

Мы поворачиваем камеру — и видим Карлоса Дейвиса, который встает с постели в роскошной спальне. Сейчас половина девятого, но он проснулся в расстройстве из-за событий вчерашнего вечера.

Едва Карлос Дейвис принялся делать зарядку, как вошел его слуга-филиппинец.

— Доктор, который лечит мистер Монсен… он хочет говорить с вами по телефон. Очень важный.

Пока Мануэль подключал телефон, Дейвис снял со своего брюшного пресса энциклопедию. Они с доктором Кардиффом обменялись несколькими короткими — и печальными — фразами о вчерашнем поведении мистера Монсена. Затем голос доктора упал чуть ли не до шепота.

— А вам не приходило в голову, мистер Дейвис, что эта его эклюзия^{203}… этот коронаротромбоз… могут иметь еще одну причину?

— Вот как вы это называете? Я-то думал, у него просто белая горячка. Мать честная! Когда тебя лупят по башке палками от перил…

— О чем и речь, мистер Дейвис. — Доктор говорил медленно. — Но ведь мы знаем, что в доме была лишь одна-единственная бутылка коньяку… и он выпил меньше половины.

В разговоре наступила пауза.

— Позвольте мне сформулировать это иначе: если врач вынужден прекратить лечение из-за простого каприза его пациента…

— Каприза! — воскликнул Дейвис. — Ну, если для него это простой каприз…

— Когда шансы больного выжить составляют всего двадцать пять процентов, врач, естественно, хочет знать все обстоятельства, чтобы проинформировать следующего врача.

Эти намеки совсем сбили Карлоса Дейвиса с толку, а доктор тем временем продолжал:

— Мистер Дейвис, что вы вообще знаете о Монсене?

— Ничего… только что он вроде как… ну, известный человек, и все такое… и…

— Я имею в виду его личную жизнь. Вам когда-нибудь приходило в голову, что на свете есть вещи, которые можно спрятать в очень маленьком тайнике — там, где спиртное не спрячешь?

Отгадывать столь трудные загадки в такой ранний час было Дейвису не по силам — чересчур сложный сценарий.

— Что-нибудь вроде стилета… или динамит? — предположил он, а затем добавил: — Может, заедете ко мне сегодня после обеда?

Дейвис оделся, пребывая в несколько взволнованном состоянии. Во время завтрака он решил вызвать садовников и вместе с ними проверить, освободился ли флигель. Как хозяин он имел на это полное право. Было уже начало десятого, так что назначенный срок миновал. Однако больше всего Дейвису хотелось избежать скандала, а поскольку он был не робкого десятка, то оставил своих подручных снаружи и в одиночку вошел в дом через кухонную дверь.

Внутри стояла тишина. Он заглянул в секретарскую, потом двинулся в гостиную — и на ее пороге стал как вкопанный. На диване, явно живая, но погруженная в сладчайший сон, растянулась мисс Трейнор. Некоторое время он смотрел на нее, затем нахмурился, вздохнул, поборолся с желанием разбудить ее и спросить адресок, но, питая макбетовское уважение ко сну, заставил себя отвернуться и пойти дальше. Он поднялся по лестнице.

В основной спальне обнаружился Эммет Монсен — он также мирно почивал. Озадаченный, Дейвис пустился было в обратный путь, но вдруг вспомнил вылетевшую из окна балясину и остановился в изумлении, глядя на перила: все балясины были на месте. Опомнившись, он пару раз прошелся по ступеням туда-сюда, потом с легким чувством тошноты проверил свое зрение на нескольких других объектах — и наконец вернулся на кухню.

Здесь он снова обрел самообладание: определенно, та самая полупустая бутылка коньяку стояла на полке, на самом виду, — и тут ему вспомнилась часть разговора с доктором Кардиффом, только теперь в ней появился смысл.

«…вещи, которые можно спрятать в очень маленьком тайнике — там, где спиртное не спрячешь».

Карлос Дейвис выскочил из дома и, очутившись перед гаражом, набрал полную грудь чистого калифорнийского воздуха.

Мать честная! Вон оно что — наркотики! Эммет Монсен — тайный потребитель дури! Наркотики… это слово почему-то связывалось у него в уме с фильмами Бориса Карлоффа^{204}, но оно, похоже, объясняло все: только заядлый наркоман мог выломать из перил все балясины, а потом с дьявольской ловкостью восстановить их без единой задоринки еще до рассвета!

И девушка, спящая на диване, — у него вырвался стон: наверное, она вела вполне приличную жизнь, пока не приехала сюда и этот Монсен, изучивший все подлые тропические уловки, не уговорил ее впервые в жизни затянуться трубочкой с опиумом…

Вместе со старшим садовником он зашагал обратно к своему дому. Не будучи мастером по части словесных выражений, он решил процитировать доктора.

— Есть вещи, которые можно спрятать там, где спиртное не спрячешь, — мрачно сказал он.

Садовник понял его сразу и с опаской оглянулся назад.

— Ох ты Боже мой! Так он из этих пропащих!

— Да еще наши американские женщины! — загадочно добавил Дейвис.

Это садовник пропустил мимо ушей, но его мысли перекинулись на другое:

— Мистер Дейвис, мне бы надо с вами поговорить… может, вы знаете: там, около старой конюшни…

Дейвис почти не слушал: он стремился к телефону и доктору Кардиффу.

— …сорняки — ну, которые там растут, — это конопля, и ее бы надо вырвать да сжечь…

— Хорошо, хорошо.

— …потому как я читал, что эти ребята, федералы, ее режут… знаете, кое-кто ведь продает ее школьникам, и я на днях погнал оттуда каких-то пришлых…

Дейвис остановился.

— О чем это ты?

— Да о марихуане этой, мистер Дейвис. Из нее ж косяки делают, от которых у школьников^{205} мозга за мозгу заходит. И если в газеты попадет, что марихуана растет в вашей усадьбе…

Не сходя с места, Карлос Дейвис испустил долгий тоскливый вопль.

Мисс Трейнор, недавний объект сожалений Карлоса Дейвиса, проснулась около полудня с чувством, что в комнате кто-то находится и что на нее смотрят. Она встала и «привела себя в порядок» — то есть поправила волосы легкими движениями, влекущими за собой весьма символический результат, однако неизменно успокаивающими женщину, которую застали врасплох.

Прибывшее общество состояло из доктора Кардиффа, двоих крепких молодых людей с внимательными глазами и уверенной повадкой, а также непревзойденного Карлоса Дейвиса, тенью маячащего на заднем плане. Довольно хмуро пожелав мисс Трейнор доброго утра, доктор Кардифф вернулся к разговору с двумя незнакомцами.

— Вы получили инструкции в окружной больнице, а я здесь лишь по просьбе мистера Дейвиса. Вы знаете, как изобретательны эти люди… и какими маленькими бывают шприцы.

Его собеседники кивнули.

— Понятно, доктор, — сказал один из них. — Мы заглянем под матрасы и в канализацию, в книги и несессеры.

— Надо посмотреть за ушами, — добавил второй. — Некоторые прячут там.

— А еще проверьте, пожалуйста, балясины, — предложил Кардифф. — Возможно, Монсен старался добраться до своих запасов. — Он на мгновение задумался. — Хорошо бы у нас осталась хоть одна сломанная!

— Только без насилия! — вмешался хозяин усадьбы. В его голосе звучала тревога. — Сначала арестуйте, а потом смотрите у него за ушами!

— Что там насчет моих ушей? — раздался с порога новый голос.

Эммет, утомленный бритьем, шагнул к креслу, опустился в него и вопросительно взглянул на доктора, но не увидел ответа ни на его лице, ни на чьем-либо еще — и только когда встретился глазами с мисс Трейнор, она торжественно ему подмигнула. На сей раз он уловил в этом предостережение.

В комнате посылались и другие сигналы. Двое молодых людей обменялись загадочными взглядами, после чего один из них вышел за дверь, а второй подвинул стул поближе к Эммету и сел.

— Моя фамилия Петтигру, мистер Монсен.

— Здрасте, — обронил Эммет и затем: — Присаживайтесь, Дейвис. Вы, наверное, устали. Час назад я видел вас из окна — вы рвали сорняки рядом с конюшней. И так энергично!

Должно быть, доктор Кардифф заметил пот, выступивший на лбу юного актера, поскольку качнул головой, что в любой точке земного шара поняли бы как «не обращайте внимания».

Петтигру мягко похлопал Эммета по колену.

— Если я правильно понимаю, мистер Монсен, вы болели, а те, кто болеет, не всегда принимают самые подходящие лекарства. Разве не так, доктор? — Он взглянул на Кардиффа в поисках подтверждения. — Меня прислали к вам из окружной полиции — я их уполномоченный, а заодно санитар…

В этот миг прозвенел дверной звонок, и мисс Трейнор — единственная из присутствующих, чье внимание не было целиком сосредоточено на сидящем в кресле Эммете, — пошла открывать.

На крыльце стояла взволнованная миловидная девушка с конвертом в руках; она неуверенно посмотрела на мисс Трейнор.

— Вы хозяйка?

— Я секретарь мистера Монсена.

Новоприбывшая облегченно перевела дух.

— Раз вы сами на службе, вы меня поймете. Я из медицинской лаборатории… у нас произошла путаница, был срочный вызов, и я… и вам доставили не ту кардиограмму. — Некоторое время она пыталась выкрутиться, потом спасовала перед улыбкой, полной безграничного великодушия. — Ну, знаете — это где записана работа сердца.

Мисс Трейнор кивнула: она старалась уследить за тем, что творится в доме, и слушала визитершу вполуха.

— Чуть было не случилось беды. Тот, кто получил результаты мистера Монсена, решил, что он вполне здоров и снова может играть в поло… а мистер Монсен получил его результаты, и…

Тут ей вновь пришлось перевести дух — но к этому моменту улыбка мисс Трейнор стала ярче на величину, которую можно было бы измерить разве что в омах. Теперь заговорила она.

— В этом конверте правильная кардиограмма мистера Монсена?

— Да.

— Хорошо, я ему передам. Можете не волноваться. Доктор Кардифф его больше не лечит.

Когда девица с благодарностью отбыла, мисс Трейнор вскрыла конверт. Сама кардиограмма мало что могла ей сказать, но у нее хватило нахальства до возвращения в гостиную прочесть приложенное к ней объяснительное письмо.

Физически ситуация в доме не изменилась, но несколько оживилась. Второй молодой человек вернулся после своих поисков и стоял над Эмметом, держа на ладони с полдесятка каких-то пилюль. Происходящее явно не доставляло Эммету никакого удовольствия. Таким она его еще никогда не видела: выражение его лица смахивало на описанный им в книге штиль перед натиском свирепейшего муссона.

— Эти пилюли выдал мне доктор Кардифф, — медленно произнес он. Затем повернулся к другому гостю и понизил голос до доверительного шепота: — Если хотите знать, кто мне это давал… — Он повернулся к Дейвису. — Есть такая трава, которая растет диким образом на разных участках…

Он оборвал фразу из-за новой помехи — на этот раз усталого оклика с порога.

— Привет, Чарли!

Петтигру поднял глаза на третьего молодого человека, возникшего в двери.

— А, Джим! — воскликнул он. — Что ты здесь делаешь?

— Меня вызвали, — пояснил тот. Потом с легким укором кивнул на мисс Трейнор. — Эта дама доставила меня сюда еще вчера вечером… но, кажется, забыла обо мне. Я спал на заднем сиденье машины.

Мисс Трейнор повернулась к Карлосу Дейвису.

— Этот человек — тоже санитар, — сказала она. — Я привезла его сюда после того, как мистер Монсен освободил остальных.

— Она велела не показываться никому на глаза, — пожаловался Джим. — Так я и бегал из комнаты в комнату… а потом они отправились на прогулку! Я до семи не спал!

— Никакой дряни не нашли? — жадно спросил Петтигру.

— Дряни? Ну, этот драндулет, в котором я спал… он тридцать второго года.

— Это моя машина, — вмешалась мисс Трейнор. — Между прочим, очень хорошая.

Возможно, эта последняя реплика и побудила ее шагнуть вперед и протянуть доктору Кардиффу свежедоставленную кардиограмму, сопроводив сие действие несколькими словами из тех, что обычно называют «тщательно подобранными».

Неделю спустя флигель по-прежнему окружали розы — в саду были «Анжель Перне», и «Чероки», и «Цецилия Бруннер», а «Талисман» и «Блэк бой»^{206} веселой пестрой гурьбой лезли на крыльцо и выглядывали из-за угла. Возможно, их присутствие произвело эффект, которого обычно ждут от целебных трав, ибо Эммет избавился от своей малярии, даже не успев принять последнюю из зеленых пилюль. Скоро он вернулся к своим трудам, и именно под его диктовку — а поскольку это последнее слово звучит грубовато, давайте поправим дело замечанием, что в течение весьма продолжительных периодов не требовалось вовсе никаких слов, — проходили его встречи с секретаршей. И хотя розы вскоре отцвели до следующего года, можно было смело предполагать, что в отношениях этой пары они будут цвести всегда.

В апреле 1939 года Зельда и Скотт поехали отдохнуть на Кубу. Поездка получилась ужасной; он запил и вынужден был лечь в больницу в Нью-Йорке, а Зельда вернулась в больницу «Хайлендс» одна. Больше они с Фицджеральдом не увиделись. Рассказ «Поклон Люси и Элси» родился в этот период. Фицджеральд начал писать его почти сразу, когда, еще больной, вернулся из Нью-Йорка в Калифорнию.

Фицджеральд послал рассказ прямо Арнольду Гингричу, редактору «Эсквайра», в середине лета 1939 года. Гингрич дал его своему рецензенту Альфреду Смарту с запиской: «Ал, как вы смотрите на то, чтобы напечатать в «Эсквайре» этот современный вариант «Отцов и детей»? Пятнадцатого августа Смарт ответил отрицательно: «Письмо Эванса Джорджу весьма скабрезное, и католический мотив надо подчистить». На другой день Гингрич написал Фицджеральду письмо, подробно объяснив, что ему многое нравится в рассказе, но не упомянув ни о скабрезности письма Уордмана Эванса Джорджу, ни о «католическом мотиве». Он похвалил рассказ: «Рассказ, мне кажется, отличный», но выдвинул возражение против одной женитьбы. «Понимаю, что мое возражение касается самой сердцевины рассказа, и это не такая уж мелочь», — продолжает Гингрич почти извиняющимся тоном, но тем не менее просит об исправлении: «Нельзя ли чем-нибудь заменить вторую женитьбу?» Фицджеральд ничего не поменял.

Две дополнительные страницы в другом машинописном варианте показывают, что в фокусе рассказа были отношения не отцов и сыновей, а отцов и дочерей. В этом варианте рассказчик — Чонси Гарнетт, филадельфийский архитектор, друг семей и Люси, и ее молодого мужа Луэллина. Люси сбежала в Коннектикут, чтобы выйти за него замуж «как подобает», но затем все пошло наперекосяк. Эти две страницы с припиской Гингрича, к чему они относятся, сохранились и были возвращены фонду наследственного имущества Фицджеральда.

Каждый раз, когда Джордж Лоусон Дюбарри^{207} навещал отца на Кубе^{208}, случалось одно и то же. Почта Джорджа приходила на Кубу раньше его самого, и его отец, которого звали Лоусон Дюбарри — без Джорджа, — вскрывал письмо, прочитывал «Дорогой Джордж» (или иногда «Джордж, милый») и только тут понимал, что письмо — не ему. Тогда он, буквально закрыв глаза, всовывал письмо в конверт, а потом с виноватым видом объяснял сыну, как такое получилось.

То, что впоследствии Лоусон именовал «Этим письмом», пришло в его контору в «Пан-Американ рефайнинг компани»^{209} жарким днем в июле. То ли по вине запотевших очков, то ли из-за неопределенного обращения в письме: «Здравствуй, старина», Лоусон прочел первые странички, не сообразив, что это зачин сыновьей корреспонденции.

А дальше пришлось дочитать до конца.

Джорджу было восемнадцать лет, второкурсник университета в Нью-Хейвене, где учился и сам Лоусон. Мать Джорджа умерла, и Лоусон старательно и неуклюже справлялся с обязанностями папы-мамы, пока Джордж не шлепнулся в Йельский университет, как шлепается в лодку изнуренная рыба, поселив в отце надежду, что худшее позади.

Письмо, посланное из Парижа, было от соседа Джорджа по комнате в общежитии Уордмана Эванса. Прочтя его один раз, Лоусон подошел к двери и сказал секретарше: «Час к телефону не зовите».

Он вернулся к столу и прочел письмо второй раз. Пропустив язвительные замечания молодого человека об иностранных нравах и местах, он сосредоточил внимание на следующем:

Лоусон Дюбарри заказал номера в «Валедеро-Бич^{213} клаб», где они займутся рыбной ловлей и он узнает, «что новенького у сына». Но он постучал пальцами по письму на столе и сказал себе: «Новенького, да уж» — и мог поклясться, что часа еще не прошло, когда секретарша открыла дверь со щелчком и сообщила, что все-таки час прошел.

— Можете принести мне машинку — хочу сам настучать письмо.

— Вы умеете печатать, мистер Дюбарри?

— Думаю, что умею.

— Только учтите, если сыну, то завтра он будет на «Майами-клипер»^{214}. Письмо с ним разминется.

По его лицу она поняла, что с ним что-то не так, и попыталась скрыть это, спросив о заказе номера в отеле.

— Отложите, — сказал Лоусон. — А, нет, оставьте как есть, как будто ничего не…

Он не стал договаривать. Он чувствовал себя очень одиноким. Не с кем было посоветоваться — тем более с Джорджем. Он с неудовольствием вспомнил начальника скаутского отряда в детстве, который говорил об опасностях «тайного греха» — и о грубом приятеле, который нарочно повел семнадцатилетнего сына в публичный дом. Но Лоусон принадлежал своему времени, в таких вопросах был скрытен, и Джордж это знал — так что в лучшем случае разговор будет мучителен для обоих. У него был другой план.

Медленно и старательно он написал на машинке письмо Уордману Эвансу.

Он начал с объяснения, как получилось, что он прочел письмо, — а потом, не мешкая, перешел к шантажу.

Лоусон наклеил нужные марки, чтобы письмо дошло до Уордмана Эванса в Париже, — ответа надо было ждать через три недели.

Вопрос был в том, упрется ли Уордман. Лоусон запомнил его как красивого светловолосого юношу, прямого и наивного, с вяловатыми манерами богатого сынка.

С отцом его Лоусон не был знаком, и соблазнение мимоходом вполне могло быть в традиции их семьи, может быть, в двух поколениях, с приезда на эмигрантском судне, а может быть, в двадцати, с Крестовых походов.

Дожидаясь самолета в таможне, он думал, что письмо никак не уличает в чем-то плохом ни Джорджа, ни «сладкую шестнадцатилетнюю» — он морщился, даже произнося про себя имя девушки. Джордж, может быть, просто забавлял себя непристойными планами. Задачей Лоусона было просто проявить терпение и самообладание, чтобы «завоевать доверие Джорджа» и помочь ему вспомнить о своих нравственных устоях — если есть такие. К тому времени, когда придет ответ от Уордмана, он надеялся, что станет лучшим другом Джорджа — он, а не Уордман…

— Отец! Прекрасно выглядишь!

У Лоусона камень упал с души. Это здоровое, чистое, жизнерадостное существо просто не может мыслить таким образом, как в том письме. Лоусон гордо прошел с ним от таможни.

— Этим летом я с тобой хотел поработать, — сказал Джордж. — Зря ты запланировал отпуск.

— У меня тоже отпуск.

— Но я хочу попахать, как ты. Давай оставим пляж и рыбалку на выходные дни. У меня в сентябре пара загородных вечеринок.

В конце первой недели за обедом в «Эль-Патио»^{215} Джордж обронил имя Уордмана. Оно упало, как граната с выдернутой чекой, в тарелку Лоусона.

— У нас с ним похожее чувство юмора, — сказал Джордж. — Поэтому мне и нравится жить с ним вместе. Он ограниченный, но когда на меня нападает вдумчивость, я общаюсь с другими.

— У меня от него впечатление скорее заурядности, — спокойно заметил Лоусон.

— Заурядности! — возразил Джордж. — Да его в любое студенческое общество примут!

Лоусон подумал: «Это ничего не доказывает», — но говорить не стал.

Джорджу из разных мест в Европе приходили письма с почерком Уордмана на конвертах — Лоусон бестрепетно передавал их сыну. Приходили письма от девушек, написанные разными почерками, их Лоусон мысленно прочитывал — все были от Элси и во всех сказано: «Джордж, помоги мне! Что мы наделали?»

Но по утрам Лоусон мог быть достаточно современным и думал: «У нас не тысяча восемьсот девяностый год, и для соблазнения нужны двое».

Примерно в таком духе Джордж впервые распаковал свой нравственный багаж.

— Когда вернусь, в Филадельфию — ни ногой. Господи! Если девушка втюрилась в кого-то, она пойдет на что угодно.

— На что угодно?

— Абсолютно. Старинный прием с мышеловкой.

— Почему они не ищут мужчин, которые готовы жениться?

— Это после. Я говорю о сексе — надеюсь, тебя это не шокирует. Он еще происходит, как ты знаешь.

«Сдержись», — прошептал себе Лоусон, помня только, что Джорджа надо разлучить с Уордманом и что если Джордж ведет себя как грубый самец, его надо притормозить, пока не дошло до несчастья и для него самого, и для «сладкой шестнадцатилетней». Так шли недели, и общество Джорджа и молодило его, и старило. Потом пришли письма.

Лоусону пришел конверт из Лондона, в нем была копия напечатанного на машинке письма регистратору университета. В письме сообщалось, что он, Уордман Эванс, в следующем году не будет жить в комнате с Джорджем Дюбарри, а причиной называлось: «…поскольку я ухожу из университета, о чем уведомил декана».

Ниже была приписка чернилами:

Был конверт для Джорджа с тем же почерком, но Джордж на два дня уехал по делам в Пинар-дель-Рио^{216}, и Лоусон плохо провел выходные, перечитывая письмо Уордмана Джорджу, свое письмо Уордману и думая, не он ли довел молодого человека до такой крайности. Утешался он мыслью, что интересы Уордмана явно не связаны с Нью-Хейвеном, и потеря для университета будет невелика.

Джордж пришел в контору в понедельник, положил письмо Уордмана в карман, поговорил о Пинар-дель-Рио и сказал, что хочет пропустить вечеринки и поработать на Кубе до начала занятий. Но позже днем, когда они встретились в клубе Лоусона, Джордж был крайне мрачен.

— Какой дурак Уордман! Не в том беда, что надо искать другого соседа, хотя будет уже не то… Но какой же дурак.

— Что он сделал?

— Бросил колледж, — с тяжелым недоумением сказал Джордж. — Так спятить.

Лоусон молчал; нервы натянулись.

— Почему он бросил? Или это секрет?

— Ну, такого в секрете не удержишь.

— Раз так… мне можно узнать… что он сделал?

— Кажется, он женился на шлюшке по имени Люси Бикмастер.

Лоусон подозвал проходящего официанта и попросил двойное виски. Джордж взял пиво. Оба молчали; Джордж вынул письмо и стал перечитывать.

— Почему он на ней женился? — спросил Лоусон.

— В том-то и загадка.

— Может быть… вынужден?

— Не смеши меня. Я три года знаю Люси. — И тут же быстро добавил: — Только ничего не придумывай, отец, у меня никаких планов на нее не было. Я просто знаю ее характер и догадываюсь, что он влип.

— Не спешишь ли ты с выводами насчет девушки, — холодно сказал Лоусон, — не имея никаких доказательств противного, разве нельзя предположить, что девушка семнадцати лет…

Он осекся, наткнувшись на удивленный взгляд сына.

— Откуда ты знаешь, что ей семнадцать?

— По-моему, ты мне сказал.

— Не помню, чтобы говорил.

Лоусон выпил виски и заказал еще.

— Он упомянул тебя в письме, — сказал Джордж.

Сердце у Лоусона екнуло.

— Он передает тебе привет и надеется, что ты окажешь на меня хорошее влияние.

— Оставим это, — сказал Лоусон. — Я огорчен тем, что ты огорчен, но он дурак, как ты говоришь, если бросил учебу из-за девушки.

— Он попал в западню.

— Возможно.

Они встали.

— Девушку я не знаю, — сказал Лоусон, — но, говоря абстрактно, надеюсь только, что она не попала тоже в западню.

У него было искушение выпить еще перед уходом, но это нарушило бы его правила. А затем от огорчения из-за своей маленькой оплошности он допустил другую оговорку.

— Может быть, сам Уордман не такой уж образец призового мужчины.

Лоусон вышел из клуба на ослепительный солнечный свет с ощущением победы и сделался разговорчив; он был рад, что они с Джорджем благоразумно проведут вечер порознь.

…Позже он зашел в бар, где подавали молодые девушки. Уходя, он приподнял шляпу на латинский манер.

— Multa gratia, Lucia[15], — весело сказал он, а затем другой барменше: — Adios, Elsie[16].

Он снова приподнял шляпу, поклонился и вышел. Две девушки смотрели ему вслед, не понимая, что поклонился он через два поколения назад, в американское прошлое^{217}.

Ощущение победы не покидало его и на следующее утро — он пришел в свою контору поздно, будущее сына и его самого виделось ему в благоприятном свете. Джорджа еще не было, но на столе лежал конверт с надписью его рукой: «Лично». Лоусон открыл его и прочел письмо. После этого, как и в прошлый раз, вызвал звонком секретаршу и сказал:

— К телефону, пожалуйста, не зовите.

Затем прочел письмо еще раз:

«…по твоей последней реплике я понял, что происходит какая-то муть. Это беспокоило меня весь вечер, а сегодня утром я пришел рано, и твоя секретарша дала мне письмо, которое, по ее словам, оказалось в твоих документах по ошибке. К нему был прикреплен твой ответ, и я не буду притворяться, что прочел его «случайно».

Когда ты это прочтешь, я буду уже в самолете. Кассир выдал мне причитающееся жалованье. На прощание хочу сказать, что старался быть тебе хорошим сыном и вести себя как джентльмен — в том смысле, как понимаю это слово».

Только неделями позже, когда он увидел в газете заметку о свадьбе Джорджа («церемония прошла в Элктоне, Мэриленд^{218}; новобрачной мисс Элси Джонсон шестнадцать лет»), Лоусон понял, что в сумбуре благих намерений эта неизвестная величина, Элси, была спасена — но жертвой его сына.

Он так до конца и не понял, как можно было поступить по-другому, но, случалось, порой высказывался о современных молодых женщинах и их нравах. Самым благожелательным его замечанием было такое, что они ловцы, настолько азартные, что наживляют ловушку взломанными частями себя. Но уточнял великодушно: «…это не их личная храбрость, это храбрость природы».

Вырывались у него и другие высказывания, но здесь их нельзя привести. Уордман Эванс тоже был бы глубоко ими шокирован, если бы слышал.

В 1939-м или 1940 году, когда Фицджеральд в основном не имел постоянного ангажемента и работал над сценариями других писателей, он сочинил этот, свой собственный. Его машинописный оригинал сохранился в принстонском архиве Фицджеральда.

До известной степени «Любовь — это боль» можно считать возвратом к эпохе и темам «По эту сторону рая»: здесь мы тоже видим сочетание принстонских дней и мира военного времени. Однако к моменту его написания Фицджеральд давным-давно покинул университет, а вместо «войны за то, чтобы покончить со всеми войнами», в которой он мечтал сражаться в юности, начиналась более реальная мировая война. Неудивительно, что мыслями он возвращался к своим последним дням в Принстоне, тем более что период его учебы завершился в студенческом городке, в 1917 году превратившемся в лагерь подготовки офицеров.

В сценарии не объясняется, о какой именно войне идет речь и на службе у какого иностранного государства состоит главный герой, тайный агент. Тематически «Любовь — это боль» напоминает одновременно странную пьесу Хемингуэя о гражданской войне в Испании «Пятая колонна» (1937) и нарочито легковесные голливудские военные фильмы 1938–1940 годов, где Германия и Гитлер не назывались в качестве врагов, а в центре внимания были мелодраматические любовные романы (вспомните хотя бы «Товарищ Икс» (1940) с Кларком Гейблом и Хеди Ламарр или «К югу от границы» (1939), где Джин Отри пытается спасти Мексику от «иностранных шпионов» и во время карнавала влюбляется в местную красавицу). Фильм по такому сценарию — если убрать из него университетские мотивы — мог бы снять Альфред Хичкок. Диалог об игре в карты читается увлекательно, и, как часто бывает со сценариями Фицджеральда, «Любовь — это боль» заставляет нас жалеть о том, что автор не написал вместо него рассказ с тем же сюжетом.

