— Мы приветствуем вас, родные братья в печали и радости!

Слова, забывшие свою прежнюю многогранность, выстроены точно знаки математической скорописи. Это ритуальная фраза. Идет официальный прием Инспекторской группы Галактического Содружества, и каждый жест, каждый звук должны соответствовать предписанному церемониалу. Здесь нет просто людей, есть три Инспектора-ревизора, один Инспектор-стажер и два представителя Принимающей Стороны. Только что вручены и прочитаны верительные грамоты с серьезностью, словно была на то действительная необходимость.

Торжественность момента оттеняют высокое бирюзовое небо с крапинками белых перистых облачков и блистающее солнце. Такая прозрачность и приподнятость, вероятно, визитная карточка этой планеты.

Смысл произнесенных слов предельно ясен. «Родные» означает упоминание никем из присутствующих не оспариваемого факта, что у них общая прародина — далекая планета Земля, на которой никто из них никогда не был и вряд ли когда попадет. «Братья в печали и радости» утверждает не только сравнимость этических, моральных норм, но и взаимно ощущаемое духовное родство. А ведь именно это поставлено под сомнение присылкой сюда инспекторской группы.

Как кристальная чистота хрустального бокала таит иногда смертельную отраву, так ясность прозвучавших слов несет требование дать однозначный ответ, справедливы ли эти сомнения. Тем самым на их группу возлагается тягчайшая ответственность. Вэр Корев, инспектор-стажер, стоящий сзади согласно собственному пониманию своей роли при встрече, увидел, как наморщились уши Илвина, как Лонренок облизнул внезапно пересохшие губы и невольно сделал шаг вперед. Только широкая спина Рюона, стоящего прямо впереди, не выразила абсолютно ничего.

Встречающий, почтенного возраста меритец с бордовым, словно раскаленным лицом, густо испещренным морщинами, держится с завидным естественным достоинством. Медленная речь. Скупые, точно рассчитанные жесты. Такими людьми нельзя управлять, подумал Вэр. Нельзя внушить им что-то свое, то, что не укладывается в давно принятую ими систему ценностей. За такими всегда будет оставаться превосходство, признаваемое и даже осязаемое окружающими.

Илвин начал долго и сбивчиво перечислять официальные задачи инспекции. Перед ним сейчас возникла сложная задача: растворить меритское требование брызгами малозначащих слов, дабы у инспекторов, при необходимости, появилась бы возможность уклониться от выработки единого мнения.

— Место пребывания инспекторской группы — Элефантида. Эта планета, — сказал встречающий, отвечая на промежуточный вопрос. — Вы можете по каналам межзвездной связи ознакомиться со всеми остальными десятью планетами, населяемыми моим народом…

— А добраться до ваших исторических архивов, летописных материалов? — перебил вдруг Рюон.

— У нас единый Информаторий, и вы сможете отсюда получить все, что окажется необходимым для решения стоящих перед вами задач, — бесцветно ответил меритец. Пауза. — Однако вы перебили меня, преждевременно задав вопрос, чем нарушен порядок встречи. Полагаю, в этой связи следует закончить официальную часть. Все вопросы, просьбы и пожелания — к магу Марку Второму. Он будет непосредственно работать с вами.

Встречающий указал на стоящего рядом с ним меритца, повернулся и зашагал, не обращая далее на них никакого внимания. Действительно ли задели его неуместные слова Рюона, или же он расчетливо воспользовался удобной возможностью завершить тяготившую его церемонию, Вэр так и не смог понять. Рюон смешался, растерянно глядя на коллег. Илвин, уполномоченный на ведение встречи, бросал на него уничтожающие взгляды, одновременно пытаясь выразить свое расположение оставшемуся Марку подобострастным поклоном при рукопожатии.

Вэр неторопливо, боясь сделать что-то не так, поздоровался с Марком, с удивлением ощутив мягкость его руки, попробовал заглянуть прямо в глаза и обжегся, наткнувшись на холодный, словно пронзающий взгляд.

Рюон, вконец потерявший себя, как-то воровато ткнул руку для рукопожатия, не выдавив даже подобия улыбки, и с подчеркнутым вниманием стал разглядывать видневшиеся вдалеке строения.

— Пойдемте, братья. Вы отдохнете с дороги, а потом приступим к нашим общим делам, — сказал Марк. — Ваши вещи доставят куда следует, не беспокойтесь за них. Здесь, на Элефантиде, вам ничто и никто не угрожает, чувствуйте себя как дома. Пойдемте.

Марк широко зашагал, увлекая Илвина и Лонренка в ту же сторону, куда ушел первый меритец. Рюон невольно оказался в паре с Вэром и, почувствовав участие, сказал со вздохом:

— Прекрасная планета. Всякий раз, когда я оказываюсь в таком раю, невольно приходят мысли уйти в отставку и заняться свободным фермерством. Не могу понять, как это я так опростоволосился…

Допустив непростительную для опытного инспектора-ревизора оплошность, он, естественно, был не в себе. Странно все же, подумал Вэр, Рюон не был слишком взволнован встречей, явно полностью контролировал свои поступки — и вот на тебе.

— Представь себе, Вэр, что всего триста лет назад группка потерявших все беженцев чудом ускользнула от крейсеров Содружества и ушла в свободный полет. А сейчас ими освоено уже одиннадцать планет. Поразительно, не правда ли? Интересно, какова численность их общины сейчас.

— Чуть более девяти тысяч. Нас не так уж и мало, — ответил Марк, обернувшись, и, словно опережая очередной вопрос Рюона, добавил: — Из них семнадцать магов.

— Магов? — встрепенулся Лонренок. — Это кто такие?

— Такие, как я, — засмеялся Марк, — люди из людей. Те, кто прошел полный курс специального обучения. Мы хранители традиций, прокладывающие будущее.

Заметив неловкость, сказал:

— Не ищите в моих словах скрытый смысл. Я хочу сказать лишь то, что говорю. Недомолвки и жонглирование словами — орудие слабых. У нас нет комплекса неполноценности или чувства вечно преследуемых, которые вы нам приписываете. Не торопитесь в предположениях. Сначала изучите нашу жизнь. Надеюсь, вы понимаете, что после тех недоразумений, что произошли в прошлом, у нас были причины не демонстрировать Галактическому Содружеству свой образ жизни.

Что-то наигранно циничное звучало во внешне спокойных словах Марка. Так бесстрастно не мог говорить потомок тех, кто пережил зловещие дни Корантского кризиса. В ходе подготовки к инспекции Вэр внимательно изучил доступные ему издания, посвященные Меритской войне, ужасался гипнотической цепью событий, для каждого безусловно трагических и печальных. Он испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, чисто по-человечески, он ощущал острое сострадание к меритцам, нечто вроде неисправимой вины перед ними. Был готов — но не знал как — выразить свое покаяние. С другой стороны, понимая правоту и высшую справедливость действий Содружества, Вэр не мог избавиться от какой-то высокомерной досады: такое чувство возникает иногда у человека, когда ему наскучит играть с расшалившимся котенком.

С момента обмена рукопожатиями прибывшие как бы обрели вторую ипостась. Они перестали быть только Инспекторами, но приняли и положение простых людей. Отсюда и более живое, не связанное жесткими рамками регламента общение, возможность не следить за каждым словом. Человеку свойственно ошибаться, выражать свои мысли нелогично, недостаточно понятно для других. И нелегок крест непогрешимых, заставляющий вместо живого языка оперировать точными словесными формулами.

Идти было тяжело. Густая нетоптаная трава, высотой почти до пояса, упруго хватала за ноги, не хотела отпускать, скрипела. От нее исходил душистый, свежий и терпкий запах. Пропустив людей, поверженные стебли тотчас вновь выпрямлялись.

— Элефантида — мы называем ее уменьшительно Эля — наиболее землеподобная планета из всех, на которых обитает мой народ, — неторопливо на ходу рассказывал Марк. — Как вы, наверное, знаете, у этого мира два солнца и три спутника, три луны. Площадь океанов около половины всей поверхности. Много внутренних водоемов преимущественно с пресной водой. Циркуляция атмосферы легко предсказуема и строго подчиняется годовым ритмам. Почвы, физико-химические показатели воды почти идентичны земным. Сила тяжести чуть выше единицы, так же — содержание кислорода в атмосфере, где относительно много и инертных газов. Весьма близок к норме и радиационный фон. Общее сочетание параметров окружающей среды синергически дает субъективное чувство бодрости, полноты сил, прилива внутренней энергии. Вы ощущаете некую приподнятость?

Норма, машинально отметил Вэр, это параметры Земли. Ценность невообразимого множества обитаемых миров до сих пор измеряется степенью схожести с прародиной человека. Если какая-нибудь община, входящая в Содружество, населяла несколько планет, то по принятым правилам главенствующей из них считалась та, которая была наиболее близким аналогом Земли. И на ней, как правило, проводились дипломатические переговоры, встречи гостей и утверждение торговых сделок. Понятно, почему их встречали именно здесь. И вдруг, шагая рядом с ушедшим в себя Рюоном и вполуха слушая пояснения Марка, Вэр поймал смутное чувство тревоги. Что-то очень важное осталось незавершенным, и оно может совершенно роковым образом повлиять на все дальнейшие события.

— Климат? Я полагаю, у вас не будет претензий. Климат пояса, где мы сейчас находимся, идентичен климату Канарских островов — на Земле тот район считался одним из самых благоприятных для обитания человека. Там, за Стражным Хребтом, — жест в сторону заснеженных гор у горизонта — суше. Местность более ровная, похожая на земную степь. Мы пробовали найти источники, содержащие описание климата Садов Эдема — согласно мифам, именно там был земной рай — но, к сожалению, не успели к вашему прилету.

— Как же так — не успели? Никогда не бывал в раю, все думал, что успеется, — как бы про себя пробормотал Рюон.

— Вот мы почти пришли. Это, ближние к вам, хозяйственные пристройки. Жилые здания — их всего три — вон те, похожие на раскрывшиеся цветы. За ними рабочие постройки: станция космосвязи, энергоузел, завод по доработке униформ, продовольственный склад. Все только для местных нужд. Это — на вопрос Рюона — мусоросборник. Полностью автоматизирован, в его конструкции не предусмотрено даже люка, чтобы заглянуть внутрь.

Рюон, отстав, приложил ладонь к светло-коричневой глянцевой поверхности сооружения в виде врытого в землю цилиндра.

— Мусоросборник, — пробормотал он, не обращаясь к Вэру прямо, а как бы говоря сам с собой. — Надеюсь, что не для утилизации людей живьем. Однако тот, первый меритец, этот бесстрастный старец, прежде чем исчезнуть, подошел именно сюда…

Вэр с сожалением отметил, что не проследил путь «бесстрастного старца».

— Учти еще, Вэр, — продолжил Рюон, — всего двести три человека из девяти тысяч меритцев обитают здесь, а готовы вызвать глобальные изменения климата в честь неведомых пришельцев — нас с тобой. Все это по крайней мере удивительно. Ты не находишь?

Вэр находил. Но всякое ведь бывает. Для выводов мало информации.

— Брат Марк, а где… — Вэр не знал имени первого меритца, встретившего их, и пробовал найти наиболее дипломатичную форму вопроса. Марк поддержал:

— Маг Марий? Он занимается своими делами.

— Здесь, на Элефантиде?

— Нет. Ах да, понимаю. Все наши планеты соединены стационарными нуль-туннелями, и маг Марий находится там, где предписывает ему находиться круг его обязанностей. Я могу связаться с ним, но мне не хотелось бы отвлекать его без веской на то причины.

— Нет-нет, не надо.

Вэр осторожно потрогал чуть вздрагивающую, словно живую поверхность цилиндра и заспешил вслед за остальными. Кто его знает, может, ошибся Рюон, и этот, как его, маг Марий, прошел дальше. Но что же не дает покоя? Что нужно связать воедино, чтобы наткнуться на сформировавшуюся в подсознании и колющую мысль? Рюон сказал: двести три человека. Видимо, это сообщил Марк, а он, Вэр, прослушал. Очень, очень мало для такого мира.

Марк остановился у входа в дом, украшенного вьющимися растениями.

— Освоение Эли продолжалось около восьмидесяти лет, — не торопясь рассказывал он, покусывая сорванную веточку какого-то ароматического растения. — Первоначальная биосфера подверглась коренной перестройке. Все нежелательные формы местной фауны и флоры были уничтожены. Для этого, в частности, пришлось взрывами поднять в стратосферу пыль, резко снизить температуру поверхности и уровень солнечной радиации. После постройки на полюсах глобальных климатических станций и принудительного отсоса наиболее мелких пылевых частиц, сохранившиеся разновидности растений и животных были дополнены новыми. При этом максимально широко использовали генофонд Галактического Содружества и полезные формы жизни окрестных планет. Сейчас перечень одних лишь прижившихся растений включает более пятисот тысяч названий, к тому ж продолжаются естественные мутации. Согласитесь, очень трудно найти здесь два одинаковых дерева, не так ли? Одно лишь — зловредных, даже просто не особенно приятных для человека растений и существ здесь нет. Оружие вам не понадобится.

Илвин, как мальчишка, не желавший расставаться с любимой игрушкой, сдвинул назад кобуру лучевого пистолета, оттягивающую ему пояс. Говорили, что на точке он никогда не расставался с оружием.

Над их головами приветливо порхали причудливые созданьица. Невообразимо яркие цвета, собранные в непривычной последовательности. Вэр пригляделся. Одно из них коснулось ствола дерева, замерло, миг — и летательная перепонка свернута, остался только корявый стручок, словно обломанная веточка. Вот он вновь закопошился, сгорбился, сорвался в воздух, расцвел — и снова полет яркого живого сгустка. Лонренок пощелкал пальцами вытянутой руки, подманивая. Несколько крылатых созданий закружилось над ним. Казалось, и сама ветвь дерева склонилась ниже, протягивая толстые листья-пальцы.

— Они хотят пить, — сообщил Лонренок. — Слышите, как причитают?

Действительно, воздух был полон еле слышными переливчатыми звуками, словно кто-то в отдалении перебирал струны арфы.

— Это ирши, — пояснил Марк. — Ночью будет дождь, они и готовятся. Прошу вас, заходите, мы пришли.

И Вэр вслед за остальными вошел в прохладный полусумрак дома.

Осмотр дома занял немного времени. В центре под единым сферическим куполом находилось два зала — большой и малый — и уютная гостиная-столовая. Под ними располагался бассейн. От центральной части отходили лепестки-коридоры, ведущие, по выражению Рюона, в «отдельные обители». Каждая из них, не претендуя на роскошь, была оборудована стандартной бытовой аппаратурой. Вэр бегло осмотрел ее и с облегчением признал, что излишних хлопот не предвидится. Приятная неожиданность: обычно человеческие общины, живущие столь обособлено, как меритская, конструировали свои, оригинальные приборы постоянного пользования. Несмотря на скудный опыт межзвездных путешествий, Вэр несколько раз попадал впросак, неудачно экспериментируя при разгадывании принципов управления незнакомой бытовой техникой.

По предложению Марка Вэр выбрал себе квартиру, в которую вел лазурный коридор, расцветил ее приятным для себя образом, опустил пониже регулятор кондиционера — он привык к более низким температурам — и спустился в гостиную. Вскоре все были в сборе.

Марк предложил сесть в кресла у низенького столика. Кибер-разносчик засуетился у пульта доставки, сервируя подносы. Илвин, ревниво проследивший, чтобы самое почетное место досталось ему, поделился в общем-то правильной мыслью, что самое важное и неотложное — это их работа. В унисон ему Рюон подтвердил, что качественное выполнение их миссии он тоже считает своим первейшим долгом, и Марк стал рассказывать о принципах работы в местной компьютерной сети, перечисляя рабочие ключи и коды, призванные увеличивать оперативность запросов. Вэр признал, что меритский Информаторий легко доступен ему, ослабил самоконтроль, и опять какая-то тревожная мысль забилась в подсознании. Стараясь не встречаться взглядом, он внимательно пригляделся к Марку.

Что-то бычье было в облике мага. Крупный, пропорционально сложенный мужчина, широкие кости, развитые сухожилия, бугры мышц. Мощная шея со вздувшимися перетруженными венами, на виске нервно и часто билась жилка. Ровный бронзовый загар и минимальный волосяной покров тела. Один его кулак, казалось, был больше всей лысой головы Илвина. Волевой рот, массивная, чуть выдающаяся вперед нижняя челюсть. Одеяние самое простое: светлая рубашка очень свободного покроя с открытым воротом и широкими короткими рукавами, такие же свободные короткие штаны. Простые сандалии на босу ногу. Официальные мундиры инспекторов на этом фоне казались чопорными.

Для пояснения своих слов Марк придвинул к себе подвижной пульт компьютера. После небольшой паузы набрал шифры. Засветился экран, показав мутное звездное небо, затем появилась схема планетной системы, перечни ее констант. Марк вызвал изображение четвертой планеты. Вот оно приблизилось, раскрылась панорама, и побежали обзорные кадры поверхности.

— Это Альфа, — сказал Марк. — Планета, на которой я родился и жил первые пять лет, до начала учебы. По вашим меркам, совсем не благодатный мир. Сила тяжести удвоенная. Сильные ветра. Суша — столпотворение диких круч, высокие горы. Постоянно штормовое море. Зато посмотрите, какая красота. В дни отдыха я часто возвращаюсь туда.

Словно вспомнив, что диалоговая система предусматривает речевое обращение и ряд команд жестами, Марк продемонстрировал и это.

— Почему изображение звездного неба было таким некачественным? — спросил Рюон. — Мне сначала показалось, что дисплей неисправен.

— Нет. Все в порядке. Наша аппаратура не ломается. Мы обещали показать вам в наших мирах все, что вы потребуете. Но раскрывать их абсолютные звездные координаты не входит в наши намерения.

Слова Марка неприятно кольнули. Вэр увидел, как встрепенулся Лонренок, как вскочил и нервно запрыгал туда-сюда мелкими шажками Илвин.

— Но мы-то здесь. Вы что, запрещаете нам смотреть вверх, на ваши созвездия?

— Что вы, брат Лонренок, — усмехнулся Марк. — Пожалуйста, делайте все, что сочтете нужным.

— Ничего не понимаю, — удивился Лонренок. — Наш звездолет сам доставил нас сюда. У него совершенная астронавигационная аппаратура.

— Все это так, — холодно констатировал Рюон, — но точка нашей материализации неопределенно далека. Не зная поля градиентов оптопараллакса и гравитационные турбулентности у местной звездной системы, ориентировка возможна с весьма невысокой точностью. Учитывая то гигантское расстояние, что отделяет нас от маяков Содружества, следует признать, что мы попросту не знаем, в какой области космоса находимся, и без помощи хозяев не сможем вернуться домой.

Илвин важно подтвердил слова Рюона многозначительным кивком. Вэр знал, что до прихода в Инспекцию Илвин был звездным пилотом. Последние два десятилетия своей деятельности в Межзвездном Флоте занимался составлением лоций. Пожалуй, во всем, что связано с космическими сообщениями, он был крупнейшим специалистом.

На некоторое время воцарилась тишина.

— Вы сгущаете краски, — дружелюбно сказал Марк. Он, казалось, внезапно утратил интерес к разговору и поддерживал его, руководствуясь только чувством долга. — У вас есть программа обратного перелета.

Марк прав, спохватился Вэр. Правила дипломатических сношений предписывали при приглашении представителей иных общин обеспечивать максимальную безопасность перелетов. Поскольку даже знание точных галактических координат и особенностей местной метрики пространства не всегда являлось залогом успешности материализации в заданной точке после надпространственного прыжка, допускалась передача готовых программ полета. При этом, однако, от посещаемой общины требовалось одновременно представить инструкции для обратного полета. Именно это было сделано меритцами. «Но» заключалось в том, что сообщенная ими программа была сформирована в так называемых плавающих переменных, зависящих от текущего времени, и, кроме того, предполагала совершение коррекции у промежуточной базы Сигма.

При утверждении решения о посылке инспекторской группы был констатирован факт, что математический аспект программы полета не может быть проверен. Большинство экспертов пришло к заключению, что тем самым группа попадает в некоторую зависимость от меритцев, но вряд ли это вносит какие-либо дополнительные моменты, влияющие на безопасность инспекторов. Сложность программы, возможно, обусловлена тем, что она получена эмпирическим путем, и другой у меритцев просто нет.

— Я все равно в недоумении, — продолжал Лонренок. — Какое-то ребячество, право слово. Вы пытаетесь скрыть от нас свое местоположение. Зачем? Почему? Я хочу знать причину, почему вы так поступаете.

— Поймите нас правильно. Мы, меритцы, желаем жить по своим законам. Нам не нужны советники и учителя. Раньше мы жили на пересечении звездных дорог. Вы знаете, чем это кончилось. Наша жизнь, наша культура повисли на волоске, едва не погаснув. Спасло нас чудо. Мы ушли в недоступную для вас даль, начали все заново.

Марк замолчал, задумавшись. Никто не смел нарушить тишину.

— Вы должны признать, что у нас есть веские причины поддерживать свою изоляцию. И вы превысите свои полномочия, пытаясь раскрыть расположение наших миров. Ваша задача — дать заключение, насколько наш этический облик близок общечеловеческому. Вот и занимайтесь своим прямым делом.

— Маленькая неувязочка, — сказал Рюон. — С одной стороны, вы претендуете на равноправное членство в Содружестве, а стать доступными для желающих погостить у вас не хотите. Несправедливо как-то.

— Мы нарушаем этим какие-нибудь правила?

— Да нет, все в порядке. Мне только интересно, почему вас не устраивает, например, статус ассоциированного члена Содружества.

— Все просто. Отношения между рядовыми членами Содружества устанавливают они сами, и никто им не указ. Другие цивилизационные образования могут контактировать только с центральными органами Содружества. Нам бы не хотелось в будущем получать санкцию Галактического Совета по всякому пустяку.

— Стало быть, никакой контроль вам не нужен?

— Абсолютно правильно.

— Второй раз пользоваться вашей программой перелета я бы не стал, тем более если на то не будет вашей санкции, — проговорил Илвин, не обращая внимания на Рюоновские эскапады. — Однако по накопленной в звездолете информации, видимо, можно в свободном режиме найти ваши планеты. Вам не приходила в голову такая возможность?

— Сигма закрыта для чужих звездолетов, так что все выданные вам алгоритмы вы можете спокойно забыть по возвращении домой. Что же касается свободного поиска — пожалуйста, дерзайте. Однако должен предупредить, что вы даже приблизительно не знаете нашего местоположения. Если интересно, я при случае покажу, почему это именно так.

— Знаем — не знаем, но попытаться узнать не запретишь, — проворчал Илвин.

— Хорошо, коли наш разговор принял такой оборот, я сделаю официальное заявление, право довести которое до Галактического Содружества предоставлено мне властями моего народа. Прошу встать и приготовиться слушать, — Марк поднялся, отошел к стене, повернулся к инспекторам и, подняв руку, громко сказал:

— От лица гонимого народа Мериты говорю, слушайте все: каждое материальное тело искусственного происхождения, приблизившееся без разрешения к любой из наших планет на расстояние менее пяти световых лет, будет рассматриваться как носитель смертельной опасности, уничтожить который — гражданский долг каждого меритца. Все.

Рюон укоризненно покачал головой. Лонренок хотел что-то сказать, но, встретив сдерживающий взгляд Илвина, махнул рукой и отвернулся.

— Садитесь, — широко улыбнулся Марк. — Отвлечемся от официальных дел.

— Для вас, меритцев, существует только «да» или «нет», только белое или черное.

— Вы не правы, Рюон. Мы такие же люди, как и вы. Может, в нас только больше решительности. Есть вопросы, требующие бескомпромиссности. Только так, — Марк словно убеждал самого себя. — Да и вы тоже не всегда ищете третий путь и можете, если необходимо, настоять на своем. Правильно?

— Так-то так, — проворчал Рюон. — Ладно, оставим пока дела. Чем вы нас угостите?

Разносчик быстро расставил подносы.

— Прошу вас. Это первая ваша трапеза на Эле.

— Надеюсь, что не последняя, — вставил Илвин.

Вэр критически оглядел содержимое своего подноса. Нечто вроде супницы, накрытое крышкой, большой ярко желтый плод на специальной подставке, узкий длинный сосуд с серебристым напитком. Вэр поднял крышку и уловил родной, почти забытый аромат. Неужели настоящий хачар?

Это было самое популярное блюдо на его родной планете. Вэр вырос на нем, и сейчас хачар был для него олицетворением далекого детства, любое воспоминание юных лет было обильно сдобрено его ароматом. Вэр подковырнул вилкой длинный дымящийся кусок мяса, приподнял, надкусил, смакуя чуть кисловатый вкус.

Удивительны бывают судьбы. Первопроходец Хачар, чьим любимым и, быть может, настоящим призванием была кулинария, долгими зимними вечерами предавался своему всепоглощающему занятию. Это, возможно, помогло ему выжить, не сойти с ума в снежной пустыне. Он и изобрел это блюдо. Пришедшие за ним получили более благоустроенную планету и новое своеобразное кушанье. Со временем все забыли о роли Хачара-первопроходца, его жизнеописание можно с трудом отыскать в специальной литературе, но детище его, хачар, много веков является украшением любого стола. Его едят дети, едва достигшие возраста, когда они в состоянии держать вилку, и старцы в институтах геронтологии, скрашивая свои последние дни.

Хачар был приготовлен по всем правилам. Вэр быстро опорожнил тарелку. Принимаясь за десерт, он оглядел товарищей. Все были заняты едой, которая доставляла им видимое удовольствие. Это было особенно удивительно применительно к Илвину, который совсем недавно, при посадке, предложил «на всякий случай» плотно закусить и подал яркий личный пример. То обилие пищи, что было потреблено им в течение последнего времени, явно вступало в противоречие с его габаритами. Сам Марк, отметил Вэр, проявляет сдержанность. Перед ним лишь высокая кружка с каким-то дымящимся напитком темного цвета, отливающего синевой, да горстка неведомых мелких плодов. Кажется, что магу глубоко безразличны и прибывшие, и все их проблемы и задачи. У него свои заботы, обдумыванию которых он всецело отдается. Лишь изредка, словно спохватываясь, возвращается он мыслями в гостиную, отпивает из своей кружки глоток, сосредоточенно выбирает плод, мнет его пальцами, отправляет в рот и долго жует.

— Скажите-ка, брат Марк, — как бы между прочим спросил Рюон, — у вас есть другая система входа в Информаторий?

— Нет. Система одна. Причем — вы, наверное, заметили — мы не пытались, как говорится, изобретать велосипед: зная, что разработаны хорошие методы работы с базами знаний, воспользовались существующим заделом, сэкономив тем самым собственные трудовые ресурсы и время. Это ведь и лежит в основе взаимовыгодного сотрудничества, не так ли?

— Ну, хорошо, ответьте на другой вопрос: как часто вы работаете с компьютером?

— Почти постоянно.

— Сомневаюсь.

— Почему?

— У вас нет выработанных навыков.

— Вы наблюдательны, брат Рюон. Действительно, в диалоговом режиме, используя компьютерную консоль, я обращался к Информаторию впервые при вас, несколько минут назад. И все же вы зря сомневаетесь в моих словах. Мое неумение объясняется просто: мне не нужны посредники, чтобы поддерживать контакт с объединенной компьютерной сетью.

— Разве это возможно?

— Как видите.

— Не мешайте пищеварению, — запротестовал Лонренок. — Брат Марк правильно угадал, что я вегетарианец, и предложил мне пищу по вкусу. В отличие от вашей, она более объемна, и я вынужден тратить больше времени на ее пережевывание.

Вот это да! Вэр уважительно посмотрел на Рюона. Ему самому бросилась в глаза некоторая замедленность начальных манипуляций Марка с пультом компьютера. Странен и тот факт, что начал Марк свои объяснения не с речевых команд. Про энцелоприставку он вообще забыл, а это самый мощный канал связи с компьютером. Тогда, правда, Вэр отнес эти обстоятельства к желанию мага дать им время свыкнуться с пультом управления. Рюон стоял рядом, он не мог видеть что-либо большее, однако не стал искать правдоподобных объяснений, а довольно смело, несмотря на очевидную возможность вторично за сегодняшний день сесть в лужу, прямо спросил Марка. Вэр вдруг подумал, что для того, чтобы стать настоящим классным инспектором, ему придется еще долго и много учиться, и сейчас далеко не ясно, добьется ли он успеха.

Пытаясь отвлечься от грустных мыслей, он сосредоточился на десерте. Мякоть плода была такого же яркого желтого цвета, очень вкусная, с чуть заметной колющей кислинкой и сложным цветочным запахом. Такая сочная, что в углублении, оставляемой ложечкой, успевал скапливаться сок, пока Вэр подносил очередную порцию ко рту.

— Так, коллеге Лонренку осталось доглодать одну веточку, и я…

— Нехорошо подглядывать к соседу в тарелку, — с хозяйским добродушием заметил Марк.

— Вы неисчерпаемый кладезь вопросов, Рюон. Спрашивайте, мне интересно узнать, какую еще тему вы затронете, — Илвин поудобнее откинулся в кресле. Вся его фигурка источала благодушие.

— Я решил задать свой следующий вопрос. Марк, вы освоили индивидуальную нуль-транспортировку?

— Нуль-т? Что значит «освоили»?

— Освоили — это значит, что среди вас есть люди, которые могут по собственному желанию, без помощи специальных т-станций, свободно перемещаться по нуль-туннелям.

— Что значит «свободно»?

Марк тянет время, сообразил Вэр. Он пока не решил, что отвечать, и, вырабатывая стратегию, занимается казуистикой.

После небольшой паузы Рюон очень мягко сказал:

— Брат Марк, вы поняли мой вопрос. Возможно, я не точен в формулировке. Скажите заодно, как я должен был спросить.

Вэр смотрел на Рюона, Марк находился на границе поля зрения. И то ли Вэр мигнул, то ли резко дернулся, схватывая на лету каплю фруктового сока, но ему показалось, будто какая-то серебряная волна пробежала по телу мага, миг — и опять все стало так, как и должно было быть. Рюон, склонившийся над своим бокалом, вряд ли мог что-то заметить.

Марк сделал большой глоток из своей кружки. Выбрал плод. Осмотрел его со всех сторон. Кинул в рот. Тщательно прожевал и улыбнулся.

— Брат Рюон, ваши вопросы делают вам честь.

— Это лесть?

— Я говорю искренне. Так вот, каждый меритец при желании может научиться искусству самостоятельной нуль-транспортировки в пределах поверхности той планеты, на которой в данный момент обитает. Нуль-т на космические расстояния обыкновенному человеку не под силу. Но поскольку все наши обитаемые миры и крупные искусственные космические объекты соединены стационарными нуль-туннелями, указанное ограничение несущественно.

— Стало быть, освоили?

— Да. У нас обучение искусству нуль-т включено в обычную школьную программу, и каждый может развить этот навык. У молодежи даже появилось особое развлечение: создают осциллирующий нуль-туннель и перемещаются между двумя выбранными точками. Особенно интересно, когда между входом и выходом какая-нибудь материальная преграда. Стена, например. Со стороны смотрится впечатляюще: голова, скажем, на столе, а ноги бегают по дорожке вокруг дома. Это называется «почесаться», так как при таких пространственных колебаниях интенсивно встряхиваются все внутренние органы. Есть и групповая игра «ералаш». В нее играют большой группой, участники выбирают точки выхода случайно и забавляются возникающими неожиданностями.

— А немеритец, другой человек, я, например, может научиться индивидуальной нуль-транспортировке? — оживился Илвин.

— Принципиально — да.

— А практически?

— Может, может… Как бы яснее сказать? Нуль-т предполагает не только определенное умение, это еще и образ жизни. Надо постоянно поддерживать себя в соответствующей форме. Здесь нами создана необходимая социальная обстановка. В иных условиях это умение быстро пропадает.

— Только ли в умении дело? Да миллиарды людей давно приобрели бы все возможные и невозможные навыки, лишь бы уметь мгновенно перемещаться в пространстве.

— Вы правы, брат Илвин. При обучении нуль-т опираются на ряд нетривиальных физических закономерностей, открытых нами.

— Они, конечно, не известны в Содружестве?

— Видимо, да. Со временем мы внесем их в обменный фонд. До сих пор мы предлагали другую, более нужную вам информацию.

— Можно ли ознакомиться с технологией нуль-т здесь, по вашему Информаторию?

— Боюсь огорчить вас, брат Илвин, — Марк был сама любезность, — но все научно-технические и авторские достижения, не вошедшие до настоящего времени в обменный фонд, вам не доступны. Об этом я ранее не говорил в силу очевидности. Вы, конечно, понимаете нас и считаете наши действия правильными и обоснованными, не так ли?

— Нет! Это открытие чрезвычайно высокой практической ценности. Вам просто необходимо проявить добрую волю и сделать его достоянием всего человечества!

— Вы, я надеюсь, знакомы с содержанием нашей последней кодограммы? Константы Илина — сколько времени вы их определяли, сколько усилий потратили? А закон свертки четных координат прямого н-поля Кротова — разве это менее важное знание?

— Все переданное вами, безусловно, важно для нас, — вмешался Лонренок. — Коллега Илвин никак не может смириться с тем, что вы пренебрежительно относитесь к индивидуальной нуль-т. Это очень острая проблема для звездолетчиков.

— Согласен. Повысьте ей категорию важности. Мы, может быть, ускорим передачу соответствующей информации.

— Неужели вы, меритцы, сводите сотрудничество наций только к купле-продаже?

— Нет, брат Илвин. В необходимой мере мы оказываем и безвозмездную помощь. Согласитесь, однако, что у нас нет резона ориентировать свои научные и конструкторские разработки в интересах иных общин, в ущерб собственной. У меня, например, лично нет никакого желания в чем-либо помогать каперадам.

— И для многих еще достижений у вас не дошла очередь включения в обменный фонд?

Марк широко улыбнулся.

— Все относительно. Истинное значение каждого шага познается только после его свершения… Да, вот еще. А вдруг индивидуальная нуль-т несет в себе какую-то угрозу Галактическому Содружеству, представляя собой нечто вроде Троянского коня? Вы ведь сомневаетесь в нашей лояльности — может, правильно делаете, а?

Наступило неловкое молчание.

Рюон, начавший этот разговор, а потом с интересом следивший за перипетиями, вновь вкрадчиво спросил:

— А для магов такие же ограничения в нуль-т? Только ли в пределах планеты?

— Нет, брат Рюон, наши возможности шире.

— Насколько?

— Намного.

— Это, как я понимаю, тоже одна из ваших тайн?

— Собственно говоря, все тайны относительны. Часть информации мы скрываем из интересов безопасности, часть — из меркантильных соображений, часть — из опасения, что нас неправильно поймут. Кроме того, чрезмерная реклама наших достижений может показаться попыткой давления на вас с целью помешать выработать объективное заключение.

— Ваша позиция ясна. Позвольте, я перейду к следующему вопросу, — Рюон сделал паузу, привлекая внимание, потом выпалил: — Что вы можете сказать о нашем здоровье?

— О здоровье? — Марк, казалось, ожидал именно этого вопроса. — В пределах нормы, для тревог нет причин. Разве что у брата Илвина чуть нарушена функция печени. Ему я порекомендовал бы в течение недели пить таблетки. По одной в день из той коробочки, которую он уже давно крутит в руках, разгадывая причину ее появления возле его прибора.

Илвин, до этого утонувший в кресле, выпрямился и переместился к краю. По лицу его побежали красные пятна, и Вэр понял: что-то будет.

— Вы предлагаете мне лекарство?

— Да.

— Считаете, что я болен. Откуда вам это известно? Вы проводили обследование?

— Никакого обследования в вашем понимании не было.

— Как так, не было? Когда вы произвели медицинский осмотр? Почему я ничего не заметил?

— Успокойтесь. Не заметили — значит, ничего и не было.

— Ну как же не было? — почти крик. — Вы разве не знаете, что по элементарным законам, принятым всеми цивилизованными людьми, проводить любые — я повторяю: любые — обследования людей, тем более представителей других общин, допускается только с их добровольного согласия, при обязательном предварительном предупреждении о начале осмотра. Вы осведомлены об этом?

— Мне всегда казалось, что подобное уложение касается таких исследований человеческого тела и психики, которые сопровождаются… э… определенным активным воздействием на организм обследуемого, например, путем использования какого-либо излучения.

— А вы утверждаете, что ничего подобного не было? Что вы не использовали технических средств?

— Не было. Ничего не использовали, — Марк был подчеркнуто спокоен.

— Неужели? Просто посмотрели, увидели отклонения, и все?

— Точно так, — Марк, казалось, опять потерял интерес к разговору. Он словно прислушивался к чему-то внутреннему и поддерживал разговор, лишь сделав над собой усилие.

— Ха! — Илвин, поняв безуспешность противодействия уже свершенному, в сердцах отшвырнул коробочку, которую до этого держал как снаряженную бомбу. Кибер-уборщик юркнул и схватил ее. Илвин, подумав, бросился отнимать. Отняв, победно вернулся на место, проворчав:

— Дома посмотрю, что вы мне тут подсовывали, — потом, глубже запрятав обиду, более спокойно спросил: — Так когда же вы осмотрели нас?

Вопрос остался без ответа. Распахнулась дверь и вошла женщина.

Она легко впорхнула, светящаяся радостью встречи. Лишь сделав несколько шагов почувствовала, что в гостиной посторонние. Замедлилась в нерешительности, в смущении — кто такие, что им здесь надо? — подошла к Марку, улыбаясь только ему. Ее рука, скользнув по его волосам, легла на плечо мага.

— Здравствуй, — потом с некоторой укоризной что ли, с заботой ли, — ты что, опять?

Так обращаются, боясь обидеть, к непослушному ребенку, отказывающемуся от молока и тянущемуся к соленому огурцу. Тень несмелого недовольства, видимо, была вызвана содержимым чаши, стоящей перед магом.

Марк накрыл ее ладошку своей, поднялся, пробормотал как бы извиняясь:

— Позже я буду еще работать, — затем, обняв ее за плечи, обратился ко всем: — Познакомьтесь, пожалуйста. Это Лара, хозяйка всего здесь существующего. Мы — одни из ее многочисленных непрошеных гостей.

— Ну что ты, Марк, какие непрошеные гости? Я вам так рада! Будьте как дома. Да и с чего ты взял, что у меня сейчас много посетителей? Все словно забыли про меня, я здесь совсем одна целыми неделями.

— Это представители Галактического Содружества. Помнишь, я как-то говорил об их прилете к нам для знакомства с нашими порядками? Они будут жить здесь — так распорядился Марий. Это — Лонренок.

— Я счастлив находиться под одной крышей с вами. И вижу сейчас, до чего прекрасен ваш народ, а вы — особенно, — Лонренок словно заранее отрепетировал свое приветствие.

Илвин, не сумев остыть от неприятных эмоций, пробормотал что-то невразумительное и со страдальческим видом затерялся в кресле. Зато Рюон стоил десятерых. Целуя ей руку при представлении, цветасто и многословно стал уверять, что нигде и никогда не видел более прекрасного создания. Подробно осветил свое восхищение, причислив момент знакомства к кульминационному моменту всей своей жизни. О, если бы он, Рюон, знал, что есть на белом свете такая женщина, он давно бы примчался сюда, но не как инспектор, вынужденный заниматься довольно скучными вещами, а как ее безропотный воздыхатель.

Вэр готов был подтвердить его слова хоть на смертном одре. Он верил, что чрезвычайно редко встречаются люди, наделенные удивительной способностью создавать вокруг себя особую атмосферу праздничной приподнятости и безграничной доброты. В чем загадка неизвестно, но именно их красота освещает мир. К таким людям Вэр с первого взгляда отнес Лару и утвердился в своей мысли, исподволь наблюдая, как отражает ее лицо малейшие нюансы эмоций.

Одета она была так же просто, как и Марк. Блузка и короткие брюки, одновременно почему-то и облегающие, и свободные, из тонкого, почти полупрозрачного материала. Широкий пояс, браслет на левой руке, длинные волосы подхвачены на лбу обручем, на шее — тонкая цепочка с большим переливающимся камнем, словно исполняющим сложную мелодию.

Здороваясь, Вэр ощутил прохладную нежность ее руки, открытость и доброжелательный интерес к себе. Давно, очень и очень давно ждал он подобной встречи.

С раннего детства воспринявший представление, что самое важное для человека — работа, Вэр всеми помыслами своими был захвачен любимым делом. Выбранная профессия требовала частых поездок, перемен места жительства. Общение со школьными друзьями с каждым годом все более и более сужалось, и постепенно, год за годом он шел к одиночеству. Он понимал, что важная сторона жизни скрыта от него. Иногда ему представлялось, что все окружающее воспринимается им только в черно-белых тонах, а цветовое богатство мира, которым наслаждаются другие, он не видит. Тогда он давал себе зарок переменить образ жизни. Но возникала новая неотложная проблема, мельтешение забот заполняло целиком его время, и все оставалось по-старому.

Да и полученное воспитание не позволяло с легкостью изменить свою жизнь. Родная его планета никогда не числилась в колонизируемых. Ученые, появляющиеся на ней, были гражданами метрополии и считали себя командированными. Осуществляемые ими биологические опыты требовали огромных пространств, и всю планету они называли лабораторией, местом работы — не Домом. Она оставалась чужой для них, они не любили ее, старались как можно быстрее закончить очередной цикл исследований и вернуться в метрополию, в привычную обстановку. Со временем, по мере усложнения работ, продолжительность их командировок увеличивалась. Появились дети, для которых открыли школу. Выросшие в совершенно иной обстановке, они не смогли ужиться на родине родителей. Постепенно создавалась новая община. Это был естественный, никем вначале не замеченный процесс, и юридическое закрепление самостоятельности нового общества было осуществлено де-факто, уже для нескольких поколений местных жителей.

Осознание своей обособленности и малости породило причудливые традиции и обычаи. Чуть ли не обязательным пунктом школьной программы стало, например, правило, согласно которому до выпускного бала каждый должен был выбрать себе супруга. К соседу, к коллеге по работе обращались, как к ближайшему родственнику, случайный попутчик мгновенно становился другом, на которого можно было положиться во всем, но признаком дурного тона считался даже вызов по видеосвязи без особой, чрезвычайно важной причины незнакомца. Человек, не нашедший своего места в кругу сверстников, школьных товарищей, становился изгоем всего общества.

Это и произошло с Вэром, когда ему, еще старшекласснику, выпал жребий практиковаться в Высшей школе экономики на Ценодва. Практика затянулась на многие годы, и в результате молодому, оригинально мыслящему экономисту предложили ответственный пост в Бюро статистики. Так Вэр стал сотрудником центральных органов Содружества. Вскоре поступило новое предложение — совмещать основные обязанности с преподавательской деятельностью. Возглавив кафедру валют в университете, он в качестве дополнительной нагрузки приобрел обязанность оказывать консультации Инспекторской службе Содружества. Приглашение лично участвовать в работе инспекторской группы сопровождалось пояснением, что проводится набор особо квалифицированных специалистов для изучения новой общины меритцев. Он не мог не ответить согласием. Так Вэр и очутился на Элефантиде.

Появление Лары отодвинуло все те маленькие и теперь ненужные мысли, что мешали ему и от которых Вэр никак не мог отвлечься. Он понял, что не давало ему покоя: проводя церемонию встречи, меритцы потребовали безоговорочного согласия на равноправное членство их общины в Содружестве и, одновременно, воспользовавшись нарушением Рюоном дипломатического этикета, не дали должного определения статусу их группы. Открытым, в частности, остался вопрос о сроке их пребывания на Элефантиде. Поэтому меритцы в любой момент могли выдворить их и потребовать от Высшей юридической комиссии утверждения любого выгодного им документа, определяющего права их общины в Содружестве.

Может быть, вследствие своей безысходности мысль о такой мрачной перспективе ранее тревожила, но подсознательно отбрасывалась. Сейчас, после встречи с Ларой, Вэр принял как само собой разумеющееся, что ее народ никогда не совершит неблаговидный поступок.

В присутствии Лары у Рюона пропали вопросы к Марку. Весь предыдущий разговор перестал казаться исключительно важным. И даже тот факт, что меритцы каким-то образом скрытно провели их доскональное медицинское обследование, не воспринимался как из ряда вон выходящий.

Илвин, впрочем, остался при особом мнении и, сославшись на плохое самочувствие, тихо исчез.

Лара, почувствовав неловкость, тоже куда-то заторопилась. В результате было решено, учитывая приближающиеся сумерки, разойтись на отдых.

Вэр ушел к себе, унося в душе тепло улыбки женщины Мериты.

Обустройство на новом месте не заняло много времени. Стереорепродукцию картины Диснева, свою вечную спутницу, Вэр приклеил над столом. Это был его рабочий фетиш — многолетние упражнения выработали привычку сосредотачиваться даже при мимолетном взгляде на нее. Спальню он украсил голографическим изображением заброшенного парка — такой вид открывался ему из окна школьного интерната, а на фоноре у изголовья кровати набрал шифры запаха мокрой хвои и звучания леса после недавнего дождя. Вот и все.

Несмотря на трудный день, Вэр не чувствовал усталости. Захватив пижаму, он прошел в душевую.

Лара. Ее образ постоянно перед внутренним взором. Вот она улыбается чему-то, с интересом, чуть прищурив глаза слушает… Он увидит ее только завтра вечером. А до этого предстоит заняться составлением рабочих каталогов здешнего Информатория. Черновая и малоинтересная работа, для которой его квалификация координатора высшего класса не понадобится. Настоящие проблемы, такие, которые он может решать так, как очень немного других людей в Содружестве, возникнут, вероятно, позже. Вечер в обществе Лары представляется как награда за томительный труд, не приносящий настоящего удовлетворения. Итак, до завтрашнего вечера.

Еще раз вспомнив тонкие пальцы Лары, скользнувшие по волосам Марка, Вэр не ощутил неловкости. Ее поступки и чувства, вне зависимости от конкретной формы их проявления, должны вызывать только восторг и восхищение у окружающих, как совершенное произведение искусства.

Завтра, кстати, его первый настоящий рабочий день как инспектора. Прав Рюон, утверждая, что их Служба — совершенно особый род деятельности.

Человечество расплескалось в безграничном космосе, выискивая пригодные для освоения миры, как жемчужины в океане. Слабость коммуникаций при огромных расстояниях, не подвластных никакому, даже самому изощренному воображению, различие условий существования на колонизируемых планетах способствовали дроблению когда-то единой цивилизации. Оторвавшись от своей колыбели — Земли — человечество разбилось на великое множество общин. Каждая из них пользовалась почти неограниченной самостоятельностью во внутренней жизни и обычно прилагала массу усилий по отстаиванию своей внешнеполитической независимости.

Однако наряду с центробежными тенденциями существовали и силы консолидации. Они не поддерживались, как ранее, общностью территории, хозяйственной деятельности или наличием какой-либо внешней опасности. По официальной версии, основу взаимосвязей между ячейками человечества составляли необходимость координации научной и технической деятельности, обмен достижениями культуры и оказание взаимопомощи. Центральные органы Галактического Содружества представляли собой пестрый конгломерат постоянных и временных институтов от Бюро футурологии, призванного предсказывать будущие тенденции развития человечества, до вооруженных формирований, опираясь на которые Галактический Совет проводил в жизнь свои постановления.

Несколько особняком стояли две службы: Комитет Защиты Человечества, сокращенно КЗЧ, и Инспекция. Предназначение КЗЧ — выявить и по возможности своими силами пресечь любые попытки враждебной в целом Содружеству и отдельным общинам в частности деятельности. Методы работы сугубо тайные, основная масса сотрудников глубоко законспирирована. Ранее подобные службы назывались контрразведкой. За агентами КЗЧ закрепилось прозвище «козач», и довольно часто это слово использовалось как ругательство. Тень секретности всегда порождает недоверие.

Да, козач. По строго соблюдаемому правилу в их инспекторской группе должен быть один козач. Кто? Если б Вэра заставили отвечать, он сказал бы: Рюон. С другой стороны, до него доходило столько слухов об исключительной конспирации агентов КЗЧ, что иногда ему казалось, что из Комитета может быть любой другой, кроме Рюона. Одно он знал точно: сам он никогда козачем не был и не будет. Медицинская комиссия, которую он в свое время проходил при поступлении на службу в центральные органы Содружества, вынесла вердикт: к конспиративной работе не годен.

В отличие от КЗЧ, Инспекция действует совершенно открыто. Ее служащие имеют дипломатическое положение. Основная задача — вырабатывать для Совета проекты постановлений по определению статуса отдельных общин. Для этого недостаточно рассчитать количественные коэффициенты, которые следует приписать мнению данной общины при принятии решений, касающихся всего человечества, но и найти индексы хозяйственной и культурной жизни, задать параметры информационного и торгового режимов, и прочее и прочее. Словом, определить огромную гамму показателей, необходимую для представления общины как ячейки Галактического Содружества. Именно эту работу призвана выполнить здесь их группа.

Действуют они абсолютно открыто, это так. Но применяемые ими методы анализа настолько сложны и специфичны, что для подавляющего большинства остаются тайной за семью печатями. Вэр давно понял, что Комитет и Инспекция — две крайности, сливающиеся друг с другом в порыве обладания особой властью. Чего стоит, например, неукоснительно выполняемое правило после согласия на включение в инспекторскую группу не вступать в контакт ни с одним посторонним человеком до прилета на точку.

Если не побояться и посмотреть правде в глаза, добраться до корня, можно убедиться, что настоящий фундамент Галактического Содружества — обмен, торговля, и лишь в очень малой степени объединение ценностей. Основа основ галактической торговли — обмен информацией.

Созданный под эгидой Содружества Всемирный Информаторий, сокращенно ВИ, хранит, обновляет и постоянно наращивает информационный фонд человечества. ВИ построен по иерархическому принципу. Самый нижний его слой, содержащий общеизвестные факты и пояснения фундаментальных законов природы, базовых алгоритмов и технологий, а также просто технических хитростей, доступен всем. Это как бы то общее, чем должен и обязан располагать каждый человек.

Доступ в верхние слои ВИ ограничен. Хочешь получить какие-нибудь данные — сообщи информацию такой же ценности или имей научно-технический потенциал, достаточный для использования полученной информации, дабы воздать потом за полученное сторицей. Некоторые общины, занимающие ведущую роль в той или иной области знаний, получали систему кодов, обладание которыми обеспечивало полный доступ к исключительно важным разделам ВИ. Но в целом Информаторий считался собственностью всего человечества и невольно являл собой главную опору Галактического Содружества. Рычаг, который принуждал разобщенные миры к единению.

Около двадцати лет назад транспортный бот меритцев «Колар-1» неожиданно появился у Находки, крупнейшей фактории Третьего Сектора. До той поры беглецы с Мериты считались погибшими, сгинувшими в пространстве. Прибывшие по всей форме внесли официальное заявление на включение их общины в Галактическое Содружество, которое было автоматически принято, ибо единственное необходимое для этого условие — быть людьми, потомками землян — не требовало доказательств.

С учетом располагаемых данных и показаний персонала Находки, община меритцев вначале была отнесена к классу «1А», что означало «молодое самостоятельное политическое объединение людей с минимальными трудовыми и материальными ресурсами, бедствие не терпящее». От любого вида помощи меритцы категорически отказались. Местоположение своих планет не сообщили, раскрыв лишь галактические координаты своей полностью автоматизированной перевалочной базы Сигма. Предложили партию экзотических плодов, взяв взамен лишь свод правил связи с ВИ, и исчезли в надпространстве.

Насколько широко меритцы пользовались информацией базового уровня ВИ, установить не удалось в силу простоты доступа к нему, но вскоре после первого контакта они обжили почти все верхние разделы Информатория. Выдаваемая ими в ответ информация была первоклассной. Попечителей ВИ поражала та легкость, с которой недавние «погибшие» сообщали решения задач, долгое время не поддававшихся объединенным усилиям членов Содружества. Со временем община меритцев была отнесена к пятому классу, что означало признание ее одной из наиболее развитых в научно-техническом отношении. А вскоре их сообщения стали поистине уникальными, они изменяли жизнь миллиардов людей и каждый раз вызывали искреннее восхищение. Торговые послания Мериты ждали, как самые интересные новости. Заключали пари, какой сфере деятельности будет посвящена очередная информкассета. А потом разразилась буря.

Невероятно, утверждали одни, чтобы ничтожная горстка людей, основное время которых непременно должно уходить на поддержание своего физического существования и благоустройство жизни, смогла добиться таких огромных научных достижений. Пусть среди них оказались гении, но гениальность не инфекционная болезнь, ею нельзя заразить всех поголовно. Гениальность воспитывают. Для этого нужна соответствующая обстановка, богатый круг общения, свобода от рутинных забот, необходимый социальный настрой. Маленькая община просто не в состоянии создать такие условия.

Но это еще не все. Сообщения меритцев помимо неожиданных обобщений, что можно было как-то объяснить чьей-то сверхъестественной прозорливостью, содержали численные значения физических величин, определить которые можно было только эмпирическим путем. Меритские источники подобной информации не могли быть разумно объяснены.

Приводили такой пример. Более сотни лет объединенными усилиями нескольких планет создавалась уникальная установка «Хронос-100». В нее был вложен труд сотен тысяч людей, огромные материальные ресурсы. Создание такой конструкции потребовало проведения целенаправленных фундаментальных исследований и послужило катализатором нескольких крупных открытий. Одно короткое сообщение меритцев — и дальнейшее строительство этого уникального объекта оказалось бессмысленным. Все, что теоретически «Хронос-100» мог бы дать, стало известно, поднесено и разжевано. Могли ли меритцы построить нечто подобное? Могли ли они пойти иным путем и с меньшими затратами получить искомый результат? Ответ специальной экспертной комиссии: нет.

Взамен меритцы требовали также важную информацию, не за просто так сообщали они новые знания. Вначале, несмотря на растущее недоумение, им не препятствовали. Фактически все недра ВИ были перетряхнуты. Для выполнения заданий меритцев — и такая форма оплаты предусматривалась торговыми правилами — работало несколько десятков крупных НИИ и конструкторских бюро. Наконец вмешался КЗЧ и породил нашумевший циркуляр, запрещающий передачу выходцам с Мериты ответа на их очередной запрос. Основание: одна община сосредотачивает информацию, которая до сих пор была в распоряжении только всего Галактического Содружества.

К слову сказать, последний запрос меритцев касался довольно щекотливого вопроса: предлагалось свести статистику всех удачных и неудачных межзвездных перелетов. Когда, куда, с какой целью совершались полеты, в которых пилоты не смогли проложить трассу в надпространстве и были вынуждены возвратиться в точку старта. Какие наборы параметров Переходной зоны ими были тогда замерены. Особых проблем собрать эти данные в единый пакет не предвиделось. Не ясной была их общая важность. Попутно, например, раскрывались все звездные лоции человечества. Эта информация по праву принадлежала всем, но до сих пор не было ни одного конкретного держателя таких данных.

Изучили предыдущие запросы меритцев. Большинство их последних, частично удовлетворенных требований сводилось к выдаче разнообразной статистической информации. Они поглощают практический опыт всего человечества, пестрели заголовки периодических изданий. Разве можно отдавать этот золотой фонд в неизвестные руки? Кто знает, что можно извлечь из всего этого?

Какие же это неизвестные? — отвечали оппоненты. Меритцы милые, славные и не агрессивные люди с нормальной, чисто человеческой психикой. Лучшее тому подтверждение — они одними из первых оказали помощь колонистам Ривереды, когда решалась судьба их общины. Галактическое Содружество в неоплатном долгу перед Меритой. Оно явилось виновником войны, которая стала причиной гибели почти всего их народа и изгнания горстки случайно оставшихся в живых. Мерита простила нас, протянула руку дружбы — кто осмелится ударить по этой руке?

Умудренные опытом прозрачно намекали, что единичные непосредственные контакты с меритцами недостаточны для понимания сущности их цивилизации, того, каков этот народ сейчас. Для нас это черный ящик, в котором безвозвратно исчезает стратегически важная информация. Кто может доказать, что меритцы не одержимы манией реванша? Что они не набирают мощь с единственной целью — отомстить Содружеству за понесенные ими в прошлом жертвы?

Злословцы подбросили версию: меритцы на самом деле марионетки враждебной высокоразвитой цивилизации, возможно, легендарных Собирателей, которые подчинили их своей воле и используют как орудие выкачивания необходимых для уничтожения всего человечества сведений. Эту гипотезу, однако, широко не обсуждали, поскольку она несла в себе элемент скрытого издевательства над собой: ранее мифическим Собирателям приписывали создание тех космических образований, появление которых можно было просто объяснить только их искусственным происхождением. К таким объектам, в частности, относились ядра некоторых галактик, гамма-пульсары и черные дыры с параметрами, резко отклоняющимися от средних. Аналогия между конструированием таких объектов и подчинением себе живых людей не укладывалась в сознании.

Верх взяли сторонники ограничения контактов, и Торговая Палата возвестила о перекрытии каналов информации. В прошедшие времена сказали бы: Галактическое Содружество объявило себя банкротом. Ему нечем было платить по счету. Меритцы вежливо поинтересовались, почему. Получили ответ: объединенные миры обеспокоены возможностью использования выдаваемых сведений во вред человечеству. Разум — понятие абсолютное, он безлик. Это орудие труда, инструмент. Его достижения могут быть успешно использованы как на пользу, так и во вред. Нельзя быть братьями по разуму, но лишь по морали, по единому пониманию смысла существования, по возможности любить, обладать одинаковыми душевными переживаниями, сострадать и чувствовать боль других. А именно эти аспекты вызывают сомнения в отношении потомков народа Мериты. Сообщение, содержащее это разъяснение, стало вершиной дипломатической и филологической деятельности. Для составления его были привлечены лучшие специалисты. Окончательное редактирование было осуществлено на специальном Всемирном конгрессе. Всегда много шума у искусственно воздвигнутого тупика.

Меритцы предложили провести инспекцию их общины. Это предложение после новых долгих споров было принято.

Уже при отлете инспекторской группы победила точка зрения партии разумных оптимистов, возглавляемая известным Радованом. В основе их рассуждений лежало утверждение, что близость этических норм — чрезмерное требование. Обоюдовыгодное дружеское сотрудничество различных цивилизаций образуется и без этого. Не наносим же мы специально вреда далеким от нас созданиям — насекомым, рыбам, деревьям. Все цивилизации, занимающие ту же Нишу познания, что и человечество, в своей основе не могут быть антагонистическими. Возможность установления соответствия между их коллективными разумами есть предпосылка для выработки общих целей, дающих основу сотрудничества и взаимопонимания. Что такое Ниша познания, определено было весьма смутно. Утверждалось, однако, что дальнейшая разработка этого понятия весьма многообещающа, ибо даже первоначальное осмысление его доставляет глубокое эстетическое удовлетворение исследователям.

Все же ранее принятое решение предложили не отменять: пусть поработает инспекторская группа, коли создана.

Это предыстория их появления здесь. И с первых же минут инспекция попала в неприятное положение. Ее права четко не оговорены. Аборигены прямо заявили, что часть информации они намерены скрыть. Не предупреждая и даже не спрашивая согласия, осуществляют какие-то медицинские обследования, тем самым оказывая психологическое воздействие на членов группы.

Есть золотое правило: будучи стеснен официальными рамками, не задавай вопросов, ответы на которые не можешь предсказать. Сразу после щелчка при нарушении этикета встречи необходимо было прекратить все прямые контакты, забиться по кельям и набирать информацию, изучая жизнь меритцев. Они не сделали этого, что явилось грубой ошибкой. Разговор в гостиной лишь увеличил сумятицу. Правда, если бы они сразу прекратили непосредственное общение, они не познакомились бы с Ларой. Что же представляет собой Марк? Что кроется за его титулом — маг?

«Маг» истертое слово, оно может скрывать все, что угодно. Так в далекой древности называли жрецов неведомых ныне религий, а в сказках — могучих колдунов и волшебников, по силе приближающихся к богам. В Институте психодинамики, помнится, одно время так назывались штатные должности сотрудников-нуситов: младший маг, ведущий маг, главный маг и так далее. Сейчас вроде бы отказались от такой практики, признав ее нескромной.

Чувствуя, как нарастает в нем раздражение и даже теплые ароматные струи воды не возвращают душевного спокойствия, Вэр выключил душ и привел в действие полотенце-массажер.

Столько неясного. Чем можно объяснить такой прогресс этой ничтожно малой группки людей? Девять тысяч — они, видимо, знают в лицо каждого своего согражданина. И всего семнадцать магов, природа которых пока неведома. Может, достижения меритцев и объясняются их существованием?

Все ли на самом деле так, как говорил Марк? У Вэра не было причин не верить. Это недалекие или больные люди допускают явную ложь. Нормальный человек без явной причины никогда не пойдет на прямой обман. И не потому, что это аморально. Есть масса возможностей говорить, не поведав ничего нового, и отвечать, уходя от вопроса. Нет, Марк не употребил ни единого ложного слова. Все, что он сказал — истина. Но сказанное им совершенно запутало понимание действительного состояния дел.

Индивидуальная нуль-т. Овладение ею давно стало заветной целью человечества. Даже название ей придумано: интэ. Окружающий мир — это плод былых грез. Испокон веков дерзкие фантазеры придумывали изощренные способы, как сделать жизнь удобней и комфортней. Люди приземленные внедряли их выдумки в жизнь. Но до сих пор еще самая заветная мечта — безграничная власть над пространством — так и не стала явью. А у меритцев дети играют с интэ…

Хачар. Когда в последний раз он ел это блюдо? В кафе на Гранитном берегу? Вэр только что прилетел домой в свой первый отпуск и встретился с Юлией. Она увлеченно рассказывала новости, а он вдруг обнаружил, что они ему совершенно безразличны. Начал рассказывать о своей работе, но со стыдом почувствовал, что Юлия слушает его вполуха. Может, именно потому, что было тягостно поддерживать разговор, они много внимания уделили еде. У Вэра непроизвольно вырвалось, что он приехал всего на несколько дней. Вскоре он и в самом деле улетел. А ведь Юлия чем-то похожа на Лару.

Вэр облачился в пижаму и, шаркая ногами, чтобы снять раздражение, прошел в спальню.

Гудел зуммер вызова, и нажав кнопку обратной связи, Вэр увидел на экране лицо Илвина. Тот был всклокочен.

— Вы что, почиваете? Прошу ко мне. Мы ждем. Отоспаться можно будет потом.

Илвин — само воплощение тактичности, подумал Вэр. Сейчас наверняка все огрехи будет перекладывать на других. Но идти все же надо.

Первое, что увидел Вэр, войдя в кабинет Илвина, был огромный раскрытый саквояж. Все бытовые приборы оказались обесточенными и вывороченными из гнезд, мебель разобрана. Потолок, пол, стены пестрели блоками универсальной зашиты — комнату при желании можно было превратить в надежное бомбоубежище. Лонренок и Рюон растеряно стояли посреди беспорядка. Илвин, закинув ногу на ногу, сидел в единственном сохранившемся в живых кресле и что-то жевал.

— Чему вы удивляетесь? — спросил он, роняя крошки. — Да, я опять голоден. Я отказываюсь от их пищи, этого Данайского дара. Я как чувствовал, что будет необходимо полное самообеспечение, и захватил необходимые припасы. Но вам, видимо, очень нравится здешняя кухня.

— Мне кажется, вы ее тоже оценили, — вмешался Рюон. До прихода Вэра у них, вероятно, происходило бурное выяснение отношений.

— А, наш Дон Жуан опять поднял нос. Все никак не может поставить себя на то место, которое действительно занимает — кота, по глупости попавшего в крысоловку.