Очень хорошенькая девушка по имени Энн Доз возвращается из Европы одной из последних, кто успел покинуть зону военных действий. В порту ее встречают двое молодых людей. Они не сразу находят Энн, поскольку ее нет в списке пассажиров — это объясняется тем, что ее богатый дед не хочет поднимать шумиху вокруг имени внучки. Если ее имя трижды появится в газетах, прежде чем ей исполнится двадцать, она ничего от него не получит.

Она была поблизости от фронта?

Нет. Но говорила с теми, кто был, и рада вернуться. Когда они проходят таможню и отправляются на машине в поместье деда близ Принстона, мы видим, что ее преследуют. Она не покинула зону военных действий — ей это только показалось.

Том, один из молодых людей, достаточно наблюдателен и замечает преследователя. Он сообщает об этом, но Энн только смеется, а его товарищ Дик говорит, что ему померещилось. Том соглашается, что мог ошибиться.

Но когда они оставляют Энн у деда, юноша по имени Дик тоже видит того, кто за ней следил; они бросаются за ним, догоняют его и хватают. Однако их пленник — внешне весьма привлекательный — показывает им карточку, удостоверяющую его принадлежность к американской секретной службе, и заявляет, что для слежки за Энн есть веская причина, которую он не вправе раскрывать.

Молодые люди шокированы. Они отпускают пленника.

На следующее утро они едут к Энн и пытаются уговорить ее признаться, что она замешана в каких-то темных делах. Сначала Энн принимает это за розыгрыш, потом ее начинает злить их нарочитый самодовольный патриотизм. Она выгоняет их и поднимается к себе в комнату. После ссоры она возбуждена и полна негодования. Она принимается за то, что вчера делать поленилась, — разбирает чемодан. На самом дне обнаруживается незнакомая ей кожаная сумка, а в сумке — сорокапятифунтовый снаряд для 156-миллиметрового орудия.

Первая ее реакция — испуг; вторая — накинуть на него какие-то тряпки и захлопнуть чемодан. Потом ей приходит в голову, что надо связаться с человеком, который вчера ее преследовал. Если он из секретной службы, значит, ее уже подозревают и дело может получить неприятную для нее огласку.

Она в смятении и нерешительности. Здесь я хотел бы подчеркнуть, что эту роль должна играть совсем юная девушка — например, Бренда Джойс^{219}, — стоящая на пороге зрелости. Светская жизнь для нее всё. Девушка постарше, уже вполне повзрослевшая — скажем, лет девятнадцати, — обратилась бы в полицию без колебаний.

Энн решает пойти к деду и спрашивает его, не раскрывая правды, как он поступил бы в подобном случае. Тот, ничего не подозревая, отвечает, что необходимо соблюдать закон, после чего Энн пробует позвонить в полицию. Но телефон не работает.

Она спускается вниз, выходит из дома и натыкается на электрика, который говорит, что пришел починить телефон. В отличие от нее мы узнаем в нем того, кто преследовал ее накануне.

Очевидно, что его появление как-то связано со снарядом — возможно, он хочет его заполучить. Но он явно рассчитывал встретить кого угодно, только не Энн. Так что оба в замешательстве. Он просит разрешения осмотреть телефон в ее комнате, хотя нам ясно, что он сам перерезал снаружи провода. Опасаясь, что он вздумает что-нибудь украсть и откроет чемодан, Энн поднимается наверх вместе с ним и сидит на чемодане, пока он работает.

У них завязывается разговор. Он явно хорошо образован и говорит ей, что учился на инженера и вынужден был пойти в электрики совсем недавно. Мы замечаем в его голосе легкий иностранный акцент — возможно, французский.

Между ними мгновенно вспыхивает симпатия и взаимное влечение, но оба поглощены своими проблемами. Энн не терпится прояснить ситуацию со снарядом; электрику не терпится остаться в комнате одному. Он говорит, что ему нужен молоток, в надежде, что Энн пойдет за ним, но она вызывает служанку. Он просит воды — но, не доверяя ему, она наливает ее в соседней ванной. Наконец, улучив момент, когда она отворачивается, он поджигает какой-то мусор и выкидывает его в окно на кучу соломы, а затем притворяется, что обнаружил пожар. Уловка срабатывает: Энн бежит вниз, а он быстро раскрывает чемодан и собирается вынуть оттуда сумку со снарядом.

Внизу мы видим, что огонь почти сразу же заметили из кухни и слуги немедленно его потушили. Так что Энн мигом кидается обратно наверх и успевает услышать, как захлопнулась крышка чемодана. Следует смена кадра, и мы видим, что электрик, услышавший ее шаги, пока что отказался от намерения взять снаряд. Теперь она принимает его за правительственного агента, честно рассказывает ему о снаряде и говорит, что не знает, когда и как он попал в чемодан. Электрик не опровергает ее мнения о нем как об агенте американской спецслужбы и говорит, что заберет снаряд с собой.

Она должна забыть обо всем происшедшем. Сейчас он исчезнет из ее жизни. Но статус секретного агента окружает его романтическим ореолом в глазах Энн, и она не хочет с ним расставаться. Она спрашивает, куда он повезет снаряд. Он отвечает, что в Вашингтон, и Энн спрашивает, нельзя ли доехать с ним до Принстона. Секретный агент соглашается.

Энн представляет его деду — для которого он, очевидно, не может быть ни электриком, ни агентом спецслужбы — как своего друга-авиатора, явившегося к ним прямиком с летного поля. Дед принимает одежду электрика за костюм летчика. Энн говорит, что едет в Принстон навестить подругу.

Не успевают они выехать, как приходит письмо от Дика. Он отменяет свое приглашение на принстонский выпускной бал^{220}: он по-прежнему ее любит и всегда будет любить, но сейчас главное для каждого — долг перед своей страной, и он не хочет иметь с ней ничего общего, пока она «не выложит все начистоту». В письме слышится скрытая угроза: если она вообще приедет в Принстон, то он расскажет всем, что у нее проблемы с полицией.

Это ничуть не пугает Энн. В Принстоне она покажет Тому и Дику своего спутника и таким образом прояснит дело раз и навсегда. Ей плевать на бал, но не плевать на своего таинственного приятеля. Она не раскрывает ему своих планов, но когда они добираются до Принстона, просит его остановить свой открытый автомобиль перед общежитием, где живут двое ее друзей. По ее просьбе проходящий мимо студент зовет Дика, стоя под окном его комнаты, а когда Том с Диком спускаются, Энн удивляет и их, и секретного агента заявлением, что последний обелит ее имя. Он делает это, но не вдаваясь в детали. О снаряде никто не упоминает.

Дик в восторге — он требует, чтобы она переночевала в Принстоне, и не желает слышать никаких возражений. Чтобы не дать ей уехать, он берется за сумку со снарядом на заднем сиденье и пытается ее вытащить.

— Что у тебя там? — изумляется он. — Свинец?

— Это мое, — говорит агент. — Не трогайте.

Тут мимо проходит университетский преподаватель; увидев секретного агента, он обращается к нему на иностранном языке. По его голосу ясно, что он не ожидал встретить его в этой стране.

Энн, Дик и Том мгновенно понимают, что этот человек — не американский гражданин и не может быть правительственным агентом. Он невозмутимо отвечает: «Вы обознались», включает передачу и трогается с места, увозя с собой Энн.

На окраине Принстона он поворачивает на нужную дорогу как раз тогда, когда на ней собираются установить знак «Идут дорожные работы. Объезд». Автомобиль секретного агента успевает проехать это место до установки знака; затем, через несколько миль, у него лопается шина.

До этого похищения Энн была всей душой на стороне секретного агента, поскольку он казался ей самым обаятельным из всех мужчин, которых она встречала. Теперь, разумеется, она пылко негодует. Он, безусловно, шпион, да еще фактически похитил ее!

Он обещает высадить ее из машины, когда они отъедут от Принстона подальше. Она делает вид, что согласна, однако стоит ему вылезти, чтобы сменить колесо, как она поворачивает ключ в зажигании и жмет на газ. Вовремя заметив это, агент успевает вскочить на заднее сиденье и остановить машину. Вылезая из нее снова, он забирает с собой ключ, а для пущей гарантии еще и снаряд. При этом он остается в отличном расположении духа.

Энн снова ждет — на сей раз до тех пор, пока он не подводит домкрат под заднюю ось. В этот момент он снимает плащ и кидает его поперек на свое открытое авто — а Энн видела, что он положил ключ в карман плаща. Она украдкой подтягивает плащ к себе и достает ключ.

В этот раз ей удается ускользнуть. Однако футах в пятидесяти она останавливается, не выключив мотор. Она боится, что, если бросит своего попутчика здесь вместе со снарядом, он исчезнет.

Секретный агент прячет снаряд за деревьями на обочине дороги и, пустив в ход все свое обаяние, пытается приблизиться к Энн. Но она не подпускает его, каждый раз отъезжая чуть дальше. Тогда он отказывается от своего замысла. Ему ясно: если он, взяв снаряд, отправится прочь по пересеченной местности, она не сможет его преследовать, однако сможет вернуться в Принстон за помощью, несмотря на спущенную шину, — и непременно так и поступит. Со своей стороны, Энн горячо надеется, что ей попадется другой автомобиль. Она не знает того, что знаем мы: дорога закрыта на ремонт с обоих концов, так что на ней больше никто не появится.

Сначала Энн кажется, что время работает на нее, однако постепенно выясняется, что это не так. Близится ночь. Начинает накрапывать дождь. Энн пытается поднять верх автомобиля, но не может справиться с этим в одиночку. Воспользовавшись удобным моментом, секретный агент догоняет ее — и тут на них обрушивается настоящая гроза. Она выбрасывает ключ в придорожные кусты и запоминает, куда он упал, но агент этого не замечает. В такой ливень менять шину немыслимо, но он поднимает верх, и они сидят в этом хлипком убежище… ЗАТЕМНЕНИЕ

На следующее утро в Принстоне Том с Диком обсуждают вчерашние события. Они знают лишь, что Энн уехала — то ли по своей воле, то ли нет — с человеком, которого профессор-иностранец принял за своего соотечественника, хотя сам он выдает себя за секретного агента. По словам профессора, этот человек — вылитый капитан такой-то, однако профессор признает, что мог и ошибиться, поэтому молодые люди сомневаются и мешкают. Им приходит на ум позвонить в усадьбу деда Энн и узнать, нет ли ее там; слуга отвечает, что она уехала к подруге в Принстон. Но они знают, что это не так. Дик, который ее любит, хочет позвонить в полицию. Том помнит, что Энн не хочет газетной шумихи вокруг ее имени, и считает, что они должны найти ее сами. Взволнованные, они берут напрокат машину и едут в направлении Вашингтона как рыцари-спасители, хотя им почти не за что зацепиться. Первым же делом они натыкаются на знак «Идут дорожные работы. Объезд». Спорят с инспектором, но он их не пропускает.

Тем временем наши главные герои успели проголодаться. У секретного агента в машине есть небольшой запас еды, и они подкрепляются вместе. Потом — веря друг другу на слово — умываются в ближайшем ручье, после чего он настаивает на том, чтобы она вернулась к машине, и принимается наконец менять колесо. На небе уже сияет солнце. Только тут он обнаруживает пропажу ключа. Спрашивает ее, но она смеется в ответ. Теперь ситуация у нее под контролем, если он не перейдет к физическим угрозам; но она осторожно дает понять, что считает его джентльменом. Он вновь пускает в ход коварство. Выйдя из машины, он незаметно для нее отсоединяет стартер и отправляется по дороге назад, чтобы забрать домкрат, забытый там накануне вечером. Но при этом он следит за Энн — и правда, едва он отходит на небольшое расстояние, как она вылезает и торопливо ищет в кустах ключ. Секретный агент бегом кидается обратно. Теперь он знает, куда она бросила ключ, и вскоре находит его, возвращая себе лидерство.

Со стороны кажется, что они знакомы уже давным-давно, и даже борьба за ключ происходит довольно весело.

Когда они опять трогаются в путь, Энн пытается пролить на тайну хотя бы немного света. Как снаряд попал к ней в чемодан? Конечно, это произошло за границей, но по дороге назад она проезжала так много стран, что не знает ни того, где именно это случилось, ни того, зачем снаряд отправили сюда. Ее спутник ничего не объясняет.

— Если бы в порту не было такой толпы беженцев, таможенник наверняка обнаружил бы его сразу, — говорит она.

— Только этого мы и опасались, — не подумав, отвечает он.

Тогда ей становится ясно, что это шпион, поскольку правительственный агент договорился бы с таможней и забрал бы снаряд прямо оттуда. Приподнятое настроение, которое не покидало ее весь день, тут же сменяется гневом. Она превратилась в пламенную патриотку — хотя двадцать четыре часа тому назад на уме у нее были одни танцы.

Тем временем Дик с Томом добираются до места, где объездная дорога снова вливается в главную. Здесь они тоже видят знак «Дорожные работы», и бригадир ремонтников говорит им, что никто не проезжал по главной дороге с пяти часов вчерашнего дня, когда рухнул мост. Таким образом, они понимают, что Энн и тот, кто ее похитил, находятся где-то на закрытом участке. Однако никакими уговорами не удается убедить бригадира пустить их за ограждение. Он должен слушаться начальства. Им приходится бросить свою машину и сесть в грузовик с рабочими, отправляющимися на починку моста. Они и так волновались за Энн, а теперь вдобавок возникли опасения, что ее автомобиль мог потерпеть аварию на мосту.

В это время Энн с секретным агентом поглощены ссорой. Он признается ей, что он не американец, а патриот своей собственной родины, старающийся исполнить свой долг перед ней.

— Если вы так настроены, думаю, отпускать вас небезопасно. Придется вам поехать со мной.

— Куда?

— Уже недалеко.

— Я вас ненавижу.

— Стоит ли беспокоиться? — говорит он. — Мы больше никогда не встретимся. Если меня поймают, то отправят в тюрьму. Если нет, моя задача здесь выполнена. Нам осталось провести вместе совсем немного времени — зачем отравлять его ненавистью? Ваша страна не воюет с моей.

— Зачем тогда этот снаряд? — спрашивает она.

— Я не могу вам сказать. Это поставит под угрозу чужие жизни.

— Очень вы уважаете чужие жизни, раз таскаете с собой эту штуку. — Она показывает на то, что лежит на заднем сиденье.

— Нам не всегда принадлежит последнее слово…

Внезапно он обрывает фразу, заметив, что снаряда в машине нет — он позади, на обочине. Она тоже замечает это и разражается смехом. Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и в этот момент автомобиль падает с моста.

Они не пострадали, только снова промокли. Выплыв на противоположный берег, который оказался ближе, пытаются обсушиться. Вдруг Энн замечает дом, наполовину скрытый рощицей. Она размышляет, как бы туда улизнуть — может, там есть телефон? Энн видит, что прямой путь к дому проходит по участку, усыпанному острым щебнем. Ее спутник снял ботинки, чтобы вылить из них воду. Она сама еще в обуви. Схватив его ботинки, она кидается к дому. Он пробует ее догнать, но бежать по щебню очень больно, и у него ничего не получается. Он вынужден отправиться длинным путем — так она спокойно успевает добраться до дома значительно раньше.

Из окна дома выглядывает странная фигура — очень маленькая женщина в форме медсестры^{221}. Она выглядит зловещей и загадочной, но не то чтобы отъявленной злодейкой. Пока мы не можем составить о ней определенное мнение. Ощущение угрозы создает скорее сам облик дома — он похож не то на дом с привидениями, не то на осажденную крепость. Медсестра открывает дверь, и Энн вбегает туда.

В это время к мосту подъезжает грузовик с рабочими. Дик и Том видят разбитую машину и в ужасе озираются. Они замечают дом.

Секретный агент уже на крыльце, но, увидев, что Дик и Том направляются туда же, прячется за крыльцо и на некоторое время исчезает из нашей истории.

В доме Энн сбивчиво излагает, что с ней стряслось. Медсестра говорит, что ее преследователь сюда не ворвется, что все окна и двери заперты, и они поднимаются наверх, якобы к телефону. Но Энн не видит никакого телефона — вместо этого хозяйка наводит на нее револьвер и требует отдать часы и кольца. Потом затыкает ей рот кляпом и приковывает к кольцу, вделанному в стену. Снизу доносится стук, и медсестра говорит:

— Если раскроешь рот, я вышибу тебе мозги.

Двое молодых людей внизу пытаются достучаться и докричаться до хозяев. Не преуспев в этом, они думают, что дом пуст, но принимают решение вломиться внутрь в слабой надежде, что отыщут там телефон. Теперь они знают, что с Энн и агентом случилась беда.

Им удается сорвать ставень, и они натыкаются на медсестру. Та говорит им, что никого не видела, только слышала, как разбилась машина. Они спрашивают ее, почему она, медицинский работник, не поспешила на помощь. Она отвечает, что это не ее дело, и у них просыпаются подозрения. Они заявляют, что хотят осмотреть дом, после чего медсестра, угрожая им револьвером, запирает их в чулане.

Затем она быстро готовится к побегу, поглядывая на рабочих, чинящих мост. Собрав небольшую сумку, она тихо открывает окно и свистит по-птичьи.

Секретный агент спокойно сидит и курит в лесочке неподалеку. Услышав свист, он откликается на него и идет к дому. Очевидно, что именно сюда он и вез Энн со снарядом. Медсестра говорит ему, что взяла кольца для отвода глаз, но он не может бросить Энн в таком плачевном положении. Он относит кольца в комнату, где прикована Энн, и говорит ей, что позвонит в полицию и сообщит, где ее искать, когда отъедет подальше и окажется в безопасности. Он искренне расстроен и пристыжен. Он даже оставляет ключ от наручников, но так, чтобы она до него не дотянулась.

Вместе с медсестрой он выходит из дома, стараясь двигаться тихо, чтобы молодые люди не услышали их и не подняли шум. Рабочие, которые сейчас чинят мост, оставили свой грузовик на берегу. Агент и медсестра подкрадываются к грузовику, залезают в кабину и едут в поле, а затем пересекают реку по мелководью. Выбираются на закрытую дорогу и мчатся по ней — очевидно, чтобы подобрать снаряд.

Энн в доме удается избавиться от кляпа; услышав, как внизу щелкнул замок, она кричит, что преступники ушли. Дик с Томом выламывают дверь чулана и освобождают ее. Она говорит им о снаряде. Они спешат к рабочим на мосту. Бригадир ждет другой грузовик, чтобы организовать погоню. Грузовик приезжает, и Дик с Томом тоже садятся в него.

Мы переносимся к тому месту, где был оставлен снаряд. По дороге бредет какой-то старозаветный бродяга, точно с картинки Нормана Рокуэлла^{222}. Вытирает лоб и садится на обочине передохнуть. Садится он прямо на снаряд, лежащий в траве как бревнышко. Потом вынимает из кармана колоду карт и принимается раскладывать пасьянс^{223}. Для вящей гармонии достает из другого кармана бутылку джина и грустно смотрит на оставшиеся в бутылке пятьдесят граммов. Потом осушает ее, опускает вниз — и она разбивается, стукнувшись о снаряд.

Бродяга жадно раскрывает сумку, в которой лежит снаряд, но, увидев ее содержимое, поспешно вскакивает на ноги. Чешет в затылке и поднимает глаза к небу. Качает головой. Как это сюда попало — одному Богу известно. Внезапно он кидается бежать, но потом успокаивается и, явно сообразив, что на этой находке можно что-нибудь выгадать, возвращается обратно. Осторожно трогает снаряд, прикладывает к нему ухо и слушает; внутри ничего не тикает. Тогда он снова аккуратно укладывает его в сумку, берется за ручки и потихоньку поднимает. Издалека доносится рокот мотора; услышав его, бродяга вместе с сумкой прячется за дерево.

Подъезжает грузовик с агентом и медсестрой.

— Здесь, — говорит агент.

Он внимательно осматривает обочину; бродяга наблюдает за ним из-за дерева. Потом медленно опускает снаряд на землю, отходит от него и, выйдя на открытое место, спрашивает агента, что он ищет. Тот подробно описывает сумку. Бродяга говорит, что не видел ничего похожего.

— Он пропал, — говорит агент медсестре.

И тут бродяга совершает глупую ошибку. Он заявляет:

— Я видел, как полчаса назад здесь проехала машина, и они что-то подобрали.

Секретный агент с медсестрой уже идут назад к грузовику, и вдруг до обоих доходит смысл сказанного.

— Этого не могло быть, — говорит агент. — Дорога закрыта со вчерашнего дня. Он лжет.

Они возвращаются к бродяге. Тот пробует выкрутиться. Медсестра достает револьвер, и они пытаются вытянуть из него правду. Когда им это почти удается, снова слышится рокот мотора — это грузовик преследователей. Агент велит медсестре отогнать грузовик, чтобы он их не выдал. Сам он, оглушив бродягу, оттаскивает его в кусты и видит там снаряд. Но медсестра исчезла.

Второй грузовик останавливается. Из него выскакивает Энн и бежит к тому месту, где снаряд был вчера вечером. Но бригадир уверен, что его уже забрали; вдруг он замечает впереди, там, где дорога взбирается на холм, первый грузовик. Не дождавшись возвращения Энн, он вновь пускается в погоню.

Энн стоит на дороге. В это время снаряд, который лежал на небольшой кочке, скатывается с нее в сторону оглушенного бродяги. Толкает его, и тот издает негромкий стон.

Энн оборачивается на звук. Тут на дороге появляется секретный агент; он держит у рта ладонь, словно только что зевнул.

— Вы опоздали всего на минутку, — говорит он.

Мы переключаемся на грузовик преследователей и видим, что Том с Диком, не желая бросать Энн одну на дороге, спрыгивают с кузова. Но их уже увезли на полмили.

Положение агента выглядит безнадежным. У него нет средства передвижения, и ему неоткуда его взять, если только медсестра не изловчится как-нибудь ускользнуть от преследования и вернуться за ним. Вдобавок он влюблен в нашу девушку и очень хочет оправдаться в ее глазах. И наконец, за деревьями лежит бродяга, который в любой момент может снова обрести дар речи. А в зарослях лежит снаряд — тот самый, который он старался заполучить любой ценой.

Энн вновь стала хозяйкой положения — и, возмущенная приключением с наручниками, твердо намерена этим воспользоваться.

— И что теперь? — спрашивает она.

— Почему бы нам не сыграть в карты? — отвечает он.

На обочине дороги еще лежат карты, оставленные бродягой. Он подходит к ним, садится на траву, собирает их. Она смотрит на него довольно скептически, пытаясь угадать, что же задумал этот человек, который так ее привлекает, которого она могла бы полюбить, если бы не была вынуждена все время ненавидеть. Потом неохотно присоединяется к нему, садясь у подножия дерева.

— Во что будем играть? — спрашивает он, быстро перекладывая карты как-то по-своему. — Только не в дурака. Этот титул сегодня уже и так за мной.

Он выкладывает первую карту — это туз.

— Одному действовать трудно. Но на свете так много вещей, которые нам приходится делать в одиночку! Два. Это лучше…

— Не всегда, — перебивает его Энн.

— Как правило. Два сердца лучше одного. — Перед ним лежит двойка червей.

— У меня нет сердца, — говорит Энн.

— Нет, есть. Я видел его трижды. — Он выкладывает тройку пик. — Первый раз, когда был электриком, второй, когда мы угодили под дождь, и третий, когда под нами пропал мост.

Он кладет на траву четверку. Энн дотрагивается до карты пальцем и говорит:

— Надо было оставить меня в Принстоне и ехать на все четыре стороны.

— Пять — я не хотел без вас уезжать, — возражает он, переворачивая следующую карту. — Шесть — быть с вами большая честь, и семь — я вас не съем.

Когда он кладет восьмерку, Энн задумчиво говорит:

— Восемь. Мы вас еще обо многом спросим.

Он накрывает восьмерку девяткой и переходит на более серьезный тон.

— Девять жизней. Столько мне нужно для этой работы.

Он быстро проглядывает колоду, и Энн замечает:

— Десятки нет — сдавайтесь, вот мой совет.

Но он выуживает откуда-то десятку и кладет ее поверх стопки.

Она поднимает руку, как будто прицеливаясь:

— А теперь две палочки — одна пиф, другая паф! — и щелкает пальцами.

— На этот раз вы ошиблись, — говорит он, показывая валета. — У вас его зовут «джек». А меня зовут Жак. Точнее, звали. Правда.

— Жак, — говорит она, словно пробуя это односложное имя на вкус.

— Глупое имя для такого серьезного дела, верно? — Он кладет поверх валета даму, смотрит на нее, а затем медленно поднимает взгляд, пока они не встречаются глазами. — Именно таковы мои истинные чувства, — произносит Жак очень медленно, искренне и серьезно. Переворачивает еще одну карту и добавляет: — Если бы я был королем…

Они сидят по-турецки, лицом друг к другу. В этот момент, когда оба невольно тянутся друг другу навстречу, к ним незаметно подкрадываются Дик с Томом. Они прыгают на Жака, выкручивают ему руки и связывают их за спиной своими галстуками. Похоже, теперь игра действительно окончена.

Тем временем бродяга, который очень тихо лежит в траве, пришел в сознание. Он изумленно наблюдает за ними сквозь кусты.

Дик с Томом смотрят на Энн, ожидая аплодисментов. Вместо этого она говорит почти что с досадой:

— Опять спасли страну.

Тут к ним подъезжает фургончик со звукозаписывающей установкой. Из него выскакивает репортер с микрофоном.

— Что вы могли бы нам сказать? — спрашивает он. — Это программа «Встречи на дороге». Как вас зовут?

Он сует микрофон Энн. Она говорит в него:

— Меня зовут Грация О’Хара^{224}. Я считаю, что никто не должен совать нос в чужие дела.

— Вы не принимаете нас всерьез, — с досадой говорит репортер. Потом кидается обратно к своей машине, вопя в микрофон: — Ничего страшного, друзья! Эти люди репетируют пьесу. Они не хотят разговаривать. Ну что ж, друзья, — тогда я расскажу вам еще немного об этом ощущении чистоты…

Но четверка, оставшаяся без средств передвижения, устремляется за ним. Двое молодых людей ведут под локти секретного агента, Энн неохотно шагает следом.

— У нас пленник, — говорит Дик. — Его ищет полиция. Он заговорит, если вы отвезете нас в Принстон.

Они набиваются в фургончик. Энн садится рядом с водителем, пленник около нее. Том с Диком на одной подножке, репортер — на другой. Когда машина разворачивается и едет обратно в Принстон, репортер сует микрофон под нос секретному агенту, но Энн закрывает его рукой.

— Он тоже не будет говорить, — заявляет она.

— Она права, — подтверждает Жак.

— Пленник молчит, — говорит репортер, — но я думаю, вы не расстроитесь, если взамен я расскажу вам, как сохранить свою одежду свежей и чистой.

На окраине Принстона мы обнаруживаем, что прямо за репортерским фургончиком едет украденный грузовик с медсестрой за рулем. Внезапно она вырывается вперед, разворачивается и перекрывает дорогу, вынуждая фургончик быстро и рискованно затормозить; при этом двое молодых людей слетают с подножки, и Жак получает возможность сбежать. Репортер комментирует все эти события, не умолкая ни на миг, за чем бы мы ни наблюдали — за самим побегом или за реакцией Энн, которая в глубине души чрезвычайно рада.

— Пленник сбежал, друзья, — говорит репортер. — Подробности мне неизвестны. На мой взгляд, все это крайне подозрительно, друзья, крайне подозрительно.

Когда он произносит эти слова, мы видим лицо Энн, на котором написано сожаление: она понимает, что ее большое приключение кончилось. Затем происходит плавная смена кадров, и мы возвращаемся к тому месту, где оставили бродягу. Держа в руках снаряд, он голосует на обочине. К нему подъезжает машина с симпатичной парой, и бродяга вместе со своим драгоценным грузом залезает внутрь. Когда они трогаются дальше, он спрашивает доброго самаритянина:

— Далеко едете?

— До самого Вашингтона, — отвечает тот. — Я промышленник. У меня дело в военном министерстве.

Бродяга вспоминает о лежащем у его ног снаряде и решает не ударить лицом в грязь.

— У меня тоже, — говорит он, и ЭКРАН МЕРКНЕТ.

Когда он снова светлеет, мы попадаем на выпускной бал в Принстоне двумя месяцами позже. Мы следим, как Энн танцует; ее наперебой приглашают всё новые кавалеры. Ее лицо посерьезнело, на нем отражается больше раздумий, чем мы привыкли видеть. Она явно уже не та жизнерадостная и легкомысленная девушка, с какой мы познакомились вначале. По ее лицу можно догадаться, что она кого-то ищет. Всякий раз, как ее партнера похлопывают по плечу, чтобы занять его место, она жадно оборачивается к очередному юноше, и в ее взгляде читается вопрос: «А вдруг это он?» Но всякий раз ее ждет разочарование, которое она вежливо прячет от чужих глаз, грациозно принимая новое приглашение.

Где-то по ходу нашей истории Жак узнал, что она собирается на этот бал. И вот он появляется — во фраке, без всякой маскировки, спокойный, уверенный в себе — и с надеждой высматривает ее в толпе. Увидев его, она пугается как за себя, так и за него.

— Позвольте мне?

Они говорят — со смесью страха, радости, отталкивания и притяжения.

— Смелости вам не занимать, — говорит она.

— Да нет, на этот раз я законов не нарушаю. Я теперь в посольстве в Вашингтоне, работаю атташе.

— Если Дик с Томом вас увидят…

— У меня дипломатическая неприкосновенность.

Услышав это, она останавливается.

— Я вас ненавижу, — говорит она. — Я не могу с вами танцевать. Кто вы? Так и не скажете? Что все это было?

— Потанцуйте со мной, тогда расскажу, — отвечает он.

Она медлит, колеблется, потом уступает — решающим фактором, возможно, оказывается любопытство.

— Рассказывайте, — требует она с замиранием духа, когда они снова начинают танцевать.

Во время танца она то и дело вынуждена перебивать секретного агента, оборачиваясь к юношам, которые пытаются занять его место, со словами: «Спасибо, не сейчас». Она сопровождает свои отказы ослепительной улыбкой, но, когда поворачивается к Жаку, ее лицо снова становится серьезным. И вот что он ей рассказал:

— В одной из стран, которую вы посетили, был создан новый снаряд, представляющий для нас интерес. Мой товарищ подкупил рабочего, и тот раздобыл ему экземпляр из опытной партии как раз в тот день, когда объявили войну. Возник вопрос, как доставить его в мою страну для изучения и анализа. У американки вроде вас было больше всего шансов пересечь границу без досмотра багажа, и ваш чемодан стоял в вестибюле гостиницы с ярлыком «в пути не требуется». Товарищ отправил мне кодированную телеграмму. Я не стану объяснять вам, как мы провели его через таможню, потому что это может подтолкнуть ваших соотечественников к нежелательным выводам.

При этих последних словах она вспыхивает негодованием, и он поспешно продолжает:

— Простите, я хотел сказать — наших соотечественников. Когда война закончится, я останусь здесь, так что мы с вами всегда будем гражданами одной страны.

— Все не так просто. Куда девался снаряд?

— Вы меня поймали.

Она вдруг улыбается.

— Правда? — спрашивает она, и они приникают друг к другу теснее.

Плавный переход к дверям военного министерства в Вашингтоне, перед ними гордо стоит на часах наш бродяга в мундире.

Работа над «Парой» не была завершена. Начало рассказа напечатано на машинке, затем идет рукописный текст. Рассказ дает, насколько возможно, хорошее представление о том, как у Фицджеральда шла работа над произведением.

Специалисты по Фицджеральду датируют «Пару» по-разному — от 1920 года до 1931-го. Ранние датировки более правдоподобны. В рукописной части и в карандашных исправлениях на машинописной почерк Фицджеральда более петлистый, что характерно для начала и середины 1920-х годов. Кроме того, машинописная часть сделана на почтовой бумаге с водяными знаками «Hammermill Bond». Эта недорогая бумага из Пенсильвании была популярна на востоке США и легкодоступна в окрестностях Нью-Йорка, где Фицджеральды жили с апреля 1920-го до мая 1921 года. Рукописная же часть — на бумаге 8,5 14 дюймов «Goldsmith’s Bond». «Голдсмит бук энд стэйшионари компании», основанная в 1880-х годах в Уичите, была одной из крупнейших на Среднем Западе компаний по изданию книг и производству канцелярских товаров. Позже у нее появились на восточном побережье магазины по отделке жилищ, но Фицджеральд купил эту бумагу скорее всего в Сент-Поле, где они с Зельдой жили с августа 1921 года до октября 1922-го.

Кроме того, Фицджеральд любил изображать людей своего возраста и беллетризировать недавние события собственной биографии; это можно увидеть в каждом его романе. Здесь супругам лет двадцать пять — тридцать, они не первый день женаты и не первый день ссорятся. Наряду с водяными знаками это указывает на время написания рассказа — начало 1920-х годов, когда Фицджеральд молод, но уже не слишком: он зрелый человек и берется за трудные темы развода и отчаяния.

Кульминация трагедии произошла на широком удобном диване, самом старом предмете мебели в их семейной жизни.

— Хорошо, — сказал молодой Поулинг, очень серьезно и грустно, — на этом и порешим. К согласию мы прийти не можем, и лучше нам разойтись. Мы год пытались и только отравляли друг другу жизнь.

Кэрол кивнула и поправила:

— Ты хочешь сказать, что ты отравлял мне жизнь.

— Нет, не хочу. И на этом остановимся. Достаточно. Я больше не хочу спорить. Ты меня не любишь, и я одного не могу понять: почему ты не уяснила этого до брака. Теперь… — Поулинг замялся. — Когда нам практически… то есть практически…

Прохладный ночной воздух начала мая натекал в комнату. Кэрол красивой походкой перешла на другую сторону и встала перед горящим камином.

— Я хочу побыть здесь, пока мама не вернется из Европы, — сказала она. — Это дело двух недель, а я буду собираться. Конечно, если хочешь, могу уехать завтра, но пока что не знаю куда.

— Не думай уезжать, — поспешно возразил Поулинг. — Останься здесь. Я сам уйду, прямо утром.

— Нет. Если ты хочешь как можно быстрее, то съеду я. Просто я думала, если мое присутствие не будет тебя раздражать…

— Меня раздражать? Ни капли. Да ведь… — Он закусил губу. Именно поэтому они и расходились. Все, что он делал, раздражало ее ужасно. Он уже бросил все попытки ей угодить, несколько недель назад бросил.

— Разумеется, ты можешь остаться, — продолжал он официальным тоном. — Вечером перенесу свое барахло в большую комнату.

— На две недели только, понимаешь?

— Да я только ра… — Он опять осекся. Хотел сказать, что будет рад, но сообразил, что фраза неуместна. Тем не менее она была близка к истине: ум его вцепился в мысль, что она еще побудет здесь, пусть хоть две недели. Расстаться было, конечно, необходимо — но это короткое время, когда все решено, но еще не завершено, сделает расставание менее резким и ожесточенным.

— И еще одна вещь, — сказала жена. — Вернее, две. Первое — завтра я пригласила кое-кого на ужин…

— Хорошо.

— …и второе: Эстер и Хильда завтра утром уходят, и нам надо кем-нибудь их заменить, пока… пока не приедет мама. Так что сегодня я нашла в городе пару.

— Двоих. Естественно.

— Нет, чету. Мужа с женой. Она стряпает, а он буфетчик и помогает ей с работой по дому. Пара, кажется, хорошая — он англичанин, она ирландка. Будь я уверена, что мы разъедемся сразу, я бы их не взяла… но раз они приходят…

Голос ее затих, а взгляд остановился на середине ковра.

— Конечно, — тихо сказал Поулинг, глядя в ту же точку. Он как-то даже не заметил, что она перестала говорить и в комнате тишина. Он думал о том, что через несколько минут поднимется наверх и не в гневе, но с достоинством, сколько его еще осталось, заберет свои вещи из зала — гребень и щетку для волос, коробку с запонками и разные бумаги со стола. На этом его брак закончится. Ночью, когда они будут лежать в разных комнатах, что-то произойдет, разрушит навсегда таинственную непрочную их власть друг над другом, неосязаемую, наполовину исчезнувшую связь сердец, которая не дала им разделиться давным-давно. Утром глазам обоих откроется другой мир, они осознают, что существуют врозь и смогут существовать так до конца.

Поулинг встал.

— Я, пожалуй, пойду наверх, — сухо сказал он.

— Хорошо. Я запру дверь.

Через полчаса он погасил свет в гостевой комнате и лег в постель. Холодная, ясная майская ночь навеяла воспоминания о другой весне, воспоминания, поцарапанные и запачканные за последние месяцы, но все еще идиллические, красивые. Он думал, придет ли еще когда-нибудь любовь — с такой же силой, с веселым волшебством первой любви^{225}, или все растрачено в душе [непоправимо] навсегда.

Вскоре он услышал, как ходит внизу Кэрол. Щелкнул выключатель, и послышались ее шаги на лестнице. Шаги были очень медленные, словно она устала, и, поднявшись, она задержалась на минуту перед его дверью. Потом ушла в большую спальню, закрыла за собой дверь, и тяжелая тишина будто хлынула с ночным воздухом в окно и затопила дом.

Утром Поулинг поехал на станцию за новыми слугами и сразу опознал их в толпе пассажиров, сошедших с девятичасового поезда.

— Рейнольдс?

Мужчина средних лет с длинной шеей и незапоминающимся лицом лондонского простолюдина энергично закивал:

— Да, сэр, Рейнольдс.

Он повернулся к крупной даме ирландской наружности, стоявшей у него за спиной.

— Это моя жена, сэр. Ее зовут Кэти.

Видимо, был еще сундук. Рейнольдс пошел узнать о нем, а у Поулинга с крупной дамой завязался разговор на платформе — Поулинг заметил, что поездка до дома предстоит короткая, а Кэти оживленно затрясла головой.

— Давно у нас в стране? — спросил Поулинг, когда они отъехали от станции.

Рейнольдс кивнул головой.

— Не очень давно, — не согласилась Кэти. — Может, месяца два.

— Работали в Нью-Йорке?

— Нет, мы работали в Филадельфии — о, у отличных джентльменов. Может быть, вы знаете — мистер Марблтон и мистер Шафтер^{226}?

Нет, Поулинг их не знал. Но кивнул с понимающим видом, как бы соглашаясь, что они, должно быть, отличные.

Дома Поулинг показал им кухню и дал понять, что их комнаты — прямо над ней. Потом, предоставив их самим себе, вышел на террасу.

Он был в отпуске, первом за год, три недели. Конечно, отпуск был кстати сейчас, когда его настигла катастрофа развода, но, с другой стороны, он немного жалел, что не будет занят работой. Тоска развода обострится от бездеятельности — ему остается только сидеть и смотреть, как проходят один за другим погожие майские дни, отмечая конец неповторимого предприятия. Он рад был, конечно, что последнее слово сказано. Высокомерие Кэрол, ее холодность, растущую неприязнь к нему — терпеть это уже не было сил. Он сам был вспыльчив, и не раз за эти последние месяцы их споры чуть не переходили в драку.

— Лу.

Он поднял голову и сквозь сетку на террасе увидел ее под ярким солнцем.

— Здравствуй. — Он встал, чтобы впустить ее. — Твоя чета благополучно прибыла. Они на кухне.

— Спасибо, — равнодушно сказала она, войдя на террасу с охапкой цветов. — Сейчас пойду посмотрю на них.

Он заметил, что на ней накрахмаленное бледно-голубое платье, которого она не надевала с прошлого лета. Он присмотрелся к ней внимательно — есть ли под глазами круги от бессонницы, как наверняка у него самого; но она была вся свежая и розовая, как букет у нее в руках.

— Я их срезала к ужину, — сказала она. — Правда, милые?

— Очень.

Не взглянув на него, она ушла в дом.

[В час они сели за второй завтрак, и он сказал себе, что этот будет последним с ней. Надо придумать, как ему проводить дни в городе. Сидеть каждый день за едой, опустив глаза, — такая перспектива ему не улыбалась.]

Еда была из остатков вчерашнего и невкусная. Это понятно — новая пара еще не освоилась на кухне. Но он не понимал, почему Рейнольдс передвигается вокруг стола с таким топотом.

— Они еще не привыкли, — сказала Кэрол. — Там полный беспорядок. Вечером будет по-другому.

Подали десерт — нарезанные персики в глубокой тарелке.

— На сегодня сойдет, Рейнольдс, — сказала Кэрол, — но завтра прошу подавать десерт в чаше.

— Что, мадам?

— Я сказала: вечером прошу подать десерт в чаше — помните, я говорила вам, — бланманже.

Рейнольдс согласно кивнул. Он мешкал.

— Да, и хотите, чтобы я днем подстриг газон?

Кэрол посмотрела на него с удивлением^{227}.

— Да… да, если хотите. То есть, может быть, лучше подождать до завтра.

— Что?

— Я говорю, может быть, лучше подождать до завтра, — чуть громче повторила Кэрол. — Сегодня у вас и так много дел.

Рейнольдс кивнул и тяжелым шагом ушел в буфетную.

— Он, наверное, привык стричь газон, — сказала Кэрол. — Так, наверно, делят обязанности муж и жена. — И тихо добавила: — Он, кажется, глуховат. Наверное, поэтому и ходит так громко.

Гостей вечером было трое: Гарольд Гей с женой — малознакомая чета из Портчестера, и Родерик Баркер из Нью-Йорка, давний поклонник Кэрол.

Поулинг вдруг подумал: раз Кэрол теперь свободна, возобновит ли Баркер ухаживание, прервавшееся из-за него? И понадеялся, что нет, только не Баркер; мысль о том, что Кэрол будет появляться где-то с Баркером, кокетничать с Баркером, целоваться с Баркером, приводила его в смятение — он усилием воли отогнал эту мысль.

— Как ваш Твайн? — спросил Баркер.

Твайн был маленький пудель со скудной шерстью и глазами пропойцы; Кэрол испытывала к нему нежность, смешанную с отвращением.

— Твайн — замечательно, — сказала она. — Чуть не укусил сегодня нового буфетчика. Ах, забыла вам сказать: у нас теперь будет буфетчик… Барская жизнь.

— Хозяйство по последнему слову, — с энтузиазмом откликнулся Баркер.

— Он лишь мужская составляющая пары, — объяснила Кэрол, — но он из Англии, и согласитесь, это — кое-что.

Через минуту в двери появился упомянутый джентльмен и громко, нараспев объявил:

— Ужин готов!

Все взгляды устремились на него. Тон объявления был несколько обескураживающим, и все стремительно встали, как будто им скомандовали перейти из одной комнаты в другую. Кэрол сделала мысленную заметку: поговорить с ним завтра о его голосе.

— Я его отошлю и попрошу говорить тише, — сказала она с наигранной веселостью, когда они шли в столовую.

— Очаровательно, — вполголоса сказал Баркер и улыбнулся.

За ужином случайные, мимоходом сказанные фразы то и дело напоминали Поулингу, что все изменилось. Подробно обсуждали чей-то развод: что «она» сказала, и как жестоко «он» себя повел; повествование включало в себя подробности касательно того, с кем разводящиеся «встречаются сейчас».

— Говорят, вы показали городу исключительный пример, — тепло сказала миссис Гей. — Вы единственная супружеская пара, ни разу и ни под каким видом не ссорившаяся на публике.

— Самый опасный вариант, — заметил Баркер. — Это значит, они ссорятся дома. Это порок, вроде тайного пьянства. Если супруги не ссорятся прилюдно, то потому, что вполне отдаться своей грубости смеют только наедине.

Поулинг и Кэрол оба пылали — остальные трое почувствовали, что было сказано нечто неуместное, и разговор неловко перешел на гольф.

Жаркое, согласно указаниям Кэрол, было нарезано еще на кухне, и по ходу ужина она позвонила колокольчиком, чтобы несли вторую порцию. Страшась его громогласного «Что», она поймала на себе его взгляд и головой показала на свою тарелку. Рейнольдс кивнул в ответ, и не успела она оглянуться, как он схватил ее тарелку и скрылся в буфетной. Была короткая, почти неуловимая пауза в разговоре — из тех заминок, которые могут что-то означать, а могут не означать ничего. Кэрол увидела, что взгляд миссис Гей с интересом остановился на том месте, где только что была тарелка.

Затем дверь буфетной распахнулась, и, ретиво топая, вошел Рейнольдс. Он нес ее тарелку. Тарелка была нагружена мясом и овощами, и он эффектным жестом поставил ее на стол, словно говоря: «Вот. Смотрите, что я для вас сделал».

Надежды, что это пройдет незамеченным, не было. Кэрол порозовела от смущения, и слух ее, конечно, уловил короткие подавленные смешки всех троих гостей.

— Подайте всем вторую порцию, Рейнольдс, — раздраженно сказала она.

— Что? — Он вежливо нагнул длинную шею, вопросительно приоткрыв рот.

— Всем вторую порцию.

Единственным ее желанием было кое-как дотерпеть до конца ужина и по возможности не обращать внимания на обслуживание.

— Подыщите нам, пожалуйста, домик в Портчестере, — поспешно обратилась она к миссис Гей. — Мы хотим пожить там будущим летом.

Она встретилась глазами с мужем и ужаснулась неуместности своих слов, но ее понесло:

— По крайней мере, может быть, — а может быть, поедем в Европу, а может быть, вообще уже умрем.

К счастью или к несчастью, Рейнольдс, огорченный своей оплошностью, решил ее исправить и досыта накормить всех.

— Что? — спросил он миссис Гей. — Не надо спаржи?

Неудержимый и жутковатый на слух Кэрол смех не произвел действия на его уши.

Он явно был глух, как пень. Топ! Топ! Топ! — он шагал вокруг стола, уходил в буфетную, возвращался, прерывая беседу, и возникало впечатление, что где-то гремят сковородки, и где-то стучат, и бьется, падая на пол, посуда.

После второго завтрака Кэрол подробно проинструктировала его насчет десерта. Он должен взять десертную тарелку, положить на тарелку салфеточку и чашку для ополаскивания пальцев. Гость сам снимет салфеточку и чашку.

Все это сильно запутало Рейнольдса. Он знал, как должны выглядеть на столе тарелка, салфеточка и чашка, и у него создалось смутное впечатление, что какой-то из этих предметов надо убрать. Как и зачем, он не понимал. Но он был человек находчивый.

Только беседа оживилась немного, как он вошел с бланманже, приблизился к Кэрол и, секунду поколебавшись, протянул руку и схватил со стола ее чашку. Раньше чем она что-либо успела понять, он вывалил на ее полотняную салфетку большую порцию белого желе. Затем, не мешкая, подступил в Баркеру и повторил манипуляцию. Миссис Гей, не растерявшись, быстро убрала салфетку со своей тарелки — а остальные с изумлением взирали на явление мокрого полотняного десерта.

— Если кто-то захочет добавки, — доверительно крикнул Рейнольдс хозяйке, — в кухне этого еще много.

Времени оставалось немного — двенадцать дней, — и утром они решили не увольнять чету. Когда гости ушли, все это показалось Поулингу совершенно неважным по сравнению с неизбежностью развода. Нет, он не раздумал разводиться — наоборот, это виделось ему уже не в таком мрачном свете, как тогда, когда они приняли решение; в холодном спокойствии, сменившем жаркие споры последних трех месяцев, развод представлялся ему делом серьезным и логичным.

Рано утром Поулинг уехал в город и провел день в Йельском клубе^{228}, но чувствовал себя не в своей тарелке среди молодых людей и даже с однокашниками ощущал себя более старым и несколько запятнанным ввиду грядущего развода. В каком-то смысле он предвкушал свободу. Он сможет больше читать и путешествовать, не надо будет прилаживаться к характеру нервной и возбудимой жены — но он никогда уже не сможет ощущать себя холостяком, как прежде. Это будет почти неприлично — чувствовать себя абсолютно свободным.

Наступил вечер; он не видел никакой необходимости возвращаться домой. Можно переночевать в клубе и провести в городе еще один день. Но приближалось время отправления последнего поезда, и он понял, что поедет. Мысль о том, что Кэрол одна в доме с двумя странными слугами, как-то его беспокоила.

Предчувствие его оправдалось. Когда он вошел, она сидела на диване с Твайном на коленях и злыми глазами смотрела в пустоту.

— Ты должен их отправить, — сразу сказала она. — Они ужасные. Мы не сможем терпеть их две недели.

— Почему? Что еще они натворили?

— Во-первых, подали мне ужасный обед, и когда я пришла на кухню пожаловаться, эта женщина посмотрела на меня ужасным взглядом, как будто собиралась ударить меня сковородой по голове. Я рот побоялась открыть. А он — еще хуже.

— Я с ними поговорю.

— Но это еще не все — они выпороли Твайна.

— Выпороли Твайна? — изумился он. — За что?

— Ни за что. Сказали, что он укусил его… мистера Рейнольдса — так жена его называет, — но, если это правда, они, наверное, сами все начали, потому что Твайн никогда никого не кусает. В общем, я застала их за этим занятием.

— Что ты сделала?

— Ничего, я побоялась. Эта женщина ворчала, а Рейнольдс топал взад-вперед по кухне, как будто его чуть не задрал медведь. Я взяла Твайна, ушла сюда и с тех пор здесь сижу.

— Так! — грозно произнес Поулинг. — Сразу после ужина я их уволю.

Ужин был несъедобный. Кэрол сидела, поставив локти на стол, спрятав лицо в ладони, и мотала головой, когда ей предлагали очередное блюдо. После ужина Поулинг открыл дверь в буфетную.

— Рейнольдс! — позвал он.

— Да, сэр.

Рейнольдс выскочил из кухни, словно только и ждал зова.

— Рейнольдс, боюсь, мы не устраиваем друг друга, и дальше длить это не стоит.

Рейнольдс посмотрел на него непонимающе. Очевидно, он не расслышал ни слова.

— Я говорю, — повторил Поулинг, — мы, кажется, не устраиваем друг друга, и дальше длить это не стоит.

Рейнольдс кивнул.

— Нет, вы нас вполне устраиваете, — объявил он, нагнув длинную шею и бессмысленно глядя сверху на Поулинга.

— Но вы нас не устраиваете, — с досадой объяснил Поулинг. — И думаю, нам лучше…

— Что со мной не так? — спросил Рейнольдс. — Мадам на меня жалуется?

— Речь сейчас не о мадам.

— Почему мы вас не устраиваем?

— Потому что нам нужен опытный дворецкий. Мы платим вам большое жалованье, и нам нужен квалифицированный человек.

— Даже кровать застелить не умеют, — сказала Кэрол. Она вошла в столовую и встала рядом с ним. — Днем я посмотрела на кровать — застелена кое-как, сплошные складки. Мне пришлось перестилать.

Рейнольдс смотрел на них светлыми, полными возмущения глазами.

— До сих пор мной всегда были довольны, — выпалил он. — Когда мы работали у тех двух джентльменов в Филадельфии, они не знали, как нас благодарить.

Тон его подразумевал, что они купались в любви двух джентльменов из Филадельфии.

— Я есть истинный Джон Буль^{229}, вот кто я, — с вызовом продолжал он, — и если сделал что-то не так, я хочу знать. Почему ваша леди не скажет, что не так, вместо того чтобы устраивать неприятность?

— Потому что здесь не кулинарное училище, — закричал Поулинг. — Вы пришли сюда как опытный дворецкий. Так вы сказали моей жене.

В свою защиту Рейнольдс привел предыдущий аргумент.

— До сих пор мной всегда были довольны.

— Еда несъедобная, — выкрикнула Кэрол.

— Что? — Он посмотрел на нее с изумлением. — Да мы с женой десять лет держали в Англии ресторан.

— Слушайте, я больше не желаю спорить, — закричал Поулинг. — Ваше кулинарное искусство и обслуживание, может быть, и хороши, но здесь не годятся — вот и все. Так что спокойной ночи.

Они вернулись в гостиную.

— Почему ты не сказал, чтобы завтра уезжали?

— Не хватило характера. Это, видимо, только второе их место в Америке, и два часа уйдет, пока им вдолбишь, что они уволены.

Кэрол взяла со стола журнал о кино и ушла наверх.

Через несколько минут, яростно топоча, в гостиную вошел Рейнольдс.

— Да? — сказал Поулинг. — Чем могу служить?

— Хочу просить у вас рекомендацию.

Удивившись этой просьбе, Поулинг принял на диване сидячее положение.

— Рекомендацию! Вы здесь всего три дня.

— Да, — согласился Рейнольдс, — но нам пришлось ехать из Филадельфии.

— А это здесь при чем?

Видимо, в ответ на это Рейнольдс продолжал:

— Понимаете, у нас только одна рекомендация, а очень трудно получить место, если нет двух.

— Так… — неуверенно сказал Поулинг. — Наверное, я смогу вам что-нибудь написать.

Он подошел к письменному столу в углу.

— Чем вы занимались до того, как стали буфетчиком? — прокричал он.

— А, мы держали ресторан, а потом я работал почтальоном в Девоншире.

Поулинг начал писать.

— Слушайте, — сказал он через несколько минут. — Читаю вам.

— Это вас устроит? Боюсь, что больше ничего не смогу сказать.

Рейнольдс прочел записку и медленно сложил.

— Так вы хотите уведомить нас за месяц об увольнении, — констатировал он.

— Какой месяц! — крикнул Поулинг. — Я хочу, чтобы вы в субботу уехали.

Рейнольдс двинул головой вперед, как утка.

— В субботу?

— Ну да. Мы здесь не уведомляем за месяц.

Рейнольдс печально задумался над его ответом.

— Хорошо, — с неохотой произнес он. — Выдайте нам месячное жалованье, и мы уедем.

— Слушайте, я не собираюсь платить вам за месяц! Я выдам вам жалованье за две недели; ведь вы проработали всего три дня!

— Я не могу на это согласиться.

Поулинг выхватил у него из рук рекомендацию.

— Я вам ее не дам, — сказал он, — если будете спорить.

Ему было немного жаль этого человека, неумелого и беспомощного, но утром, когда спор возобновился, он потерял терпение. Казалось, что Кэти очень обижена и расстроена.

Поулинг был уже в пальто и уезжал в Нью-Йорк.

— Вот, слушайте, — сказал он. — Вы меня не переспорите и не переубедите. Если вам есть что сказать — пожалуйста, к миссис Поулинг.

Не обращая внимания на упрямое «подождите минуту» Рейнольдса, он надел шляпу и стремительно вышел за дверь.

К счастью, неделя подошла к концу. В субботу, когда завтракали, он открыл дверь буфетной и вызвал Рейнольдса в столовую.

— Я готов заплатить вам, как только соберетесь.

— Что?

— Заплатить.

Рейнольдс беззаботно взмахнул рукой.

— Можете подождать до дня отъезда.

— До дня отъезда? — воскликнул Поулинг. — Сегодня — день отъезда. Сегодня суббота.

— Мы уезжаем в среду, — мирно объявил Рейнольдс. — Миссис Поулинг сказала, что мы можем остаться до среды.

Дверь буфета приоткрылась, и из-за плеча Рейнольдса на Поулинга уставились два сердитых черных глаза.

— Так она сама сказала, — угрожающе сообщила Кэти. — Я сама с ней говорила.

Когда Кэрол спустилась сверху, Поулинг недоуменно подступил к ней:

— Ты им сказала, что могут остаться до среды?

Она помялась.

— Сказала.

— Почему?

— Эта женщина… эта Кэти… — Упавшим голосом: — Она вчера пришла наверх, когда ты уехал в город, и заставила меня.

— Заставила тебя? Как она могла тебя…

— Заставила. Пришла наверх ворча, что я пригласила ее, обещала работу, а потом с тобой сговорилась у нее за спиной. Она была возбуждена, говорила громко, а Рейнольдс топал туда и сюда по холлу, как британская армия, — я испугалась и сказала, что могут остаться до среды. Кроме того, мне было их жалко, — она сказала, что им некуда деться.

— Хм.

— Это всего три дня, — добавила она. — Вчера пришла маркони от мамы^{230}. Она приплывает в четверг на «Мавритании»^{231}.

В тот день, изнуренный после трех бессонных ночей, Поулинг, лежа на кушетке на террасе, провалился в жаркую дрему. Шли часы, один за другим, иссеченные лихорадочными видениями. В пять он вдруг проснулся: над ним стояла Кэрол и, всхлипывая, что-то испуганно говорила.

— В чем дело? — вздрогнув буркнул он.

— Твайн, — крикнула она. — Они его убили. Я так и знала. Он с утра пропал, я только что видела револьвер^{232} на кухонном столе.

Поулинг вскочил.

— Что? Ты не ошиблась?

— Уверяю тебя. Полчаса назад я услышала выстрел, а потом какой-то визг. Убить бедную безобидную собачку…

— Подожди здесь, — сказал Поулинг. — Сейчас выясню.

— Он тебя застрелит, — крикнула Кэрол. — На твоем месте я не пошла бы к ним без пистолета. Они оба буйно помешанные, вот что я думаю.

Кэти он застал одну на кухне; крупными мускулистыми руками, испачканными до локтя, она месила тесто.

— Где Рейнольдс? — требовательно спросил он.

— Мистера Рейнольдса нет.

— Где он?

Она пожала мощными плечами.

— Что, у него нет права прогуляться иногда?

Это был шах и мат. Взгляд Поулинга обежал кухню.

— Вы собаку видели? — спросил он уже спокойнее.

— Собаку? — Она окинула взглядом кухню вслед за ним. — Да, я видела собаку. Она все время прибегает и убегает. Но сейчас ее не вижу. Я не люблю собак, — зловеще произнесла она.

— Моя жена хочет знать, где собака.

Кэти сердито подкинула и перевернула тесто.