Илвин сделал паузу, запихнул в рот большой ломоть съестного из раскрытого пакета и, энергично жуя, продолжил:

— Попусту болтать с вами я не намерен, а потому начну с главного. Я считаю, что мы загнаны в угол. С нами играют, как кошка с мышкой. Играют совершенно открыто. И это следует расценить как откровенное издевательство над Инспекцией и, следовательно, над всем Галактическим Содружеством. Я аргументирую это следующим образом. Во-первых, нарочито поспешное завершение церемонии встречи. От нас потребовали сходу дать однозначное заключение, а многие важные вопросы оставили за кадром. В частности, не оговорен порядок связи с нашим звездолетом и, стало быть, нашей связи с Содружеством…

— А также о сроке пребывания инспекции…

— Не перебивайте. Вы пока еще не располагаете должным опытом и неправильно расставляете акценты. Но коли вас это волнует, я отвечу. Да, дорогой мой Вэр, продолжительность пребывания инспекторской группы на точке тоже не согласована. Однако это можно рассматривать скорее как положительный момент: силой нас выдворить не могут, а получить мое, например, добровольное согласие убраться отсюда до завершения работы будет не так-то просто. А, понимаю, вы боитесь, что они лишат вас комфорта. Так сказать, выбросят на улицу. И это будет, конечно, для вас большим ударом. Однако полностью блокировать доступ к своему Информаторию они не имеют права. На худой конец, все необходимые данные я добуду с помощью своего электронного секретаря — вы, поди, и не подумали прихватить его с собой? Никаких дворцов, чтобы переждать непогоду, мне не требуется, всем необходимым я обеспечен надолго. Могу поделиться с вами. Но вы, конечно, не привыкли жить в таких условиях, и вас беспокоит…

— Не надо о привычках.

— Хорошо, не буду, хотя приближение вашего образа жизни к спартанскому, несомненно, имело бы большое положительное значение.

— Прошу вас, говорите только суть того, что желаете поведать. Меньше лирических отступлений.

Вэра доводил до бешенства скрипучий голос Илвина. Он отошел подальше и полуотвернулся, чтобы не видеть судорожное глотание пищи.

— Хорошо, продолжу свою аргументацию, изложение которой прервано, я позволю себе заметить, именно вами. Итак, второе: с самого начала мы узнаем, что часть их Информатория для нас будет недоступна. Тем самым меритцы взяли на себя решение некоторых вопросов, входящих в компетенцию Инспекции. В том числе они незаконно присвоили себе право решать, какая информация нам нужна для выполнения поставленной задачи, а какая нет. Хорошо еще, если на все введенные ими ограничения они поставили маркеры. Если это не так, результаты анализа любых затребованных нами материалов могут быть подвергнуты сомнению, поскольку будут базироваться на данных неопределенного объема. И даже если ограничения меритцев в каждом конкретном случае четко определены, одно только их наличие усложняет нашу деятельность: придется каждый раз определять, существенно ли влияют на выводы образовавшиеся лакуны. И, наконец, третье. Инспекция сразу стала объектом грубого произвола, имеющего явно провокационный характер. Я имею в виду тайное медицинское обследование членов инспекторской группы. По законам, обязательным для всего цивилизованного человечества, любые воздействия на человека должны быть по крайней мере предварены получением добровольного согласия. Поскольку ни о каком целенаправленном вторжении в наши сущности мы не были заранее предупреждены, налицо вопиющее нарушение элементарных, неотъемлемых прав личности. Все это вместе взятое позволяет мне сделать вывод, что Инспекция поставлена в условия, практически невозможные для ее работы. Я жду изложения вашей точки зрения.

Илвин с победным видом затолкал в рот новый кусок и принялся сосредоточенно жевать.

Рюон медленно, осторожно и очень мягко заговорил:

— Насчет второго пункта. Я успел немного поработать с Информаторием. Все запреты, о которых говорил Марк и на которые я успел наткнуться, помечены. В каждом случае даны подробные объяснения, что закрыто и почему.

— Это те, на которые вышли вы, Рюон. Но все ли они промаркированы таким образом? Еще хуже, если часть из них помечена, а другая нет.

— Не думаю.

— Необходимо будет сразу четко обрисовать запрещенные для нас области, — вставил Вэр, — тогда и будет внесена ясность. Сейчас ваш второй аргумент носит лишь характер предположения.

— Хорошо, если бы мои опасения не сбылись, — величественно согласился Илвин.

Однако не так-то просто оказалось сдвинуть его с места:

— А остальные мои аргументы — первый и третий? Каждый из них в отдельности довольно весом. Тем более что у меня есть еще несколько. Например, меня не покидает ощущение, что все сегодняшнее общение членов инспекторской группы с аборигенами прошло по заранее составленному ими сценарию. Все наши вопросы, вздохи и ахи заранее срежиссированы. Короче, нам навязали свою волю, отобрали возможность самостоятельного планирования своих действий. Я не говорил этого раньше потому, что мне страшно даже подумать обо всех вытекающих из этого последствиях.

— Меня, если откровенно, также посещали подобные чувства, — отозвался Рюон.

— Ага, — восторжествовал Илвин. — А вы, Лонренок?

Лонренок проявил осторожность:

— Не знаю… не думаю… дикость какая-то…

— Стало быть, вы воздерживаетесь от ответа. А вы, Вэр? Вы опять молчите? Вы что, возомнили, будто молчание — ваша основная функция? Если мне не изменяет память, вы в течение дня не произнесли ни слова. Разве что буркнули что-то этой… Ларе. Вы инспектор или простой поглотитель информации? Ну, чего вы молчите? Видимо, некто так нажал на Инспекцию, что вместо нормального стажера послали вас как особу, облеченную высоким доверием, но способную только к глубокомысленному молчанию…

«Вместо нормального стажера», закипая, мысленно передразнил его Вэр. Это следует понимать, конечно же, как намек на то, что Илвин считает его агентом КЗЧ, эдаким судьей всех их, простых инспекторов. Запрещенный прием. По Уложению, инспектор не должен никаким действием, даже намеком выяснять, кто из группы козач, а также не должен ни при каких обстоятельствах доказывать, что сам не является функционером КЗЧ. Что ж, Илвин, ты считаешь, что я козач. Я, как и положено, не скажу ни «да», ни «нет», но упаси меня бог принять твои слова за чистую монету и предположить, что ты сам не можешь быть из КЗЧ.

— Я жду ответа. Или вас только и учили, что по страусиному вытягивать шею?

— Лучше молчать, чем служить посмешищем, — не выдержал Вэр. — Вы зато говорите за десятерых, и весьма преуспели — вот только в чем, не пойму. И не ясно мне, причем здесь Инспекция. Ваше истинное призвание, коллега Илвин, — торговля. Кто уполномочил вас вырывать у меритцев тайну интэ, при этом обвиняя их в сокрытии других жизненно важных достижений? По какому праву вы командуете нами? Вам было доверено ведение процедуры встречи — почему вы промолчали тогда, когда еще можно было что-то исправить? Что толку сейчас бурно махать кулаками? А ваше возмущение по поводу медицинского обследования граничит, на мой взгляд, с патологической стыдливостью. Не пора ли вам обратиться к психиатру?

Вэр остановился передохнуть. Илвин, не ожидая столь бурной реакции, сник и оттого казался еще более маленьким.

Воспитанный на постоянном соблюдении чувства собственного достоинства и потому исключении всякой попытки унизить любого другого, Вэр круто повернул разговор, стараясь отвлечь внимание от своей отповеди Илвину.

— Я считаю, что мы вообще не имеем права вступать в приватные разговоры до того, как разберемся в здешней жизни. Все наши сегодняшние действия — ошибка. Я впервые участвую в инспекции, поэтому считал, что не в праве вмешиваться. Полагался на ваш опыт, ваше дипломатическое чутье. Сейчас вижу, что был не прав. Предлагаю прекратить прения и приступить к работе. Впредь в любые контакты с аборигенами вступать только по крайней необходимости.

— Согласен. Это единственный по-настоящему правильный путь, — последовала примирительная фраза Рюона.

— Кстати, Рюон, вы случайно не состоите в обществе борцов за Простоту? — Илвин был неутомим. Отпор, полученный от Вэра, лишь немного притушил его яростный напор.

— Членство в организациях, подобных названной, не совместимо с работой в Инспекции. Это должно быть вам известно.

— Известно-то известно. Но вы явно разделяете их взгляды. Вот я и подумал, не перешли ли вы от мыслей к действиям.

Общество Простоты, вспомнил Вэр, объединяет людей, утверждающих, что все службы Галактического Содружества выродились в бюрократические конторы, тормозящие прогресс человечества, что необходима срочная перестройка всего и всех, а первое, с чего следует начать — расформировать центральные органы Содружества, сослав их руководителей на далекие необжитые планеты.

— Своим особым умением нарушать этикет и задавать каверзные вопросы вы умело воспользовались, чтобы…

— Прекратите, Илвин, — резко оборвал его Лонренок.

Лонренок был инспектором-ревизором первым. В Содружестве он считался одним из лучших ксенологов, и до прихода в Инспекцию добился на том поприще выдающихся результатов. История открытия им разумности Движущихся лесов Тары-2 вошла в школьные учебники, и каждый раз при виде своего коллеги Вэр испытывал почти благоговейный трепет. Даже Илвин считался с его авторитетом. Лонренок, однако, старался как можно реже пользоваться правами и обязанностями старшего и более опытного товарища. И сейчас, прервав Илвина, он сделал отсутствующее лицо и отвернулся. Продолжать пришлось Вэру:

— Илвин, мы зашли слишком далеко в обвинениях друг друга. Если кто-то из нас и совершил промах, то без умысла. Я повторяю свое предложение: давайте работать.

— Скажите, Илвин, ваш Институт психодинамики ранее имел дело с Меритой? — деловым тоном спросил Лонренок.

Институт психодинамики, огорченно подумал Вэр, это телекинез, телепатия, чтение мыслей, предвидение и прочее. Это самое большое научно-исследовательское учреждение Содружества. Это люди, называющие себя психодинамиками, нуситами и претендующие на звание ученых. Они проводят бессмысленные опыты, получают несуразные результаты, которые никто не может воспроизвести, и постоянно говорят о каком-то грядущем чуде. Вроде бы вот-вот, не сегодня, так завтра произойдет прорыв, революция, «смена парадигмы познания мира». Но ничего не происходит.

А Вэр координатор, производственник, приземленный специалист. Его задача — наладка сложнейшего экономического аппарата. Нуситам в его мире места не находилось. Однако при одном лишь их упоминании Вэра пробирал озноб: возвращались прежние опасения о пригодности к работе в Инспекции — сможет ли он в сжатые сроки разобраться, если потребуется, в совершенно чуждой и непонятной сфере?

В их группе Лонренок был довольно посредственным нуситом. Он мог угадывать сильные простые чувства живых созданий до высших обезьян включительно. Желания людей, сдобренные их интеллектуальными переживаниями, он не «брал». Илвин был внештатным сотрудником Института психодинамики, но его способности как нусита Вэру были неизвестны.

— Вы ознакомились с моим экстренным сообщением перед отлетом? — ехидно прореагировал Илвин.

Лонренок смутился:

— Столько всего надо было успеть…

Рюон молча кивнул: он был в курсе. Вэр со стыдом признал, что начал было читать илвиновское послание, но, поняв, о чем речь, отбросил как нечто неуместное и далекое от настоящих забот.

— Я так и думал. Что ж, вкратце изложу суть. Буквально за день до отлета, когда что-либо изменить в программе инспекции было уже поздно, я раскопал в архивах прелюбопытнейший документ. Оказывается, незадолго до Меритской войны было проведено одно интересное исследование по прогнозированию развития психодинамических способностей. В то время, спекулируя именем самого Меримера, были созданы сложные математические модели, якобы способные давать такие прогнозы. Лебединая песня генетиков старой школы. Для апробации их монстров была проделана огромная работа, в ходе которой были собраны данные и по меритской общине. Вскоре, правда, почти все основополагающие допущения злосчастных моделей были взяты под сомнение. А после работ группы Гуно, как вы, наверное, знаете, любое прогнозирование психодинамических способностей признано антинаучным. Это блестяще подтверждается практикой.

Илвин сделал паузу, оценивая произведенный эффект.

— Так вот, на основе того математического аппарата, который давным-давно признан принципиально неверным, по общине Мериты было предсказано нечто вроде «психодинамического взрыва». Подтверждение пророчества, естественно, не было зафиксировано из-за начавшихся военных действий. Затем народ Мериты был зачислен в пропавшие. Кстати, недоверие к тем предсказаниям уже в те времена было таково, что даже упоминание о потере целого народа потенциальных сверхнуситов нигде никогда не проскользнуло. Вы представляете, сколько труда мне стоило докопаться до этих данных? Не забудьте, что с тех пор прошло три столетия, а открытые мною факты все это время считались научной спекуляцией.

— Стало быть, маги и есть сверхнуситы? — спросил Вэр, чтобы развеять воцарившуюся тишину.

— Вполне вероятно, — сразу отозвался Рюон.

— Как я жалею, что пропустил тогда твою информацию! — воскликнул Лонренок.

— Это моя вина, — великодушно возразил Илвин, — надо было поставить гриф «важно».

Лонренок махнул рукой:

— Да разве в этом дело! Со всеми грифованными документами я принципиально знакомлюсь в последнюю очередь.

— Достижения Мериты поражают, — вставил Вэр. — Здесь, на точке, мы убедились в этом непосредственно. Однако мне не верится, что здесь повинны нуситы. Во всех других мирах их деятельность не отражается на экономической и научной жизни человеческих общин. Психодинамика до сих пор не смогла революционизировать производственные силы. Иначе б я, как координатор, давно имел бы с ней дело.

— Вы узко мыслите. Я же сказал: прогнозировался взрыв, сингулярность. Возможно, мы даже представить себе не можем истинной картины. У них дети играют с интэ, а для нас это проблема из проблем.

— Сколько информкассет, представленных меритцами, относятся к области психодинамики?

— Не знаю, — ответил Илвин, разводя руками. — Я как-то не думал в этом направлении.

— Все, что хотя бы косвенно касается психодинамики, меритцы не обсуждали, — отчеканил Лонренок.

— Им было, чем торговать, — вставил Рюон.

— И все же, почему полное игнорирование столь важной области знаний?

Все замолчали, размышляя.

Подумать и в самом деле было над чем. Илвин, встав с кресла и бросив пустой пакет из-под снеди на пол, нервно ходил из угла в угол.

— Вряд ли мы сейчас придем к чему-либо определенному, — сказал Вэр, — учитывая, что уровень меритцев в области психодинамики нам совершенно неизвестен. Повторяю свое предложение: надо работать.

— Что-то устал я сегодня, — потер виски Лонренок, — я ведь старше вас всех. Посадка, встреча, разговоры — все бы ничего, но когда в моем присутствии задают вопросы, на которые я не знаю, как ответить, годы дают знать о себе. Вэр предлагает правильный и единственно разумный выход из создавшегося щекотливого положения: просто приступить к своим прямым обязанностям, оставив решение всех возникших недоразумений на потом. Я, как биолог и ксенолог, вряд ли буду вынужден ломать голову над причинами неожиданно быстрого прогресса меритцев. Может, это вообще окажется ненужным для решения стоящих передо мною задач. Рюон, искусствовед и культуролог, также может не встретиться с настоящими трудностями. Однако вам, Вэр, надлежит быть особенно внимательным. Илвин, конечно, в самом тяжелом положении. Я предлагаю каждые три часа устраивать пятиминутные дискуссии. Докладывать наиболее интересные результаты своей работы и возникающие предположения, пусть даже самые нелепые.

— Согласен. Расходимся? Пора отдохнуть.

— Подождите, Рюон, — Илвин нырнул в свой саквояж, повозился там и вскоре вылез, держа в руках охапку маленьких коробочек с ремешками. — Это колсы. С их помощью в любой момент мы будем знать состояние каждого из нас. Лучшее средство коллективной связи. Наденьте все. Кстати, Рюон, как вы догадались, что местные детально обследовали нас?

— Как? Я, собственно, не имел за душой ничего определенного. Просто мне предложили блюдо, которым я потешил свое чревоугодие единственный раз, но удовольствие запомнил на всю оставшуюся жизнь. Вам, видно, тоже предложили нечто неординарное?

— Да, — согласился Илвин, — но я сейчас же, как только добрался сюда, очистил желудок. Впредь буду питаться исключительно собственными запасами. Жаль, что прихватил с собой мало воды — даже для утоления жажды ее не хватит, не говоря уж об омовении. До завтра.

Придя к себе, Вэр почувствовал, до чего его вымотал последний разговор. Соорудив себе фруктовый коктейль, вышел на лоджию.

Стояла ночь. Дождь, обещанный Марком, давно прошел. Тепло-красный полумрак пытались рассеять три луны, у края горизонта напоминало о себе второе, ночное солнце. Осушив бокал, Вэр вернулся в спальню и повалился на кровать. Спать, сейчас надо спать. Кто-то пискнул в углу — он не закрыл за собой дверь на лоджию. Но писк был таким уютным, домашним, что Вэр, вспомнив заверения Марка, решил не вставать, не выгонять ночного гостья и с облегчением закрыл глаза. Спать.

Проснулся Вэр легко, посвежевшим и полным сил. Вгляделся в табло колса. Ровный синий цвет датчика Лонренка показывал, что тот еще спит. Рюон бодрствовал. Сигнала от Илвина не было, но тревога за него покинула Вэра, как только он вспомнил, какой защитный кокон тот сооружал вокруг себя. И в самом деле, когда Вэр делал обязательный комплекс утренних упражнений, Илвин связался с ним, пожелал доброго утра и предупредил, что его колс по «известной причине оглох», но сам он, Илвин, периодически будет давать знать о себе.

Наскоро позавтракав, Вэр сел за рабочее место.

Вчера Илвин высказывал напрасные сомнения — Вэр захватил с собой не только собственного электронного секретаря, но и полный комплект специальных программ, чрезвычайно удобный в пользовании. Наладка его фактически сводилась к установлению различий между местными принципами кодировки данных и базовыми, наиболее распространенными в Содружестве. Каждая община обязательно вносит что-то свое, полная стандартизация баз знаний никогда не обеспечивается. И здесь Вэра ожидало несколько сюрпризов, легко, однако, поддавшихся разрешению.

Без труда закончив вводную часть, Вэр активизировал поисковые программы с заданием выявить области данных, на обращение к которым был наложен запрет. Все эти запечатанные места, составляющие ничтожную часть меритского Информатория, удалось достаточно быстро очертить.

Помимо ограничений, введенных меритцами специально для инспекторской группы и которых так опасался Илвин, Вэр ожидал столкнуться с информационными запретами, наложенными по этическим соображениям. Во многих случаях данные, раскрывающие истинное положение отдельных людей в обществе, по местным обычаям считались конфиденциальными. Доступ к ним разрешался лишь узкому кругу специалистов, обязанных не раскрывать профессиональных тайн, как, например, врачи должны скрывать ставшие им известными интимные стороны жизни больных. Здесь Вэр не обнаружил специфических запретов. То ли их не было вовсе, то ли сказался уровень доступа, установленный ему, он не стал выяснять. Все устраивалось как нельзя лучше.

Время шло. Несколько раз выходил на связь Рюон. Он, лучше освоив меритский Информаторий, смог подсказать несколько удачных приемов вызова данных. Лонренок, проспав до полудня, также включился в работу, но что он делал, Вэр так и не понял. Илвин периодически извещал, что жив и здоров.

День прошел незаметно. Когда Вэр закончил настройку рабочих программ, на связь вновь вышел Рюон. Он сообщил новости. Марк на некоторое время покинул их — где-то произошло нечто такое, что потребовало его личного присутствия. Лара напоминала о назначенной на вечер встрече, но Рюон от лица группы отказался и попросил перенести на завтра. Вэр не смог сдержаться и не выразить удивления по поводу проявленной Рюоном стойкости. Тот вознегодовал и философски заметил, что еще не все потеряно. На том они попрощались. Вэр даже обрадовался, что предстоящий вечер оказался свободным: его охватило деятельное нетерпение.

Неожиданности начались, как он активизировал программы сбора общих статистических данных.

Когда при первом разговоре Марк упомянул, что к настоящему времени меритцы освоили одиннадцать планет, у Вэра промелькнуло недоумение: зачем им столько? Всего девять тысяч человек — они затерялись бы на одной Элефантиде. Какой бы какая планета ни была, будь она даже чрезвычайно маленькой по сравнению с Землей, это всегда огромный мир, богатый и разнообразный, климатические пояса на любой вкус, высокие и не очень горы, обширные равнины, бескрайние моря. Зачем дублировать эту бесконечность одиннадцать раз?

По меркам Галактического Содружества Элефантида была необитаема. Те две сотни людей, что затерялись на ней, никак не подходили под объединяющий термин «население». Фактически такая же картина оказалась и на прочих планетах меритцев. В отличие от Элефантиды, другие обитаемые планеты в целом не отличались комфортом как среда обитания человека. Самая неистовая планета, Колар, к удивлению Вэра была отведена под детские учреждения. Помимо активных сейсмических процессов и дикой, постоянно бурлящей атмосферы, множество представителей флоры и фауны Колара были смертельно опасны для человека.

Меритцы осваивали новые планеты явно не из-за боязни открытого космоса — каждый третий из них постоянно находился вне обитаемых планет. Не было видно и никаких объективных экономических причин столь бурной космической экспансии.

На каждой планете меритцев был сооружен Технический Центр, объединяющий все производственные мощности и способный выпускать все, что только можно было себе представить. При этом, как смог убедиться Вэр, абсолютная экономическая независимость каждого мира была намеренно достигнута, а не сложилась в результате случайности или недостаточной организованности.

Таким образом, основная задача экономики — рациональным образом произвести и в нужное время доставить потребителям всего ровно столько, сколько они потребовали, — была успешно решена с многократным запасом. В пересчете на душу населения производственные мощности меритцев были колоссальны. Вэру и в голову не могло прийти, что может существовать народ, обладающий манией строить заводы с тем, чтобы консервировать их. А то, что наличные мощности фактически простаивают, он удостоверился, изучив сетевые графики работ и портфели заказов. Небольшой всплеск производственной активности последних лет имел более чем очевидное объяснение: меритцы внедряли технологии Содружества, появившиеся в период их изоляции.

Потребление промышленных товаров в среднем соответствовало уровню, достигнутому наиболее развитыми общинами Содружества. Более тонкие особенности национальных предпочтений меритцев тем или иным промышленным изделиям проследить было сложнее, так как основное количество централизованно распределяемых товаров составляли униформы. Из них уже каждый создавал требуемое ему изделие, будь то автоматизированный станок, универсальный кибер или же просто стул. Вэр не стал вникать в эту сферу глубже: докопаться до тонкостей здесь, вообще говоря, дело Рюона.

Еще одно, достойное удивления обстоятельство: снабжение продуктами питания осуществлялось не с общественных ферм, а преимущественно из личных подсобных хозяйств. В свободное время, на досуге, преследуя чисто познавательные цели или рационально организуя свой отдых, меритцы попутно обеспечивали себя продовольствием. Вэра кольнула мысль: кажется, не только население всех планет, но и каждый меритец в отдельности стремился к полному самообеспечению, к независимости от сограждан. Этика взаимоотношений меритцев с живой природой будет исследована Лонренком, а он с Рюоном, решил Вэр, должны будут обсудить причины возникновения подобных высокопроизводительных личных хозяйств.

Подводя итоги своего предварительного анализа, Вэр выделил следующие аспекты.

Во-первых, несмотря на свою крайнюю малочисленность, община меритцев явно не бедствовала, не тратила ощутимо много усилий на поддержание своего существования. Наоборот, обладая высокоразвитой экономикой, меритцы жуировали, создав гораздо больше производственных мощностей, чем им было действительно необходимо.

Во-вторых, вся меритская промышленность использовала только самые передовые технологии. Подобное коренное исключение всякого традиционализма, вероятно, более всего отличало меритскую общину от всех без исключения государств Содружества.

В-третьих, выше всех похвал оказалась организационная структура каждого Техцентра, степень автоматизации которых требовала контроля всего одним диспетчером.

Магам в этой системе места не находилось. Стремясь расставить все точки над i, Вэр по ключевому слову «маг» осуществил детальный просмотр всей сопутствующей производству технической документации. Оказалось, что эксплуатационные инструкции предусматривали обращение за помощью к магам в исключительной ситуации, когда исчерпаны все способы исправления чрезвычайного происшествия. Таким образом, маг представлялся как бы палочкой-выручалочкой, взмахивать которой разрешалась только в самом крайнем случае. Ни разу еще, выяснил Вэр, помощь магов не требовалась.

Когда на очередном коротком совещании Вэр изложил свои выводы, Рюон заметил:

— Раньше в таких ситуациях рекомендовалось молиться. Сейчас предлагают призвать на помощь мага. Что ж, это соответствует и моим данным. Поразительно, но меритское мировоззрение практически не содержит религиозных мотивов, разве что какие-то намеки относительно будущих великих свершений магов. Я честно старался разобраться в этом — вопрос представляет исключительный интерес — но много файлов для нас запретны, поскольку касаются еще не проданных нам научно-технических достижений.

Илвин только хмыкнул и отключился, пожелав спокойной ночи.

— Кстати, — спросил Вэр, — подтвердился ли диагноз Марка насчет печени Илвина? И что за лекарство ему предложили?

— Я на полевой аппаратуре провел обследование, но никакой патологии не обнаружил, — ответил Лонренок, до того сидевший с безучастным видом. — А лекарство Илвин спрятал в акон, не дав провести анализ. Спокойной ночи.

Акон — это контейнер со сверхмощной, почти «абсолютной» защитой. Переносной, очень надежный сейф. Что ж, та коробочка, видимо, готова выступить как важное вещественное доказательство.

— Какое тут может быть спокойствие? — простился и Рюон риторическим вопросом.

Вэр глянул на часы. Оказывается, он проработал без перерыва почти восемнадцать часов. Усталость чувствовалась, но он решил продолжить занятия. Тем самым он шел на некоторое нарушение правил инспекторской службы, предписывающих придерживаться строгих норм работы и отдыха. Каждый вопрос, анализируемый инспектором, был по-своему важен, и, как пилот, он был обязан постоянно поддерживать себя в состоянии максимальной работоспособности. Никаких излишеств — вдруг последующая минута потребует все умения, все знания, весь опыт?

В достижении каких целей видят меритцы смысл функционирования столь совершенного экономического аппарата? В чем особенности их социальных программ? Где тот тайный стержень, что отличает эту общину от всех других? Усредненные показатели не дают ключа, почти не отличаются от принятых в Содружестве нормативных. И все же есть печать какого-то своеобразия… Вэр никак не мог добиться осмысления целостной картины. Сделал небольшой перерыв, чтобы поесть. Потом еще один для специальной зарядки, восстанавливающей работоспособность.

Может, главное отличие меритской экономики от тех, с которыми привык иметь дело Вэр, кроется в ее чрезмерном тяготении к разнообразным космическим программам? Ядро звездного флота Мериты составляли четыре суперзвездолета с массой покоя около пятисот миллионов тонн каждый. Вэр вволю налюбовался этими гигантами длиной почти четыре километра. Каждый из них мог запрятать в своем чреве всех меритцев от мала до велика. Кроме этих линкоров, в портовой реестр были внесены восемь поисковых звездолетов, находящихся в данный момент в полете, скромный бот «Колар-1», используя который меритцы восстановили контакты с Галактическим Содружеством, и уникальная по своим размерам космобаржа «Элефантида», не способная совершать свободный полет. На приколе застыл дедушка всего этого внушительного флота — легендарный «Призрак», доставивший сюда триста лет назад остатки народа Мериты.

К чему такое изобилие, недоумевал Вэр. Излишки производственных мощностей еще как-то можно объяснить желанием обладать резервами на черный день. Но звездолет не технологическая линия. Это не только колоссальный труд, вложенный в его изготовление, но и приличные эксплуатационные издержки на содержание. Как правило, в Содружестве небольшие общины имели в своем распоряжении один-два звездолета, и лишь очень немногие развитые сообщества позволяли себе роскошь одновременно эксплуатировать большее число звездных кораблей. Какой разительный контраст с меритцами!

Мощный звездный флот создавался явно не для установления прочных связей между населенными планетами. Каждый обитаемый мир, все сколько-нибудь крупные космические объекты меритцев были соединены нуль-туннелями, что принципиально решало все транспортные проблемы. Остановиться на объяснении, что причиной строительства звездолетов является страстная любовь меритцев к космическим исследованиям, показалось Вэру неразумным. Любой космический полет — это тяжелый труд, унылые будни пребывания в надоевших отсеках корабля, и заставить нормального человека отправиться в космос могут только весомые для него обстоятельства.

Ранее, когда происходило освоение человечеством единственной обитаемой планеты, были эпохи географических открытий. Целые поколения бредили путешествиями, поисками новых земель. Но ведь тогда открытия коренным образом изменяли существование первопроходцев. Сейчас же астронавт, посвятивший свою жизнь изучению иных планет, видевший великолепие и убожество многих миров, возвращается обратно, в свой дом, заново привыкает к знакомому с детства быту. Тяга к новому неистребима. Миллионы людей уходят в космос, но миллиарды остаются на обжитых планетах. Прогресс зависит от вторых, оставшихся, и никакая община из известных Вэру не допустила бы меритской расточительности общественного богатства.

Запрос о меритских программах изучения космоса остался без ответа — информация была недоступна. Но Вэр чувствовал, что и она не сняла бы все вопросы, не позволила бы понять этот народ. Между ним и меритцами — пропасть. За внешне похожим укладом их жизни скрыты мотивы, увидеть всю глубину которых никто чужой не сможет…

Встряхнувшись от нерадостных раздумий, Вэр решил до конца исполнить свой профессиональный долг. Что ж, производственный базис меритцев в общих чертах ясен. Сейчас следует разобраться, как распределяются их общественные богатства, и есть ли дискриминация отдельных граждан в их получении. Для этого следует выделить вектор естественного потребления, а это довольно трудная задача.

Понятие товаров и услуг первой необходимости кристально ясно. Это пища, необходимая для физического существования, одежда, жилище, медицинское обслуживание, работа, минимум удовлетворения духовных благ, личный досуг, уверенность в завтрашнем дне, маленькие удовольствия и отсутствие мелочной опеки, порождающее ощущение личной свободы и независимости. Иметь все это — неотъемлемое право каждого, но, как говорится, не хлебом единым жив человек.

Чтобы работать и творить на пределе возможностей, человек не должен сдерживать свои желания и сознательно ограничивать себя. Он должен потреблять столько, сколько считает естественным, само собой разумеющимся. Отдыхать столько, сколько хочется, иметь приятные и разнообразные развлечения.

Естественное потребление касается приобретения и духовных ценностей, умения наслаждаться жизнью, быть здоровым и чувствовать себя необходимым обществу. Почти все известные Вэру сообщества людей добились удовлетворения естественных потребностей каждого. Это не означало установления вечного социального мира. Наоборот, лишь умножило проблемы. Простой пример: один желает разбить у своего дома уютный парк, а его сосед мечтает о футбольном поле — как быть? Другой тянется к общению с интересными людьми, а сам двух слов связать не может — что делать? Не претендуя на обладание готовыми рецептами преодоления возникающих противоречий, за прошедшие сотни лет экономисты научились оценивать и степень устойчивости общества, и уровень подспудно бушующих, разрушающих его сил, так или иначе связанных с искусственными барьерами в получении разнообразных благ.

До этого ответ на любой запрос приходил почти мгновенно. Сейчас же, при обработке неизмеримо большего объема информации, наверняка должны были увеличиться затраты машинного времени. Чтобы не ждать понапрасну, Вэр решил отдохнуть, тем более что ночь уже подходила к концу.

Усталость победила его. Он что-то поел, совершенно не ощущая вкуса пищи, механически разделся и лег. Перед тем как уснуть, позаботился, чтобы его разбудили через три часа. В последний раз глянул на датчики колса — Лонренок и Рюон спали, что делал Илвин, было неведомо — и мгновенно забылся.

Что-то гудело, и Вэр никак не мог сообразить, что это и где он. Наконец понял, что звук исходит от колса, сориентировался, что спал он менее двух часов, не выспался, а его работа осталась незавершенной. Звонит наверняка Илвин. Так и есть.

— Повтори-ка, что ты там вчера говорил про меритскую промышленность. Я невнимательно слушал. И расскажи заодно, что у тебя новенького.

Сдерживаясь от закипания, Вэр прошел в кабинет. Компьютер еще не закончил обработку последних данных.

— Нового у меня ничего нет. Пока только описание материального базиса. Как я вчера говорил…

Сначала Вэр хотел устроить лекцию часа на полтора, но потом ему стало жалко собственного времени, и он сжал выводы.

— Да-а, — протянул Илвин, морща лоб и озабоченно растирая себе затылок, — довольно своеобразные представления у местных об экономическом процветании…

— Не лукавьте, Илвин, — сказал Рюон, он вместе с Лонренком подключился к разговору, — лучше признайтесь честно: хотели бы вы быть адмиралом меритского звездного флота? Какие крейсера!

Илвин не удостоил его ответом: он думал. Надумав, спросил:

— Скажите, Вэр, на сколько по-вашему меритцы обогнали другие общины Содружества в части развития экономики?

— Вы должны знать, что начиная с определенного момента бессмысленно говорить о превосходстве одной производственной базы перед другой. Две булки не съешь, две рубахи не наденешь, — Вэр не мог говорить иначе: Илвину понятен только такой язык. — По-настоящему важными становятся цели, которые ставит перед собой общество, а также научно-технический уровень. Но ни то, ни другое нам пока не известно. До целей я попробую докопаться своими методами — есть некоторые специфические приемы, опирающиеся на тонкий экономический анализ. Но свои научные достижения меритцы от нас скрывают под предлогом сохранения коммерческой тайны. Очевидно, что в этой области они обладают ощутимым превосходством. Так, если у нас нуль-пространственный транспорт находится на этапе разработки, не дошел до рядового потребителя, то у меритцев дети балуются с интэ. Здесь провести соответствующие оценки, насколько они обогнали нас, следует уже вам как футурологу.

— Да, но у них все новое…

— Вас смущает использование меритцами только передовых технологий, отсутствие каких-либо пережитков на производстве? Это мелочь. Традиции — материя тонкая. Зачастую тот или иной производственный процесс сохраняют потому, что он, например, доставляет эстетическое удовольствие обслуживающему персоналу. По существу, новые технологии осваиваются со скоростью смены поколений. Я доступно отвечаю на ваши вопросы?

— Да-да, — пробормотал Илвин, которому все стало понятно. — Извините за беспокойство. Я прекращаю связь — надо работать. Защиту я отключил, так что вызывайте меня, когда возникнет необходимость.

— Он не раскопал про магов ничего интересного, — прокомментировал Рюон. — Зато связался со звездолетом, через него вышел на Центр и передал всю текущую информацию. Ой, какая там сейчас поднимается волна! Пока нас начальство не смыло вопросами, давайте работать.

— Я фактически закончил свою часть, — вставил Лонренок. — Этология — точная наука, и я делаю однозначный вывод о том, что в этой области меритская этика полностью соответствует общечеловеческой. Однако ряд сенсаций я все же раскопал. Вам нужны мои материалы?

— Пожалуй, нет, — ответил Рюон за себя и Вэра, — прочитаем потом, при составлении заключения.

Пора было приниматься за дело. Вэр физическими упражнениями отогнал остатки сна, принял душ, плотно позавтракал. Он может сделать некоторые важные дела, пока компьютер завершает расчеты.

Вэр взял справку о меритцах без определенного рода занятий и не состоящих ни в одном профессиональном союзе или обществе. По официальной классификации Содружества это были априори в чем-то ущемленные люди. Таких нашлось чуть более сотни человек, разбросанных по всем обитаемым планетам. Не со всеми было удобно связаться, и, забраковав несколько кандидатур, Вэр позвонил некоему Бенту Крассу, жителю Бетты.

Бент заставил ждать себя довольно долго. Он оказался довольно молодым человеком, с круглым, пышущим здоровьем и радостью лицом. Широкий вырез его рабочей рубашки открывал не только волосатую грудь, но и намекал на выпуклость представительного животика. Вэр начал было представляться, кто он такой и какова цель его обращения, но Бент, не дослушав, дружеским жестом поприветствовал инспектора.

— Ты хочешь попробовать настоящих бетчоков? — У Бента мало времени, и потому он должен быть прозорлив, как змий, чтобы за пустыми словами сразу видеть главное.

Пока Вэр раздумывал, повторить ли свое представление или согласиться на бетчоки, Бент, извинившись, отбежал от экрана, открыв так называемый задний план. Вызов Вэра, видимо, застал его в саду. Участок был большой, забирался высоко по склону горы, был чист и ухожен. По кронам деревьев и в междурядье сновало множество киберов. Такой ораве не трудно было в считанные секунды снять урожай, но они не просто собирали плоды, а занимались тонким делом. Они таскали тяжелые анализаторы, подставляли их к плодам и терпеливо ждали. Если плод оказывался кондиционным, они осторожно отделяли его и доставляли другим киберам вниз. Те еще более осторожно принимали плоды, окунали в какой-то раствор, сушили струей теплого воздуха, заворачивали в прозрачную пленку и подвешивали в специальные контейнеры. Киберы-перевозчики доставляли наполненные контейнеры к въезду в сад.

— Прости, заставил тебя ждать. Понимаешь, срочный крупный заказ. Я так не люблю. Я стараюсь поддерживать марку и обычно беру два-три дня на приведение своей продукции к товарному виду. Я бы, конечно, отказал, но вдруг подумал: ну, сложились так фатально обстоятельства, что не смогли меня предупредить заранее. Всякое бывает — сделаю как смогу. Конечно, я предупрежу, что качество не очень. Ну да ладно об этом. Так сколько тебе бетчоков?

Вэр медленно и как можно более отчетливо повторил, кто он такой. Это привело Бента в неописуемый восторг. Сразу же выяснилось, что он очень рад выпавшей ему чести познакомиться с представителем Галактического Содружества. Он давно мечтал самым доскональным образом изучить достигнутый уровень и перспективы культурного научного садоводства Блезира и Уранхи. Да, он любитель. Сад — его настоящая и всепоглощающая любовь. Кроме сада у него жена и трое детей. Двое совсем взрослые, но пошли не в отца, работают с техникой. Его помощница — младшая дочка, единственное утешение. Трое детей по теперешним представлениям много, ведь воспитание их отнимает много личного времени, а все равно научить всему, чему хотелось бы, не получается. Конечно, все общество участвует в воспитании, но главная-то ответственность лежит на родителях. В нынешнее время в молодой семье обычно не более двух детей, а чаще всего — один, мальчик — вдруг из него получится маг? Раньше все семьи были многодетными, у самого Бента четыре брата и семь сестер. Но теперь иные веяния. Это не все его хозяйство. У него восемь садовых участков, во всех климатических зонах Бетты. А еще он изучает возможность разведения садов на Коларе. Вэр на Эле? Жаль, эта планета малоинтересна настоящему специалисту. Жена? Она у Бента цветокомпозитор. Последние ее работы неудачны, так как имеют далекий от реальной жизни характер. Но она создала и несколько шедевров. Например, «Цветение и лед». Вэру необходимо увидеть это произведение. Почему Бент не состоит в обществе садоводов-любителей? Это же так понятно! У него свои взгляды, свои приемы работы. Он их не скрывает. Наоборот, каждый может поучиться у него. Есть несколько учеников, благодарных ему за трудную науку. Конечно же нет, Бент не занимается поточным производством. В каждом дереве, кусте, корне, каждом плоду и цветке он ищет характер, душу. Ничего не повторяется в этом мире, и так хочется все увидеть, все узнать. Уметь быть наедине с природой, любить ее, не быть ей требовательным пасынком — поистине, великое искусство. Да, у Бента множество настоящих друзей и хороших знакомых. Заказов так много, что он разрывается на части, не успевает заниматься по-настоящему серьезными изысканиями. Но Бент не ропщет. Он рад, что полезен людям, полезен растениям, которым он посвятил свою жизнь. Счастлив ли он? Конечно! Однако хочется чего-то большего. Он не успевает сделать многое из задуманного. Он ведь простой человек, не маг. Да, кстати, пробовал ли Вэр настоящие бетчоки? Сейчас как раз поспевает партия хороших бетчоков. Если сдать их в сеть централизованного распределения, многие плоды будут испорчены. Вэр понимает — не все знают о возможности съесть такие бетчоки. Часть плодов залежится, а условия их хранения далеки до идеальных, хотя он, Бент, неоднократно вносил совершенно необходимые предложения по улучшению складской системы. Он очень, очень рад был познакомиться с Вэром. А знает ли инспектор, какое это чудо — беттийское манго?

Отдохнув после разговора, Вэр затребовал характеристику Красса. Да, Бент Красс был безработным, не фигурировал ни в одном списке работников-профессионалов, но являлся автором нескольких популярных брошюр, на протяжении многих лет отказывался от предлагаемых ему мест в ряде региональных советов по экологии и, как и предполагал Вэр, имел коэффициент общественной ценности гораздо выше среднего. Надеясь на чудо, Вэр запросил общественные характеристики магов. Экран высветил только имена семнадцати человек. Напротив каждого имени в первой колонке стояло пояснение «маг», все остальные ячейки были заполнены прочерками. Что ж, этого следовало ожидать, не огорчился Вэр. Познакомимся с кем-нибудь, у кого минимальная общественная ценность.

Одним из таких оказался диспетчер Техцентра Альфы, некий Рольф Тенер. Убедившись, что тот в данный момент на дежурстве, Вэр дал вызов.

Рольф откликнулся тут же, словно ждал. Это был высокий худощавый мужчина солидного возраста. Соединившись с Вэром, он спокойно ждал, не выказывая ни досады, ни удивления. Вэр вежливо и обстоятельно представился. Поняв, с кем имеет дело, Рольф сухо сжал губы:

— Я - Рольф Тенер. Диспетчер. Задавайте вопросы.

Вид его не был доброжелательным.

— Расскажите, пожалуйста, о своей работе.

— О работе? А что конкретно вас интересует? Работа как работа. Я кадровый диспетчер. Дежурства посменные, каждая смена длится четыре часа. После нее положено двое суток отдыха, но нам, кадровым работникам, приходится еще подстраховывать других. Контроль далеко не каждого изменения основной конфигурации главных производств разумно доверять внештатному сотруднику.

— Трудно вам приходится?

— Когда как. Сейчас, например, я не предвижу необходимости своего вмешательства в ближайшие полчаса и, естественно, чтобы не тратить понапрасну время, прорабатываю план на следующую неделю.

— Вы женаты?

— Нет.

— Почему?

Рольф промолчал, переключая какие-то рычажки на пульте перед собой.

— Что вы делаете в свободное время?

— Живу.

— Это я понимаю. Я хотел спросить, есть ли у вас любимое занятие, развлечение?

— Есть. Шош.

— Что это такое?

Рольф недоверчиво покосился на Вэра.

— Вы случайно не разыгрываете меня? Шош — это антагонистическая позиционная игра двух лиц с полной информацией. Один выигрывает, другой проигрывает. Бывает ничья, но редко.

— Я в самом деле не знаю, что это такое.

Рольф некоторое время размышлял, потом изрек:

— Откройте любое руководство и почитайте. Представление о шоше дать не так просто. В нем несколько разновидностей фигур, сложная система правил. Трехмерное игровое поле. Развивает интуицию, логические и комбинаторные способности, геометрическое воображение. Мне не с руки это рассказывать. У меня гроссмейстерское звание, и я легко могу пропустить что-то для вас важное, а для меня — очевидное.

— Значит, вы гроссмейстер. Трудно получить это звание?

— Кому как. Все зависит от множества факторов. Чтобы играть по высокому классу, нужно много над собой поработать. Шош требует человека всего, без остатка. Иначе просто баловство.

— В чем полезность шоша для других областей деятельности?

— Так сразу и полезность? Игра хороша уже тем, что дает здоровый досуг, разве не так? Но вот пример из моей практики: я описал несколько приемов оценки позиции, абстрагировал их на случай произвольного числа измерений, и сейчас они используются, насколько мне известно, при квартальном планировании. Устраивает вас мой пример?

— Да, спасибо. А много ли гроссмейстеров по шошу?

— У нас всего три. В Содружестве около двухсот человек удостоены этого звания. Но класс игры многих из них, должен я сказать, на самом деле низкий. Я не играл с ними, но судя по их партиям, они слабы.

— Что же вам мешает провести соревнование?

— Вы.

— Я?

— Не вы конкретно, а органы Галактического Содружества, запретившие до окончания вашей инспекции все спортивные контакты, в том числе и шош-турнир.

— Я про это не знал.

— Ну так знайте и быстрее заканчивайте свои дела, — Рольф открыто выражал недовольство.

— Вы играли с кем-нибудь из магов?

— Из магов? Кто же из обычных людей может с ними тягаться? Конечно же нет.

Задав еще несколько вопросов и поняв, что разговорить собеседника не удастся, Вэр попрощался с ним. Прервав связь, запросил общественную характеристику Рольфа. Показатель производственной деятельности средний, общественная ценность близка к минимальной, личная — довольно высока. Все это соответствовала впечатлениям Вэра. Из любопытства он затребовал описание полной шкалы коэффициентов, принятых меритцами для характеристики общественной значимости отдельных личностей. Заметив сходу ряд расхождений с используемыми в Содружестве, не удержался от детального изучения.

В своей непредсказуемости человек может иметь любое, самое невероятное хобби, отдушину для души от повседневных тягот. Для Вэра таким занятием были размышления о том, каким образом количественно выразить, используя лишь строгие экономические величины, меру социальной ценности отдельного человека. Забыв на время свои инспекторские обязанности, он с головой окунулся в разбор сопроводительного описания идеологии построения меритской шкалы ценностей. Удивительная простота изложения, но какая феерическая цепь ассоциаций! Вроде бы и знакомо все, давно прочувствовано, выстрадано, но меритская логика идет чуть дальше, глубже, чем у него… С этим еще разбираться и разбираться. Это он сделает потом, на досуге, а сейчас пора приниматься за инспекторские дела, благо расчеты наконец-то готовы.

Вэр не спеша, смакуя свое нетерпение заняться интересной работой, подгреб к себе выходные материалы. Общее описание экономики — всего лишь преамбула. Составление собственного впечатления о меритском социальном «дне» — вообще необязательное дополнение. Настоящая его обязанность как члена инспекторской группы, ответственного за экономический блок вопросов, — тонкий анализ материальной основы возможных конфликтных ситуаций в меритском обществе. Он только-только приступает к ней.

Сосредоточившись, Вэр бегло просмотрел итоговые распечатки. Екнуло сердце в предвкушении недоброго. Просмотрел внимательно. Может, что компьютер напутал? Дотошно изучил контрольные диаграммы. Подумал. Решил, что все увиденное им невозможно, недопустимо и, в конце концов, глупо. Вновь просмотрел итоговые результаты проведенных расчетов.

Досужие теоретики, выводившие в тиши кабинетов модели идеального государства, новейшей Утопии, и не представляли, видимо, что когда-нибудь их фантазии обретут плоть. То, что было им получено, представлялось невероятным: вычисленные потенциалы всех материальных источников возможных конфликтных ситуаций в меритском обществе строго равнялись нулю. Если и ссорились меритцы между собой, ругались или даже дрались, ненавидели лютой ненавистью или устраивали друг другу мелкие пакости — так по объективно необъяснимым причинам, в силу личной прихоти или иррациональных амбиций.

Нуль — особый случай, в экономике он не является объектом исследований. Вэр чувствовал себя обманутым. Он приготовился к новому многочасовому бдению у пульта Информатория, а оказалось, что оно излишне. Удивительно плохо может быть бегуну, приготовившемуся бежать на длинную дистанцию, но сразу после старта увидевшего табличку «финиш». Его функции как инспектора, вообще говоря, оказались выполненными. Нет у меритцев никакой системы для притеснения или нанесения какой-либо обиды самим себе — какие к ним претензии? Все ясно: они могут быть полноправными гражданами Галактического Содружества.

Проверяя — в который уж раз! — правильность расчетов, Вэр поймал себя на невнимательности. Еще вчера полученные им данные, касающиеся порядка принятия решений государственного уровня, — ничего интересного, все по стандартной схеме — утверждали отсутствие силовых структур. Ни армии, ни полиции, ни каких-либо спецслужб типа Комитета Защиты Человечества. Ничего. Тогда Вэр не обратил на это внимания, а надо было бы, чтобы не прозевать щелчка по носу, который только что им получен.

Где еще он допустил неточность? Перебирая в памяти всю последовательность своих действий, Вэр действительно нашел упущение. Да, производственные мощности меритцев колоссальны и позволяют получать сразу и в любом количестве все, что только можно представить. Но так было не всегда. В первые годы изгнания, когда ни один Техцентр не был развернут, меритцы должны были испытывать сильные материальные затруднения. Вряд ли они вывезли с собой что-нибудь свыше минимального перечня машин и механизмов. Но как при таком ничтожном начальном капитале они смогли столь стремительно развернуть промышленность? Кстати, вот и объяснение, почему они используют только самые передовые технологии: у них нет преемственности. Они начинали с ничего и, естественно, построили заводы по последнему слову науки и техники. Им не надо было ломать производственные традиции, поскольку оных просто не было.

Загудел сигнал внутренней связи. На экране возникли смеющиеся лица Рюона и Лары.

— Вэр, тут пришла посылка на твое имя. Полагая, что ты не против, мы распаковали ее. У тебя хороший вкус. Приходи немедленно, а то тебе останутся одни воспоминания.

— Да, Вэр, приходите. Мы вас ждем.

— А что за посылка?

Рюон поднес к глазам карточку:

— Некто Бент Красс желает тебе всего хорошего и надеется, что ты по достоинству оценишь его труд. А дальше одни лицемерные извинения. Так мы ждем.

Экран погас.

Вэр заслал в архив все использованные программные поля и отключил аппаратуру. Прибрал рабочее место. Мнемокристалл, на который дублировался его рабочий дневник, сунул в акон — предусмотрительность пока еще никому не мешала.

Надо же, подумал Вэр, спускаясь в гостиную, Бент не преминул выслать свою продукцию по новому для себя адресу. Не забыть бы связаться с ним и поблагодарить.

Гостиная была заставлена большими вазами с цветами, распространявшими незнакомый бодрящий аромат. Мимо ваз, объезжая их на почтительном расстоянии, сновали киберы-уборщики. Вэр не сразу понял, зачем они тут бегают. Оказалось, подносят Рюону и Ларе бумажных голубей, которые те бросают, стараясь, чтобы полет был как можно дальше.

— Вэр, все эти цветы ты подарил Ларе.

— Ну конечно.

— Садись к нам. Исследуй подношение.

Стол украшала огромная плетеная корзина. Вот откуда они взяли бумагу. Каждый плод был завернут в лист, на котором излагалось много полезных и малоизвестных сведений, создающих целую оду представляемому продукту.

— Единственное, что я не понимаю, — сказал Рюон, — так это то, почему названия всех этих диковинных штук начинаются на «бэ».

— Да потому, что они с Бетты, — не задумываясь ответил Вэр.

Пришел Лонренок и, не тратя времени даром, занялся изучением содержимого корзины. Обнаружил, что все бетчоки за исключением двух уже употреблены по прямому назначению, и, отобрав один плод у Вэра, положил его на стол перед собой, рядом с аккуратно собранной стопкой листков с объяснениями. Для Лонренка это составляло не столь гастрономическую, сколь научную ценность. Он так увлекся изучением текстов, что подошедший Илвин, не встречая противодействия, взял злополучный бетчок и стал жевать его. Видно, не судьба мне попробовать дары Бента Красса, подумал Вэр. Лонренок неожиданно обнаружил пропажу и вознегодовал.

Самолетик, пущенный Ларой, не упал на пол, а долетел до стены. Признав свое поражение, Рюон стал из листа бумаги делать пароходик и объяснять Ларе назначение труб. Это было трудно, так как и сам он не понимал, зачем они нужны, и никак не мог принять точку зрения Вэра, что труба есть устройство для испускания дыма. Лара смеялась.

Лонренок, разворошив корзинку, стал обнюхивать цветы. Здесь он уже не хвалил Бента, а сетовал, что загублена такая красота. Достойный ответ Рюона, что цветы для Лары, он отмел как несерьезный. Зачем понадобилось срезать цветы, спросил он, ведь в земле они красивее и не поют песню увядания. Лонренок иногда вставлял в свою речь странные обороты.

Илвин, мрачный как никогда, спросил о делах. Вэр начал было жаловаться, но осекся, почувствовав, что Лара с напряженным вниманием прислушивается к его словам.

— Как-то вы нехорошо говорите, — сказала она. — Вам что-то не нравится?

— Ну что вы, — смутился Вэр, — у вас идеальное государство. Мощная экономика, консолидация общества просто изумительна. Боюсь, что как только мы вернемся и поделимся своими впечатлениями, к вам хлынут толпы любопытствующих. Увидеть Утопию наяву — да это то же самое, что живым попасть в сказку.

— И опять что-то злое скрывается в ваших словах, — не сдавалась Лара.

Она в задумчивости теребила волосы. Широкие рукава платья сползли вниз, и Вэр любовался ее тонкими обнаженными руками.

— Когда я была маленькой, то любила ездить в Техцентр и смотреть, как делают машины. Одну за одной, одни и те же движения. Мне казалось, что так будет вечно. Это плохо — любоваться конвейером?

— Люди научились видеть прекрасное во всем, Лара, — вставил Рюон. — Плохо, когда человеку все серо, когда он ни на что не обращает внимания.

— Потом, став старше, я перестала ездить на заводы. Полюбила музыку. В ней тоже есть движение, и если немного постараться, то можно представить, что это движение тоже продлится вечность…

Вэр начал оправдываться.

— Наверное, я просто чересчур чувствительно отношусь ко всему, что вы тут делаете, — пришла наконец ему на помощь Лара. — Я боюсь, что вы найдете в нас что-то нечеловеческое. Я много думала — что.

— И что же? — оторвался от своих приборов Лонренок.

— Потом Антон меня убедил, что мы такие же люди, как и вы, и бояться нам нечего. Но мне все равно страшно, потому, что вы ищете.

— Скажите, Лара, — заполнил паузу Илвин. — Чем вы обычно занимаетесь?

— Я жду.

— Кого, что?

— Кто прилетит сюда. Здесь база отдыха. И люди прилетают отдыхать. Очень редко, правда. Так же редко прилетают родные, знакомые. Я всегда радуюсь, когда здесь кто-то живет.

— Особенно Марк? — ревниво спросил Рюон.

— Да, Марк. Он же маг. Кто не хочет быть полезным хоть в чем-нибудь магу?

— И что же полезного ты ему делаешь?

— Пока, можно сказать, ничего. Но я учусь и со временем стану его ассистентом.

— Ассистентом?

— Да, как Антон.

— А кто такой Антон?

— Помощник Марка, его ассистент. Антон музыкант, композитор. Самый талантливый из всех.

— Лара, когда я спрашивал, чем вы занимаетесь, я имел в виду вашу профессию. Ждать — это ведь не профессия, не так ли?

— Я могу отгадать, — видя колебания Лары, сказал Вэр, — вы художник.

— Ну что вы, — Лара явно отнеслась к его словам как к комплименту.

— Вы покажете нам свои картины? — спросил Илвин. — Те, что вы делали специально для Марка.

— Покажу, — нерешительно сказала Лара. — Правда, мне кажется, что они не совсем готовы. Вначале я задумывала закончить двадцатым слоем ассоциаций, но у меня восемнадцатый почему-то получился последним, и я никак не могу его дополнить. Скажите, Вэр, как вы догадались, что я художник?

— В конечном счете — случайно. Исходя всего лишь из знания того, что подавляющее большинство из вас — люди свободных профессий.

Лара с прежним волнением смотрела на него.

— Это плохо?

— Ну что вы, Лара. Вашему обществу позавидует любое государство Содружества. А рассуждения мои были тривиальны. И вы, и названный вами Антон, скорее всего, посвятили себя искусству. Антон — композитор. Вряд ли Марку нужны два ассистента-музыканта. Следовательно, ваша специализация должна быть другой. Вот я и предположил, что вы художник.

Лара, с недоверием вслушиваясь в его слова, покачала головой:

— Теперь я понимаю, почему Марк не хотел вашей инспекции.

— Не хотел?

— Да, не хотел, но подчинился решению магического совета, — сказала поднимаясь Лара. — Сейчас я принесу все, что потребуется для демонстрации моих картин. Подождите немного.

Рюон, проводив ее глазами, сказал:

— Ты так умно выражаешься, Вэр, что внушаешь ей страх.

— Стало быть, Марк подчиняется мнению большинства магов, — в раздумье произнес Илвин. — Не думал я, что маг может кому-то уступить.

Лонренок, на миг оторвавшись от созерцания цветов, отреагировал:

— Вы в плену неверных иллюзий, одна из которых — особая роль магов. Я отбросил подставленную нам Марком ловушку, и у меня полная ясность. Вы же просто бесцельно тратите время и силы.

— У меня, кстати, тоже работа почти завершена, — сказал Рюон. — Однако, в отличие от вас, с одним существенным «но». Дело в том, что собранный мной материал не укладывается в голове. У них настолько оригинальное мышление, что вывод о моей некомпетенции можно считать главным в моей части отчета.

— Не беритесь за непосильные вопросы. Есть четко поставленные задачи инспекции — оставайтесь строго в их рамках.

— Вот что я хочу еще сказать, Вэр, — спохватился Рюон, — не смотри ты на нее так, пожалуйста. От одного твоего благоговейного взгляда она перестает общаться по-человечески.

Вэр почувствовал себя уязвленным. По его мнению, он вел себя естественно. Это Рюон играется как мальчишка.

Вошла Лара, небрежно неся под мышкой голографический проектор. В руках у нее были черные коробочки из мягкого материала, к которым она относилась с большим почтением. Лонренок, до этого занявший все свободное место на столе, был потеснен, и Рюон водрузил проектор посередине.

— Это ваше произведение? — лукаво спросил Илвин, с опаской прикасаясь к верньерам проектора.

— Вы шутите? Вот они, — Лара раскрыла одну коробочку. Матово блеснули круглые шарики, похожие на жемчужинки. — Я использую технику голографического калейдоскопа. В Содружестве работают так?

Илвин неопределенно забормотал. Рюон заверил, что он знает и ему очень нравится это направление живописи. Вдвоем с Ларой они настроили проектор, выключили свет.

— Смотрите, сейчас я включу считывающий луч. Каждый раз при вспышке вы будете видеть какое-нибудь изображение. Сначала все они будут разные, потом, если долго смотреть, начнут повторяться. Дело в том, что глаз не может каждый раз точно фиксировать одну и ту же точку, и только присмотревшись к развертке изображения, вы сможете воспринять все полотно. Каждый образ проходит несколько превращений, во все ускоряющемся темпе. Это и есть слои ассоциаций. Тренированные люди могут проникнут до десятого слоя. Остальные слои улавливаются, как правило, только подсознательно. Внимание, показываю.

На миг возникло объемное изображение. Волны, парус, птица, тень, спираль, камень, мяч. Овал, вытягивающийся в две прямые нити. Туман, капельки росы на траве, песчинки, звезды. Набегающая волна, стена пожара, квадрат, сыр с дырочками, застывшие песчаные волны, гора. Нечто тяжелое и черное, огонек в ночи, ветер… Вэр вглядывался в меняющиеся фантомы, ощущая уют и мягкость кресла, покой. И где-то далеко-далеко внутри осталось его «я», наблюдающее за всем как бы со стороны, словно маленькая точка на большой ровной поверхности.

— Вы чувствуете покой, — деловой голос Лары вторгался в раскрывающееся волшебство.

Вэр не заметил, как Лара переменила бусинку, пауза была заполнена тающими видениями. И вновь образы. Изрезанные линии, ударяющиеся друг о друга, отражающиеся и ломающиеся… Параллелепипеды, набухающие и лопающиеся, прыгающие как мячики.

Внезапно все исчезло. Вэр ощутил, что стоит, как и Илвин. Рюон, неестественно выпрямившись, изумленно моргает вспыхнувшему свету.

— Дальше я не буду вам показывать, — сказала Лара. — Вы очень впечатлительны. Это вам вредно.

— Что это, последнее?

— Так, маленькая зарисовка. Я думаю назвать ее «Пробуждение». Удачное название?

Рюон молча помог Ларе свернуть проектор. Руки его дрожали. Вэр, придя в себя, почувствовал, как быстро бьется сердце, часто и противно гудят ноги. Он снова сел.

— Простите, Лара, за дилетантский, может быть, вопрос. Главное в этих картинах — те чувства, которые они будят? — спросил Рюон.

— Нет, чувства — это только фон. Главное — передать ассоциации, аналогии. От нас, художников, требуется, чтобы наши аналогии были новыми, широко интерпретируемыми. Тривиальная аналогия — это брак. Она не просто засоряет картину, а оказывает отрицательное воздействие. Вам надо привыкнуть, чтобы научиться правильно воспринимать мои картины.

— Скажите, Лара, вы можете ощущать наши чувства или просто догадываетесь о них?

— Какой же художник не может видеть чувства? — удивилась Лара. — Конечно, вижу, но, разумеется, не все. Некоторые ваши эмоции — как тени.

— А мысли? — быстро спросил Лонренок.

— Мысли? Да разве можно их читать? Я же не маг.

— Так, значит, маги могут?

— Маги все могут, — вздохнула Лара.

— Итак, эти картины для Марка, — констатировал Рюон.

— Да, для него. Но, закончив работу, я включаю ее в каталог, и она становится доступной каждому.

— Где вы научились… эта… ощущать чувства? — спросил Лонренок.

Лара посмотрела удивленно.

— Как где? В школе. Мы все умеем. Кто плохо, кто хорошо. Я не очень хорошо, но зато, как бы поточнее сказать… — она вдруг запнулась.

— А Марк?

— Что — Марк?

— Он умеет понимать чувства других людей?

— Маги все умеют, — твердо сказала Лара.

— Почему вы прервали свои объяснения? — спросил Лонренок.

— Простите меня. Может, это и нехорошо, но Марк просил меня кое-что вам не рассказывать. Извините, пожалуйста. Мне очень неловко перед вами. Про магов Марк тоже просил меня ничего вам не говорить.

— Почему, Лара?

— Не знаю. Он сказал, что вы можете неправильно понять и, тем самым, нанесете вред себе и нам.

— А если он ошибся?

— Нет, — Лара отрицательно покачала головой, — Марк не ошибается.

— Никогда?

— Никогда.

— Кстати, Лара, я увидел у тебя изображение парохода с трубами, — сказал вдруг Рюон. — Как ты смогла изобразить то, что не знала до сих пор?

— Я тоже заметила это. Как-то само получилось. Когда работала — дай, думаю, помещу здесь такой кораблик. А почему такой — и не знаю. А сейчас увидела, что это пароход с… аппаратами для испускания дыма, — она рассмеялась. — Я ведь тоже не все свои ассоциации понимаю.

Внезапно Вэр с болью почувствовал, как на самом деле далека от него эта женщина. Он — житель реального мира, он признает только осязаемые, действительные вещи, а Лара оперирует фантомами, самой ей непонятными аналогиями. И образы ее живут самостоятельной жизнью.

— Вы одна работаете в этом… — Вэр подбирал нужное слово, — жанре?

Он старался изменить тему разговора, чтобы не углубиться, как ему казалось, в мистику. Лара с готовностью — ей это тоже доставило облегчение — ответила:

— Да, сейчас одна. Нас, меритцев, мало, а методов передачи своего видения мира так много.

— Вы очень правильно говорите на линкосе, — сказал Лонренок. — Как вы добились того, что за время изоляции ваш язык развивался так же, как и у всего остального человечества?

— Ну что вы. Когда мы восстановили с вами контакты, то обнаружили, что с большим трудом понимаем вас. Тогда мы решили заново изучить ваш язык.

— Мы — это кто?

— Мы, все мы. Первым предложил это сделать Марий. Его все поддержали. Марий был и инициатором контакта. Но сейчас он очень занят, и поэтому просил Марка принять вас.

— А что Марий делает, если это не секрет?

— Не знаю, секрет это или нет, но скажу. Умер Мерк, и Марий разбирается в причинах его смерти.

— Мерк? Это кто?

— Неужели вы не слушаете наших всеобщих новостей? Мерк — это маг. Он ушел от нас.

— Маг — и ушел? — изумился Лонренок.

— Да, неделю назад. Все хотят знать, почему. И Марк поэтому покинул вас. Он тоже болен, но борется с болезнью. Мерк всегда был противным, его никто не любил. Его пытались спасти, но не смогли, — она вдруг замолчала. — Прошу вас, не спрашивайте больше меня об этом. Давайте, я сделаю вам коктейль. Очень вкусный.