— Я не за тем нанималась, чтобы смотреть за собакой. Хватит того, что от нее на кухне пахнет псиной.

— От нее не пахнет псиной.

— Пахнет, — с вызовом сказала Кэти.

Разговор, кажется, опять зашел в тупик. Поулинг попробовал подойти с другой стороны.

— Жена сказала мне, что видела револьвер на кухне.

Кэти равнодушно кивнула.

— Это его револьвер, мистера Рейнольдса. Он его чистил. Он застрелил грабителя в Филадельфии.

Тут дверь кухни открылась, и вошел Рейнольдс. В руке он держал кожаный ремешок, в котором Поулинг мгновенно опознал поводок Твайна.

— Где вы были? — резко спросил он.

— Что выбил? — спросил Рейнольдс.

— Я говорю, где вы были?

— Я гулял, — хладнокровно ответил Рейнольдс и бросил поводок на стол.

— Что вы с этим делали? — Поулинг показал на стол.

— С этим? А, это для собаки. Я хотел ее прогулять.

— Прогуляли?

— Я ее не нашел.

— Хм. — Поулинг подумал, что это могло значить. Если бы он убил Твайна на дворе, поводок ему был незачем.

— Что вы делали с револьвером?

Шея Рейнольдса негодующе вытянулась.

— Я ношу револьвер когда хочу, и что вы на это скажете?

— Я скажу, что вы идиот! — пылко ответил Поулинг.

Рейнольдс вдруг шагнул к Поулингу и положил руку ему на плечо.

— Слушайте-ка, Поулинг… — начал он, но не закончил, потому что Поулинг резко отстранился, и рука буфетчика повисла.

— Аккуратней! — крикнул Поулинг. — Вы здесь слуга.

— Я слуга, — заносчиво ответил Рейнольдс, — но я настоящий Джон…

— Мне безразлично, — перебил его Поулинг. — Здесь вам платят деньги как слуге, и не распускайте руки. Утром вас не должно быть в доме.

— Я, может, и слуга, — проблеял Рейнольдс, — но я есть истинный Джон Буль.

Поулинг не знал, злиться ему на глупость этого человека или смеяться над тем, что он отождествляет себя с Британской империей.

— Я работал в местах получше этого, — продолжал Рейнольдс. — Да хоть у тех двух джентльменов в Филадельфии, мистера Марблтона и мистера Шафтера…

— Они не знали, как нас благодарить, — прокричала его жена.

Поулинг стремглав выбежал из кухни. Он час прочесывал окрестность в поисках свежей могилы, заглядывал в высокую траву, обследовал задние дворы. Его облаивали сторожевые собаки, но никаких следов Твайна не нашлось. Если пуделя застрелили, убийство должно было произойти недалеко от дома.

Затем он обыскал двор, осмотрел каждую щелку в гараже и наконец спустился в подвал, проверил за ящиками, под кучей угля, заглянул в холодную топку. Все напрасно. Твайн исчез бесследно.

Они поужинали в гольф-клубе, отстраненно, как чужие, и когда вернулись домой, Кэрол ушла наверх собирать вещи. Он жалел себя, зная, что в душе она винит его и за пропажу собаки — словно это была его последняя месть за то, что она от него уходит.

Ночью ему снилось, что Рейнольдс потчует Твайном — запеченным Твайном, под соусом «метрдотель»^{233} — маму Кэрол на лайнере «Мавритания».

«Я есть истинный Джон Буль», — говорил Рейнольдс, поливая собаку густым соусом.

«Хорошо, — отвечала мама Кэрол, — я возвращаюсь, чтобы забрать мою дочь».

«Отлично, — говорил Рейнольдс, — я познакомлю вашу дочь с теми двумя джентльменами в Филадельфии».

Поулинг проснулся и ошеломленно сел. Ручка на двери слегка повернулась, и дверь кто-то медленно отворил.

— Кто там? — громко спросил он.

— Лу, — послышался испуганный шепот жены. — Там кто-то внизу.

Поулинг встал с кровати, накинул халат и вышел в коридор.

— По-моему, там Рейнольдс, — прошептала Кэрол. — Не знаю, кто это, но он старается не шуметь.

— Здрасьте, — пробормотал он, глядя вниз с лестницы, — он свет зажег.

— Может, крикнешь ему?

Он помотал головой.

С пистолетом в руке он бесшумно спустился по лестнице, прошел по короткому коридорчику и высунул голову из двери гостиной.

Рейнольдс в роскошном цветастом халате стоял на коленях перед письменным столом и осторожно водил пальцами по резьбе сбоку в поисках секретной пружины. Ящики стола были выдвинуты, и пол усыпан выброшенными бумагами.

Он был не один. Кэти, тоже в неглиже, ходила по комнате, жадным пронизывающим взглядом заглядывая в вазы, в коробки с сигарами, под книги, на каминные полки. Время от времени они переглядывались и синхронно покачивали головами, давая знать о безрезультатности своих поисков.

Поулинг решительно вошел в комнату.

— Руки вверх! — скомандовал он, направив пистолет на Рейнольдса.

Тот был настолько ошеломлен, что убрал руки от стола и, глядя с немой тревогой на пистолет, принял сидячее положение. Кэти, тихо вскрикнув, подняла руки к потолку.

— Что еще за новости? — сказал Поулинг.

Рейнольдс бессмысленно посмотрел на жену.

— Мы бедные люди, — испуганно воскликнула она.

— Вы нечестные люди, — рявкнул Поулинг. — И мало того: вы отправитесь в тюрьму.

— Ой, не надо. — Кэти заплакала. — Не говорите так. Нам тяжело приходится — так тяжело. Мистер Рейнольдс совсем оглох, и мы мало чем можем заработать на жизнь. Мы никому не причинили вреда.

— Просто решили немного развлечься, а?

— Нам пришлось это сделать! — выкрикнула Кэти. — Мы в Америке, нам надо как-то жить, и мы не смогли придумать ничего другого. Это я его подбила, честное слово, я. Мы никогда в жизни так не поступали.

Губы у Рейнольдса судорожно кривились.

— Оно было у вас, а оно нужно нам, вот и все, — сказал он.

— Никакого вреда мы не причинили, — со слезами повторила Кэти. — Оно вам не нужно. Мы думали, вы не рассердитесь.

— Не рассержусь! — возмутился Поулинг. — Не рассержусь, что вы задумали ограбить мой дом.

— Ох, господи, — Кэти всхлипнула, — если бы вы нам сами дали, ничего бы этого не было.

— С какой стати я должен отдавать вам свои деньги?

— Деньги? — Рейнольдс и Кэти посмотрели друг на друга.

— Нам не нужны ваши деньги, — с достоинством произнес Рейнольдс. — Кроме тех, что вы нам должны.

— Так какого черта вы здесь ищете?

— Я ищу свое рекомендательное письмо.

— Ваше письмо?

— Которое вы мне почти что дали. Я считаю, что оно по праву мне принадлежит.

Поулинг медленно опустил пистолет.

— Вы хотите сказать, что за ним пришли среди ночи?

— Да, сэр, — призналась Кэти.

Рейнольдс с трудом поднялся на ноги.

— Я есть истинный Джон Буль, — сообщил он неизвестно зачем.

— Ну так идите и будьте Джоном Булем у себя в спальне. Надо было арестовать вас обоих.

— Одни неприятности с тех пор, как мы здесь. — Кэти плакала. — Это не мистер Рейнольдс и не я виноваты. Это из-за миссис вся беда. Целый день сидит и плачет, и жалуется, как будто ей кто душу надорвал…

— Что?

Поулинг был так ошарашен, что сунул пистолет мимо кармана и уронил его на пол.

— И как, она думает, я разглажу складки на простынях, — продолжала Кэти, — когда она возится в постели всю ночь, и чудо еще, что насквозь их не протерла?

— Боже мой! — вскричал Поулинг. — Вы мне правду говорите?

— Правду? А зачем мне врать?

— Чувствуйте себя как дома, — выпалил он, не задумываясь. — Сигары на столе! Оставайтесь здесь всю ночь! — Он в восторге выскочил из гостиной и побежал вверх по лестнице, шагая через ступеньку.

— Кэрол! — кричал он. — Кэрол!

Она ждала вверху на площадке и спустилась на две ступеньки — навстречу ему. Они слились в большом квадрате серебра, пролитого полной луной через открытое окно.

В десять часов утра мистер Рейнольдс в ярко-синем пальто, натягивая замшевые перчатки, вошел в гостиную и рядом с ним миссис Рейнольдс. Войдя, они несколько надменно взглянули на непритязательное утреннее одеяние Поулингов.

— Мы уезжаем, — объявил Рейнольдс. — Такси везет нас к поезду десять-тридцать. Очень дождливый день.

Поулинг подошел к письменному столу и, порывшись в разбросанных ночью бумагах, отыскал чековую книжку.

— И как человек человека, — чуть шмыгая носом, продолжал Рейнольдс, — хочу спросить, не будете ли вы так любезны дать нам нашу рекомендацию?

Поулинг выписал чек, после чего вынул из кармана листок и, нахмурясь, прочел его.

— Забыл ее подписать, — вдруг сказал он.

Он наклонился с ручкой, а потом сложил листок, вложил в него чек и отдал Рейнольдсу.

Кивая и приятно улыбаясь, Кэти открыла дверь.

— Прощайте, — сказал Поулинг. — Желаю удачи.

— Прощайте, — весело подхватила Кэрол.

— Прощайте, сэр. Прощайте, мадам. — Рейнольдс задержался, взявшись за дверь. — Хочу одно сказать. Надеюсь только, что, если вы оба окажетесь в чужой стране, вас не выставят на холод в такой день.

Его речь немного подпортило солнце, выглянувшее как раз в этот момент. Тем не менее, драматически подняв воротник пальто, он подтолкнул жену к выходу и вышел сам, туда, где, по его представлению, вероятно, бушевала гроза.

— Ну вот, ушли. — Поулинг закрыл дверь и повернулся к жене. — Ушли, и мы одни в доме.

Она протянула к нему руки, и он опустился около нее на колени.

— Объясни, — сказала она через некоторое время, — что ты сделал с рекомендательным письмом? Я видела, ты там что-то еще написал, кроме своего имени.

— Я заменил два слова. — Он засмеялся, сперва тихонько, а потом захохотал в полный голос и так заразительно, что она тоже начала смеяться. — Я дал им чек на двести долларов, но боюсь, рекомендацией они не смогут воспользоваться.

— Что ты там изменил? — спросила она. — Быстро говори.

— Там было сказано, что он разносил почту. Я заменил на «носитель тифа»^{234}.

— Носитель тифа?

Тут до нее дошло, и они опять рассмеялись, весело и неудержимо — их смех долетал до верхнего этажа, до спален и ванных комнат и отражался вниз, в столовую, в буфетную, эхом возвращаясь к ним, туда, где они сидели. Сейчас дом был залит солнечным светом, и ветерок доносил запахи из сада, и жизнь, казалось, начинается с начала, как это бывает в жизни.

В полдень можно было увидеть, как лысоватый пуделек, обогнув угол, подходит к дому Поулингов. Перед кухонной дверью он, по-видимому, сообразил, где находится — потому что заметно вздрогнул и поспешно дал задний ход. Он опасливо описал широкий круг, приблизился к парадной двери и дал знать о себе, скромно кашлянув.

[Эй, — тявкнул он, — я вернулся.]

На него не сразу обратили внимание. Он готов был отдаться ходу вещей^{235}, но на миг испугался, что дом покинут. Напрасно: одна пара, та, которой он боялся, уехала, зато в доме осталась другая пара.

Фицджеральд написал заявку на сценарий специально для балерины Ольги Спесивцевой и ее импресарио Арнольда Брауна после того, как познакомился с ним во время отдыха в Северной Африке в начале 1930 года. Спесивцева приобрела международную известность в начале 1910-х годов, когда выступила в «Жизели». Сюжет, набросанный в общих чертах, — история об эмиграции в Америку (из России), о бутлегерстве и балете. Дополнительный интерес этому проекту придает увлечение Зельды балетом (она и подтолкнула Фицджеральда к написанию заявки), а также то, что действие происходит в Нью-Йорке и русские здесь, вероятно, беженцы от большевистской революции. Трактовка Фицджеральдом их положения как иммигрантов и их ассимиляции через искусство и театр актуальна и прогрессивна.

Фильм не был снят. В 1937 году Спесивцева, некогда готовившаяся к роли Жизели, посещая психиатрические клиники, чтобы узнать, как двигаются и ведут себя молодые пациентки, сама пережила душевное расстройство во время гастролей в Австралии, была госпитализирована и много лет провела в подобном заведении.

Шестого февраля 1936 года Фицджеральд написал Оберу длинное письмо по поводу будущего сценария.

Обер и голливудский агент Гарольд Норлинг «Суэйни» Свенсон (1899–1991), с которым он был в контакте, решили не отдавать заявку на рассмотрение. На карточке Обера значится только: «Свенсон не хочет предлагать».

«Балетные туфельки» были опубликованы в ежегоднике «Фицджеральд / Хемингуэй» в 1976 году.

В 1923 году русская семья (полутеатральная) прибывает на Эллис-Айленд^{236} и задержана там на неопределенное время. Восемнадцатилетняя дочь — артистка Императорского балета^{237}. Она танцует перед пассажирами четвертого класса под аккордеон. Она ничего не знает о Нью-Йорке и, чтобы привлечь внимание мужчины на катере — в надежде, что он высадит ее на берег раньше родителей, — бросает ему балетную туфельку.

Он, молодой авантюрист, бутлегер^{238}, бывший моряк, говорит ей, чтобы она спустилась с борта, и он перевезет ее в Нью-Йорк.

Они приплывают туда, но на другой день не могут вернуться. Так она теряет семью. Он сопровождает ее на пристань, где высаживают иммигрантов, но родителей там нет, и она с огорчением понимает, что их депортировали обратно в Европу.

Бутлегер водит ее по театральным агентствам, знакомит с жизнью Нью-Йорка. Ее нигде не берут. В одном из таких походов она спасает из-под автомобиля беспризорного ребенка и при этом ломает лодыжку. Она отправляется в больницу «скорой помощи», а бутлегер берет на себя заботу о спасенной девочке. Выясняется, что героиня больше не сможет танцевать. Лодыжка не позволит.

Между тем отца впустили в Соединенные Штаты, но он сменил фамилию Крипьоски на Кресс по совету, полученному еще в первом эпизоде на судне и на Эллис-Айленде от комического персонажа, о котором здесь больше не будет речи, но он будет присутствовать в фильме как друг отца. Этот человек думает, что знает о США все, но в действительности так ничего и не понимает до самого конца. Отец бродит по улицам в поисках дочери, предполагая, что она пустилась во все тяжкие, спрашивает о ней уличных женщин. Он немного знает английский и со временем становится театральным антрепренером.

Выйдя из больницы, героиня решает сделать из девочки великую танцовщицу — какой ей самой уже не быть. Она собственноручно красит большое, похожее на сарай помещение и с помощью бутлегера открывает школу танцев. Он получил в наследство небольшую обувную фабрику и стал респектабельным. Но она не выходит за него замуж: единственная ее страсть — балет и будущее девочки, замена ее собственному.

Проходит шесть лет; девочка выросла. Школа кое-как держится на плаву. В Нью-Йорк приезжает великая Павлова^{239}, но для героини и девочки билеты слишком дорогие. Героиня по совету поклонника тоже сменила фамилию. Она часто разговаривала с отцом по телефону — он просил ее предоставить десяток танцовщиц для того или иного балета, не подозревая, что «мадам Сирин» — его родная дочь.

Наступил день дебюта девочки. Отказывая себе во всем, они скопили деньги для этого. Девочка сидит в своей квартире на Сто двадцать пятой улице^{240} и отправляет сапожнику для починки последнюю пару балеток — бывший бутлегер должен привезти ей новую пару со своей фабрики. Она не знает, что его с обувными коробками (в одной из них новые балетки) задержал на Сорок восьмой улице детектив — он понадобился как свидетель мелкого преступления, совершенного шесть лет назад, когда он занимался контрабандой рома.

Время на исходе — юная балерина находит в квартире единственную пару сношенных туфелек. Надев их, она отправляется в театр; у нее только пять центов на метро. Она роняет их в водосточную решетку и теперь должна идти пешком от Сто двадцать пятой улицы до театра. Приходит усталая, в слезах и, к ее ужасу, у нее сбиты ноги.

Однако они не сдаются. Поднимается занавес перед ее номером, и героиня (русская балерина) танцует за кулисами в такт с ней, чтобы морально ее поддержать. Выступление проходит благополучно.

Перед вторым номером внезапно происходит замешательство. Герой, стремясь поскорее привезти туфельки, оторвался от детектива, но за ним гонятся.

А в публике отец под впечатлением от юной балерины приходит за кулисы, чтобы устроить ей ангажемент. Здесь он застает сцену конфликта, и в ходе его выясняется, что балерину подготовила его дочь. Подразумевается, что он может оказать влияние на власти, дабы с героя сняли обвинение, к тому же оказавшееся ложным.

Представление окончено, зал опустел. Русская балерина танцует на сцене одна под музыку, которую играет на рояле ее отец. Герой и девушка смотрят на них из-за кулис. Музыка Сен-Санса «Лебедь»^{241} переходит в крещендо; на глазах у отца слезы…

…конец фильма.

«Спасибо за огонек» — короткий рассказ о женщине-коммивояжере. В конце долгого трудового дня она берет паузу, чтобы сбросить напряжение и выкурить сигарету. Одного того, что миссис Хансон не только коммивояжер, но и вдова и удачливая деловая женщина, много лет разъезжающая по Среднему Западу и торгующая дамским бельем, могло быть достаточно, чтобы летом 1936 года «Нью-Йоркер» отверг рассказ. Тем более что в нем отчетливы католические мотивы и завершается он чудом.

«Нью-Йоркер» отказался от рассказа, сославшись на то, что он «так причудлив, так не похож на все, что мы привыкли ассоциировать с [Фицджеральдом] и вообще слишком фантастичен». Именно поэтому он оказался так популярен и привлек к себе такое внимание критиков, когда появился на страницах журнала семьдесят шесть лет спустя — 6 августа 2012 года.

Миссис Хансон, миловидная, несколько увядшая сорокалетняя женщина, торговала корсетами и поясами чикагской фирмы, разъезжая по окрестностям Толидо, Лаймы, Спрингфилда, Колумбуса, Индианаполиса и Форт-Уэйна. Ее перевели на Айову, Канзас и Миссури, и это было повышением: к западу от Огайо позиции у фирмы были прочнее.

Но на востоке клиенты были знакомые, с ними можно было поболтать, а после заключения сделки выпить в конторе покупателей и выкурить сигарету. На новой же территории, как выяснилось, все обстояло иначе. Ее не только не угощали сигаретой — несколько раз на ее вопрос, не возражают ли, если она закурит, ей отвечали извиняющимся тоном:

— Сам я не возражаю, но это плохо подействует на служащих.

— Ах, конечно, я понимаю.

Закурить иногда очень хотелось. Работать приходилось много, и сигарета помогала снять напряжение, успокоиться. Она была вдовой, близких родственников, чтобы написать им вечером письмецо, не было, больше одного фильма в неделю смотреть не могла — глаза болели, — так что сигарета была важным знаком препинания в длинной череде деловых разъездов и разговоров.

На прошлой неделе в первой поездке по новому участку она оказалась в Канзас-Сити. Была середина августа, после двух недель работы с новыми контрагентами она испытывала чувство одиночества и обрадовалась, натолкнувшись в приемной одной фирмы на знакомую по Чикаго. Дожидаясь, когда о ней доложат, она присела и кое-что разузнала у знакомой о человеке, с которым ей предстояло иметь дело.

— Он будет возражать, если я закурю?

— Что? Господи, конечно! — ответила секретарша. — Он пожертвовал деньги в поддержку закона против курения^{242}.

— Да-да, спасибо за предупреждение… просто спасли меня.

— Вы здесь с этим поосторожнее, — сказала знакомая. — Особенно с мужчинами старше пятидесяти. Которые не воевали^{243}. Один человек говорил мне, что всякий, кто был на войне, никогда не будет возражать против курения.

Но на следующей же встрече миссис Хансон столкнулась с исключением. Симпатичный молодой человек с такой зачарованностью смотрел на сигарету, когда она постучала ею о ноготь большого пальца, что пришлось убрать ее в пачку. Миссис Хансон была вознаграждена: он пригласил ее отобедать, и она получила солидный заказ.

После он вызвался отвезти ее на следующую встречу, хотя она намеревалась найти гостиницу поблизости и перекурить в туалете.

День был из тех, когда все время приходится кого-то ждать: один занят, другой опоздал, а когда приходит, оказывается из породы длиннолицых мужчин, которым чужие слабости противны, — или женщиной, охотно или неохотно разделяющей взгляды этих мужчин.

Она не курила с утра и вдруг поняла, почему испытывает смутную неудовлетворенность после каждой деловой встречи, даже вполне успешной. Вслух она говорила: «Мы занимаем другую нишу. Конечно, это тоже резина и хлопок, но мы сочетаем их иначе. Тридцатипроцентное расширение рекламы по стране за год говорит само за себя».

А сама думала: «Если бы хоть пару раз затянуться, смогла бы всучить им старинные на китовом усе».

Ей оставалось посетить всего один еще магазин, но встреча была назначена через полчаса. Она успела бы заехать к себе в гостиницу, но такси не попадалось, и она шла по улице и думала: «Надо бросать курить. Я становлюсь наркоманкой».

Впереди показался католический собор^{244}. Он выглядел очень высоким… Ее осенило: если там столько курений возносятся к Господу, то от обычного табачного дымка в притворе вреда не будет. Жалко, что ли, Господу, если усталая женщина затянется раз-другой в притворе?

Но, хотя она не была католичкой, эта мысль показалась ей неприличной. Покурит она или нет, не так важно — ведь это может оскорбить множество других людей.

И все-таки… Он не должен быть против, упорно сидела мысль. В то время и табака еще не знали…

Она вошла в церковь; в притворе было темно, она пошарила в сумке, но спичек не оказалось.

«Войду и прикурю от свечки», — подумала она.

В нефе тоже было темно, только в углу мерцал свет. Она пошла по проходу туда, и оказалось, что горит не свеча, да и гореть этому осталось недолго: старик готовился загасить последнюю масляную лампу.

— Это приношения, — сказал он. — Мы их гасим на ночь. Они плавают в масле, и мы думаем, людям, которые их дарят, приятнее, если мы побережем их до завтрашнего дня, чем будем жечь их всю ночь.

— Понимаю.

Он погасил последнюю. Теперь в соборе горели только люстра наверху да никогда не гаснущая лампа перед дарохранительницей.

— Спокойной ночи, — сказал сторож.

— Спокойной ночи.

— Ты, верно, пришла помолиться.

— Да.

Он ушел в ризницу. Миссис Хансон стала на колени и помолилась.

Она давно не молилась. О чем молиться, она не совсем понимала, поэтому помолилась за начальника и за клиентов в Де-Мойне и в Канзас-Сити. Закончив молиться, она выпрямилась. Она не привыкла молиться. Из ниши, с шестифутовой высоты на нее глядела Дева Мария.

Миссис Хансон сонно посмотрела на нее. Потом она встала с колен и устало села на скамью с краю. Ей представилось, что Дева спустилась, как в пьесе «Чудо»^{245}, заняла ее место, торгует корсетами и поясами — и так же устала, как она. Потом миссис Хансон, наверное, задремала на несколько минут…

…Проснулась с ощущением какой-то перемены… почувствовала жгучую боль в пальцах и знакомый запах, отличный от запаха ладана. Потом до нее дошло, что кончик сигареты у нее в руке — тлеет.

Все еще плохо соображая со сна, она затянулась, чтобы сигарета не погасла.

Потом снова посмотрела на Мадонну, смутную в полутьме ниши.

— Спасибо за огонек, — сказала она.

Этого показалось ей недостаточно — держа в руке сигарету, над которой вился дымок, она опустилась на колени и повторила:

— Спасибо большое за огонек.

Составить этот сборник мне предложили Попечители наследственного имущества Ф. С. Фицджеральда. Моя особая благодарность Элеоноре Ланахан, Блейк Хазард и Крису Берну. Ланахан поделилась своими знаниями, фотографиями и много чем еще, чтобы приблизить меня и всех нас к ее деду. Агентство «Гарольд Обер ассошиэйтс» остается добросовестным распорядителем литературного наследия Фицджеральда, так же как был сам Обер при жизни писателя. Филлис Вестберг, Крейг Тенни и Карен Горманди хранят традиции Обера тактично и со знанием дела. Отдел редких книг и специальных собраний библиотеки Принстонского университета хранит документы Скотта и Зельды Фицджеральдов. Линда Боуг, Сандра Боссерт, Брианна Крегл, Анна Ли Полс, Клои Пфендлер, Габриел Свифт и Скуиррел Уолш не скупились на помощь в те месяцы, когда я работала в библиотеке. Спасибо Элизабет Саддет и Майклу Вайзенбергу из Ирвиновского отдела редких книг и специальных собраний в Университете Южной Каролины и сотрудникам Библиотеки Бейнеке в Йеле.

С сотрудниками издательства «Скрибнерс», благодаря которым родилась на свет эта книга, я познакомилась в Принстоне, в день рождения Фицджеральда — мы вместе рассматривали рукопись «Великого Гэтсби». После этого многообещающего начала было сплошным удовольствием на всех этапах работать с Карой Уотсон, Джанеттой Дансер, Кэти Ридзо и Рози Махортер.

Дону Скимеру, Джеймсу Л. Уэсту III, Джеймсу Л. Петика, ученым и джентльменам: без ваших знаний, щедрости и дружбы эта книга и я сама были бы намного беднее.

Спасибо Бёрнетт Болгрейер за тщательную выверку текста. За советы, дружбу, доброту и информацию того или иного рода, обогатившие эту книгу, я в долгу перед Скоттом Бергом, Маргарет Роджерс Боуэрс, Джексоном Р. Брайером, Джеймсом Кемпбеллом, Элинор Кейз-Петика, Сарой Чёрчуэлл, Маргарет Даниел, Скоттом Дональдсоном, Робином Дюфуром, Нилом Гауэром, Кэтрин Грэм, Патрисией Хилл Мейер, Скоттом Джорданом Харрисом, Питером Хеллемаа, Лоррейн Коффман, Брайаном Мангемом, Маргарет Макферсон, Томасом Патриком Рошем-мл., Джеффом Росеном, Сесилией Росс, Ким Рул, Майком Скоттом, Чарльзом Скрибнером III и Илейн Шоуолтер; а также перед Обществом Ф. Скотта Фицджеральда, Ассоциацией выпускников Принстона, труппой «Принстон трайангл клаб», принстонским выпуском 2017 года и «Юниверсити коттедж клубом».

Памяти Томаса Ф. Бергина, выпуск 1946 г., Гаррика П. Гроблера, выпуск 1986 г. и А. Уолтона Литза, выпуск 1951 г.

При подготовке этого сборника я использовала все романы Ф. Скотта Фицджеральда («По эту сторону рая», «Прекрасные и обреченные», «Великий Гэтсби», «Ночь нежна» и «Последний магнат»), а также сборники рассказов, как изданные при жизни («Эмансипированные и глубокомысленные», «Сказки века джаза», «Все эти печальные молодые люди», «Отбой на побудке»), так и те, что были изданы начиная с 1940 г. и включали рассказы, написанные в соавторстве с Зельдой Фицджеральд. Для комментариев к заявкам и сценариям, включенным в этот сборник, полезна была информация, почерпнутая из книги «F. Scott Fitzgerald’s St. Paul Plays 1911–1914» (ed. Alan Margolies), его сценариев шоу для «Принстон трайангл клаб» и пьесы «Размазня». «Poems 1911–1940» (ed. Matthew J. Bruccoli) демонстрируют его владение шуточным стихом. Для каждого пишущего о Фицджеральде ценный материал содержится в «The Notebooks of F. Scott Fitzgerald» и очерках «Крушение». Для ученых и любителей Фицджеральда неоценимо авторитетное собрание «Cambridge Edition of the Works of F. Scott Fitzgerald», в настоящее время тринадцатитомное (vol. 1, 2 ed. Matthew J. Bruccoli; vol. 3–13 ed. James L. W. West III). Оно послужило главным источником для данной книги. Мои комментарии написаны по образцу этого кембриджского издания.

Письма Фицджеральда, опубликованные до сего дня, содержатся в семи основных книгах: «The Letters of F. Scott Fitzgerald» (ed. Andrew Turnbull); «Correspondence of F. Scott Fitzgerald» (eds. Bruccoli and Margaret W. Duggan); «Letters to His Daughter» (ed. Turnbull); «Dear Scott, Dearest Zelda» (eds. Jackson R. Bryer and Cathy W. Barks); «Dear Scott / Dear Max: The F. Scott Fitzgerald-Maxwell Perkins Correspondence» (eds. John Kuehl and Bryer); «As Ever, Scott Fitz…: Letters Between F. Scott Fitzgerald and His Literary Agent, Harold Ober, 1919–1940» (ed. Bruccoli); «A Life in Letters’ (ed. Bruccoli). Но много писем Фицджеральда и большая часть писем к нему еще не опубликованы.