Она приготовила напиток. Все сосредоточенно смаковали его. Разговор не получался.

— У вас, Илвин, почему-то плохое настроение. Что вас тревожит? — спросила Лара. — А вы, Вэр, совсем не можете скрывать своих чувств.

Старясь уйти от опасной темы, Вэр спросил:

— Лара, вы играете в шош? Научите меня.

— Играю немного, но научить…

— Вэр, ты требуешь невозможного, — оживился Рюон. — Шош специально придуман так, что никакой компьютер не может в него более-менее сносно играть. Учиться этой игре следует в раннем детстве, тебе уже поздно. Ты, как я помню, сразу после школы занял весьма важный пост в Содружестве. Вот он, вред быстрого взлета — ты не смог научиться массе мелочей, скрашивающих простую человеческую жизнь.

— Может, сыграем по упрощенным правилам? — предложил Илвин Ларе. — Я плохой игрок.

— Давайте, — поддакнул Рюон, — а я буду комментировать, чтобы кое-кто яснее почувствовал свою ущербность.

Почти сразу Вэр понял, что шош представляет для него непосильную интеллектуальную преграду. Илвин почти без борьбы проигрался в пух и в прах и уступил свое место Рюону. Тот начал играть с Ларой без упрощений, но быстро пожалел, что не может сделать поле невидимым для всех, кроме себя. Лара смеясь заметила, что обладает совершенным контактным видением и готова играть с завязанными глазами. Потом Рюон засетовал, что уже поздно, и они совершенно бессовестным образом доставляют хозяйке так много хлопот. Лара согласилась, что им и в самом деле пора отдохнуть, а ей — идти скучать дальше. Рюон уточнил, что они в отдыхе не нуждаются, они настоящие мужчины и выносливы беспредельно. Предлагая идти на отдых, он имел в виду, что отдыхать нужно ей. Лара ответила, что она вообще почти не спит, но любит полежать, а когда работает над очередной картиной, то бодрствует лежа целыми неделями.

Разошлись далеко за полночь. Один Лонренок остался в гостиной, склонившись с карманным анализатором над фруктами. Он был настоящим исследователем и не тратил на пустые развлечения свое драгоценное время.

Вернувшись к себе, Вэр затребовал архивную документацию. Наиболее старые социально-экономические сводки, находящиеся в меритском Информатории, относились к периоду ввода в строй первого Техцентра на Альфе. Это было двести сорок шесть лет назад. Пятидесятилетний начальный период никак не освещался. Это «никак» было абсолютным. Вэр ожидал наткнуться на запечатанные файлы — меритцы могли по каким-то своим соображениям запретить к ним доступ. Не было никаких файлов, не к чему было не допускать. Отсутствовали — страшно сказать — даже обычные летописные материалы. Вэра неприятно кольнула неожиданная, явно нелепая мысль, что летопись была намеренно уничтожена. Далеко же я зашел, одернул он себя, раз стал додумываться до возможности подобных варварских поступков.

Оценочные ретроспективные расчеты показали бессмыслицу. Тот единственный полуразваливающийся звездолет, ускользнувший от крейсеров Содружества, физически не мог помимо пассажиров нести сколько-нибудь тяжелой техники. С «нуля» Техцентр, подобный альфийскому, за пятьдесят лет не создашь. За двести лет столько чуждых человеческому естеству планет, сколько сейчас имели меритцы, не освоишь. Экономика настолько сложная и инерционная система, что чудес не позволяет. Ее можно вмиг развалить несколькими непродуманными решениями — например, взорвать все заводы — но построить в одночасье нельзя. Выходило, что выбирать следовало из двух возможностей: либо меритцы уже при колонизации своей первой планеты имели высокоразвитую промышленность, либо… получили помощь извне. Если верно второе, то следует заключить, что эта помощь пришла не от людей — Содружество располагало достоверными данными об отсутствии каких-либо контактов человеческих общин с меритцами.

Размышления Вэра прервал сигнал колса, оповещающий об очередной видеоконференции инспекторов. Впервые он с облегчением включил обратную связь.

— Ну и что у нас новенького? — Вэру показалось, что Илвин также в глубоком расстройстве. Что-то и у него не стыковалось.

— У меня ощущение, что мои прямые обязанности здесь завершены. С моей стороны нет абсолютно никаких причин препятствовать вступлению меритцев в Содружество.

— Да? А что же вид такой убитый?

— Мне кажется, что мы отстали от меритцев на тысячелетия и даже не в состоянии понять, что сейчас ими движет. У них настолько гармоничное общество, что отпала необходимость в каких-либо силовых структурах… — Вэр рассказал о полученных им данных.

После затянувшегося молчание Рюон начал издалека:

— Есть такое идиоматическое выражение «спустить пары». Вам ясен его смысл?

Илвин недовольно хрюкнул, но промолчал. Лонренок, как обычно, не выразил явного интереса.

— В молодости я занимался исторической филологией и даже хотел посвятить этому жизнь, но один мудрый человек вовремя наставил меня на правильный путь, — Рюон, видимо, не наговорился за вечер. — Однако я все же могу подрабатывать экспертом по растолковыванию забытых выражений. Выражение «спустить пары» родилось в те времена, когда люди в движителях механических аппаратов в качестве рабочего тела использовали перегретый пар. Когда давление в резервуаре, где этот пар накапливался, подходило к критическому, избыток просто выпускали в атмосферу. Подобное нерациональное использование энергии позволяло сохранить агрегат от возможного разрушения.

— Ну и что?

— Все просто, Вэр. У меритцев избыточное количество точек приложения сил. Ты посмотри: их всего ничего, а освоили одиннадцать планет, построили громадный звездный флот, создают загадочные мегасооружения в космосе. У них любой, кто не найдет себя в каком-либо деле, может приняться за тысячу других, таких сложных и масштабных, что окунется в них с головой. Не хочешь никого видеть — пожалуйста, выбирай хоть целый материк где-нибудь и делай на нем все, что сочтешь нужным. Хочешь вращаться в обществе — иди в администраторы или займись хоровым пением. Я, к слову пришлось, сейчас анализирую причины увлечения хоровым пением на Бетте. Конечно, каждая община предоставляет известное разнообразие занятий, но у меритцев их просто исключительно много. Причем все они способны приносить прямое удовлетворение. Другое дело, насколько они по-настоящему нужны. Взять хотя бы их космические программы — скажи, положа руку на сердце, действительно ли они необходимы?

Вэр пожал плечами.

— Вот то-то. И я не знаю. Зато налицо романтика нового, обстоятельства, заставляющие полностью выложиться, отдать себя на благо общего дела. Разве не удовлетворения от такого напряжения ищет человек? Люди вступают в конфликт с обществом не сразу. Чувство самосохранения некоторое время удерживает их, пока ощущение тесноты не переполнит чашу терпения. Если за это время они находят новое достойное место в жизни, то из потенциальных бунтовщиков превращаются в примерных граждан. Задача социологов: если нет такого занятия, по-настоящему полезного обществу, то придумать, изобрести хоть какое-нибудь, пусть с сомнительной общей полезностью, но зато дающее чувство удовлетворения. Все общины придумывают псевдополезные занятия, лишь бы загрузить потенциальных возмутителей спокойствия, но не у всех это получается. Да и зачастую отсутствуют такие возможности, как у меритцев. Один из моих любимых примеров «спуска пара» — звездная экспансия. Каждый год с обитаемых планет направляются в космос тысячи людей. Они не смогли найти себя в воспитавшем их обществе и уходят из него заселять новые миры, бороться с лишениями, жить на пределе своих возможностей, ярко и интересно. Если не отделять наиболее неугомонную, неуживчивую часть населения, все старейшие общины Содружества давно бы взорвались. Разве не так? А истинная полезность для человечества в целом освоения новых миров — какова она? Наверняка много меньше, чем количество потраченных на них усилий.

— Довольно циничное объяснение, — сказал Вэр, — я подумаю, как подтвердить ее количественными расчетами. Мне бы еще рассчитать начальный период жизни меритцев здесь, после изгнания.

— А что, какие-то проблемы?

— Да. Им кто-то или что-то сильно помогло. Современный Техцентр не построишь гаечным ключом, а ничего другого меритцы не имели, прибыв сюда.

— Интересно, — вставил Лонренок.

— Я завидую тебе, Вэр, — угрюмо сказал Илвин после долгого молчания. — Я всегда завидовал людям, которые могли сказать «я это рассчитаю». Мы, футурологи, вынуждены смотреть глубже.

— Ты надумал свои проблемы вокруг магов, — с нажимом сказал Лонренок.

— Нет, это маги породили проблемы, которые я не могу решить, — ответил Илвин и разразился длинной речью.

Меритцы, констатировал он, свое превосходство собрали, как в фокусе, в школьной системе обучения. Их дети приобретают огромное количество знаний и навыков, о многих из которых даже и не мечтают их сверстники на других планетах — интэ, контактное видение, эмоциональное осязание, а также необычайная работоспособность, огромный творческий потенциал и многое-многое другое. То, что сегодня вечером было продемонстрировано Ларой — лишь видимая часть айсберга. И при всем при этом меритцы остались людьми, не привили себе никаких искусственных возможностей, а всемерно развили тот потенциал, который изначально содержится в человеке. В меритской общине в отношении большинства населения соблюдают Билль Человека, регламентирующий правила генной инженерии на человеческом материале. Все меритцы — люди. За исключением магов.

В маги отбирают наиболее способных мальчиков, едва достигших пятилетнего возраста. Они получают особое воспитание и обучение. Большинство не выдерживает и возвращается в обычные школы. Оставшихся подвергают жестоким испытаниям, превращая в нелюдей, в магов. Да, Илвин оказался прозорлив, перекопав перед отъездом архивы. Действительно, народ Мериты пережил качественный скачок повышения психодинамических способностей. Бесспорно, маги — это нуситы необычайной силы. Но избрали они спорный путь приложения своих способностей. Маги стали человекомашинами. Они довели до абсурда здравую идею обладания личным секретарем-компьтером. Маги научились напрямую, минуя все обычные внешние устройства и диалоговые системы, управлять внутренними комплексами вычислительных машин. Навыки подобного рода не свойственны природе человека. Маги открыли эти возможности и довели исполнение их до автоматизма. Обучение мага именно к тому и сводится, чтобы помимо естественных умений, таких как прием пищи, ходьба и прочее, они воспитывают в себе человечески чуждое умение операционного управления.

Слившись с машиной, маг становится сверхъестественным существом. Вы только представьте, какие возможности раскрываются перед ним! Любое, даже не вполне осознанное желание компьютер может уловить и найти путь его неназойливого удовлетворения. Любая мысль, любое предположение могут быть тотчас же проанализированы с позиции формальной логики, из каждой выделена рациональная крупица. Маги и обеспечили невиданный прогресс меритской общины.

Чтобы поставить необыкновенные способности магов на службу всего общества, меритцы поступили единственно правильным образом — провозгласили служение им высшим моральным долгом гражданина. Прав Рюон, разглядевший в меритском обществе только один религиозный мотив: обожествление магов.

Ничего не дается даром. Энергоресурсы человеческого мозга ограничены. Маг сжигает себя, вынужденный постоянно поддерживать свое психодинамическое поле. Илвин оценил: средняя продолжительность жизни магов составляет тридцать лет. Это обусловлено высокой смертностью на ранних этапах деятельности. Перейдя некий Рубикон, маг может просуществовать дольше. Долгожитель среди магов — Марий. Ему больше трехсот лет. Но он исключение. Недавно умерший Мерк был магом всего сорок лет. Как сегодня проговорилась Лара, Марк тоже болен. Маги — это герои, отдающие свою жизнь на благо общества. И они достойны поклонения.

Илвин столкнулся со сложной проблемой: дать оценку институту магов. Аналогичные проблемы типа «шагреневой кожи» известны с незапамятных времен. Правильно ли платить за глубину и яркость жизни ее продолжительностью? Здесь же — больной вопрос: а в каких вообще пределах человек волен распоряжаться собственной жизнью? По зрелому размышлению Илвин пришел к выводу, что разделение меритского общества на простых людей и магов не противоречит этическим нормам Содружества. Почему? Да хотя бы потому, что магом становятся добровольно. У них никогда не отнимается свобода воли. В любой момент они вправе «сойти с дистанции», перейти к более спокойной жизни, не перегружать свой мозг.

— Так в чем же проблемы? — спросил Вэр после паузы.

— Да в том, что нельзя быть героем по образованию. Вы представьте: имярек такой-то после окончания школы получил диплом героя первой степени, а вот его сосед не дотянул — только второй? Один-два сподвижника найдутся всегда, но не все же поголовно! Пусть молодой человек самоотверженно овладевает искусством мага под давлением взрослых, авторитет которых для него непререкаем. Вырастая, он начинает мыслить и поступать самостоятельно. И тут многие должны бы отказаться от нелегкой ноши, их должна бы отпугнуть перспектива умереть в том возрасте, в котором их сверстники только начинают задумываться о серьезных вещах. Для того, чтобы состояние мага было привлекательным, чтобы стать магом хотели многие, должна существовать веская причина, перевешивающая риск быстрой смерти. Что это за причина?

Инспекторы промолчали.

— Может, какое-то гипертрофированное чувство полезности, приносящее особое удовольствие? — предположил Вэр.

Рюон коротко и безапелляционно отверг это предположение. Лонренок сказал, что маги его вообще не интересуют, он не хочет терять время на пустые разговоры вокруг них, а посему прерывает связь. Илвин также был готов закончить на этом сеанс связи, но неожиданно вернулся к проблемам Вэра.

Объяснение Рюона относительно способа достижения меритцами социальной гармонии, сказал он, чересчур однобоко и потому неверно. Особенно Илвин негодует по поводу замечания, что освоение новых планет якобы происходит главным образом для того, чтобы удалить из старых общин неуживчивый контингент. Он, старый космонавт, как никто другой понимает истинное положение дел и готов раскрыть глаза товарищу. В настоящее время Содружество по существу представляет собой объединение двух типов обществ, так называемых Внутренних и Внешних Миров. Внутренние Миры — это старые и наиболее развитые общины, обладающие высоким научно-техническим и культурным потенциалом, предоставляющие своим гражданам весь необходимый комфорт, все возможности для плодотворной работы, учебы и рационального отдыха. Внешние Миры — это коллективы первопроходцев, строящих лучшую жизнь для своих детей и внуков. Казалось бы, Внутренние Миры должны оказывать всемерную помощь развивающимся. А на самом деле не так. Нет, спорадически материальные ресурсы в виде безвозмездной помощи поступают из развитых общин, но поток научных и культурных достижений устойчиво течет в противоположную сторону. Внешние Миры, несмотря на неустроенность быта, намного опережают Внутренние Миры по продуктивности научного мышления. Парадоксально, не правда ли?

В свое время Илвин глубоко проанализировал это обстоятельство и нашел причину. Дело в том, что для творчества человеку нужен определенный дискомфорт: когда у него все есть, то стимулы работать выше своих возможностей теряют силу. Этот нетривиальный факт, кстати, был подмечен в глубокой древности, когда в мифах записали, что Пегас, символ творческого порыва, произошел от союза Посейдона, олицетворяющего стихийную силу, и Гидры, символа ужаса. Все настоящие открытия совершены в результате запредельного усилия, требовали исключительно глубоких эмоциональных переживаний, настоящих мук. На Внутренних Мирах принято ограждать граждан от стрессов. Может, и правильно. Но прогресс Содружества определяется Внешними Мирами, и это непреложная истина.

Илвин, выдохнувшись, надолго задумался, потом махнул рукой и прервал связь.

Было уже поздно приниматься за большую работу. Решив начать завтра с утра оформление чистового варианта своей части инспекторского отчета, Вэр, покопавшись в архиве, вывел тренды количества правонарушений от экономико-социального уровня для наиболее представительных государств Содружества. Экстраполяция рассчитанных зависимостей в область параметров, которыми характеризовалась община меритцев, давала устойчивый нуль. Вот и одно из возможных объяснений на первый взгляд невероятной ситуации, подумал Вэр. Почти так же быстро он получил количественное подтверждение высказываний Илвина и Рюона о социальных последствиях колонизаторской деятельности человека в космосе. Экономика — точная наука и позволяет буквально все проиллюстрировать с цифрами в руках. Наверняка можно найти и объяснение неожиданного взлета промышленности меритцев в начальный период их изгнания. Только его ли это дело? Его часть работы по существу завершена. Завтра осталось все собрать в кучку, поработать над тем, чтобы его выводы звучали поубедительнее — и все. А сейчас спать.

— Так что же будет? — услышал Вэр смех Лары. Напротив нее за столом сидел Рюон, закинув ногу за ногу и скрестив руки. Он излучал довольствие.

— Давай пофантазируем вместе. Я воспользуюсь отсутствием нашего штатного футуролога — Илвина. Итак, к чему мы придем? Я утверждаю, что в будущем человечество наконец-то сможет разрешить давно наболевшую проблему: уничтожит промышленность.

— Это еще зачем?

— Вы предлагаете мне остаться без работы? — поддержал разговор Вэр после короткого приветствия.

— Я полагаю, что этот неизбежный процесс не будет очень краток, и вы, Вэр, вряд ли доживете до тех светлых дней. До конца своей жизни вы будете наводить порядок в производственных дебрях. Эти ваши Технические Центры, поточные линии, полчища киберов — все эти раковые пятна цивилизации выкорчуют под корень те, кто придет после вас. Заводы и общественные фермы они превратят в умертвие, которое будут демонстрировать своим детям в предупреждение впредь не допускать подобных ошибок.

— Не понимаю, какие ошибки вы имеете в виду.

— Я говорю: современное поточное производство — это молох, порожденный человеком для пожирания самого себя. Да вы только вдумайтесь! Девяносто девять с хвостиком процентов всех производственных мощностей выпускает продукцию не для людей, а полуфабрикаты, которые потребляет сама промышленность. Один завод работает день и ночь, чтобы работал соседний, да при этом в лучшем случае заставляет человека следить за его деятельностью, а в худшем — требует от людей монотонного изматывающего труда, загрязняет окружающую среду вредными отходами. Другой завод — то же самое, а там третий, десятый, сотый и так далее. Крутится вся эта махина, пыхтит, гадит — а зачем? Чтобы удовлетворить потребности человека? Неправда! Много ли человеку надо? Чуток пищи? — ее можно найти в достатке на ветке дерева. Кров над головой в непогоду? — пещер сколько угодно, можно и шалаш построить, если захочется. Живи, твори, делай то, что считаешь нужным. В первую очередь — думай, ибо это единственное, что отличает человека от всей остальной природы. Призвание человека — думать. Это его долг. Он должен заполнить вакуум раздумий во Вселенной. Все остальное сделают другие создания.

— Но над чем думать в таких условиях? Какой плод сорвать сегодня, а какой — завтра?

— Над этим думать не обязательно. Пусть человек решает подсознательно, что когда съесть. А насчет условий надо поговорить. Вы, наверное, считаете, что если за людьми не будут ухаживать сотни разнообразных механизмов, то все, цивилизация падет? Наоборот, пропадет только то, что мешает. В обозримый исторический промежуток времени люди с превеликой изобретательностью придумывали себе неестественные потребности, чтобы потом выкладываться, удовлетворяя их. Возьмем в качестве примера пищу. Много ли надо, чтобы насытиться? Но посмотрите, какая архисложная система вокруг этого построена! Тысячи и тысячи рецептов приготовления различных кушаний, особый порядок их потребления — с помощью тарелок, ложек, вилок и прочих предметов. Специальные помещения для приема пищи, обязательные правила смены блюд. Я боюсь устать и потому не буду все перечислять. Приведу второй пример: эволюция одежды. Первобытному человеку стало холодно, и он нацепил на себя шкуру убитого им зверя. Со временем масса людей стала заниматься изобретением фасонов новой одежды. Но это еще не все — другие стали специализироваться только на отдельных элементах одежды, придумывая всякие пуговички, нашлепки, бантики, рантики, хлястики и прочее. Моя мысль предельно ясна: с развитием цивилизации вокруг каждого простого и естественного действа человека возник мистический ореол чего-то очень сложного. Находясь в плену подобных предрассудков, люди создали миллионы ненужных, а то и вредных профессий. Ты, Лара, согласна со мной?

— Нет, не согласна. Все предметы, что окружают нас, по-своему необходимы. Если их не будет, то как мы узнаем, например, новости, как поговорим с друзьями, живущими где-нибудь вдалеке, как создадим себе удобную обстановку для отдыха и работы? Моя профессия также требует предметов, выпускаемых промышленностью. Я не могу создавать свои картины голыми руками.

— Ты, Лара, без труда переквалифицируешься. Я в тебя верю. Те мелкие неудобства, которыми ты озабочена, можно преодолеть, найти возможность делать все, что хочешь, без механических помощников, штампуемых на конвейере. Человек будущего должен обходиться только тем, что он сам по себе представляет. У него не должно быть ничего искусственного. Ты как считаешь, Вэр?

— Я думаю, каким путем можно этого добиться.

— Молодец! Отвечаю: надо двигаться постепенно. Тише едешь — дальше будешь. Надо сделать нормой использование только долговечных универсальных приспособлений. Никаких поделок, созданных лишь раз-два попользоваться и выкинуть. Все должно создаваться на века, служить тебе, детям, внукам, правнукам и так далее. Одно и то же изделие должно позволять использование по многим назначениям, в идеале — по всем. Вот примеры для иллюстрации моих рассуждений. Первый — конструкция звездолетов, которая фактически не изменилась за два последних тысячелетия. Да и служат эти машины многие века. Второй пример, уже нашего времени — повсеместно налаживаемое производство униформ, из которых каждый может сделать то, что ему конкретно нужно. Сейчас создаются экспериментальные униформы, допускающие возврат к исходному состоянию. Необратим лишь расход энергии.

— Хорошие примеры, — сказал Вэр, — но пока еще стойко доминирует тенденция повышения разнообразия. Специализация способствует повышению производительности труда.

— Да кому нужна ваша производительность? Стремление сделать больше — один из пороков, который следует беспощадно выжигать.

— Рост разнообразия происходит не только в сфере машин и механизмов. Все больше становится различных профессий. Я, как специалист, утверждаю: по мере развития человечество не утратило фактически ни одного навыка, сохранено большинство профессий, когда-то возникших. Именно это изобилие дает обычно преимущество многочисленным группам людей, ведущих общее хозяйство, перед малочисленными.

— Ты согласна, Лара? — спросил Рюон.

— Не совсем…

— Меритцы, может быть, единственное исключение. Я продолжу свою мысль: все расы, все народы, все племена, когда-то образовавшиеся на Земле, фактически все существуют и в настоящее время. Более того, из года в год растет количество социальных групп, имеющих свои традиции и законы общежития, свою культуру. Вы по пальцам можете пересчитать мертвые языки. Есть несколько интернациональных языков, на одном из которых мы сейчас говорим. Но эти языки чужие для большинства людей. В основной своей массе они даже не смогут общаться!

Лара встрепенулась — вероятно, хотела что-то сказать, но в последний миг передумала.

— Напомню старый мудрый девиз: единство через разнообразие, — как ни в чем ни бывало продолжил Рюон. — Следующий важный козырь против серийного обезличенного производства — развитие психодинамических способностей человека. Со временем все люди смогут силой мысли управлять окружающими предметами и внутренними системами собственного организма. Тогда-то исчезнут такие понятия, как «жарко», «холодно», «дует», «сыро» и прочее. Попутно разрешится и проблема общения людей на расстоянии без применения технических средств, что вас, Лара, так волнует. Сейчас это пока не осуществимо, так как быстро наступает истощение нервной системы. Но в Институте психодинамики уже создан усилитель человеческих п-полей. Весит он, правда, несколько тысяч тонн, но со временем его доработают, минимизируют. Потом эти усилители вживят в человека, затем научатся передавать их потомкам с помощью специальных генов. И подработанный человек наконец-то по могуществу обгонит ваших магов. Так, Лара?

— Не думаю, — после паузы сказала Лара.

— Я вновь затрону вопрос одежды. Вам должно быть ясно, что в будущем надобность в одежде пропадет принципиально. Надо заблаговременно приготовиться к такой перспективе и начать с простого. Выдвигаю лозунг: одни штаны на всю жизнь!

Лара засмеялась от неожиданности. Вэр решил усомниться:

— Но все бытовые материалы непрочны и недолговечны. К тому же в течение жизни человек растет — как разрешить эту проблему?

— Очень просто. Одежда должна быть живой. Пусть она будет состоять, например, из роя каких-нибудь насекомых. Вы сможете придавать ей различную форму. Она будет согревать вас в холод и охлаждать в жару. Если пойти дальше, то можно предположить, что такая одежда сможет очищать тело. Тогда отпадет необходимость мытья. Одежда позаботится о вашем хорошем настроении, вылечит, поможет прожить нелегкие моменты жизни. Это будет и нянька, и первый товарищ. Вы что морщитесь, Лара?

— Я представила, каково это будет, когда кто-то будет по мне ползать.

— Почему именно ползать? Я сказал «насекомые» только для примера, Это может быть какое-нибудь растение. Что вам не нравится?

— Подумайте сами, Рюон, как это — ощущать вокруг себя какую-то чужую жизнь, движение, чувства. Это ведь… не вполне приятно.

— Ах, да, я и забыл, что у тебя контактное видение. Но ты зря беспокоишься, ко всему можно привыкнуть. Наконец, эту одежду можно сделать из милых созданий. Таких, как Кутька. Где, кстати, он?

— Он испугался Вэра, — сказала Лара, — и забился под стол.

— Позови его, пожалуйста. Он будет наглядным пособием.

— Кутя, Кутя, — позвала Лара, и ей на колени прыгнуло, как мячик, забавное существо. Нечто вроде мохнатого колобка с желтой шерстью, словно забрызганной светло-коричневыми пятнышками, с живыми глазками-бусинками и хвостом-закорючкой. Он прижался к Ларе, недоверчиво рассматривая Вэра.

— А ко мне он привык быстро, — сказал Рюон, — не понимаю, что с ним.

— Настороженность к чужим — побочный эффект чувства любви к хозяину, ко всем старым знакомым. Для него слишком много незнакомых фигур, он просто растерялся, — сказал вошедший Лонренок. — Добрый вечер всем присутствующим. Я услышал, что руша — это ведь настоящий руш, не так ли? — собираются использовать в качестве наглядного пособия. Я хотел бы поприсутствовать.

— Ну конечно, садитесь, прошу вас. Коктейль? Просто сок?

— Спасибо, ничего не надо. Я просто посижу.

— Итак, Кутя, ты, я вижу, готов для лицезрения. Скажи, Лара, тебе нравится его общество?

— Конечно! Кутя меня очень любит. Я привыкла к нему. Он умен и забавен, — Лара гладила своего друга. — Он скрашивает мое одиночество. Всегда готов поиграть. Ничего не требует. Беспокоится, когда мне грустно. Его биотоки создают уют, лечат.

— Насколько я понимаю, ваши генетики изрядно потрудились, чтобы вылепить такое чудо? Но результат, несомненно, стоит потраченных усилий — идеальный младший друг. Так вот, пример Кути убеждает, что со временем человека будет окружать только милая его сердцу рукотворная живая природа. Все бездушные механизмы пойдут в утиль. Я вас убедил?

— Руши являют собой пример не только умелого применения методов генной инженерии, — вставил Лонренок. — Заодно они исполняют и функции глобуса. Правильно?

Вэр, приглядевшись, понял вопрос: пятна на шкурке Кути давали очертания материков Мериты, отдельные более темные пятнышки даже вырисовывали крупнейшие, ныне исчезнувшие города. Это глобус, живой глобус! Нет, не развеялся в памяти меритцев образ потерянной родины. Вэр аж задохнулся, столь неожиданным было это открытие.

— Нет, — растерянно возразила Лара. — Это я, когда еще училась в школе, изменила их окраску. Ничего такого я не думала, просто баловалась.

— Они вынужденно уделили много внимания генетическим изысканиям, — сказал Вэр, чтобы смягчить неловкость. — В начальный период колонизации здешних планет у них не было домашних животных, а производство мясных продуктов надо было налаживать. Как отголосок этого сейчас единственный продукт, который они получают промышленным способом, на больших предприятиях — это мясо.

— Да, я понимаю. Окрас — просто шутка. В рушах они хотели получить идеального домашнего друга, и поэтому наделили их жалом с сильным ядом. Так, Лара?

— А что здесь плохого? Кутя должен защитить себя, если его будет кто-нибудь обижать. Каждое существо должно уметь постоять за себя. Правильно я говорю?

Вэр не знал, что сказать.

— М-да, — протянул Рюон, — давайте лучше продолжим разговор об одежде. Я давно подбираюсь к одному очень важному вопросу. Лара, у вас новый кулон?

— Я чувствовала, что вы хотите это спросить, — рассмеялась Лара. — Это желаник.

Тут только Вэр заметил, что она вместо прежнего украшения надела тонкую цепочку с камушком ровного желтоватого оттенка.

— Желаник?

— Да, это не просто безделушка. Он исполняет желания.

— Любые?

— Нет, не очень сложные. У него маленький заряд, которого не хватает, чтобы исполнить трудное желание.

— Я не встречал ничего подобного в вашем номенклаторе, — озадаченно сказал Вэр.

— Они не производятся промышленностью. Это подарок Марка.

— Совершенно не могу представить себе принцип его работы.

Лара некоторое время боролась с собой.

— Я, наверное, просто не смогу вам ничего объяснить. Вы даже не имеете представления о виерных полях. Спросите лучше у Марка.

— Но какие, собственно, желания он может исполнить? — спросил Рюон.

— Ну, например, с его помощью можно быстро отыскать утерянную вещь. Починить что-нибудь. Можно пожелать, чтобы тебе позвонила старая знакомая… Да мало ли таких мелочей.

— А как узнать, выполнится желание или нет?

— Если желаник выполнил заказ, он мигает мгновение чуть ярче, и все.

— А если нет?

— Значит, его заряд истощился. Он гаснет.

— И были случаи, когда он гас?

— Были.

— Какие же?

— Ну… одна моя подруга, например, пожелала полюбить мага. Ее желаник согласно кивнул. Но этого оказалось мало, так как маг-то ее не любил. Когда же она захотела, чтобы маг разделил ее чувства, желаник погас. Она, впрочем, знала, что так и получится, пожелала просто так, на всякий случай. Все равно ей было плохо — с желаником или же без него.

— Как же он устроен?

— Спросите у Марка. Я сама не все понимаю.

Лонренок озадаченно выпятил губы.

— Марк специализируется на бытовой технике?

— Нет, он больше космофизик. Желаник изобрел Месенн.

— Это кто такой?

— Вы, я вижу, так и не слушаете наши выпуски новостей. Месенн, мой двоюродный брат, стал магом позавчера. Желаник — его квалификационная работа. А Марк, заинтересовавшись, сделал такой же во время своего лечения, когда Марий удалил его с Абсолюта.

— Абсолют — это какая-то космическая лаборатория на искусственной планете, — пояснил Вэр. — Информация о ней для нас запретна.

— Вы попросите Марка, если вам очень интересно. Он расскажет.

— А над чем Месенн работает сейчас?

— Он изобрел систему поиска нужной информации.

— Зачем? — встрепенулся Лонренок. — Таких систем множество, зачем придумывать еще одну?

— Он хочет сделать не совсем обычную, а такую, чтобы каждый получал те сообщения, которые особо интересны и важны для него.

— Это называется «поиск по полезности», — сказал Рюон, многозначительно переглянувшись с Лонренком. — Такая система нам не помешала бы перед полетом сюда.

— Это невозможно! Люди не научились толком-то целенаправленному морфологическому поиску в информационных массивах, где тут до поиска по полезности!

— Месенн считает иначе, — сказал Рюон. — Я верю в его возможности.

— А я — нет!

— Не горячитесь, — с философским спокойствием сказал Рюон. — Вы, Лонренок, даже в желаник не верите по-настоящему, хотя его можно даже потрогать.

— Да, не верю, — с безнадежностью махнул рукой Лонренок. Кутя, подкатившись к нему, сжался в комочек и терпел его поглаживания. — Ладно, оставим подобные разговоры до лучших времен. У меня предложение выбраться из этих стен и пойти погулять.

— Без меня, — неожиданно сказал Рюон. — Мне надо поработать.

— Уже вечер, стемнело, — напомнил Вэр.

— Я чувствую необходимость для себя побывать на природе. Даже руши при непосредственном общении оказываются гораздо симпатичнее, чем на информационных роликах.

— Давайте, завтра с утра, — Лара обращалась к Вэру, словно считала его за старшего группы. — Завтра должен освободиться Марк.

— Было бы неплохо пригласить на прогулку Марка, — согласился Рюон. — Точнее, чтобы он, как хозяин, пригласил бы нас.

— Я сейчас узнаю его планы, — сказала Лара. Она жестом попросила помолчать, накрыла ладошкой браслет, надетый на левом запястье, и застыла на мгновение, закрыв глаза.

— Да, завтра с десяти утра Марк будет здесь. Он предлагает пикник на природе, в степи.

— Это за теми горами?

— Да, за Стражным Хребтом. На лите мы быстро проскочим через него.

— Ты часто покидаешь этот дом?

— Нет. Я не люблю Элю. Это какая-то неживая планета. И Марк ее не любит и согласился жить здесь исключительно под нажимом Мария. Мы с Марком оба с Альфы. Там наша родина.

Рюон поднялся.

— Что ж, до завтра. Я сообщу Илвину. Он что-то игнорирует нас. Вэр, ты идешь?

— Да-да, до свидания, Лара.

От состоявшегося разговора у Вэра остался неприятный осадок. Те же чувства, видимо, испытывал и Рюон. Желаник, сортировка информации по истинной потребности — это граничит с волшебством. Вэр принципиально не понимал природу этих вещей.

Вэр не успел утвердиться за рабочим столом, как его по колсу вызвал Рюон.

— Ты прав, — сказал он. — Действительно, у меритцев даже летописно не охвачен начальный период. Виновата в этом какая-то загадочная катастрофа, связанная с именем некоего Моара, мага. То ли вследствие его неудачных экспериментов в главном административном здании на Коларе, служащем одновременно хранилищем физических носителей общественно важной информации, то ли еще по какой причине, но все записи и документы уничтожены. Вместе с Моаром погибло довольно много людей, занимавших высокие общественные посты. У оставшихся просто не было более-менее полных записей в личном фонде. Как будто злой рок преследует этот народ… Но об этом поговорим в другой раз. У меня возникло одно предположение. Тебе что-нибудь говорит название «Огуз-15»?

— «Огуз» — это класс грузовых звездолетов большой массы. Обычно они используются для перевозки крупных комплектов аппаратуры, например, Т-программаторов — партий униформ для развертывания нового общепланетного Техцентра. А в чем дело?

— «Огуз-15», принадлежащий, кстати, Вмире, родной планете Гвара, пропал с проложенной трассы около двухсот пятидесяти лет назад. Один из наиболее таинственных случаев исчезновения звездолетов. Ни до, ни после этого звездолеты с той трассы бесследно не пропадали. Груз его также очень интересен — двойной комплект программаторов. Вмиряне задумывали массовую колонизацию нескольких планет. Я думаю, многие из них просто пытались избавиться от счастья называться земляками Гвара.

— Так ты полагаешь, что меритцы перехватили грузовоз?

— Вряд ли эта гипотеза приглянется серьезной публике, но рассмотреть ее, по-моему, стоит. Оцени, насколько реальны при этом твои экономические кривые. — Рюон помолчал, потом продолжил, как бы отвечая собственным мыслям: — Если идет война, значит, быть и пиратам.

Пираты? Неужели и эта профессия не умерла? Хотя, если факт захвата чужого судна единичен, употребление термина «пиратство», вероятно, не совсем правомочно…

Перетряхнув свои архивы, Вэр получил список содержимого трюмов пропавшего звездолета. При известном исходном состоянии смоделировать развертывание Техцентра на Альфе — дело несложной техники. Расчеты показали, что монтаж основных цехов можно было уложить в три-четыре года. А уже через год — при условии, что подготовительные работы велись параллельно — теоретически существовала возможность ввода в строй аналогичного Техцентра на Коларе. Для этого, правда, требовалось задействовать на строительстве все население поголовно и, по крайней мере, в два раза увеличить продолжительность стандартного рабочего дня. Два мощных Техцентра — достаточная база для дальнейшего бурного развития экономики и широкой колонизаторской деятельности в космосе. С определенного момента Вэр мог сверяться с данными, сохранившимися в Информатории, и пришел к заключению, что создаваемая им картина довольно естественно вписывалась в задокументированную историю меритской общины.

Придирчиво проверяя свои расчеты, Вэр вновь и вновь задавался вопросом, допустимо ли предполагать, что меритцы на протяжении нескольких десятков лет работали с перенапряжением всех сил, фактически без праздников и выходных, отказывая себе в самом необходимом? Что двигало ими? Какие чувства они испытывали? И незаметно его рассуждения коснулись запретной, как он считал, темы — Меритской войны.

Все, видимо, началось с установления контакта с разумными обитателями Агры, отдаленно напоминавших личинок земных насекомых. Их интеллект настолько отличался от человеческого, так мучительно далось взаимопонимание, что произошла коренная ломка бытовавших прежде отношений к проблеме разума вообще. Появившийся новый Закон о контактах с Разумными, ратифицированный всеми государственными образованиями Содружества, вводил безусловно правильную установку, предписывающую предоставление полной свободы действий всем потенциальным разумным. Зло, как всегда, таилось в нюансах — в чересчур широкой трактовке, кого считать потенциально разумными существами. Под действие нового закона попали каперады.

Каперады были представителями местной фауны Мериты. Первые поселенцы приручили их, методами генной инженерии чуток видоизменили и стали использовать в качестве подсобной рабочей силы и домашней прислуги. Каперады создали нечто вроде собственной культуры, заимствованной у человека. Когда вышел указ Совета Содружества с требованием уважения их цивилизационного суверенитета, каперады отнеслись к нему с полным безразличием. Комиссаров Содружества, прибывших для разъяснения их прав, встретили дружелюбно, но не пожелали никаких перемен. Меритцы, видевшие в каперадах скорее домашних животных, чем полноправных собеседников, на первых порах даже высмеяли решение Совета. Но нашлись добрые души, бескорыстные сподвижники, руководствующиеся благородными намерениями помощи обездоленным. Они стали растолковывать каперадам ущербность их существования и эгоизм меритцев. В конце концов, пропаганда дала всходы. Каперады поняли, что могут получить нечто большее. Они потребовали признания за ними политических прав и разъединения Мериты на две общины.

Столкнувшись с проявлением организованной воли, меритцы обязаны были уступить. И они уступили, несмотря на вспыхнувшие в их рядах разногласия. Легкая победа вскружила каперадам голову. Под тем предлогом, что меритцы длительное время держали их на положении рабов и бессовестно пользовались плодами их труда, каперады предложили нечто вроде обмена ролей: они будут заниматься чем сочтут нужным, а люди пусть послужат им, отрабатывая прошлые грехи. Меритцы ответили решительным отказом. Поскольку доброхоты уже успели снабдить каперадов оружием, вспыхнули вооруженные столкновения, завершившиеся быстрой и убедительной победой меритцев. Получив отпор, каперады притихли.

Произошедшее на Мерите было воспринято в Содружестве как открытое неповиновение указу Совета и вооруженное насилие над разумными. Воинским формированиям Содружества был отдан приказ исправить положение. Тут и всплыло имя Константина Гвара.

Ведущий офицер Межзвездного Флота, он, казалось, олицетворял собой идеал военного. Стройный подтянутый мужчина с мужественным лицом, всегда одетый подчеркнуто аккуратно, даже на пляже ходивший как по плацу, отец пятерых детей, он сделал блестящую карьеру на Флоте и незадолго до роковых событий стал командиром первоклассного патрульного крейсера. Последними своими действиями он добился того, что тогдашний Флот был расформирован. Большинство капитанов-отставников в знак возмущения сожгли свои мундиры, которыми ранее так гордились и право носить которые особо оговаривалось перед уходом на пенсию. Имя Константина Гвара стало олицетворяться со вселенским злом, и до сих пор матери пугают им расшалившихся детей.

Гвар получил приказ принудить меритцев к выполнению решений Совета. Он представил в Генеральный штаб Флота обстоятельный оперативный план, изучив который, генштабисты прониклись чувством доверия к исполнителю и предоставили ему полную тактическую свободу.

Вэру казалось, что он мог бы понять состояние Гвара в тот момент. Когда-то в детстве его учили обращению с лучевым оружием. Держа ружье в руках, Вэр пережил чувство безраздельной власти над природой. В его руках была сила, способная разрушать горы и выжигать реки. Он, казалось, мог все, для него не существовало препятствий, его воля была высшим судией окружающего мира. Нечто похожее, видимо, испытывал Гвар, получив в свое распоряжение мощный звездолет и дисциплинированный экипаж, вымуштрованный им до такой степени, что одна мысль о недостаточном рвении в исполнении любого приказа казалась кощунственной.

Распоряжаясь огромной силой, Гвар действовал решительно и быстро загнал себя в тупик.

Не раскрывая своих намерений, он приблизился к Мерите и выслал десантные отряды. У него было три десантных бота. Первый блокировал главную причальную станцию Мериты, находившуюся на Яшаре, единственном естественном спутнике планеты, и захватил меритский поисковый звездолет, стоящий там в доке. Второй десантный отряд взял под контроль космический промышленный комплекс. Третий бот совершил посадку в центре Коранта, столицы планеты. Властям Мериты был предъявлен ультиматум, сводящийся к единственному требованию беспрекословного подчинения.

Сопротивление в создавшихся условиях означало самоубийство. Мерита должна была сдаться. Но неожиданно меритцы не ответили на ультиматум и вообще прекратили все переговоры с пришельцами. Десантный бот, совершивший посадку на планету, был взят в кольцо, и для обеспечения гарантии его существования потребовалось поспешно устанавливать защитные экраны.

Поначалу Гвар растерялся. Но потом убедил себя, что деться меритцам все равно некуда, и их капитуляция лишь вопрос времени. Рано или поздно они свыкнутся с поражением, и все образуется. Подобный ход мыслей не был оригинальным: Боевой устав Флота прямо предписывал «во избежание излишних жертв давать побежденным необходимое время на обдумывание тщеты дальнейшего сопротивления». Он решил ждать, а пока развлекался методическим уничтожением малых искусственных спутников Мериты.

Гвар вырос в атмосфере чистосердечия и благополучия. Никогда неконтролируемая опасность не угрожала ни ему, ни его близким. Он впитал в себя ощущение доброты окружающего мира. Он прибыл к Мерите не убивать, не карать. Он искренне верил, что огромная мощь, доверенная ему, не будет направлена на неправедные дела. Он не мог понять состояния, в которое он вверг целый народ.

А для меритцев внезапно рухнула привычная реальность. Звездолет Гвара, способный в несколько мгновений уничтожить все живое на планете, представлял для них зримую смертельную опасность. Гвар ждал. Он был терпелив. В конце концов в Содружестве разобрались бы в ситуации и нашли правильное решение, пусть даже пострадал бы престиж Межзвездного Флота. Но меритцы долго ждать не могли.

Большой грузовой звездолет Мериты, получив тревожный сигнал, поспешил к родной планете и сходу пошел на таран. Гвар, маневрируя, пытался убедить меритцев в бессмысленности атак. Однако вскоре грузовоз приблизился на опасно близкое расстояние, и потребовался выбор: либо столкновение, влекущее разрушение двух кораблей, либо уничтожение грузовоза. Гвар выбрал второе.

Гибель грузовоза (героическая? глупая?) открыла цепь катастрофических событий. Флотилия меритских планетолетов сожгла десантный бот на Яшаре. При этом все сооружения на спутнике были разрушены. Одновременно обслуживающий персонал промышленного космоцентра поднял восстание и разоружил второй десантный отряд. Гвар потребовал выдачи своих людей. Он, вероятно, уже понимал, что проиграл, но не знал, как ретироваться. Ему не отвечали. Гвар попытался снова овладеть космическим комплексом и силой освободить попавших в плен десантников. Меритцы поступили единственным образом, при котором они могли причинить хоть какой-нибудь ущерб чужому звездолету. Они взорвали, пожертвовав собой, энергетические узлы космоцентра. Звездолет Гвара получил серьезные повреждения. Все обитатели космоцентра — и меритцы, и незадачливые десантники — погибли.

В дальнейшем Гвар, вероятно, уже не контролировал должным образом свои поступки. Он отделил боевой отсек звездолета от поврежденной ходовой части и совершил посадку рядом со своим последним десантным ботом. Он обратился к властям Мериты с требованием не препятствовать десантникам вернуться на звездолет и заверил, что после сбора всех своих людей он незамедлительно уйдет. И опять — почему? по какой причине? — он не получил никакого ответа. Может, его не услышали? Или не поверили? Ложь в последних его обещаниях, впрочем, была: он уже не мог никуда «уйти», и если бы меритцы даже разрешили соединение экипажей кораблей, боевой отсек звездолета Гвара на длительное время все равно остался бы в центре Коранта.

Меритцы, отвергнув всякие компромиссы, стягивали в столицу все наличные энергоизлучатели. Возможность действенной атаки на него Гвар полагал нереальной, но опять просчитался. Меритцы разрушили Корант, вызвали всепланетные катаклизмы, но смогли на короткое время нейтрализовать защитные поля корабля Содружества. Десантный бот сгорел как спичка, боевой отсек звездолета также был почти полностью разрушен. Из всего экипажа в живых остался, вероятно, один Гвар, случайно находившийся в момент атаки в боевой рубке, имевшей дополнительную броню. Придя в себя, Гвар смог оживить дублирующие системы защиты и вновь стал недосягаем.

Тем временем был подготовлен к полету последний меритский звездолет — «Призрак». Он считался музейным экспонатом, ибо именно на нем был доставлен на Мериту первый отряд поселенцев. Это был звездолет малого класса, рассчитанный на перевозку не более сотни человек вместе с экипажем. Основные агрегаты его были в порядке, но подсобные системы и механизмы, за которыми не было надлежащего ухода, дышали на ладан. Меритцы отобрали и разместили на нем около полутора тысяч молодых здоровых людей. Это было ядро, с которым связывались надежды на возрождение нации. Все остальные собрались в районе Коранта, поскольку территория Мериты стала небезопасной — каперады, справедливо считая виновниками катастрофических планетных потрясений людей, охотились за случайно оставшимися одиночками.

Собравшись вместе, меритцы предприняли беспрецедентный шаг: многие из них, построившись в колонны, совершили коллективное самоубийство, бросившись на пульсирующие защитные поля. Обставлено это было с особой торжественностью. Сцены массовой гибели транслировались по всем каналам связи, бесстрастный кибернетический комментатор передавал имена павших, подробности их смерти, смаковал последние мучения добровольных жертв. Многие из них были известны всему Галактическому Содружеству. И обитаемые миры содрогнулись.

Уже давно были в полете десятки звездолетов, экипажи которых получили приказ любыми средствами прекратить происходящее. Но опять, как и ранее, бег времени оказался неумолим.

Гвар не выдержал раскрывающейся перед ним гекатомбы. Возможно, он уже давно сошел с ума. Он взорвал звездолет. Мощность взрыва составила несколько сот мегатонн. Подоспевшие звездолеты смогли лишь локализовать глобальные разрушения. Из населения планеты остались разрозненные группы каперадов. Последний, чудом переживший взрыв меритец скончался на борту одного из пришедших на помощь кораблей. Он ни с кем не обмолвился ни единым словом.

«Призрак» стартовал почти сразу после взрыва. Звездолеты Содружества, обнаружив его, пытались установить с ним связь и, не приближаясь на близкое расстояние, стремились не потерять из виду. «Призрак», войдя в глубокие слои надпространства, оторвался от погони и растаял в космосе.

Вэр не мог без ужаса вспоминать прочитанное им о Меритской войне. Всякий раз, представив себе страшные картины Корантского кризиса, ощутив невозможность вмешаться, он бежал от этого. Защитный механизм, данный человеку эволюцией, позволяет отрешаться от наиболее глубоких потрясений. Надо жить, работать, помнить о случившимся и не допускать повторения, и нельзя, чтобы призраки прошлого затмили настоящее и будущее.

Кто виновник трагических событий? Конечно, Гвар. Он виноват своей начальной самонадеятельностью и необъяснимым проявлением предельной нерешительности, когда ситуация вышла из-под контроля. Виновато все Галактическое Содружество, допустившее саму возможность этих событий.

Виноваты власти Мериты, отказавшиеся от разумных компромиссов и неоправданной, преступной твердостью погубившие свой народ. Каждый человек, оказавшись в чрезвычайных обстоятельствах, должен исполнить свой долг и пойти, если надо, до конца, но лидеры народа обязаны не допускать излишних жертв.

Виновата также цепь событий, их фатализм и стремительность, не дающие времени найти иной путь. Виновато многолетнее безмятежное существование человечества, в результате которого был утерян иммунитет к безудержному раскручиванию зловещей спирали конфликта.

Никто не хотел происшедшей войны, тем более такого ее исхода. Триста лет народ Мериты считался погибшим. Но они выжили. Восстановили нормальную общественную жизнь. Вновь установив контакты с Содружеством, они косвенно признали неправильность своей былой твердости, хотя и любое упоминание о прошедшем, безусловно, глубоко ранит их душу. Недаром Марк при первой встрече, как бы оправдываясь, говорил, что не всегда можно идти на компромиссы, а Лару так волнует деятельность их группы. Недаром Вэр так остро чувствует свою вину перед ними.

Сейчас, перебрав в памяти известные события Меритской войны, Вэр решил, что люди, явившиеся непосредственными участниками той трагедии, могут все. Они добились небывалого прогресса своей новой колонии, сделали невозможное, такое, что кроме как чудом не назовешь.

Размышления прервал новый вызов по колсу. Рюон и Илвин. Вэр рассказал им о полученных результатах своих расчетов.

— Я не вижу противоречий с моими изысканиями, — сказал Рюон. — Я попытался детально реконструировать начальный период меритской истории. Очень непростая задача, должен заметить, поскольку документов не сохранилось, а Ушедшие — так здесь называют тех, кто триста лет назад покинул гибнущую Мериту на «Призраке» — не расположены и к воспоминаниям, и, тем более, к каким-либо интервью. Да и осталось их немного — не более пятидесяти.

— Я анализировал общественную роль Ушедших, — сказал Вэр. — Она на удивление мала, хотя все из них номинально числятся главами семей или кланов. Меня поразило другое: сейчас триста лет — далеко не предельный возраст, особенно после открытия эффектов рененизации…

— Ну, про ривский ренень меритцы узнали только сейчас, после выхода из вынужденно-добровольной изоляции, — вставил Илвин, державшийся непривычно молчаливо. — Однако в целом ты прав: в Содружестве до сих пор здравствуют почти все современники Ушедших. Причина, вероятно, в чрезвычайно тяжелых условиях жизни, выпавших на их долю.

— Я подозреваю, — сказал Рюон, — что условия существования здесь ни при чем. Некоторые косвенные данные свидетельствуют, что не обошлось без скоротечной гражданской войны.

— Не может быть! — воскликнул Вэр.

— Обет молчания, данный Ушедшими, не позволяет доказать мои подозрения, так что я особо не спекулирую на данной теме. Но гибель вместе с Моаром почти всего руководства меритской общины и одновременно разрушение Информатория… Одним словом, история переселенцев на Мериту, их изгнания, появления магов и теперешнего расцвета наверняка более увлекательна, чем любой вымышленный миф. Это какой-то необычный, маргинальный народ, на голову которого сыплются и жуткие несчастья, и удивительное везение. Надо же: на Коларе, первой планете, достигнутой меритцами, несмотря на определенный дискомфорт окружающей среды оказалось возможным находиться без каких-либо систем автономного жизнеобеспечения. Более того, коларский биоценоз невероятно близок к земному, и в его биосфере синтезируется полная совокупность веществ, необходимых для питания человека. Только вследствие этого меритцы смогли передохнуть, оставить большую часть беженцев на поверхности планеты и приступить к исследованию соседних звездных систем. Вторая несомненная удача — открытие Альфы, также позволяющей обходиться без скафандров.

— Третья удача — появление магов, четвертая — нахождение космического клада и так далее? Не много ли удач? Все много проще, дорогой мой: чисто случайно местное звездное скопление изобилует планетами земного типа. Действительно, удача привела «Призрак» сюда, но дальше никакого особого везения.

— Может быть, я не спорю.

— Еще бы — где тебе со мной тягаться! Так вот, я внимательно вас выслушал, и должен сказать следующее. Вэр, несомненно, провел свою часть работы безукоризненно и предложил логически стройную систему развития меритской экономики. Рассчитанный сценарий обязательно следует поместить в общий отчет нашей группы, но с одним условием: никакого упоминания о пропавшем «Огузе». Пусть лучше будет, как я уже говорил: некий «космический клад».

— Почему?

— Чувствуется, что ты не астронавт. Да хотя бы потому, что силой захватить любой современный космический корабль извне невозможно. Навсегда отзвучала старая корсарская песня — приблизиться, взять на абордаж, проникнуть в жизненно важные узлы и нейтрализовать экипаж.

— Хорошо, а если бунт части экипажа или, например, пассажиры возьмут управление звездолетом на себя? Кстати, по моим данным «Огуз-15» помимо генерального груза вез какую-то научную аппаратуру — может, вместе со специальными сопровождающими? Всегда ли производится регистрация всех пассажиров грузовых звездолетов?

— Ради истины должен признать, что бывают отступления от правил регистрации.

— Вот вам и потенциальные угонщики.

— Ерунда, — скривился Илвин. — Управление даже самым заштатным звездолетом представляет собой чрезвычайно сложный процесс. Текущее состояние корабля характеризуется не одной тысячей показателей, и дежурная вахта за многими из них ведет непрерывный контроль. Все исполнительные системы настроены на биотоки соответствующих членов экипажа, и посторонний не сможет даже обратиться к ним. Наконец, действует масса защитных ограничений. Например, в служебных помещениях могут находиться только члены экипажа, и если кто-нибудь из посторонних проникнет в них без добровольного разрешения капитана, автоматически формируется сигнал тревоги, поступающий не только всему экипажу, но и Диспетчерской службе Содружества. Старшие офицеры звездолета могут мгновенно заблокировать любой отсек, нейтрализовать все попытки неповиновения в зародыше.

— Эти правила строго выполняются? — спросил Вэр.

Илвин усмехнулся:

— Чрезвычайно известное учреждение позаботилось, в частности, о том, чтобы о каждом существенном отступлении от установленного порядка главный электронный мозг корабля незамедлительно докладывал в Центр. Но это уже служебная информация, так что вы без особой нужды не муссируйте ее.

— Хорошо, а сверхнусит может, оказавшись на корабле, перехватить управление?

— Чтобы захватить звездолет, мало изолировать экипаж — его необходимо мгновенно уничтожить. Но кто способен покуситься на жизнь ни в чем не повинных людей?

— И все же?

— «Сверхнуситы» в вашем вопросе, Вэр, означает «маги». Поверьте мне: им присуща особая эмоциональная гуманистическая чувствительность. Никакой маг никогда не пойдет на преднамеренное убийство, не сможет умертвить целый экипаж ради какой-то груды безжизненных механизмов. Гораздо логичнее предположить, что существовал какой-то иной путь получения программаторов. Ваша с Рюоном гипотеза интересна, но не более того. Отнеситесь к ней как к игре ума, шутке.

— Хорошо, пусть будет шутка, — согласился Вэр.

— Вот и ладненько. Пора заканчивать нашу болтовню. До утра осталось совсем ничего, а надо выспаться. Мне есть, о чем поговорить с Марком, и я не хочу начинать с ним разговор на усталую голову. Спокойной ночи.

— До встречи.

Рюон также отключился после привычного прощального жеста.

Может, и прав Илвин, подумал Вэр, что маги не способны направить свои возможности во вред другим людям. Однако в результате захвата чужого звездолета были предотвращены многие вероятные жертвы среди меритцев, обусловленные неустроенностью их существования на бешеном Коларе.

Марк появился, как только все собрались в гостиной. Никаких пояснений и проявлений чувств — он держал себя так, словно все последние дни был здесь, с ними. После быстрого обмена приветствиями, пригласил всех к выходу. Илвин заспешил рядом с ним, что-то спрашивая на ходу.

— Я не знал, — услышал Вэр ответ Марка на очередной илвиновский вопрос, — что вы обладаете такими несовершенными технологиями нуль-транспортировки. По моему указанию сейчас готовится соответствующее торговое сообщение. Используя наш задел, вы сможете при минимальной доработке своих архаичных конструкций получить первый функционирующий нуль-туннель буквально в течение нескольких дней… Интэ? Овладеть ей не так просто…

Прямо у дома застыл золотистый лит. Конструкция этих летательных аппаратов оказалась удивительно удобной и эффективной, и всюду в Содружестве пользовались ими. Как только верхний прозрачный колпак закрылся, Марк, занявший кресло пилота, резко взял вверх. Лит, набирая высоту, задрал нос кверху. В кабину ворвался вой форсируемых моторов. Набрав высоту, маг перешел в пике. Внутри у Вэра все похолодело. Он чувствовал усталость после интенсивных занятий последних дней, и лихачество Марка показалось ему неуместным.

Вскоре лит достиг предельной скорости, и маг перевел его на горизонтальный полет. В кабине воцарилась тишина, стало уютно и однообразно. Вэр даже немного задремал.

Сквозь полудрему он улавливал отдельные фразы. Илвин, близко наклонившись к Марку, что-то быстро говорил. Маг отвечал односложно, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. Лара с Рюоном беззаботно болтали о разных приятных мелочах. Лонренок, тоже, видимо, уставший, вставлял невпопад отдельные фразы. То он поведал о своей обширной коллекции семян растений, обладание которой сверх всякой меры докучало необходимостью добывать новые и новые экспонаты, то сокрушался по поводу бедности животного мира Элефантиды, недоумевал, почему совсем не попадаются птицы: насекомовидные, вроде иршей, не в меру назойливы. Взяв на себя, как истая хозяйка, нелегкий крест оказания внимания назойливому гостью, Лара ответила, что пернатые с трудом вписываются в здешнюю экосистему. Лонренок, оживившись, принялся было возражать, стал проводить какие-то расчеты на карманном компьютере, но быстро снова заклевал носом. В Вэре, несмотря на расслабленность, росло чувство дисгармонии.

Горы, затем предгорные всхолмления остались позади. Внизу расстилалась степь. Марк перевел лит на бреющий полет, чуть приоткрыл колпак кабины, и Вэра обдало горячим сухим воздухом, пряным от испарений раскаленных на солнце трав. Подставляя лицо воздушным порывам, он сбросил с себя сонливость и сразу понял: что-то неладно.

Лара, бросая на Марка беспокойные взгляды, едва находила силы мило улыбаться Рюону. Илвин, продолжая почти безостановочно говорить, уже с некоторым изумлением и обидой смотрел на мага. Что-то происходило с Марком. Все это время он, кажется, ни разу не улыбнулся.

Улыбка — атрибут дипломатического общения. Даже у Вэра, несмотря на явно недостаточный стаж работы в Инспекции, сложился стереотип поведения, предписывающий улыбаться, отвечая или обращаясь к любому человеку. А Марк сидел с каменным лицом и, казалось, был полностью отрешен от окружающего. Все его ответные действия на вопросы Илвина, сыпавшиеся сплошным потоком, совершались как бы через силу.

Но это еще не все. Время от времени какая-то волна пробегала по Марку, окутывая его серебряными вспышками, и в те мгновения Вэру казалось, что тело мага теряло ясные очертания, расплывалось, как легкая дымка. После прохождения очередной волны Марк недоумевающе оглядывался, словно приходя в себя после своего внезапного появления в лите, и переспрашивал Илвина.

Очень робко Лара, потом поддержавший ее Рюон предложили вернуться. Им что-то расхотелось путешествовать. Спустя некоторое время и Илвин, посетовав, что Марк, видимо, плохо себя чувствует, присоединился к ним. Маг, откликнувшись на их просьбы, бросил вопросительный взгляд на Вэра и Лонренка. Вэр, не зная, что предпринять, сделал вид, что задремал. Марк, приняв это за согласие, повернул назад.

Илвин, мгновенно пожалев о своем предложении вернуться, напомнил Марку об обещании показать, почему звездолет, доставивший инспекторскую группу, не сможет взять точную координатную привязку. Маг коротко кивнул.

Вновь начались предгорья. Марк, набрав необходимую высоту, отклонился чуть правее их прежнего маршрута. Промелькнули заснеженные остроконечные вершины. Лит, ведомый магом, стал круто снижаться.

Внезапно Вэр увидел внизу строения, ранее прикрытые горами. Небольшая постройка напоминала древний рыцарский замок. Вэр был хорошо знаком с подобной архитектурой. На его родной планете воскресили цикл баллад о Странствующих Рыцарях и Прекрасных Дамах. Отважные искатели во славу своих избранниц совершали подвиги на земле и в необъятных космических просторах, проявляя чудеса настойчивости и храбрости. Преодолев все преграды, они возвращались в свои родовые замки, силуэты которых были хорошо известны каждому мальчишке. Да и сами соплеменники Вэра строили свои жилища почти такими же. Толстые каменные стены помогали пережить непогоду, а лабиринты переходов, малые крытые дворики создавали налет неповторимости и таинственности.

Марк посадил лит у самого донжона. Полностью откатил люк, спрыгнул на землю и предложил следовать за собой. Пройдя несколько коридоров, они очутились в полукруглом темном зале. Марк вышел на середину, склонился над стоящей там аппаратурой. Зал наполнился зеленоватым светом.

— Смотрите, — коротко приказал маг.

Пол, потолок, стены также зажглись огнями. Кругом одни экраны с высвеченными на них звездами. Изображения некоторых созвездий пульсировали, искажаясь. Силовые поля, догадался Вэр, пытаясь разобраться в увиденном. Около сотни звезд, образующих немного вытянутое, с отдельными языками скопление, было зажато линзой изменяющих пространственную метрику полей. Любые тела, вторгающиеся извне, должны были постепенно изменять свою траекторию, приближая ее к спирали, накручивающейся на огромную невидимую сферу. Одновременно подобная фокусировка пространства могла использоваться как мощный гравитационный телескоп, особая разрешающая сила которого обуславливалась его размерами. Что-то подобное Вэр изобретал в молодости, в пору своего увлечения грандиозными фантастическими проектами.

Терпеливо подождав, пока гости разберутся в обстановке, Марк сказал:

— Это моя резиденция с тех пор, как мне рекомендовали меньше находиться на Абсолюте. Топонимика Эли не исторична, и эти горы потому и называются Стражными, что здесь располагается нервный узел нашей внешней защиты и нашего главного космосенсора.

— Сколько ж лет создавалась эта крепость? Немыслимые затраты… — прошептал Илвин.

— Конструкция довольно проста, — отозвался Вэр. — Впечатляют только размеры, но при использовании технологии нуль-транспортировки особых проблем при создании подобных систем не должно возникать. Насколько мне известно, за последние тридцать-сорок лет меритцы выполнили несколько больших космических проектов. Вероятно, у них еще найдется, чем по-настоящему удивить нас.

— Смотрите, вот наши миры, — продолжил спустя некоторое время маг. — По счастливой случайности почти половина этих звезд имеет планеты, которые легко могут быть превращены в обитаемые. Радиус охватывающей их силовой сферы — полсотни световых лет. Далее почти пустота, к тому ж несколько звезд из прилегающей области мы… убрали.

— И тем самым раскрыли свое местонахождение? — удивился Илвин.

Марк усмехнулся:

— Успокойтесь. Отсюда до планет Содружества настолько большое расстояние, что обнаружить следы нашей звездной инженерии вы сможете только через… очень много лет. К тому времени, я надеюсь, вам будет не до наших планет. При первой нашей встрече я не с потолка объявлял границу запрещенной для вас области. Именно такая часть пространства безраздельно контролируется нами. Для преодоления силовой преграды в обычном пространстве любое материальное тело должно затратить количество энергии, сопоставимое с его полной энергией покоя. Обойти наш барьер, естественно, вы можете в надпространстве. Однако в момент перехода к обычной метрике ваши звездолеты окажутся беззащитными. Но вы видите еще далеко не все. Я обязан сказать, что в настоящее время мы приняли решение установить второй щит, преодолеть который будет невозможно уже никаким способом. Его технологию планируется базировать на так называемых абсолютных силах. Это наша военная тайна, и я открываю ее вам в предупреждение, что никогда больше не повторится то, что произошло когда-то на Мерите. Отныне и навсегда хозяева здесь мы.

Лара с тревогой коснулась плеча Марка. Маг вздрогнул, стряхнул напряжение, вновь стал почти безразличным к окружающему.

— Теперь вы знаете и ответ на тот ваш вопрос, что заставил меня показать вам все это. Расположение всех звездных ориентиров, лежащих вне нашей защитной сферы, настолько искажено, что ваши навигационные приборы здесь недееспособны. Вы закончили осмотр? Тогда едем.

Всю обратную дорогу Вэр, потрясенный, молчал, связывая обрывки путаных мыслей. Он поймал себя на ощущении, что боится Марка. Маг олицетворял собой силу, настолько мощную и таинственную, что невольно, даже проявляя внешнюю доброжелательность, внушал страх. Это чувство показалось унизительным, и Вэр стойко боролся с ним, стараясь, чтобы окружающие не поняли состояния его души.

Вернувшись, они, не представляя куда себя деть, вновь собрались в гостиной. Неестественно живой интерес был проявлен к прохладительным напиткам. В полном бессилии Вэр с болью наблюдал за Ларой, не отрывающей обеспокоенного взгляда от Марка.

Маг полностью ушел в себя. Он смолчал и тогда, когда Лара предложила оценить ее новые произведения. Безразличие Марка разозлило Вэра, не представляющего, как можно не интересоваться таким творчеством. Кроме того, по его мнению, просмотр был кстати хотя бы потому, что мог дать пищу для поддержания никого не задевавшего разговора. Рюон вызвался помочь принести проектор и выскочил вслед за Ларой. Вскоре они вернулись. Лара как большую драгоценность прижимала к себе горсть черных коробочек-футляров. Пока Рюон настраивал аппаратуру, Марк нехотя взял несколько жемчужин-записей, покатал их на ладони, вглядываясь. Вэр понял: магу не нужен проектор, он видит все. Наглядевшись, Марк небрежно бросил бусинки на стол. Илвин охнул. Одна жемчужинка покатилась, упала на пол прямо под ноги Ларе. Она не нагнулась, не подняла ее.

Маг, неопределенно махнув рукой, вышел.

— Жаль, что Марк не остался с нами. Впоследствии он горько пожалеет, что когда-то упустил шанс лишнюю минуту пообщаться с таким выдающимся мастером, как ты Лара, — сказал Рюон, поднимая упавшую жемчужинку. — Что это такое? Можно, я посмотрю эту вещь?

Лара не ответила.

Внезапно зажегся экран внутренней связи, и на нем возникло лицо мага. Минуту он молчал, оглядывая собравшихся — Вэр поежился от его взгляда. Потом изображение застыло, и голос мага возник как бы сам по себе:

— Лара, мне горько констатировать, что до сих пор твои старания не дают ожидаемого результата. Что ж, иди сюда. Может, тебе удастся каким-нибудь иным образом поднять мне настроение.

Лара затравленно оглянулась. Вэр готов был под землю провалиться от стыда и бессилия. Он вдруг обратил внимание, что ее желаник погас.

— А, братья-инспекторы, — с издевательской ухмылкой протянул Марк, останавливая свой взгляд на Лонренке. — Я не понимаю, что вы здесь делаете. Вы получили все, что вам было надо. Пора бы и честь знать. Поверьте, у меня масса более важных дел, чем пасти стайку бездельников.

Экран погас. Лара, опустив голову, складывала свои жемчужинки.

— Лара, ты останешься с нами, — вырвалось у Вэра.

Лара кинула на него испуганный взгляд, шагнула к двери, выронив собранные коробочки, остановилась. Рюон преграждал ей дорогу.

— Неужели ты не понимаешь, что смысл всей моей жизни, может быть, в том и состоит, чтобы хоть как-нибудь помочь Марку? — спросила она. — Он болен и нуждается в поддержке. Я не хочу, чтобы он ушел от нас и сделаю все, что в моих силах. Пусти!

Оттолкнув Рюона, она вышла.

Вэр сразу ушел к себе. Чувство бесцельности и бессмысленности поглотило его. Вновь очутившись во внезапно надоевшем кабинете, уселся за рабочий стол. Потыкал по клавишам компьютерного пульта, не пытаясь даже настроиться на рабочий лад. Да, прав Марк, им больше нечего здесь делать.

Он сидел долго, ни о чем не думая, и просидел бы еще неизвестно сколько, если бы не Илвин. Вначале загудел зуммер колса. Вэр не отвечал до тех пор, пока Илвин не вызвал его по внутренней связи.

— Вэр, — сказал он, — мы решили возвращаться. Твой раздел отчета завершен?

— Да.

— Тогда собирайся. Встретимся у меня. Вылетаем сегодня же. Через пару дней будем на звездолете, а там — вперед.

— Хорошо, я сейчас буду готов.

И уже когда инспекторская группа заняла места согласно штатному расписанию, когда внутренние системы планетолета отрабатывали циклограмму пуска, на экранах межпланетной связи появился Марк:

— Чтобы ваш отлет не был похож на бегство, необходимо завершить кое-какие дела. Неофициальная часть: от меня — «до свидания» и пожелание благополучного полета. Мы подготовили для передачи Содружеству описание наших технологий нуль-транспортировки. Сразу же после окончания церемонии прощания я перешлю эту информкассету. Официальная же часть сводится к следующей формулировке — слушайте внимательно: «Народ Мериты прощается с вами и готов разделить вашу боль и вашу радость».

Вместе с той приветственной фразой, прозвучавшей при встрече их группы, это означало требование однозначного ответа, раскрывающего их мнение, а стало быть — мнение Инспекции и, далее, всего Содружества об отношении к изгнанникам Мериты. Горькая пилюля была сдобрена конфеткой, о которой Илвин давно мечтал. Поэтому он поспешил:

— Мы прощаемся с вами, братья, но наши сердца навсегда остаются с вами.

Ответ означал, что окончательный вывод заключительного акта их группы будет содержать слова: народ Мериты, родной по крови, — родной и по духу. Меритская община вольется полноправным членом в Содружество, и все достояние человечества со временем станет ей доступным. Одна фраза — а каково следствие! Впрочем, Вэр на основании собранных им материалов и не мог бы сказать иначе.

Предопределив общий лейтмотив своего отчета, они молчали весь перелет до звездолета. Каждый оставался наедине со своими переживаниями и втайне оценивал тяжесть возможных последствий неверного решения. Прибыв на звездолет и не дожидаясь, пока экипаж закончит предстартовые приготовления, они заперлись в Зале обсуждений. В него никто не мог проникнуть извне, и все перипетии окончательной редакции материалов инспекции останутся между ними.

Вэр обратил внимание, что каждый инспектор достал свои заметки из личного акона. Что это — открытое проявление недоверия, стремления оградить результаты своей деятельности от возможного посягательства? И как это следует понимать в свете взятого ими на себя обязательства перед меритцами?

Самый пухлый отчет принадлежал Рюону. Не ясно, как он в такое короткое время умудрился создать столь основательную монографию, содержащую анализ буквально всех сторон культурной жизни меритцев. Самым кратким оказался Лонренок — всего несколько страниц, текст — предел лапидарности. Илвин потрудился на славу, но почти на каждой странице его произведение Вэр натыкался на слово «маг».

Сравнение отчетов, как всегда в подобных ситуациях, вскрыло некоторые неувязки, быстро, однако, преодоленные совместными усилиями. Последовавший затем обмен репликами неприятно уколол Вэра: ему показалось, что коллеги в его присутствии продолжают давний бескомпромиссный спор, начатый без него. Вначале Лонренок обрушился на Рюона:

— Как следует вас понимать? Более двухсот страниц вы рассуждаете о магах только для того, чтобы признать их роль несущественной для обобщающей оценки. Где тут логика? Зачем тогда это вам? К чему загромождать читателя ненужной информацией?

— Видите ли, я выявил одно интересное обстоятельство. Традиционный взгляд на искусство полагает его направленность на формирование некоего эмоционального воздействия, через которое опосредованно происходит привитие соответствующего мировоззрения, воспитание нравственного облика и так далее. В искусстве же меритцев главное — преподнесение определенных ассоциаций, воздействие на внелогичное мышление, и только потом классическая схема эмоционального давления. Иными словами, меритские деятели искусства отчасти вторглись в научную деятельность, формируют эвристический фонд науки. Главные заказчики и потребители такой продукции — маги. На мой взгляд, прослеживание подобного феномена представляет самостоятельный научный интерес…

— Хорошо, но при чем здесь инспекция?

— Я должен обратить внимание на все необычные аспекты культурной жизни. Может быть, принятые нами методы оценки не совсем правомочны…

— Ну и что? Вы-то здесь при чем?

— Рюон прав, — вмешался Илвин. — Общество меритцев разительно отличается от всех известных. Оно похоже на пирамиду: на вершине горстка магов, их обслуживают, им угождают немногие приближенные, далее — все остальные. Все решения, генеральные направления сосредоточения общественных сил определяют только маги — как не сказать об этом?

— Вы бы помолчали, — отмахнулся Лонренок. — Я уже устал вас убеждать. По-моему, вы все время занимались не задачами инспекции, а тешили свое безграничное любопытство.

— Да, я делал то, что представляет интерес для науки. Почти сразу мне удалось убедиться, что менталитет меритцев такой же, как у большинства людей в Содружестве. В то же время они на голову обогнали нас во всех научно-технических областях. Значит, для пользы дела следовало обратить особое внимание на то, чем они от нас отличаются. А главная разница в том, что у них есть маги, а у нас их нет.

Длительное молчание было прервано Лонренком:

— Вот мой вариант сводного отчета. Вы раньше видели его. Небольшие дополнения дадут материалы нашего стажера. — Вэр заерзал, негодуя. — Я устал вас убеждать. Поэтому спрашиваю прямо: вы согласны со мной?

— Нет! — почти в унисон воскликнули Илвин с Рюоном.

— Не понимаю… — начал было Вэр, но Лонренок прервал:

— Хорошо. Придется применить силу, — он достал из акона верительную карточку необычной формы. — Как полномочный представитель Комитета Защиты Человечества я освобождаю вас от окончательного редактирования материалов инспекции.

— Астаройт, ты только подумай: никто до нас не решал такой задачи. Мы войдем в историю! И абсолютно никакого риска — я это чувствую! — Илвин проникновенно трясет ворохом лоций-диаграмм, подталкивая их к капитану. Тот машет руками, словно боится обжечься.

— Не знаю, не знаю… Очень ответственный шаг. Мне не нравятся вот эти точки, — толстый капитанский палец слепо тычется в листки. Понять, куда было задумано его направить, невозможно, так как Илвин успел за то короткое время, пока капитан прицеливался, несколько раз перемешать диаграммы.

— Ротя, дорогой, к лицу ли тебе сомнения? Вспомни наши Млечные Трассы! Скажи, ошибся ли я хоть раз? Я прирожденный пилот, у меня божий дар. Неужели мне придется уйти из этого мира, не оставив в нем своей вехи? Астаройт! Да разве сможешь ты спать спокойно, упустив такую возможность? Что ты будешь рассказывать внукам? — Илвин прижимается к капитанским плечам, что, вероятно, должно пониматься как объятие. Пониматься потому, что на деле осуществить эту акцию Илвин не в состоянии: руки коротки.

Могучим утесом застыл Астаройт в своем кресле, и от него одного в кают-компании тесно. Зря Илвин так рьяно напирает. Только с виду капитан кроток и покладист. Вэр уловил за отечески мягкой улыбкой Астаройта тяжелую длань истинного властелина всего, что движется и не движется на звездолете. Ему не надо ежечасно доказывать свой вес и силу, ибо и так все ясно. Большие люди обязаны быть тяжелыми на подъем, им нельзя делать резких движений, чтоб ненароком не пришибить кого-либо из окружающих.

А всего-то несколько часов назад Илвин, казалось, забыл, что находятся они в звездолете, и еще предстоит обратный перелет. Заявление Лонренка о членстве в КЗЧ повергло его в шок. Просидев без движения несколько минут, он, однако, ринулся в атаку. До Вэра доходили слухи о, мягко говоря, неэтичных действиях Комитета, но такое, о чем стал кричать Илвин… Это не могло быть правдой. В конце концов, Комитет — это люди, а не людоеды. Они не раскрывают мотивов своих поступков, это так, но побуждения-то их должны быть возвышенными. Защитить человечество от всех мыслимых и немыслимых опасностей — разве есть более благородная задача?

Передохнув, Илвин нервно запрыгал вдоль стены. Он готов был пулей выскочить из Зала обсуждений и призвать на голову Лонренка гнев богов. Вэру бы помочь ему, но он не смог сдержать улыбки.

Сорвав голос, Илвин умолк. Лонренок не обращал на инспекторов ровно никакого внимания, колдуя над отчетом. Наконец, закончив правку отчетных материалов, он наклонился над аппаратом межзвездной связи, пощелкал тумблерами, настраивая. Произвел пробное включение, затем передал сообщение. Итак, официальный отчет инспекции, заканчивающийся вынужденным «от лица инспекторской группы подписал Лонренок», ушел в Центр. Вопрос, появятся ли еще подписи под этим трудом, должен быть решен по их прибытию на Цению.

Получив подтверждение о приеме сообщения, упрямый козач с садистской неторопливостью уничтожил черновые материалы. Затем побросал в утилизатор то, что его бывшие коллеги имели неосторожность выложить из своих аконов. Вэр порадовался, что копия его рабочего дневника на мнемокристалле осталась в целости и сохранности. Да еще долговременная память его компьютера переполнена данными, полученными на Элефантиде. Ничего, мир все узнает о чудесах меритцев.

Утилизатор чавкнул в последний раз, и инспекторы получили долгожданную свободу. Илвин бросился к дверям, раскодировал запоры, рванулся из Зала — и остановился у порога. Некуда бежать. Впереди долгий обратный путь, который придется — хочешь этого или нет — преодолеть вместе с теми, кто оказался сейчас рядом, даже если некоторых из них ты готов загрызть. В этих условиях следует сдержать в себе льющее через край негодование и придумать, чем бы заняться. Чем? Ну конечно, первым делом облазить звездолет и познакомиться с экипажем. Дурацкие предписания не позволяли сделать это раньше. Немедленно наверстать упущенное!

Илвин, увлекая за собой Рюона и Вэра, ликующим вихрем пронесся по отсекам гигантского корабля. Разбудил бортинженера, наспех проэкзаменовал штурмана, до слез огорчаясь его несообразительностью, и растаял, прилипнув к капитану. Астаройт оказался его старым добрым знакомым, учеником и сподвижником. Недолго, впрочем, длились воспоминания. К чему попусту ворошить прошлое? — душа Илвина жаждала действия. А что можно сделать необычного? — конечно, в пику меритцам определить местоположение их планет.

Как всякий образованный человек, Вэр имел представление о методах прокладывания межзвездных трасс, даже решал когда-то учебные навигационные задачи. Но сейчас он почти не понимал сбивчивую, изобилующую специальными терминами и сленгами речь Илвина. Уловил лишь общую идею: внести малые изменения в режим полета и определить образовавшееся отклонение от трассы, предложенной меритцами. По этому отклонению Илвин брался определить абсолютные звездные координаты меритских планет. Прием, чем-то схожий на известный метод элементарного математического анализа: оценить производную, а по ней найти исходную функциональную связь.

Астаройт, капитан звездолета, допускал наличие логики в рассуждениях Илвина, но ему чем-то не нравились рассчитанные навигационные кривые.

— Ротя, родной, — молил Илвин, — пойми: такое бывает раз в жизни. Я додумался до этого приема, когда мы продвигались к Мглистым созвездиям — помнишь тот сумасшедший полет? А сейчас трасса вообще рекордной длительности! Да мы войдем во все учебники! Ну, чего ты медлишь? Оденемся по первому сроку, примем адмиральскую — и двинем, а?

— Иля, у меня не исследовательский звездолет, у меня важный груз. Я обязан доставить его в полной сохранности и точно в срок. Мне ни к чему лишние приключения в дороге.

— Твой груз — это мы. Мало того, что нам нагадили после ухода с точки, так ты предлагаешь без всякого смысла проболтаться почти месяц в твоей вонючей посудине? Нельзя так разбрасываться временем, мы должны принести хоть какую-то пользу. Спроси Рюона, спроси Вэра — они подтвердят, что готовы поэкспериментировать с меритской программой полета.

— Вы, может быть, готовы, но я — нет. Не торопи. Мне надо подумать, посоветоваться.

— Да что там советоваться! Разве советы уменьшают неопределенность?

— Ты удовлетворяешь собственное любопытство, а я рискую карьерой. Меня попрут из капитанов, если случится что-нибудь непредвиденное. Не мешай мне думать.

— А-а, только время теряешь. Спроси у меня — я отвечу на любой вопрос.

— Не спеши, Илвин. Куда ты гонишь, словно уже пора нырять? Будет время — уйдем в надпространство, а пока следует думать. Ты же сам говорил: терпение — главная благодетель астронавта.

Монотонно гудят мощные двигатели звездолета, приближая момент надпространственного прыжка. Но по-прежнему их окружают меритские светила с лихорадочно осваиваемыми планетами, блистают лживые звездные ориентиры, и ничтожно малой букашкой ползут они внутри огромного силового кокона, показанного им Марком.

Миновали первые яркие впечатлениями дни, и жизнь вошла в обыденную колею. Главным в ней стало ожидание. Вэра всегда угнетала эта особенность межзвездных перелетов: утомительно долгий разгон, терзание неизвестностью — ибо никогда не было уверенности в успешности завершения полета, и опасения эти довольно часто подтверждались — потом жуткий миг исчезновения привычного пространства, короткие часы пребывания в непонятном мире, и опять монотонный до тоскливости сброс скорости, но уже в совершенно иной области космоса.

Один день сменялся другим. На звездолете точно придерживались земного измерения суток. Утром включались громкоговорители во всех салонах, сообщались новости и зачитывались приказы капитана. День был четко расписан на часы занятий, отдыха, приема пищи. Вечером обязательный сбор в кают-компании всех свободных от вахты, и старший помощник капитана заводил длинные неторопливые беседы. При этой внешней неторопливости работа кипела, Илвин с головой окунулся в проблему определения абсолютных звездных координат меритских планет и сумел-таки увлечь своими проектами капитана. Компьютеры корабля просчитали неимоверное множество вариантов полета и мало-помалу навигационные споры стихали. Вэр, дабы не чувствовать свою неполноценность, наблюдал этот процесс издали, как кошка за дракой собак.

Впрочем, у него были свои непростые заботы. Работа в инспекторской группе так или иначе, но завершена, и пора возвращаться к исполнению основных обязанностей. А их, как всегда, оказывалось более чем достаточно. Следовало подготовить план научно-исследовательских работ по кафедре и дополнить списки тем дипломных работ для выпускников и диссертаций для соискателей ученых званий, внести кое-какие корректировки в учебный план, изучить предложения приглашенных преподавателей по изменению объема и содержания учебных курсов… Особняком здесь стояло выполнение просьбы Конрада Белинского.

Белинский в их среде выделялся как заснеженная вершина среди песочных холмиков и пользовался непререкаемым авторитетом и почетом. Он стал кумиром Вэра после первой же встречи, начав свою лекцию следующими словами: «У вас, молодых специалистов, будут часто спрашивать, что такое экономическая наука, и как в экономике понимается истина. Отвечаю: экономическая наука — это то, чем занимаюсь я, а истина — то, что я говорю или подразумеваю. Вопросы есть?» С тех пор много воды утекло, порой Вэру казалось, что за экстравагантными словами Белинского стояла только бравада, но все равно любое пожелание мэтра имело силу закона.

Просьба Белинского касалась мелочи — повнимательнее прочитать одну докторскую диссертацию и, при необходимости, дополнить аргументацию соискателя. Удивление вызывал уже сам факт такого обращения: докторов наук — тьма тьмущая, и не должен бы патриарх выделять из них кого-либо. Для него что лаборант, что докторант — величины бесконечно малые. Автором работы был некий Гуго Ван Теренс. Вэр почти не знал его — так, пару раз встречались на расширенных заседаниях преподавательского состава. Научные интересы Теренса лежали вне экономических проблем, что вообще превращало просьбу Белинского в жгучую загадку для любого науковеда. Да и само название квалификационного труда будущего доктора социологии — «О влиянии процесса гуризма на экономику» — настораживало.

Перед отлетом инспекторской группы Вэр, бегло прочитав опус Гуго Ван Теренса, отметил блеклость разделов диссертации, посвященных экономическим вопросам, запросил необходимую статистическую информацию и провел оценочную серию расчетов. Однако поскольку полученные им выводы противоречили утверждениям Теренса, Вэр решил отложить более скрупулезный разбор затрагиваемых вопросов до лучших времен. Сейчас, после завершения инспекции меритской общины такие времена вроде бы настали.

Повторив свой анализ, Вэр убедился в неправоте Гуго Ван Теренса и решил, что доктором социологии тому не быть. Не ясно, как он добрался до тела Белинского, но пользы ему даже это не принесло: старик не промах, на мякине его не проведешь, он сквозь многометровую броню лести узрит единственный фальшивый стежок. Набросать бы небольшой разгромный отзыв, да забыть о потугах Теренса вломиться в большую науку, но что-то удерживало Вэра. Проблема оценки влияния духовных наставников людей — гуро — на общественный прогресс захватила его самого. Следовало бы заняться этим всерьез, но то ли вследствие общей усталости, то ли еще по какой причине, но рабочего настроения не было.

Забросив все дела, Вэр часами простаивал на верхней палубе, у смотровых экранов, до боли в глазах всматриваясь в меритские созвездия. Он решил, что их отлет с Элефантиды более всего походил на бегство. Он не должен был так поступать. Следовало бы остаться, постараться стать Ларе опорой и поддержкой. Она как тоненькое белое деревце, хрупкое и дорогое. Марк так груб… Надо было задержаться хотя бы на несколько дней — что стоило сослаться, например, на незавершенность рассмотрения какого-нибудь вопроса?.. А там встретиться с Марком, высказать ему свое осуждение, потребовать… Лара. Почему он все время думает о том, как защитить ее? От чего, от кого защитить? От Марка? Но ведь она любит его.

Почему он так остро чувствует свою вину перед Ларой? За то, что не вмешался, когда Марк оскорбил ее? И внезапно Вэр понял: он прибыл к ним как судья. Он нагло присвоил себе право судить их, меритцев, а, стало быть, и ее. Да как можно было выискивать в ней что-то темное, нехорошее? Следовало сразу отказаться от своей миссии, что было бы и правильнее, и человечнее. Явно в недобрый час принял он решение работать в Инспекции.

Бродя бесцельно по длинным переходам звездолета, Вэр иногда сталкивался с Лонренком. Каждый раз его переполняло чувство ненависти, настолько мощное, что он был не в состоянии даже ответить на простое, ни к чему не обязывающее приветствие козача. Раньше он полагал, что способен лучше контролировать свои эмоции. Может, это реакция на уничтожительную характеристику, данную Лонренком вкладу Вэра в итоги работы инспекторской группы — «небольшие дополнения…», «наш стажер»?

Не в первый раз Вэр сталкивался проявлением пренебрежительного отношения к себе. Координатор — не престижная профессия, нечто вроде счетовода. Конечно, кто-то должен ухаживать за экономическими джунглями, но любой инженер, изобретающий новое техническое устройство, оскорбился бы, скажи кто ему, что он делает это из меркантильных соображений. Тот же Белинский констатировал, что поскольку материальное производство фактически полностью отдано на откуп автоматике, в обывательской среде Содружества сложился стойкий стереотип: я человек творчества, далекий от мирских забот, мне чуждо все приземленное, пусть киберы суетятся — я витаю в облаках… Коллеги Вэра относились к этому как к пережитку далекого прошлого, когда тягу к стяжательству было принято прикрывать высокими устремлениями. Без координаторов не прожить, и случись что, вчерашние «небесные создания» первыми заголосят и бросятся делать запасы на черный день. Вэр полагал, что привык к недостаточному уважению — так почему его ранили слова Лонренка?

Несколько остудил его переживания Рюон.

В тот день предстояло голосование, следует ли сходить с трассы, предложенной меритцами, и Вэр сразу после обеда прошел в кают-компанию. Как он и ожидал, никто еще не подошел, лишь Рюон в одиночестве музицировал в углу за синтезатором.

— Мне не дает покоя один вопрос, — сказал он, поворачиваясь к Вэру. — Что увидел в меритской общине Лонренок такого, на что мы не обратили внимания?

— А разве он может что-то видеть?

— Вэр, не горячись. Я понимаю, он тебе неприятен, но все же постарайся быть объективным. Лонренок — ученый с мировым именем. Причина, заставившая его настоять на своем и ради этого раскрыть свою принадлежность к КЗЧ, должна быть весьма веской.

Вэр досадливо махнул рукой:

— Мне неприятно это обсуждать.

— И все же надо, чтобы не было впоследствии мучительно стыдно за недобросовестно выполненную работу. Запомни одно правило: когда заходит речь о какой-либо властной структуре — хотя бы о КЗЧ — следует немедленно отмести все эмоции. Опираться только на холодный разум. Эти организации стоят исключительно на рационализме, голом расчете. И то, что Лонренок походя нанес тебе оскорбление, говорит лишь об одном: он просчитал твою последующую реакцию и ждет, что ты будешь на него дуться.

— Да зачем это ему?

— Не знаю. Ого, наш Илвин сегодня в новом наряде.

В кают-компанию величественно вплыл Илвин Ли в мундире старшего офицера Межзвездного Флота, обильно украшенном золотом и многими красивыми значками.

— Илвин, да ты никак адмирал? Почему наш капитан не бежит следом, поддерживая твою мантию?

— Я всего лишь Пятый Лидер Флота. Это почетное, а не командное звание, — Илвин не шутил серьезными вещами, — данное мне в признание былых моих заслуг. Астаройт, наш капитан, — Седьмой Лидер, но мне не подчинен ни в оперативном, ни в каком-либо ином плане. Тем более что в данное время он сотрудник Инспекции. О чем вы здесь говорили?

— О том, что ты недостаточно прозорлив и пропустил какую-то очень важную деталь, изучая меритскую общину.

— Да-а? — удивленно протянул Илвин. Ему было явно не до инспекционных проблем. — Это какую же?

— Я не один день ломаю над этим голову.

— Так, может, отложим этот разговор? Сейчас есть дела поважнее…

— Не хочешь говорить — не мешай нам. Мы с Вэром все равно ничего не понимаем в твоих навигациях и обсуждать их не намерены.

— Хорошо-хорошо, я слушаю.

— Я еще раз предельно внимательно просмотрел все материалы, полученные мною на Элефантиде. Перебрал массу гипотез. Единственный «сухой остаток» моих усилий — одно невероятное предположение. Не знаю, стоит ли его озвучивать.

— Говори-говори, — Илвин принял прежний задиристый вид.

— Вспомни желаник, наш обед с Марком, отбор информации по полезности…

— Дальше!

— Словом, меритские маги научились управлять Случайностью. Я поясню свою мысль. Одним из фундаментальных свойств микромира мы считаем то, что в одних и тех же условиях со своей вероятностью могут наступить совершенно разные события. Неустранима неопределенность и на бытовом уровне, в макромире — мы не можем ничего измерить с абсолютной точностью, не можем создать абсолютно одни и те же условия еще хотя бы один раз. Типичный пример — бросание игральных костей: невозможно заранее точно угадать выброшенное число. Более сложный пример — текущая струя воды из крана: кто скажет, когда в ней возникнут и какими будут завихрения и прочие турбулентности? Я полагаю, что магам подвластна Случайность именно такого рода.

— Рюон, мне не нравится, когда всуе задеваются серьезные вещи. То, о чем ты говоришь — неотъемлемый атрибут нашего мироздания, и любое воздействие на него я, например, воспринимаю как… как перестройку фундамента дома, в котором живешь. А мысль о возможности какого-либо управления этими явлениями просто смешна.

— И все же умение целенаправленного манипулирования Случайностью налицо.

— Каким образом? Может, Вы откроете нам и механизм управления? Посредством чего? Я имею в виду, конечно, не руки, голову или какие-нибудь приспособления, а физические силы, — Илвин вальяжно развалился на диване.

— Не знаю. У меня, видите ли, гуманитарное образование…

— Оно и видно…

— …но, помнится, Марк упоминал о каких-то абсолютных силах. Может, это то, что вам требуется?

Илвин скривился:

— Рюон, пожалуйста, не трави душу, не поднимай естественнонаучные темы. Тебя это портит.

— Ладно, не буду. Я не знаю, на какие физические законы опираются маги, управляя Случайностью. А об используемом при этом приспособлении догадываюсь. Это — человеческий мозг, структура исключительной сложности. Из-за этой сложности, как я себе представляю, твой Институт психодинамики до сих пор не может похвастать никакими достижениями.

— Не тронь мой институт.

— Хорошо, не буду.

— Мне кажется, что сегодня вообще не время обсуждать столь абстрактные темы. Сегодня мы должны решить…

— Первым делом я должен позаботиться о чистоте своей совести!

Илвин смешался. Вэр решил, что пора и ему вступить в разговор:

— На досуге я тоже несколько раз просмотрел собранные на Элефантиде материалы и обнаружил несколько фактов, на которые первоначально не обратил внимания. Например, вы заметили, что все маги в той или иной степени родственники? Марий — родной дядя Марка. Легендарный Моар — отец Мария. Умерший Мерк, по-моему, — троюродный брат Марка. Месенн, двоюродный брат Лары, — также какой-то дальний родственник Марка.

— Ну и что? — оживился Илвин. — Меритцев мало, и они успели породниться между собой. В конце концов, все люди родственники, ибо происходят от Адама и Евы.

— Если я начал говорить о наличии сильных родственных связей среди магов, это означает, что никакой случайностью объяснить подобную кровную близость нельзя, — отрезал Вэр. — Поверьте, что в математической статистике я разбираюсь.

— Я не подвергал сомнению твою компетентность, — примирительно сказал Илвин, заерзав. — Продолжай, пожалуйста.

— Так вот. В свете того, что все маги родственники, совершенно по-другому смотрится роль в меритском обществе Ушедших, главная функция которых — сватовство молодых и оформление браков.

— Ты хочешь сказать…

— Да. Вероятно, меритцы осуществляют целенаправленный отбор кандидатур, способных стать родителями будущих магов.

Илвин застыл с остекленевшими глазами. Руки его сами по себе стали бегать по карманам. Ничего не найдя, застыли у подбородка. Губы что-то шептали — Вэру послышалось «земле». Испугаться за товарища он не успел — взгляд Илвина вновь стал осмысленным.

— М-да, — после продолжительной паузы сказал Рюон. — Мне кажется, нам и в самом деле пора заканчивать этот разговор — смотрите, сколько народа столпилось у входа.

— Почему они не проходят?

— Из уважения к твоей мантии, дорогой Илвин.

Илвин вскочил и по привычному засуетился, приглашая вошедших занять свои места. Вскоре появился Астаройт и, по всем правилам отдав честь Илвину, открыл общее собрание. На повестке дня был один вопрос: сходить или нет с меритской трассы. Капитан кратко сообщил, что Центр принципиально не возражает против внесения изменений в режим полета, и предоставил слово Илвину.

Выслушав краткую, но убедительную и эмоционально зажигательную речь Илвина, Вэр понял, почему тот был руководителем многих гигантских проектов: ни у кого не оказалось ни одного вопроса, кроме единодушного «что же мы медлим?». Последовавший опрос, впрочем, принес-таки неожиданность: Рюон отказался высказывать свое мнение. Все остальные, конечно, поддержали Илвина.

Покидая кают-компанию, Рюон шепнул Вэру:

— Не так просты меритцы, как полагает наш адмирал. Но ладно, будь что будет. Сейчас следует позаботиться о том, чтобы с максимальной пользой провести часы надпространственного прыжка.

— Что значит «с пользой»?

— Порой ты меня удивляешь своими невинными вопросами.

— И все же?

— Подмечено, что в надпространстве психика человека оказывается чрезвычайно лабильной, восприимчивой ко всем воздействиям. Астронавты давно пользуются этим для совершенствования своих талантов и навыков. Кстати, Илвин, перейдя на работу в Институт психодинамики, занимается как раз этим — ставит аутотренинг в надпространстве на научную основу. Ты что, не знал этого?

— Нет.

— Удивляюсь, Вэр, пестроте твоих знаний. Человек обязан знать хоть немного обо всем. У тебя же сплошные проколы в образовании.

— Видимо, я слишком рано начал свою специализацию.

— Это видно. Вот мой совет: наверстывай. Никогда не следует хвалиться квадратной головой.

Пропели сигналы, оповещающие о включении н-генераторов. Вэр, заняв место на смотровой палубе, увидел, как медленно темнели экраны. Вдруг оранжевая вспышка, миг — и звезды пропали, их корабль окружила чернота. Они оказались в мире, для понимания которого не хватало воображения. Вэр — в который уже раз — с интересом разбирался в своих ощущениях. Казалось, что реальность исчезла, и в любой момент все окружающее могло растаять как мираж. Даже руки, поднесенные почти вплотную к глазам, были лишены четкого контура, «размазались». Издалека-издалека глухо доносились удары сердца, кружилась голова… Вэр не смог бы сказать, как долго длилось это состояние. Сознание наполнилось неясными воспоминаниями…

Неожиданно все снова стало на свои места. На экранах вновь зажглись звезды, но их рисунок стал совершенно иным. Звездолет завершил свой гигантский прыжок.

Точка их материализации оказалась не расчетной. Недоумение первых часов постепенно сменилось растерянностью. Несколько дней ушло на безрезультатные попытки привязаться к известным галактическим ориентирам. Вновь по требованию Илвина был совершен прыжок в надпространстве, и снова координаты точки материализации оказались неопределенными. Новый прыжок — и все то же.

Тревога черной птицей забилась в душах. Их звездолет затерялся в безбрежном космосе. Невинное, казалось бы, проявление любопытства, желание поэкспериментировать с чужой программой полета обернулось нежданной бедой. Еще одно подтверждение нечеловеческого могущества загадочных магов Мериты…

Илвин, превратившийся в мешок иголок, как-то раскричался в кают-компании, что он вообще перестал понимать, где они находятся, а виноваты, несомненно, в этом те, кто, ничего не понимая в навигации, бродит по звездолету с видом невинных агнцев и мешает думать.

Чтобы не вызвать крупной ссоры, Вэр с тяжелым сердцем ушел в свою каюту. Долго ворочался в постели, пытаясь заснуть, а когда под утро забылся в полудреме, увидел во сне Лару. Хороший был сон. Длился бы он вечность.

Я несказанно удивлен, дорогой мой Грей, вашим опозданием. Жаль, но я уже не смогу уделить вам столько времени, сколько первоначально рассчитывал. Наша встреча, если мне не изменяет память — а она мне пока еще не изменяет, иначе я не занимал бы столь ответственный пост — была назначена на десять ноль-ноль. Вы, конечно, понимаете, что мой рабочий день расписан по минутам. Я учел ваши пожелания, перекроил буквально весь свой график на сегодня, но назначил встречу в удобное для вас время. А вы опаздываете. Нехорошо как-то, несолидно. Неуважительно.

Что? Вынужденно задержались? Ну конечно, я понимаю, что не умышленно. Не хватало еще, чтобы такие как вы специально отнимали у меня рабочее время. Я догадываюсь, что может всякое произойти. Например, ураган, смерч, пандемия сумасшествия. Наконец, вся планета может внезапно сдвинуться со своей орбиты, что, несомненно, явится уважительной причиной задержки в пути. И все же когда член Галактического Совета приглашает к себе на беседу, необходимо сделать все возможное и невозможное, чтобы прибыть точно в срок. Вам, дорогой мой, не мешало бы поработать над собой и впредь не допускать подобных промахов, иначе ваши служебные дела в самом ближайшем будущем окажутся в чрезвычайном расстройстве. Я уж не говорю об ущербе для вашей деловой репутации.

Конечно, я полагаю, что наша встреча не последняя, так что у вас будет возможность отработать манеры своего поведения.

Перейдем, однако, к делу. Ни к чему лишние разговоры. Время — единственная ценность нашего мира, его потери невосполнимы. Мы научились возвращать силы, здоровье, даже молодость, мы умеем воссоздавать забытые переживания и навечно фиксировать свои мысли, мы покорили окружающий мир, безграничные пространства космоса. Единственное, что нам не подвластно — это молох времени. Увы, увы, увы. А посему относиться к нему мы должны с особой бережливостью.

Итак, о деле. На днях среди членов Совета, к коим, как вы знаете, мне выпала честь принадлежать, был распространен проект отчета одной инспекторской группы. Вы, наверное, догадываетесь, какой, да? Правильно, речь идет об инспекции новой меритской общины. Нет, я не ошибся. Всегда и везде я пытаюсь быть максимально точным, особенно в терминологии. Я сказал «проект» потому, что данный документ подписан всего одним представителем Инспекции. Подписи остальных членов инспекторской группы пока только подразумеваются. И я не уверен, что они там появятся. Более того, мой жизненный опыт почему-то нашептывает, что остальные инспектора не согласятся с опубликованным проектом. К чему бы это, а?

Конечно, я высказываю свою точку зрения — очевидно, что не вашу. Но не надо со мной спорить, потому как убедить меня вы не сможете. Поверьте, все мои утверждения покоятся на прочном фундаменте. Да, только так. В отличие от своих коллег, я внимательно ознакомился с представленными материалами, что позволило мне прийти к некоторым интересным выводам. Среди которых, кстати, заключение о том, что ваша контора всеми силами пытается скрыть истинные результаты инспекции.

Еще раз повторю: не спорьте со мной. Не перегружайте мой разум. Берегите мое и свое время. В конце концов, не забывайте, что разговариваете с Посланником.

О проекте отчета мы поговорим чуть позже. Вначале я акцентирую ваше внимание вот на чем. До отсылки итоговой отчетной документации инспекторская группа выходила на связь с Центром по крайней мере дважды. Первый раз — в самом начале своего пребывания на точке. Весьма сумбурное послание, свидетельствующее скорее лишь о том, что инспекторы испытали сильный шок от меритского гостеприимства. Однако кое-что интересное все же в нем содержится. Второе послание непосредственно предваряло посылку проекта инспекторского отчета. А вот информация, содержащаяся в нем…

Что, я не ослышался? С вами все в порядке? Вы предлагаете мне отчитаться об источниках моей осведомленности? Не слишком ли вас заносит, дорогой мой? Может, вам следует положить лед на голову, дабы чуток остудиться? Вы явно возомнили нечто непотребное о себе, коли требуете отчета от самого Посланника. Не забывайте, что ваш Комитет подотчетен Совету — никак не наоборот.

Знаете, в последнее время я едва сдерживаюсь, чтобы не обратиться за разъяснениями в Высшую дисциплинарную комиссию. Зачастую нарушаются элементарнейшие правила ведения дел, причем почти всегда как раз теми, кто первым должен следить за правильностью выполнения соответствующих инструкций. Теми, в конце концов, чьи функциональные обязанности напрямую требуют являть собой положительный пример для подражания именно в этом вопросе. С важными официальными сообщениями происходят странные метаморфозы. Что за смутные времена!

Ладно-ладно, дорогой мой. Считайте, что я вас правильно понял, и это было просто небольшое лирическое отступление, не имеющее прямого отношения к теме нашей беседы. Дабы вы не терзались в догадках, скажу, что я просто-напросто дал команду внимательно следить за деятельностью данной инспекторской группы и обо всех ее шагах незамедлительно мне докладывать. Этот интерес, однако, не связан напрямую с моей служебной деятельностью, и посему я нахожу в себе силы воздержаться от соответствующего официального запроса. Но ой как трудно мне это дается…

Давайте-ка вернемся ко второму сообщению инспекторской группы. Точнее не группы, а одного из ее членов, некоего Лонренка. Кстати, здесь, в Зоне на Ценодва, как я выяснил, его называют по-другому — Факиром. Вам это известно? Выдающийся ученый, не правда ли? Интересно, какими коврижками вы его заманили работать на вас. Я подозреваю, что ларчик открывается на удивление просто: люди науки, как правило, в своем стремлении к раскрытию истины настолько беззащитны, что любой, кто предложит им помощь, почти автоматически приобретает неадекватное влияние на них. Достаточно вспомнить пример доктора Фауста, продавшего душу дьяволу в обмен на знания. Чрезмерное любопытство — непременный атрибут истинного ученого и, одновременно, один из человеческих пороков, которым можно воспользоваться, не так ли?

Вижу, эта тема вам неприятна. Хорошо, вернемся к разговору по существу. Так вот, второе сообщение, зашифрованное личным кодом Лонренка… Ого! Да вы растете прямо на глазах, дорогой мой. Признаюсь, я ожидал от вас бурю вопросов — как мы смогли расшифровать сообщение, каким образом нам стал известен личный код вашего агента и все такое прочее. Однако ваше молчание свидетельствует о том, что вы наконец-то уяснили, кто с вами сейчас беседует. Надеясь на взаимопонимание и в дальнейшем, скажу, что мы несколько лет подозревали о причастности Факира к Комитету, а получить при его удивительной отрешенности от жизненных реалий его личный код, право дело, не составило особого труда. Вы удовлетворены объяснением? Прекрасно. Итак, к делу.

Ваш агент в ходе инспекции подметил, что новая меритская община разделена на две касты — обычных людей в нашем понимании и неких магов. По поводу последних он высказал предположение, что это кинвиши.

Вам известен этот термин? Требуются пояснения? Что ж, скажу: кинвиш — это существо, способное управлять подсознанием людей, буквально — «король желаний». Это то, что способно перевернуть все Содружество, разрушить наш мир. Это демон, до сих пор существовавший только теоретически, но много лет прочно возглавляющий список потенциальных опасностей для человечества. Страшна даже сама мысль о том, что кто-то где-то способен по своей прихоти свободно и непринужденно управлять желаниями людей, тем самым превращая их в зомби, в марионетки.

Доказательства выдвинутой Факира гипотезы довольно убедительны. Это и неадекватное поведение членов инспекторской группы в официальной обстановке, и отсутствие в меритском обществе каких-либо силовых структур. Главное косвенное доказательство — невиданный научно-технический прогресс меритцев вследствие духовного сплочения нации, осуществленного кинвишами. Воздействуя на тайные рычаги человеческих душ, меритские маги обеспечили достижение небывалой в истории производительности труда.

Я распорядился проверить словесные выводы вашего агента количественно. Сейчас, вы должны бы знать, одна школа на Гранисе создала весьма интересный математический аппарат, позволяющий с числами в руках иллюстрировать почти все качественные положения психоаналитики. Так вот, проведенные расчеты дали полное подтверждение!

К косвенным доказательствам гипотезы Лонренка я бы отнес и то, что внешне у меритцев возобладали архаичные, полуварварские формы управления общественным сознанием и окончательно заглох институт гуризма — магистрального по нашему мнению направления социального развития. Но это так, к слову.

Как опытный политик, скажу также следующее. Обладая абсолютной властью над обычными людьми, меритские маги — кинвиши — наверняка открыли новые, недоступные нам, простым смертным, радости жизни. Именно поэтому все молодые меритцы мечтают стать магами несмотря на определенный риск этого положения. Говоря откровенно, я бы тоже рвался в маги. Дурман власти сильнее любого наркотика.

Достойно удивления, что только один член инспекторской группы подошел к этой догадке. Особая подготовка? Гиперразвитие сенсорных способностей? Богатый жизненный опыт, позволивший вопреки стараниям меритцев увидеть очевидное? Да, Комитет умеет подбирать отличных специалистов.

Однако вы не задумывались над вопросом, как долго другие члены инспекторской группы, обладающие огромной информацией по новой меритской общине, будут не замечать очевидное? Я понимаю, что полное подчинение себе подобных противоречит основным принципам человеческого общежития и потому лежит вне сферы представлений большинства людей. А если все же кто-то из них сможет сделать правильное умозаключение? Вот вам и авторитетный источник неконтролируемого распространения нежелательных слухов и скороспелых мнений. Вы набросали хотя бы план своих действий на этот случай?

Я понимаю предельную щекотливость проблем, накручивающихся вокруг новой меритской общины. Только поэтому я не иду протоптанными тропами и отвергаю официальные пути получения исчерпывающей информации по данному вопросу. Но в нашей мимолетной приватной беседе спрошу все же следующее: располагает ли Комитет какими-либо дополнительными материалами? Нет? К каким выводам пришли ваши аналитики? Пока не получили определенных результатов? А не было ли еще какого-нибудь сообщения инспекторской группы, которое по чистой случайности миновало меня? Нет? Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что я имею полное юридическое и моральное право получить от вас абсолютно правдивую информацию? Точно ничем более не располагаете? Позволено ли мне считать ваш ответ окончательным?

М-да, боюсь, что понапрасну трачу на пустые разговоры с вами свое драгоценное время. Жаль, очень жаль. Скажу прямо и откровенно: не ожидал встретить лично от вас подобного акта прямого и грубого саботажа. Не ожидал. Невозможно поверить, чтобы после получения подобных сообщений ваша служба не задействовала в полном объеме имеющие в ее распоряжении ресурсы. Или ей все на свете безразлично, или вы обманываете члена Совета. Третьего, как говорится, не дано. Да? Нет, вы опять не правы: это не мое право не верить, а ваша святая обязанность развеять мои сомнения и предоставить исчерпывающую информацию.

Что это такое? Не заговаривайте, пожалуйста, мне уши, прикидываясь провинциальным простачком. Вам наверняка должно быть известно, что это мой эп, электронный помощник. А, понимаю, ваш вопрос следует воспринимать как тонкий намек на то, что вы якобы до сих пор превратно понимаете нашу жизнь, жизнь государственных деятелей. Эдакое беззаботное существование — банкеты, рауты, балы, море развлечений. А я по вашему сценарию сейчас должен был бы кинуться доказывать, что у нас далеко не вольготное существование. Что мы связаны по рукам и ногам множеством правил, норм поведения, инструкций и требованиями этикета. Не дождетесь — я не буду вам ничего доказывать. Мой эп, как и аналогичные помощники остальных членов Совета и других высокопоставленных государственных деятелей, должен фиксировать все со мной происходящее. Он обязан сопровождать меня всюду, разве что не залезать в постель. Этот один факт достаточен, чтобы убедить кого угодно в том, что мы, политики, несем тяготы, которые и не снились обыкновенным людям.

Приглашая вас на беседу, я не считал себя вправе нарушать установленные не мною правила. Ваш вопрос, как я понял, следует рассматривать также как намек на целесообразность разговора без свидетелей. Как говорится, с глазу на глаз, так? Увы, дорогой мой, это выше моих сил, и вы обязаны смириться с присутствием здесь моего помощника. Закон есть закон, нарушать его нельзя, а он прямо предписывает мне все деловые разговоры проводить в присутствии эпа. И это правильно: вдруг я чего-нибудь забуду или неправильно пойму? Последствия могут быть весьма печальными. Да, весьма. Уж поверьте, не вы один держатель конфиденциальной информации. Я в присутствии своего эпа неоднократно знакомился с такими секретами, в сравнении с которыми ваши все равно что результаты прошлогоднего футбольного сезона.

Что ж, справедливости ради следует признать, что у меня нет объективных причин не верить вам. Я допускаю, что вы сказали правду. Из этого я делаю вывод, что вы, вероятно, просто не обладаете всей информацией, и это вынуждает меня все-таки сделать официальный запрос. Порядок есть порядок. Ну конечно, еще бы не хватало, чтобы я спрашивал у вас разрешения по тем или иным своим поступкам. Очень жаль. Очень.

Право, не знаю, целесообразно ли мне продолжать нашу беседу. Что-то мне не верится, что наше сотрудничество может быть плодотворным. Но попытка не пытка — так вроде бы говорят? Давайте все же попробуем, тем более я уже потерял на вас уйму времени. Что? Вы хотите сесть? Пожалуйста, садитесь. Как это говорится — в ногах правды нет? С другой стороны, стоящий человек, по моим наблюдениям, способен более полно концентрировать свое внимание. А вы только что продемонстрировали такие вопиющие примеры неделового поведения, что я не уверен, не уснете ли вы сидя.

Открою вам небольшой секрет. Просто так открою, даром. В залог нашего будущего сотрудничества.

Так вот. Моя комиссия планирует в ближайшем будущем организовать ряд парламентских слушаний по вопросу свободы воли. В самом широком контексте — от волеизъявления одного человека до решения проблем, стоящих перед всем Содружеством. Свобода? Дорогой мой, свобода, как говорили древние, это осознанная необходимость. В таком контексте не может быть и речи, мол, что хочу, то и делаю. Имеется в виду другое. Мы попробуем понять, что такое осознанное.

Чтобы не занимать понапрасну время, скажу прямо, что мою комиссию и лично меня на сегодняшний день тревожат два обстоятельства. Первое: каждый гражданин не до конца осознает эту самую необходимость. Отсюда множество бед: никого никогда почему-то нельзя ни в чем убедить, почти все считают себя чуть ли пупом земли и отказываются подчиняться кому-либо, если решат вдруг, что полученный приказ противоречит какому-то мифическому «внутреннему голосу». О всевозможных нарушениях и преступлениях я даже не говорю — лично меня, например, больше волнует утрата духовной связи между поколениями да бесплодные дискуссии в Совете Содружества… Вам ясно, о чем речь? Прекрасно, я не буду далее перечислять.

Второе: человечество в целом чересчур глубоко осознало, впитало в себя какую-то жесткую необходимость и развивается по законам, нам совершенно непонятным. Любой крупный политик, если он не утратил способности реально смотреть на вещи, скажет вам — естественно, по большому секрету, — что его влияние на общество минимально, что он вообще не участвует в управлении. Все научные открытия, как и тысячу лет назад, совершаются спонтанно, не тогда, когда они запланированы. Новые технологии внедряются не там, где для этого создаются наиболее благоприятные условия. Законы постоянно нарушаются, общественные деятели совершают аморальные поступки. Что, это вы знаете применительно к Совету? А с вашей службой все в порядке? Меньше иллюзий, дорогой мой!

Вот справка, подготовленная мною для постановки вопроса о начале слушаний. Смею вас уверить, что в ней вы найдете массу интересных фактов. Часть из них, естественно, касается и вашего Комитета. Почитайте на досуге. И не останавливайтесь на деталях, вдумайтесь в общий вывод: существуют более чем серьезные основания полагать, что уже давно Содружество развивается по сценарию, предписанному нам кем-то свыше. Да-да. Ну, пусть не свыше, а ниже, сбоку ли — главное, что не нами самими. Ваша служба, на мой взгляд, должна быть крайне чувствительной к подобным наблюдениям. Я предлагаю союз вашего Комитета и моей комиссии для совместного рассмотрения данного вопроса. Собственно, в этом и заключалась моя главная цель разговора с вами.

Естественно, только совместными усилиями нам удастся в ходе слушаний обойтись без упоминания Мериты. Так что подумайте хорошенько.

Итак, вы готовы к сотрудничеству. Примите мои поздравления.

Кстати, в моей справке очень обстоятельно разбираются фактически все настораживающие моменты. При этом — максимум терпимости. Мы учли предположения даже наших политических противников. Посмотрите, например, страницу 43. Там конспективное изложение взглядов этого несчастного смутьяна Шоанара. Дидактически правильнее было бы отмести его предположения как бессвязную галиматью. Но мы постарались отделить зерна от плевел. Этот возмутитель порядка, в частности, объясняет отдельные неудачи наших межзвездных полетов тем, что кто-то якобы пустил нас в космос, но продолжает по своему усмотрению предписывать нам, куда и зачем летать. Чушь, конечно. Но в то же время он правильно подмечает следующее: мы радуемся как дети, что нами преодолены расстояния в тысячи световых лет, но огромные зоны пространства у нас под самым носом остались совершенно недоступными. Шоанар весьма пессимистичен и в общей характеристике всего процесса познания. Помните его известное сравнение — словно бросили нас в большую темную комнату, и мы бродим в ней, пробуя на ощупь все случайно попадающее нам в руки? Так, может, эти предметы нам кто-то подсовывает?

Какой у меня интерес? Да никакого. Я уже получил в этой жизни все и раскрыт для дум о вечном.

Вы, наверное, навели справки и узнали, что я с Рады. Да-да, именно оттуда. Так что мне с детства прививались максималистские понятия о свободе личности. Впрочем, пока я жил у себя на родине, тамошние порядки не казались мне неестественными. Это как болото, в котором каждый обитатель считает, что иначе и жить нельзя. Но стоит выкарабкаться из плена привычек, взглянуть со стороны, так сразу становится ясно, что под ногами была не твердая почва, а предательская трясина.

Короче, всю пагубность порядков, установленных на Раде, я осознал только став членом Совета Содружества. Да, и судьба моих детей помогла мне раскрыть глаза. Как вы, наверное, знаете, у меня два сына. Ни с одним у меня нет душевного контакта и взаимопонимания. Младший примкнул к колонистам Ривереды. Старший — вы правы — отбывает срок за организацию беспорядков на Квартаре. Вот она, дьявольская усмешка судьбы! Нарушена преемственность поколений. Я не пользуюсь никаким авторитетом у своих детей. Они видят во мне скорее врага, чем отца и друга. Вот к чему приводит пресловутая свобода. И я, конечно, приложу все усилия для выкорчевывания смуты. Когда пациент смертельно болен, но не осознает опасность, врач имеет право применить силу, чтобы добиться излечения. Использовать все доступные средства! Я уверен, что в этом деле найду в вас ценных помощников.

Выборы? Да, где-то через семь месяцев. Но не напрягайтесь. Это простая формальность. Мне нет достойной замены, и я уверен, что останусь Посланником еще на один срок. Понимаю, кого вы имеете в виду и удивляюсь. Неужели вы серьезно допускаете, что этот идеалист может составить мне реальную конкуренцию? Конечно, экстравагантность его политического мировоззрения может получить определенную поддержку у наиболее отсталой части избирателей. Но вы же умный человек, вы должны уметь трезво оценивать шансы. Этот бедолага не пройдет элементарные тестовые испытания. А, понимаю, вам он тоже не по душе, и вы добиваетесь максимальной гарантии провала его кандидатуры. Тем более вам есть резон рекомендовать Комитету оказать мне посильную поддержку.

Я хотел бы вернуться к теме новой меритской общины. Детально анализируя полученные сообщения инспекторской группы, я провел одну интересную аналогию. Кинвиши и… Одурманенные меритцы и… Я чувствую, вы догадались. Нет? Странно. Я уверен, вы знаете, что я хотел сказать. Ждете от меня продолжения?

Раньше я полагал, дорогой Грей, что вы работаете более тонко. На мой взгляд, в вашем деле нельзя всегда и во всем добиваться полной определенности. Ну, ладно, вот моя аналогия: община меритцев и Тары, кинвиши и Фактор-Р. Не правда ли, необычное сопоставление? Вроде бы ничего общего…

Стало быть, я строю замки на песке. Бывает. Мы, политики, народ очень занятой. Мы фатально перегружены. Я забыл, когда по-настоящему отдыхал в последний раз. Каждый день упорный и очень нужный людям труд. Жизнь на пределе физических возможностей. Вы не поверите: зачастую утром я не могу вспомнить, как очутился в кровати. Мозг отключается раньше, чем голова касается подушки. Не удивительно, что в таких условиях случаются психические срывы. Нарушение логики мышления, потеря памяти, ложные посылки. Да, случаются. Вы так убедительны, что я готов признать несостоятельность своих подозрений.

А может, все-таки я прав? Почему вы всеми силами скрываете факты проведения каких-то загадочных биологических экспериментов на Таре? Почему все официальные информационные каналы умалчивают об экстренно установленном Карантинном барьере? Не надо. Я не хочу слушать пустые извинения. Я не буду делать официальный запрос по поводу суеты вокруг Тары, чтобы не ставить вас и ваш Комитет в неловкое положение. Но я требую, чтобы мне лично своевременно сообщали всю последнюю информацию, которая хоть в малейшей степени касается новой меритской общины. Вам ясно? Это первое. Второе — я потребую от вас исчерпывающую информацию о Факторе-Р только в случае возникновения действительной нужды, но вы на всякий случай заранее подготовьте необходимую справку.

Я все сказал. До свидания, дорогой мой Грей. Я полагаю, что Комитет окажет посильное содействие моей комиссии. История не простит нам, если мы не найдем общего языка.

Человек, заблудившийся в лесу, в нескольких шагах от дома, невольно испытывает тревогу, смешанную с чувством досады — надо же, угораздило. Корабль в океане, сбившийся с пути, — уже чрезвычайное происшествие. Звездолет, затерявшийся в космосе, — безусловно, трагедия.

Притихла команда. Несокрушимый прежде Астаройт, принявший, как и полагалось, всю ответственность за случившееся на себя, затерялся где-то в недрах корабля, не попадая Вэру на глаза.

Больше всех, несомненно, переживал Илвин. Он как-то вмиг постарел, похудел и забыл про свои многочисленные достоинства. Кожа дряблыми складками собралась у него на шее, а голый череп, похожий на маковку груши, утратил победный блеск. Погруженный в глубокие раздумья, он почти постоянно что-то жевал, разбрасывая где попало смятые пакетики из-под жареных орешков — своего любимого лакомства. В часы, отведенные для сна, он, мучаясь бессонницей, медленно и бесшумно бродил по палубам звездолета, странно жестикулируя своими совсем детскими по размерам, но по-стариковски морщинистыми ручонками. Часто в полумраке он говорил вслух сам с собой, пугая случайных свидетелей.

Один Лонренок, казалось, остался безразличным и этим особенно раздражал Вэра, даже удивлявшегося своим чувствам: никогда прежде он и представить не мог, что окажется способным испытывать подобную неприязнь к недавнему товарищу. Еще бы, негодовал он про себя, проклятый козач сделал свое дело. Сейчас ему выгодно, чтобы инспекторская группа как можно дольше болталась где-нибудь подальше от планет Содружества. Пусть идет время, лишая остальных инспекторов возможности повлиять на формирование общественного мнения.

Рюон находил утешительные слова.

— Все будет хорошо, Вэр, — сказал он после очередного неудачного надпространственного прыжка. — Я уверен, что впереди счастливый конец. Мы, люди, пользуемся у природы особой благосклонностью, и на этом зиждется вся наша вера в светлое будущее. Исторический опыт повелевает нам быть разумными оптимистами. Смело вперед — и тебя ждет удача, лишь были б помыслы чисты.

— Меня мучает не столько неопределенность, сколько ощущение собственного бессилия. Я не могу ничем помочь Илвину. Я даже не понимаю, почему и что произошло — ведь прежние расчеты убедили всех навигаторов в безопасности изменения меритской программы полета.

— Насколько я представляю сложившуюся ситуацию, наша трасса изначально проходила через неустойчивую область. Остается только гадать, специально или нет меритцы предложили нам ее, но небольшое изменение режима полета — и нас выбросило неизвестно куда. Все равно что если бы нас направили по фарватеру бурной, изобилующей спонтанно возникающими водоворотами реки, и как только мы вильнули в сторону, тут же возникло завихрение. Что с нами должно было произойти? Правильно, нас закрутило и выбросило невесть где. А сейчас навигаторы ломают головы, пытаясь снова вплыть на середину реки. Я им тоже ничем помочь не могу.

— Опять твои водовороты…

— Да, Вэр, опять. Можно предположить, что меритцы недаром дали нам такую программу полета, если принять мою гипотезу о магах — повелителях Случайности. Они предусмотрели наше безграничное любопытство и заранее позаботились о том, чтобы нас зашвырнуло подальше. Нате, кушайте и впредь будьте послушными.

— Стало быть, мы обречены на бесконечное блуждание?

— Не думаю. Вероятно, можно каким-то образом снова лечь на трассу и достичь меритской Сигмы. Кроме того, всегда остается возможность, подобно побитой собаке, возвратиться в исходную точку.

— Опять в тот силовой кокон, показанный Марком?

— А что делать?

Этот вопрос обсуждался на очередном общем собрании. Выслушав первых выступающих, Вэр неожиданно для себя самого попросил слова.

Перечислив известные ему названия меритских космических программ, он сказал лишь, что многие из них вот-вот должны быть завершены. В том числе, вероятно, та, о которой вскользь упоминал Марк — нацеленная на создание некой «абсолютной» защиты меритского созвездия. В этих условиях можно только гадать, что произойдет, если они без предупреждения вернутся назад. Возможно, их звездолет будет автоматически уничтожен. В любом случае скрыть их возвращение не удастся, а меритцы могут воспринять появление чужого корабля в контролируемой ими области пространства как недружественный шаг. Следовательно, решение о возвращении обязательно должно получить дипломатическое обеспечение — необходимо официально запросить разрешение властей Мериты либо через Центр, либо напрямую.

— Какой скандал! — воскликнул Астаройт.

— Ну, это на самый крайний случай, — вставил Илвин.

— Какой еще крайний? Зря я пошел у тебя на поводу. Не хватало только мне славы на все Содружество. Так, объявляю свое решение: если в течение недели мы не найдем выхода, я по межзвездной связи запрашиваю разрешение Мериты на возвращение. До этого никаких слепых прыжков, а то вообще запутаем все следы.

— Но, капитан, мы же планировали…

— Я что-то непонятно сказал? В течение семи суток я жду от вас предложений. Очередной вход в надпространство будет осуществлен только при прогнозировании стопроцентного успеха. Общее собрание объявляется закрытым.

— Ну не может вероятность успеха быть стопроцентной… — ворчал Илвин. — Не может. И мы не можем расписаться в собственном бессилии. Не по-людски как-то…

Огромный корабль погрузился в зловещую тишину.

На пятый день Илвин нашел-таки решение. Он придумал способ, позволяющий добиться как угодно близкой к единице вероятности возвращения на меритскую трассу. Для этого, правда, могло потребоваться совершение огромного количества — теоретически, до десяти тысяч — малых надпространственных прыжков.

Навигаторы корабля восхищались красотой математических формул, выведенных Илвиным, и говорили о гарантированном успехе. Рюон дал свой комментарий.

— Помнишь мое сравнение космического полета с движением по бурной реке? — сказал он Вэру, когда они вдвоем сидели в кают-компании. Рюон наигрывал свою грустную мелодию, координатор просто бездельничал. — При таком представлении илвиновское предложение равнозначно перемещению по дну с всплыванием каждый раз, когда надо вдохнуть воздуха. Да, ничего не скажешь, мели и течения нам станут не страшны, но сколько сил мы затратим, сколько времени!

— Не слишком ли сильная аналогия? Пешком, по дну реки, постоянно всплывая за воздухом — бр-р, варварский способ движения.

— В самый раз. И знаешь, что сейчас вызывает мое самое большое удивление и восхищение?

— Рюон, по моим понятиям ты непредсказуем. О чем ты думаешь — лучше не загадывать, так как все равно ошибешься.

— Спасибо за комплимент. А восхищаюсь я нашими далекими предками, придумавшими н-генераторы звездолетов. Ты знаешь, что за всю прошедшую эру межзвездных полетов эти генераторы практически не изменялись, не модернизировались? Удивительно, не правда ли? Илину принадлежит физическая схема, а Меример провел эскизное проектирование. Но как давно это было! А сейчас именно от надежности этих приборов зависит, сможем ли мы выбраться из недр космоса.

Встряхнувшись, Рюон вновь заиграл свою мелодию. Он создал ее в первые дни обратного полета, записал на синтезаторе и постепенно добавлял к общему хору звучание новых и новых инструментов.

С шумом отворилась дверь, и в кают-компанию важно вплыл Илвин. Он чувствовал себя прекрасно.

— Скучаете? — покровительственно спросил он. — Завидую. А я вот иду с лекции. Повышал, как говорится, образовательный уровень народа. Рассказывал современные приемы решения задач рематериализации после надпространственного прыжка. Должен отметить, что капитан очень внимательно относится к учебе экипажа. Я даже не ожидал, что придется отвечать на такие каверзные вопросы. Особенно это касается моих последних изысканий.