В работе над этой книгой я опиралась на Документы Фицджеральда (Fitzgerald Papers) в отделе редких книг и специальных собраний библиотеки Принстонского университета: Документы Ф. Скотта Фицджеральда, включая Дополнительные документы; Документы Зельды Фицджеральд и архив Джона Биггса мл. (John Biggs Jr. Collection) — Собрание документов наследственного имущества Ф. Скотта Фицджеральда. Наилучшим источником для пишущих о нем, о его публикациях и его жизни остается сам Фицджеральд. Он сохранял все: заметки на картонных кружочках из-под стаканов с напитками, на ресторанных меню, черновики, отрывные листки (на которых часто записывал переработанные тексты и заметки). Он хранил папки с интересными газетными вырезками, понравившимися иллюстрациями, списками прочитанных книг и прочим. Его альбомы с вырезками, теперь доступные в интернете, и занимательны, и чрезвычайно информативны. «Дейли принстониан» и «Принстон алумнай уикли» дают важную информацию о пребывании Фицджеральда в университете с 1913 по 1917 год. «Должок» (рукопись и машинописный экземпляр) находится в Библиотеке Бейнеке Йеля; машинописные экземпляры рассказов «За большие пальцы», «Визит дантиста» и единственный известный вариант «Пары» (частично на машинке, частью рукописный), а также собрание документов о его жизни и публикациях «F. Scott Fitzgerald’s Ledger» (теперь доступное в интернете) — в Ирвиновском отделе редких книг и специальных собраний в Университете Южной Каролины.

Картотека с предложениями рассказов и переработок, по-прежнему находящаяся в собственности агентства «Гарольд Обер ассошиэйтс», позволила узнать точные даты, некоторые варианты заглавий, а также ответы журналов, куда были посланы рассказы.

В своих альбомах Фицджеральд составил обширную подборку критических откликов на свои произведения. Он хранил рецензии, статьи и даже объявления, которых зачастую нельзя найти в базах данных газет и журналов — без этого важные материалы были бы утрачены. «Critical Companion to F. Scott Fitzgerald», составленный Mary Jo Tate, все выпуски ежегодника «Fitzgerald / Hemingway Annual» (1969–1979) и «F. Scott Fitzgerald Review» (2002 по настоящее время) — отправные пункты для серьезных современных исследователей творчества Фицджеральда.

В последние годы умножилось количество книг о семье Фицджеральдов. Образцовой биографией остается «Some Sort of Epic Grandeur: The Life of F. Scott Fitzgerald» by Bruccoli. Жизнь Фицджеральда через восприятие Зельды представлена в «Zelda» by Nancy Milford и «Zelda Fitzgerald: Her voice in Paradise» by Sally Cline. Роман Зельды Фицджеральд «Оставь мне вальс» («Save Me the Walz») — беллетризованный рассказ о жизни Фицджеральдов — вызвал больший резонанс, чем другие книги, посвященные ее биографии. Книга «Scottie: The Daughter Of…» — прочувствованная биография Скотти Фицджеральд, написанная Ланахан Смит, основана на первоисточниках.

Ф. Скотт Фицджеральд родился в Сент-Поле, Миннесота, в 1896 г. Он учился в Принстонском университете, во время Первой мировой войны служил в армии США и первый свой роман «По эту сторону рая» опубликовал в 1920 г. В том же году он женился на Зельде Сэйр из Монтгомери, Алабама, и следующие десять лет чета проводила попеременно в Нью-Йорке, Париже и на Ривьере. Фицджеральд был новым значительным литературным явлением, и в числе его шедевров — рассказы, «Великий Гэтсби» и «Ночь нежна». Он умер от сердечного приступа в 1940 г., сорока четырех лет, в Лос-Анджелесе, Калифорния, не закончив романа «Последний магнат». Произведения Фицджеральда обеспечили ему место одного из важнейших и любимейших американских писателей XX века.

Анна Маргарет Дэниел преподает литературу в университете Нью скул в Нью-Йорке. С 1996 г. она опубликовала большое количество работ о Фицджеральде и о модернизме. Живет в Манхэттене и в северной части штата Нью-Йорк.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд — американский классик мировой литературы, которому принадлежит одна из ведущих партий в оркестровой партитуре «века джаза». Писатель, ярко и беспристрастно отразивший безумную жизнь 20-х годов, и сам был плотью от плоти той легендарной эпохи, его имя не сходило с уст современников и из сводок светских хроник. Но эксцентричность и внешняя позолота канули в прошлое, и в настоящем остались его бессмертные книги.

Этот сборник особенный. В нем неизвестный Фицджеральд, повзрослевший и ставший заметно серьезнее. Он и писать хочет более зрелые вещи. Здесь представлены сочинения каждого этапа его литературной карьеры: юноши, мужа и отца, зрелого человека, ищущего новую жилу, но прежде всего — писателя-профессионала. Гений Фицджеральда предпочел остаться верным себе, тем, кем он был всегда — голосом своего поколения, блестящим рассказчиком, великолепным стилистом.

женщинах-апашах. — Апачи (произносится также: «апаши») — группа индейских племен в США. В начале 1900-х гг. этим именем стали называть, в частности, вооруженных ножами парижских бандиток. От «Апашей Бельвилля» произошло название весьма грубого «танца апашей», где партнеры толкали друг друга. Танец постепенно переходил в завершающий вальс.

Сэмюела Батлера. — Сэмюэл Батлер (1835–1902) — автор антивикторианского автобиографического романа «Путем всякой плоти» (1903). Теодор Драйзер (1871–1941) — журналист и автор натуралистических романов «Сестра Керри» (1900) и «Американская трагедия» (1925). Джеймс Бранч Кейбелл (1879–1958) — романист, известный прежде всего своим романом «Юрген» и последовавшими преследованиями автора и издателя за непристойность. Фицджеральд писал ему хвалебные письма и его ответы наклеивал в альбомы с вырезками, которыми занимался почти всю свою взрослую жизнь.

психические исследования. — С 1885 г., когда было учреждено Американское общество психических исследований, ученые, психологи, толкователи снов, ясновидящие и физики стали публиковать книги разнообразной тематики — от телепатии до жизни после смерти. Год 1913 упомянут не случайно: это был последний мирный год перед Первой мировой войной. Фицджеральд изображает ажиотаж вокруг парапсихологии — и, в частности, общения с мертвыми — порождением мира, разрушенного войной.

пятнадцатое апреля. — В 1920-х годах это не было крайней датой подачи налоговой декларации. Однако «Скрибнерс» обычно выпускало книги самого Фицджеральда в конце марта или первых числах апреля.

бакенбардами à la Дандрири. — Длинные, особенно пушистые бакенбарды. По имени комического персонажа лорда Дандрири из пьесы Тома Тейлора «Наш американский кузен» (1858). Первое время пьеса пользовалась известностью именно благодаря образу этого глупого аристократа. Но в истории осталась из-за того, что 14 апреля 1865 г. президент Авраам Линкольн был убит в вашингтонском театре Форда во время представления этой пьесы.

Тот же случай, что у Магомета с горой (или у Моисея?). — В книге «Нравственные и политические очерки» Фрэнсис Бэкон приводит утверждение: «Если гора не идет к Магомету, Магомет пойдет к ней». Моисей взошел на гору Синай (речи о том, чтобы гора пришла к нему, не было), где получил заповеди (Исход, 19).

Бэзилов Кингов. — Уильям Бенджамин Бэзил Кинг (1859–1928), англиканский священник на острове Принца Эдуарда в Канаде, после 1900 г. стал писателем, автором популярных романов спиритуалистического направления. «Отмена смерти» (1919) повествует о его сообщении с мертвыми, в частности, после Компьенского перемирия 11 ноября 1918 г. В 1928 г. гарвардская газета «Кримсон» охарактеризовала Кинга как «одну из выдающихся фигур в американской литературе». Доктор Харден у Фицджеральда, несомненно, сатира на Кинга.

в аптеку-закусочную выпить по коктейлю. — Восемнадцатая поправка к Конституции Соединенных Штатов запрещала «производство, продажу или перевозку алкогольных напитков, а также их ввоз в Соединенные Штаты и во все территории, находящиеся под юрисдикцией Соединенных Штатов» с января 1920 г. Однако в законе Волстеда, регламентировавшем реализацию Восемнадцатой поправки, оставалось много лазеек. Можно было изготовлять дома сидр и вина в небольших количествах. Врачи могли легально выписывать рецепты на крепкие напитки, главным образом, виски и бренди, имеющиеся в «драгсторах» — аптеках с продажей товаров первой необходимости и иногда с закусочными. В главе шестой «Великого Гэтсби», когда Дейзи Бьюкенен говорит мужу, что Гэтсби «владеет многими аптеками, он создал своими силами целую сеть», она тем самым дает понять, что Гэтсби, помимо прочего, бутлегер.

«Филадельфия пресс». — Газета перестала выходить с 1 ноября 1920 г.

Талия. — Одна из девяти муз, муза комедии и легкой поэзии. От греческого глагола «талло», цвету, разрастаюсь.

Сто пятого пехотного полка. — Этот пехотный полк формировался в штате Нью-Йорк. Он понес тяжелые потери в сражениях при Ипре и на Сомме.

из Синг-Синга. — Синг-Синг — тюрьма строгого режима на реке Гудзон в Нью-Йорке. Вступила в действие в 1826 г.

у Черной Королевы из «Алисы в Стране Чудес». — Черная Королева появляется в «Алисе в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла (1871). Она холодная, суровая и обладает удивительной логикой, которую навязывает Алисе.

десять тысяч в год. — В 1920 г. средняя заработная плата в США составляла чуть больше тысячи долларов в год.

«Толидо блейд»… — «Акрон уорлд» — перечисляются городские газеты штата Огайо.

разойдется в пятистах тысячах экземпляров. — В 1920–1921 гг. было распродано чуть меньше пятидесяти тысяч экземпляров дебютного романа Фицджеральда «По эту сторону рая», и это считалось большим успехом.

В живописном уголке Нью-Гемпшира. — Видимо, Фицджеральд объединил в своем воображении санаторий в Гленклиффе, Нью-Гемпшир, и государственную психиатрическую больницу в Конкорде. Больные туберкулезом ездили в «Сан» в Гленклиффе, в юго-западной части Белых гор, с 1909 г. до начала 1970-х; позже он превратился в дом престарелых. Государственная больница — прежде она называлась Нью-Гемпширским приютом для душевнобольных — открылась в 1842 г.; в 1930-х она состояла как раз из такого комплекса зданий для различных целей, какой описывает Фицджеральд в этом рассказе.

из «Легкой кавалерии» Зуппе. — Увертюра к этой оперетте австрийского композитора Франца фон Зуппе (1819–1895), с ее легкими, элегантными переливами мелодий и постоянным звучанием труб, пользовалась популярностью с самой своей премьеры в 1866 г.

миссис Миллер… прядей. — Аллюзия на ироикомическую поэму Александра Поупа «Похищение локона» (1712). Ее героиня, прекрасная Белинда, теряет свой длинный локон — его отрезает коварный барон, когда она склоняет голову, играя в карты.

«Нью-Йорк, Нью-Хейвен и Хартфорд». — Железнодорожной компании с этим названием принадлежало наибольшее количество пригородных поездов, отправляющихся с Центрального вокзала в Нью-Йорке в северо-восточном направлении.

обвала рынка в двадцать девятом… телеграфной лентой. — Биржевой крах на Уолл-стрит, кульминация которого пришлась на «черный вторник», 28 октября 1929 г., стал нью-йоркским проявлением глобального экономического кризиса, вызванного спекуляциями ценными бумагами. Курсы акций передавались по телеграфу, и, когда они рухнули, это привело к потере финансистами миллиардов долларов. Известия о самоубийствах банкиров и управляющих фирмами — например, Дж. Дж. Риордана из «Каунти траст компани» и Роберта Сирла из «Рочестер гас энд электрик компани» — печатались на первых полосах центральных газет, однако городские легенды о легионах биржевиков, выпрыгнувших из окна в Хэллоуин, ни на чем не основаны.

в Южной Америке… на акциях железнодорожных компаний. — Старший из Вудсов сходит с ума во время кризиса 1929 г., и для нервного срыва каждого из двух его братьев Фицджеральд также выбирает конкретный повод. Уолтер, который занимался иностранными облигациями, попадает в сумасшедший дом после «революций в Южной Америке»: в конце 1920-х и начале 1930-х произошли восстания в Мексике, Бразилии, Перу, Сальвадоре, Никарагуа и других латиноамериканских странах. Джон, торговавший акциями железнодорожных компаний, теряет рассудок осенью того года, когда цены на эти бумаги упали чуть ли не до одной десятой их докризисного уровня и почти двадцать железнодорожных компаний обанкротились.

Рокфеллеровского института. — Рокфеллеровский институт медицинских исследований, ныне Рокфеллеровский университет, называет себя «первым научным институтом в Соединенных Штатах, занимающимся исключительно биомедицинскими исследованиями, направленными на выяснение внутренних причин болезней». Основанный в 1901 г. Джоном Рокфеллером-старшим, создателем «Стандард ойл» и первым американским миллиардером, университет продолжает развиваться благодаря активной помощи членов этой семьи, особенно внука его знаменитого основателя 101-летнего Дэвида[17].

маниакально-депрессивного психоза. — Теперь маниакальная депрессия называется биполярным расстройством. По мнению Фицджеральда, маниакальной депрессией страдал брат Зельды Энтони Сейр, который покончил с собой, выбросившись из окна больницы летом 1933 г. 4 мая 1934 г. Фицджеральд писал лечащему врачу Зельды из «Крейг-хауса» в Биконе, штат Нью-Йорк: «Сейчас я полностью осознал, что у ее брата была не шизофрения, а маниакальная депрессия, что в больнице, где он умер, просто характеризовали его состояние как «депрессивное», хотя у него были признаки мании самоубийства и мании убийства. Если в какой-то момент вы сумеете отделить в мозгу моей жены ее собственную склонность к шизофрении от того, что произошло с ее братом, я буду безмерно вам благодарен. В последнее время она подавлена, поскольку ей кажется, что ее болезнь имеет генетическое происхождение и вся их семья обречена».

об увядшей летней любви-и-и-и. — «Увядшая летняя любовь» — фокстрот 1931 г. со словами и музыкой Фила Бакстера. В 1930-х его с шумным успехом исполняли Рут Эттинг, Бинг Кросби и Руди Валле.

эрготерапия. — Лечение заболеваний с помощью труда и физических упражнений, буквально «исцеление трудом»; оно называется также реабилитационной терапией. Одним из главных ее пропагандистов был психиатр Адольф Мейер (1866–1950) из Больницы Джонса Хопкинса в Балтиморе, штат Мэриленд. Мейер называл этот метод «эргасиологией» и применял его в психиатрической клинике Генри Фиппса, входящей в состав этой больницы, когда его пациенткой была Зельда Фицджеральд — в 1932 г., и снова, в течение краткого периода, в 1934 г.

пустую оболочку. — «Еще мне жаль, что тебя встретит только пустая оболочка» — из письма Зельды Скотту в июне 1935 г.

гидротерапию. — В начале XX в. в психиатрических клиниках была в ходу гидротерапия — лечение горячей или холодной водой. Холодной водой пользовали больных маниакальной депрессией или психозом, не способных контролировать свою двигательную активность. Теплые ванны назначались перевозбужденным больным, склонным к агрессии. Пациента связывали, помещали в ванну с проточной водой, чтобы предотвратить ее загрязнение, и держали там порой целыми днями; все это время за ним полагалось пристально наблюдать, чтобы он не утонул.

к гипнозу. — В своем основательном «Учебнике по психическим болезням», переведенном на английский в 1905 г., Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) отмечал успешность лечения неврозов с помощью гипноза и рассуждал о возможности его применения «в случаях умопомешательства».

магазина «Эликсир». — В XIX и начале XX века парикмахеры часто работали в аптеках или так называемых аптекарских магазинах, предлагающих стрижку наряду с чудо-эликсирами своего производства (последние зачастую делались на спиртовой основе и едва ли могли кого-нибудь вылечить).

Филадельфийское шоссе. — Платная магистраль, построенная в 1792 г., одна из старейших важных дорог Восточного побережья, проложенных с востока на запад. Здесь она проходит через «Мэйн-Лайн», престижный жилой пригород. (Вспомним место действия в «Филадельфийской истории» с Кэри Грантом и Кэтрин Хэпберн.)

на модели 1927 года. — В 1927 г. Форд прекратил производство модели Т, ее заменила модель А. В Америке был широкий выбор автомобилей, но небогатому молодому врачу по средствам был самый доступный. Во всяком случае, его машине семь лет, и она изношена. Замок держал запасное колесо прочно — чтобы затруднить кражу.

кожа такая, какую итальянские художники… — Похожее место в «Последнем магнате»: «Просто девушка с такой кожей, как у ангела в углу картины Рафаэля, и такая стильная, что еще раза два оглянешься — надето ли на ней что-нибудь».

чикагская оперная труппа дает «Луизу». — Чикагская оперная труппа гастролировала с оперой Гюстава Шарпантье (1860–1956) во второй половине 1930-х годов.

Бывший белый рабовладелец… Тот, кто таким и остался. — Одна из множества заметок, перекочевавших из так называемых записных книжек Фицджеральда. Он писал эти заметки на чем попало — на кружевных бумажных салфетках в ресторане, на картонных кружках из-под стаканов с пивом и т. д. Эти фразы, абзацы, обрывки диалогов и придумки он потом использовал в произведениях.

в фонтанах Тиволи. — Сотни ренессансных фонтанов виллы Д’Эсте веками оставались в запущенном состоянии, но в 1920-х годах были частично отреставрированы и заново открыты.

Бриллиантовый Дик (настоящее имя Ричард Уэйд) — удалец, напоминающий Робин Гуда, герой романов-вестернов, сочинявшихся разными авторами и выходивших с продолжениями начиная с 1878-го до 1911 г.

Чарли Чаплин (1889–1977) — прославился своими комедиями в 1920-х годах, когда Билл Харди был мальчиком. В то время, когда происходит действие рассказа, к нему относились уже как к «бывшему». С 1931 г. он несколько лет не снимал и не снимался.

Гарбо. — Грета Густафссон (1905–1990) — легендарная шведская и американская драматическая актриса 1930-х годов. В комедийной роли впервые выступила в «Ниночке» (1939), одном из последних своих фильмов.

Дитрих. — Как и Грета Гарбо, Марлен Дитрих (1901–1992) была экзотической международной звездой, драматической актрисой в ролях «роковой женщины». В середине 1930-х годов ее карьера переживала спад. «Дестри снова в седле» (1939), комедия-вестерн с участием принстонского выпускника (как и Фицджеральд) и его приятеля по Голливуду Джеймса Стюарта снова сделала ее звездой.

Констанс Беннет. — Мальчик, наконец, называет комическую актрису, но ничего удивительного, что доктор Харди поднимает брови. Констанс Беннет (1904–1965) блистала в двух фильмах о Козмо Топпере в конце 1930-х, но в то время, когда происходит действие рассказа, самой знаменитой ее комедией была «Постель из роз» (1933), где она играет воровку-проститутку, исправившуюся благодаря любви к герою, сыгранному Джоулом Маккри.

про четырех девочек по имени Мэг… в кроличью нору. — У мальчика смешались «Алиса в Стране Чудес» (1865) Льюиса Кэрролла и «Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт (1868/9). Мэг — старшая из четырех сестер Марч и самая красивая. Приключения Алисы в Стране Чудес начинаются с первой главы «Вниз по кроличьей норе». Эти два классических произведения относятся к одному из «двух сортов» книг, которые есть у мальчика.

не grauement, а chroniquement — не тяжело, а хронически (фр.), т. е. страдающая продолжительной болезнью.

с откидного сиденья. — Сиденье фактически находилось снаружи автомобиля над задней осью и было тряским; там можно было располагать багаж, его также можно было использовать для коротких поездок.

В наши дни это счастье… когда вообще есть что делать. — Во время Великой депрессии (началась в 1929 г.) работу потеряли миллионы людей.

Джордж Бернс и Грейси Аллен. — Супруги Джордж Бернс (1896–1996) и Грейси Аллен (1895–1964) были популярными актерами водевильного театра, радио и кино. Как правило, Джордж изображал терпеливого мужа, а Грейси — его эксцентричную жену.

Огастес Ван Гросси. — В 1934 г. на регате «Кубок Америки» в Ньюпорте, Род-Айленд, победил Гарольд Вандербильт. После неуверенного старта его яхта «Рейнбоу» обошла британского претендента «Эндевор», и кубок остался у нее.

старшую дочь необходимо было выдать замуж прежде младшей. — В комедии Шекспира «Укрощение строптивой» мать двух дочерей Баптиста отказывается выдавать замуж младшую из них, Бьянку, пока кто-нибудь не женится на старшей, Катарине (строптивой).

ньюпортской виллы. — В 1880-х годах Ньюпорт в штате Род-Айленд стал развиваться как курорт для очень богатой публики. На прибрежных утесах были построены огромные виллы. Сейчас многие из этих особняков «позолоченного века» функционируют как музеи. Самые знаменитые из них — семидесятикомнатный «Брейкерс» Корнелиуса Вандербильта II (1893–1895), построенный Стэнфордом Уайтом «Роузклифф» (1898–1902) и «Марбл-хаус» Уильяма Вандербильта (1888–1892).

корзина для белья… маленьким мальчиком. — отсылка к Моисею в тростниках (Исход, 2: 3) в явном виде сделана Фицджеральдом в новой редакции этого рассказа, приведенной здесь после комментариев. Имя Ноя, которое Фицджеральд дал любимой золотой рыбке Грейси, — тоже любопытное библейское эхо.

решила усыновить. — Бернс и Аллен много лет пытались завести детей, но им это не удавалось. В конце 1934 г. они усыновили Сандру Джин Бернс, родившуюся в августе того же года, а в сентябре 1935 г. — мальчика Ронни, в ту пору трехмесячного. Из-за этого желания иметь детей они могли положительно отнестись к сценарию, который Фицджеральд предложил им летом 1934 г., а могли, наоборот, воспринять его болезненно. Знал ли Фицджеральд об их планах усыновления и не включил ли он эту тему в свой сценарий намеренно?

окрестить судно отца. — Торжественный спуск корабля на воду является давней традицией. В октябре 1797 г., когда в Бостоне был спущен на воду фрегат «Конститьюшн», прозванный позже «Железнобоким стариной», на него плеснули мадерой. Шампанское стали предпочитать в 1890-х; здесь использование его Грейси выглядит как праздничный салют в честь отмены «сухого закона».

После лета 1937 г., когда Фицджеральд работал по контракту с «МГМ», он вернулся к этому сценарию и отредактировал его заново. Многое из первоначальной версии было сохранено, в том числе и самая важная для писателя сцена с пишущей машинкой, уплывающей в открытое море на надувной подушке. Однако есть и немало творческих изменений: среди персонажей появился тупица-аристократ из Англии, а действие перенесено на Лонг-Айленд (штат Нью-Йорк).

В открытом море недалеко от берегов Лонг-Айленда сгорел до самого уровня воды маленький пассажирский пароходик. Единственным уцелевшим оказался ребенок, уплывший от останков корабля в ящике из-под мыла, куда его, очевидно, догадались в последний момент положить родители.

Здесь начинается наша история. Богач по фамилии Ван Гросси полон решимости отдать замуж старшую из трех своих дочерей, Грейси, прежде чем кто-нибудь поведет под венец двух остальных. Две младшие (типаж одной — Гейл Патрик, другой — Мэри Карлайл) весьма этим расстроены, ибо у каждой уже есть избранник. Однако обе надеются, что Грейси все-таки сбудут с рук, поскольку скоро состоится парусная регата и мистер Ван Гросси уже принимает в своей саутгемптонской усадьбе претендента на кубок сэра Реджинальда.

Сэр Реджинальд, жизнерадостный тупица из Англии, выразил желание взять в жены американку при соблюдении трех условий: она должна быть очень талантлива, должна быть спортсменкой и при этом красавицей. Грейси, старшая из сестер, не удовлетворяет ни одному требованию. Но две ее сестры уверены: если подойти к делу с умом, глупого сэра Реджинальда удастся убедить, что Грейси именно та, кого он ищет. Они связываются с нью-йоркским рекламным агентством, и рекламщики высылают в Саутгемптон своего представителя Джорджа (Джордж Бернс), которому обещан большой гонорар в случае, если он сумеет выдать Грейси замуж.

Теперь мы впервые встречаемся с Грейси — она кормит золотых рыбок на берегу пруда в саду большой усадьбы Ван Гросси. Бросив им последнюю горсть корма и попрощавшись со своим любимцем, она отворачивается и слышит странный звук — неужели это рыбка благодарит ее за угощение? Она поворачивается снова.

«Что ты сказал, Ной?»

Рыбка молчит.

«Ах ты, дурачок», — говорит Грейси и вновь собирается уходить.

Но тот же звук раздается и во второй раз, она опять поворачивает назад и идет туда, откуда он раздался, — к маленькой бухточке под сенью небольшой рощи. Этот необычный звук давно уже жил у Грейси в душе, хотя она этого не сознавала. Это голос чего-то нового и притягательного, и на миг она застывает как вкопанная, глядя в небо: а вдруг это птица, которой она никогда прежде не слышала? Но в глубине души она знает, что это не птица, и спустя минуту, ориентируясь на звук, который повторяется опять, отыскивает его источник.

Источник — это тенистый уголок на берегу бухточки. Источник — море. Выясняется, что загадочные звуки раздаются из маленького, совсем не пригодного для морских путешествий ящика, где лежит полуторагодовалый малыш. Вода выносит ящик на берег, Грейси выхватывает оттуда ребенка и баюкает его с восторгом и благоговением. Она, чье будущее, казалось, уже окончательно спланировали ее сестры и нанятый ими рекламный агент, вдруг обрела в жизни свой собственный огромный интерес.

Что Грейси будет делать с ребенком, пока неясно. По какой-то причине она решает до поры до времени спрятать его, как дочь фараона, и немедленно устраивает в рощице импровизированные ясли.

Мы возвращаемся в особняк Ван Гросси. Приезжает Джордж и знакомится с младшими сестрами. Та, что похожа на Гейл Патрик, тайно обвенчана с молодым человеком, похожим на Баттерворта, и они хотят выдать Грейси замуж, чтобы получить возможность объявить о своем собственном браке. Милашка, похожая на Мэри Карлайл, помолвлена с морским офицером, чье судно, стоящее на рейде, должно отправиться в Китай сразу по окончании регаты, поэтому ей надо, чтобы Грейси вышла замуж как можно скорее. Джордж представлен суровому отцу семейства как друг его дочерей и сразу же начинает работать над тем, чтобы удовлетворить одно из требований, выдвинутых сэром Реджинальдом в отношении его потенциальной невесты. Он собирается в считаные дни сделать из Грейси отличную спортсменку.

Следующая серия эпизодов основана на недоразумениях: Грейси покорно старается выполнять все, чего ожидает от нее сэр Реджинальд, однако то и дело отвлекается на заботу о ребенке, которого прячет от чужих глаз; ей нужно, чтобы он постоянно находился при ней. К примеру, на следующий день во время игры в гольф ее сопровождает лишний кэдди с огромной сумкой, где спрятан ребенок, — однако это обнаруживается только в конце эпизода. В течение всего матча Грейси пытается научить малыша считать, сообщая ему, сколько очков она набрала. Как бы то ни было, Джордж вскоре раскрывает ее тайну. Он не выдает Грейси, поскольку сэр Реджинальд объявил, что не любит детей, однако ему становится ясно, что его задача сложнее, чем он предполагал. Игра в гольф не убеждает сэра Реджинальда в том, что Грейси прекрасная спортсменка, но Джорджу удается скрыть правду — а именно то, что Грейси вообще лишена спортивной жилки.

Второй его замысел — выдать Грейси за гениальную арфистку. Эта сцена может строиться примерно так: вечер в доме Ван Гросси. Джордж и Грейси входят в гостиную; опираясь на его руку, она величественно проходит к сценической площадке в другом конце комнаты. Чтобы выдать ее посредственную игру за гениальную, Джордж посадил в зале своих людей, которым велел аплодировать погромче, а за занавесом — профессиональную арфистку, чтобы она исполнила за Грейси самые трудные пассажи. Он произносит краткую речь, представляя Грейси зрителям, и она благосклонно кивает. Затем Джордж объявляет первый номер и садится за рояль аккомпанировать. Грейси начинает с глиссандо на струнах арфы. Вдруг из-за рояля выскакивает малыш, которого она там спрятала, спотыкается, летит прямиком в арфу и застревает в ней, заставляя Грейси извлекать из инструмента самые невероятные ноты. Музыкальный вечер заканчивается плачевным образом, но Джорджу снова удается спасти репутацию Грейси.