Рюон, как всегда, съязвил, заявив, что нормальный человек никогда бы не додумался до столь сумасшедшего режима полета — какая техника выдержит подобное напряжение? А люди? Илвин бросился возражать. При надпространственных прыжках главное — держать себя в руках, не допускать вредных мыслей, не распускаться, не лениться…

— Вот и подбери комплекс упражнений нашему координатору, — перебил его Рюон. — Он самое слабое звено в нашей тройке.

Тихо сказал, а словно судорога пробежала по спине. Недоговоренное очевидно: я мог бы объяснить свою просьбу — да зачем? Разве еще не поняли, что я никогда не произношу пустых слов? И на миг кольнуло Вэра шальное: вот он, Рюон, настоящий глава их инспекторской группы. Не лезет вперед с начальствующим гонором, а все знает, все предугадывает. Одно нужное слово строго по месту — и события развиваются по его сценарию. С меритцами затеял тонкую игру, и попросили они их с Элефантиды только тогда, когда он этого захотел. И про Лонренка он все знал с самого начала…

Да полноте, одернул себя Вэр. Рюон обычный человек.

— Хорошо, — послушно сказал Илвин и устроил Вэру настоящий допрос с пристрастием. Где-то через полчаса он остановился на давнем вердикте о непригодности координатора к конспиративной работе.

— Это мелкий недостаток, и исправить его достаточно легко, — сказал он. — Не загружая тебя специальной терминологией, скажу лишь — для общего представления, — что это побочное следствие твоего умения глубоко сосредотачиваться. Погружаясь в дебри какого-то сложного вопроса, ты перестаешь должным образом контролировать свои эмоции. Довольно распространенное качество. Масса людей, например, обладает совершенным музыкальным слухом, но не может правильно петь. Это мы исправим. Кстати, примерно подобным страдаю и я: когда я думаю или нервничаю, мне необходимо что-то жевать. Поскольку чрезмерное употребление пищи пока не отражается на моем весе, я мирюсь с этим милым недостатком. У меня более важная задача — я стараюсь развить у себя паранормальные способности.

— И есть успехи?

— Пока нет, Рюон. Но надежда остается.

— Надежда — это хорошо, — философски заметил Рюон. — А вот и сам капитан почтил нас вниманием.

В кают-компанию ворвался Астаройт необычным для себя бодрым шагом. Рядом с ним семенил его старший помощник.

— Я объявил срочный общий сбор, — сказал капитан. — Только что получено сообщение из Центра…

— Так быстро? — перебил Илвин. — Они что, создали ради нас особую группу сопровождения?

— Не знаю, что они там создали, но действительно ответили неожиданно быстро. Я запрашивал от них экспертизу твоих предложений. Центр подтвердил правильность твоих расчетов и поздравил, — Астаройт достал бумажку, зачитывая, — «с новым выдающимся вкладом в теорию звездоплавания». Я присоединяюсь к этим поздравлениям.

— Мы рады за тебя, Илвин, — вставил Рюон.

— Ничего-ничего, — замахал руками Илвин. — А ради чего общий сбор?

— Иля, если мы пойдем в предложенном тобою режиме, нам придется совершить не одну сотню — а, может быть, и несколько тысяч — надпространственных прыжков. Какая нагрузка на генераторы! Да и экипаж следует психологически подготовить. В любом случае наш полет затягивается на многие месяцы.

— Но это лучше, чем возвращение к меритцам.

— Возможно, лучше для нас с тобой: не будет стыдно за собственную глупость. Но рядовые члены команды могут иметь иное мнение.

Вновь капитан провел всеобщий опрос. Очень похоже на добровольное восхождение на эшафот, прокомментировал кто-то из технического состава экипажа, но выбирать не из чего. Как и в первый раз, за предложение Илвина высказались все, кроме Рюона. Тот вновь воздержался.

После закрытия собрания Илвин устроил выяснение отношений.

— Я принципиально против практики принятия каких-либо решений сообразно мнению большинства, — сказал Рюон. — Глупо уповать, что простым суммированием голосов можно докопаться до истины. Если б по каждому поводу устраивались голосования, человечество давно перестало бы эволюционировать. Любое нововведение разбивалось бы о консерватизм большинства. Всегда и везде оказывались правыми единицы, принужденные доказывать очевидные вещи. Наша горячая любовь к подобного рода проявлениям демократии тянет свои корни из темных веков военного самоуправления, когда вооруженная дубинами толпа решала, куда податься. Меньшинство уступало по необходимости, поскольку спорить было опасно для жизни.

— Какой-то непонятный исторический экскурс, а я спрашиваю конкретные вещи, — обиженно протянул Илвин.

— Я свыкся с мыслью, что к моим словам не всегда прислушиваются. Вот почему я часто намекаю, что сказанное мною не моя выдумка, а наших почтенных предков.

— У меня простой и ясный вопрос: почему ты постоянно уходишь в сторону, когда Астаройт спрашивает твое мнение перед принятием важных решений, касающихся всех, находящихся на звездолете?

— Я чувствую свою некомпетентность в вопросах звездоплавания.

— Ну и что?

— А то, что будучи не в состоянии проверить твои математические выкладки, при голосовании я вынужден был бы руководствоваться косвенными факторами. С одной стороны — предостережения меритцев не отклоняться от данной нам трассы, с другой — моя симпатия к тебе и нежелание, чтобы проделанная тобой работа пропала зазря. Мне трудно взвесить и соотнести между собой эти аспекты. Но даже если б я произвел выбор, я не смог бы грамотно оценить его правильность. Я стараюсь не впутываться в такие игры.

— По технике дела доверься мне как самому опытному, а выскажи свою общечеловеческую позицию. Мне, например, важно знать, что и как думает мой ближайший коллега.

— Просто «общечеловеческой» позиции не бывает.

— Ну, тогда скажи, что тебе подсказывает твоя интуиция.

— Она, к сожалению, молчит или противоречит твоему мнению.

— Да? Противоречить мне не следует, так как я всегда прав… ну, почти всегда. Надо действовать проще. Почему бы тебе не признать мой авторитет, и голосовать так, как я подсказываю?

— Это нарушение правил, которых я в один прекрасный момент решил незыблемо придерживаться. Все мои важные решения должны базироваться на точном знании.

— У каждого правила должно быть исключение. Неужели ради меня ты не можешь нарушить какое-то замшелое предписание?

— Не могу.

— Рюон, ты меня обижаешь.

— Открою небольшой секрет: я не исключаю возможности сделать политическую карьеру. В самом что ни на есть ближайшем будущем. А поскольку одно из положений моей предвыборной программы провозглашает попытку создания такой организации общества, при которой участники любого голосования были бы в состоянии самостоятельно представлять себе все реальные последствия принимаемых решений, я обязан неукоснительно придерживаться вытекающих из этого ограничений.

— И все же…

— Давай, закончим этот разговор, — вдруг резко сказал Рюон. Вэр, оглянувшись, увидел приблизившегося к ним Лонренка. Козач отводил взгляд, но по его напряженному виду угадывалось, что он прислушивается к их беседе.

— Да, Илвин, договорим в следующий раз, — Вэр не мог отказать себе в удовольствии и не уколоть Лонренка, — в более благоприятной обстановке, когда нам никто не будет мешать.

Следующий удобный момент для задушевного разговора выпал нескоро. Забросив бесконечную выверку навигационных расчетов, Илвин несколько дней упорно занимался только одним делом — растолковывал Вэру странные упражнения.

На всю оставшуюся жизнь, наверное, Вэр сохранит в памяти: час до подъема, но врывается фыркающий Илвин, обвешивает его датчиками-присосками, и начинается «разминка» — интеллектуальные игры и отсчет времени, ориентировка с завязанными глазами, декламация и подсчет сказанных слов… Множество упражнений на самоконтроль, простых и сложных, выполняемых в жесткой последовательности. Сразу после завтрака — вновь тренировка. Илвиновские присоски постоянно регистрируют степень проявляемой Вэром старательности. Вершина занятий — немногие часы, когда звездолет, совершая очередной надпространственный прыжок, окутывался покрывалом нереальности. Тогда Илвин, выполняющий какую-то свою очень важную и секретную программу научных исследований на самом себе, не имел возможности лично наблюдать за Вэром, но его записывающая аппаратура не позволяла координатору расслабляться.

В Содружестве каждый человек фактически постоянно совершенствовал свои умения и знания, но учеба на звездолете — непреложный закон. Какого-либо расписания занятий не существовало, все отдавали им почти все свободное от основных обязанностей время. В юности Вэр много и интенсивно учился, но никогда у него не было такого строгого и бескомпромиссного наставника. Малейшее отступление от его предписаний влекло чуть ли не смертельную обиду Илвина, а стоило начать извиняться за допущенную небрежность — так лился новый поток упреков.

Одно время Вэр начал сильно уставать. Мозг, казалось, стал самопроизвольно отключаться, и он часто, словно очнувшись, констатировал, что вот уже который час сидит просто так, без дела, и не может вспомнить, чем он был занят. Но неприятнее оказалось иное.

Странные грезы все полнее захватывали его. Каждую ночь ему снилась Лара, а днем, наяву, он, на короткий миг оставшись в одиночестве, тут же представлял, как она входит, обращается к нему, и легкое дуновение колышет прядь ее волос. Видения были настолько реальны, что Вэр, забывшись, лишь в последнее мгновение удерживался от вопроса.

Закрывая глаза, он как мозаику из мельчайших деталей восстанавливал в памяти их короткие встречи. На эти воспоминания он невольно накладывал более ранние эпизоды своей жизни. Представляя Лару в иных условиях, гадал, как бы она поступила в том или ином случае. И обжигали непроизвольные мысли, которые он, стыдясь, прятал обратно в глубины подсознания.

Вэр был воспитан на убеждении, что человек должен всецело контролировать свои чувственные порывы. Настоящая близость между людьми, учили его, возникает только в том случае, если они сроднились интеллектуально. И только тогда, как великий дар богов и главная удача твоей жизни, может появиться любовь — вершина душевных переживаний. А что общего у него с Ларой? Несколько встреч, немного слов — и все в прошлом. Он здесь. Она далеко, рядом с Марком. Вряд ли они увидятся вновь. И если случится невозможное, и их встреча все же когда-то произойдет — что они смогут сказать друг другу, что выделит их двоих из огромного множества других людей?

Устав бороться с собой в одиночестве, Вэр обратился к корабельному врачу, попросил успокаивающих средств и снотворного посильнее. В завязавшемся разговоре выяснилось, что он далеко не первым обратился за врачебной помощью. Их полет породил уникальный случай в медицинской практике: ранее никогда такой большой коллектив людей не подвергался подобной стрессовой нагрузке. Жалобы на то или иное недомогание поступали почти от всех членов экипажа, а из инспекторов, оказывается, врач предлагал госпитализировать Илвина и Лонренка.

Лонренок был ему безразличен — Вэр старательно подавил в себе шквал злорадства. А вот почему Илвин умолчал о своей болезни?

Случай задать товарищу этот вопрос выпал через несколько дней, когда н-генераторы корабля встали на профилактический ремонт. Илвин, пользуясь удобным моментом, подверг Вэра многочасовому тестированию.

— Сдвиги налицо, — сказал он. — Ты ничего не замечаешь в себе?

— Трудно сказать, — ответил Вэр. — Я довольно тяжело переношу полет. Иногда мне кажется, что у меня нечто вроде галлюцинаций, почти постоянно — возбужденное состояние, чуть ли не горячечный бред. В последнее время, например, не покидает ощущение, будто кто-то появился внутри меня и с глухим неодобрением следит за всеми моими действиями.

— А вот это как раз то, что мы хотели получить! Свое второе «я» скоро ты перестанешь чувствовать, а оно-то и призвано усилить твой самоконтроль. Кстати, что за лекарства ты принимал?

Вэр рассказал о своем походе к врачу.

— Прежде чем обращаться за медицинской помощью, надо было известить меня, — ревниво проворчал Илвин. — Тебе повезло, что врач не назначил курс лечения, противоречащий тем упражнениям, которые я предложил. Ты бы сейчас по стенкам лазил… Ну да ладно, все хорошо, что хорошо кончается. Полет пошел тебе на пользу. Сразу видно, что время даром не потеряно. А заметь-ка, чья главная заслуга в этом?

— Твоя, твоя, великий ты наш, — с улыбкой сказал Рюон. — Я все ждал, когда ты вспомнишь о себе.

— Ради элементарной объективности просто необходимо отметить, что именно я предложил весьма простой, но действенный способ. Как тонко и гениально перестроена твоя, Вэр, психика! Так, отныне старые упражнения отменяются. Я подумаю, как закрепить успех, но сначала — несколько дней отдыха. Тем более что из-за этого дурацкого ремонта мы все равно это время будем находиться в обычном режиме полета… да и общее состояние у тебя почти неудовлетворительное.

— Твой вид тоже вызывает тревогу.

— Ну, я приучен держать себя в руках.

— Да? А врач вроде бы был готов тебя насильно госпитализировать.

Илвин смутился:

— Неправда. Было у меня легкое недомогание тогда, когда из-за ультиматума, поставленного Астаройтом, я перегрузил голову. Но потом я самостоятельно и быстро вылечился.

— Интересно, — вставил Рюон, — выходит, что и зубры космоплавания болеют от своих неуемных прожектов?

Несколько минут Вэр наблюдал, как Илвин борется с собой: продолжать разговор или нет. Что-то удерживало его от мгновенного решения.

— Ладно, расскажу вам все. Только прошу пока не распространяться на эту тему. Есть несколько моментов, которые, на мой взгляд, требуют к себе пристального внимания, но до сих пор в силу занятости я не мог их как следует проанализировать. В то ужасное время, когда мы попали в пространственную ловушку из-за моей настойчивости…

— Решение поэкспериментировать с меритской программой полета было общим, — перебил Вэр.

— Только я, как баран, пошел за всеми, не принимая на себя ответственности, — вставил Рюон.

— Мой жизненный опыт говорит — и вы меня ни за что не убедите в обратном, — что решения бывают общими только тогда, когда они приводят к успеху. Если постигает неудача, всегда находятся крайние. Я виноват перед вами, перед капитаном, перед всем экипажем и Инспекторской службой. Каким образом искупить свою вину, я еще не решил. К сожалению, я не могу, как Астаройт, подать командованию Флота рапорт с просьбой о переводе на нижестоящую должность, поскольку в данное время не состою в штатах.

— Что решил капитан?

— Он попросил назначить его старшим помощником на какой-нибудь боевой крейсер. Между нами, такая должность ему больше подходит. Он мало что понимает в лоциях, но как никто другой умеет поддерживать дисциплину среди экипажа.

— Жаль, мне он нравится.

— У каждого свой потолок, — назидательно промолвил Илвин.

— Мне неприятно услышать такое известие о капитане, — сказал Вэр. — Мне он тоже симпатичен.

— Только не вздумайте лезть к нему с соболезнованиями, — желчно сказал Илвин. — Считайте, что я вам ничего не говорил. Он сообщил мне свое решение, можно сказать, по секрету, как старому товарищу. Сейчас я проявил несдержанность и раскаиваюсь в этом.

— Хорошо, не будем. Продолжай свой рассказ.

— В то время невозможность установить наше положение в пространстве повергла меня в шок. Я воспринял это как личный вызов, и бросил все силы на поиски выхода. Помнится, первые два-три дня я совсем не спал и постоянно принимал сильнодействующие средства для повышения работоспособности. Скоро мне стало очевидно, что весь используемый нами математический аппарат в сложившейся ситуации бессилен. Точнее, загвоздка оказалась не в математике, не в формулах, а в их понимании, интерпретации. В настоящее время развиваются несколько противоречащих друг другу систем. Одна из них, самая старая, восходит аж к Илину — основоположник надпространственного движения представлял его как пересылку чистой информации. Наиболее распространено, однако, представление о надпространственном перемещении как о движении в неких «высших» измерениях. Это соответствует общефилософскому постулату, утверждающему, что в природе нет ни одного выделенного числа, кроме нуля и единицы. Иными словами, все существует либо в единственном числе, либо в неопределенно большом. Из этого-то и делается вывод, что наше пространство имеет не три, а бесконечное количество измерений. Совершенно различные восприятия… В общем, я был вынужден вернуться к азам. Все бы ничего, но то ли я съел что-то не то, то ли вскрылись старые раны, но мое самочувствие оказалось аховым. Астаройт, заметив мое состояние, вызвал врача. Хотели меня забрить в госпиталь, но я смог отбиться. Единственное, что не давало мне сосредоточиться на работе — резкая боль в боку. Вероятно, случилось какое-то функциональное расстройство печени…

— Не мудрено при том количестве орешков, которые ты жевал, — ехидно вставил Рюон.

— Возможно, — серьезно согласился Илвин. — Я нервничал. Откровенно говоря, я был близок к отчаянию. И тут вспомнил о лекарстве, предложенном Марком. Принял одну таблетку — значительное облегчение. Вроде бы все ничего, но неожиданно у меня возникла поистине сумасшедшая идея: я решил поколдовать.

— Вот уж в самом деле неожиданность.

— Да, гениальность всегда соседствует с сумасшествием. Вспомнил я и твое, Вэр, замечание, что в безвыходной ситуации в меритской общине предлагают обратиться за помощью к магу. А поскольку призвать, например, Марка, было невозможно, я решил самому стать им. Начал имитировать его движения, мимику, жесты, манеру говорить… Вживаясь в его образ, я словно приобретал его способности мышления…

— Представляю, как тебе нелегко приходилось! По габаритам он раза в три тебя больше, да еще эта серебряная волна.

— Кстати, Рюон, ты имеешь хоть какое-нибудь предположение, что она из себя представляет?

— Мне кажется, она возникала тогда, когда Марк совершал нуль-пространственные перемещения.

— Интересно, у меня были схожие мысли. Единственная, на мой взгляд, неувязка — я не могу понять, зачем ему нужны эти почти мгновенные переходы туда-обратно.

— На этот счет у меня тоже есть одна гипотеза, но настолько фантастическая, что я предпочел бы держать ее при себе. Продолжи лучше свой рассказ.

— А я, собственно, уже все сказал. Возможно, я не вполне точно вжился в образ Марка внешне и внутренне, но мне помогло то, что под рукой оказались лекарства, которых он лично касался. Таблетки, как мне кажется, несли часть его магического заряда. Стоило мне принять последнюю — и пришло озарение. Главное не в том, как я действовал, а в том, как рассуждал. Для историков науки, несомненно, наибольший интерес будут представлять скрытые мотивы моих поступков. Вы готовы внимательно выслушать меня?

— Конечно.

— В силу важности затрагиваемой темы, начну издалека, в твоей, Рюон, манере — от праотцов.

— Я не хотел давать отрицательного примера.

— Не знаю, что ты там хотел или не хотел, но тебе придется пожать посеянные плоды. Так вот, я задумался о происхождении современного подхода к познанию природы. Как мне представляется, магия — это старшая сестра религии и науки. Первоначальный конгломерат понятий предцивилизованного человека об окружающем мире есть то, что можно назвать магией в широком смысле этого слова. Со временем от нее отпочковалась религия, выросшая на идее изменчивости мира, находящегося под властью высших сил, и на стремлении человека умилостивить эти силы, выпросить себе кусок пожирнее. Позже объявилась наука, украв у магии представление об объективности всего сущего и стремление человека управлять миром, познав законы, которым мир подчиняется. Наука вобрала в себя всю эмпирику и «правильные» методы умозаключений, которые сейчас мы называем логическими. За магией стали числить лишь те ассоциации и преобразования идей, которые отнесены в разряд неправильных. Я достаточно понятно излагаю?

— По крайней мере — интересно. Пока. Так что продолжай.

— Роясь урывками в корабельной библиотеке, я нашел подтверждение того, что магия признает всего один фундаментальный закон — закон симпатии. Другое его название — закон подобия, имеющий краткую формулировку «все подобное пытается сохранить свое подобие». Смысл его в следующем. Все в мире связано между собой. Одни связи сильные, другие — нет. Если две вещи соприкоснулись, между ними образуется сильная связь, которая останется таковой некоторое время, даже если вещи разъединить. Внешняя схожесть двух предметов также порождает сильную связь. Если что-то происходит с одним, аналогичное случается со всеми прочими, находившимся с данным предметом в сильной связи-симпатии. На этом-то и основаны магические приемы, пренебрегающие причинно-следственными отношениями и потому логически необъяснимые. Хочешь вызвать дождь — делай так, будто бы ужасаешься наводнения. Хочешь удачной охоты — нарисуй будущую добычу, проткнутую копьем. Хочешь выздороветь — кричи, радуйся, что болезнь прошла. Я вживался в образ мага для того, чтобы обрести часть его силы. Ну, и что вы на это скажете?

— Ничего. Победителей, как известно, не судят.

— И это все?

— Надо бы всех капитанов Межзвездного Флота познакомить с Марком, а заодно и всех крупных ученых, всех спасателей… да и вообще всех людей — мало ли кто попадет в сложную ситуацию.

— Я серьезно спрашиваю. Сейчас, бросая взгляд в прошлое, я почему-то все больше и больше склоняюсь к мысли, что пойди я другим путем — мы бы до сих пор пребывали б в неизвестности, где мы и что нам делать. Или, поджав хвост, просили бы у меритцев разрешения вернуться обратно.

— Не понимаю, что ты от меня хочешь. Восхищения? — я безмерно горжусь тобой. Отповеди? — вряд ли она будет уместна после ранее высказанного тобою пренебрежения моим гуманитарным образованием.

— Меня интересует твоя общая оценка моих действий и рассуждений.

— Я ничего не могу сказать по существу. Возможно, врастание в образ Марка тебе помогло, а возможно — просто мешало, и если бы ты не тратил свое время на глупые занятия, ты быстрее нашел бы решение. Разве не так?

— А как ты в целом относишься к моей идее колдовства? Порицаешь ее?

— Представь себе — нет.

— Подробнее, пожалуйста.

— В своих изысканиях ты невольно коснулся одного из базовых постулатов гносеологии, утверждающего, что все исходные философские положения принципиально недоказуемы. Нельзя ни доказать, ни опровергнуть существование Бога. Нельзя обосновать ни первичность, ни вторичность разума по отношению к косной материи… Да, вот тебе более простой пример. Современная физика покоится на предположении, что наша Вселенная образовалась в результате некоего «Большого взрыва». Очевидно, однако, что экспериментально подтвердить эту гипотезу нам никогда не удастся.

— Да ты, оказывается, большой мыслитель.

— Стараюсь не отстать от тебя.

— Где-то я уже слышал похожие рассуждения.

— Есть одна философская школа, пытающаяся доказать ограниченность, относительность и историческую обусловленность человеческого мышления. Ее адепты утверждают, что добываемые нами знания отражают скорее не объективные законы мироздания, а нашу точку зрения на них. Мы познаем мир от простого к сложному, от частного к общему. Но целое всегда несет что-то качественно новое, не выводимое из любой своей части. В результате все наши обобщения однобоки и тенденциозны. Полученные знания мы передаем своим детям, те — нашим внукам и так далее. В итоге все больше и больше закрепляется неполнота, ущербность отражения человечеством истинной картины мироздания. Лично я, например, убежден, что самые главные мировые законы, открыть которые нам предстоит в далеком будущем, не будут ограничены традиционными рамками причинно-следственных связей. Вот почему я приветствую твои магические потуги.

— Что-то похожее я где-то слышал… Ты вроде бы говорил, что собираешься идти в большую политику. Что ты там будешь делать с подобными философскими воззрениями?

— Это и составляет мою головную боль. Чтобы пройти первоначальный тестовый контроль, мне необходимо изменить не только строй мышления, но и отдельные черты характера. Таким охальникам, как я, не место в Совете Содружества.

— Я могу помочь с аутотренингом.

— Спасибо, не надо. Я давно знаю, что и как делать, но моя натура не желает изменяться.

— Все, вспомнил. Твои речи напоминают мне публицистику Радована. Ты знаком с ним? Читал его статьи? Это один из достойнейших людей последнего тысячелетия.

— Спасибо за лестный комплимент. Видишь ли, Радован — мой литературный псевдоним. Я родился и вырос на Раде и взял вымышленное имя, напоминающее мне родину.

— Да?! — Илвин застыл с раскрытым от изумления ртом.

— Прошу тебя, не смотри на меня, как на ожившего мамонта. Мне это неприятно. Я не хочу, чтобы мое признание каким-либо образом отразилось на установившемся характере наших отношений.

— Да-да, конечно…

— В моем возрасте приличия позволяют иметь несколько имен. Некоторые мои близкие товарищи, например, называют меня иначе — Умником, не сочтите это за нескромность. Но давайте не будем развивать эту тему. И, пожалуйста, не упоминайте всуе, кто, как и где меня величает. Кстати, подошло время обеда. Не пройти ли нам в столовую?

— Да-да, конечно пойдем. Вэр, ты с нами?..

Завершилась профилактика н-генераторов, и вновь установился привычный режим — надпространственный прыжок, краткий отдых, осмотр и срочный ремонт технических систем звездолета, новый прыжок…

Люди держались, но техника, особенно содержащая какие-либо движущие механизмы, рассыпалась прямо на глазах. Рюон прекратил свое музицирование — все музыкальные инструменты стали безнадежно фальшивить. Один за другим останавливались лифты, затрудняя перемещение между палубами звездолета. Несколько раз выходила из строя система воздухоочистки.

Гнетущее ожидание катастрофы незримым туманом заполнило все закоулки корабля.

Астаройт издал революционный приказ, назначив Илвина старшим навигатором и оставив за собой только один, но самый важный участок ответственности — техническое обслуживание систем жизнеобеспечения звездолета.

Вэр безропотно ждал развязки.

Роскошное удовольствие — встать в позу и наблюдать испуганные трепыхания. Что на свете может быть приятнее? Издергался Серый в кресле, не зная, что предпринять. То ли в шутку все обратить, то ли на кнопки нужные нажать для пресечения. Изошел потом зловонным, но утерпел. Заухмылялся судорожно. И быстренько так прощаться стал, меня выпроваживая. Почтительно, но соблюдая расстояние, словно запачкаться боится. Будто я нечистый какой. А сам-то он чем лучше меня?

Я его руки. Он дает задания, я действую. Никогда не спрашиваю, зачем и почему. Не имею на то права по условиям контракта. Но когда рука творит зло — ее ли в том вина? Я пытаюсь вообще не думать на эту тему. Так проще. Мои мысли не нужны никому. Даже мне. Мое умение нужно многим. Я нусит высшей квалификации. Чрезвычайно редкий экземпляр. Уникум. Все равно что мастодонт. Серый обращается ко мне в самых крайних случаях. И каждый раз требует сохранения абсолютной тайны.

Итак, амнезия одному и проникновение в сущность другому. При амнезии — никакого гипноза и прочего щегольства. Тончайшая должна быть работа. Ладно, выполним. Проникновение в сущность я могу осуществить любым методом, лишь бы не раскрыть себя и не нанести вреда Объекту. И это сделаем. Хотя и посложнее будет, но мне все нипочем. Тем более что не завтра в работу. Успею, как Серый говорит, морально приготовиться.

Сопровождающий кибер услужливо распахнул дверь лифта. Мне он сразу не понравился, и я постарался слепить инцидент. Словно предчувствуя нависшую опасность, он вплющился в стенку, и я, как ни старался, не коснулся его. Жаль. Дверь закрылась, и лифт медленно поплыл вверх. На каждом этаже остановка и проставление специальной отметки в пропуске. Этажей много. Над Серым более трех километров скальных пород, не один десяток бронированных перекрытий.

Не люблю я здесь бывать. Круглый кабинет Серого пробуждает воспоминания, от которых я бегу много лет. Каждый раз я так раздражаюсь, что готов растерзать кого угодно. Хотя бы этого суетливого сопровождающего.

Серый боится меня. За меня он тоже боится. Я ценный работник. В моем присутствии он вынужден отключать часть своих охранных систем, дабы их топорная автоматика преждевременно не пустила меня в распыл. Мои мозговые импульсы настолько агрессивны, что предохранительные системы срабатывают, даже если я не задумываю чего-либо конструктивного. Серый воображает, что разговаривает с бочкой пороха, и боится. Я его тоже боюсь. Ненавижу и боюсь, потому что его манера говорить, его стол, весь его круглый кабинет напоминают мне Пачника.

Пачник, будь он проклят на веки веков и на вечные времена, — мой родной дядя. Имя у него, конечно, другое. Но я никогда его не произнесу. Нет для меня этого слова.

Тогда, после неудачного штурма Резиденции, Пачник затребовал меня к себе. Пытался выведать, кто отключил сигнализацию. Бесконечные «кто» и издевательское «дорогой племянничек» завертели нескончаемый хоровод. Чтоб ненароком или случайно не навести на истинный след, я указал на себя. Каким образом? Как это каким? Я ведь нусит, я могу все. Вот, сижу себе больше часа, накачанный по горлышко вашей химией — и ничего вы от меня не добились. Я бы и далее молчал, да надоело.

Пачник, как и его тупоголовые подручные, ничего, кроме обывательских слухов, про психодинамику не знал. Он поверил. И, вероятно, только из-за своей исключительной дотошности, на всякий случай решил удостовериться. Выяснив, что на всей планете нет нужной аппаратуры, второпях обратился за помощью в инспекторскую группу, честно пытающуюся разобраться в сложившейся на Риве ситуации. Потом он горько сожалел о своем необдуманном шаге. Это оказалось его фатальной ошибкой. Так кошка, играя, не душит мышонка, на ее возню обращают внимание люди и отбирают, жалея, законную добычу.

Я с пеленок знал, что я нусит. И все ближайшие родственники знали. Но не придавали этому особого значения. Мы, Искатели, любили культивировать необычные таланты, полагая, что каждый человек обязан чем-то отличаться от остальных. Кто знает, чем удивит Лес, и самый редкий, казалось бы совсем ненужный навык может оказаться полезным.

Ты можешь отличаться от остальных, но как развить в себе индивидуальность — твое личное дело. На то и талант, чтобы никто не пытался регламентировать каждый твой шаг. Совершенствуйся, как сумеешь. Родители мои, конечно, подметили ту необычность, которая сопровождала меня всюду. Постарались помочь. Но в плане психодинамических способностей были они абсолютно обыкновенными людьми. Да и особым упорством не отличались. Вот почему после нескольких безуспешных попыток разобраться в возникших со мной проблемах они отступили. Не до того им было — огромное хозяйство, старшие дети заканчивают школу. А тут еще родственнички начали активно обихаживать, вовлекать в бурную общественную жизнь. Одним словом, побились они со мной, своим младшеньким, натерпелись и решили впредь преодолевать мою особость наиболее радикальными методами.

Лишь много лет спустя я понял, почему, например, мои детские игрушки были тривиальны до безобразия — вершиной сложности была резиновая фигурка со свистком в боку какого-то забавного земного животного. Объяснение оказалось очевидным: дабы младенец по неразумению своему не мог их поломать. А самые-самые первые мои игрушки, роботизированные, как у всех нормальных детишек, были тихо-мирно выброшены на свалку. Как правило, оказывалось достаточно одного моего любопытствующего взгляда, чтобы они, мягко говоря, начинали вести себя неадекватно.

В школе я пробовал разобраться в своих способностях, но в одиночку мало преуспел. А у окружающих хватало более важных дел. Так что результаты обследования моих талантов, проведенного представителями Инспекции, оказались неожиданными для всех. Выяснилось, что я представляю собой редчайший феномен и по соответствующему федеральному закону являюсь номенклатурой всего Содружества. Галактика научилась не разбрасываться такими талантами.

Пачник не мог ссориться с Инспекцией. Перебесившись, он решил отпустить меня.

Я отказался покинуть Риву, заявив, что должен разделить судьбу своих друзей. Переговоры длились долго. В конце концов, Пачник уступил и отпустил на инспекторском звездолете всю нашу группу. Всех Волков, а заодно с нами — вообще всех желающих.

Помню тот последний вечер на Риве. Костоломы Пачника сняли плотный мешок с моей головы прямо у трапа планетолета и грубо толкнули в спину. Поднявшись на несколько ступенек, я оглянулся. Чистое синее небо, — такого нет больше ни на одной планете Содружества — а горизонт со всех сторон очерчивает притихший, пока еще не вырубленный Лес. Я хотел задержаться подольше, сказать что-нибудь подходящее моменту, но предательский комок застрял в горле. Так и вошел в чужую посудину молча.

Я полагал, что покидаю Риву на несколько месяцев, оказалось — навсегда. Содружество поддержало Пачника, и он удержал власть.

Некоторые из нас, тоскуя по родине, вернулись назад, принеся Пачнику клятву лояльности. Другие, гордость которых не позволяла поступаться усвоенными с детства принципами и просить прощения у убийцы своих родных и близких, образовали колонию на Ривереде. Со временем из всей Стаи, ушедшей в изгнание, не осевшим остался я один. Брожу, где хочу. Делаю, что могу. Лишь бы не задумываться о глобальных проблемах. Я человек действия. Много думать мне вредно.

Лифт вынесся на поверхность, и солнечные блики заплясали в зеркалах кабины. Сопровождающий распахнул двери. Если б он был человеком, то наверняка испытывал бы огромную радость от расставания со мной. Только на нем мог я сейчас получить разрядку и ловил удобный повод. Усердствуя сверх меры у выхода, он неосторожно коснулся меня манипулятором. Ну как я мог спустить сие оскорбление?

Отвлекая его внимание взмахом левой руки, справа разрубил ребром ладони самое чувствительное место — фотопанель. Блоку координации движения при этом тоже досталось, и кибер, потеряв ориентировку, закрутился на месте. Я добил его двумя ударами ноги. Эти механизмы стали делать из прочных сплавов, и чтоб быстро закончить благое дело, я старался бить посильнее. Переусердствовал и вначале не мог идти от боли. Вахтер выпучил глаза и спрятался за пультом. Его ужас успокоил меня, и я не стал крушить турникет.

Пока я хромал по площади, весть об уничтожении кибера дошла до Серого. Он вызвал меня по колсу. Не включая экран, я посоветовал давать мне в следующий раз более расторопного и услужливого сопровождающего. Что еще я мог сказать? Серый уверен, что попади он мне под горячую руку, с ним будет то же самое. В последнее время злость часто захлестывает меня. Так что дразнить не рекомендую.

Когда добрался до лита, боль в ноге почти прошла. Ничего: кости целы — ушибы пройдут. Не впервой. После всех тех передряг, что выпали на мою долю, у меня места нетронутого на теле почти не осталось. Кабы не чудеса медицины, давно бы сгнил где-нибудь в кустах, зализывая раны.

Куда себя деть? Здесь, на Центральной, у меня много явок. Как убить время — единственное, о чем я думаю с удовольствием. Поразмыслив, решил заглянуть к Брайану.

Брайан мой старый приятель. В свое время мы оказались в одной команде и много чего поделили на двоих. Наши пути разошлись после Диснейды. И он, и я законтрактовались тогда инструкторами к Зеленым. Сразу по прибытию я понял, что дела плохи. Мои предчувствия, как всегда, оправдались. Еле ушли. Брайан тогда месяц провел в одиночестве в спасательной шлюпке, пока его случайно не подобрал планетолет-мусорщик. С тех пор он решил завязать с флибустьерством и научиться просто радоваться жизни.

Я слышал, что и раньше искатели приключений под старость становились владельцами баров. Подлечив тело и душу, Брайан основал здесь, в Зоне, ночной клуб. Мимо него каждый день — точнее, каждую ночь — проходят десятки, сотни людей. И он находит, что сказать каждому. Удивительный человек. Высшая человеческая ценность — общение. Наиболее удобное место для этого — клуб. Заведение Брайана — образец в этом плане.

Знакомая обстановка, в которой нет места даже для тени Серого. Общий зал, искусно растекающийся помещениями с игровыми кабинками, кулинарными автоматами и разными аттракционами, танцплощадками, костюмерно-атлетическими рингами и так далее. Темные уголки, малые залы с плотно закрытыми дверьми… — всего не перечислишь. Гул, как в улье. Говорят, пчелы разговаривают танцем. Интересно было бы понаблюдать за порханьем Брайановских гостей. Понять, насколько отличаются они от пчел. Полно их как никогда. Есть завсегдатаи. Некоторые узнают меня. Отвечая на приветствия, прохожу к стойке. Это хозяйское место, и Брайан, как всегда, здесь. Увидев меня, бросает парочку, которой что-то назидательно объяснял. Мы обнимаемся.

Мне всегда приятно видеть его. Привет, Кот, говорит он, подмигивая. Кот — это я. Фамилию свою и имя, данное мне при рождении, я стараюсь забыть. Точно так же зовут Пачника, а я не желаю быть хоть в чем-то на него похожим. И не желаю, чтобы что-то мне постоянно напоминало о нем. Кот короче и проще.

Когда-то я был Волком. Сейчас Кот. Это из-за того, наверное, что всегда… ну, почти всегда делаю только то, что хочу.

Брайан рассказывает новости. Не ту слащавую подборку, что несется с каждого экрана. То, что он говорит, не услышишь больше нигде. Проверить трудно, но никогда в них не было еще ни капли лжи. Брайан дорожит своей репутацией.

Держится, правда, он своеобразно. Все пытается встать к каждому своему собеседнику, даже ко мне, левым боком. Это он стесняется. Тогда, на Диснейде, он потерял руку. Врачи отрастили новую, но она почему-то получилась непохожей на прежнюю. Одна его рука, правая, — мощная, с пергаментной темной кожей, покрытой густыми черными волосами. Вторая рука кажется легкой. Кожа на ней бледно-розовая, с золотистым пушком. Женщинам и все своим новым знакомым он пытается показывать только новую руку, считая ее красивее старой.

В глубине души я знаю, что мне жаль его. Поменял Брайан боевой задор на желание понравиться, услужить… Мелко как-то это все, недостойно настоящего бойца. В кошмарных снах порой мне снится: год-два — и я так же раскланиваюсь с совершенно незнакомыми людьми, ничего иного и не ждущими от меня…

Приходят новые посетители. Мне становится неудобно за Брайана, который не обращает на них никакого внимания. Это может подорвать популярность его заведения. Спрашиваю, как ребята. Оказывается, они здесь. Но к ним пристал какой-то странный тип. Вроде бы Умника ищет. Брайан пожалел его и подвел к нашим. Сказав это, с волнением посмотрел на меня, ожидая моей оценки. Правильно ли сделано? Я лишь улыбаюсь на невысказанный вопрос: мол, дружище, никогда еще Умниковские знакомые не портили нам обедню. Во всем, что касается человеческих взаимоотношений, на Брайана можно смело положиться. Улыбнувшись в ответ, Брайан сообщает номер зала, в котором на сей раз собралась наша компания. Обещает зайти, как только станет спокойнее. Да еще одна новость у него есть, но рассказать ее можно только, как говорится, тет-а-тет, без случайных свидетелей.

Проход в тот зал пролегает через один из новомодных аттракционов — так называемый «коридор монстров». Проходящих по этому коридору пугают страшные чудовища-фантомы, неожиданно возникающие из стен. Говорят, что при развитом воображении люди чувствуют даже их прикосновение. Я лишен этого удовольствия. Я нусит и чувствую не только и не столько самих фантомов, сколько те электромагнитные вихри, что их порождают. Как чувствую, чем? — а вы можете рассказать, как вы видите? И у меня нет нужных слов. Может, останься я подольше в Институте психодинамики, слова нашлись бы.

Вдоль потолка протянулись довольно сложные электрические машины, порождающие «чудеса». Кубометры микроэлектроники, километры кабелей, сверхмощные усилители и трансформаторы, а называется все это «фантом-иллюзионная аппаратура». Ее строение я тоже вижу сквозь полуметровое многослойное перекрытие. Как вижу? Прекрасно, могу точную схему нарисовать. Вон в одном месте слабый контакт — искрит. Я на ходу исправляю дефект. Как, каким образом? — не знаю. Вернее, знаю, сознательно действую, но не могу рассказать. Нет нужных слов. Чтобы они появились, необходимы собеседники, способные чувствовать и действовать так же, как я. А пока мне не с кем поговорить на эту тему. В общем, действую я примерно так же, как вижу то, что скрыто от обычных людей.

Друзья окружают меня. В сборе почти все. Рок и Шляпа подталкивают меня к столу. Шар сметает с него все, что там стояло, на пол. Фигурки и фишки, весело позвякивая, разлетаются по углам.

Брайановский разносчик бежал, оказывается, за мной, и Шляпа торжественно водружает на стол принесенный им бочонок. Мул выбивает крышку, и в стаканы по-королевски струится ремитское вино. Оно черное и густое, как застывающая кровь. Его состарили особым способом, сохранив тысячи тончайших переливающихся ароматов. Шар произносит заздравный тост. Жалеет, что Умник где-то застрял. На том официальная часть заканчивается.

Шляпа представляет гостя. Рыхлый, физически неразвитый мужчина маленького роста. Речь его так же малопонятна, как в свое время сентенции Шара. Он, видите ли, слышал, что в Зоне все получают второе имя, и претендовал на то, чтобы его величали Творцом. Не много ли чести? Какой он творец, коли не может даже четко выразить свои мысли? Шар нашел более подходящее — Толстяк. И это правильно.

Вместе с Толстяком, словно привязанный, неотступно следует какой-то юноша. Почти мальчик. Вероятно, самый его прилежный ученик. Имени его я не расслышал и потому решил называть Тенью.

Толстяк прилежно пьет вино, хотя до этого, кажется, даже не ведал о существовании алкогольных напитков. Он не понял пока, что такое благородное питье не для нас. Мы простые люди. Балуемся, играя в благопристойность. Но Толстяк хочет понравиться нам и пьет. И говорит, говорит.

Он, оказывается, великий деятель искусства. Организатор, Учитель, Критик. Больше теоретик, чем практик. Лишь изредка, в особо торжественных случаях нет-нет, да и блеснет мастерством, сотворив шедевр. Вот, только что закончил оформление некоторых помещений Дворца Содружества. Сейчас ждет ассамблеи. Собирается принять в ней личное участие, да заодно узнать, как делегаты оценят его творчество.

Генеральная ассамблея Содружества? Про нее я узнал от Серого. А вот почему Брайан мне ничего не сказал на эту тему? Впрочем, это не из его новостей. Он не верит в силу слов. Хотя нет, был у него какой-то пассаж по поводу вселенского сбора. Вроде бы скандал назревает. Про это Умник должен знать. Где он? Спрашиваю Шара. Он обстоятельно рассказывает.

Мне не нравится, когда я на теперешней своей работе перехлестываюсь со своими. Серый упорно пытается столкнуть меня с Умником. Ничего у него не выйдет. Заключая контракт, я учел подобную возможность и выговорил себе на такой случай особые права… Эх, уж коли здесь, у Брайана, я вспомнил про Серого, значит вечер испорчен.

А Толстяк все лопочет. Сравнивает нас с динозаврами. Вымирающее, мол, племя. Мне скучно и противно. Ладно, покажу ему, какие мы динозавры.

Предлагаю сыграть в пятнашки. Ребята не проявляют должного энтузиазма. Рано, говорят. Но мне надо поскорее вывести себя из кислого состояния. Иду к Брайану. Беру наган и ящик с патронами. Ящик почти пустой. Мы часто балуемся — где ж патронов на нас напасешься? Наган хорош. Старый. Из некачественной стали. Брайан гордится им и часто перетирает маслом. Иначе наган давно бы сгнил. Возвращаюсь, заряжаю игрушку.

Толстяк как-то нездорово забеспокоился, закопошился. Потому, наверное, что уж больно красиво патроны прыгали в барабан. Со щелчком. Спрашивает, что это. В ответ я подкидываю стакан и стреляю. Осколки визжащими стайками разлетаются по углам. Один тыкается в лоб Толстяку. Тот сразу все понимает.

Шар останавливает Толстяку кровь. Дает полный стакан запить понесенный ущерб. Толстяк приходит в себя и хлопает глазами, с уважением приглядываясь к нагану.

Я отхожу к стенке. Она из настоящего дерева. Рикошета не будет. От нее до стола добрых шесть шагов. Кидаю наган Толстяку. Прошу стрелять. Шар объясняет, как это делается. Толстяк несказанно удивлен. Все заверяют его, что это не шутка, не розыгрыш, что от него ждут меткого и коварного выстрела. Толстяк в полнейшем недоумении. Отнекивается, как дитя от самой полезной, но противной каши. Наконец, уговоры мне надоедают. Кричу на него. Толстяк непроизвольно взвизгивает и стреляет.

Плохо стреляет. Пуля летит выше. Он нарочно целил мимо. Я ругаюсь.

Мул не выдерживает. Отбирает наган и сходу жмет на спуск. Целит в живот. Хороший выстрел. Я беру чуть влево и тут же приседаю. Это чтобы глазом не поймать пулю, любовно пущенную Мулом. Невинная забава. Я даже оглянуться не успел, как заряды закончились. Надо же, два первых пропало. Зачем-то стакан разбивал, да этот размазня второй сгубил. Мимо целил, будто я уклониться не могу.

Так и не взбодрившись, вновь сажусь за стол. Мул предлагает перебрать наган. Спуск тугой, и нельзя стрелять очередью. Я бы не прочь, да Брайан не позволит. Рок бахвалится, что мгновенно высадит весь барабан. Мул ловит его на слове и заряжает наган для себя. Хорошо Рок стреляет. Но не так быстро, как хвалился. Мул легко уклоняется и, довольный, садится. Шляпа намекает Толстяку, что пора закрыть рот.

Повеселил все же нас Толстяк. Раскрыл свои шлюзы, и давай изливать. Не думал, говорит, что когда-либо удастся попасть в забытую страну сказок, увидеть настоящих героев, сверхчеловеков. Предлагает попозировать ему, когда он будет запечатлевать нас на века, как образец мужественности и силы для далеких потомков.

Я немного отошел, чуть-чуть. И только начал думать, что еще сделать, чтоб начисто выбить из головы Серого, так Шар предложил идти к нему. Есть чем угостить.

Поднялись. Попрощались с Брайаном. Он, естественно, в крик. Не нравится ему, когда Шар уводит нас куда-нибудь. Как будто нечем ему заняться. Вон, посетители все прибывают. А если надоели новые лица, так пусть, например, наган до кондиции доведет.

Поворчал Брайан, но скоро притих, ибо неправ. Сам-то он частенько сидит у Шара, так почему другие не могут?

При выходе Толстяк задел кого-то и получил оплеуху. Он нетвердо стоял на ногах и от легкого толчка сразу распластался по полу. Вообще-то он чужой, не наш. Но сейчас оказался с нами. Как же стерпеть подобное пренебрежение нашей компании? Разве могли мы не ответить достойно? Нет, никак не могли. Раз не заступишься за случайного попутчика, а потом друга обидят, а ты пройдешь мимо.

Я подскакиваю и быстро бью. Они ждали нападения, но неправильно оценили наши способности, думали, что мы новички. Не разглядели в темноте, с кем дело имеют.

Я — Кот, я все вижу. Один из наших случайных противников, хрюкнув, проехал мешком костей до стены. Что-то тяжелое и стальное вывалилось у него из кармана. Второй успел принять боевую стойку, но Року это не помеха. Остальных накрыл Мул. Все. Знай наших.

Наклоняюсь и не верю собственным глазам. Вывалившийся предмет — настоящий боевой пистолет. Не какая-то там игрушка, не Брайановский наган. И встречные мне не знакомы. Явно пришлые. Что им надо было? На всякий случай прихватываю пистолет с собой. Что-то здесь не так.

Наши незадачливые противники, оказывается, не только оружие припасли за пазухой. У каждого на запястье охранное устройство. И как только жизненные показатели одного из них попали в критическую область, ему тут же были впрыснуты сильнодействующие лекарства. Одновременно была вызвана медицинская помощь и сообщено кому следует о вопиющем рукоприкладстве. Скоро сюда должны прибыть уполномоченные для разборки происшедшего. Результаты их работы предсказываются однозначно — прав всегда тот, кто пострадал. Надо уходить. За увечье человека привлекут к ответу даже здесь, в Зоне, а уж если Мул приложил свое копыто, последствия всегда тяжелы. Упекут за милую душу.

Мой лит замер ближе других к входу. Приглашаю в него. Пока все рассаживаются, Шляпа с Роком отпихивают бесчувственные тела подальше от входа в Брайановское заведение, чтобы претензий к хозяину было поменьше. Я же исследую обстановку. Так, прямо к нам движется патруль. Быстрее отсюда!

Резко взмываю, выжимая из машины все, что можно. Заметили. Повернули за нами. К чему бы это? Неужели подстроенная ловушка. Но кому? Мне? Вряд ли. Я пока еще нужен. Шару? Року? А не все ли равно! Форсирую двигатели. Петляю. Навык вождения у меня пока еще не пропал. Попробуй, догони.

Поймают, однако, если налетят стаей. Следует действовать по-другому. Над темным переулком перехожу на бреющий, а затем сбрасываю скорость почти до нуля. Ребята понимают и выпрыгивают на ходу. Мул и Рок подхватывают Толстяка под белы рученьки, иначе он размазался бы по мостовой. Тень, как ни странно, выбирается самостоятельно. Шар не успел даже подать ему руки. Все.

Захлопываю кабину и вновь включаю форсаж. Резко поворачиваю назад. Со стороны мои действия должны интерпретироваться как неудачная попытка переждать в темноте, пропустить патруль вперед. Так ли меня поняли? Вроде бы попались на удочку, развернулись и помчались за мной. Отлично. Перехожу на минимальную высоту и готовлю программу для автопилота. Это занимает считанные мгновения. Через несколько кварталов вновь сбрасываю скорость, распахиваю кабину, включаю автопилот и прыгаю. Лит, словно стряхнувшая меня хищная птица, взмывает вверх и начинает разгон.

Проклятая нога — нашла, когда напомнить о себе. Придется терпеть.

Выхожу на линию. Прохожих немного. Не затеряться среди них. Через некоторое время понимаю, что патруль перехватил пустой лит и в ярости дал сигнал всеобщей тревоги. Им нужен пилот. Весь район, где я ковыляю, мгновенно оцеплен. Что ж, сейчас будут прощупывать меня. Я готов.

Ждут на перекрестке. Я иду не спеша, глубоко задумавшись. Останавливают, спрашивают, кто такой. Я некоторое время не могу переключиться от обдумывания своих весьма важных проблем. Рассеянно шарю по карманам. Показываю жетон, выданный Серым. Патрульные сразу спадают в лице. Я уверяю, что никого и ничего не видел. Не до того. Спрашивают, где мой лит. Как где? Давно возвращен на станцию техобслуживания. Мне он не нужен. Я люблю ходить пешком. Мне козыряют, и я продолжаю свой путь.

У одного из остановивших меня была весьма сложная аппаратура идентификации личности. Новейшие интегральные датчики, мощный интеллектуальный блок-анализатор, одновременно оперирующий несколькими тысячами параметров. Я не сразу догадываюсь, что это значит. Потом до меня доходит: им не нужен пилот только что пойманного лита. Они ищут сами не знают кого.

Они определили, кто я такой, задолго до встречи, но на всякий случай остановили и дождались от своей автоматики второго, категорического «нет». Им был нужен тот, который мог, как они полагали, принять даже мою внешность. Интересно, кто это. Воистину странные и небывалые вещи стали твориться в Зоне.

У каждого качества свои достоинства и недостатки. Я привык к своей самостоятельности, независимости от окружающих, к своему одиночеству, наконец. Мне бы завязать с патрульными ничего не значащий разговор, попросить, например, подбросить меня куда-нибудь в противоположный конец Зоны. У них не было причин для отказа, и они вынужденно повозились бы со мной некоторое время. А я повыуживал бы из их автоматики интересующие меня сведения. Упустил я удобный для этого момент — патруль скрылся в каком-то переулке, и я остался один на линии.

Еще одна странная деталь — полное, я бы даже сказал, подчеркнутое игнорирование того чрезвычайного факта, что в кармане у меня боевой пистолет. Даже самые доверенные оперативники Серого могут носить такое оружие только в исключительных случаях. Да, кстати, патруль-то тоже был вооружен на славу. В чем дело? Почему я не чувствую ничего чрезвычайного? Брайан недосказал мне какую-то новость. Может, она пролила бы свет на происходящее? Жаль, что я не удосужился выслушать его.

Я иду медленно. Не из-за ноги своей больной, а потому, что просто приятно гулять вечером в Зоне. Чистый, чуть возбуждающий воздух. Тишина. Я оказался в районе складов. Вон длинный фасад очередного перевалочного сооружения. Нескончаемая вереница столбов, соединенных хрупкой стенкой.

Стоило чуть расслабиться, и опять никчемные воспоминания. Из далека-далека проявляется такой же… нет, чуть приземистее склад на Риве. Наш склад. В него свозили весь собранный ренень. Воздух там, конечно, совсем не такой, как здесь. Дико пряный, до головокружения. К нескончаемой складской стене пришли мы, чтобы стать Волками. В тот день на этом месте, в молочном тумане рассвета Крысы расстреляли весь старший курс. Всех разом. Нас, младших, должны были по одиночке распределить по всем другим школам Ривы, смешать с Крысятами.

Долго шла Рива к массовым бойням. Пачник сдерживал Крыс как мог. Прошло четыре долгих года от первых залпов по литам рубщиков Леса до тех событий. Все это время нагнеталась ненависть. От бесплодных общественных дебатов, от первых митинговых беспорядков, от мелких пакостей, являющихся естественной местью на причиненные в беспамятстве увечья — до лютого неприятия и убийств исподтишка… Нас, Искателей, было много меньше. Крысы обложили со всех сторон. Уговаривали, полоскали мозги, применяли силу, якобы, только чтобы навести справедливость и законный порядок.

Никто и не заметил, как началась настоящая гражданская война. Не было блистательных армий и крупных сражений. Внешне все оставалось тихим и благопристойным. Днем Крысы и Искатели мило улыбались. По ночам охотились друг за другом. Утром выявляли тех ночных охотников, кто плохо замел следы, и вновь одевали улыбки. С каждым днем нам приходилось все труднее и труднее. Мы не могли долго выдержать двуликость дня и ночи.

У той стены мы стали Волками. Несколько лет ушло на ведение партизанской войны в тех душных мешках, в которые заточили нас Крысы и которые они гордо называли городами, первыми признаками цивилизации. Несколько лет мы не видели Леса. Конспиративные связи. Тайные встречи. Замаскированные военные сборы. Потом — штурм резиденции Пачника.

Все завершилось исключительно бесславно. Мы разбили въездные ворота. Ворвались в парк. Охранный взвод, отступая, вымостил цветочные клумбы своими телами. Лин установил заряды у главной двери дома и отпрыгнул в сторону. Жесткое пламя. Я ринулся в пролом — и конец.

Дальше начались допросы. Долгие и безысходные. Сигнализация была отключена. Мы предусмотрели, казалось, все. Никто и подумать не мог, что Пачник лично установит сеть газовых ловушек. Про них знал только он один.

Почему я порчу такую прекрасную ночь дурными воспоминаниями? Я только что ускользнул из довольно неприятной передряги и помог скрыться с места драки своим друзьям. Меня ждет Шар. Сегодня, несмотря на разговор с Серым, хороший день. К черту прошлое.

Шар встретил меня у порога. Они давно дома, и Мул успел проревизировать тайник с оружием. Рок рассчитал оптимальный план атаки на участковую заставу, где я мог бы сейчас оказаться, если бы патруль в чем-нибудь меня заподозрил. Славные ребята. Толстяку дали покурить, и он настроился воинственнее всех. Интересно было бы взглянуть на него в деле.

Шар выставил банки с самогоном. У него отличный аппарат. Точный расчет. Никаких сивушных масел. Алкоголь и вытяжки целебных трав с дальних планет. Не питье, а сказка.

Я несчастный человек. Мне трудно уйти от себя, от действительности. Даже испытанные волновые излучатели, столь любимые Шляпой, мне не подходят. От них лишь болит голова. Химические галлюцинаторы на меня тоже не действуют. Я ведь нусит. Один алкоголь может отвлечь. А ребята пьют просто за компанию. У них другие средства встряхнуться.

Сейчас можно легко достать все, что только душе угодно. Никаких запретов. Самое простое — запретить. Это не выход. Запретный плод всегда сладок. Если человек делает настоящее дело, он не тратит время свое и здоровье, чтобы убежать от действительности или на какое-то мгновение ощутить радость жизни. Ему и так хорошо. Мы — особый случай. Мы много знаем и умеем, но на нас давит окружающее. Поэтому самое главное для нас дело сейчас — ждать. А это трудно. Особенно когда энергии невпроворот, как, например, у Шляпы. Вот и приходится находить специфические методы бегства от самих себя.

Я пил с усердием. Квартар не пошел мне впрок. Мало того, что Бизоны переломали тогда мне все кости. После той веселушки у меня что-то не в порядке с желудком. Я не могу много выпить. Начинает тошнить. И я тороплюсь влить в себя побольше, пока не стало выворачивать.

Толстяк первоначалу сокрушался, что я пришел сам, и меня не надо выручать. Потом, как принял пару стаканов, стал исповедоваться.

Ему много лет, очень много. Только регулярное употребление рененя с волновыми ваннами сохраняет его молодость. У себя на родине он бессменный и самый уважаемый член правительства. Его обязанность — направлять искусство так, чтобы оздоравливать общественную жизнь. Он долго оздоравливал. Устал. Воспользовался случайно открывшейся возможностью уехать, чтобы оформить Дворец Содружества. Здесь не надо оздоровлять. Надо просто работать. Он сделал то, о чем долго мечтал. Выложился весь. Сейчас боится самого себя. Его фрески давят. Он не ожидал такого эффекта. Ему нужен Умник, давний верный его оппонент. Толстяк переменил свою точку зрения на многие моменты, но еще есть, о чем поспорить. Ему так не хватает Умника…

Мул заявил вдруг, что его знобит. Сунул ножищи в камин, на угли. Налил самогон в плошку. Зажег. Стал греть свои клешни. Синеватое пламя обтекало руки, как вода. Провел машинально пятерней по волосам — голова, видимо, зачесалась — запахло паленым. Как-то он так же забылся и поздоровался со мной такими руками. Потом извинялся. У него, видите ли, мозги плохо работают, когда холодно.

Не поверил Толстяк. Обмакнул в пламя палец и, естественно, обжегся. Зачем лезешь? Мул вспомнил свои пеленки. Он родился в кипятке.

Толстяк долго причитал. У него болел лоб — туда угодил слишком большой и острый осколок расстрелянного стакана. У него ныло плечо — неудачно упал по выходу от Брайана. Сейчас вот палец покрывается волдырями и нестерпимо жжет. Я проследил, не переигрывает ли он. Вроде бы нет. Все чисто. Он действительно пришел к Умнику, а увязался с нами для новых впечатлений. Что ж, радуйся своим переживаниям.

Наконец мне надоело слушать Толстяка. Дунул на него морфеевской волной и отнес на диван. Пусть проспится. Мне надо поговорить с ребятами.

Обстоятельно рассказываю подробности своей встречи с патрулем, выделяя непонятные моменты. Один из второстепенных вопросов — с каких это пор в Зоне носят настоящее оружие, а патруль считает сие в порядке вещей? Показываю подобранный пистолет Шару. Он удивлен не меньше меня. Мучительно ищет объяснения. Шляпа тоже озадачен. Соглашаются, что в преддверии Генеральной ассамблеи вроде бы всем следует быть осторожнее с такими вещами, а тут все наоборот…

Я не повторяю своих вопросов. Как что надумают — скажут. Сижу и потихоньку цежу из стакана Шаровское питье. Наконец, Рок высказывает гипотезу: ищут меритского мага. Что такое? Кто такой?

Оказывается, после последних торговых сделок, одна из которых касалась передачи Содружеству технологии нуль-транспортировки, Мерита получила право свободного доступа во Всемирный Информаторий. С целью практической реализации своего права меритцы направили властям Содружества уведомление о том, что на Ценодва послан их специальный посланник. Ну, послан, так послан. Новость была всесторонне обсуждена чиновничьей братией. Как всегда впрок на все мыслимые и немыслимые варианты развития событий были заготовлены варианты установления надежного контроля за действиями визитера. На подготовку к достойной встрече его ушло без малого неделя — торопиться вроде бы не было резона. Однако когда Дипломатическая служба Содружества попросила меритцев уточнить дату прибытия посланника, то получила ответ, что тот уже два дня на месте. Что тут началось!

Самое страшное, по мнению большинства служб Содружества, было в том, что оказалось не под силу определить способ, каким воспользовался меритец для проникновения на Ценодва. Ни один звездолет его не подвозил. Никаких неопознанных летательных объектов нигде не было зафиксировано. Никаких посторонних лиц не замечено ни на одном космическом объекте в системе Ценодва. Как меритец оказался на одной из наиболее охраняемых планет Содружества (если он, конечно, оказался)? А не обманывает ли Мерита? Или, скажем, произошли какие-то нештатные события, и посланец сгинул где-нибудь в космосе, а его друзья-начальники ложно полагают, что он успешно достиг пункта назначения — как поступить в этом случае?

Переспросили Мериту, дабы исключить возможность недопонимания сложившейся ситуации. Получили подтверждение: да, меритский посланник на Ценодва. Одновременно Содружеству были принесены извинения за причиненный Всемирному Информаторию ущерб. Что там произошло, Рок не знал. Однако именно эти извинения явились для козачей убедительным доказательством того, что меритцы не блефуют.

Может, это и была та новость, которую Брайан пытался мне сообщить? Может, да, а может, и нет, философски заметил Шар. Помимо перечисленного Роком, кое-что произошло и по-настоящему ужасное. Не знаю, что может быть ужаснее для Серого, но жестом показываю Шару: продолжай. И слышу поистине удивительное.

Все может быть в мире людей. Какая-нибудь уникальная, непредсказуемая случайность — и события разворачиваются совсем не так, как задумывалось. Подумаешь, не проследили, как меритец попал на Ценодва. Упустили одну невероятную лазейку — и все. Человек предполагает, но располагает-то не он. Как ни хитри, тебя можно перехитрить. Что бы ты ни планировал, всегда найдется тот, кто посмеется над твоими задумками. Лишь в одном ты можешь быть уверен — в незыблемости законов природы.

А Шар утверждал, что в музее часов произошли совершенно жуткие события. Разладился ход многих уникальных механизмов, часть которых в свое время служила эталоном точности. За тысячелетия создано множество сверхточных часов, базирующиеся на использовании различных, зачастую почти неуловимых физических явлений, о которых большинство граждан Содружества никогда и слыхом ни слыхивали. Апофеоз не то изумительной изобретательности, не то патологической изощренности человеческого ума. Точный отсчет времени — давняя потеха человечества.

Бывали, конечно, катаклизмы, приводящие к сбоям одних, ну, двух часов. Скажем, кто-то научится генерировать гравитационные волны и применит свое умение на безобидном хронометре. Другой придумает, как можно изменить потенциал ядерных сил и тем самым управлять скоростью альфа-распада радиоактивных изотопов. А как тут не поэкспериментировать на известном и хорошо зарекомендовавшем себя устройстве? В первом случае забарахлит один механизм, во втором — другой. Но чтобы разладилось сразу много устройств? — никогда. Потому и создавались часы на различных физических принципах, чтобы взаимно дополнять и контролировать друг друга.

К слову сказать, отклонения в показаниях различных хронометров не были большими — так, в пределах нескольких долей секунды. Для простого человека пренебрежимо малая величина. Однако для специалиста — катастрофа. Администрация музея вначале полагала, что виной всему технические неполадки обеспечивающих систем. Незадолго до этого, например, барахлила система микроклимата. Поскольку ответственность в таких случаях обычно возлагается на дирекцию, особого рвения в расследовании причин феномена проявлено не было. Зачем, когда виновник заранее известен?

Через некоторое время, однако, музейная администрация обратилась в Академию наук с официальной просьбой расследовать причины происшедшего. Специальная ученая комиссия также не смогла найти никакого логичного объяснения. Как обычно, академики утопили истину в море витиеватых фраз, надежно упрятав свой главный вывод: ни одно мыслимое воздействие не могло так изменить условия окружающей среды, чтобы разом разладить все часы. Члены ученой комиссии были солидными людьми, высокими авторитетами в своей области и не могли выставлять себя на посмешище, выдвигая сумасшедшие гипотезы.

Музей часов со всеми своими раритетами принадлежал царству порядка, и потому козачи озаботились происшедшим последними, когда кто-то из их числа перевел, наконец, на общечеловеческий язык то, до чего додумалась комиссия от Академии наук: хронометры зарегистрировали внезапное локальное изменение мировых констант.