Главная затея Джорджа — организовать конкурс красоты, на котором Грейси непременно победит. Конкурс широко разрекламирован; из Нью-Йорка приехали корреспонденты светской хроники, фоторепортеров пруд пруди. Грейси тщательно проинструктировали с помощью сестер. Ее соперниц набрали из числа местных дурнушек — у каждой какое-нибудь уродство, так что вместе они представляют собой душераздирающее зрелище, и Грейси должна победить с легкостью. Однако судьи на всякий случай подкуплены и для пущей уверенности предупреждены, что победу следует отдать девятому номеру. Но малыш снова путает все карты, переворачивая девятку на спине Грейси вверх ногами и совершая то же самое с шестеркой на спине другой девушки — в результате они меняются номерами, и кубок достается самой безобразной из участниц.

Покуда Джордж старается изо всех сил, романы двух младших сестер продолжаются; нас интересует роман Мэри Карлайл с морским офицером. Парочка Гейл Патрик — Баттерворт не внушает нам особенной симпатии, и мы не удивляемся, когда они обнаруживают ребенка и решают, что он представляет собой помеху для всего плана. Они похищают малыша с целью сдать его в сиротский приют, чтобы Грейси могла целиком сосредоточиться на покорении сэра Реджинальда. Но Грейси с Джорджем вовремя спасают ребенка.

Наконец наступает день соревнований, и праздник открывается церемонией спуска на воду американской яхты-претендента. Окрестить судно должна Грейси. На пристани полно народу — многие приехали издалека, чтобы посмотреть и поаплодировать. Джордж уверен, что уж теперь-то сэр Реджинальд останется доволен, однако Грейси и тут удается почти в буквальном смысле сесть в лужу: уже занеся над головой бутылку с шампанским, чтобы разбить ее о нос яхты, она вдруг делает паузу и машет толпе. Яхта приходит в движение. Грейси промахивается и едва не летит кувырком в воду. Ничуть не смущенная, она бормочет: «Где я?» — со всех ног кидается в погоню за яхтой — бесстрашно взмывает в воздух в отчаянном прыжке сомнительной эстетичности — и, достигнув-таки своей цели, в расплату за это погружается в залив. На свою беду, великая спортсменка не умеет плавать, но сэр Реджинальд спасает ее и настолько доволен собой, что все выглядит не так уж плохо.

Тем временем все идет к тому, что юным влюбленным придется трагически расстаться. Мэри Карлайл поднялась на борт военного корабля, чтобы попрощаться со своим избранником. Грейси вместе с ребенком вышла в море на катере, чтобы посмотреть на регату; поднявшись на военный корабль, она мешает ему отправиться в плавание в назначенный час, поскольку ребенок теряется в большой пушке и капитан не может произвести из нее выстрел, знаменующий начало соревнований. Грейси стоит с факелом над пороховыми запасами, угрожая взорвать весь корабль, если ребенка не найдут. Ей удается отложить отправление корабля в Китай и тем самым предотвратить расставание младшей сестры с ее возлюбленным.

Начинаются гонки. Грейси не успевает сесть в катер, который должен доставить ее на яхту, но верный Джордж сажает ее в свой маленький катерок. Сидя на корме, она правит одной рукой и держит ребенка в другой. Джордж сидит на носу, подложив под свою пишущую машинку надувную подушку, и пытается делать сразу два дела: вести репортаж о соревнованиях и прилагать все усилия к тому, чтобы Грейси выглядела главной героиней всего мероприятия. К несчастью, катерок разваливается пополам и начинает тонуть. Половина с Джорджем тонет очень медленно, и пишущая машинка уплывает от него на надувной подушке. Грейси и ребенок остаются в половине с мотором и сумасшедшими кругами носятся вокруг Джорджа. Однако тот ловит дрейфующую плоскодонку и спасает как машинку, так и ребенка. Они с Грейси привязывают свою лодку к корме спортивной яхты как раз в тот миг, когда раздается стартовый выстрел, и становятся невольными участниками гонок. Перебираясь с лодки на яхту, они в суматохе забывают взять с собой ребенка.

Яхты мчатся на большой скорости. Американская идет первой, но Грейси с Джорджем больше озабочены спасением ребенка — он смеется и хлопает в ладоши, сидя в лодке, которая прыгает и вертится в кильватере яхты. Грейси хочет подтащить лодку к яхте, но тянет не за ту веревку и обрушивает на палубу основной парус — грот. Сэр Реджинальд вырывается вперед и побеждает.

К этому времени Грейси с Джорджем уже поняли, что любят друг друга, и в конце картины все три пары (и ребенок) счастливо воссоединяются. Сэр Реджинальд отправляется на яхте восвояси с победительницей конкурса красоты.

Это лишь костяк истории, впервые в общих чертах изложенной автором Джорджу Бернсу в Балтиморе в 1935 [1934] г. В настоящее время автор связан договором с «МГМ» и не имеет возможности разрабатывать этот проект далее.

По замыслу автора, главные ситуации — Грейси как старшая из трех сестер, которая должна первой выйти замуж, и Грейси в положении дочери фараона, прячущей Моисея в тростниках, — должны вызвать к героине больше сочувствия, чем позволяли в последнее время другие ее роли. Важно создать для Грейси образ более сложный, чем просто дурочка. Здесь это эксцентричная девушка с подавленным материнским инстинктом — как в чаплинском «Малыше», — и она будет вызывать у зрителей симпатию тем, что способна заботиться о ребенке, несмотря на все свои чудачества.

В своей новой версии «Грейси на море» Фицджеральд называет актрис Гейл Патрик и Мэри Карлайл, а также Чарльза Баттерворта. Патрик (1911–1980), алабамская красавица, училась на юридическом факультете Университета Алабамы и в 1932 г. выиграла поездку в Голливуд. Она сыграла в «Румбе» (1935) с Джорджем Рафтом и Кэрол Ломбард; еще две ее яркие роли — надменная старшая сестра Ломбард в фильме «Мой слуга Годфри» (1936) и предприимчивая актриса в ленте «Дверь на сцену» (1937). Обычно она играла высокомерных отрицательных героинь. В 1950-е Патрик занялась телевизионным производством и пустила в ход свое юридическое образование, став продюсером сериала «Перри Мейсон», пользовавшегося чрезвычайным успехом в течение многих лет.

Карлайл родилась в 1914 г. и выросла в Лос-Анджелесе; голубоглазая блондинка с детским личиком, к 1930 г. она стала восходящей звездой. Вместе с Бингом Кросби, Джорджем Бернсом и Грейси Аллен она снялась в музыкальной комедии «Живут студенты весело» (1933) и ушла из кино в 1943 г., выйдя замуж за английского актера Джеймса Эдварда Блэкли, с которым прожила 64 года.

Баттерворт (1896–1946) был бродвейским актером, прославившимся в Голливуде своими экспромтами на съемочной площадке; например, во время съемок фильма Мэй Уэст «Каждый день праздник» (1937) он сказал Чарльзу Виннингеру: «Пора тебе перебираться из этой мокрой одежки в сухой мартини».

товарный поезд… держаться за балку. — Безбилетная езда на товарных поездах распространилась с тех пор, как после Гражданской войны железные дороги стали главным средством сообщения. В период Депрессии, когда у людей не стало денег для поездок, контингент зайцев расширился. Езда под товарным вагоном на балках, над шпалами, была самым опасным способом бесплатного путешествия.

в Спрингфилде. — Это может быть город в Миссури или в Иллинойсе — и туда, и туда можно было за день доехать из Далласа. Поскольку здесь поезд товарный, медленный, город скорее всего — Спрингфилд в Миссури.

банки с горючим. — «Стерно» — денатурат для спиртовок. Во время сухого закона его пили те, кому не по средствам был контрабандный алкоголь. «Стерно» содержало метиловый спирт, и употребление его могло привести к смерти.

…Но, но, поехали, телятки. — «Двигайтесь, телятки» — классическая ковбойская баллада. В 1928 г. ее записал Гарри «Мак» Макклинток, а затем «Беверли хилл-биллиз». В 1930-е ее исполняли многие артисты.

Мой голубой бриллиант. — Самым знаменитым голубым бриллиантом был «Хоуп». Его добыли в Индии, он принадлежал французскому королевскому семейству, во время Французской революции был украден и всплыл в 1839 г. как собственность лондонского банкира Генри Филиппа Хоупа. Бриллиант оставался в частных руках, и о нем вспоминали всякий раз, когда у очередного владельца случалось несчастье (в результате родилась легенда, что камень проклят). В конце концов в 1958 г. нью-йоркский ювелир Гарри Уинстон подарил его Смитсоновскому институту.

«Ниаск лайн»… Он был сенильный. — Ср. с рассказом о Дэне Коуди и Элле Кэй в главе 6 «Великого Гэтсби»: «В пору своих операций с медью в Монтане, сделавших его мультимиллионером, он был человеком физически крепким, но слабохарактерным, и, чуя это, бесчисленные женщины пытались отделить его деньги от него самого. В 1902 году желтая пресса с увлечением писала о не слишком ароматных действиях журналистки Эллы Кэй, исполнявшей при нем роль маркизы де Ментенон, игравшей на его слабости и сплавившей его подальше на яхте».

гостиница в итальянском стиле. — Ее прототипом стала гостиница «Озеро Лур», находившаяся в горах у юго-западного края озера Лур, примерно в двадцати пяти милях на юго-восток от Эшвилла, Северная Каролина. Эта гостиница рядом с национальным парком «Чимни-Рок» открылась в 1927 г. Облицовка под мрамор, арки и черепичная крыша сохранились до сих пор, и теперь посетители могут остановиться в Номере Фицджеральда, оформленном в его память, хотя и не в том, где ненадолго останавливался он сам.

Чимни-Рок подделать нетрудно. — Чимни-Рок, гранитный монолит, который возвышается на 315 футов над озером Лур и окрестной территорией округа Радерфорд, штат Северная Каролина. С 1902-го по 2007 г. сам монолит, гора, над которой он поднимается, и ресторан были частной собственностью и назывались «парком Чимни-Рок». Сегодня они входят в сеть национальных парков Северной Каролины, и, хотя на скале есть подъемник, сейчас он закрыт на техобслуживание и добраться до вершины можно только по лестнице.

Версаль… в двадцать девятом. — В 20-х и 30-х годах студию «МГМ» называли «киношным Версалем». Для «Марии-Антуанетты», последнего продюсерского проекта Ирвинга Тальберга, не завершенного к моменту его смерти в сентябре 1936 г., была построена экстравагантная модель Версаля, где должна была блистать жена Тальберга Норма Ширер в роли королевы.

глаза, которые будто поймали звездный блеск да так его и не отпустили. — Фицджеральд использовал этот образ в «Последнем магнате»: «Волосы ее цветом и жесткостью напоминали запекшуюся кровь, но зато глаза умели сиять с экрана звездным светом»[18].

Мдивани. — Дворянская семья, покинувшая Грузию через некоторое время после вторжения в нее Красной армии в 1921 г. Трое братьев и две сестры Мдивани, все в возрасте чуть меньше или чуть больше двадцати лет, отличались весьма привлекательной внешностью и, прибыв в Париж, вскоре снискали себе известность своими выгодными браками. Два брата женились на знаменитых актрисах Мэй Мюррей и Поле Негри, один — на наследнице торгового магната Фрэнка Вулворта Барбаре Хаттон (позже она была замужем в том числе за Гэри Грантом). Нина Мдивани вышла за сына Артура Конан Дойла, Дениса. Сочиняя рассказ с мотивами славы, любви, смерти и самоубийства, Фицджеральд не мог не вспоминать эту семью. Старший брат Серж (Сергей) бросил Негри после того, как она разорилась во время кризиса 1929 г., женился на оперной певице родом из Арканзаса Мэри Маккормик (в 1923 г. в «Нью-Йорк таймс» с восхищением писали о ее «ковбойском сопрано»), променял ее на свою прежнюю невестку и погиб во время игры в поло в Палм-Биче, Флорида, в 1936 г. 15 марта «Ассошиэйтед пресс» сообщала: «Князь, член знаменитой грузинской семьи Мдивани, скончался через десять минут после того, как его лягнул в голову собственный пони». Сержу было тридцать три года. Другой брат, Алекс (Алексей), месяцем раньше погиб в Испании в автомобильной аварии. Их сестра Русси (Русудан), одаренный скульптор и героиня парижской светской хроники, так и не оправилась от потрясения, вызванного смертью братьев, и в 1938 г. умерла в швейцарском санатории от туберкулеза и депрессии. Ей было всего двадцать два.

с Дымчатых гор. — Местное название южной части Аппалачского хребта в Северной Каролине и Теннесси; на границе двух этих штатов находится одноименный национальный парк «Грейт Смоки маунтинс». Свое прозвище Дымчатые горы получили из-за низких облаков, часто окутывающих их вершины и высокогорные долины; причиной возникновения этих облаков является туман, поднимающийся из лесов на горных склонах.

Блу-Ридж. — Местное название Аппалачского хребта в юго-западной Вирджинии; также географическое название Аппалачей от северной Джорджии до южной Пенсильвании. Так же как и Дымчатые горы, этот хребет прозван Голубым из-за дымки и туманов, поднимающихся над лесами, в основном лиственными, благодаря чему издалека он кажется окрашенным в синие и голубые тона.

«Диллинджер». — Джон Диллинджер (1903–1934), гангстер из Чикаго, в 1930-х спланировал и совершил ряд кровавых ограблений банков. Агенты ФБР убили его перед кинотеатром после того, как Анна Сейдж (Ана Кумпанаш) по прозвищу Женщина в красном выдала его в обмен на то, чтобы ее не депортировали за проституцию (она была депортирована позже).

«Атланта в Калидоне». — Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909) опубликовал свою длинную поэму «Атланта в Калидоне» в 1865 г. Цитата из нее показывает, что Карли Деланнукс хорошо образован и в то же время человек прошлого. Фицджеральд очень любил эту поэму, когда учился в колледже, и цитирует ее в «По ту сторону рая» (1920).

«Першингу и Фошу». — Генерал Джон Першинг (1860–1948) по прозвищу Черный Джек командовал экспедиционными силами США во Франции во время Первой мировой войны. Маршал Фердинанд Фош (1851–1929) возглавлял французскую армию, а позже, во время Первой мировой, получил пост Верховного главнокомандующего союзными войсками (Першинг был раздражен этим назначением).

по спиральной лестнице к ресторану. — В гостинице «Клифф двеллерс» у подножия Чимни-Рока был ресторан с книжными шкафами и плетеными стульями вокруг камина. Кроме того, у нее были толстые гранитные стены и длинные ряды окон, чтобы любоваться видом.

мисс Изабелла Панзер. — По этой фамилии можно заключить, что война не шла у Фицджеральда из головы. Немецкое слово Panzer означает «броня», но в 1930-х годах так уже неофициально называли танки. Тридцатитонный «Штурмпанцерваген» использовался на Западном фронте в 1917 и 1918 гг.

«Я заберусь в любую высь». — «Я заберусь в любую высь, к орлиному гнезду, / Но только если буду знать, что там тебя найду»; песня «Я заберусь в любую высь» была написана в 1926 г. (слова Лу Брауна, музыка Сидни Клэра) и в августе 1926 г. стала хитом в исполнении Эла Джонсона. В мультфильме Дейва Флейшера 1931 г. мышонок пытается затащить на гору свою толстую жену, и дело кончается для него плохо.

«Люблю я лазить по горам». — Эта песня была написана Ирвингом Берлином в 1935 г. для фильма Фреда Астера и Джинджер Роджерс «Цилиндр» (1935) и исполнялась Фредом Астером. Одна из самых популярных песен года, в 1936 г. она была номинирована на «Оскар» за лучшую песню к фильму.

перелететь через Атлантику. — К этому времени насчитывалось уже много трансатлантических перелетов; первый беспосадочный перелет был совершен в 1919 г., а первый одиночный беспосадочный перелет совершил 20–21 мая 1927 г. Чарльз Линдберг на моноплане «Дух Сент-Луиса».

на Фестивале рододендронов. — Впервые организованный в 1928 г. Эшвильской торговой палатой, фестиваль проходил ежегодно до Второй мировой войны. Ярмарки промыслов и ремесел, концерты кантри и другой народной музыки, конкурсы красоты, выставки домашнего скота и танцы — все это завершалось торжественным парадом убранных цветами машин. Шествие заканчивалось на эшвильском бейсбольном стадионе «Маккормик филд» (постройка завершена в 1924 г.), домашнем для местной команды, играющей сейчас в низшей лиге, и там же, на стадионе, выбирались король и королева праздника. Фестивали рододендронов проводятся в этих краях и теперь — это происходит в июне, и самый крупный можно увидеть в Бейкерсвилле у горы Роун, примерно в часе езды от Эшвилла.

Энди Гамп. — Простой труженик, герой долгоживущих комиксов «Гампы», созданных в 1917 г. Сидни Смитом для Джеймса Паттерсона и «Чикаго трибьюн».

Труженицы Тилли. — Тилли Джонс была героиней одноименных комиксов Расса Уэстовера, которые выпускались с 1921 по 1959 гг. Стройная волоокая брюнетка с шикарной стрижкой, Тилли работала секретаршей в фирме женской одежды, что позволяло ей никогда не отставать от моды.

Мун Маллинс. Муншайн Маллинс, добродушный пройдоха в клетчатых брюках и котелке, герой комиксов Фрэнка Уилларда «Мун Маллинс», выпускавшихся с 1923 по 1991 г. Маллинс нарушал «сухой закон», играл на скачках, любил женщин и азартные игры практически в равной степени и в целом был, по характеристике «Чикаго трибьюн», «обаятельным лупоглазым хулиганом».

сломали руку. — В июле 1936 г. Фицджеральд, живший тогда в гостинице «Гроув-парк инн», сломал себе плечо.

злая колдунья из страны Оз. — Объединение двух образов. Злая Волшебница Востока не сгорела, а высохла на солнце. Ее сестра, Злая Волшебница Запада, растаяла, когда Дороти облила ее водой. «Под домом остались только серебряные башмачки, ноги же исчезли неизвестно куда. «Волшебница Востока была такая старая, — пояснила Волшебница Севера, — что быстро высохла на солнце»» (Лаймен Фрэнк Баум, «Удивительный волшебник из Страны Оз»[19]).

capias ad, respondum. — «Человека можно пленить, чтобы заставить ответить», судебное постановление об аресте ответчика по гражданскому делу, скрывающегося от закона, и его доставке в суд. Это постановление, как здесь и описано, вручается судебным исполнителем, который затем должен лично доставить ответчика представителям закона, если за него не внесен необходимый залог.

четыре часа… Закон о сроке давности. — Отдельные правовые действия могут быть совершены лишь в течение установленных законом периодов времени. Некоторые преступления — например, убийство — не имеют срока давности. Период, в течение которого Деланнукс может быть вызван в суд по «одному маленькому дельцу, связанному с ответственностью постановщика», истекает в ближайшую полночь.

как Гарбо. — Грета Гарбо (1905–1990) была одной из самых ярких и популярных кинозвезд начала 1930-х после выдающихся ролей в фильмах предыдущего десятилетия, спродюсированных Ирвингом Тальбертом и Луисом Майером. Однако с самого начала карьеры Гарбо избегала интервью и появлений на публике; широко известен ее ответ репортеру журнала «Фотоплей» Рут Бири в 1928 г.: «Я хочу, чтобы меня оставили в покое». В 1932 г. она перезаключила свой контракт с «МГМ», и ей были предоставлены исключительные права: она могла сама выбирать себе роли (что делала нечасто и очень придирчиво) за ошеломительный гонорар в 300 000 долларов за фильм.

сезам лилий. — «Сезам и Лилии» — сборник знаменитых лекций Джона Рескина о культуре и искусстве, вышедший в 1865 г. В первой из них, «О сокровищницах королей», речь идет о мужчинах; во второй, «О садах королев», — о женщинах. В духе, традиционном для викторианцев того периода, Рескин риторически объединяет женщин с цветами, а мужчин с борьбой, например: «Странно, удивительно странно видеть, как в нетронутой свежести всех невинных чувств она выходит утром в свой сад, играет бахромою нежно взлелеянных цветов, поднимает поникшие головки, безмятежно и тихо улыбается своей счастливой улыбкой, улыбается так только потому, что ее мирный приют обнесен маленькой оградой; а в душе ее между тем — если бы она только заглянула в свою душу — таится сознание, что за этой стенкой, обвитой розами, сорная трава до самого горизонта вырвана с корнем агонией мужчин и затоплена потоками их крови»[20]. Похоже, Фицджеральд вспоминал и картины прерафаэлитов, которые Рескин горячо превозносил и продвигал, — в частности, «Офелию» Джона Эверетта Милле, где обреченная шекспировская героиня плывет по реке на спине и из рук ее выпадают цветы.

у подножия Чимни-Рока. — Несмотря на ограду, установленную на вершине Чимни-Рока и вдоль ведущих туда путей, там и сегодня, как в 1930-х, порой происходят трагические несчастные случаи и самоубийства.

В начале 1935 г. в Трайоне, Северная Каролина, Фицджеральд познакомился с Норой и Морисом «Лефти» Флинн. Об их истории он знал по газетам, которые писали о них уже два десятка лет. Лефти (1892–1959) был футбольной звездой в Йеле, откуда его исключили в январе 1913 г. за женитьбу на Рибе Лири, артистке кордебалета в варьете. Они развелись меньше чем через год, и Флинн познакомился с Норой Лэнгхорн Фиппс (1889–1955). Нора, сестра леди Астор и Айрин Лэнгхорн, модели знаменитого иллюстратора Чарльза Дейны Гибсона для одной из «девушек Гибсона», в то время была замужем за английским архитектором Полом Фиппсом. Нора и Флинн сбежали в штат Вашингтон, и у них был короткий роман. Снова они встретились через семнадцать лет, когда Флинн уже был кинозвездой и успел за это время два раза жениться, в том числе, ненадолго, на Виоле Дейне, сыгравшей в 1921-м в немом фильме (не сохранившемся) по рассказу Фицджеральда «Прибрежный пират». Лефти и Нора поженились в 1931 г. В июне того года, когда колумнист «Чолли Никербокер» (он же Мори Генри Биддл Пол, 1890–1942) спросил Нору о предстоящей свадьбе, она ответила: «Закон не позволяет мне распространяться об этом, но признаюсь, что величайшее мое счастье где-то уже на горизонте». Фицджеральд составлял графики жизни Норы и Лефти — они сохранились в принстонском архиве Фицджеральда. Своей заметкой на листке: «Это Нора или мир смотрят на меня» он помещает себя и на место усталого незнакомца, и на место Мэри, созерцательницы, избавившейся от ревности, но с «хорошей дозой самомнения».

И поехала в Рино. — В 1931-м Невада приняла самые либеральные законы в отношении развода, обеспечивающие скорейшее расторжение брака. «Поехать в Рино» означало быстро получить развод.

Икс 9 (X9) — шпион или тайный агент. В 1934 г. писатель Дэшилл Хэммет («Худой человек», «Мальтийский сокол») и иллюстратор Алекс Реймонд («Флэш Гордон») начали делать комикс «Тайный агент X9». На начальном этапе с ними сотрудничал «Несли Чартерис, создатель «Святого».

серебряный пояс с вырезанными звездами. — В «Последнем магнате» Монро Стар пытается найти Кэтлин Мур и сообщает своей помощнице мисс Дулан такую деталь: «Помню, на ней был серебряный пояс, — сказал Стар, — с вырезанными звездами».

у «Промашки Симпсона». — Бетонное здание, построенное в конце 1870-х годов на песчаном берегу под Канфорд-Клиффс, пригородом Пула в Англии. После постройки, хотя она так и не была завершена, оказалось, что океанские волны представляют угрозу для дома, и он остался необитаемым. Фицджеральд заимствовал название знаменитой неудачной постройки и превратил ее в развалины отеля, подобные тем, которые можно было встретить в Аппалачах, — от отеля «Пойнт» на горе Лукаут в Теннесси (сгорел в 1908 г.) до «Оверлук маунтен хауса» в Вудстоке, Нью-Йорк (сгорел в 1923 г.). Ближайшим образцом мог послужить «Маунтен парк» в Хот-Спрингсе, Северная Каролина, отель на двести номеров с банями и полем для гольфа (сгорел в 1920 г.).

В черновике этого отрывка, предварительно обозначенном как «Веселый рассказ», имена у героев другие, и их отношения перед вечеринкой более страстные.

Хозяева вечеринки получают долю миллиона от маленького предмета, которым вы пользуетесь ежедневно. Без этой вещи десять лет назад человечество вполне обходилось — а сейчас ее считают необходимой. Угадайте.

Почетный гость, Лайза, носила серебряный пояс с вырезанными звездами. На ней было светло-серое шерстяное платье и алый, в цвет губ, жилет на молнии. Волосы у нее были приглушенно-золотые (темного, тусклого золота) и голос приглушенный, но все инстинкты бурными, и в любых затруднительных обстоятельствах она функционировала на высоких скоростях. В любом собрании ей предлагалась корона, но она либо обронит ее где-то, либо наденет хулигански набекрень. Айк Блекфор, с которым ей через несколько месяцев предстояло вступить в брак (для него первый, у нее второй), остановился перед ступенями дома и во влажной прохладе сосновой рощи прижал ее к себе. В доме оркестр играл «Как приятно тебя видеть» molto con brio[21].

— Не циркулируй, — шепнул он ей в щеку. — Будь со мной — через два часа мне уезжать.

Ее руки пообещали. Затем она вдохнула сколько могла лесного воздуха, и они вошли в дом.

доктор Крейг… доктор Мейчен. «Крейг-хаус» — дорогая частная клиника в Биконе, Нью-Йорк. Зельда лежала в ней в начале 1934 г. Мейчен — девичья фамилия Минни Сейр, матери Зельды. Либо Беда ошибается здесь с фамилией доктора Гарриса, либо ошибся сам Фицджеральд.

сливки к кофе. — «Ты сливки в моем кофе», популярная песня 1928 г., музыка Рея Хендерсона, слова Бадди Де Сильвы и Лью Брауна.

симпатэктомией. — Иссечение участка симпатического отдела вегетативной нервной системы. Крайнее средство для устранения хронических болей, чрезмерного потоотделения, гиперчувствительности и пр. Сопряжено с рисками.

эхолалия. — Неконтролируемое автоматическое повторение чужих слов в разговоре. Этот клинический термин Зельда часто использовала в своих произведениях, а в 1922 г. Фицджеральд писал старому принстонскому товарищу, писателю и литературному критику Эдмунду Уилсону (1895–1972): «Как тебе нравится «эхолалия» в значении «пустая болтовня»?»

вскрытым кроликом. — Кроликов часто использовали и используют для лабораторных демонстраций и исследований.

тяжелое слово. — Из дальнейшего описания понятно, что доктор Крейг назвал молодых женщин суками. В кино 1930-х годов это было запретное слово, но в печати широко употреблялось. Им с удовольствием пользовался Хемингуэй. Брэтт Эшли в «Фиесте» (1926) чувствует себя хорошо, решив, что не желает быть сукой. Макомбер в «Недолгом счастье Фрэнсиса Макомбера» ближе к концу рассказа говорит жене: «Ты сука».

Бонтрон, Венски и Каннингем. — Уильям Бонтрон из Принстонского университета (1912–1983), Юджин Венски из Пенсильванского (1908–1992) и Гленн Каннингем из Канзасского (1909–1988) были американскими бегунами, главным образом на 1500 метров и на милю. С 1932 по 1934 г. они поочередно обновляли рекорды чемпионатов Национальной ассоциации студенческого спорта. Венски и Каннингем участвовали в Берлинской олимпиаде 1936 года. Бонтрон не вошел в команду. В бумагах Фицджеральда есть вырезка из «Принстон алумнай уикли» о Бонтроне с аккуратным отверстием, прожженным сигаретой.

Принесу кофе. — Кофеин — возбуждающее. Кофе и аспирин долго считались экстренным домашним средством при сердечных приступах.

руки жидкой грязью. — Классическое болеутоляющее при химических ожогах.

сверхкомплектный — лишний палец или часть такового.

«Рейнбоу-Рум» — легендарный нью-йоркский ночной клуб и ресторан; открылся осенью 1934 г. на шестьдесят пятом этаже самого высокого здания в комплексе Радио-Сити — Рокфеллер-Плаза. Об открытии «Рейнбоу-Рум» мистера Рокфеллера» «Бруклин дэйли игл» писала: «Роскошный интерьер бледнеет на фоне великолепной панорамы Манхэттена за окнами… Уникальная деталь обстановки зала — устройство непрямого освещения, автоматически приспосабливающегося к настроению музыки. Например, если резко свистнуть в микрофон, по потолку разливается яркий желтый свет. А в ответ на мягкие музыкальные тона зал наполняется светом приглушенных оттенков (романтика от робота, а?)»