Я не знаю, что сказать. Есть, правда, у меня смутное ощущение, что мой нуситский талант способен на нечто похожее, но я эти свои подозрения не высказываю пока никому. Даже ближайшим друзьям, чтобы не прослыть хвастунишкой.

Разговор как-то сам собой прервался на время. Шар принес новую банку, а в плошке особый деликатес на закуску — копченых червей — и развалился в своем любимом кресле, над подголовником которого укреплено странное сооружение, подарок Рока. Тусклый старинный циферблат часов. Вместо стрелок разъяренные змеи. Один из символов Роковской братии.

Шар, несомненно, великий человек, и я горжусь своей дружбой с ним. Я помню то время, когда он так же, как Толстяк, пришел к нам. Задавал вопросы. Давал дельные советы. Все намекал, что вот-вот покинет нас, но остался. Зона засасывает.

Кстати, я так и не знаю, что он собой представляет, и какие силы за ним стоят. Вырастила его какая-то маленькая община на Квартаре и почти в младенческом возрасте вытолкнула в большой мир. В Содружестве он получил блестящее образование, но как и в каких учебных заведениях — неизвестно. Много неспешно путешествовал, надолго останавливаясь в полюбившихся ему местах, и на добром десятке планет построил себе собственные роскошные жилища. Как здесь, в Зоне, что вообще ни в какие ворота не лезет. Приобрел массу знакомых и влиятельных друзей, весьма ценящих, как и я, его дружбу. За примерами далеко ходить не надо — даже Умник считает себя его учеником.

Каюсь, пробовал раз проникнуть в Шаровскую сущность, но тут же натолкнулся на его укоризненный взгляд. Нуситскими способностями, стало быть, он тоже не обделен. Извинился я тогда, и с тех пор питаюсь в отношении его одними догадками.

В ходе разговора я почувствовал, что Рок не в своей тарелке. Спрашиваю, что произошло. Он лишь отмахивается. Поясняет Мул: накрылись два Маяка. Целый Сектор выпадает из-под контроля.

Я давно знаю, что Рок из Простаков. И здесь, в Зоне, он не прохлаждается, а пашет как никто другой. Отчасти благодаря ему Серый на всякий случай перешел на подземный образ жизни. Сейчас Простаки спешно создают собственный звездный флот. Больше всего на свете Серый боится того момента, когда на звездных коммуникациях появятся неподвластные ему боевые корабли. На планетах-крепостях долго не просидишь. Победа всегда достается тому, кто наступает. Тому, у кого крепче воля к победе, а боевой дух выше. А велико ли желание воевать у тех останков Межзвездного Флота, которые сохранились у Содружества в результате многочисленных кампаний травли после Меритской войны?

От широкой общественности тщательно скрывается, что уже сотни звездолетов не контролируются центральными органами Содружества. Они принадлежат общинам, тайно поддерживающих Простаков. Пока тайно, потому что еще не время показывать свою силу.

Но звездолетам нужны Маяки. Иначе они затеряются в пространстве. Козачи, не сумев направить своих агентов на все звездные корабли, пытаются надежно подчинить себе каждый космический диспетчерский пункт. Уничтожают Маяки Простаков. Тайная война уже идет. Впрочем, почему «уже»? Она всегда шла. Просто я раньше этого не знал.

Я Кот. Я согласился выполнять кое-какие просьбы Серого не для того, чтобы существовать этим, а чтобы хоть изредка встряхиваться, проверять, остался ли у меня еще порох в пороховнице, не оскудели ли мои нуситские таланты. Я делаю только то, что хочу. Никто мне не указчик. Даже Серый. И все же с Роком мы как бы в разных лагерях. По логике вещей я не имею права помогать ему. Но я плюю на права. Я сообщаю, что у меня на Квартаре не все корешки вырваны. Открываю связь. Это как раз в том секторе, что так волнует Рока. Но пусть пользуется явкой осторожно. Маяк надо оберегать.

Рок светлеет. Я рад помочь ему. Еще мне нужно выяснить, не наступлю ли я на ногу Умнику, и вновь начинаю пытать Шара.

Да, Умник. Не время ему сейчас болтаться невесть где. Не нужно было лететь. Однако кому, спрашивает Шар, Умник мог доверить такое важное дело? Он всегда самое трудное взваливал на себя. Потому как Умник.

Факты пока говорят за то, что Умника самого взяли в оборот. Официальный отчет Инспекции не пришел, хотя о его содержании знают. Стало быть, Серый и тут вмешался.

Я рад, что не затрону Умника. Он мой друг. Как и Рок, Шляпа, как все наши ребята. И мы выпиваем с Роком за наше содружество по полному. Потом поднимаем полные за Толстяка. Он нам нравится. Мы будем оберегать его на первых порах. Вот было бы здорово, если б он остался с нами. Навсегда, как некогда это сделал Шар.

Илвин вывел их к Сигме раньше, чем начинка звездолета успела превратиться в труху. Они оказались фактически дома, в хоженой-перехоженой зоне пространства, где частенько можно было встретить даже полностью автоматизированные межзвездные транспорты. Дальнейший полет не должен был доставить каких-либо затруднений, и Астаройт, вволю налюбовавшись знакомыми созвездиями, объявил трехдневный аврал. Он не хотел оказаться в порту Ценодва на корабле, дышащем на ладан.

Вэр, невольно разделяя общее приподнятое настроение, посвятил это время напряженной работе. Комментарии из меритского Информатория, собственные критические заметки по поводу жалкой диссертации Гуго Ван Теренса и многолетние полусознательные размышления сложились в один тугой узел, породив целый клубок новых идей. Распутывая его, он вначале изумлялся неожиданностью получающихся выводов, потом забеспокоился: что-то было не так. Если ты увидел то, что другие не разглядели, еще не означает существования твоего открытия — а вдруг это просто мираж? Если ты дошел до мысли, что все дураки, а ты гений — скорее всего, тебе следует обратиться к психиатру.

Так и не разрешив сомнения, Вэр набросал черновой вариант статьи, пытаясь логичнее изложить результаты своих изысканий. Придирчиво обдумывая получившееся, он пришел к выводу, что его материалы открывают новое направление в экономической науке. Приятно, конечно, но как легко, наделав тривиальных ошибок, «потерять лицо» ведущего специалиста в своей профессиональной области. Какая ответственность ложится на него! Следует проверять и перепроверять новые теоретические построения… Закончить этот труд, вероятно, удастся только дома, после необходимого обсуждения с коллегами. Пусть пока материал отлежится, надо подумать, как смягчить его революционный замах. А вечер перед последним надпространственным прыжком он проведет в кругу своих новых друзей.

И все же я молодец, думал Вэр, спускаясь в кают-компанию. Много значит сама постановка новых вопросов. А если хоть что-то окажется верным из того, что у него проклевывается…

— Ты несешь себя как сосуд, доверху наполненный драгоценной влагой, боясь расплескать, — встретил его Рюон верной фразой. Илвин, сидевший рядом, не обратил, естественно, никакого внимания на чувства координатора. — До чего же ты додумался?

Только этого вопроса не хватало Вэру до полного счастья, и он как мог поделился своей радостью. Рюон, повергнутый в изумление первыми же словами, стал внимательно слушать и быстро схватил суть.

— Так, ты утверждаешь существование связи между темпом общественного прогресса и объемом социума, — Рюон невольно копировал стиль координатора. — Малые группы людей со временем замыкаются в себе, а их хозяйственная и культурная жизнь впадает в застой. Полнокровные общины быстро развиваются. Однако если государство чересчур многолюдно, падает качество управления, кипение человеческих страстей питает самое себя, что также ведет к застою. И ты можешь подтвердить это с цифрами в руках?

— Да, могу. Зависимость многофакторная, чувствуется довольно сложное влияние уровня производительных сил, определенно есть давление и культурного начала. Известные и широко используемые методы анализа здесь малоприменимы, поскольку это фактически новая область экономических исследований.

— Не пойму, причем здесь твоя экономика! — взмахнул руками Илвин.

— Я все это обсчитываю в экономических категориях…

— Ты утверждаешь, что очень мало планетных общин с сочетанием параметров, благоприятным для быстрого прогресса. А само Содружество принципиально неуправляемо из-за своей величины и слабых экономических связей. Так? Очень интересно.

— Для меня самого эти выводы неожиданны. В наше время каждому студенту, сподвигнувшемуся на серьезное изучение экономической науки, первым делом внушается, что его будущий профессиональный долг — шлифовать материальный базис Галактического Содружества, и важнее этой задачи нет ничего. Буквально до сегодняшнего дня я был искренне убежден в этом тезисе.

— А сейчас ты вдруг решил переубедить своих коллег? Боюсь, нелегкое это дело.

— Почему? Я же сам ничего не нафантазировал. Есть исходная математическая модель, построенная на очевидных постулатах. Используются общедоступные статистические данные, скрытно исказить которые невозможно. Если желаешь, я представлю все изначальные посылки, поясню последовательность расчетов.

— Буду весьма благодарен. Меня, наверное, ты сможешь убедить. Но своих коллег по экономическому поприщу — вряд ли. Мало того, что любой человек, сделавший открытие, чем-то похож, на мой взгляд, на гиппопотама, случайно попавшего в курятник: и шуму много, и не ясно, что с ним делать. Много печальнее другое — то, что люди в большинстве своем верят только в то, во что им хочется верить. Таких, как ты, чувствующих Число, или тебе подобных, чувствительных к Слову, единицы. Так что несладко тебе придется.

— Я не собираюсь сразу опубликовывать свои материалы. Они весьма сырые. Да еще всплывает ряд вопросов, на которые я пока не могу ответить.

— Ты серьезно считаешь, что все в нашем мире можно интерпретировать с числами в руках? — спросил Илвин.

— Не знаю. Но в своей сфере деятельности пытаюсь найти способы просчета всего, что попадает в мое профессиональное поле зрения.

— Как я тебе завидую!

— К слову, Вэр, до твоего прихода у нас был довольно серьезный разговор. Я сказал Илвину, что отказываюсь от самостоятельной политической карьеры.

— Почему?

— В отличие от тебя, я не добился ощутимых успехов в переделке своей психики. Помнишь, я как-то говорил, что со своим стилем мышления не пройду начальных тестов? У меня слишком критический строй ума. Про таких, как я, говорят: «язва». Жить приятно, но управлять людьми нам сейчас просто не дают.

— Очень жаль. Признаться, мне бы хотелось иметь в хороших знакомых хотя бы одного члена Галактического Совета.

— Извини, что не оправдал твоих надежд. Но в случае чего протекцию смогу составить. Я предложил Сему Нарайну баллотироваться по Первому Сектору. Я буду у него нечто вроде начальника предвыборного штаба. Сегодня по экстренной межзвездной связи пришло его официальное согласие.

— Почему по экстренной?

— Потому что обычной никакой уважающий себя политик не пользуется.

— Странно как-то.

— Такова жизнь. Не обращай на такие мелочи внимания. Я счел возможным войти в союз с Нарайном потому, что у нас с ним совпадает главный пункт предвыборной платформы — добиться принятия Закона о свободе информации. Ты знаком с этим вопросом?

Вэр неуверенно кивнул. Он слышал столько разных, зачастую противоречивых комментариев по поводу этой темы, что давно не понимал, о каком конкретно варианте великой реформы идет речь.

— Вокруг наших инициатив сейчас появилось много спекуляций, — продолжил Рюон. — Нашлись умники, заявившие о якобы готовящейся революции, попытках развалить Содружество. На самом-то деле мы не задумываем ничего экстраординарного, а всего лишь пытаемся свести в единый кодекс все существующие в данной области правовые акты и устранить явные противоречия между ними.

— Ничего себе — «устранить противоречия»! — взвился Илвин. — Да один запрет на искажение информации способен перевернуть деятельность всего бюрократического аппарата Содружества. Я, например, не представляю, как в новых условиях будут работать козачи. Много запретов по обмену данными существует и на Флоте… да везде, куда ни глянь!

— Потребность говорить то, что думаешь, и получать правдивую информацию о том, что тебе интересно, для нормального человека так же естественна, как, скажем, потребность дышать. В этой области действует огромное количество нормативных документов. Мы привносим самую малость: сознательное, умышленное искажение информации объявляется аморальным, да запрещается многократная продажа идей и научных открытий.

— И между прочим меняете всю систему товарообмена в Содружестве? — спросил Вэр и прокомментировал: — Многие общины, как я знаю, столетиями паразитируют на каком-нибудь одном научном достижении, случайно полученном кем-то из их граждан.

— Да, вынужденно реформируем порядок пользования Всемирным Информаторием. Но это, видимо, не главное. Нарайн сообщил, что самым болезненным оказался вопрос, касающийся личных накоплений.

— Понимаю, — сказал Вэр. Его карьера как экономиста-практика началась с наведения порядка в вопросе начисления сбережений граждан Содружества. Теоретическая база была создана им еще в студенческие годы. По молодости он не считал это большим достижением и удивлялся, когда его имя стали упоминать в одном ряду с именами грандов от экономики. Позже, когда теоретические идеи пришлось внедрять в жизнь, он, помнится, был поражен, насколько тяжело проходило согласование тех поправок к действующему законодательству, которые хоть в малейшей степени могли ущемить интересы какой-либо группы населения. Что-что, а забота о своем кармане была наиважнейшей для всех, даже самых, казалось бы, далеких от реальности людей.

— Оказывается, очень трудно просчитать в новых условиях скорость изменения сбережений граждан. Как мне объясняли, далеко не весь объем… э… отложенного спроса должен… э… капитализироваться. К тому ж начинают колебаться ставки… э… рефинансирования. Следует учесть также неизбежные изменения общей виртуальной денежной массы… Одним словом, только начинаешь распутывать клубок возникающих проблем, так сложности нарастают, словно снежный ком.

Вэр улыбнулся.

— Боюсь, тебя ввели в заблуждение.

— Да? Интересная мысль. Должен предупредить, что я ничего не сказал от себя, а передал утверждения весьма авторитетных людей. Все, что касается денег, испокон веков порождало одну головную боль.

— Только из-за того, что им приписывали несвойственные им качества. Это любимый фетиш человека. А по существу деньги — всего лишь один из удобных, но далеко не единственный и, тем более, не идеальный регулятор производственных отношений. Молиться на них — глупость.

— Я это понимаю.

— Так не разбрасывайся терминами, которые тебе чужды. А затронутая тобой проблема, как раньше говорили, не стоит и ломаного гроша.

— Да? Объясни. Я, кстати, давно хотел с тобой поговорить на эту тему, но все никак не мог выбрать удобное время.

— Как ты знаешь, все общины обеспечивают своих граждан неким минимальным набором благ и услуг — пищей, одеждой, жилищем, медицинским обслуживанием и так далее. Такой порядок, кстати, существовал всегда. Менялся лишь набор благ и их объем. А так как человек индивидуален, нерационален и непредсказуем, во все времена часть благ он приобретал более-менее свободно, по своему желанию — грубо говоря, менял их на деньги. Получаемое им количество денег, пренебрегая влиянием всевозможных общественных дефектов, примерно соответствовало его трудовым достижениям. Подобная схема существует и по сей день. Только физически какие-либо «деньги» давно пропали, их заменили абстрактные цифры в компьютерных базах данных.

— Ты не сказал ничего нового.

— Я подвожу к главной мысли. Так вот, если человек сразу не тратил выданные ему деньги, они накапливались. Раньше можно было, как ты упоминал, превратить их в «капитал» — вложить в средства производства с тем, чтобы получать прибыль от их использования в общественной сфере. Для этого требовалось, как правило, либо положить деньги в банк, либо купить какие-нибудь акции. Капитализированные сбережения росли за счет соответствующих «процентов» на вложенный капитал. Однако параллельно, в связи с ростом производительности труда ранее полученные деньги обесценивались — существовало такое неприятное явление, как «инфляция». Эти два фактора, собственно, и сказывались на судьбе сбережений. Определяли, будут они расти или уменьшаться. Сейчас экономисты научились точно рассчитывать рациональное изменение сбережений в любых условиях.

— В любых?

— Да, Рюон, да. Эта задача в общем случае решена мною много лет назад. Как бы вы, политики, ни изощрялись, какие бы законы ни придумывали, какие бы новые правила игры ни вводили, в течение буквально нескольких дней я могу дать обоснованные рекомендации, как должны изменяться личные богатства.

— Не может быть! Неужели на все жизненные случаи?

— Да, на все. На протяжении ряда лет специально изобретались совсем немыслимые сочетания условий, чтобы придумать темы дипломных работ студентов по моей кафедре. Все дипломники, помнится, защитились без особых проблем.

— Стало быть, меня обманывали?

— Наверное. Почему вы раньше не обратились за консультацией в наш университет?

— Мы двигались последовательно. Центральные научные заведения оставлялись нами напоследок. Нарайн обратился за справкой в твой университет только сейчас.

— И его там поводили за нос?

— Получается, что так. Правда, есть одна оговорка: Факультет экономики переводится на Ценодин. Все архивы запакованы, преподаватели и студенты отправлены в академические отпуска. Ни с одним сотрудником твоей кафедры не удалось проконсультироваться.

Вэр почувствовал неприятный укол.

— Я ничего про это не знаю. Никогда раньше ни о каком переезде не было и речи.

— Вероятно, решение было принято скоропалительно, пока мы колыхались в космосе. Зона на Ценодва перенаселена, а в ближайшее время ожидается новое резкое увеличение обслуживающего персонала Совета. В этих условиях, вероятно, решили срочно удалить некоторые второстепенные учреждения.

— А как ты про это узнал? Почему не информировали меня?

— Я узнал случайно — новости передаются в фоновом режиме при установлении межзвездной связи. А почему ты вовремя не поинтересовался — не знаю. Что же касается официального сообщения, то оно, вероятно, ждет твоего прибытия на Ценодва.

Что-то подсказывало Вэру, что не все так просто с перебазированием главного его рабочего места. Вряд ли ему удастся в новых условиях совмещать педагогическую деятельность и службу в Бюро статистики. А в Инспекции? Вэр уходил пока от последнего вопроса.

Неприятная новость, сообщенная Рюоном, лишь маленькой черной тучкой нависла на благостном небосклоне. Все остальное было прекрасным. Их космические странствия подходили к концу. Астаройт постарался и последний надпространственный прыжок совершил просто мастерски, выбросив звездолет всего в двух сутках полета от пирсов ценийского космопорта. И эти дни были заполнены бурными обсуждениями Вэровских материалов.

Следуя минутному импульсу, Вэр предложил почитать набросок своей статьи Лонренку. У козача, однако, были свои заботы. Бегло просмотрев, он почти сразу вернул материалы. Вэр решил, что комментариев не будет. Так и вышло. Вздохнув, Лонренок сказал лишь:

— Молодец. Стараешься. Правильно делаешь. У меня тебе два совета. Первый — никогда и ни при каких обстоятельствах не принимай помощи от власть имущих. Понял? Ученый должен творить один. Обсуждать, спорить с себе подобными — пожалуйста. Но никогда не попадай в зависимость от чуждых по складу ума людей, чтобы не повторить моих ошибок. Второй совет — не бойся высказывать новые идеи и сомнения. Во все времена главным тормозом науки была забота ученого о личном авторитете. А сейчас — прощай. Скоро мы прибудем на место. Больше не подходи ко мне. Поверь, так будет лучше. Слишком большой хвост тянется за мной. Те, кто будут его отрубать, могут ненароком задеть и тебя.

Долго стоял Вэр, глядя на удаляющегося Лонренка. Ненависти бывший коллега сейчас не вызывает — все, что мог, он уже совершил. И сам, очевидно, спохватился, да поздно. Однако достоин ли он жалости?

Рюон, досконально изучивший труд Вэра, открыл его всестороннее обсуждение.

— В целом с тобой трудно спорить, — сказал он. — Разве что по мелочам. Но как раз в нюансах-то и может содержаться подвох. Во-первых, Содружество не такой и большой конгломерат. Та картина, которую, помнится, нарисовал нам Илвин на Элефантиде, не совсем соответствует действительности.

— Что такое? В чем я был не прав?

Вэр поразился произошедшей с Илвиным перемене. Присутствие Рюона лишает его самодостаточности, и кажется, что он готов сутками сидеть, заглядывая в рот товарищу, и слушать, не прерывая. Раньше он бросился бы возражать, доказывать свое. Сейчас — всемерно благодарен за возможность прикоснуться к кладезю знаний. Рюон, назвавшись Радованом, стал для него непререкаемым авторитетом.

— Ты выделил только две группы планет, назвав их Внутренними и Внешними мирами. Это не совсем точно. Групп на самом деле три. Я называю Внутренними общины тех планет, которые в настоящее время фактически не участвуют в политической жизни Содружества. На сегодняшний день костяк человечества, осваивающего Галактику, составляют Центральные миры. Внутренние цивилизации замкнулись в себе, и что на них происходит, остается только догадываться. Межзвездные сообщения с ними практически прерваны. В Совете их представляют другие общины — они не направляют в Содружество даже своих послов. Вероятно, они постепенно переходят на новый виток развития — внутрь себя.

— Да, конечно, ты прав. Их очень непросто посетить. Кстати, в самое ближайшее время я намерен организовать полет на Землю.

— Желаю успехов. Так вот, вследствие подобной самоизоляции произошла деформация политических сил Содружества. Например, представитель Первого Сектора — именно того, от которого я планировал баллотироваться, — обладает непропорционально большим влиянием, поскольку считается, что он посланник большинства Внутренних миров — Земли, Геи, Вофана, Оза. На самом деле обитателям этих планет нет до Совета абсолютно никакого дела. Хорошо это или нет, я не знаю. Однако могу констатировать, что структура управления Содружеством отличается от принятой тобой.

— Может быть. Я подумаю, как учесть это замечание.

— Подумай. Но боюсь, что все твои выводы рухнут под влиянием только одного нового обстоятельства — внедрения технологии нуль-транспортировки. Меритцы, судя по заявлению Марка, передали ее Содружеству. Как только построят н-туннели, так галактический товарообмен увеличится во много раз.

— Не уверен. В настоящее время каждая населенная планета представляет собой замкнутый мирок, самообеспечивающийся всем необходимым. Экспортно-импортные операции в Содружестве охватывают только крайне экзотические материальные продукты — блезирские благовония, ривский ренень, ремитские специи. Вряд ли следует ожидать, что многие общины выделят значительные ресурсы для строительства н-туннелей, поскольку отсутствует элементарная экономическая заинтересованность.

— Ты предлагаешь вообще закрыть глаза на появление нуль-транспортировки?

— Ну что ты! Просчитать товарооборот в новых условиях проще простого. Но заранее могу сказать, что в обозримое время даже массовое внедрение этой технологии принципиально не изменит хозяйственную жизнь Содружества.

— Да? Ну ладно, тебе виднее. А вот следующий важный момент — появление в последние годы ряда чрезвычайных обстоятельств, которые требуют пересмотра роли Содружества. В первую очередь я имею в виду феномен Феи.

— Анги? — осмелился переспросить Илвин.

— Да, Илвин, на твоих звездных картах эта планета обозначена как Анга. Однако местные жители и все, кто хотя бы раз побывал на ней, называют ее Феей. Право дело, есть за что. У нее уникальное качество: она приводит любой человеческий организм в состояние полного расцвета сил. Дети на ней развиваются много быстрее, чем их сверстники в других местах. Но это так, мелочь. Важно другое — глубоким старикам Фея возвращает молодость.

— Каким образом?

— Да кто его знает!? Феномен Феи изучается несколькими экспедициями второй десяток лет, как только были открыты ее уникальные свойства. Но до сих пор какого-либо путного объяснения никто не предложил. Вероятно, мы наткнулись на чудо синергетики, когда множество факторов суммируются, усиливая действие друг друга. Самое невероятное в том, что омоложение пожилых людей не сводится только к улучшению внешних данных. Происходит настоящий возврат назад.

— Слышал я подобные разговоры, но полагал, что это просто безграмотные сплетни, — Илвин неотрывно смотрел на Рюона, словно ожидая Откровения. — Про ренень, помнится, ходили байки и похлеще.

— Да, было дело. Вытяжка из ривского рененя — первое по-настоящему новое и необычное геронтологическое средство, полученное человеком благодаря выходу в космос. Оно продлевает жизнь, нормализует жизненные процессы, но все же… не то, что Фея.

— Трудно поверить, что можно стать действительно бессмертным… В нашем мире все конечно.

— Вероятно, ты прав, и речь идет, видимо, лишь о значительном увеличении продолжительности жизни — в сто, в тысячу раз или еще больше. Но для обычного человека это все равно, что беспредельность.

— Все равно я чувствую подвох. Раз реальное омоложение — значит, какие-то процессы на Фее идут в противоположную сторону. Энтропия уменьшается, время течет вспять, курица превращается в яйцо и так далее. Это противоречит моему мировоззрению ученого-естествоиспытателя.

— Мне жаль, Илвин, но факты — упрямая вещь. Я согласен с тем, что Фея ставит много непростых вопросов. Мы обсудим их как-нибудь потом. А сейчас я продолжу тему, предложенную Вэром. Открытие феномена Феи наделяет Содружество еще одной важной функцией — организации и эксплуатации галактического санатория. Феиты, кстати, уже составили программу обустройства у себя лечебной зоны. На ближайшей Генеральной ассамблее Содружества она должна быть утверждена. Одновременно планируется обсудить порядок выдачи коллективных квот различным общинам и приобретения персональных путевок. Эти вопросы, очевидно, не могут быть решены в рамках какой-то одной общины, не так ли?

— Да, ты прав.

— Словом, не все плохо в датском королевстве, рано его хоронить. А попутно — сколько интересного появляется на политическом небосклоне! Здесь и доставка кандидатов на омоложение на Фею, лечение, отправка на родину… — право дело, есть где размахнуться многим тысячам функционеров центральных органов Содружества. А сколько интриг можно создать буквально на пустом месте, подтасовывая списки очередников, расставляя приоритеты… Но это я так, к слову. Ты согласен со мной, что роль Содружества вырастает?

— Да, похоже на то. Я учту это в своих расчетах.

— И, вероятно, последнее мое замечание. Почему ты не акцентировал наше внимание на своих оценках роли гуро?

— Что, что? — встрепенулся Илвин. — О чем ты говоришь? Я не заметил ничего эдакого.

— И не мудрено, коли наш уважаемый координатор запрятал свои выводы вокруг них в самые скушные и нудные места своей рукописи.

— Специально я не рассматривал этот вопрос. Если откровенно, ранее я проводил анализ влияния гуро на общественный прогресс, но совсем с другой целью. Здесь я всего лишь использовал имеющиеся у меня исходные данные со старыми пояснениями.

— Но результаты твоих расчетов подталкивают к выводу, что гуро — одни из главных душителей прогресса. Все общины, где они имеют ощутимое влияние, развиваются очень слабо.

— Возможно. Я не обратил внимания на подобную закономерность.

— А надо бы. Помнится, я сравнивал тебя с бегемотом. Не совсем корректно. Сейчас ты мне больше напоминаешь муравья, который стряхнул пушинку, она покатилась и придавила стадо слонов.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Мой совет — как можно дальше обойди эту тему. Вокруг нее сосредоточены такие силы, что любое прикосновение к ней чревато непредсказуемыми последствиями. Именно с развитием гуризма связаны главные надежды человечества на светлое будущее.

— А правильно ли это? — спросил Илвин и приготовился восторженно вникать.

— Не знаю. Гуро — чрезвычайно больной вопрос. Есть мнение, что человек слаб и слеп. Он вечно торопится. Ему либо недосуг думать, как правильно поступить в той или иной жизненной ситуации, либо просто неохота напрягать свои извилины. И посему ему нужны этические шаблоны. Он жаждет иметь поводыря — духовного наставника, учителя, вождя. Немеркнущий идеал, наконец. Вначале эту потребность удовлетворяла религия со своими догматами, призывающая не утруждать себя размышлениями, не отвлекаться от мирских своих забот, а поступать так, как повелевают церковные каноны. На смену религии пришло преклонение перед деяниями давно умерших людей. А затем некоторые люди стали возводить самих себя в ранг идеала. В наши же времена появились специальные школы, воспитывающие духовных пастырей.

— Разве можно этому научить? — недоуменно спросил Вэр.

— А почему, собственно говоря, и нет? В незапамятные времена, например, лишь единицы удостаивались высокого прозвища «философ». Все они, несомненно, были особами выдающегося, гениального ума. А потом дипломированных мыслителей стали готовить многие учебные заведения. Прогресс — сильная вещь.

— Хорошо, я не буду трогать эту тему, — сказал Вэр. — Всего-то надо из поясняющих комментариев вымарать упоминания о гуро.

Только сейчас Вэр почувствовал, что наконец-то товарищи приняли его за равного. Убедились, что решаемые им вопросы не менее важны и интересны, чем те, над которыми бьются они. Надо бы это понять всем сотрудникам центральных органов Содружества, а то экономисты-практики почти никогда не включаются в состав инспекторских групп. Утверждение координатора стажером меритской группы, скорее всего, явилось либо результатом какой-то ошибки, либо чьей-то небрежностью. Но Вэр доволен, что так получилось.

За долгими и бурными разговорами незаметно пролетели последние дни пребывания на звездолете. Их многострадальный корабль добрался до внешнего космопорта Центральной-2, размещенного на маленькой искусственной планетке. Астаройт собрал всех в кают-компании. Подвел итоги, поблагодарил за проявленное мужество.

Расставание с экипажем получилось грустным. Руководство Флота, ознакомившись с рапортом о техническом состоянии звездолета, приняло решение поставить его на капитальный ремонт, а экипаж расформировать. Астаройт, согласно своей просьбе, получил направление занять должность старшего помощника капитана одного из боевых крейсеров.

После минимальных медико-карантинных процедур инспекторская группа была посажена на скоростной челночный корабль. Значительные перегрузки при движении по траектории, реализующей минимальное полетное время, затрудняли общение. А тут еще водопад новостей — почти семь месяцев продолжались их звездные странствия, и событий за это время произошло неимоверное множество. Вэр порывался вернуться к разговору с инспекторами о их планах на будущее, но все не возникало удобного момента. Возвращаясь потом мысленно к тем дням, Вэр не мог вспомнить, перекинулся ли он со своими коллегами хотя бы несколькими словами за весь планетарный полет. Они были рядом, но мысленно далеко друг от друга.

Встречающих было много. Весть об их возвращении облетела все Содружество. Интерес к меритцам был огромен, и многие поспешили своими глазами увидеть инспекторов — первых людей, которые жили и работали на новых планетах изгнанного, потерянного, но нашедшегося народа Мериты. Отчет, с болью подумал Вэр, их отчет, искромсанный Лонренком, лжет сейчас миллиардам.

Былое чувство ненависти к прошлому товарищу проснулось в координаторе. Во-он, идет, козач зловредный. Радуется больше всех, до слез умиления. Еще бы — завершился тягостный для него полет, когда окружающие шарахались от него, как от прокаженного. Сейчас он затеряется в толпе, а потом всплывет где-нибудь, опять начнет вынюхивать, высматривать, доносить, пакостить…

Отвечая на ходу на десятки сбивчивых вопросов, Вэр дошел до шеренги поджидающих их литов. Здесь инспекторов, отделив от бурлящей массы встречающих, рассадили по воздушным аппаратам, и через несколько минут они были уже в «Астории». Гостиницы с таким названием являлись непременным атрибутом каждого международного порта, и астронавты по старой традиции не мыслили себе проживания в последние предполетные и первые послеполетные часы в заведении с иным названием.

На Цении-2 «Астория», подавив своим трехсотэтажным зданием прочие постройки жилой зоны космопорта, являлась символом всего этого нервного узла Содружества. Вэру предложили один из лучших номеров — Инспекция хорошо заботилась о своих сотрудниках. Даже о тех, подумал Вэр, которые хотят уйти из нее. А то, что таковым будет его решение, координатор угрюмо предугадывал.

Людской водоворот разъединил инспекторов, и Вэр так и не смог задать свои вопросы. Согласится ли Рюон с Лонреновской версией отчета, чтобы не помешали ему заняться политикой, а то и оставили бы в кадрах Инспекции? А Илвин? Вначале он пылал таким негодованием, что Вэр считал излишним спрашивать очевидные вещи. Но в последнее время Илвин сильно изменился и, пожалуй, поступит так же, как и Рюон.

Как глупо они расстались! Словно случайные попутчики, которые терпели присутствие друг друга по необходимости, а появилась первая возможность — разлетелись в разные стороны, даже не попрощавшись, не договорившись о последующих встречах. Один лишь раз, вспомнил Вэр, Рюон как бы невзначай бросил, что проще и быстрее всего его можно разыскать, обратившись к некоему Шоанару, завсегдатаю клуба «У Брайана». Или к самому хозяину. Это хорошее заведение, там всегда можно и отдохнуть, и получить необходимую помощь. При чем была упомянута помощь, Вэр не понял. Ладно, он как-нибудь посетит этот клуб. Сейчас не до того.

На Вэра обрушилась гора корреспонденции — письма коллег и знакомых, неимоверный ворох научных публикаций, статей и монографий, присланных ему на рецензию, на ознакомление, на… в общем, как обычно. До отлета научная переписка составляла естественную сторону его деятельности. Просто накопилось много всего за время его отсутствия. И, как всегда, все срочное, не требующее отлагательства. Он не знал, за что схватиться в первую очередь, что отложить «на потом», что выбросить в мусорную корзину.

Первую ночь после возвращения на Ценодва Вэр провел без сна, пытаясь хоть как-то систематизировать накопившиеся за его отсутствие бумаги. А утро принесло неожиданный подарок. Разбирая сообщения, поступившие по межзвездной связи, Вэр обнаружил письмо Лары. Короткое послание, всего несколько строчек. Она сообщала, что прилетает вместе с меритской делегацией на Генеральную ассамблею Содружества, и просила — естественно, если у него не окажется более важных дел — быть в это время на Ценодва. У нее есть, что ему сказать.

Короткое письмо. Но начиналось оно словами «Дорогой Вэр»…

Конечно, он будет здесь столько, сколько потребуется. Он во что бы то ни стало встретится с ней. О чем может быть разговор!? Как может быть иначе!? «Дорогой Вэр» жгло и ласкало.

Кстати, а стала бы Лара терпеть ту возню, что затеяна вокруг их инспекторского отчета? Наверняка — нет. Более того, она б и минуты лишней не осталась бы в Инспекции после того заявления Лонренка о своей принадлежности к КЗЧ.

Из состояния полусна-полубодрствования его вывел вызов по правительственной связи. Вэра приглашали в Инспекцию. Так, с воспаленными глазами и гудящей от недосыпания головой, но с победной улыбкой на устах, он отправился наводить справедливость.

Отказ Вэра подписаться под Лонреновской стряпней вызвал несказанное удивление. Почтенный чиновник, принимавший координатора, сначала делал недоумевающее лицо, пускался в длинные общие рассуждения. Нахваливал проделанную работу. Потом заговорил прямым текстом. Собственно, веских причин отрицать отчет у Вэра не должно быть. Его материалы оказались почти не тронутыми козачем. Единственное — вымарано все, что прямо или косвенно связывалось с получением меритцами извне комплекта Программаторов. Но так сделал бы, например, и Илвин, дай ему волю. Какие могут быть претензии?

Вэр упорствовал. Он понимал, что должен держаться, хотя и не знал, почему. Несколько часов его передавали от одной инстанции к другой, пока не зазвучало «надо к самому». Те трудности, с которыми пришлось добираться до места назначенной аудиенции, подсказали Вэру, что его ждало последнее объяснение.

Специальный лифт, многократно останавливаясь на промежуточных этажах, казалось, доставил координатора до самого центра планеты. Войдя в кабинет, Вэр застыл от неожиданности. Ему показалось, что он попал в круглую стеклянную кабинку, парившую в вышине. Удивительной красоты картины раскрылись перед ним. Горы, грозно окружившие легкие облачка белоснежными своими вершинами. Ниже бесплодные каменистые склоны сменялись изумрудными лугами, обрастая далее, словно кудрями, лавинами лесов. Холодная синева рек, быстрых и живых наверху, переплавлялась в застывшую серость на равнине, простиравшейся покуда хватало глаз. Далекие стада, плотно коричневые в середине, разбрызгивались отдельными каплями-точками по своим колышущимся краям. Такого не могло быть здесь, в подземелье. Обман. Бутафория. Но до чего живая и искусная! Лишь большой рабочий стол напоминал, что это кабинет, а не иллюзион. Хозяин стоял у порога.

Встретив жесткий изучающий взгляд, Вэр в свою очередь принялся вызывающе рассматривать обитателя подземелья-обманки. Внешне ничем не привлекательный человек, никаких запоминающихся штришков. Строгий серый костюм. Холеные руки с длинными нервными пальцами музыканта.

— Итак, вы Вэр Корев, стажер.

Вопрос или утверждение? Вэр лишь коротко кивнул.

— Я Рональд Грей, член коллегии. Чтоб не было никаких недомолвок, сразу ставлю вас в известность, что я отвечаю за координацию работы Инспекции и Комитета. Присаживайтесь, пожалуйста.

Короткий жест указывал не на кресло напротив рабочего стола, а куда-то в сторону. Вэр, оглянувшись, заметил низкий столик, уставленный множеством бокалов, кувшинов и бутылочек. Рядом примостились совсем крошечные стулья.

— Могу вам предложить поистине божественный напиток — коктейль из феитских соков. Неповторимый букет. Кроме того, место происхождения этого напитка позволяет надеяться на его исключительную полезность. Это остаток моих когда-то обширных запасов. Необычайная редкость. Поверьте, пройдет год-два, и это чудо будет нам абсолютно недоступно.

Рональд протянул высокий бокал с несколькими каплями темной жидкости у дна. Вэр уловил сложную гамму необычных запахов.

— Это принято пить очень маленькими глоточками. Буквально только чуть-чуть смачивать язык, растягивая удовольствие.

Вэр сделал приличный глоток, но не проглотил все сразу, а стал процеживать напиток сквозь зубы.

— Никак не могу представить себе, что этот божественный эликсир доставлен сюда в виде порошка. Исходный продукт подвергся сухой возгонке. Преодолел умопомрачительное расстояние. Здесь, в Зоне на Ценодва, извлечен из контейнера, смешан с местной водой, разлит по бутылкам… Между прочим, все товары перевозятся таким вот образом — специи, вина, ароматические вещества. Непозволительная роскошь — возить по межзвездным трассам воду, не так ли? Я понимаю, что технологии отлажены, но каждый раз задаюсь одним и тем же вопросом: а каким же было это чудо в первозданном виде? И смогу ли я когда-нибудь насладиться настоящим, свежим напитком?

— Почему же нет? Отправляйтесь на Фею и живите там.

— Это легче сказать, чем исполнить. Желающих очень много, особенно сейчас, когда открылись ее необычайные свойства. Придется долго ждать своей очереди. Да и сам перелет займет много времени. Я не могу надолго отрываться от работы, как и миллионы других граждан Содружества. Выход очевиден — следует наладить массовый товарообмен настоящими продуктами, а не суррогатами. Для этого необходимо соединить стационарными нуль-туннелями все планетные системы Галактического Содружества. Надеюсь, что недавно полученная нами меритская технология нуль-т позволит это сделать.

— Может быть.

— У вас какие-то сомнения?

— Видите ли, строительство только межзвездных н-туннелей ничего не решит, поскольку более затратной, как это ни парадоксально на первый взгляд, является доставка грузов на околопланетные орбиты. Необходимо предусматривать создание транспортных потоков от поверхности одной планеты сразу до поверхности другой. А это, как я себе представляю, гораздо более трудная задача.

— Да, вы правы. Нуль-транспортировка в областях с малой гравитацией осуществляется совсем по-другому, чем вблизи планет. Придется конструировать целую систему последовательных туннелей.

— А каждая община будет самостоятельно решать, строить ей нуль-туннель с выходом на поверхность своей планеты, или нет? На месте любого монопольного производителя какого-либо товара я бы десять раз подумал, прежде чем принял бы положительное решение. В первую очередь я позаботился бы не потерять контроль над грузовыми терминалами. Да заодно постарался, чтобы никто без моего разрешения не мог бы свободно перемещаться в ближнем космическом пространстве.

— Вы поднимаете сложные проблемы. Сразу чувствуется суждение специалиста. Экономисты вашей квалификации, несомненно, составляют золотой фонд Содружества. Ваша роль незаменима. Кстати, как раз сейчас, когда до открытия очередной Генеральной ассамблеи Содружества осталось чуть больше месяца, спешно разрабатывается поистине вселенский проект строительства нуль-туннелей. Предполагается, что в него будут вовлечены сотни планет, многие миллионы людей. Необходимо решить множество вопросов — от чисто технических, связанных со строительством циклопических сооружений в космосе, до весьма и весьма тонких, призванных заинтересовать отдельные общины в интенсификации соответствующих работ. Я полагаю, что вы могли бы возглавить этот проект в целом.

— Спасибо за доверие.

— Я говорю вполне серьезно. Кандидатуры лучше вашей, вероятно, невозможно придумать. Я готов хоть сегодня направить в Совет проект назначения.

— Право, не знаю, что и сказать… Довольно неожиданное предложение для меня.

— Вы, вероятно, еще не осознали как следует, что вам предлагается! Да соглашайтесь быстрее! Поверьте, подобный шанс выпадает раз в жизни, да и то одному из миллиона, не больше. Ваше имя будет вписано аршинными буквами в историю Галактики.

Рональд Грей сделал длинную паузу, патетически воздев руки вверх.

— Вижу, вы еще сомневаетесь. Напрасно. Поверьте, мое предложение не импровизация. Мы давно обдумываем кандидатуру генерального директора Галактического транспортного проекта. Ваше имя всегда звучало одним из первых. А в последнее время стало единственным. Вы удивлены?

— По правде говоря, да… Очень неожиданно для меня…

— Скажу по секрету, что в сложившейся ситуации есть определенная вина распорядительных органов Содружества. Дело в том, что принято решение перебазировать ваш факультет на Ценотри…

— На Центральную-3? Я слышал, что на Ценодин…

— Да-да. В этом еще одна накладка. Сначала отправили все ваши грузы на Первую. Там выяснилось, что достойного места для Института экономики нет, предложили развернуть его на Третьей, рядом с Институтом психодинамики. А в результате одна неразбериха, ужасные потери человеческого труда, нерациональное расходование общественных ресурсов и многое-многое другое. Достаточно сказать, что в настоящее время здесь вообще не осталось ни одного квалифицированного экономиста. Так что выбора по существу у вас нет. Вы обязаны принять на себя руководство Транспортного проекта.

— Ну что ж… Возможно, временно…

— Поверьте мне, как чиновнику с полувековым стажем, что ничего не бывает более постоянным, чем временное назначение, — заулыбался Рональд Грей. — Как я понимаю, вы согласны? Очень хорошо. Рекомендую немедленно взяться за дело и не ждать формального назначения на должность. Мои помощники готовы предоставить вам необходимые материалы. В ваше подчинение сразу переходит все Бюро статистики, все аналитические отделы Инспекции, Служба стратегических проектов… да еще не один десяток различных подразделений. Словом, несколько тысяч человек только и ждут вашей команды «вперед». Вы готовы немедленно приступить к работе?

— В общем-то меня ничего не сдерживает. Накопившуюся за время моего отсутствия корреспонденцию я разберу попозже…

— Вот и хорошо. Прекрасно! Немедленно приступайте к исполнению своих новых обязанностей. Считайте, что с этой минуты вы самый влиятельный человек в Содружестве. Ох, мне бы вашу власть! О том маленьком недоразумении с отчетом вашей инспекторской группы и не вспоминайте. Это не стоит и секунды вашего времени.

Вэр почувствовал какой-то подвох.

— О каком недоразумении вы говорите?

— Да об этом несчастном отчете.

— Почему же мне о нем не вспоминать?

— Вопрос чисто формальный. Так как вы остаетесь в кадрах Инспекции, вашу последнюю — кстати, она же и первая — инспекторскую поездку следует считать завершенной.

— Я не считаю возможным подписаться под отчетом, составленным Лонренком.

— Поверьте, это пустая формальность.

— Хорошо, — Вэр постарался добавить в голос больше сухости. — Тогда прошу оставить за мной право самостоятельно высказать по результатам инспекции новой меритской общины все, что я сочту нужным.

Рональд Грей залпом допил свой сок.

— Что ж, садитесь.

Сейчас жест предлагал занять кресло у рабочего стола.

— Как я понимаю, — начал Рональд Грей, перебирая лежащие перед ним бумаги, — что ваш отказ от подписи обусловлен несогласием с некоторыми редакционными поправками отчета. Я правильно говорю?

— Да.

— В частности, вы настаиваете на включение в текст отчета вашего предположения о получении группой лиц, в свое время покинувших Мериту, партии ценной аппаратуры из неизвестного источника.

— Да, настаиваю.

— Чем обусловлен этот… каприз?

— Это не каприз. Это принципиально, — Вэр ощущал себя быком, упрямо сосредотачивающимся для броска на вертлявую тряпку.

Рональд Грей, потратив некоторое время на напряженное раздумье, вдруг расслабился и дружелюбно сказал:

— Хорошо. Я дам команду внести соответствующие корректировки. Мне бы не хотелось, чтобы подобные мелочи лишили бы нас возможности использовать знания и опыт такого специалиста, как вы.

Непросто далась хозяину кабинета эта уступка. Вэр покраснел от стыда, уловив, на что ему пытались намекнуть: ну что взять с этого мальчишки? — пусть себе тешится.

— Как я полагаю, инцидент исчерпан?

— Я бы хотел узнать мнения других членов инспекторской группы. Разумеется, кроме Лонренка.

— Узнаете в свое время. Сначала — ваше личное решение.

— И все же?

— Повторяю: каждый инспектор должен четко сформулировать свою личную позицию. Мнения других сотрудников Инспекции при этом не должны приниматься в расчет. Как я понял, вы не разговаривали своей тройкой на эту тему?

— В последнее время, к сожалению, нет.

— Почему к сожалению? Вы поступили правильно. В противном случае я был бы вынужден назначить служебное расследование о возможном заговоре с целью создания ложного образа объекта инспекции.

Вэр зря надеялся поймать скрытую улыбку, превращающую в шутку весь этот разговор.

— Более не было сделано никаких редакционных изменений ваших материалов. У вас нет объективных причин упорствовать в своем непринятии отчета.

— Не совсем.

— В чем же дело? — неподдельное удивление.

— Видите ли, с момента подготовки мною отчетных материалов до сего дня прошло более полугода. За прошедшее время у меня возникли некоторые новые соображения, которыми я хотел бы дополнить свою часть отчета.

— Вот как? Коротко, пожалуйста, в чем суть ваших новых соображений.

— Следует немедленно начать широкое исследование феномена меритских магов.

— Ранее у вас было противоположное мнение. Не оказались ли вы под влиянием других членов вашей инспекторской группы?

Других? Значит, либо Рюон, либо Илвин все же настаивают на своем и по-прежнему отказываются подписать отчет?

— Нет, я самостоятельно пришел к такому выводу.

— А как, кстати, вы представляете себе все аспекты своего требования? Маги — это тоже люди. Нельзя настаивать на обследовании человека без его согласия. А у вас есть согласие магов? Вы, видимо, просто не понимаете, чего требуете. Чтоб расставить все по местам, я позволю себе задать такой вопрос: вот вы, например, согласны на зондирование вашей психики на предмет исследования некоторых вопросов патологии в сексуальной сфере?

От неожиданности Вэр откинулся назад, ощутив шеей спинку кресла. Что-то в глубине его сознания тревожно забилось, призывая сдержать эмоции.

— Не принимайте мой вопрос близко к сердцу. Он, несомненно, не относится к обсуждаемому делу.

— Когда я сказал, что необходимо исследование магов, то имел в виду, не конкретных индивидуумов, и изучение их роли в обществе. Это ведь разные вещи, не так ли?

— Простите, но разве не вы ранее высказывали мнение, что маги почти не влияют на общественную жизнь меритцев?

— Я ошибался. За время перелета я изменил свою точку зрения. Я понял, что наблюдаемый прогресс меритской общины нельзя объяснить ничем, кроме как влиянием института магов. Подняв довольно представительные статистические данные, я определил общие зависимости скорости общественного прогресса от уровня населения. Мерита укладывается в эти зависимости только при условии, что каждый маг в каком-то смысле «эквивалентен» нескольким миллионам простых людей.

— Не ожидал услышать здесь от вас подобную псевдонаучную абракадабру. Мы обсуждаем серьезные вещи. А вы… как школяр какой-то.

Вэру надоел разговор, и потому он решил затронуть наверняка неудобную для Рональда Грея тему.

— Тщательное изучение магов необходимо для глубокого понимания многих внутренних проблем Содружества, в частности, связанных с гуро.

— Гуро? — вмиг ощетинился хозяин кабинета.

— Да. Мои выводы говорят о том, что гуро препятствуют прогрессу.

Наступила тишина. Вэр ждал возражений, но встретился с мягкой улыбкой.

— Я уверен, что вы ошибаетесь, но сейчас не располагаю ни временем, ни желанием спорить с вами. Тем более что первоначальная тема нашего разговора совсем иная. Я не вижу прямой связи между результатами инспектирования новой меритской общины и вашими последующими теоретическими исследованиями. Давайте, закончим с одним, а потом как-нибудь на досуге, в свободное от других дел время поговорим на абстрактные темы.

— Я возражаю.

Вновь тишина, прерываемая шелестом перекладываемых бумаг.

— Ну хорошо, оставим споры. Я повторяю свой вопрос в последний раз: вы согласны подписать отчет с учетом тех изменений, о которых я говорил выше?

— Нет.

— Ваш отказ аннулирует мое предложение возглавить Транспортный проект.

— Ничего, как-нибудь переживу.

— Вас уволят со всех постов, которые вы занимали в Содружестве.

— Очень жаль.

— Мне тоже. Содружество потеряет поистине уникального специалиста. Но это еще не все. Вы должны будете заплатить огромную неустойку за провал инспекции, а пока ваши сбережения будут арестованы.

— Деньги меня не интересуют. У меня еще будет время заработать на старость.

— Где, осмелюсь спросить? Вы лишаетесь и права преподавать. Думаете вернуться на родину? Вряд ли вас ждут с распростертыми объятиями. Да и что вы там будете делать? С вашими знаниями и опытом вы не найдете себе достойного места ни на одной планете. Всюду будете чувствовать себя чужим. Только в центральных органах Содружества вы можете получить работу, приносящую настоящее удовлетворение.

Вэр молчал.

— Если не секрет, каковы ваши планы на ближайшее будущее?

— Некоторое время я останусь здесь. Надо завершить несколько важных дел, — Вэр всколыхнулся, вспомнив жгучее «Дорогой Вэр». — А потом будет видно.

— Мне очень жаль, что из-за чрезмерной гордости, какого-то ребяческого каприза вы лишаете Содружество возможности опереться на ваши знания и опыт.

— Мне тоже жаль.

— Не буду больше вас уговаривать. Вы приняли решение, я обязан проявить уважение к нему. И все же некоторое время я буду ждать. Скажем, недели две. Если передумаете — а свои решения, как я убедился, вы меняете самым кардинальным образом — милости просим. Мы продолжим наш разговор. Всего хорошего.

— Всего хорошего, — Вэр поднялся и, более не оглядываясь, зашагал прочь.

Какая муха его укусила? Не надо было сжигать мосты. Рональд Грей прав, у него не должно быть формальных причин для отказа подписаться под отчетом. А сейчас уже поздно. Никогда более он не вернется по своей воле в этот кабинет.

Идут, голубчики. Вразвалочку. Улыбки до ушей. И даже Умник безумно рад возвращению. Еще бы. Он славно отдохнул. Сейчас полон сил и жажды с головой окунуться в работу. Я отсюда слышу его зуд. Ладно, Умник, иди, трудись. Я не буду попадаться тебе на глаза.

А вон и Факир. Идет, планы строит. На глазах слезы умиления. Но отравлена его радость. Боится чего-то. Не знает, что его ждет. Я его жду.

Встреча инспекционной группы не только символический жест — быстрее отобрать у нее право представлять человечество в целом, — но и давняя традиция. Церемония, упомянутая даже в Главном перечне официальных мероприятий Содружества. Побывать на ней — все равно, что в музей сходить или приподнять шляпу перед королевой. Встречающих и любопытствующих потому понабежало неимоверно много. Официальные лица во главе с самим Посланником-попечителем. Неофициальные лица. Этих больше. Почему, интересно, им в кабинетах-то, в ресторанах не сидится? Естественно, корреспонденты. Этих понять можно. Им надо ухватить информацию из первых рук. Уловить, как говорится, дух встречи.

Факира обступило несколько почитателей. Так и сыплют вопросы, заглядывают ему в рот. Ждут, что он изволит сказать. Напрасно ждут. Молчит Факир, не до интервью ему. А потом, голубчик, поздно будет. Это ты раньше был большим авторитетом. Сейчас ты уже никто. А спустя короткое время станешь обыкновенным старым больным человеком.

Вот это да! Сам Серый пожаловал. Меня, что ли, контролировать вздумал? Или надоело в своем бункере сидеть? Решил воспользоваться удобным моментом и погулять на воле? Держится весьма вольготно. Птичек наблюдает. Видимо, и в самом деле на прогулку вышел. Редко он себе такое может позволить. Отдыхай, Серый. Ты мне не мешаешь.

Эх, Факир. Пропала твоя головушка. Жил, суетился. Себя не жалел, выкладывался на полную катушку. Отказывал в удовольствиях. Постоянно старался быть полезным. Как поступил на службу, так даже Серого затмил громадой планов. А что получилось? Стал не нужен, так тебя не только списывают в архив, а еще такого пинка напоследок дают, что до конца дней своих светлых не расхлебаешь. Иди, милый ты мой. Я жду.

Мне тебя, Факир, нисколечко не жаль. Только у незнакомых тебе людей ты можешь вызвать жалость. Те, кто сталкивался с тобой, знают, что не способен ты на простые человеческие чувства. Ни одного друга не нажил за все прошедшие годы. Врагов явных у тебя, впрочем, тоже нет. Потому как живешь ты не с живыми людьми, а с голыми абстракциями — формулами математическими, полезностью и вредом, целесообразностью и эффективностью. Ценностями не индивидуальными, близкими и понятными всем, а обезличенными, оторванными от конкретных людей.

Я давно понял твою суть. Ты не человек, ты простейший механизм, лишенный даже намека на эмоции и внятные чувства. Не помню я, например, чтобы ты когда-нибудь сказал, что голоден. Что замерз, хочешь пить или устал. Если что и говорил, так все о работе. Вот и доработался.

Прежде несколько раз, Факир, наши пути пересекались. Ты все верх надо мной пытался взять. Приказывал, торопил. Недовольство свое выпячивал — мол, больше рвения, больше огонька. А Тарудва помнишь? Это ведь я тебе насчет Лесов подсказал. Ты рад был воспользоваться. А на меня Серого напустил, чтобы уговорил он меня промолчать про свою догадку. Ладно, мне-то что? Нам лишний раз засвечиваться не стоит. Вот и прогремел ты один на все Содружество. Имя себе сделал. Другой бы хоть один на один поблагодарил, а ты известностью своей воспользовался, чтобы Мулу побольше напакостить. Да ладно, дело прошлое. Не таю на тебя зла. Иди же, иди ко мне.

Сейчас я буду делать то, чему научили меня в нашем главном заведении по психодинамике, — копошиться в твоей душе. Прости, Факир, не по своей воле делаю я это. Сам я никогда не полез бы в тебя, ибо боюсь заразиться крупицей твоей целеустремленности.

Во многих учреждениях Содружества занимаются психодинамикой, но бесспорный лидер в этой области — федеральный институт на Третьей Центральной. Много чудес собрано на этой планете. Некоторые даже предполагают, что она вся искусственного происхождения. Эдакий галактический артефакт. Куда еще меня, величайшую драгоценность Содружества, могли направить после того, как вырвали из лап Пачника? Только на Ценотри, чтобы поскорее сдать в Институт психодинамики.

Ради этого инспекторская группа пошла даже на ломку строгого порядка, требовавшего незамедлительно отчитаться о проделанной работе и сложить с себя особые полномочия. Передали меня из рук в руки сонмищу ученых мужей, а те, не теряя ни минуты, начали изучать ценный экземпляр. Я, конечно, противился, но больше для приличия — понять, что я действительно могу, входило в мои планы.

Поначалу я робел в присутствии маститых академиков. Потом понял, что они только вид солидный имеют, а за душой пустота. Ни теории, ни систематизированных наблюдений — ничего. Настоящая наука начинается с некоего утверждения, которое может проверить любой, где бы он ни находился. А то, что демонстрировали нуситы, почти никогда не повторялось. Как в таком случае строить какую-либо научную теорию?

Мои таланты представляли уникальную возможность проверить буквально все их гипотезы и догадки. Различные лаборатории чуть ли не дрались за право работать со мной. Я же пользовался своим положением, чтобы побыстрее постичь их знания по психодинамике. Во всех областях этой псевдонауки я достиг предела, а наибольших успехов добился в святая святых — в области чтения мыслей.

Надо признать, чрезвычайно трудное это дело — мыслечтение. Человеческий мозг по сути представляет собой электрическую машину. Воля, задор, даже эта самая неуловимая душа — все духовное в нашем мире имеет вполне осязаемый и измеряемый материальный носитель. Любая мысль существует в виде последовательности электромагнитных импульсов, хорошо видимых каждым хорошим нуситом. Что может быть проще, чем считывать их? Вроде бы потренируйся чуток, и все. Но природа не столь проста.

У каждого человека сугубо индивидуальный строй мышления. Попробуй, найди хотя бы две абсолютно одинаковые жизни. Даже у близнецов разные ощущения, оценки и подходы к одной и той же жизненной ситуации. Отсюда и отличия в обобщениях. Любая абстракция тянет за собой цепочку воспоминаний и ассоциаций, а они у всех разные. Вот почему одна и та же мысль у разных людей порождает совершенно непохожие друг на друга последовательности импульсов. Если можно так сказать, каждый человек своими переживаниями создает свой особый внутренний язык. Из года в год этот индивидуальный язык совершенствуется и усложняется. Невероятно трудно понять собрата по разуму, кем бы он ни был — пришелец с других миров, сосед твой ненаглядный или брат родной!

Трудно, но можно. Под большим секретом показали мне некоторые хитрые приемы. А я уже сам затем натренировался до такого состояния, что у любого, стоит мне над ним малость поколдовать, могу научиться читать мысли.

Но раз ты постиг внутренний язык человека, что мешает тебе не только понимать, но и управлять его мышлением? Действительно, ты можешь подправить некоторые ассоциации. А в результате подопытный начнет думать совсем по-другому. А что мешает подкорректировать связи в ячейках его памяти? Правильно, тоже ничего не мешает. А человек лишается части воспоминаний. Как раз это мне и поручил сделать Серый: Факир должен забыть свои контакты с Комитетом и какой-то Фактор-Р.

Что это за фактор, я не знаю. Чувствую, что и не надо знать, чтоб спокойнее жилось. Знания бывают не только полезными, но и опасными.

Итак, пристроился я поудобнее и стал, как говорится, присасываться к Факиру. Мне надо было ввести его в довольно специфическое состояние. Забыл, как оно называется по научному. Одним словом, в какую-то из разновидностей гипнотического, когда кора головного мозга функционирует сама по себе. Внешне это почти не заметно, никто ничего не заподозрит. Факир будет по-идиотски улыбаться и идти туда, куда его направляют. А я в это время разберусь, где в его памяти хранятся столь нежелательные с точки зрения Серого сведения.

Стоп. Почувствовал. Озирается. Вот она, тренированность. Ты настоящий профессионал, Факир.

Есть методы нападения, есть методы защиты. Люди научились проникать внутрь психики себе подобных. Высокое искусство. Люди же научились прикрываться от чужого ока. Тоже высокое искусство. Ты, Факир, надежно защитился от любого внешнего воздействия. Главное, о чем позаботился — как бы не потерять самоконтроль. Но ничего, мы обойдем твои барьеры. От меня не заслониться.

Кто-то подошел к моему литу. Обращается ко мне. Доброе утро, хорошее. Что погода? Отличная погода. Солнышко. Вон какое радостное летное поле. Ветерок. Да, хорошо. Что тебе, друг, от меня надо? Видишь, сидит человек, нежится. Проходи мимо, прохожий. Пусть ветерок обдует тебя, солнышко погреет. Иди, не мешай. Это только внешне кажется, что я дремлю. Я не сплю. Я копошусь в Факировых мозгах.

Сейчас я функционирую, если можно так сказать, в режиме компьютера — последовательно вытаскиваю из Факира одну образ-цепочку импульсов за другой и пытаюсь понять, чему они соответствуют на обычном общечеловеческом языке. Неимоверно трудная и кропотливая работа. У каждого человека в голове великое множество воспоминаний-образов, ассоциаций и понятий. Может быть, за всю жизнь никто ни разу еще не воспользовался в полной мере этим богатством. Матушка-природа, как никогда, оказалась избыточно щедрой. Но мне-то приходится все это перелопачивать….

Может, и прав был Серый, когда предлагал обработать Факира в гостинице. Обстановка более спокойная, меньше свидетелей и случайных лиц. Я чувствую, что обилие народа мешает, заслоняет своими мыслями слабенькие и искусно запутанные Факировы импульсы. Да еще какой-то паразитный фон, словно мои посылы приобрели своеобразное эхо. Так, кстати, бывает в тех случаях, когда работает специальная установка, записывающая электромагнитные излучения нусита. Мне такие устройства, занимающие несколько многоэтажных зданий, показывали в Институте психодинамики. Но здесь-то меня некому записывать.

Если б Серый мог, то наверняка обошелся бы без меня. Он вынужден прибегать к моим услугам. Кто виноват, что с каждым часом совершенствуются методы психологической подготовки? Вырастают настоящие асы. Один другого искуснее. Чтобы обороть одного, приходится обращаться ко второму. Чтоб обломать второго — к третьему, и так далее. На самой верхушке — я, Кот. Меня еще никто не смог согнуть. Потому-то Серый и терпит меня. Я его джокер. Факир против меня гроша ломаного не стоит.

Все, сделал я тебя, голубок. Прочувствовал и боль твою, и радость. Узнал, где и как ты хранишь воспоминания о товарищах своих прошлых по Комитету. И об этом факторе разузнал все, что требуется для искоренения его следов из твоей памяти.

Все же не оригинален ты, Факир. Комитет ты ассоциируешь с диснейдскими пауками. Ты эти создания, оказывается, изучал еще на институтской скамье. Диссертацию по ним написал. Нетривиальное поведение демонстрируют эти милые создания, а их мозги, сваренные в щелоке, являют собой изысканное лакомство. А фактор тот ты уложил рядышком со своими знаниями о мире летающих насекомых. В несмышленом детстве ты был покусан осами в наказание за чрезмерное любопытство.

Ты прости меня. Я, Факир, и имени-то твоего настоящего не помню. Знал когда-то, да забыл. Плохо тебе, Факир, ой как плохо. Опять ты напакостил. Да так, что сам это понимаешь. И мучился бы ты до конца дней своих, стыдился бы понапрасну, кабы не я.

Молодец, Серый. Одним ударом накрыл две цели. Первая — обезопасил себя от Факира на тот случай, если тот вдруг задумает покаяться в совершенных грехах. Не сможет он, забудет все важное. Кстати, и тебя, Серый, забудет. Вторая твоя цель, серенький ты мой, — помочь Факиру. Чтоб не страдал человек, не маялся от мук совести. Ничего нет страшнее этих мук. Это у тебя, Серый, совесть чиста потому, что мозги не туда повернуты.

Я тоже чист, потому что научился забывать содеянное да тешить себя глупыми оправданиями. Сейчас вот начну думать, что накрываю тебя, Факир, из сострадания к тебе. Забудешь ты свое прошлое. Не о чем будет сожалеть-печалиться.