Чайна-таун. — В 1907 г. «Нью-Йорк таймс» изложила ходячее представление о Чайна-тауне, где правит «собственная власть, основанная на терроре и взятках. Ее жертвы — китайцы и белые самых растленных категорий, стекающиеся сюда со всех концов города», чтобы «удовлетворить свою тягу к странным порокам». К 1930 г. эта репутация изменилась, Чайна-таун стал достопримечательностью для туристов, но миссис Талливер не хочет отпускать туда девочку.

Аквариума. — В то время, когда разворачивается рассказ, нью-йоркский Аквариум находился (с 1896 г.) в Касл-Гардене парка Баттери (ныне Клинтон-Гарден). В 1941 г. Комиссар Нью-Йоркских парков Роберт Мозес распорядился о сносе Аквариума ввиду строительства туннеля Баттери-Бруклин. Рыбы и другие водные животные были перемещены в бостонский Аквариум на то время, пока строился новый на Кони-Айленде.

Эмпайр-стейт… в блошином цирке. — Девочки в самом деле знакомились с достопримечательностями Манхэттена, начиная со здания Эмпайр-стейт-билдинг (построенного в 1931 г.) до причудливых аттракционов (сфотографированных впоследствии Дианой Арбус), таких как Десятицентовый музей Хьюберта и Блошиный цирк на Двести тридцать второй западной улице. Блошиный цирк профессора Хеклера был одним из главных аттракционов: блохи везли колесницы наперегонки, жонглировали, играли в футбол.

«Ритц». — Сезар Ритц (1850–1918) открыл свой первый отель-люкс в Париже в 1898 г. Вскоре он стал управлять лондонским «Карлтоном» (1899). «Ритц-Карлтон» в Нью-Йорке открылся в 1911 г. Молодой Фицджеральд написал новеллу «Бриллиант в небе». Под заглавием «Бриллиант, большой как Ритц» она была опубликована в 1922 г. и до сих пор остается одним из самых известных его рассказов.

Саутгемптон и Ньюпорт. — Саутгемптон на Лонг-Айленде и Ньюпорт, Род-Айленд, с девятнадцатого века облюбовали богачи, и на самом деле они находятся далеко от Кингсбриджа.

машина и около нее водитель. — В то время работа таксомоторных компаний Нью-Йорка не была по-настоящему регламентирована, и неопытный шестнадцатилетний парень мог устроиться шофером. В 1937 г. Нью-Йорк учредил официальные лицензии таксистам и медальоны. Ныне желтые такси работают по этим правилам.

шиншилловое манто. — Шиншилла — небольшой серый грызун, обитающий на западном гористом побережье Южной Америки. Из-за своего очень мягкого драгоценного меха был почти истреблен в конце XIX и начале XX в.

«Goody-Goody» — популярная песня 1936 г. композитора Мэтти Малнека на слова Джонни Мерсера. Песня злорадного содержания: певец рад, что его бывшая возлюбленная отвергнута — «Ура и аллилуйя, / Так тебе и надо, / Ему хорошо, / И мне хорошо, / И, надеюсь, ты довольна теперь, негодяйка».

хотел в Уильямс-колледж. — Маленький престижный гуманитарный колледж в Уильямстауне, Массачусетс, основан в 1793 г.

Этан Аллен Кенникотт — имя молодого таксиста — одно из старейших в Вермонте. Основателем фамилии был герой Войны за независимость Этан Аллен (1737–1789).

Тенброк — одно из старейших и почтеннейших семейств в Нью-Йорке, вернее, в Новой Голландии, прибывшее в Америку в 1630-х и основавшее город Олбани. В манхэттенском телефонном справочнике 1940 г. числится только один Тенброк, в районе Мюррей-Хилл.

Это «Дакия». — Римское название области между Карпатами и Дунаем, доходящей до Черного моря. При жизни Фицджеральда «Дакией» назывался британский пароход, прокладывавший кабели через Атлантику. Так же называлась удачливая гоночная яхта, построенная в 1892 г.

три сумасшедших танцора румбы. — В 1935 г. студия «Парамаунт» выпустила фильм «Румба» с Кэрол Ломбард в роли светской дамы и Джорджем Рафтом в роли кубинского танцовщика. Рафт, профессиональный танцовщик до того, как стал сниматься в роли гангстеров, не спас фильм от провала (хотя «Болеро», тоже танцевальный фильм с Рафтом и Ломбард, пользовался большим успехом в 1934 г.). Кубинский танец болеро был основой нового бального танца румба, чрезвычайно модного в то время, когда писался рассказ. Гвен, отдав дань моде, предвосхищает ее спад, в отличие от молодых англичан.

из Итона. — Итон основан в 1440 г.; одна из старейших и знаменитейших школ-интернатов в Англии. Название до сих пор свидетельствует об аристократическом происхождении и высоком социальном положении учеников; Педдлер в то время был одним из очень немногих американцев, допущенных туда.

лилий святого Иосифа. — Гибридный амариллис, ассоциирующийся с Новым Орлеаном.

бомбазиновое платье. — Бомбазин — полушерстяная ткань с добавлением хлопка или шелка. Синий цвет платья Джози — намек на ее симпатии к Северу в Гражданской войне. Фамилия Пилгрим, возникшая в Массачусетсе, говорит о суровости, благочестии, жестокости, олицетворением которых является брат Эрнест, а с другой стороны — о предприимчивости и поисках новой надежды, воплощенных в ней самой.

мятежники — сецессионисты, южане, сторонники Конфедерации.

генерал Эрли. — Летом 1864 г. конфедератский генерал Джубал А. Эрли (1816–1894) совершил последнюю попытку взять Вашингтон. Испытывая недостаток в людских ресурсах и артиллерии, он сразу после 4 июля сумел достичь окраин города, вызвав тревогу в округе Колумбия и Балтиморе. Его вынудили отступить войска северян под командованием Лью Уоллеса, снискавшего гораздо большую известность после войны романом «Бен Гур: повесть о Христе» (1880). В виргинской долине — долине Шенандоа — Эрли преследовала армия Филипа Шеридана и 19 октября 1864 г. нанесла ему решительное поражение в сражении при Сидар-Крике. В ходе «войны в долине» армия северян жгла и уничтожала собранный урожай, мельницы, фабрики, амбары и дома виргинцев, чтобы оставить войска конфедератов без снабжения.

стишки в «Линчберг курьере». — Местная газета в Линчберге, Виргиния; ее расцвет пришелся на 1857–1858 гг. В рассказе «За большие пальцы» Тиб после войны представляется ее корреспондентом.

C.S.A. Confederation States of America — Конфедеративные штаты Америки. О создании Конфедерации было объявлено в феврале 1861 г. на Конгрессе в Монтгомери, Алабама. Распущена в конце Гражданской войны, в апреле-мае 1865 г.

кавалерии Плезантона. — Альфред Плезантон (1824–1897), командир кавалерийского корпуса северян; наибольшую известность ему принесло сражение при Бренди-Стейшн, Виргиния, 9 июня 1863 г., где его корпус столкнулся с кавалерией южан под началом Джеймса Ю. Б. Стюарта. Летом 1864 г. он уже не воевал на Востоке и ко времени, когда происходит действие рассказа, был откомандирован в Миссури.

Здорово, янк. — Происхождение слова «янки» в американской истории дебатируется до сих пор. С середины 1700-х гг англичане обозначали им американских колонистов; позже оно стало относиться к жителям Новой Англии, выходцам из Британии. Во время Гражданской войны южане так называли северян, в особенности солдат.

герилья… бандиты Мосби. — В 1862 г. Конгресс Конфедерации принял Акт о партизанах-рейнджерах, узаконивший деятельность диверсионных частей в тылу неприятеля. Эти партизанские группы в армии Союза и среди гражданских назывались «герильей» или «бушквакерами». Они внушали страх непредсказуемостью своих нападений. Джон Синглтон Мосби, «Серый призрак» (1833–1916), командовавший батальоном в составе Первого виргинского кавалерийского полка, был самым известным командиром рейнджеров и какое-то время продолжал военные действия даже после того, как генерал Роберт Ли капитулировал в апреле 1865 г.

окуну лицом в одуванчики — проще говоря, «суну мордой в траву». Во время Гражданской войны одуванчик сорняком не считали — голодные солдаты южан ели это вездесущее растение, в частности, листья и корни (из которых варили «кофе»).

на территории генерала Ли… у армии Северной Виргинии. — Роберт Э. Ли (1807–1870) — генерал, командующий конфедератской армией Северной Виргинии.

генерал Грант. — Улисс Симпсон Грант (1822–1885), в то время командующий Северной армией Потомака, вел кровопролитную и в итоге победоносную Оверлендскую кампанию в Виргинии против Ли, причинив ему большие потери в «Кровавом углу» Спотсильвании и при Колд-Харборе близ Ричмонда.

Джефф Дэвис. — Джефферсон Дэвис (1808–1889), бывший сенатор США от Массачусетса, в феврале 1861 г. был провозглашен президентом Конфедерации.

Мои глаза узрели… — Джулия Уорд Хау (1819–1910) в ноябре 1861 г. написала слова одной из самых популярных несен у северян во время войны — «Боевого гимна республики».

ранен при Колд-Харборе. — Одно из самых кровопролитных сражений Гражданской войны 3 июня 1864 г. Армия конфедератов под командованием Ли отбила атаку вдвое превосходящих численностью сил Гранта, нанеся ему тяжелые потери. Однако это сражение лишь приблизило конец войны. Ли был вынужден отвести свою выдохшуюся армию для защиты Ричмонда и Петерсберга. Сказать южанам, что брат был ранен при Колд-Харборе, было очень неосмотрительно со стороны Джози. К счастью для доктора Пилгрима, разговор быстро перешел на зубную тему.

«Мэриленду, моему Мэриленду». — Джеймс Райдер Рэндалл (1839–1908) написал «Мэриленд, мой Мэриленд» в 1861 г., и стихотворение вскоре было положено на музыку. Несмотря на антифедералистское содержание («Деспот попрал твои берега», «Ура, он выгнал северный сброд»), в 1939 г. песня стала гимном штата Мэриленд.

одному из настоящих Наполеонов, кузену императора Наполеона Третьего. — Создавая этот образ, Фицджеральд, возможно, имел в виду одно из видных балтиморских семейств — Жерома Наполеона Бонапарта (1805–1870). Двоюродный брат императора Наполеона III, «Бо» — был плантатором и местной знаменитостью, а его сын Чарльз Джозеф Бонапарт (1851–1921) при президентстве Теодора Рузвельта был министром флота и генеральным прокурором. В 1922 г. издательство «Скрибнерс» опубликовало его биографию, написанную Джозефом Баклином Бишопом: «Чарльз Джозеф Бонапарт: Его жизнь и общественная деятельность».

широкополая белая кордова — Sombrero cordobés, или просто сомбреро.

в тюрьму Либби. — Занимавшая старое складское помещение на берегу реки Джеймс в столице Конфедерации Ричмонде, Виргиния, Либби была одной из двух главных тюрем, где содержались во время Гражданской войны пленные северяне. Тюрьма была ужасная — перенаселенная, с высоким уровнем смертности, и в 1864 г. пользовалась зловещей славой.

Холмам твоим, Линчберг. — Основанный в 1757 г. и расположенный в Голубых горах Виргинии, Линчберг называли «Городом холмов» или, по аналогии с Древним Римом, «Городом на семи холмах».

линию Мейсона-Диксона. — Чарльз Мейсон (1728–1786) и Джеремия Диксон (1733–1779), родившиеся в Англии астрономы и топографы, в 1763 г. взялись помочь в разрешении пограничного спора между колониями Пенсильвания и Мэриленд. Линия размежевания, которую они провели в 1763–1767 гг., проходит по югу Пенсильвании и северу Мэриленда и поворачивает под прямым углом на юг, образуя границу между округами восточного побережья Мэриленда и штатом Делавэр. Во время Гражданской войны линия Мейсона-Диксона считалась неофициальной границей между Севером и Югом.

в Седьмом кавалерийском полку армии Виргинии. — «Кавалерия Эшби», большой кавалерийский и пехотный полк. До своей гибели в сражении им командовал Тернер Эшби, а после его смерти — капитан, впоследствии полковник, Ричард Генри Дюлейни из округа Лудон (Виргиния). Фицджеральд дал его фамилию Тибу.

вешаем их за большие пальцы. Это и в самом деле применялось обеими сторонами во время Гражданской войны, причем некоторыми офицерами — к своим солдатам в наказание за кражу или попытку дезертировать.

Вслед за белым пером. Кавалерийские командиры конфедератов украшали свои шляпы пером (как роялисты во время гражданской войны в Англии). Мосби обычно носил белое или черное перо, а по особым случаям (как на свадьбу одного из офицеров в декабре 1864 г.) мог раздобыть и страусиное. Песня Тиба «Отправляемся в рейд» на мелодию «Бонни Данди» первоначально восхваляла Дж. Ю. Б. Стюарта. Тиб вставляет вместо него имя своего командира Мосби.

обруч выпал. В 1867 г. в кринолинах использовались стальные обручи, обтянутые материей и прикреплявшиеся матерчатыми лентами. Здесь оторвалось одно из нижних колец, из-за чего Джози споткнулась.

пакетбот «Рошамбо». Пакетбот, первоначально судно, совершавшее регулярные рейсы и доставлявшее почту, к тому времени стал пассажирским судном. Жан-Батист, граф де Рошамбо был французским аристократом и командиром ополчения во время американской Войны за независимость, сражавшимся вместе с Вашингтоном и маркизом де Лафайетом.

знаменитого доктора Эванса. — Томас Эванс (1823–1897) родился в Филадельфии и был одним из первых зубных врачей, начавших использовать золото для пломбирования. В 1848 г. он переехал в Париж, под покровительством императора чрезвычайно разбогател и, помимо других медалей, присужденных ему, стал командором ордена Почетного легиона. Во время франко-прусской войны, в начале сентября 1870 г., когда рухнула власть в Париже, Эванс помог супруге Наполеона III императрице Евгении бежать из столицы в Довиль, а оттуда в Англию.

Вот тебе «За объединенную Ирландию». — Лозунг относится к движению Объединенных ирландцев 1790-х гг., увенчавшемуся в 1798 г. восстанием, которое было подавлено британцами.

и «Друзья Освобожденного». — Освобожденным, имеется в виду освобожденным рабам — после Гражданской войны оказывало помощь Бюро по делам беженцев, освобожденных и по распределению брошенных земель. Оно было учреждено в 1865 г. и в просторечии называлось «Бюро освобожденных». Бюро просуществовало только до 1872 г., когда лишилось финансирования и было закрыто в процессе отката в период Реконструкции. То, что эта медаль не из золота, а из «бутылочной крышки», — критический намек по поводу формализма, редко подкреплявшегося реальной помощью освобожденным рабам после войны.

Вот тебе «Объединенные ветераны Мексиканской войны». — Война с Мексикой (1846–1848) началась после аннексии Республики Техас в 1845 г.

«Почетный легион. Рядовой Джордж Эйкен». — Здесь Фицджеральд, вероятно, соединил Джорджа Эйкена, драматурга XIX века, создавшего инсценировку «Хижины дяди Тома», и Уайетта Эйкена, конфедератского офицера, командира Седьмого южнокаролинского пехотного полка, понесшего тяжелые потери под Геттисбергом. «За исключительную доблесть» — вымысел Фицджеральда. Такая же медаль у Гэтсби, полученная им якобы в Черногории.

«Ричмонд таймс диспетч», «Данвилл ньюз» и «Линчберг курьер» — три виргинские газеты.

прусского правительства. Франко-прусская война началась в июле 1870 г. Здесь мы слышим первые отзвуки.

императрица — императрица Франции Евгения, жена императора Наполеона III (1826–1920). Дочь испанского графа и его жены, наполовину шотландки, она получила образование во Франции и вышла замуж за Луи Наполеона в 1853 г. После падения его власти, бегло очерченного в рассказе, она действительно бежала из Франции через Довиль в обществе доктора Эванса. Евгения, ее муж и их единственный ребенок осели в Англии. Их сын Наполеон, служивший в британских войсках, погиб на войне с зулусами в Южной Африке, когда ему было двадцать три года.

новой Марией-Антуанеттой. — Наблюдая за толпой, текущей в Тюильри, Тиб думает, не ждет ли императрицу такая же участь, как Марию-Антуанетту в 1793 г., когда революционеры судили ее и казнили на гильотине.

в Трувиль — приморский курортный город в Нормандии.

Порт-Майо — одни из древних городских ворот Парижа. От них шел путь на северо-запад, к Ла-Маншу.

Иль-де-Франса — одна из восемнадцати областей Франции, включающая в себя Париж.

принадлежит сэру Джону Бергойну. — Сэр Джон Фокс Бергойн (1782–1871) был британским офицером. Его отец «Джентльмен Джонни» Бергойн был драматургом, бонвиваном и генералом, разбитым в сражении при Саратоге американскими войсками под командованием Бенедикта Арнольда во время Войны за независимость.

луидоры — золотые монеты, чеканившиеся до Французской революции; название вольно применялось и к монетам, чеканившимся также в периоды обеих империй.

Осенью 1866 года — в 1866 г. в Миннесоту прибыло много народа; после договора с родом Буа Форт племени чиппева население стало стремительно расти. Думали, что на землях индейцев найдено золото, и договор был заключен для того, чтобы на эти земли пустили шахтеров. Золото оказалось пиритом, но поселенцы остались. Сент-Пол, столица Территории Миннесота с 1849 г., остался столицей и после того, как Миннесота была провозглашена штатом в 1858 г. После Гражданской войны этот город, последний северный пароходный порт на реке Миссисипи, стали называть «Последним городом на Востоке». На другом берегу в 1867 г. начал быстро расти новый город Миннеаполис. «Здешний воздух никогда не был отравлен рабством» Пилгрим говорит потому, что в отличие от многих северных штатов ни в XVIII веке, ни в начале XIX рабства здесь не было.

двух рыжих близнецов. — Они заставляют вспомнить близнецов Тарлтонов из романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», одной из любимых книг Скотти Фицджеральд и бесчисленных девочек того времени.

снести наши ограды. — Во время и после Гражданской войны происходили «Конфликт с дакотами» и «Восстание сиу». Важной причиной конфликта с двумя племенами было то, что скотоводы и фермеры огораживали земли, которыми свободно пользовались равнинные индейцы. В 1862 г. белых новоселов перебили; в ответ индейцев вешали. В 1863 г. Конгресс приказал переселить миннесотских сиу в резервации ниже по реке. Конфликт был улажен, если можно так сказать, лишь в 1890 г. после бойни при Вундед-Ни в Южной Дакоте.

на Йельском стадионе. — Футбольный стадион Йельского колледжа открылся 21 ноября 1914 г. матчем с Гарвардом. Он представляет собой чашу с наружными зелеными склонами, обсаженными деревьями. В октябре 1915 г. Фицджеральд привел на матч Джиневру Кинг, богатую светскую барышню, учившуюся в школе Уэстовер и послужившую прототипом многих женских образов в его прозе. «Идеальный час: роман Ф. Скотта Фицджеральда и Джиневры Кинг, его первой любви» Джеймса Л. У. Уэста III содержит отрывки дневника Джиневры, касающиеся их романа, в частности, присутствия на этом матче. В 1916 г. Фицджеральд был полностью поглощен ею; Джиневра с одноклассницей из частной школы приехала на игру Принстон−Йель, но на Центральном вокзале оставила Фицджеральда и другого принстонского студента, провожавших девушек в Нью-Йорк, ради двух йельских студентов.

этот маленький гард Ван Камп. — Фамилия позаимствована у Уолтера Чанси Ван Кампа (1859–1925), одного из зачинателей американского футбола. Весивший 156 фунтов хавбек, он впоследствии тренировал команды Йеля — 72 выигранных матча при двух поражениях. Хьюберт Ван Камп — персонаж романа Сэмюела Р. Крокетта «Хал из Железнобоких» (1914), популярного в годы юности Фицджеральда.

Центрального вокзала. — Вокзал «Гранд Сентрал» находится на пересечении 42-й улицы и Парк-авеню; эта конечная станция для поездов с севера и востока открылась в 1903 г. В 1943 г. Скотти Фицджеральд обручится с выпускником Принстона, флотским офицером Сэмюелом Джексоном «Джеком» Лэнаханом под «Билморскими часами» в отеле «Билмор» рядом с вокзалом. По случаю их обручения Зельда написала одну из самых жизнерадостных своих сценок «Скотти и Джек: Время Центрального».

«Ушла» и «Потерял». — Популярные песни 1936 г. «Ушла» написал Макс Ваксман, слова Гаса Кана. «Потерял» — Фил Оман, слова Мейси О. Титора и Джонни Мерсера. «Ушла» стала хитом отчасти потому, что вошла в саундтрек фильма «Любовь на бегу» с Кларком Гейблом и Джоан Кроуфорд. В первой главе «Последнего магната» подвыпивший пассажир в аэропорту Нашвилла «опустил два пятицентовика в музыкальный автомат и пьяно разлегся на скамье, борясь со сном. Первая выбранная им песня, «Потерял», прогремела в зале, за ней, после краткой паузы, — «Ушла», такая же категорически-безнадежная». В самолет его не пускают, и Сесилия Брейди сочувствует ему: «Пьяный сел кое-как, но в потасканном лице проглядывало что-то привлекательное, и я пожалела его, несмотря на неудачный выбор музыки». В главе пятой Сесилия и Уайли едут по Лавровому каньону, и «радио играло то ли «Ушла», то ли «Потерял». Но и та и другая песни не годились по настроению, я снова покрутила ручку и нашла «Прелесть смотреть на тебя» — такая поэзия мне больше по душе».

«Goody-Goody». — См. примечание 109 к «Жемчуг и мех».

список фамилий. — Перед смертью (21 декабря 1940 г.) Фицджеральд составлял список футболистов, прошлых и действующих, на полях рассказа Гилберта Ли в еженедельнике «Принстон алумнай уикли». Гилберт Ли (1912–2008) был выдающимся игроком в Принстоне. Последние слова в жизни, написанные Фицджеральдом на полях абзаца и обведенные кружочком, были: «хорошая проза».

в «Тафте». — Отель «Тафт» открылся 1 января 1912 г. Среди знаменитостей, останавливавшихся и живших в отеле, был бывший президент Уильям Хауард Тафт. С 1920 по 1933 год (во время «сухого закона») в цокольном этаже отеля действовало подпольное питейное заведение, одно из самых популярных в Нью-Хейвене. В начале 1980-х здание стало жилым домом.

«Маленького лорда Фаунтлероя». — Седрик Эррол, сын английского аристократа и американки — герой детского романа Фрэнсис Ходжсон Бернетт (1849–1924) выходил частями в журнале «Сент-Николас мэгазин» в 1885 и 1886 гг. Реджинальд Берч (1856–1943) создал иллюстрации, вызвавшие повальное увлечение среди матерей в конце XIX века (явно не миновавшее и миссис Гиттингс, которая дала сыну имя маленького лорда) — они завивали волосы сыновьям и одевали их в бархатные костюмчики с кружевными воротниками на манер ренессансных нарядов.

экспедицией на Крит. — В 1920-х и 1930-х годах об открытиях сэра Артура Эванса (1851–1941) в Кноссе и обнаружении им минойской цивилизации писали все мировые газеты.

игру с Дартмутом. — В ноябре 1935 г., в метель, Принстон выиграл домашний матч у Дартмута 26:6. «Тигры» выиграли чемпионат без единого поражения. В том же году Йель обыграл Гарвард в Кембридже — сорок семь тысяч зрителей наблюдали за игрой под «периодическими снежными зарядами». Находясь на восточном побережье во время футбольного сезона, Фицджеральд регулярно посещал матчи Принстона; однако осенью 1935 г. он жил в Северной Каролине.

в чайной на Сачем-стрит. — Сачем-стрит в Нью-Хейвене в 1930-х годах была улицей маленьких магазинов и жилых домов с Музеем естественной истории Йеля-Пибоди.

Фило Вэнсами. — Фило Вэнс — щеголеватый нью-йоркский детектив, расследующий загадочные убийства в двенадцати романах Уилларда Хантингтона Райта (1888–1939), писавшего под псевдонимом С. С. Ван Дайн. Вэнс был придуман в 1926 г. и имеет много общего со своим более знаменитым английским современником лордом Питером Уимзи, детективом-любителем, созданием Дороти Сэйнерс — также увлекавшимся историей искусства, игроком в крикет, знатоком классической литературы.

Эркюлями Пуаро. — Знаменитый полицейский детектив, бельгиец, творение Агаты Кристи (1890–1976). Пуаро фигурировал в романах, рассказах, пьесе, в фильмах, на телевидении с 1920 г. и до наших дней (несмотря на то, что умер в 1949 г. в романе «Занавес. Последнее дело Пуаро»).

в салон-вагоне… в сидячий вагон. — Салон-вагоны были популярны, особенно в северо-восточном коридоре (Бостон-Вашингтон), среди тех, кто мог позволить себе дорогой билет. Места в сидячем вагоне — самые дешевые.

до Гарвардского клуба. Здание клуба на 44-й улице в Нью-Йорке было выстроено по проекту архитектурной фирмы «Макким, Мид и Уайт» в 1894 г. Записку Консидайну надо передать через швейцара потому, что в 1930-х гг. и позже женщины в большинство помещений не допускались.

грузовик с надписью «Гарвард Кримсон». «Кримсон», старейшая ежедневная университетская газета в США, издававшаяся без перерывов с 1873 г. Вначале вышла под названием «Маджента».

Тед Кой. — Эдвард Харрис Кой (1888–1935), йельский фулбек, умерший в возрасте сорока семи лет, трижды (в период с 1906-го по 1909 г.) признавался лучшим игроком и был героем Фицджеральда в детстве. В 1933 г. он подал заявление о банкротстве. После его смерти вдова заложила золотую медаль, золотой мяч, значок Йельского тайного студенческого общества «Череп и кости» и золотое обручальное кольцо с изумрудами. Лотти Кой работала на кухне; ее спросили, почему она заложила эти вещи. «У меня нет денег — вот вам по-детски простой ответ». «Череп и кости» выкупило вещи и отправило в Нью-Хейвен. Кой отчасти послужил прототипом Теда Фея в рассказе Фицджеральда «Заносчивый новичок» (1928).

«Всякое сходство с реальными людьми чисто случайно». — Эта оговорка, или, как правильно именует ее Фицджеральд, увертка появилась на свет в Голливуде. В 1932 г. «МГМ», студия, для которой Фицджеральд в дальнейшем работал больше всего, выпустила фильм «Распутин и императрица», где играли трое Берриморов — братья Джон и Лайонел и их сестра Этель. В нем князь Павел (Джон Берримор), прототипом которого послужил князь Феликс Юсупов, убивает Распутина, якобы соблазнившего или изнасиловавшего невесту Павла, княжну Наташу. Феликс действительно убил Распутина и похвалялся этим, но никаких свидетельств, подтверждающих истинность сюжетной линии о Наташе, не существует. Юсупов с женой подали на «МГМ» иск за вторжение в частную жизнь и клевету, и в 1934 г. по решению английского суда получили от ответчика двадцать тысяч фунтов. Чтобы избежать суда в Нью-Йорке, «МГМ» пошла на мировое соглашение, выплатив еще 250 тысяч долларов, и с тех пор оговорка о случайности сходства персонажей с реальными людьми стала появляться во многих фильмах (и романах).

иллюстрированные издания. — Газеты и журналы, в которых иллюстрации занимали больше места и играли более важную роль, чем текст. В 1930-х у крупнейших газет, в частности у «Нью-Йорк таймс», имелись «иллюстрированные издания», сохранившиеся поныне в виде иллюстрированных разделов воскресных выпусков. В 1939 г. одним из самых популярных иллюстрированных изданий в мире был журнал «Фотоплей» для любителей кино и светской хроники; Шейла Грэм, с которой Фицджеральд был близок в свои последние голливудские дни, иногда писала туда статьи и заметки.

Омиги. — Такого архипелага нет. Однако, поскольку Монсен возвращается в Лос-Анджелес на судне с вымышленным японским названием, он мог отправиться в это плавание из района острова Омидзима, расположенного у северо-западного побережья Хонсю.

электрокардиограммы. — Первый прибор для записи ЭКГ, имеющий практическую применимость, был сконструирован Виллемом Эйнтховеном, в 1924 г. получившим за это Нобелевскую премию по медицине; в 1937 г. уже существовали переносные приборы такого рода.