Разобрался я в тебе, а сейчас последнее — буду создавать в тебе, Факир, подсознательное желание забыть то, что сейчас укажу. Ты сам себя вычистишь. До блеска. Странное все же существо, человек: пока борется, почти непобедим. И сам же себе первый губитель. Начни я тупо что-либо исправлять в твоем мозгу, ты почуял бы, не поддался. Снял бы я одну-две цепочки импульсов — ты их тут же восстановил бы из соседних, благо дублирование в человеческих мозгах предусмотрено невесть сколько раз. А вот ежели ты сам, при своих-то навыках начнешь подсознательно уничтожать то, что причислено мною к разряду лишнего и вредного, то очищение памяти будет надежным и бесповоротным.

Ну, вот и все. Ты уже другой человек, Факир. Скоро, очень скоро ты не будешь помнить Серого. Меня, кстати, тоже не вспомнишь. И вообще пятен белых многовато у тебя в мозгах появится. Вроде бы жил, чувствовал, маялся. Когда понадобятся вдруг тебе прежние воспоминания, и ты начнешь вспоминать — нет ничего. Некоторое время понедоумеваешь, потом спохватишься — а в чем, собственно, дело-то? Нет же ничего. Пустота. А логика и здравый смысл за свое: как это нет? Было же. Опять начнешь вспоминать — а нечего. Мыслишки твои побегут в панике, завертятся. Еще бы, они начало должны иметь. И конец тоже. А если начала нет, то куда конец-то прикреплять? Это уже болезнь. Срыв, припадки, галлюцинации. Станут тебя лечить. В хорошую клинику определят. Заодно и проверят, хорошо ли Кот сработал, нет ли брака. Убедятся, что все чисто, а тем временем и лечение твое закончится. Станешь ты новым человеком, не помнящим прошлого. Опасается тебя Серый. Вот и делает сладкий подарок, спасает от переживаний.

Послушать Серого, нет больших радетелей человечества, нежели его команда. Идее вселенского счастья служат, себя не жалея. И товарищество для них не пустой звук. Своих в обиду не дают. Факиру добра желают, муки его облегчить стремятся. Вот и подставили мне. Только не пойму я никак, почему у них концы с концами не сходятся: мечтают о добре, а выковывают зло. Может, все дело в средствах? Насильно, как известно, мил не будешь.

Но хватит философии. Прощай, Факир.

Рывком отключаюсь. Тяжелы все-таки подобные мероприятия. Усталость берет свое. Отпиваю глоток из своего пакета. Со стороны мое поведение не должно было вызывать внимания. Так, просто вздремнул немного человек или крепко задумался на несколько минут о чем-то своем. На встречающих посмотрел. Парой слов с одним прохожим-недотепой перекинулся. Где, кстати, он? Ба, да это же Тень!

Появился этот юноша, помнится мне, вместе с ненаглядным учителем своим, Толстяком. Походил-походил рядышком, послушал шизофренических речей, мудрых советов и всего такого прочего, да пропал. Вроде бы в каком-то местном лицее заканчивал свое образование, экзамены сдавал. А на днях, как Брайан поведал, вновь видели его рядом с любимым учителем. Ну и куда ты своего Толстяка подевал?

Его наставник, конечно, пробрался в самую толчею. Стоял рядом с Посланником-попечителем во время церемонии встречи. Разумеется, Тени не хватило места. Обрадовавшись, что я обратил на него внимание, юноша подбежал и попросил сводить к Брайану. Извиняется, что помешал моим раздумьям.

Ладно, извинения мы принимаем. А вот насчет Брайана ты промахнулся. Сейчас раннее утро, его заведение откроется только через несколько часов. Брайан спит — должен же он хоть немного отдыхать после ночных бдений? Ах, у него назначена игра? Интересно.

Я не знаю ни одного человека, у которого не было бы ни одного изъяна, ни одного слабого места. Такой слабинкой у Брайана была страсть к играм на везение. И чем проще, чем незамысловатее, тем больше азарта в нем просыпалось. Особенно он любил играть «в кости». Занятие, тупее которого придумать невозможно. Бросаешь два кубика, на гранях которых нанесено разное количество пятнышек. Сколько их оказалось на верхних гранях — столько выпало очков. У кого их больше, тот и выиграл. Брайану везло просто фантастически. Случай был, как правило, на его стороне.

Что-то мне не понравилось в известии Тени. Спрашиваю, где Брайан договаривался играть. Оказывается, у себя в клубе. Толстяк пытался утром проникнуть туда, но дверь оказалась на замке, а на звонки никто не ответил.

Это понятно. Лишняя автоматика отключена. Главная дверь закрыта на кодовый замок для того, чтобы не надо было потом оправдываться перед случайными посетителями за негостеприимную встречу.

Устал я сегодня. Мне бы к себе в норку, да поспать несколько часов. Обработка Факира выпила все мои силы. Но тут вспомнилось, что Брайан как бы между прочим поведал, что обратились к нему на днях очень серьезные люди с просьбой отдать им клуб. Проявили большую настойчивость, так что отказать было почти невозможно. Предлагали огромные деньги. В любом другом месте можно отгрохать себе заведение получше. Брайан отказал. Потом, еще какие-то странные события вокруг, начавшиеся после давнего нашего столкновения у входа с загадочными посетителями… Нет, на всякий случай надо завернуть к нему. Посмотреть, с кем это он решил сразиться в неурочный час.

Садись, вьюноша бледный со взором смущенным, говорю, приглашая Тень в свой лит. Прокатимся к Брайану. Посмотришь, каким может быть азарт.

Нет слов, лит — удобный и комфортабельный летательный аппарат. Но каждый раз, когда я сажусь за его пульт, на меня накатывает грусть. Я сожалею, что лишен умения самостоятельного, свободного полета. Рок говорит, что на Эрсцелле многие местные сделали себе крылья и по-настоящему летают. Порхают, как летучие мыши. Птеродактили, сказал бы Толстяк. Интересно, сегодня он заявится в нашу компанию?

Игра шла в маленькой комнате, вход в которую был над стойкой. Я, как вошел, сразу почувствовал неладное. Над столом витало нечто неуловимо зловещее.

Партнером Брайана был неприметный, чуть лысоватый мужчина. Но какая женщина его сопровождала! Не знаю, что за косметика у нее, или от природы, но кожа будто подсвечена изнутри. Вызывающе откровенный наряд. Множество притягивающе сверкающих украшений. Если б я не был так выжат, то точно смотрел бы только на нее. Однако усталость взяла свое, и я, заказав тонизирующее питье, присел в сторонке. Тень, конечно же, встал за спиной Брайана и все внимание сосредоточил на игре.

Где-то мне попадался этот Брайановский партнер. Где? Ну конечно, это хозяин того пистолета…

Так!

Кости, естественно, райановские. Без подвоха — их наугад вытащили из ящика при входе. А вот кольцо у заезжего игрока с секретом. Черные вкрапления костей имели иные, чем само тело кубика, физические свойства. Кольцо же было с миниатюрным, но весьма интересным устройством, позволяющим генерировать мощные узконаправленные электрические поля. Тем самым появлялась возможность подправлять движение костей, в какой-то степени содействовать тому, чтобы выпадало больше очков, чем положено тебе судьбой. Брайан, ты лох?

Женщина достала курительную ароматическую палочку и потянулась через весь стол к своему спутнику за огоньком. Расслабленное, по кошачьи гибкое движение. Платье ее при этом вызывающе натянулось. Все смотрели на нее, пока она вновь не заняла кресло напротив Брайана.

Так!

Прелести красотки лишь маскируют куда более серьезное оружие. Ее украшения представляют собой поистине чудо инженерной мысли. Они могли делать на уровне человеческих эмоций примерно то же, что я только что осуществил с Факиром: направляли импульсы весьма и весьма сложной формы, оценивали произведенный эффект и методично разжигали у Брайана определенные чувства. Глянь, у него уже руки трясутся от азарта. Да, приятель, легко тебя сняли.

А игра меж тем шла по-крупному. Брайан пошел на так называемую «лесенку», при которой каждая последующая ставка равна удвоенному выигрышу, а пасовавший теряет все. Полклуба он, вероятно, проиграл до моего прихода. Сейчас проигрывал оставшееся.

Я чувствовал сильную усталость и не стал церемониться с шулерами. Загасил женские игрушки. В кольце устроил короткое замыкание. А затем пару раз повернул Брайановские кости шестерками вверх. Все.

Было много шума. Брайановское ликование. Неподдельный ужас его партнера. Женские ахи и охи…

Я попросил Брайана вывести чужих, дабы я смог немного поспать, а затем, оставшись с ним один на один, раскрыл его глупые глаза и взял слово больше никогда не ставить на кон свое заведение. Пропади оно — где мы души свои заблудшие греть-то будем?

Формальности заняли немного времени, и Вэр, покидая здание Инспекции, был впервые по-настоящему свободен. К чувству легкости, однако, примешивалась тревога — примерно так, вероятно, должен чувствовать себя парашютист над бездной: лететь приятно, а вот парашют-то надежен?

Вернувшись в гостиничный номер, Вэр первым делом поинтересовался, поступали ли какие-нибудь сообщения от Илвина и Рюона. Странное совпадение — письма от них пришли сразу после того, как Вэр покинул номер. Бывают же необъяснимые случайности…

Илвин был по-своему краток. Естественно, он отказался подписывать отчет и подал на Инспекцию судебный иск о защите его ущемленного права на особое мнение. Игнорировать результаты его изысканий — не халатность, а подлинное преступление. Виновные должны понести суровое наказание. Он обязательно добьется торжества справедливости. Однако сейчас ему недосуг подталкивать юристов. У него более важные дела. Он все-таки нашел возможность отправиться на Землю. Вылетает немедленно, а посему желает всего самого хорошего. Надеется по возвращению встретиться с Вэром и Радованом на Ценодва.

А Рюон-Радован, оказывается, тоже убыл с Ценодва. Но не обычным путем, а с помощью только что сданного в эксплуатацию н-туннеля. В своем письме он сожалел, что не успеет в дороге даже набросать принципы политики Содружества в отношении Мериты. А жаль — нет важнее этой темы на сегодня. Из Инспекции он, конечно же, ушел, чего и Вэру желает. Считает, что нынешнее руководство Содружества, пытаясь скрыть реальное состояние дел в новой меритской общине, обречено на проигрыш по всем позициям. Широкая общественность и Совет нового созыва потребуют максимум информации по Мерите — вот тогда-то и понадобятся материалы их группы. Вэру следует лишь продержаться короткое время или самостоятельно найти способ привлечь внимание к тому вопиющему факту, что им пытаются заткнуть рот.

Вэр разделял оптимизм Рюона. Интерес к меритцам огромен — одних встречающих на космодроме было вон сколько. Подготовить несколько статей, послать их в компьютерную сеть — их тут же зачитают до дыр. На что вообще надеется Рональд Грей со своей командой? Правда — материя тонкая. Можно делать вид, что не замечаешь ее, но бороться с ней, как говорится, себе дороже. Любой мыслящий человек тут же почувствует фальшь.

Его выгнали со всех постов, как какого-то недоучку. Вопиющее пренебрежение. А ведь имя его кое-что значит в ученом мире. Нажит определенный авторитет. В последние годы все важные издания по экономике выходили только после его положительного отзыва. Тысячи людей ловили его слово, привыкли полагаться на его мнение. В одночасье сложившуюся традицию не изменишь… Да, кстати, о публикациях. Его ждет гора корреспонденции.

Два последующих дня Вэр был занят разбором бумаг. Рассортировывал, классифицировал. Вносил в личный рабочий план все новые и новые пункты. Судя по всему, работы ему хватит надолго. Кроме того, следует поскорее довести до ума начатое на звездолете. Его новые воззрения вообще похожи на бомбу для большинства коллег-экономистов.

В груде корреспонденции содержалось несколько приглашений от различных общественных организаций, клубов и производственных коллективов прочитать лекции. Темы предлагались самые разные, но все подходящие моменту — его личные впечатления о меритской общине, современные проблемы экономики, что нового в хозяйственную жизнь внесет внедрение технологии нуль-транспортировки и прочее. Подобные выступления известных специалистов перед общественностью широко практиковались в Содружестве. Ранее Вэр неоднократно отзывался на такие просьбы. Сейчас он немедленно отправил свое согласие. Вот еще один способ расположить широкую общественность на свою сторону.

За время преподавательской деятельности Вэр выработал свои правила подготовки к занятиям. Он не писал развернутых выступлений, прорабатывая одни сухие тезисы. Однако всегда, не надеясь на свой талант импровизатора, отдельно набрасывал и темы «лирических отступлений», придумывал шутки и подбирал пригодные к случаю крылатые выражения. Особое внимание уделялось им поиску ярких примеров и ассоциаций — в конце концов, именно от них зависело качество восприятия слушателями того, что он пытался до них донести.

В порядке подготовки к будущим лекциям он кратко изложил итоги своей работы в составе инспекторской группы на Элефантиде и результаты изысканий, полученные им во время обратного полета. Прочитал и остался очень доволен получившимся трудом. Пусть эти материалы понятны только настоящим специалистам, зато сразу чувствуется их неординарность и глубина. Это надо срочно опубликовать. Доработать детали и цепочки доказательств можно будет потом, в ходе обсуждения в ученом мире.

Боясь, что возникнут какие-нибудь сомнения, и он не решится на публикацию статьи, Вэр отправил ее в Фонд текущей научно-технической информации и — адресно — всем знакомым-экономистам. Пусть поизучают его творение, поудивляются достижениям Вэра Корева, настоящего научного лидера.

Никогда ранее он не ощущал такого подъема. Мир прекрасен. Жизнь чудесна. Он докажет свою правоту всяким там греям и лонренкам. Илвин и Рюон оставили его один на один с бюрократической машиной Содружества. Но он не сплошает, ему будет, чем удивить своих друзей. А там и Лара прилетит сюда. Как долго еще ждать встречи с ней! Вот если б завтра или послезавтра она появилась бы на Ценодва…

Его грезы прервало сообщение о получении новых посланий по компьютерной почте. Пришло два письма. В первом администрация «Астории» вежливо просила освободить номер, поскольку негде размещать прибывающих на Генеральную ассамблею Содружества. Второе было от Гуго Ван Теренса — приглашение пообедать вместе.

Конечно, он покинет эту гостиницу, как только завершит неотложные дела и подыщет новое жилье. А вот кто такой Гуго Ван Теренс? Ах да, тот соискатель докторской степени, которому, вероятно, как никому другому применительно к этому случаю подходит характеристика «не по Сеньке шапка». Приглашение на сегодня. Идти или отказаться? Наверняка же будет оспаривать очевидные вещи, приводить надуманные доводы, каяться в ошибках, тайно надеясь на получение от Вэра положительного отзыва. Хоть и неприятен будет разговор, но встретиться все же надо. Как никак, за него хлопотал сам Белинский.

Вэр отправил Гуго Ван Теренсу сухое уведомление о принятии его приглашения, на всякий случай отдал распоряжение своему компьютерному секретарю подготовиться к освобождению номера и отправился на прогулку. Засиделся он в четырех стенах.

Вторая Центральная, сокращенно-уменьшительно Цения или Ценодва, являла собой довольно удобную для проживания человека планету, почти вся поверхность которой была покрыта водой. Значительная часть суши принадлежала всему Содружеству, а центр самого большого материка был отдан так называемой Зоне. В ней располагался планетарный космодром с обеспечивающими производствами и, если можно так выразиться, мозг, сосредоточие и источник политической мысли Содружества — Галактический Совет с многочисленными обслуживающими учреждениями исполнительной власти и прочими заведениями федерального значения. Зона вобрала в себя все, что было нужно для труда и отдыха ее обитателей, и за все годы пребывания на Ценодва Вэр не покидал ее пределов.

Меньше года прошло с того момента, как Вэр в последний раз неспешно прохаживался по безупречно прямым улицам Зоны — здесь они назывались линиями, — а взгляд его улавливал много перемен. На «макроуровне», конечно, все вроде бы было прежним. Громады зданий Дворца Содружества, Всемирного Информатория, «Астории», Парка развлечений, Центра знаний и Главного диспетчерского пункта так же, как и ранее, полукольцом окружали поле планетарного космопорта. Однако их тихий и какой-то особенно уютный университетский городок превратился в сплошную строительную площадку. Сменились вывески на большинстве знакомых зданий. Тенистые парковые аллеи заполнились новыми павильонами и летними кафе. Да и народу явно прибавилось.

Гуго Ван Теренс ждал его, как и было условленно, у старого входа в университетский городок. Вэр издалека приметил бросившуюся к нему фигурку.

— Очень рад, очень, — заверил Гуго Ван Теренс при рукопожатии. Ладонь его была мягкой и влажной. Самым примечательным в облике социолога были губы — непропорционально большие, плотоядно красные, они, казалось, жили сами по себе. Хозяин их что-то говорил — они нехотя кривились, выдавливая из себя необходимые звуки. Гуго Ван Теренс молчал — а губы его постоянно трепетали, то успокаивались на мгновение, а то вдруг рождали рябь судорог.

— Вы остановились в «Астории»? Хорошее заведение. Славится отличной кухней. В иные времена можно и не вылезать из нее. В иные, но не сейчас. Ныне совершенно особое время. Преддверие всемирной ассамблеи. Вы, конечно, заметили перемены вокруг?

— Ну а как же? Словно попал в незнакомый мир.

— Нам несказанно повезло — оказаться в этом месте в это самое время. Галактическая конференция бывает достаточно редко, где-то раз в двадцать-тридцать лет. Собираются представители почти всех населенных планет. Представляете, что это значит — доставить такую массу народа в одно место? И какого народа! Все сплошь полномочные представители, политическая элита Галактики. Необычайно яркие люди. Но у них свои проблемы, у нас — свои, не так ли?

— Да, наверное.

— Они будут решать вопросы вселенского масштаба, а мы? Мы будем просто наслаждаться жизнью. Разве можно упустить такую возможность? Сейчас со всей Галактики везут сюда все самое удивительное, самое восхитительное. Музеи и выставки переполнены. Но нельзя охватить все разом. Нельзя пренебрегать чувством меры. Еще в глубокой древности было сказано, что воспитанный человек — это человек, имеющий чувство меры. Следует точно рассчитать свои силы и возможности и ни в коем случае не перебарщивать с новыми впечатлениями. Поэтому я, например, выделил для себя только одно направление. Какое? Сейчас каждый день устраивается дегустация блюд какой-либо дальней общины. Где и как еще удастся все это попробовать? Вот я и стал, если можно так выразиться, временным чревоугодником. Вы порицаете мой выбор?

— Да нет, почему же? Могло быть и хуже.

— Ха-ха, — рассмеялся Гуго Ван Теренс, — куда уж хуже-то? Я не успеваю добраться и до десятой доли всех предлагаемых кушаний. Ах да, давайте-ка зайдем в это кафе. Я как раз шел сюда. Да и время подходящее — с момента моей последней трапезы прошло почти два часа. Перед встречей с вами я успел теоретически подковаться, чтобы по достоинству оценить то, что нам могут предложить. Готов быть вам каком-то смысле экскурсоводом.

— Может, все же поговорим на улице? Я не голоден.

— А кто-то говорит о голоде? Я тоже сыт. Я не предлагаю вам насыщаться, я предлагаю наслаждаться новыми ощущениями. Право дело, вы не пожалеете. А потом поговорим. Никуда от нас не денутся наши земные дела и хлопоты. Пойдемте, прошу вас.

— Ну хорошо. Только ненадолго.

— Конечно! Через три часа будет открытие дней Блезира. Уж где-где, а там умеют брать от жизни все. Я не хотел бы пропустить сие мероприятие.

Когда они уселись за единственный свободный столик, Теренс полностью взял инициативу на себя.

— Сидите и слушайте меня. Я устрою вам настоящий праздник. Вы знакомы с ремитской кухней?

— Нет, не приходилось.

— Удивительное государство. Ремитское общество фактически вернулось в эпоху феодализма. Развело у себя графов-лордов, восстановило вассальные отношения, рыцарские турниры и дуэли. Конечно, расцвели и непременные атрибуты средневековья — дворцовые интриги, кинжальное право, реки крови и прочие поражающее воображение украшательства. И при этом Ремита прочно удерживает за собой место главного галактического поставщика специй и пряностей.

— Я не знаю всех тонкостей ее внутреннего устройства, но внешне она весьма достойный член Галактического Содружества.

— Да разве кто говорит про нее плохо? Отнюдь. Мои симпатии полностью на ее стороне. Вы что-нибудь слышали про ремитский щавель?

— Не помню.

— А зря. Многие почтенные люди утверждают, что это нечто бесподобное. На первый взгляд, ничего сверхъестественного. Так, зелень непримечательного вкуса. Если строго объективно — просто кислятинка. А копни чуть глубже, оказывается, у нее есть одна интересная особенность. Она усиливает вкусовые ощущения мясных блюд. Мелочь, не так ли? Но вот именно такие нюансики превращают нашу жизнь в праздник.

— Возможно, — неуверенно пробормотал Вэр.

— Вы что-нибудь закажете себе?

— Нет-нет, я сыт.

— Ну, право, даже не знаю, что мне делать с вами… — озадаченно протянул Гуго Ван Теренс.

— Вы заказывайте, что хотите. Я просто посижу.

Неодобрительно покачав головой, Гуго Ван Теренс взялся за меню.

— Искусство жить постигается с большим трудом, — назидательно промолвил он, закончив священнодействовать с заказом. Губы его трепетали в предвкушении. — Самое бесхитростное — погоня за количеством удовольствий. В молодости, когда сил невпроворот, а философское отношение к суровой действительности еще не выработано, мы, как правило, все такие. Однако с возрастом постигаешь простую истину, что все приедается. А если удовольствия много, оно надоедает с катастрофической скоростью. Начинают гнаться не за количеством, а за качеством наслаждений. Какие только изыски ни придумываются! Но тоже тупиковый путь: достигнув вершины, далее не знаешь, к чему стремиться. Мир становится пресным. Пропадает интерес. Есть ли выход? Да, есть. Надо научиться управлять своими желаниями. Порой от черствой корочки хлеба получаешь больше удовольствия, чем от любого пирожного. Все дело в умении чувствовать.

Принесли соусник с неприглядным зеленоватым содержимым и груду тарелочек с по-разному приготовленным мясом. Гуго Ван Теренс, отрезав микроскопический кусочек, обмакнул его в соус, долго изучал, затем поднес ко рту и, закрыв глаза, начал сосредоточенно жевать. Губы его отразили сложную гамму переживаемых чувств.

— Ух-ты, — наконец проговорил он, — никогда не думал, что это может быть так вкусно. Вы не желаете попробовать?

— Нет, благодарю, — отрезал Вэр. Собеседник раздражал его.

Отрезая кусочек мяса из другой тарелки, Гуго Ван Теренс заговорил с придыханием:

— Я, пожалуй, готов открыть вам величайшую тайну человечества, над которой лучшие умы ломали голову не одно тысячелетие. А разгадка ее тривиальна. Как всегда, от великого до смешного один шаг. Точнее, нет никакого шага — это одно и то же. Так вот, давным-давно была сложена легенда о первородном человеческом грехе. Вроде бы первые люди оступились в чем-то, а все их потомки страдают от этого — купаются в несчастьях, страдают, болеют и все такое прочее. Умирают, наконец.

— Меня мало интересовал этот вопрос, — откровенно признался Вэр.

— А напрасно, напрасно. Почему мы, люди, не можем получить от жизни все удовольствия и блага — это очень важная тема. Ответ же прост, как гвоздь: мы просто не можем понять, что никто никогда и не изгонял нас из рая! Живем мы в том мире, в котором появились и рождаемся для наслаждений. Право дело, здоровому человеку доставляет удовольствие любое ощущение, все без исключения телесные чувства! Когда физически устал — приятно полежать, отдохнуть. Долго находился без движения — приятно размяться. Проголодался — можно с огромным удовольствием поесть. Причем наибольшее наслаждение приносят, как это ни странно, самые незатейливые вещи. Так, если испытываешь сильную жажду — нет ничего приятнее глотка обыкновенной чистой воды, при сильном голоде — кусочка хлеба… Наше настоящее проклятие в том, что мы просто-напросто не в состоянии понять эту очевидную истину…

Словесный водопад прервался из-за необходимости тщательного пережевывания очередного кусочка мяса. Вэр воспользовался создавшейся паузой.

— Я бы хотел поговорить о вашей квалификационной работе…

Гуго Ван Теренс замахал руками.

— Ах, прошу вас, не надо о пустяках, — сказал он, закончив пережевывание. — Я хочу попросить вас вообще забыть о моем труде. Как будто бы не было его, и вы ничего не видели. Хорошо? Давайте, сегодня вообще не будем говорить о своих заботах и проблемах. Право дело, то, что сейчас я пытаюсь постичь, для меня важнее тысячи диссертаций…

Вернувшись в «Асторию», Вэр разгадал причины внешне поведения Гуго Ван Теренса. Оказывается, защита его докторской диссертации уже состоялась. Прошла она, согласно ходатайству Конрада Белинского, по упрощенной схеме. В связи с переездом подобных ускоренных заседаний ученого совета было несколько, и для Гуго Ван Теренса не было сделано экстраординарного исключения.

Легко выяснилась и причина повышенного внимания Конрада Белинского к персоне Гуго Ван Теренса: светские хроники сообщали, что единственная дочка маститого ученого вышла замуж за молодого доктора социологии. До чего же противны эти закулисные истории!

Ладно, Вэр ничего не имеет против самого Гуго Ван Теренса. Из кожи вон лезть на брачном ложе — далеко не самый худший способ завоевать себе авторитет в ученом мире. Там попадаются экземпляры и похуже, готовые хоть топить своих соперников в погоне за славой. А у Вэра свой путь — труд и только труд. Кстати, лучший способ отвлечься от неприятных мыслей. Настала пора приступить к доработке статьи, начатой при возвращении с Элефантиды. Итак, в чем были рюоновские замечания?..

Несколько дней Вэр занимался составлением запросов статистических данных и их обработкой. Провел несколько серий новых расчетов, получая огромное удовольствие от работы. Статья явно получалась и должна была произвести настоящий фурор среди специалистов. Закончить бы ее до встречи с Ларой. Он показал бы ей первые восторженные отзывы…

Постепенно, впрочем, усталость брала свое. Стала раздражать роскошь «Астории». Приходилось совершать над собой усилие, чтобы не поваляться лишнее мгновение в постели, не поблаженствовать под мягким душем, отвлечься от приятной музыки. Пешие прогулки приносили новые соблазны.

Подготовка к Генеральной ассамблее шла полным ходом. Каждый день прибывали новые и новые делегации, и Вэр постоянно сталкивался в фойе гостиницы с незнакомыми людьми. Улицы заполнились красочными павильонами, демонстрирующими достижения далеких миров, осваиваемых человечеством. Необычайно разнообразной была культурная программа.

Убедившись в невозможности объять необъятное, Вэр по примеру Гуго Ван Теренса сосредоточился на одном — на дегустации экзотических блюд. Фабрики кулинарии организовывали непрерывную серию конкурсов. Как пройти мимо этого?

Вернувшись в гостиничный номер после очередной трапезы — делегация с Диснейды запекла целиком огромное чудище, отдаленно напоминавшее земного осьминога, и приглашала попробовать его всех прохожих — Вэр вновь получил послание от администрации «Астории». Его еще раз просили освободить номер. Гостиница ведомственная, предназначена главным образом для размещения сотрудников Межзвездного Флота. Пока Вэр работал в Инспекции, он имел полное право проживать здесь, но сейчас, когда он стал безработным…

А он и забыл про свое обещание съехать отсюда. Надо подыскать себе новое жилье. Не такое роскошное и более приспособленное для творчества.

Оказалось, что зря Вэр медлил с переездом — весь жилой фонд Зоны был уже занят. Пожалуйста, свободных мест для проживания на территории, находящейся под юрисдикцией Содружества, пока еще много. Но все они далеко от космопорта. А это неудобно. Вот прибудет Лара — что, придется для встреч с ней перелетать через всю планету?

Вэр отправил гостиничной администрации свои извинения. Он готов освободить номер, но, к сожалению, другие гостиницы в Зоне также заняты. Уезжать же далеко он не может, так как ждет звонка одного очень известного и уважаемого человека. Тот не будет разыскивать его неизвестно где.

В тот же вечер Вэру позвонил Конрад Белинский. После обязательных, но ничего не значащих приветственных фраз, учитель перешел к главному.

— Прочитал я тут твои опусы. Занятно.

Поскольку молчание затягивалось, Вэр позволил себе нескромность:

— И каково ваше впечатление?

— Мое впечатление в том, что ты совершенно напрасно полез в политику. Я же неоднократно повторял тебе: мы экономисты. Наше дело — консультировать, давать рекомендации. Мы должны брать на себя ответственность только за правильность наших советов. В качестве координатора того или иного производственного проекта мы ответственны только за грамотность принимаемых организационных решений. Ты не внял моим советам.

Вот так. Всяк сверчок знай свой шесток. Вэра обвинили в том, что он занялся не своим делом. Однако кто укажет, где свое, а где чужое дело? Кто очертит те рамки, в которых тебе надлежит существовать?

— Так уж вышло. Я не виноват.

— А кто виноват? Как всегда, старик Белинский за то, что плохо учил? Не ожидал я от тебя такого. Считал лучшим учеником…

— Извините за доставленные… неудобства.

Подходит ли здесь это слово — «неудобства»? Отчасти Белинский прав. Нечего лезть в большую политику. На то есть другие люди, профессионалы. Вэр выполнил свою работу, и совесть его должна быть чиста. Что же не дает ему угомониться?

— А видели ли вы мой отзыв на работу Гуго Ван Теренса?

Белинский возмущенно почмокал губами.

— Видел, не видел — какая разница? Одним доктором наук больше или меньше — разве что меняет? Гуго, конечно, звезд с неба не хватает. Он сам это понимает и не стремится занять какой-либо руководящий пост в научных кругах. Так что особого вреда он не причинит. А вот польза от него может быть. Кто-то ведь должен освобождать таких, как я… да и ты, от рутинных дел.

И вновь замолчал. Когда выдерживать паузу стало невыносимо, Вэр повторил свой первый вопрос:

— Учитель, так каково ваше мнение по поводу моих новых изысканий — я имею в виду свои выводы о неуправляемости Содружества.

— Свое мнение я скажу ученому. С политиком разговаривать не буду, — отрезал Белинский. Потом добавил: — Приезжай сюда, на Ценотри. Здесь и поговорим.

— Но мне сказали, что я исключен из преподавательского состава факультета.

— Института экономики, мой мальчик. Наш факультет получил статус отдельного учебного заведения. В этом, кстати, есть и твоя заслуга. И кто тебе сказал, что ты исключен?

— Его имя, кажется, Рональд Грей.

— Он не прав, — Белинский никак не прореагировал на Грея. Не ясно, был ли известен ему этот человек, или нет. — Уволить тебя может только общее собрание преподавателей института. Так что приезжай быстрее. На базе твоей кафедры организуется целый факультет. Работы невпроворот. К тому ж затерялась большая часть наших архивов.

— Хорошо. Я приеду. Чуть позже.

— Это когда же — позже?

— Я должен встретиться с одним человеком.

— С кем?

— Он скоро прилетит сюда. И пробудет немного времени. Я должен подождать его на Ценодва.

— Когда я сказал «приезжай», я имел в виду твой немедленный вылет. Мне жаль, что мои просьбы игнорируются. Прощай.

Последние слова Белинский бросил, как гранату в амбразуру дота, и отключился. И почти сразу от администрации гостиницы опять пришло напоминание о нежелательности его дальнейшего проживания. Вроде бы позвонил ему уважаемый человек, и далее нет причин откладывать переезд. Вэр стал искать другое пристанище. Вне Зоны. На территории, не подвластной центральным органам Содружества, были обязаны предоставлять приют любому человеку.

Утром следующего дня Вэр нашел подходящее место проживания — маленькую квартирку в рыбацком поселке почти на границе с Зоной. Оттуда всего несколько минут пешком до ближайшей остановки общественного транспорта. Лучшее из того, что осталось незанятым.

Много времени ушло на формальности. В иммиграционной конторе Вэру предложили заполнить пространные регистрационные бланки. При этом его на все лады уведомляли, что хозяйство Ценодва находится в упадке. Арендная плата, выплачиваемая местной общине за использование территории планеты, мизерная, а безвозмездная помощь Содружества крайне мала. Лучшие работники перебираются в Зону, и все другие районы испытывают крайнюю нужду в квалифицированной рабочей силе. От него ждут внесения достойного вклада в создание общественного богатства. Вэр не хотел связывать себя обещаниями и потому в ответ повторял, что решил поселиться на Ценодва временно. Местное подданство принимать не желает. Вступать в то или иное профсоюзное объединение не собирается, хозяйственной или иной общественной деятельностью заниматься не намерен. Планирует полностью посвятить себя науке.

Наконец, последний необходимый документ был оформлен, и Вэр со своим нехитрым багажом разместился на новом месте.

В тот день, гуляя по Зоне, он случайно увидел вывеску «У Брайана». Вспомнив слова Рюона, зашел. Вечер прошел прекрасно. Хозяин клуба, проявив к нему повышенное внимание, долго развлекал интересными байками о собственных приключениях. Истории были неправдоподобные, но забавные. Вэр вдоволь насмеялся. До хрипоты поспорил с другими посетителями, правду или нет рассказывал им Брайан. Впервые в жизни попробовал вина. Тягучую темную жидкость, чуть терпкую, вяжущую и ароматную. Приятно закружилась голова, и смешно было наблюдать за своими ставшими непослушными конечностями.

Новое жилище, конечно, было не столь комфортабельно, как его апартаменты в «Астории». Никакой звуковой защиты. Соседи снизу оказались, наверное, музыкантами новой волны и почти круглосуточно производили громкие звуки, даже при сильной фантазии не укладывающиеся в какую-либо гармонику. Шум поначалу сильно мешал. Однако через день-другой Вэр приноровился и смог сосредоточиться на работе.

Все бы ничего, но неожиданно началась череда неприятностей.

Один за другим посыпались отказы от сделанных ранее предложений о лекциях. Причина была одна и очевидна: всех захватила подготовка к Генеральной ассамблее Содружества. Вот если бы перенести лекцию на более поздний срок, а сейчас, вероятно, даже нескольких желающих не наберется… Не согласится ли уважаемый профессор вернуться к вопросу уточнения даты своего выступления после ассамблеи? Вэр, понимая, легко соглашался. Он и сам был рад, что не придется отвлекаться от занятий.

Потом вдруг забастовала бытовая техника. Как-то ночью Вэр проснулся весь в поту и с головной болью. Ужасно душно и жарко. В чем дело? Оказывается, вышла из строя установка микроклимата. Небывалое происшествие! Как же так — жилище без кондиционера? Явление, теоретически возможное, но ни разу не наблюдаемое Вэром в жизни. Как жить без возможности регулировать температуру в доме?

Но это оказалось только началом — во всей квартире ни из одного крана не текла вода! Вэр немедленно позвонил в аварийную службу. Автомат принял его сигнал и заверил, что все необходимые меры будут незамедлительно приняты. Тем не менее, всю ночь бытовая техника пребывала в неработоспособном состоянии, и духота в квартире усиливалась. Под утро Вэр был вынужден выйти на улицу.

Рассвет застал его на крыльце. Он вернулся к себе и сел за телефон. Опять ответил автомат. Что, ремонтная служба полностью роботизирована? Не может быть! Затратив поистине титанические усилия, Вэр добрался наконец-то живого человека. Вызывающе молоденький оператор пришел в неописуемое удивление. Как? Вышла из строя вся бытовая техника? Даже воды нет? Не может быть! Он немедленно приедет.

Ремонтная бригада, однако, приехала через несколько часов.

— Где вы пропадали? — гневно обрушился на них Вэр.

— Не кричите, — лениво осадил его новый знакомый. — Таких, как вы, неудачников, отбросов Зоны, в нашем округе почти тысяча. Нигде не работаете, а только требуете и требуете. Привыкли к роскоши, а у нас здесь живут скромно, без изысков. Конечно, как тут будешь жуировать, когда столько нахлебников. Запомните, что все вы, пришлые бездельники, имеете последний приоритет по обслуживанию. Так что не взыщите — по вашему вызову мы будем приезжать впредь только тогда, когда выполним все другие заявки. Между прочим, в данный момент я трачу на вас свое обеденное время.

Мастером он, впрочем, оказался высококлассным, и буквально через несколько минут поломки были устранены. В завязавшемся разговоре Вэр выяснил, что его случай по-своему уникален: представить, что подобный сбой квартирного оборудования произошел естественным образом, просто невозможно. Надо искать причину на стороне. Вот, в последнее время появились сообщения о каких-то излучениях… Нет у меня никаких излучателей, отнекивался Вэр. А что за соседи? Не знаю, какие-то музыканты. Музыканты, говоришь? Ну-ну, знаем мы этих музыкантов…

Как только ремонтная бригада уехала, внизу снова грянула музыка. Вэр решил принципиально не обращать на нее внимания.

Только во второй половине дня он смог принять душ и позавтракать. Естественно, рабочее настроение пропало. Ладно, расчеты оставим на завтра, а сейчас покопошимся в компьютерной сети, узнаем, сколько человек обращалось к его последней публикации.

Вэра ждал жестокий удар — выяснилось, что на его публикацию в Фонде научно-технической информации за истекшее время обратило внимание всего пять человек. Никогда такого не было. Раньше стоило ему поместить что-нибудь в компьютерной сети — и через день-два фиксировалось несколько сот запросов. В чем дело? Неужели все грамотные экономисты уехали с Ценодва? В то же время, если разобраться, название его материалов довольно скучное, чересчур наукообразное. Потенциального читателя могло привлечь только его имя. Однако многие, наверное, предполагают, что он улетел на Ценотри, и не отслеживают его в новых публикациях. Может, сесть за написание популярной книжки? Ладно, он займется этим после завершения своей теперешней статьи.

Невеселые размышления прервал неожиданный звонок. Вэр увидел на экране хорошо знакомое ему лицо Холодного Рила, дальнего родственника, живую легенду Межзвездного Флота и председателя правления общества пилотов-ветеранов. Будучи школьником, Вэр часто слушал уроки по истории звездоплавания у подножия памятника своему родственнику. Холодный Рил обладал высшим авторитетом среди астронавтов, и его интерес к меритцам наверняка был не случаен: именно на его руках умер последний меритец, не улетевший на «Призраке».

Знаменитый пилот принес извинения. Намеченная лекция Вэра не может состояться. Ветераны заняты важными делами в связи с предстоящей ассамблеей. Вэр выразил сожаление и зачеркнул последнюю памятную запись. Больше никто не нуждается в его лекциях.

Первые бытовые неурядицы оказались преодоленными, и Вэр вновь окунулся в работу. При переезде из Зоны он скачал в память своего электронного секретаря огромное количество слабо структурированной статистической информации, и сейчас требовалось приложить много живого труда по стыковке разнородных данных. Один день пролетал за другим.

Все бы ничего, но еще сильнее, чем раньше, стал мешать непрекращающийся шум снизу. Может, все-таки призвать соседей к ответу? Однажды Вэр, накачав себя решительностью, спустился этажом ниже.

Дверь ему открыла изумительной красоты женщина. В руке она держала курительную ароматическую палочку.

— Э… видите ли, я ваш сосед. Живу прямо над вами, — Вэр забыл, что он хотел сказать.

— Сосед? Интересно. Что ж, проходите. Держать соседа у порога не в моих правилах.

Повернулась и пошла. Каждый шаг ее начинался с кончика ноги и прокатывался зазывной волной до копны волос. Надето на ней было нечто полупрозрачное со множеством оборочек и рюшечек. Безукоризненно гладкая кожа, словно подсвеченная изнутри. Тяжелые блестящие украшения при движении наигрывали сложную мелодию.

— Так, слушаю вас, — женщина уселась на низкую кушетку, перекинув ногу за ногу.

Вэр начал сбивчиво говорить о своих претензиях. Женщина, казалось, не слышала его. Да, встречаются экземпляры, искренне полагающие, что мир создан только для удовлетворения их прихотей.

— Меня зовут Анн-Мари, — лениво произнесла она. — Я с Граниса. Психоаналитик. Здесь на практике. А вы? Как ваше имя?

Вэр поспешил ретироваться, преследуемый издевательским смехом. Ладно, он постарается привыкнуть к противным звукам снизу.

Но привычка почему-то не вырабатывалась. Однажды, впав в подлинное отчаяние, он вновь позвонил в местную администрацию. Потребовал себе нового жилища. Пусть это будет отдельный коттедж, чтоб никакого шума ниоткуда.

Вэру разъяснили, что он значится безработным иммигрантом, не выполняющим никаких общественных обязанностей. Обслуживание жителей такой категории, естественно, осуществляется в тех же рамках и объемах, что и любого другого человека. С одним исключением: все их заказы выполняются в последнюю очередь. Местное жилищное хозяйство нельзя признать высокоразвитым. Вэру могут быть выделены необходимые для постройки собственного дома механизмы где-то… где-то через два-три месяца, не раньше. Однако вряд ли он управится с ними один. Ему следует найти добровольных помощников. Вот если бы он состоял в каком-нибудь местном профсоюзе или общественной организации, тогда… Все местные жители, кстати, объединены в коммуны и оказывают друг другу посильную взаимопомощь.

Вэр сухо попрощался.

Каждый день он получал груду приглашений на работу. Казалось, община аборигенов Ценодва никак не могла обойтись без его услуг и готова была использовать его труд в любом виде. Были предложения и издалека, в основном касающиеся серьезных строительных проектов. Очень интересное предложение пришло с далекой Эрсцеллы: Вэра согласны были наделить чуть ли не диктаторскими полномочиями с тем, чтобы он организовал коренную перестройку ландшафта всей планеты.

Все эти предложения, однако, были неприемлемыми, поскольку либо требовали покинуть Ценодва, либо на все сто процентов нагружали его оперативными заботами. Вэр отвечал отказом, но каждый раз ему казалось, что он лишается чего-то важного. Неприятное ощущение. Чтобы избежать ненужных переживаний, он попросил не присылать более подобных предложений. Ему разъяснили, что таков установленный порядок, и менять его ни у кого нет полномочий. Вэр, заполнив регистрационные иммиграционные документы, был причислен к разряду высококвалифицированных специалистов, временно не имеющих работы. Таким людям оказывается самое пристальное содействие в скорейшем трудоустройстве.

Со временем Вэр научился выбрасывать поступающие приглашения не читая.

Как-то незаметно характер кондиционеров снова испортился. Они не держали заданную температуру, и по квартире последовательно прокатывала волна то жара, то холода. Фонор к любимому Вэром запаху мокрой хвои периодически подмешивал нечто сероводородное. Кухонная система доставки разленилась и стала выполнять заказы с большим опозданием, а прибывающая пища была остывшей и совершенно невкусной. Заказанные завтраки приходили чуть ли не к обеду. Комплекты блюд поступали по частям: утром — вчерашний кусок мяса, через несколько часов — соус к нему, а к обеду — гарнир. Можно было, конечно, питаться только в Зоне, но работать-то когда?

Человек ко всему привыкает. Не обращать на бытовые мелочи внимания, и все. Его, видимо, решили проверить на прочность. Он выдержит. Подумаешь, съесть вчерашнее мясо!

Непоправимое случилось, когда Вэр чисто случайно уличил своего электронного секретаря в неверном счете. При умножении двух чисел — 17 на 11 — тот вдруг в качестве результата выдал дикое число 159. Вначале Вэр не обратил на это внимание и продолжил работу, потом спохватился: что-то не так. Составил специальное задание: умножить 11 на 17. Получил нокаутирующий ответ: 178.

Одна из жизненных аксиом, усвоенная Вэром с незапамятных времен, гласила: электронный секретарь абсолютно надежен, он никогда не ломается. Сложнейшая внутренняя система самовосстановления вышедших из строя узлов являлась залогом безотказной работы персональных компьютеров. Фирмы-изготовители гордо указывали гарантийный срок — миллион, а то и больше (хотя куда больше-то?) лет непрерывной работы.

Починить своего эста самостоятельно Вэр не мог: ремонт машин такой сложности осуществлялся в специальных мастерских, да и то в чрезвычайно редких случаях. Считалось проще взять новую. Ладно, с восстановлением эста придется подождать.

Навыка самостоятельного счета у Вэра, как и у всех, видимо, граждан Содружества, не было. В детстве, помнится, заставляли учить таблицу умножения и рассказывали алгоритмы оперирования с действительными числами, но эти знания в силу дальнейшей невостребованности прочно забылись. Арифметические действия с двух- или трехзначными числами он еще мог провести — ответ как бы сам «проявлялся», вспоминался ли. Но вот взять логарифм или найти значение какой-нибудь специальной функции… нет, это он не в силах.

Итак, удар нанесен почти смертельный. «Почти» потому, что расчеты его фактически закончены. Только не впадать в панику! Вэр распечатал свою последнюю статью, а ее копию с пометкой «недоработано» отправил в компьютерную сеть. Видно, не судьба ее завершить. Ничего, у него будет время разобраться во всем, восстановить своего верного помощника. До Генеральной ассамблеи Содружества осталось несколько дней. Вот-вот должна прилететь Лара. После встречи с ней он найдет работу по душе и займется собой.

Следующим утром произошла подлинная катастрофа.

Проснувшись, Вэр почувствовал вначале какой-то дискомфорт. Накинув халат, прошел в ванную. Так и есть, горячая вода сочится тонкой струйкой. Но ничего, умыться можно. Ой, что такое?

Прикоснувшись к лицу, Вэр почувствовал резкую боль. Оглядел себя в зеркале. На кончике носа образовалось красное вздутие, отзывающееся болью при касании.

Внимательное изучение феномена позволило заключить, что у него возник самый настоящий прыщик. От этого явления у Вэра остались смутные юношеские воспоминания. Воспитатели, помнится, призывали вести с подобным злом профилактическую работу.

А как он в зрелом-то возрасте умудрился подхватить такую болезнь? Ну конечно! Вот оно, следствие сладкой греховной жизни. Вот к чему приводит тяга ко всему не свойственному природе человека. Он распоясался сверх меры, дегустируя в Зоне различные экзотические кушанья. В результате — нарушение обмена веществ, сбой в хорошо отлаженной работе его организма.

Справедливости ради надо отметить, что он никогда не следил за «правильностью» своего питания. Всегда заказывал то, что хотелось в данный момент. Но раньше рядом всегда был его эст.

Следить за здоровьем хозяина являлось одной из функций электронного секретаря. Встроенная медицинская программа постоянно контролировала многие жизненные функции организма Вэра. Прикоснувшись к пульту управления эста, он автоматически подставлял руки для взятия анализа крови. Оптические приспособления для сопровождения вычислительных работ на уровне образов параллельно предоставляли эсту информацию, необходимую для постановки диагноза по сетчатке глаз. Изредка по утрам Вэр замечал стакан напитка, не заказанного им и отдававшего лекарством, выпивал машинально — и занимался своими делами. Но сейчас, когда его незаменимый помощник вышел из строя…

В Содружестве любая патология считалась чем-то постыдным. Что страдать, коли можно обратиться к врачу и безболезненно восстановить пошатнувшееся здоровье?

Смутный внутренний голос предостерег Вэра от обращения за медицинской помощью.

Весь день он провел в своей квартире, периодически осматривая больное место. Красная серединка прыщика вздулась еще больше, вокруг нее образовался белый воспаленный ободок. С ростом болячки увеличивались душевные муки. Как появиться на улице с подобным украшением на носу? Ну, чужие люди — это одно. А вот как он встретится с Ларой?!

Вечером того дня Вэр отправился в клуб «У Брайана». Настала пора последовать совету Рюона.

С Умником я так и не встретился. Он вообще не появился у Брайана обняться со старыми друзьями и оттянуться по полной. Сразу убыл решать свои Умниковские дела. Ладно, не судья я ему.

Кому вообще может быть интересно общение со мной? Ума у меня явно не палата. Обладаю кое-какими нуситскими способностями? Да, а кто спорит? Выступал бы себе в цирке — вошел б в историю. А так развеется мой прах, и мало найдется тех, кто вспомнит: был. Жизнь моя — что дуновение, не оставляющее следов. Зато касается многих великих людей.

Один из них, несомненно, Шар. Пять лет он нелегально прожил в Зоне. И все это время служил главным объектом Серого для оттачивания им своего высокого искусства. Много было ударов исподтишка, а когда к Шару пришли наконец судебные приставы, чтобы выпроводить его как социально опасного инородца на далекую родину, то нашли его в шалаше, внезапно возникшем на участке, выделенном ему под индивидуальное строительство. Перестал Шар быть инородцем, пустил свои корни в Зоне. Ни с чем ушли приставы.

Земля — это еще не жилище. А попробуй-ка, построй в Зоне собственный дом при постоянном противодействии всех административных служб. Тем не менее, Шар своими руками принялся возводить целую крепость на полученном в безраздельную собственность земельном наделе.

Когда за ним пришли во второй раз, его дом являл собой уже капитальное строение, несколько минут назад внесенное в генеральный городской план и не подлежащее сносу. Естественно, все зоновские коммуникации пролегали мимо. Шаровский дом был на полном самообеспечении — автономный источник энергии, громадные ямы для хранения продуктов, собственный подземный грот, доверху наполненный водой. Регенерационная система полного цикла, аналогичная используемым на планетолетах. Даже своя установка межзвездной связи. Одним словом, полная независимость от окружающего враждебного мира. Отступил Серый, не представляя, что предпринять. Шар добился убедительной победы. Не по очкам, а нокаутом. Многие напрашивались ему в последователи, но были отвергнуты. Своими учениками он считает только двоих — Умника и Павлина.

Павлин, правда, до сих пор проходит испытательный срок, ибо выбирает чересчур извилистые тропы. Сейчас вот в большую политику ударился. А там с его методами быстро идеалы растеряешь. Вот потому-то Шар и сохраняет определенную дистанцию между собой и Павлином.

Великий человек, Шар — могут быть разве иные мнения? На тысячу ходов вперед просчитывает возникающие или возможные варианты. И когда к нему пришел Цыпленок, он позвал меня. Я, конечно, не отказал уважаемому человеку.

Первоначально, правда, я не столько вникал в то, что говорил Цыпленок, сколько размышлял, в каком инкубаторе выращивают столь редкую их породу. Наружность у него, надо сказать, довольно скромная. Без подростковой хрупкости, но явно не атлет. Тонкие руки с выразительными, чуть подрагивающими пальцами. Узкое правильное лицо. Ни одной сколько-нибудь привлекающей внимание черты. Если бы не глаза — зеленые, наивно светящиеся, не прячущиеся от собеседника — его смело можно было бы приписать к команде Серого. Это ребята его стаи такие все неприметные, невидные собой.

Цыпленок есть Цыпленок. Он не то, чтобы невысок. Наоборот, ростом почти с меня, но почему-то я сразу по отношению к нему настроился на отеческий лад. Он что-то там скворчит. Не жалуется, а с юморком намекает на свои затруднения. Я свысока похлопываю его по плечу. Ничего, мол, могло быть и хуже.

Интересно, если б Цыпа не пришел к нам, чем закончились бы его злоключения? Что бы еще придумал Серый? Арсенал его средств растет с каждым годом. Трудно его обороть. Это Шар выдержал, потому как представляет из себя почти автономную биологическую систему. Может не дышать минут двадцать-тридцать. Выдерживает и зверский холод, и яростную жару. Принимать пищу может раз в неделю. А пьет — так исключительно удовольствия для. Никаким обратимым психотропным воздействиям не подвержен. Уникум, одним словом. С такими вот выдающимися данными, но и то несладко ему пришлось, когда серое воинство на него ополчилось. Что же тут про Цыпленка говорить? Намаялся, видимо, вдосталь. Вон, фонарь на носу расцвел. В наше время трудно придумать более стыдное украшение.

Подвиг и геройство не измеряются абсолютными показателями. У людей все относительно. Величие свершений человека определяется в сравнении преодоленных препятствий с тем уровнем комфорта и изнеженности, к которым он привык. Это былинные герои проползали тысячи километров, карабкались на отвесные скалы, в кровь обдирая себе руки и ломая ногти, потому как ничего в своей жизни, кроме нудной физической работы не знали. Штабелями укладывали битых недругов, ибо сами из себя представляли простые механизмы для убийства. Сейчас не то время, не те люди. Для большинства граждан Содружества съесть за завтраком не теплую, как обычно, а холодную булочку — действие необычайной самоотверженности. Переживаний столько, что до инфаркта-инсульта недалеко. А опоздай на пару минут с подачей заказанного обеда? Галактический Совет потом месяц будет обсуждать, как впредь не допустить чего-либо подобного, граничащего с геноцидом. А Цыпа выдержал наступление Серого. Уважаю я таких людей.

Так, а что он из себя представляет, как говорится, изнутри? Глянул я в него легонечко. Да-а, только внешне он неказист. А внутри — монолит. Новенький, правда, еще не сросшийся корнями со всем другим его хозяйством. Однако мощь. Как-то неловко стало его Цыпленком называть. Не подходит ему это прозвище. Есть в нем что-то от орла. Ну, да ладно. Посмотрим, как он вести себя будет. А сейчас с предельным вниманием его следует выслушать.

Весьма интересные вещи говорит он о меритцах. Внутренние их дела меня, впрочем, мало волнуют. Рок, конечно, обрадуется косвенной связи между масштабами космической деятельности меритцев и их явным общим прогрессом во всех областях. Для Простаков это важный штрих.

Затем — маги. Это явно не просто люди в биологическом понимании, а каким-то образом переделанные, усовершенствованные. Этот факт будет интересен не только Року, но и Мулу. Да и сам Шар с удовольствием обыграет при случае сие обстоятельство. Кем бы они, маги, не были, одним своим существованием они невольные наши союзники.

Замечательно, что Цыпленок утверждает, будто Содружество в настоящий момент неуправляемо. Причем заявляет это не голословно, а демонстрирует какими-то своими цифирями. Оказывается, этот парень великий искусник. Он умеет считать.

Обычно говорят: хуже. Он же воркует: во столько-то раз меньше. Число — великая вещь. Убеждаешь ты оппонента. И так, и эдак вывернешься. Под него подлезешь. Его же словами по голове его темной тяпнешь — все бестолку. Не желает он понимать, и не будет. А вот стоит тебе несколько чисел назвать, и ничего возразить он не может. Твой он уже. Тепленьким сдался. Искусство считать — великое волшебство. А этот парень настоящий кудесник, ибо умеет считать все, на что обратит свое цыплячье внимание.

Однако жаль, что сам он мало что за своими цифрами видит. Число надо не только уметь преподнести, достойно продать. Не продешевить, но и не заломить чрезмерно высокую цену. Число еще надо правильно понять, указать его точное место. Вот, к примеру, институт гуро. И Шар, и Рок, и даже Мул — многие очень влиятельные группировки борются с чрезмерным влиянием этих ловцов человеческих душ. Но никто из них не подвергает сомнению саму идею гуризма. Человеку нельзя без пастыря.

Действительно, если ты настоящий работник и занимаешься серьезным делом, то рано или поздно не оказывается на тебя никакого указчика. Ты сам себе голова. Лучше всех знаешь, как следует поступать. В своей области ты становишься выше всех, умнее всех. Только совесть твоя осмеливается вносить поправки в твои решения. А что такое совесть? Она у всех разная. А если ты не один работаешь, а в команде, то как тут заниматься единым делом? Вот и получается, что, с одной стороны, не нужны указчики тебе, а с другой — никак не обойтись без какого-то объединяющего идеала, хотя бы без фетиша, общего для всех. Гуро призваны прикрыть именно эту брешь. А он, Цыпленок, не разглядел эту сторону их существования.

Ладно, подправит его Шар. А заодно, конечно, не откажет себе в удовольствии с помощью Цыпленка бросить камень в огород некоторых напыщенных лиц, возомнивших о себе невесть что. На то он и Шар, чтобы мудро попользоваться благоприятной возможностью.

Цыпа выложился. Больше ничего нового нам сказать не может, и потому, дабы скрасить молчание, начал ходить кругами вокруг одних и тех же истин. Ему, видите ли, показалось, что мы его недопоняли. Разъясняет, чудак. Я, например, все понял, потому как постарался. Шар слушал не менее внимательно и сейчас молчит, ибо обдумывает решение.

Так и есть. Посмотрел Шар на меня и начал говорить. За долгие годы товарищества мы выработали особый язык. Понимаем друг друга с полуслова, с полужеста, а посторонним кажется, что передразниваемся.

Шар решил поддержать Цыпленка, а посему возникает ряд вопросов. Первый: каким образом оказать содействие? Вопрос простой. То, что Цыпа принес нам в своем клювике, фактически не нуждается в доработке. Следовательно, необходимо лишь донести его информацию до нужных лиц. Например, организовать его лекцию для Посланников-попечителей. Для этого необходимо каким-то образом собрать их вместе и предложить послушать забавную историю.

Задача не из простых. Посланники очень занятые люди. Особенно сейчас, когда Совет нового созыва по существу собран, и идет жесточайшая закулисная борьба за сферы влияния. Кроме того, народные избранники вечно боятся потерять лицо и неохотно бросаются в авантюры. Шар, однако, заявляет, что для него собрать их — пустяк. Ладно, поверим.

Второй вопрос: оказать помощь Цыпленку в подготовке его тронной речи. Не умеет он по-настоящему преподнести плоды своего труда. Необходимо пообтесать его речь, правильно расставить акценты, найти разъяснения подоходчивее. Большие люди понимают только простые предложения, состоящие из коротких слов. Любой деепричастный оборот для них есть удобный повод далее вообще не слушать оратора. Кроме того, на время подготовки к лекции Цыпленка следует изолировать. Лучшее — тут же препроводить его в Шаровскую крепость. Оттуда серая команда замучается его выковыривать. Можно, конечно, на время приютить Цыпу у Простаков. Но вряд ли это целесообразно, так как они научат его несдержанности.

Третий вопрос: при выдвижении на боевую позицию и в ходе самой лекции Цыпленок нуждается в охране. Естественно, с этим делом могу справиться только я. У меня нет возражений. Единственная загвоздка — возможно, уже на следующий день мне придется выполнять давнее поручение Серого: проникновение в сущность. Мне следует быть в форме, не растратить свой нуситский потенциал. Что ж, будем надеяться, что либо помощь моя Цыпленку не понадобится, либо успею восстановиться в последующие часы. Если случится иначе — что ж, прости, Серый.

Итак, решение принято, очерчен путь его реализации. Шар немедля принялся за психологическую обработку Цыпленка. Следует добиться того, чтобы он безропотно следовал по намеченному нами плану.

Шар задает вопросы. Один каверзнее другого. Цыпленок вертится, как уж на сковородке, но отвечает. Наконец задумался. Затих. Лишь хохолок временами вздрагивает. Я сижу напротив него и от нечего делать наблюдаю зал.

Как всегда, народу у Брайана видимо-невидимо. Тихой сапой добился мой старый товарищ всеобщего признания. Его клуб вошел в моду и, насколько я себе представляю, скоро приобретет статус одной из главных достопримечательностей Зоны. Недаром серьезные дяди глаз на него положили. Дали мы им от ворот поворот, это точно. Тем не менее, рано расслабляться. Брайан сам должен стать достопримечательностью, знаменитостью — вот тогда за него можно будет не беспокоиться.

А он не понимает своей задачи. Тот выигрыш в кости — астрономическая, надо сказать, сумма — он вознамерился мне отдать. Зачем это мне такой подарок? Как не отнекивался я — ни в какую. Пришлось пойти на компромисс: половину колонистам Ривереды — пусть выпишут себе комплект Программаторов для строительства Техцентра, — а вторую половину — клубу, на приобретение новой фантом-иллюзионной аппаратуры.

Вон Мул скачет. Для нормального человека в зале жарковато, а на нем две шубы. Одна простая, из синтетики. Зато сверху — роскошь несусветная. Из настоящего, натурального меха каких-то редчайших животных, в незапамятные времена вывезенных с Земли. Забыл, как они называются. А может, и не знал никогда. Образование-то у меня не ахти какое. Если б не природный интеллект, не нуситские способности, быть бы мне не Котом, а, скажем, тупым бездомным Тараканом.

Конечности у Мула не то, что у нормального человека. При соприкосновении с любым предметом они каким-то особым образом напрягаются, что ли, становятся исключительно твердыми и колючими. Потому-то не идет он, а скачет. Надел ботинки на толстой мягкой подошве, но все равно цокает при каждом шаге. Туловище — что палка прямая.

Заглянул Мул на минуточку. Стопочку выпить да перекинуться с нами парой фраз, ибо соскучился. Два дня, как он в загуле.

Он не один. С ним два зонтика, как бабочки, в ярких нарядах, подчеркивающих их выдающиеся анатомические особенности. Зонтики — это девушки Зоны, беспечные и задорные создания. Не будь их, я думаю, не было бы и Зоны. Такие, как они, вечны. Маркитантки, наверное, появились до образования первых армий, а после всеобщей демилитаризации (или, наоборот, подпольной военизации), просто сменили обличие. Без них никак нельзя, ибо жизнь немедленно становится тусклой и безрадостной.

Присел к нам Мул, поговорили немного. Цыпленок вскинул клювик на мгновение, хлопнул глазами на зонтики, смутился, выдавил соответствующую приличию улыбку и вновь склонился над своими записями, распушив хохолок.

Этого, впрочем, оказалось достаточно, чтобы Мул его оценил, уважительно склонил голову чуть набок и плотоядно пригладил воображаемые рога. Потом скосил мудрый взгляд на меня. Решил, что здесь обойдутся без него, и поинтересовался, где Умник. Его тоже задела пренебрежительная целеустремленность нашего товарища. Как бы ни влекли неотложные дела, мог бы удосужиться встретиться с нами. Поделились мы с ним нашей горечью по этому поводу, и он поскакал дальше.

Наконец Цыпленок прервал свои размышления и заявил, что ему надо провести дополнительные расчеты. Этого-то и добивался Шар, тут же пригласив его к себе. Заодно, мол, Цыпа сможет попользоваться компьютерным редактором последней модели. Тот превратит его опус в подлинный шедевр. А попутно Шар берется организовать ремонт родной Цыповской аппаратуры. Поотнекивался Цыпленок для приличия, но согласился. Шар подмигнул: все, теперь он наш, впредь нельзя упускать его ни на мгновение, дабы великий искусник Серый не придумал новую каверзу.

И рука об руку, оба донельзя увлеченные разговором, покидают Брайановское заведение Шар с Цыпой. Я следую за ними. Вроде бы ничего экстраординарного. Серое воинство и раньше не очень-то любило появляться здесь, а после того сокрушительного проигрыша в кости, так вообще забыло дорогу к Брайану. Я мигом подгоняю свой лит и запихиваю Цыпу внутрь. Шар, конечно, вкатывается следом. Первый этап нашего плана успешно завершен.

Следующие два дня ушли на подготовку к выступлению. Я отдыхал, накапливая силенки, и ненавязчиво пас Цыпленка. Зато Шар развил бурную деятельность.

Постарался он, конечно, на славу. Я не знаю и, видимо, никогда не смогу понять всех нюансов его деятельности, но достигнутые результаты поражают. Он собрал фактически всех новых членов Совета, в руках которых сосредотачивалось политическое влияние.

По замыслу Шара, лекция Цыпленка должна была состояться в зале отдыха римских бань. Заведение это отгрохали в связи с подготовкой к Генеральной ассамблее, и предназначалось оно, конечно, не для помывки народных избранников, а для создания условий, благоприятствующих их неформальному общению.

Будущих слушателей собралось довольно много. Все расслабленные, умиротворенные и разморенные до предела. Еще бы! Позади трудный рабочий день — интриги и козни, создание и развал коалиций, утряска всевозможных списков и планов. Потом представительские обязанности на очередном спортивном празднике, закладка нового парка, аллеи Победителей пространства (имелись в виду руководители строительством первых межзвездных нуль-туннелей) и многое-многое другое. Посещение бань — на завершение праведных трудов.

Вечер открыл Шар. Поднялся на низкую трибуну, установленную чуть ли не в центре зала, и объявил название лекции. Оно было таким: «Об эффективности работы Торговой Палаты в условиях продолжающейся интеграции новой меритской общины в Содружество». Скромно и необязывающе.

Название не должно было спугнуть Посланников. Они же, бедные, повязаны по рукам и ногам. За каждым по пятам следует эп, фиксирующий все ахи и охи. Любое их высказывание есть государственный акт, который необходимо претворить в жизнь, и целая армия чиновников только тем и занимается, что обрабатывает записи этих механизмов. Стыкует несовместное, реализует невозможное, повышает эффективность несуразного.