загородная усадьба юного Карлоса Дейвиса. — В ноябре 1938 г. Фицджеральд поселился в Энсино, на территории калифорнийской усадьбы актера Эдварда Эверетта Хортона (1886–1970). На четырех акрах этой усадьбы под названием «Бельэйкр» размещались главный особняк и два гостевых домика. В одном из них Фицджеральд и жил вплоть до 1940 г. Уроженец Бруклина, Хортон был характерным актером, игравшим в водевилях; в 1930-х он имел в Голливуде большой успех в основном благодаря своему участию в комедиях с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, в том числе в «Веселом разводе» (1934) и «Цилиндре» (1935) — эти фильмы очень любила Скотти Фицджеральд. Сожителем Хортона в течение многих лет был актер Гэвин Гордон. Похоже, в этом рассказе Фицджеральд забавляется, делая намеки на сексуальную ориентацию Карлоса Дейвиса — от «жеманства, которое ему приписывали» и его «чрезвычайного личного обаяния» до статуса «молитвы девы», что может быть результатом его наблюдений за Хортоном и Гордоном.

лишь на мерцающем черно-белом экране и однажды в цвете. — Старые фильмы крутили на примитивных проекторах с дуговой угольной лампой, из-за чего изображение на экране мерцало. Требующая трудоемкой обработки пленка «Техниколор» в 1939 г. была в Голливуде еще относительным новшеством, но за ней уже чувствовалось будущее. Диснеевская «Белоснежка и семь гномов», снятая на «Техниколор», собрала в 1938 г. рекордную кассу.

солнечный майский сад. — В апреле 1939 г. Скотт с Зельдой отправились на Кубу, и это путешествие оказалось ужасным. Он пил так много, что ей пришлось отвезти его обратно в нью-йоркскую больницу, а затем в одиночку вернуться в клинику «Хайлендс», где она в то время жила. Сразу после этого, по возвращении Фицджеральда в Лос-Анджелес, врачи прописали ему постельный режим на остаток весны и большую часть лета. 6 мая он писал Зельде: «Прости, что не пишу от руки, но мне велели примерно неделю лежать в постели и смотреть в потолок. Я заявил, что это чересчур, и тогда мне разрешили работать по два часа в день». Друзьям и деловым партнерам он сообщил, что болен туберкулезом. За эти месяцы Фицджеральд переработал новеллы «За большие пальцы» и «Визит дантиста» и написал «Женщины в доме». Фигурирующий в этом рассказе врач-шарлатан гигантского роста по фамилии Кардифф — шутка, помогающая автору разрядиться: с «Кардиффским гигантом» связана одна из самых знаменитых мистификаций в американской истории. В октябре 1869 г. в Кардиффе, штат Нью-Йорк, были обнаружены якобы окаменелые останки древнего человека. Теперь эта примитивная статуя хранится в Куперстауне, в том же штате.

встречу двух половин Гранд-Кули. — Строительство этой огромной, вызвавшей много споров плотины на реке Колумбия в штате Вашингтон велось в 1930-е годы. Сейчас водохранилище Гранд-Кули орошает обширные сельскохозяйственные площади, а ГЭС остается самой мощной в Америке, однако плотина наглухо перекрыла пути миграции всей водной фауны, и к тому же при строительстве комплекса были затоплены 70 500 акров, которые прежде занимали племена коренных американцев. В 1938 г. наконец сомкнулись две половины нижней части плотины.

из секретарского агентства «Растис»… мисс Трейнор. — В мае 1939 г., когда Фицджеральд жил в усадьбе Хортона в Энсино, он обратился в кадровое агентство «Растис», и ему прислали оттуда двадцатитрехлетнюю Фрэнсис Кролл (1916–2015). Следующие двадцать месяцев, вплоть до кончины Фицджеральда, Кролл провела при нем в качестве секретарши, помощницы, товарища и доверенного лица. Она напечатала «Женщины в доме», но, в отличие от Монсена и Трейнор, между Фицджеральдом и Кролл не возникло никаких романтических отношений. В дальнейшем Кролл (позже Фрэнсис Кролл Ринг) работала журналистом и редактором в Калифорнии и Нью-Йорке, своем родном городе. Она осталась верна своему боссу и после его смерти, писала утешительные письма Зельде и Скотти, разбиралась в его финансовых делах, тщательно сортируя документы и отправляя их в Уилмингтон, штат Делавэр, другу покойного по Принстону и его душеприказчику судье Джону Биггсу, и даже выбрала гроб, в котором похоронили Фицджеральда. До самого конца своей долгой жизни она великодушно делилась воспоминаниями о Фицджеральде с учеными и почитателями его таланта.

Дьюи и Гувера. — Томас Дьюи (1902–1971) был прокурором города Нью-Йорка и окружным прокурором Манхэттена (а позже политиком), который выступал обвинителем на процессах, связанных с организованной преступностью. Джон Эдгар Гувер (1895–1972) с 1924 г. возглавлял Бюро расследований, в 1935 г. переименованное в Федеральное бюро расследований. Его борьба с гангстерами в начале 1930-х и успешное выслеживание агентом Мелвином Первисом (которому Гувер завидовал) Красавчика Флойда, Малыша Нельсона и Джона Диллинджера, закончившееся в 1934 г. смертью всех троих, широко освещались в газетах.

приветствие королевы Елизаветы по ее прибытии в Канаду. — Когда Фицджеральд писал этот рассказ, с середины мая по июнь 1939 г., Георг VI и его супруга королева Елизавета («королева-мать») объехали на поезде все канадские провинции, заодно посетив президента Рузвельта в Вашингтоне и его резиденции в Гайд-парке, штат Нью-Йорк.

рыжеватые волосы. — В рассказах Фицджеральда полно рыжеватых блондинок, начиная с героини рассказа «Его рыжая ведьма» (позже «О, рыжая ведьма!»), вышедшего в 1921 г., и далее. То, что волосы Зельды имели натуральный рыжий цвет, подтверждается ее локоном, сохранившимся в подписанном экземпляре романа «Прекрасные и проклятые», хотя время от времени она их осветляла.

дипломат. — После смерти мужа Зельда сказала Скотти, что Фицджеральд говорил с ней о карьере дипломата — «она его привлекала — больше этого ему хотелось только писать и быть знаменитым футболистом».

А вы с Востока? — …Родилась и выросла в Айдахо. — Отзвук знаменитого диалога из «Великого Гэтсби». Когда герои едут на Манхэттен завтракать, Гэтсби говорит Нику Каррауэю, что он родился «в одной состоятельной семье на Среднем Западе»; Каррауэй спрашивает его, где именно на Среднем Западе, и Гэтсби отвечает: «В Сан-Франциско».

бубонная чума. — В середине XIV века от эпидемии бубонной чумы в Европе («Черная смерть») погибло около ста миллионов человек. Хотя последняя вспышка чумы в Европе произошла в начале XVIII в., при жизни Фицджеральда болезнь еще появлялась в Китае, Австралии и на Гавайях.

Бута Таркингтона. — Американский романист Бут Таркингтон (1869–1946), учился в Принстонском университете, где, как и Фицджеральд, писал для «Литературного журнала Нассау» и Театральной ассоциации (переименованной ко времени Фицджеральда в клуб «Треугольник»). Как и Фицджеральд, он покинул Принстон, недоучившись — хотя позже обоим выдали диплом, — и, так же как Фицджеральд, был родом со Среднего Запада, гордился этим и использовал это в своих произведениях. Он дважды получил Пулицеровскую премию за художественную книгу: за роман «Великолепные Эмберсоны» в 1919 г. и за «Элис Адамс» в 1922 г., когда Фицджеральд только начинал свою литературную карьеру. И в «Элис Адамс», и в популярной трилогии Таркингтона о мальчике по имени Пенрод действуют торговцы антиквариатом.

наркоманов. — Выпустив в 1922 г. «Дневник наркомана», Алистер Кроули шокировал весь мир заявлением, что «все на свете потеряло смысл, кроме наркотиков, да и они тоже не имеют особенного смысла».

в молоке вместе с гренками. На протяжении всего XIX и в начале XX в. гренки в теплом молоке давали маленьким детям и больным.

хорошее средство от лихорадки — я раздобыл его в Мельбурне. — Листья произрастающего в Австралии эвкалипта, принятые внутрь в виде отвара или иным способом, облегчают страдания больных многими разновидностями лихорадки, что было хорошо известно в Европе еще в XIX в.

словно Цезарь в тоге. В библиотеке Фицджеральда были два экземпляра «Жизнеописаний» Плутарха, где приводятся свидетельства очевидцев убийства Юлия Цезаря.

«Американская красавица»… «Талисман»… и немножко «Цецилии Бруннер». — Сорта роз. «Американская красавица» — темно-красная роза, завезенная в Америку из Франции в конце 1800-х и очень популярная в 1920-х, хотя ее любят и сегодня. «Талисман» — порождение «века джаза», гибридная розово-оранжевая роза с медной каемкой на лепестках. «Цецилия Бруннер» — светло-розовая плетистая роза, выведенная во Франции в 1881 г. и теперь ставшая классической.

вместо седел куски сырого мяса. Аммиан Марцеллин (ок. 325–391) в своей истории Древнего Рима рассказывает о том, что гунны питаются кореньями полевых трав и «полусырым» мясом животных, которое согревают между своим телом и лошадиной спиной.

Присциллы Лейн. Присцилла Малликан (1915–1995) была одной из сестер, в 1930-х выступавших в водевилях и на эстраде под псевдонимом Лейн. В 1937-м дирижер Фред Уоринг привез ее в Голливуд, и ее карьера резко пошла в гору, но после 1939 г. практически оборвалась, если не считать запоминающейся роли в картине «Мышьяк и старые кружева» (1944), где она снялась вместе с Гэри Грантом.

Хуана Гриса и Пикассо. — Хуан Грис (1887–1927) и Пабло Пикассо (1881–1973) были основоположниками кубизма. В начале 1920-х во Франции с ними дружили — и коллекционировали в первую очередь их картины — Джеральд и Сара Мерфи. Фицджеральды, Пикассо и его первая жена Ольга, русская балерина, были частыми гостями в Антибе, на принадлежащей чете Мерфи вилле «Америка».

чуть было не поехали в Неваду. — Тогда, как и сейчас, в Неваде легко было оформить брачное свидетельство. Там не требовали анализа крови (на венерические заболевания) и не заставляли ждать.

царь каннибалов. — В мае 1939 г. студия «Двадцатый век Фокс» выпустила комедийный фильм ужасов «Горилла». В нем служанку терроризирует сбежавшая горилла (в то время как маньяк-убийца по прозвищу Горилла терроризирует братьев Риты, а Бела Лугоши изображает жутковатого слугу). Должно быть, Фицджеральд знал этот фильм, поскольку его режиссером был Аллан Дуон (1885–1981), его приятель еще с той поры, когда они с Зельдой жили в Грейт-Нек под Нью-Йорком. Вечеринки у Дуона отчасти послужили прототипом вечеринок Гэтсби.

«микки-финн». — Напитки с подмешанным к ним снотворным — хлоральгидратом или другим «сногсшибательным» средством — стали называться так с 1910-х годов, предположительно по имени чикагского бармена Майкла (Микки) Финна, который, по слухам, опаивал своих клиентов, а затем обворовывал их.

эклюзия. — Фицджеральд имеет в виду окклюзию — в данном случае закупорку тромбом коронарной артерии, вызывающую сердечный приступ.

Бориса Карлоффа. — Уильям Пратт (1887–1969) взял себе псевдоним Борис Карлофф, будучи театральным актером в Канаде в 1910-х гг. Он стал голливудской звездой после выхода фильма «Франкенштейн» (1931), в котором сыграл созданное доктором Франкенштейном чудовище.

косяки… у школьников. — 23 февраля 1940 г. «Лос-Анджелес таймс» вышла с передовицей о захлестнувшей страну заразе — марихуане и о безумии, порождаемом «косяками». В апреле 1938 г., уговаривая своих друзей Эбена и Маргарет Финни отпустить дочку к нему в Лос-Анджелес (их дочь Маргарет по прозвищу Персик была лучшей подругой Скотти), Фицджеральд писал им, что Голливуд не так страшен, как его малюют: «У меня маленький домик на пляже в Малибу я устрою им встречи со звездами, погуляем по студиям, они будут так заняты, что не останется времени дебоширить и вырабатывать в себе привычку к марихуане, которая так распространилась среди детсадовцев. Они не увидят ничего такого, что вы не одобрите (хотя им лучше об этом не знать)». Супруги Финни дали свое согласие.

«Анжель Перне», и «Чероки»… «Блэк бой». — Очередные сорта роз. «Анжель Перне» розово-оранжевые, белая кустовая роза «Чероки», растущая повсюду на Юге, является символом штата Джорджия, а «Блэк бой» — темно-малиновая плетистая роза, выведенная в 1919 г. в Австралии. Фицджеральд хорошо разбирался в цветах и хранил у себя в папках их вырезанные из журналов фотографии — там были и розы. Зельда знала еще больше и любила рисовать цветы не меньше, чем выращивать. В представлении Фицджеральда она всегда связывалась с цветами и прежде всего с розой «Чероки», ароматом которой она наделила Алабаму Беггс, свою автобиографическую героиню из романа «Оставь мне вальс» (1932).

Джордж Лоусон Дюбарри. — Фицджеральд, любитель французской истории на протяжении всей жизни, дал отцу и сыну в этом рассказе фамилию одной из самых знаменитых королевских фавориток в истории Жанны Бекю Дю Барри (1748–1793). После смерти любовника — Людовика XV — его наследник Людовик XVI и Мария-Антуанетта отправили ее в монастырь. Во время Французской революции всех троих казнили на гильотине.

навещал отца на Кубе. — Американская оккупация страны после Испано-американской войны (1898 г.) до 1934 г. означала, что американские компании имели привилегию на разработку природных ископаемых на Кубе, включая нефть. В 1939 г., когда происходит действие рассказа, страной правил генерал Батиста и американские бизнесмены и гангстеры, вроде Мейера Лански, процветали на острове.

«Пан-Американ рефайнинг компани». — «Пан-Американ петролеум энд транспорт компани» была основана в 1916 г. В начале 1920-х гг. компания была замешана в Типот-Доумском нефтяном скандале, когда государственное месторождение нефти было незаконно передано частной компании. Очень похожее название компании Дюбарри и место действия — Куба предвещают нечто не вполне опрятное в дальнейших событиях.

П. С. — Половые сношения.

она католичка. — Можно вспомнить «Великого Гэтсби», глава 2: «Дейзи не была католичкой, и я был несколько шокирован изощренностью этой лжи».

предохраняться… Сладкой Шестнадцатилетней. — В то время когда происходит действие рассказа, в большинстве американских штатов совершеннолетие наступало в шестнадцать лет. Исторически этот возраст наступал много раньше. Разговор о предотвращении беременности был актуален в то время: закон Комстока, запрещавший противозачаточные средства, еще действовал, и получить их в США было трудно. Позорно, что во время Первой мировой войны только американских солдат не снабжали презервативами; в результате участившиеся случаи сифилиса и гонореи, а также доступность кондомов в Европе изменили направление дискуссий в Америке. В 1932 г. активистка движения за регулирование рождаемости Маргарет Сангер предложила врачу одной из своих клиник заказать диафрагму в Японии. Диафрагма была конфискована, но в 1936 г. на процессе «США против Одной упаковки японских пессариев» федеральный суд постановил, что закон Комстока не запрещает лицензированным врачам заказывать контрацептивы. Уордман Эванс упоминает здесь и о венерических болезнях: «Перед отъездом из отечества доктор мне сказал, что у меня все в порядке», — и беспокоится, не подцепил ли чего в Париже. Единственным средством от сифилиса был тогда сальварсан («волшебная пуля»); антибиотики для этого еще не использовались.

Валедеро-Бич. Варадеро-Бич — курорт на северо-западной оконечности Кубы, примерно в восемнадцати милях от Гаваны. В 1930-х он был фешенебельным и дорогим. Среди американцев, построивших там дома для отдыха, была Ирен Дюпон; в ее особняке «Ксанаду» теперь располагается гольф-клуб Варадеро.

«Майами клипер». — Рейс компании «Пан-Американ уорлд эйруэйз» Майами-Гавана.

«Эль Патио» — по-прежнему один из лучших ресторанов в Гаване.

уехал по делам в Пинар-дель-Рио. — Гористая провинция на западе Кубы. В то время — отдаленный сельскохозяйственный район; там до сих пор выращивают лучший кубинский табак.

в американское прошлое. После Испано-американской войны в 1898 г. Испания уступила Штатам ряд территорий, в том числе Кубу. США получили в бессрочную аренду, продолжающуюся и сейчас, военно-морскую базу в заливе Гуантанамо и право вмешиваться в военные, экономические и политические дела Кубы. Здесь Дюбарри живет устаревшими представлениями об американском контроле над островом, значительно ослабевшем к 1939 г.

в Элктоне, Мэриленд. — Если бракосочетание происходило в Элктоне, Мэриленд, в 1939 г., это означает, что оно происходило быстро. В соседних штатах свидетельство о браке выдавали только через 48 часов. Элктон находится вблизи границ со штатами Делавэр и Пенсильвания. Когда упоминался Элктон, читателям Фицджеральда было ясно, что речь идет о быстром, без сложностей, бракосочетании и немедленной выдаче свидетельства. В «Маленькой свадебной церкви» Элктона за 1938 г. было выдано поразительное количество брачных свидетельств — 11 791.

Бренда Джойс. — Графтина Либо (1917–2009) получила новое имя и семнадцатилетний возраст от студии «Двадцатый век Фокс» для ее первого фильма «Пришли дожди», вышедшего на экраны в сентябре 1939 г. Она закончила кинокарьеру в 40-х гг. ролью Джейн (второй по счету) в серии про Тарзана в исполнении Джонни Вайсмюллера.

принстонский выпускной бал. — Зимой 1939-го Скотти Фицджеральд, приглашенная на это мероприятие, получила от отца предостерегающее письмо: «Надеюсь, тебе понравится принстонский бал — пожалуйста, не будь чересчур… но нет, я покончил с пророчествами — делай свои собственные ошибки. Позволь мне только сказать: не будь чересчур никакой! — а если будешь, не говори, что я как твой родитель за это в ответе (и, кстати, никогда не давай интервью ни одному репортеру, хоть официально, хоть нет — это моя самая определенная просьба, имеющая самые веские основания)».

маленькая женщина в форме медсестры. — К 1939 г. шпионки, переодетые медсестрами, уже стали кинотрадицией: см., например, «Я была шпионкой» с Мэдлин Кэрролл. Конечно, эти выдуманные персонажи имели реальных прототипов. Медсестры, которые одновременно были шпионками — от Гарриет Табмен и Сары Эдмондс в Гражданскую войну до Марты Маккенны (чьи мемуары легли в основу фильма «Я была шпионкой») в Первую мировую, — почитались за оба своих занятия.

бродяга, точно с картинки Нормана Рокуэлла. — Норман Рокуэлл (1894–1978), известный художник и иллюстратор, оформил много обложек для «Сатердей ивнинг пост», журнала, где в 1920-х и начале 1930-х рассказы Фицджеральда публиковались чаще всего. В октябре 1924 г. Рокуэлл нарисовал для обложки этого журнала одну из своих самых известных иллюстраций — «Бродяга и пес», для которой позировал его любимый натурщик Джеймс Ван Брант. Фицджеральд увековечил образ Ван Бранта в литературе — хотя, увы, и без пса.

пасьянс. — Сценарий Фицджеральда опередил книгу Ричарда Кондона «Маньчжурский кандидат» на двадцать лет, но использование карточной игры как игры шпионов и влюбленных у них поразительно схоже. Кондон работал в Голливуде специалистом по рекламе много лет, в частности, уже тогда, когда там еще работал Фицджеральд.

Грация О’Хара. — Скарлетт О’Хара, героиня романа Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (1936).

волшебством первой любви. — Популярная в то время цитата из романа «Генриетта Темпл: история любви» (1837) английского политика и писателя Бенджамина Дизраэли (1804–1881): «Волшебство первой любви — в нашем неведении, что она когда-нибудь кончится».

мистер Марблтон и мистер Шафтер. — Кэти и Рейнольдс часто поминают этих отличных джентльменов. В выброшенном отрывке по ходу спора слуги подшучивают над одеждой Лу, не такой элегантной, как у филадельфийских джентльменов.

постриг газон… посмотрела на него с удивлением. — Буфетчики не стригут газоны, отсюда и удивление Кэрол.

в Йельском клубе. — В 1915 г. клуб переместился в свое нынешнее здание на Вандербильт-авеню, 50, на углу Сорок четвертой улицы, рядом с Центральным вокзалом. В конце 1910-х гг. и начале 1920-х Принстонский клуб ремонтировал свое новое здание на углу Парк-авеню и Тридцать девятой улицы и временно размещался в здании Йельского клуба. Эндрю Тернбулл в биографии «Скотт Фицджеральд» (1962) сообщает, что в 1919 г., когда он жил в Нью-Йорке и работал в рекламе, «Фицджеральд часто обедал в Йельском клубе… и однажды, сидя за мартини в верхней гостиной, объявил, что выбросится из окна». Он не выбросился, но в третьей главе «Великого Гэтсби» Ник Каррауэй рассказывает: «Ужинал я обычно в Йельском клубе — почему-то самое унылое событие моего дня, — а потом поднимался в библиотеку и час добросовестно изучал материалы по инвестициям и ценным бумагам. Бывали в клубе и бузотеры, но в библиотеку они никогда не ходили, так что заниматься там было спокойно».

Я есть истинный Джон Буль. — Джон Буль был олицетворением Англии с XVIII в.; этот образ сохранился и поныне. Его изображают как толстяка в костюме времен Регентства, иногда с жилетом расцветки британского флага.

пришла маркони от мамы. Пришла радиограмма. Радиотелеграф был запатентован Гульельмо Маркони (1874–1937) и использовался для связи судов с берегом, начиная с гонки яхт на Кубок Америки 1899 г.

на «Мавритании». — Один из двух океанских лайнеров, спущенных на воду судоходной компанией «Кунард лайн» в 1906 г. (другим была злополучная «Лузитания»). Самое большое судно до постройки «Олимпика», «Титаника» и «Британика» компанией-конкуренткой «Уайт стар лайн», «Мавритания» работала трансатлантическим лайнером в 1920-х гг. В 1930-м ее перевели на рейс Нью-Йорк-Галифакс, Нова Скотия, а в 1935-м, несмотря на шумные протесты, пустили на слом.

видела револьвер. — По закону Салливана в штате Нью-Йорк для ношения оружия, которое можно прятать на себе, требуется полицейская лицензия. Под закон подпадают ручное огнестрельное оружие, ножи, опасные бритвы и кастеты.

запеченным Твайном, под соусом «метрдотель». — Простой соус из сливочного масла, петрушки, лимонного сока, соли и перца.

носитель тифа — человек, у которого нет симптомов этой болезни, но он может заражать ею других. Самый печально известный случай в истории — Мэри Маллон (1869–1938) по прозвищу Тифозная Мэри. В первые годы XX в. Мэри работала поварихой в ряде нью-йоркских семей. Каждая семья заболевала брюшным тифом, несколько человек умерли. Даже когда выяснилось, что Мэри — носитель болезни, она не перестала работать поваром. Она сменила имя и часто меняла место работы. С 1915 г. и до смерти она находилась на карантине в больнице Риверсайд на реке Ист-Ривер в Нью-Йорке, предпочтя пожизненное заключение удалению мочевого пузыря, населенного активными тифозными бактериями.

…отдаться ходу вещей — из хорошо известного стихотворения Роберта Фроста «Нежелание» (1913). Рассказ в чем-то перекликается с этим стихотворением, и то, что его как бы цитирует собака, придает финалу несколько шутливый оттенок. По приглашению друга Фицджеральда Джона Пила Бишопа и его литературного клуба Фрост в январе 1917 г. выступал в Принстоне. Возможно, Фицджеральд был на выступлении; во всяком случае, он знал и само стихотворение, и сборник «Воля мальчика», куда оно вошло.

прибывает на Эллис-Айленд. — Остров Эллис в Нью-Йоркском заливе с 1892-го до 1954 г. — главный центр по приему иммигрантов, прибывающих на Восточное побережье. Однако поток был в обе стороны: остров использовался и как лагерь для депортации людей, которых не пустили в страну, а также «иностранцев», отправляемых на родину, — как предполагает героиня, именно это и произошло с ее семьей.

Императорского балета. — Императорский русский балет (ныне Мариинский) процветал в Санкт-Петербурге с начала 1700-х под разными названиями; сейчас балет и академия им. А. Я. Вагановой — одни из самых знаменитых в мире.

…молодой авантюрист, бутлегер. Здесь: человек, во время «сухого закона» (1920–1933) доставлявший во Флориду контрабандный ром, законно произведенный в таких местах, как Ямайка или Багамы. Доставка, как видим здесь, осуществлялась в основном по морю.

великая Павлова — Анна Павлова (1881–1931), самая знаменитая прима-балерина своего времени. Расставшись с Императорским театром и «Русскими сезонами» Дягилева, Павлова организовала собственную балетную труппу. В феврале 1910 г. она дебютировала в Америке, в здании Метрополитен-оперы, и Фицджеральд получил восторженный отзыв о ней от своего друга Карла Ван Вехтена, в ту пору балетного критика газеты «Нью-Йорк таймс».

…в… квартире на Сто двадцать пятой улице — Сто двадцать пятая улица, ныне Бульвар Мартина Лютера Кинга, в 1930-х была «главной улицей» Гарлема. На ней находились театры, в частности «Новый театр бурлеска», в 1934 г. переименованный в «Аполло», отель «Тереза» и церковь Святого Иосифа Обручника, одна из старейших католических церквей в Нью-Йорке. В 1919 г., поступив на работу в нью-йоркское рекламное агентство, Фицджеральд жил в недорогой квартире на Клермонт-авеню, 200, рядом с углом Сто двадцать пятой улицы и Бродвея.

Музыка Сен-Санса «Лебедь». — Камиль Сен-Санс (1835–1921) написал сюиту «Карнавал животных» в 1886 г. Часть 13-я (из 14) — «Лебедь», известна также как «Умирающий лебедь» с тех пор, как Михаил Фокин в 1905 г. поставил для Павловой четырехминутный танец на эту музыку. Он стал визитной карточкой Павловой; сохранился двухминутный ролик с ее танцем.

закона против курения. — Окрыленные сухим законом, разные организации, исповедующие всяческое воздержание, в 1920-х гг. начали кампанию против употребления табака, в частности, против сигарет. Четырнадцать штатов приняли антитабачные законы, но потом общественное мнение качнулось в другую сторону, и от законов остался только запрет на продажу табачных изделий несовершеннолетним.

Которые не воевали. — Под конец Первой мировой войны разные организации, в том числе газеты, снабжали солдат сигаретами, вопреки протестам органов здравоохранения.

католический собор. — Собор Непорочного Зачатия на углу Бродвея и Одиннадцатой улицы в Канзас-Сити, построен в 1882 гг. В соборе обширная иконография, посвященная Деве Марии.

в пьесе «Чудо» — «Das Mirakel» (1911) — пьеса Карла Фолльмеллера (1878–1948) о монахине, которая сбегает из монастыря с мужчиной, но возвращается и узнает, что статуя Девы Марии ожила и заняла ее место, чтобы скрыть ее отсутствие. Экранизация на английском была сделана в 1912 г. В 1924-м в популярной бродвейской постановке выступала в роли Мадонны леди Диана Маннерс Купер (1892–1986). Скотт и Зельда общались с леди Купер в Голливуде в январе 1927 г., когда она играла в «Чуде» в новом «Шрайн Аудиториум». Зельда охарактеризовала ее как холодную и неприступную, но при этом «самую прелестную и очаровательную женщину из всех, кого я видела». В «Последнем магнате» Фицджеральд упоминает о роскошной постановке Макса Рейнхардта: «Каждые две недели труппа должна выпускать спектакль, такой же сложный и дорогой, как «Чудо» Рейнхардта».

Бауэри — улица в Нью-Йорке, в прошлом «дно», район ночлежек, прибежище алкоголиков и разных антисоциальных элементов.

Я не желаю (исп.).

Я не говорю по-английски (исп.).

тайником (фр.).

до свидания (фр.).

Перевод Э. Ермакова.

Годы после Гражданской войны, когда происходила реинтеграция южных штатов в состав США и отмена рабовладения на всей территории страны.

Боже мой! (фр.)

Ах, эта варварская жизнь! (фр.)

До свидания (фр.).

Орден Почетного легиона (фр.).

Командор ордена общественной гигиены (фр.).

1 м 80 см.

72 кг.

Большое спасибо, Люсия (исп. искаж.).

Прощайте, Элси (исп.).

Дэвид Рокфеллер (1915–2017) — скончался в марте 2017 г., не дожив нескольких месяцев до ста двух лет.

Перевод О. Сороки.

Перевод С. Белова.

Пер. О. Соловьевой.

С жаром (итал.).