Весьма обязывающий порядок, и каждый Посланник стремится не упасть в грязь лицом, не наобещать первому встречному в три короба, не оказаться втянутым в сомнительную историю. Потому-то и далеки все они от народа.

Название лекции было принято аудиторией с положенным вниманием. Второй важный момент — имя выступающего. До этого Шар вел все дела так, словно он и будет ее читать. Серое воинство хорошо изучило его мировоззрение и примерно знало, что он мог бы сказать. Все, что не устраивало их в Шаровской идеологии, в обществе признавалось спорным и не новым. Потому-то, наверное, и удалось ему получить подобную аудиторию. Ну, поговорит еще раз товарищ, поволнуется. Выход-то все равно нулевой. Следующие слова Шара, вероятно, для многих оказались неожиданными:

— Лекцию прочтет известный экономист, заведующий кафедрой валют общегалактического Института экономики профессор Вэр Корев, принимавший личное участие в работе инспекторской группы по новой меритской общине.

Сперва в зале установилась недоуменная тишина, затем раздался возмущенный шелест. Кое-кто поспешил уйти от греха подальше. Большинство, однако, не сразу почувствовало подвох и осталось на занимаемых местах. Может, лень было подняться?

Я подтолкнул Цыпленка к трибуне. Момент был чрезвычайно ответственным: Цыпа должен начать говорить быстрее, чем бегство из зала примет массовый характер. После первых его слов ретироваться Посланникам будет просто неудобно.

— Да, я входил в состав группы, инспектирующей меритскую общину, — начал Цыпа. — Мы завершили подготовку своих отчетных материалов почти восемь месяцев назад. За это время Содружество успешно внедрило еще одно изобретение меритцев — пространственную нуль-транспортировку. Однако отчет нашей группы до сих пор не опубликован. Вам не кажется странным этот факт? Я готов вкратце рассказать, с чем столкнулись мы в новых меритских мирах, что нового и необычного мы узнали, что полезного можно почерпнуть из наших выводов. Умалчивание вскрытых нами фактов, на мой взгляд, создает огромную опасность для Содружества…

Все, внимание зала приковано к Цыпленку. Сейчас он может говорить все, что угодно — Посланники выслушают его хотя бы из чувства самосохранения. Их эпы зафиксировали первые его слова, и если даже малая их часть в дальнейшем будет признана правильной, политические оппоненты собравшихся со смаком обыграют их бегство с лекции.

Чего греха таить, мы уже выиграли. Все эти политические деятели, вернувшись в свои кабинеты, затребуют отчет инспекторской группы по Мерите. Его не окажется в официально оформленном виде, и грандиозный скандал неминуем. Серый может придумывать все, что угодно, выкручиваться любыми способами — против голого факта он бессилен. А там и пресса неминуемо подключится. Особо ретивые корреспонденты докопаются до издевательств Серого над Цыпленком. Ореол праведного мученика Цыпе очень даже подходит. Глядишь, и до оргвыводов дело дойдет. Серого уберут куда-нибудь подальше… Ох, какой же я фантазер!

А Цыпленок меж тем распушил перышки. Он на мне прокручивал свое выступление несколько раз, а я хорошо понимаю только простую и доходчивую речь. Ни в науку, ни в политику не лезу, ибо мешают они мне гулять там, где вздумается. Одним словом, противоестественны они моей котовой сущности.

— …вот вкратце то, что я хотел вам сказать. Прошу прощения, что некоторые важные аспекты освещены мной лишь тезисно. Они могли бы являться темой отдельных выступлений. Какие будут вопросы? — бодро закончил скворчать Цыпленок.

Первым с места, естественно, сорвался Главный ревизор Торговой Палаты:

— Повторите, пожалуйста, что вы говорили об эффективности управления Содружеством. Мне показалось, что я ослышался.

Цыпленок послушно повторяет. При этом ненавязчиво вклинивает в свою речь научные термины, опущенные вначале. Демонстрирует слайды с хитрыми расчетными кривыми. Эту тактику они выработали на пару с Шаром. Наукообразие, если оно в меру, всегда порождает дополнительную капельку уважения к сказанным словам.

Ревизор не желает говорить по существу, боясь проявить некомпетентность.

— Это все понятно. Здесь не о чем спорить, — вырываются у него роковые слова. Все, более никто из присутствующих не осмелится подвергнуть сомнению правильность Цыповских формул. — А вы показывали свои материалы другим квалифицированным специалистам? Каковы их отзывы?

— Часть из того, что мною доложено вам, содержится в инспекционном отчете, который где-то затерялся. Другая часть направлена принятым порядком в Фонд научно-технической информации. Почему-то никто не обратил на них внимания, хотя мое имя, без ложной скромности, пользуется заслуженным авторитетом. Кроме того, я разослал тезисы моего выступления некоторым своим коллегам. Видимо, по какой-то непонятной причине они до сих пор до адресатов не дошли.

Тонкий ответ. Прозрачные намеки, содержащиеся в нем, более чем понятны всем здесь присутствующим. Негодующий шепот и переговоры на местах не оставляют сомнения, что удар Цыпленка попал точно в цель.

— Я догадываюсь, почему ваши коллеги не удосужились ответить вам, — взял слово директор Высшей Административной Школы. — Вы используете неполные исходные данные. Вы голословно утверждаете, что Совет лишен реальных рычагов управления. Так? Позвольте с вами не согласиться. Вот, например, сейчас верстается федеральная программа «Фея». Вы знакомы с ней? Когда она начнет претворяться в жизнь, роль центральных органов…

— Вы меня невнимательно слушали, — перебил Цыпленок. Хохолок его задорно дрожит. Настоящий боец! Предпринял единственно правильное решение — прервать и бросить ответное обвинение. — Я скрупулезно рассчитал последствия размещения на Анге санаторного комплекса. Вот расчеты — экраны заполнились красочными кривыми и таблицами, — а они говорят следующее: только при стократном увеличении потока отправляемых на лечение Содружество укрепит свое политическое влияние. В сто раз! Вы добьетесь от местной общины Анги стократного расширения их лечебной зоны?

Мертвая тишина. Никто не хочет оспаривать конкретные числа. Им бы копнуть поглубже, но для этого мала квалификация.

Слово берет Павлин. У него сложное положение. Он только что выиграл трудные выборы в самом важном Секторе и по праву претендует на председательство во многих комиссиях Совета. Однако его оппонент, некий Пороник (с ним я не знаком, и потому он может спать спокойно), не смирился с поражением и не расстается с атрибутами Посланника. Павлин вынужден демонстрировать свой интеллект коллегам.

— Повторите еще раз основные выводы вашей группы по меритской общине.

Цыпленок рассказывает. С достоинством и подкупающей скромностью. Местоимение «я» словно выпало из его лексикона. Правильно, так и надо. Хотя, может, он действует таким образом неосознанно? В силу характера, воспитания. Словом, настоящий орел наш Цыпа.

— Я просил вас повторить главное, что вынесла ваша группа из инспекции меритской общины, — сказал Павлин, — для того, чтобы задать два очень важных с моей точки зрения вопроса. Первый: какую угрозу могут представлять для нас так называемые меритские маги? Кто они и на что способны? Вопрос второй: что произойдет, если Содружество прекратит все контакты с меритцами? Изолируется от них. Поставит Карантинный барьер. Кто выиграет от этого — мы или они?

Вопросы, надо сказать, почти риторические. Вероятно, Павлин сам имеет, что сказать по этому поводу, и готовит удобную почву. В такой ситуации Цыпленку не стоит, как говорится, растекаться мыслью по древу, а ответить надлежит максимально кратко. Хорошо бы при этом угадать, какого ответа ждет Павлин.

— Я уверен, — чеканит меж тем Цыпленок, — что меритские маги не представляют для нас никакой опасности, если мы будем вести себя… аккуратно по отношению к ним и ко всем меритцам. Наоборот, при определенных условиях они могут оказать всему человечеству неизмеримую пользу. Вот только один аргумент в подтверждение сказанному: наблюдаемый прогресс меритской общины, объяснимый только тем, что маги оказывают своим соплеменникам помощь и поддержку. Что касается вашего второго вопроса… В последние дни, уже при подготовке к данному выступлению я проделал ряд вычислений…

Цыпленок засуетился, подыскивая нужные слайды. Необычайно умный и прозорливый человек все же Шар! Это он тогда, у Брайана, задал Цыпе этот вопрос: что будет с магами, с меритской общиной, если она замкнется в себе? Спрашивал потому, что хотел завлечь Цыпу к себе, загрузить его работой. Удивительное сочетание полезности и практической значимости! Я горжусь своим знакомством с тобой, Шар.

— …учитывая вышеизложенное, — заканчивает Цыпленок представление своих очередных кривых, — можно предположить, что последствия полной изоляции для меритцев будут просто катастрофическими. Их община немногочисленна — менее десяти тысяч человек — и она просто не в состоянии предоставить своим магам достойное поле деятельности.

Хорошо сказано. Аудитория зашевелилась, тронутая неожиданным оборотом мыслей. К трибуне пробрался Павлин.

— Уважаемые коллеги, — начал он, — я полагаю, вы удосужились ознакомиться с Меморандумом Радована? Нет? Это основополагающий документ, содержащий обоснование принципов политики Содружества в отношении новой меритской общины и их так называемых магов. Если наш уважаемый лектор не будет возражать, я на несколько минут займу его место и поясню ряд спорных моментов…

Никогда, ни на миг нельзя расслабляться, учил меня Рок, иначе любая победа обернется обидным поражением. Я уже почивал на лаврах и не сразу заметил, как из дальнего угла зала глянула зловещая антенна-дуло инфразвукового ружья, и прозвучал выстрел. «Прозвучал», впрочем, неточно будет сказать. Никто ничего не услышал. Просто через весь зал пронесся энергетический сгусток и поразил Цыпленка. Павлину тоже малость досталось, и он упал с перекошенным ртом.

Паника. Все повскакивали со своих мест. Эпы засветились защитными полями. «Простаки, это Простаки» понеслось по залу. Да какие же это Простаки!? Разве можно представить Рока, замышляющего что-либо недоброе против Шара или меня? Или против наших протеже вроде Цыпленка?

Павлин так и остался лежать без видимых признаков жизни. Он уже прошел курс психогенной тренировки, обязательный для всех членов Галактического Совета, и защищен от любого психотропного воздействия. Что-либо внушить чужеродное, превратить в зомби его нельзя. Полежит некоторое время и придет в себя. А вот что будет с нашим Цыпленком?

И тут я стал свидетелем, возможно, самого удивительного события за всю свою жизнь. Цыпа встал и, конфузливо улыбаясь, принялся отряхиваться. Да, нипочем ему тайное серое сверхоружие. Молодец, Цыпа!

А еще я подумал, что не совсем подходит ему это пренебрежительное прозвище — Цыпленок. Нет, не подходит. Есть в нем внутренняя сила (как и где, интересно, он ее приобрел?). Обладает он своеобразными умениями и определенным шармом. Скорее всего, отлипнет от него это неудачное прозвище, Цыпленок, и будут его даже в Зоне называть по имени. Говорят, были в далеком прошлом подобные случаи. Он достоин такой чести.

Стайка легких оранжевых столиков рассыпалась меж колонн. Пороник ринулся напролом.

— Вы опоздали почти на час, дорогой мой. В чем дело?

— Видите ли…

— Что я должен увидеть? Как вы с большим трудом отделываетесь от своего неразлучного эпа?

— Извините, я не рассчитал время.

— Ваши извинения никому не нужны. В нашем деле не допустимы даже малейшие огрехи. Опоздание на заранее условленную встречу — большая оплошность. Мало того, что я рискую попасть, мягко говоря, в неудобную ситуацию. В данный момент мое личное присутствие крайне желательно по крайней мере в двух различных местах, и лишь высшая необходимость встречи с вами вынудила меня торчать здесь. Садитесь, не привлекайте внимания. Переведите дыхание, привольно развалитесь в кресле, не стесняйтесь. Представьте себе, что пришли сюда просто отдохнуть. Максимально расслабьтесь.

— Да уж какое расслабление.

— И, тем не менее, случайным наблюдателям должно казаться, что вы отдыхаете. Я понимаю, что вам сейчас не до этого, но ничего не попишешь — иначе нельзя. Ваш коктейль.

Пороник отхлебнул успевший нагреться напиток. Ну и гадость.

— Осуществление деловой встречи в общественном месте выдвигает повышенные требования к поведению участников. Вам придется многому научиться.

— Надеюсь, что впредь обстоятельства, вынудившие меня пойти на сей подвиг, не повторятся.

— Сомневаюсь. Ну, да ладно. Вы по-прежнему настаиваете на личном ознакомлении с планом предстоящей операции?

— Да. Я хочу убедиться, что вы все предусмотрели. В этом деле нам нельзя потерпеть неудачу. Пришлось убеждать слишком многих членов Совета, чтобы получить необходимую санкцию. Мери…

— Не надо конкретики. Говорите неопределенно: объекты воздействия.

— Да-да, я понимаю, простите. Так вот, э… объекта… э… воздействия, как это ни прискорбно, откровенно боятся. А прикрываются не только и не столько человеколюбием и гуманистическими идеалами, как всегда, а в первую очередь — муками совести. Как будто бы не прошло триста лет с того… недоразумения. Согласитесь, весьма удобная позиция, чтобы снять с себя ответственность.

— Да, трудно вам было находить убедительные аргументы.

— Вот это-то обстоятельство и заставляло меня проявлять дополнительное упорство. Если боишься — обязательно проиграешь. Это аксиома военного искусства, не так ли? Крайне необходимо, чтобы в Содружестве не закрепилось подобное отношение к потенциальной угрозе от… наших объектов.

— Значит, политическая директива подписана?

— Да, от лица Совета издан соответствующий документ. Я назначен ответственным наблюдателем.

— И первым делом выразили недоверие нам, профессионалам, требуя детального доклада о предстоящей операции?

— Скорее, речь идет о посильной помощи с моей стороны. Если б я вам не доверял, я нашел бы других исполнителей. Главный вопрос — как решена проблема… э… легендирования операции, дабы отмести от нас подозрения. Вся ответственность должна быть возложена на наших идеологических противников. Общественность и сам… э… объект должны быть уверены, что официальные власти здесь ни при чем.

— Вот, прочтите.

Пороник нерешительно поднес к глазам белую трубочку, протянутую ему. Как калейдоскоп, подумал он, вглядываясь, и тут же уловил быстро промелькнувшие слова «…три одновременных дезориентирующих воздействия должны обеспечить успех…». Хотел вернуться назад, но считанные слова будто растворились.

— Текст разового прочтения, — услышал он. — Будьте внимательны.

Откинувшись в кресле, Пороник прильнул к монокуляру.

— Хорошо, — сказал он, закончив чтение. — Впечатляет. Простаки, конечно, будут все опровергать, но кто им поверит после…

— Я бы просил не обсуждать детали вслух.

— Извините, опять забылся.

Только сейчас Пороник осмелился внимательно вглядеться в сидевшего перед ним человека. Удивительно блеклое лицо. Серый невзрачный костюм. Короткий ежик коричневато-серых волос. Маленькие глазки неопределенного цвета. Восковая бледность щек. До этого они встречались в помещениях, и Пороник предполагал, что искусственный свет скрадывал некоторые важные детали его собеседника. Предположение оказалось ложным.

— Мы давно не виделись. Вы очень постарели, дорогой мой Рональд Гр…

— Не надо имен. Постарел, вы говорите? Ничего удивительного. Вы тоже выглядите далеко не блестяще. Когда ваш вылет?

— Сегодня ночью. Да разве это вылет! Вступила в эксплуатацию система нуль-туннелей. С двумя чисто символическими пересадками из Зоны можно добраться почти до самой моей конторы на Раде. Так что я потеряю на дорогу всего несколько часов, что благо, ибо времени у меня нет.

— Да, времени уже не остается. Мне очень жаль, что ваш конкурент получил столь мощную поддержку. Возможность такого союза мы не учли.

— Вы много чего не учли. Почему вы не задержали этого словоблуда на Ценодва?

— У нас не было повода. Он очень умный человек, не совершил ни одного огреха. Поверьте, мы сделали все, что могли.

— Я не виню вас ни в чем. Вы тоже не всесильны, я это ясно представляю. Иногда достаточно одного слабого, но неожиданного толчка, какого-нибудь совершенно неприметного события — и все тщательно задуманное переворачивается вверх тормашками. Взять для примера случай с тем злосчастным клубом. Ну кто бы мог предположить, что именно в самый важный момент на сцене появится ваш монстр?

— Я уже приносил извинения за действия нашего агента. Он не владеет оперативной информацией, поскольку задействован только на выполнении конкретных заданий. В тот момент он должен был находиться в совсем ином месте и заниматься совершенно другим делом. Я не ожидал, что он справится с поставленной перед ним задачей столь быстро.

— Но он управился, пулей примчался куда не следует и все испортил.

— Я еще раз приношу свои извинения.

— Я их принимаю в очередной раз, ибо ничего другого не остается. Не думайте, что мне доставляет удовольствие слушать ваши оправдания. Неудача с клубом — яркий пример того, что тщательно спланированная, весьма тонкая операция может окончиться абсолютным провалом. Аналогичная картина назревает и в области предстоящих выборов. Я не ожидал, что Радова… гм… мой товарищ согласится на вторую скрипку у Павлина. Все его сподвижники неожиданно обрели лидера. Это сыграло роль своеобразного спускового крючка, позволило им выработать четкую систему агитации, навербовать тучу новых сторонников. События вышли из-под контроля, и чтобы остаться членом Совета, я должен лично присутствовать при голосовании.

— На что вы надеетесь? Шансов у вас практически нет. Вас обошли на повороте.

— Это мы еще посмотрим.

— Вы так желаете остаться Посланником, что готовы лбом прошибать стены?

— Неужели и вам надо что-то объяснять? Вы же прекрасно знаете, что я просто-напросто обязан остаться в составе Совета по крайней мере еще на один срок. Фактически я единственный, кто знает, что и как надлежит делать, чтобы исключить гибель Содружества в самое ближайшее время. Я обязан начать претворение в жизнь своего плана обновления. Кроме того, накопилась масса незавершенных дел. Вот, например, наша совместная деятельность только-только стала приносить свои плоды — неужели порушится и это?

— Вы так и не ответили по существу, на что надеетесь.

— На благоразумие, дорогой мой Грей.

— Тщетные надежды.

— На привычку. Проще все оставлять так, как есть. Чтобы добиться каких-либо перемен, всегда требуется приложить некоторое усилие. А зачем напрягаться, коли жизнь и так хороша?

— Пустые надежды. Зачастую необдуманные поступки совершаются из праздного любопытства. А ваш Сектор просто жаждет перемен.

— Вы полагаете?

— Я знаю. Наши аналитики считают, что ваша карта бита.

— Тогда я вынужден выложить свой козырь: страх.

Пороник смиренно переждал длительное молчание. Его собеседник думал.

— Я понял, что вы хотите сказать. Именно в этих целях вы запрашивали информацию о Факторе-Р?

— Да.

Пороник вновь перенес долгое молчание, пряча глаза.

— Комитет — не террористическая организация. Мы призваны защищать, а не губить правопорядок. Вы, кстати, обратили внимание на то, что запланированная операция предполагает осуществление воздействия на объект до того, как он вручит начальнику Канцелярии верительные грамоты? Формально до этого момента он — никто, но после вручения переходит в новое качество. Становится полномочным представителем, которого Комитет обязан всячески оберегать и охранять. Ни о каком воздействии на него после сего акта не может быть и речи. Вроде бы маленький нюанс, но какова разница! Если мы упустим время, и церемония произойдет раньше, то все, что вы с таким интересом изучили, будет отменено.

— Обратил-обратил. Однако не понял, откуда у вас уверенность, что объект войдет в здание Совета обязательно через Южный вход.

— Мы постараемся, чтобы это было так. Я не перегружал ваш мозг излишними подробностями. Обеспечение операции много сложнее, чем в представленной вам сводке. То, что объект выберет именно тот путь, который в ней приведен, достигается совместным действием многих факторов: расположением предоставленного объекту посадочного поля, специальным перекрытием обходных путей и так далее. Достаточно, видимо, сказать, что прямо или косвенно участвовать в направлении объекта к Южному входу будет где-то около сотни наших людей. Вы удовлетворены моими словами?

— Да, вполне.

— Хорошо, вернемся к вашим проблемам. Жизнь сложна и мало предсказуема. Возможность, хотя бы чисто теоретическая, вашей победы на выборах еще существует. Меня беспокоит, как бы она не превратилась в пиррову. Вам не приходило в голову, что отдельные ваши требования выше пределов… разумной достаточности?

— Лучшая оборона — нападение. Так меня учили в далекой юности, — Пороник был спокоен. — Общество принято сравнивать с единым организмом. Когда развивается болезнь, то ради спасения жизни считается в порядке вещей применять любые сильнодействующие лекарства, любые методы. Вплоть до ампутации пораженных органов. Не вам объяснять, что Содружество заражено страшным недугом. Я все готов отдать ради его спасения, но чтобы иметь возможность приносить настоящую пользу, я должен остаться в Совете. Этим и обусловлены все мои действия и, в частности, просьба насчет Фактора-Р.

— Я не уверен в вашем диагнозе. Не так все мрачно, как вы рисуете. Есть прения и дебаты, борьба идей, поиск новых форм управления. Естественно, есть несогласные. Есть проигравшие борьбу за души и голоса граждан. Так и должно быть. Какая здесь болезнь?

— Вы правильно говорите: борьба. Да, борьба, а не совместный поиск нового. Раскройте глаза. Реальность нашего мира — жесточайшая схватка политических коалиций, партий и течений. Каждая группа отстаивает свои идеалы и не желает идти на компромиссы, ибо считает это поражением. И что получается? Те немногие, которые знают, как надо действовать, связаны по рукам и ногам несогласием, пустыми сомнениями и мнительностью окружающих. В результате — бессмысленная растрата человеческой энергии на бесплодные разговоры. У нас еще как-то хватает благоразумия поддерживать гармонию в области материального производства, обеспечивая каждому более-менее сносные условия существования. Но почему мы вечно пытаемся забыть, что любые физические страдания — ничто по сравнению с душевными муками? Рушатся надежды, теряют смысл жизни наиболее ищущие, знающие, куда идти — вот что страшно. Нет горше муки. Вы говорите, дебаты мол. Но в результате их — признание тщеты усилий. Вот чем оборачивается чрезмерная свобода. Вернуть людям радость существования можно только введением жестких ограничений в отстаивании своего особого мнения и воспитанием новых поколений в духе почитания этого простого правила.

— Но тех, которые согласны с тем, что правилен только ваш путь, — единицы.

— Для меня они — все. Человек только тогда достоин своего звания мыслящего существа, когда знает свою цель и в любую минуту, не дрогнув, готов шагнуть на эшафот ради ее достижения. Кто на это не способен — тот жирующий баран, нуждающийся в строгом пастухе.

— Мы одни, а вы говорите так, словно находитесь на трибуне.

— Я везде одинаков. Что перед многотысячной толпой, что в разговоре один на один.

— Мы вас явно недооценивали…

— Оставим этот разговор, — раздражение неожиданно вылилось через край. — Право дело, не стоит по пустякам разводить философию. Тем более сейчас. Мне единственно нужен только факт. Все сведется чисто к психологическому воздействию. Анн-Ма… мои психоаналитики все просчитали…

Поскольку собеседник никак не прореагировал на его слова, Пороник, чуть помедлив, продолжил:

— Как я понимаю, Фактор-Р мутировал. Ныне пораженных тарайцев даже не изолируют. Смертельные исходы болезни исключены. Я полагаю, достаточно одного-двух инфицированных. Шумная кампания в так называемой «свободной» прессе об угрозе пандемии на нескольких густо населенных планетах моего Сектора. Тысячи больниц с открытыми дверями, готовые принять будущих пациентов. Разъяснение опасностей неконтролируемых космических контактов. Все. Маятник общественной поддержки моей стороне. Сразу отбой тревоги. Вчерашние жертвы смертельного недуга в кругу счастливых родных. И так далее.

— Боюсь, вы нарисовали чересчур упрощенную картину.

— Детали я оставляю вам, как специалисту. Я излагаю суть.

— В подобных делах детали зачастую главнее сути. Но дело даже не в них…

— Вы отказываете мне в помощи?

— Повторяю: Комитет — не террористическая организация. У нас есть устав, четко регламентирующий принципы ведения дел. Строго налажен контроль. Действующие положения, в частности, запрещают использование специальной информации для нажима на кого бы то ни было, а также требуют, чтобы так называемые «активные воздействия» имели строгую направленность — только на те субъекты, которые лично являются источниками общественной угрозы или каких-либо иных нежелательных эксцессов. В этой связи ваше предложение неприемлемо для нас, так как предполагает, что пострадают прямо не связанные с разрешаемой проблемой люди. Контроль за нашей деятельностью многоуровневый, от политического надзора до оценки душевного состояния каждого функционера. Как только я окажусь способным нарушить правила, так меня попросят уйти.

— Следовательно, мы зря тратим время?

— Я готов вам помочь.

— А, все же готовы! Ну зачем тогда вы морочите мне голову?! Если вам не нравится моя идея, так скажите об этом прямо, предложите свой путь.

— Дело не в «нравится-не-нравится». Ваше предложение в принципе неприемлемо. Фактор-Р представляет собой страшную вещь. Вот, прочтите.

Пороник с вожделением схватил новый монокуляр. Читая, он несколько раз даже вскрикивал от изумления. Те путаные и малопонятные сообщения, что ранее доходили до него и обладанием которыми он так кичился, открывали, как выяснилось, лишь вершину айсберга.

Так и не было установлено, каким путем и откуда вирус Р был занесен на Тару. Ни таможенная и карантинная службы, ни санитарно-эпидемиологические кордоны не разглядели, не почувствовали опасность. Сначала, когда царила паника, подозревали, что вирус искусственного происхождения: все самое совершенное в природе человек издавна желает приписать себе. Когда стала прорисовываться истинная картина, сформировалось несколько гипотез относительно естественного ареала распространения Фактора-Р — районы последних дальних межзвездных экспедиций тарайцев. Проверка этих гипотез не была осуществлена, ибо это потребовало бы подвергнуть исследователей огромному риску.

Первых людей, заподозривших неладное, было двое — школьный учитель и практикант Института психодинамики. Их имена, как малозначащий штришок разыгравшейся трагедии, в историю не вошли.

Учитель преподавал логику в рядовой школе на окраине столицы и был обижен невосприимчивостью своих учеников к пониманию силлогизмов. Типичная, надо сказать, ситуация. Любой педагог ревниво скажет, что недостаточное рвение учащихся в изучении его предмета есть результат того, что их психика не сформировалась, что они еще не понимают, что действительно может пригодиться в жизни. Однако в том случае педагог предположил, что имеет место определенная патология, и провел в одном из своих классов психоаналитическое тестирование. Земля закачалась у него под ногами, когда обработка результатов тестов показала, что его ученики рассуждают совершенно иначе, нежели их ментор.

Мышление детей было абсолютно алогичным. Столкнувшись с простейшими логическими задачами, они и не пытались выстраивать цепочки причин и следствий. Их ответ появлялся как бы сам по себе, и они считали неестественным разбираться, каким образом он возник. А отдельные фундаментальные аксиомы мышления — например, закон исключенного третьего — все дети считали неправильным, смешным.

Учитель трепетно относился к своему предмету и, комментируя важность выявления причинно-следственных связей, любил повторять, что «просто так и прыщ не вскочит». Он твердо знал, что все должно иметь причину. Открытое им явление явно возникло не спонтанно, не на пустом месте. Это он и сообщил контролеру Бюро ксенологии.

К тому времени на рабочем столе контролера уже лежало донесение практиканта Института психодинамики о необъяснимо повышенном уровне всепланетного осциллирующего п-поля. Такое могло бы наблюдаться, например, в случае, если б каждый тараец внезапно стал нуситом высшей категории. Но первые же контакты практиканта с местным населением развеяли эту гипотетическую возможность, как вчерашний дым. Поскольку инструкция о прохождении практики требовала доклада местным властям обо всех несуразностях, практикант счел необходимым оповестить о своем открытии соответствующие органы.

Чистая случайность, что контролер оказался человеком крайне мнительным и не воспринял полученные сообщения как неудачную шутку. Связав два факта воедино, он, подозревая ошибку, все же на всякий случай предпринял кой-какие меры. Обратился с соответствующим запросом на факультет психодинамики местного университета, в институт биологии и общепланетную Службу охраны здоровья и среды обитания. Один из его помощников позаботился также о том, чтобы проверка полученных сообщений была проведена и по более надежным каналам.

Пока абоненты контролера настраивались на рабочий лад, из разных уголков планеты начали поступать сообщения об учащении случаев загадочных болезней, оканчивающихся летальным исходом. Тара всегда считалась раем для микробиологов и проклятием для санитарных врачей. Несмотря на достаточно длительный по меркам Содружества период проживания на ней человека, ее биосфера периодически преподносила опасные сюрпризы.

Через определенное время выяснили, что внешние симптомы всех болезненных случаев, заканчивающихся смертельным исходом, были одинаковы: больные испытывали нечто вроде эпилептического припадка, после которого впадали в глубокий сон продолжительностью до суток, а проснувшись, быстро теряли все признаки жизни. Вот это уже однозначно и безоговорочно воспринималось как зримая опасность. Методы борьбы с подобными напастями выковывались тысячелетиями. Скрежетнула медицинская машина охраны общественной безопасности, санитарно-эпидемиологическая служба планеты поднялась по тревоге, распрямила крылышки — и враг тут же был найден: вирус абсолютно нового вида. В течение нескольких часов объединенными усилиями ведущих медиков планеты были разработаны методики диагностики нового заболевания и даны первые рекомендации по методам лечения. Вначале сотни, а через ночь тысячи спешно подготовленных специалистов принялись определять масштабы эпидемии.

Результаты их деятельности показали, что положение много хуже, чем кто бы то ни было мог себе представить. Зараженной оказалась почти четверть населения планеты, и количество вирусоносителей увеличивалось ежедневно. При этом механизм передачи нового болезнетворного агента раскрыть не удавалось. Вначале зараженных госпитализировали, потом стали организовывать для них городки-изоляторы. Закончилось все тем, что в изоляторы поселили здоровых.

Параллельно с распространением болезни рушилась политическая система планеты. Больные отказывались сотрудничать с органами власти. Буквально в течение нескольких суток они образовали собственную политическую структуру. Никаких дискуссий, никакой коллегиальности — все зараженные коварным вирусом безоговорочно подчинялись маленькой группе своих товарищей по несчастью. Понять мотивы, которыми руководствовались новые правители, справляя несвойственные им обязанности, казалось невозможным.

Когда, идя по следу, эксперты встретились с учителем-первооткрывателем болезни, он успел забыть о своей выдающейся роли и удивился оказанному вниманию. У него была установлена запущенная форма болезни. Впав в невменяемое состояние, через несколько часов он умер. Вирус мстил своему открывателю.

Тогда же попытались найти практиканта. Оказалось, что тот, не подозревая, что также заражен неизвестным ранее вирусом, вылетел на Мериту: согласно учебной программе, в порядке оказания помощи слаборазвитой расе ему предстояло прочитать там курс лекций. Столкнувшись на Таре с Необычным, он уделил ему минимальное внимание и строго следовал учебному плану, составленному еще в институте. Подумаешь, не тот уровень психодинамических полей. Умные дяди разберутся без него, в чем тут дело. Его забота — учиться и учиться. Вот закончит институт, тогда и начнет заниматься наукой, изучать и сопоставлять… Он благополучно доставил на Мериту вирус, заболел сам и исчез. Каперады жили скученно на немногих восстановленных из праха клочках земли и поголовно подверглись заражению.

Звездолет, увезший практиканта, оказался последним кораблем, покинувшим Тару. Специальным декретом Галактического Совета планетные системы Тары, Мериты и Антонары были огорожены строжайшим Карантинным барьером. Когда же по непонятной причине распространение вируса прекратилось, в тайне от широкой общественности, дабы не создавать вселенской паники, была организована и срочно приступила к работе особая экспертная комиссия. Она собрала неутешительные плоды.

Вроде бы спала острота проблем, и все вернулось на круги своя. Воцарилось всеобщее спокойствие, словно вирус исчез куда-то. У всех ранее зараженных пропали физиологические проявления болезни. Пробы воздуха, воды и грунта стали показывать обычную микробиологическую обстановку. Все, закрыта очередная неприятная страничка истории?

Оказалось, не все так просто. Вирус не исчез. Он, изменившись, затаился в нервных тканях миллионов людей. Все мыслимые и немыслимые методы его строго адресного уничтожения не дали положительных результатов. Вирусные агенты проявляли удивительную стойкость и были готовы умереть только вместе с приютившими их человеческими клетками.

Поиск антивирусного оружия был затруднен тем, что все зараженные крайне неохотно соглашались на медицинские эксперименты. Точнее, они были категорически против любого лечения и даже простого обследования. К чему это все? Чувствуют они себя прекрасно, настроение бодрое. Помощь науке они оказать, конечно, могли бы, да… как-нибудь в другой раз. У них свои проблемы: восстановление семей, необходимость соблюдать корпоративную дисциплину…

Мышление, жизненные ценности, мотивация даже простейших поступков у пораженных новым вирусом — все было иным. По мнению психологов — нечеловеческим.

Носители Фактора-Р, со временем получившие название «рюди», замкнулись в обществе себе подобных, объединившись в чрезвычайно устойчивые группы вокруг немногочисленных лидеров. Все эти группы часто устраивали хоровые пения и массовые гуляния. Дико было наблюдать со стороны сотни и тысячи людей, часами не разжимавших рук. Отказываясь от любых контактов с чужаками, они неизменно повторяли, что безмерно счастливы.

Систематизировав свои наблюдения и приняв во внимание необъяснимо повышенную интенсивность общепланетного п-поля, ксенологи выдвинули безумно смелую гипотезу, отважившись назвать рюдей носителями качественно иной формы разума.

Дальше — больше. Кто-то предположил, что разумен сам Фактор-Р. Тут же посыпались вопросы: каков элементарный носитель разумной личности Фактора-Р — один ли вирус, колонии ли его, обитавшие в каждом отдельном человеческом теле, или же объединенная колония в выявившихся группах? а может, население всей планеты превратилось в единого носителя новой формы разума?

Центральный вопрос встречи двух разумных — контакт. Фактор-Р высказал свое отношение к этой проблеме устами плененных им людей: не мешайте, отстаньте от меня. Исключительно мучительная ситуация для человека традиционного мышления.

А как оценить этическую сторону? Фактор-Р просто использует человеческие тела, как люди используют созданные ими машины? «Одолжи мне свои руки, сосед, чтобы построить дом. Одолжи мне свою голову, сосед, чтобы познать таинства мира. Одолжи мне свое сердце, сосед, чтобы сложить песню…». Что ответить такому соседу?

Проблемы не просто остались, они перешли в иную плоскость. Община Тары разделилась на две части: на носителей Фактора-Р, которых оказалось подавляющее количество, и загнанных в резервации здоровых. Контакты между этими группами свели к минимуму из-за опасения новой мутации вируса. Эвакуировать бы здоровых, но куда? Где гарантия, что эта эвакуация не выльется в еще одну метастазу Фактора-Р?

Прозябают на Таре незараженные вирусом люди, не зная, на что решиться. Община каперадов на многострадальной Мерите полностью порабощена Фактором-Р и прекратила всякое общение с Содружеством. На Антонаре следы вируса исчезли. Насовсем ли?

Рюди пока не пытаются выйти в космос. А если они изъявят такое желание? Надо ли запретить им межзвездные полеты в будущем, если подобное стремление у них появится, и как это сделать? Внешне они неотличимы от обычных людей.

Один пока виден выход: ждать. Но очевидно, что ожидание — жалкий паллиатив, откладывающий истинное решение на неопределенное будущее…

Пороник закончил чтение.

— Я представлял все совсем иначе.

— Комитет это понял.

— Антонара. Она попала в поле моего зрения из-за того, что ее посетили меритцы.

— Их визит произошел до случившегося. Мы не обнаружили никакой причинно-следственной связи.

— А каперады?

— Видимо, также случайность.

— Что-то уж больно много случайностей.

Собеседник Пороника пожал плечами.

— М-да, стало быть, мои надежды оказались тщетными.

— Есть еще маленький шанс повлиять на результаты выборов, хотя лично я не верю в ваш успех. Действуйте по своему плану. Это единственное, что я могу вам посоветовать. Если вам придется все же уйти из Совета, мы можем предложить хорошую работу. Однако для этого вы должны будете выполнить одно наше поручение.

— Мне? Посланник будет выполнять ваше поручение? Да вы с ума сошли?

— В то время, вероятно, вы уже сложите с себя высокие полномочия.

— Да? И что вы мне предлагаете сделать?

— Внести посильный вклад в ту операцию, за подготовку к которой вы сейчас несете ответственность перед Советом.

— Да? Интересно. Продолжайте.

— Должен заметить, что вы невнимательно прочитали нашу первую информсводку. Там говорилось, что дезориентирующих воздействий на главный объект будет три, а описывались только два — инфразвуковое и психотропное.

— Ага, понимаю. Третьим буду я?

— Совершенно верно. Ваше присутствие в Канцелярии ни у кого не вызовет подозрений, если, например, в это время вы окажетесь там, чтобы передать атрибуты Посланника — печать, удостоверение, жезл и прочее. С точки зрения вашей личной безопасности также все гладко — держитесь подальше от входа в зал приемов, и все.

— А что я должен буду сделать?

— Так, одну мелочь. Смотрите сюда, — Пороник со страхом и отвращением разглядел маленький серый шарик в руках собеседника. — Вы должны будете сдавить его до слабого щелчка — вы почувствуете рукой вибрацию этого устройства в момент взвода, — незаметно бросить его на пол и покинуть помещение в течение десяти секунд. Все.

— Что это такое?

— Продукт технической мысли наших специалистов. Устройство, выбрасывающее специфический газ через определенное время после своей инициации.

— Что за газ?

— Вы согласны участвовать в операции?

— Я скажу свое решение после того, как узнаю, какой гадостью начинена эта штука.

Пороник стойко выдержал длительную паузу.

— Видите ли, у Комитета есть тайны, носителей которых он вынужден постоянно держать в поле своего зрения. Если я даже просто намекну вам, как мы получили это вещество, то все равно вы будете у нас под наблюдением неопределенное время. Точнее — всю жизнь. Вас устраивает подобная перспектива?

— Не пугайте меня. Жизнь — штука длинная. Все может измениться.

— В любом случае мы вынуждены будем «пасти» вас по крайней мере столько времени, сколько вам потребуется, чтобы прочно забыть эту информацию.

— Говорите.

— Вы требуете в угоду минутному любопытству. Будьте рациональнее. Я вполне серьезен. Вот, например, носителем наших весьма важных секретов был Факир. После того, как он «засветился», мы вынуждены были лишить его отдельных фрагментов памяти.

— Говорите, я жду.

— Хорошо, слушайте. В предложенном вам устройстве содержится вещество довольно сложного химического состава, быстро разрушающееся от соприкосновения с воздухом и оказывающее на человека сильное психотропное действие.

— Какое действие?

— Я только намекну: это вещество синтезировал Факир в то время, когда являлся сопредседателем комиссии Содружества на Таре. Может, вы удовлетворитесь сказанным?

Собеседник Пороника вдруг застыл, словно напряженно прислушиваясь к внутреннему голосу.

— Извините, мне надо бежать.

— Подождите, я не закончил…

— Все. У меня действительно нет ни секунды времени.

У Вэра бывали минуты отчаяния. Ничего не получалось. Рушились планы. Близкие знакомые переставали его понимать. Безысходность пыльным мешком падала на плечи и душила тоской. В ночных кошмарах представал перед собой ничтожным червячком, брошенным чьей-то не знающей пощады рукой на безграничную твердую плоскость под смех множества недоброжелателей… Примерно то же, но стократно усиленное он испытал под конец своего выступления перед членами Галактического Совета.

В иные времена, вероятно, подобное осознание тщеты своего существования убило бы его. Однако в самый опасный момент то новое, что появилось у него внутри под влиянием Илвиновских упражнений, взяло на себя боль, отвело напасть… А тут и Шоанар подоспел со своим напарником. Поддержали, подбодрили. И вновь стало казаться, что жизнь не такая уж плохая штука.

Начавшийся переполох прошел мимо него. Шоанар чуть ли не силком отвез его к себе, напоил горячим пуншем и уложил спать. Сил у Вэра хватило только на слабое сопротивление. С легким стыдом он признал, что внимание со стороны новых знакомых приятно ему. Подумал, что и в самом деле надо бы хорошо выспаться и отдохнуть — сегодня-завтра должна наконец-то прибыть меритская делегация, и он встретится с Ларой… И заснул.

Проснувшись ранним утром, Вэр ощутил прилив сил. Как всегда, небольшой комплекс физических упражнений. Затем водные процедуры, ионный электромассаж. Просто чудесно, когда, открывая кран, можно не опасаться, что вместо горячей хлынет вдруг ледяная вода! А ионная струя не щелкнет неожиданно, как плеткой, противным электроразрядом.

Придирчиво осмотрев себя в зеркале, Вэр с удовлетворением констатировал, что недавнее воспаление пошло на убыль, и нос его принял почти исходный вид. Да, жизнь, несомненно, налаживается.

Домашний компьютер сообщил, что Вэр в доме один и может по своему усмотрению располагать всем, чем пожелает. Хозяин ушел по неотложным делами и будет не скоро. Исчез и его загадочный товарищ. Кабы не острая необходимость, Вэр и лишнего мгновения не вытерпел бы рядом с подобным типом! Движения по-кошачьи мягки, и никогда не предугадаешь его следующий шаг. Руки и ноги, кажется, гнутся в произвольном месте и всегда неожиданно для наблюдающего. Но это еще не все. Главная отличительная черта Шаровского напарника — генерируемое им чувство тревоги в окружающих. Рядом с ним кажется, что находишься прямо в жерле вулкана, и в любой момент яростное пламя может накрыть тебя с головой. Несомненно, исключительно опасный человек.

Правда, есть в нем еще что-то неуловимо знакомое. Какая-то маленькая черточка, напоминающая… Марка? Ладно, оставим подобные размышления до лучших времен.

В бодром настроении Вэр прошел в отведенную ему комнату. Прямо надо сказать, не сказочные хоромы. Почти овальное помещение с минимумом мебели и не имеющее ни одного окна. В последние дни оно служило и рабочим кабинетом, и столовой, и комнатой отдыха. Туалетные помещения и спальня располагались прямо под ней.

Электронный секретарь встретил его радостным гудением. Не ясно, что с ним произошло, но сейчас он опять функционирует безупречно. Часть старых файлов, правда, восстановить не удалось. Но Вэр, рассудив, что если он не помнит их содержание, значит, та информация не нужна, не переживал по этому поводу.

Итак, вначале плотный завтрак, затем — новости и разбор почты. С особой прилежностью Вэр выпил предложенные эстом снадобья. За своим здоровьем надо следить. Благо это дело почти не требует усилий.

О, наконец-то! Ночью, пока он спал, прибыл меритский звездолет и пристыковался к пирсу номер 637 внешнего космопорта. Вот почему у него прекрасное настроение — Лара находится совсем рядом. Через три-четыре дня она будет здесь. Что такое? Вручение верительных грамот состоится сегодня в полдень. Как так? Самый быстрый перелет на современном планетарном аппарате от внешнего космопорта до посадочного поля в Зоне занимает несколько суток. А, действует же нуль-туннель. Сейчас любой астронавт в считанные минуты может преодолеть огромные расстояния в системе Ценодва. Прогресс, одним словом.

Меритцы, кстати, могут воспользоваться и свободной нуль-транспортировкой. Вот только не опасно ли это на таком удалении от их миров? Скажем, Марк еще может переместиться на поверхность планеты. Он маг, от него можно ожидать чудес. А вдруг, Лара задумает последовать за ним и не рассчитает свои силы?

Чтобы отвлечься от легкого тревожного чувства, Вэр принялся с усердием разбирать почтовые поступления. Оказывается, незадолго до поломки эст получил по электронной почте несколько отзывов различных научных организаций на его публикацию в Фонде научно-технической информации.

Поступившая корреспонденция вызвала у Вэра сначала возмущение. Никто не попытался разобраться с его изысканиями по существу. Вступить в полемику, если не согласен. Поддержать, если разделяешь изложенные взгляды. Развить и дополнить своим видением проблемы. Сплошные отписки, объединенные одним — резким неприятием, неприкрытой враждебностью.

Изобиловали общие утверждения, что «материалы сырые, и не ясно, что хотел сказать автор…». Были редакционные поправки, словно Вэр выставил на всеобщее посмешище чисто филологический труд. Однако основная масса критических замечаний содержала невнятные обвинения в недопустимости интерпретировать полученные результаты столь широко и тому подобное. Одна заметка, по общему объему превышающая труд Вэра почти в десять раз, была посвящена анализу, насколько точны используемые исходные данные. Авторы — малоизвестные, но по уши обвешанные всевозможными регалиями ученые мужи — убедительно доказывали, что тут Вэр ошибся на два процента, там — на все пять, здесь он точен, но сама величина известна в лучшем случае с десятипроцентной ошибкой… Все бы ничего, но критики забыли упомянуть, что даже двукратное изменение перечисленных параметров никак не отражалось на выводах.

Перечитав полученные отзывы, Вэр не смог сдержать улыбку. Когда его только-только назначили ассистентом на кафедру, позже им возглавленную, то нагрузили рутинной научной перепиской. Чуть ли не каждый день приходилось отвечать на очередную «бумагу», в основном — составлять отзывы на статьи и авторефераты кандидатских диссертаций. Помучившись пару месяцев, Вэр решил по научному организовать свой труд и составил клише или, как еще называют такие произведения, «рыбу» — последовательность типовых выражений, между которыми достаточно было вставить несколько слов, относящихся к конкретно рецензируемой работе, и отзыв был готов. Фразы эти известны: «Данная работа посвящена… Важность и актуальность поставленной темы исследований не вызывает сомнений. Действительно…. Главной особенностью работы является… К полученным научным результатам, представляющим наибольший интерес, относятся… Практическая значимость работы обусловлена… В качестве недостатков работы необходимо указать следующее…». Все полученные им отзывы были составлены по его схеме и содержали его ключевые слова. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Скорее всего, это последние отголоски тех неприятностей, которые пришлось ему преодолеть. Реликты прошлого, достойные только того, чтобы их отдали утилизатору. Вэр так и сделал. А потом принялся обдумывать одну невеселую мысль. Конечно, ученый обязан сомневаться всегда и во всем. Это его священный долг. Но неужели его человеческая совесть осталась бы чистой после подписания подобных бумаг?

Эст подал сигнал о новом почтовом поступлении. На сей раз какое-то официальное уведомление, скрепленное специальным паролем. При вскрытии автоматически формируется расписка в получении. Вэр с нетерпением открыл конверт.

Долго же он ждал этой весточки! Глава делегации новой меритской общины маг Марк Второй предлагал Вэру встретиться для переговоров в такое-то время в такой-то комнате при Канцелярии Галактического Совета. Сухие официальные слова на дипломатическом сленге, допускающем только однозначную трактовку. Тут же приписка: данное приглашение служит разовым пропуском для прохода во Дворец Содружества.

Требовалось дать ответ. Вэр сообщил, что принимает приглашение.

До назначенной встречи оставалось совсем немного времени, и, решив еще раз прогуляться по Зоне пешком, Вэр вышел на улицу.

Зона преобразилась. В последнее время ходило много слухов о том, что Простаки поставили цель сорвать Генеральную ассамблею Содружества. Видимо, поэтому были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Праздно гуляющих по линиям почти не осталось, их заменили суровые ребята в полной амуниции космических десантников. Все перекрестки перегородили бронетехникой. В воздухе ни одного летательного аппарата. Несколько раз Вэра останавливали и подвергали тщательному допросу, так и эдак крутили полученное от Марка приглашение, сомневаясь в его подлинности. В результате к намеченному сроку он не успел дойти до помещений Канцелярии, а добрался лишь до Южного входа во Дворец Содружества. Как оказалось, правильно сделал, ибо явился свидетелем прохождения Марка.

Маг шел своей обычной походкой. В том же простом одеянии, в котором встречал инспекторов на Элефантиде — в просторной рубашке и коротких брюках, в сандалиях на босу ногу. Какой контраст со всеми аборигенами Зоны! Мощные его руки не обременял никакой груз. Вокруг — пустота. Встречные прижимались к зданиям, освобождая дорогу. Но тысячи глаз напряженно отслеживали каждое движение мага.

Преодолев несколько ступенек, Марк встретился глазами с Вэром. Широкая улыбка тронула лицо мага. Подойдя, он подумал и осуществил дипломатически выверенное приветствие — рукопожатие, а затем легкие объятия за плечи.

— Очень рад встрече, — сказал он. — Но еще больше будет рада увидеться с вами Лара — чуть заметная ехидная улыбка, — что отражает разницу наших с ней устремлений: у меня для вас сугубо официальное предложение, а она желает обыкновенного общения.

Какой бальзам на израненную душу!

— Пойдемте. Мое предложение должно прозвучать в соответствующей обстановке, дабы его нельзя было бы квалифицировать как профанацию важного акта государственного значения.

Вэр не понял, как они оказались в одной из комнат недалеко от парадного входа в Канцелярию. Торжественно помолчав несколько минут, Марк сказал:

— Народ Мериты предлагает Вам, Вэр Корев, стать нашим постоянным чрезвычайным и полномочным представителем в центральных органах Галактического Содружества, приняв на себя консульские обязанности. Вы даете свое согласие?

— Да-да… — растерянно пробормотал Вэр.

— Вот и прекрасно. Я полагаю, после завершения Генеральной ассамблеи вы возьмете на себя организацию всех контактов нашей общины с Содружеством. Откровенно говоря, у нас просто нет более подходящей кандидатуры на эту должность. Что ж, пойдемте, завершим формальности.

Марк повернулся и вышел в коридор. В руке у него оказался акон. Вэр готов был голову отдать на отсечение в споре о том, что только что руки мага были свободными.

У входа в церемониальный зал Канцелярии их остановил распорядитель.

— Подождите секундочку. Сейчас вас встретит начальник Канцелярии. Извините, но таков обычай.

Вэр был как во сне и не очень удивился очередной неожиданности — двери церемониального зала приоткрылись, выпустив Рюона с каким-то человеком. Они яростно о чем-то спорили. Наконец незнакомому спорщику надоел разговор, он в сердцах махнул рукой — что-то выпало из нее, — и почти бегом пошел прочь.

Рюон застыл в радостном изумлении, почти столкнувшись со старым знакомым. Вэр бросился к нему и не заметил, как Марк нагнулся и подобрал выпавший предмет.

— Вэр, дружище! Как я рад видеть тебя! А выглядишь ты ничего… словно помолодел.

— Зато у тебя вид, прямо скажем, неважный.

— Ах, я не ожидал, что политика доставляет столько хлопот. Я по уши погружен в мелочи и совершенно не располагаю временем подумать о серьезных вещах. Сейчас, например, я вынужден был потратить добрых два часа для того, чтобы вырвать никому не нужные символы, удостоверяющие членство в Совете. Сем Нарайн внезапно заболел — кому-то вздумалось применить против него психотропное оружие, — и не придумал ничего лучшего, чем послать по этому делу меня. Словно я у него мальчик на побегушках. Так мы с ним не договаривались. Мое дело — консультации, советы, разработка концепций и основных принципов ведения политики. Ни на что другое я не давал своего согласи…

Сильный звук, от которого заломило в ушах, прервал его слова. Все дальнейшее Вэр воспринимал как нечто нереальное, невозможное, происходящее не с ним.

Звуковая волна стала раскладываться на две составляющие — мощную басовитую и пронзительно высокую — и ушла за грань восприятия. По дверям, ведущим в церемониальный зал Канцелярии, прошла яркая полоса, и они рухнули, выдохнув из соседнего, полностью разрушенного помещения, клубы мелкой белой пыли и желтоватого удушающего дыма. Осколок балки задел плечо Рюона, повергнув его наземь. Закружились хлопья штукатурки. Последнее, что запомнил Вэр — спокойное лицо Марка, оттягивающего его и Рюона подальше от стен, и вдруг навалилось нечто во много раз более сильное, чем тогда, при его выступлении перед членами Совета. Мир погрузился в кромешную, изначальную тишину.

Через некоторое время Вэр пришел в сознание, но нестерпимая головная боль скрутила, и он вновь провалился в пропасть бесчувствия.

Вторично он очнулся тогда, когда ему оказывали медицинскую помощь. Промелькнули заботливые руки, на лицо опустилась дыхательная маска, подарив глоток пахнущего озоном воздуха. И вновь небытие.

Окончательно он пришел в себя, вероятно, через несколько часов после случившегося. Боль прошла. Осталась лишь беспредельная усталость. В голове плыл гудящий красный туман. Мысли текли, как тяжелые капельки ртути.

Вэр приподнялся с кушетки, на которой лежал, и внимательно осмотрел себя. Никаких повреждений. Лишь костюм чуть помят. Встал, надел ботинки. Когда наклонялся, почувствовал мгновенное головокружение, пошатнулся, но сумел сохранить равновесие. Все нормально. Главное — не совершать резких движений.

В комнату вошел Рюон. Левое плечо его было перебинтовано, рука бессильно болталась на перевязи, но глаза хищно блестели.

— Ну, как ты?

— Да вроде бы нормально. Только голова кружится.

— Ничего, пройдет. Тебя, оказывается, два дня подряд потчуют этим изысканным лакомством? Молодец Илвин, отлично поработал с тобой. Ты демонстрируешь поистине чудеса стойкости. Неотложную помощь тебе оказали вовремя, а с долговременными последствиями ты справишься самостоятельно.

— Что это было?

— А! — Рюон пренебрежительно махнул рукой. — Очередная провокация. Опять пытаются привлечь внимание общественности к Простакам. Показать, что они, дескать, всеми силами разваливают Содружество, хотят сорвать открытие Генассамблеи. А на самом деле — агония определенных политических кругов, катастрофически теряющих власть и влияние. Я только что провел пресс-конференцию, высказал всю правду. Она многим не нравится, но они ничего не могут поделать. Если еще вчера, например, они могли многое, вплоть до нашего физического устранения, но не решились на сей радикальный шаг, то сегодня у них у всех связаны руки. И ты, и я — особо важные персоны, подлежащие защите всеми силовыми структурами Содружества. Ты можешь идти?

— Не знаю. Попробую.

— Давай, выйдем на улицу. Илвин успел вернуться и желает поскорее увидеться. Сказал, что будет ждать нас у Южного входа. Пойдем, я опишу тебе по дороге сложившееся положение дел.

С помощью товарища Вэр поднялся и, преодолевая головокружение, сделал несколько шагов по комнате.

— Да, кстати, надень-ка эту бляху.

— Что это?

— Консульский значок. Свидетельство твоего нового социального положения. Его оставил для тебя Марк. Соответствующие документы, я полагаю, он передаст тебе позже.

— А где он сам?

— Не знаю. Исчез куда-то. Вероятно, нуль-транспортировался на свой звездолет. Пока ты был в беспамятстве — я также вначале составлял тебе компанию — он добился аудиенции у начальника Канцелярии и всучил ему верительные грамоты. Лучший способ пресечь нежелательные эксцессы против меритской делегации, да и против тебя. Мы с ним поговорили немного, но… В общем, я торопился на пресс-конференцию, а он — выполнить одно обещание. Тебя, кстати, касающееся.

— Какое обещание?

— Скоро узнаешь. Мне он обещал продолжить наш разговор сразу же, как я освобожусь. Пойдем? Сил у тебя достаточно?

— Не знаю. Меня беспокоит не столько головокружение, сколько какой-то туман перед глазами.

— Так и должно было быть. Не обращай внимания, все пройдет. Давай, я тебя буду придерживать. Э, а не так-то просто мне это сделать. У меня работает только одна рука, а надо нести еще этот дурацкий акон.

— Я могу его взять. Надеюсь, он не слишком тяжел.

Поддерживая друг друга, они вышли из Дворца Содружества. Офицер при выходе, заметив значок на груди Вэра, молодцевато отдал честь.

— И все же я ничего не понимаю, — сказал Вэр. — Для чего нагорожено столько несуразицы? Зачем предпринято какое-то нападение на нас? К чему явно бессмысленные попытки умолчать результаты нашей инспекции меритцев?

— Насчет смысла — это ты зря. В этом здании и вблизи него ничего не делается просто так. Те, кто стоит за всеми этими непонятными на первый взгляд действиями, добился многих из своих поставленных целей. Первая и самая важная проблема — новая расстановка политических сил в Содружестве. По давней традиции, все коалиции и группировки формируются до момента торжественного открытия Генассамблеи. Многим очень хотелось, чтобы в ходе этого процесса как можно меньше говорилось о Мерите. Слишком непредсказуем и грозен открытый нами фактор их магов. Ответа на вопрос, кто они такие, не знает пока никто. Я начинаю подозревать, что сами маги не понимают своей истинной сущности.

— Ну, это ты чересчур.

— Возможно. Давай-ка, присядем здесь. Подождем. Я схожу, принесу чего-нибудь прохладительного.

Разноцветные столики летнего кафе с укрепленными на них зонтиками для защиты от палящего солнца были в беспорядке расставлены меж колонн. Рюон, поколдовав у раздаточных автоматов, вернулся неудовлетворенным.

— Ужасный выбор. И холодильник, видимо, вышел из строя. Вот, попробуй этот тоник. Ничего лучшего я не смог получить.

Вэр лишь слабо махнул рукой. Зачем вообще обращать внимание на подобные мелочи?

— Так вот, — продолжил Рюон, — о Мерите действительно молчали до самого последнего времени. А сейчас даны взаимные обязательства и прочее и прочее. Кому захочется рушить свое заботливо свитое гнездышко?

— Но почему было предпринято покушение на Марка? Мало им старых ран от Меритской войны? Решили убить меритского посла?

— До вручения верительных грамот формально он не был послом. Так, одним из представителей их общины. Да и убивать его никто не собирался. Как я понимаю, задача состояла в том, чтобы напугать его, продемонстрировать свою мощь. А заодно понять, на что он действительно годится, что за силу из себя представляет. И надо же, какой облом!

— У тебя испортился лексикон. Раньше твой язык был более литературным.

— Ничего удивительного. Есть старая пословица: с волками жить — по-волчьи выть.

— Ты уж, пожалуйста, не распускайся. Я привык к тебе такому, каким ты был на Элефантиде.

— Хорошо, постараюсь. Я думаю, были еще веские причины нападения на Марка. Одни боятся, что меритцы обретут в Совете нового созыва чрезмерное влияние. Другие — и таких больше — опасаются, что Содружеству будет выставлен непосильный счет за Меритскую войну. Все эти страхи, однако, беспочвенны. Меритцы не желают вмешиваться в здешние политические игры, не оставляют даже своего Посланника. Полагают, что для отстаивания их интересов достаточно открыть консульство. С тобой во главе.

— Боюсь, что они слишком высокого мнения о моей персоне.

— Не скромничай. А что касается их требований по возмещению ущерба от Меритской войны — это вопрос более сложный. По словам Марка, они будут настаивать на возвращении им Яшара, спутника Мериты. До сих пор это небесное тело не используется в хозяйственных нуждах и, как следствие, необитаемо. Вопрос о возвращении им самой их родной планеты — Мериты — они пока почему-то ставить не желают. Однако свое право на свободное посещение всей ее поверхности они считают само собой разумеющимся. Естественно, каперады вряд ли будут этому рады. К тому ж у них сейчас какая-то эпидемия… Словом, в данной области в настоящее время уйма нерешенных проблем. Я как раз хотел поговорить на эту тему с Марком, более обстоятельно выяснить их позицию.

— Постой-ка. Ничего не понимаю. Если не утвержден наш отчет, значит до сих пор не обозначен и статус меритской общины. Формально не определено, может ли она являться рядовым или ассоциированным членом Галактического Содружества, а то и вообще чем-то третьим.

— Новая меритская община завтра же будет принята в Содружество, на чем и настаивает Марк. Никто из здравомыслящих политиков не проголосует за предоставление ей статуса только ассоциированного члена, поскольку тогда меритцы получат право устанавливать, никак не согласуя с нами, свою цену на все те технологии, которые мы переняли у них. Да нам вовек не расплатится с ними! А если зарегистрировать их как иную, нечеловеческую расу разумных — так возникают вообще немыслимые трудности. Кто, например, из действующих политиков согласится взять на себя ответственность за сегодняшний инцидент? Это перед другим человеком можно расползтись в извинениях и покаяниях. Во взаимоотношениях с иными разумными подобные действия не допустимы.

— Так, а зачем тогда вообще посылали нашу группу? К каким бы выводам мы ни пришли, меритцы, по-твоему, все равно были бы приняты в Содружество.

— Когда мы вылетали, события еще не приняли необратимый характер. Содружество загнало себя в мышеловку после того, как начало внедрять меритскую технологию нуль-транспортировки. Однако и сейчас я считаю, что мы не зря поработали. Мы убедились, что их этика не отличается от общечеловеческой. Поняли, что это дружественный нам народ.

— Гораздо более дружественный, чем обитатели этого здания, — горько констатировал Вэр, показав на Дворец Содружества.

— Кроме того, сейчас я могу гордиться хорошим знакомством с первым в истории консулом Мериты. Только вот не знаю пока, какую пользу удастся из этого извлечь.

Рюон замолчал, обдумывая что-то свое.

— Вполне вероятно, Вэр, что в ближайшее время я вновь стану свободным художником. С Нарайном мне, видимо, не по пути. Он почувствовал вкус всеобщего внимания, запах избранности. Большинство принимаемых им в последние дни решений продиктованы не стремлением принести реальную пользу обществу, а желанием укрепиться на политическом Олимпе. Самое для меня обидное в том, что многие мои читатели чуть ли не молятся на него. Вот, передам ему его посланнические побрякушки, — Рюон кивнул в сторону акона, — и пойду опять своей дорогой… Может быть. С Марком я все же обязательно переговорю. Кстати, ты читал мой опус о принципах политики Содружества в отношении меритцев? Нет? Давай-ка, я расскажу. Тебе, как консулу, это должно быть интересно.

Рюон отпил глоток из своего стакана и поморщился.

— Первое и самое главное: ни о какой-такой изоляции меритцев не может быть и речи. У людей бывает, что близкие родственники не переносят друг друга, горят лютой ненавистью. А деваться-то все равно некуда, отношения поддерживают. То же и с человеческими общинами на различных, пусть даже удаленных друг от друга планетах — не могут они не замечать себе подобных, они обречены контактировать между собой. Я, кстати, развиваю теорию, согласно которой все, имеющие разум, подобный человеческому, рано или поздно должны составить единую цивилизацию. Но это так, к слову. Вернемся к меритцам…

Рюон еще что-то говорил некоторое время. Вэр ничего не слышал. Он увидел на ступеньках, взлетающих к Южному входу Дворца Содружества, две державшихся за руки фигурки. Одна — худенькая, по-юношески нескладная. А вторая… Вторая!

Толстяк оказался без червоточины и прижился в нашей компании. По-прежнему называет нас динозаврами. А иногда, когда взгрустнется, — какими-то аника-воинами печального образа. О прежней своей жизни говорит мало, все больше о планах на будущее. Пытается якобы он понять, каким образом с помощью искусства можно было бы подарить каждому человеку такую жизнь, о которой он мечтает. Чтоб хорошо и уютно всем было. Чтоб настоящие дела и приятные заботы не переводились. Чтоб верные друзья окружали. Чтоб радостью наполнены были все дни.

Была у меня такая жизнь, пока я был Искателем. Немногие могут понять, каким счастьем я владел.

По-настоящему живет Искатель только в Лесу. Но чтобы войти в Него, необходимо долго и тщательно готовиться. Есть специальные травы. Сутками смывать с себя родниковой водой все то лишнее, что успело прилипнуть, пока ты общался с людьми. И только после этого ты идешь. Ничего у тебя нет. Ничего на тебе нет. Только ты да Лес.

И вбираешь ты в себя его дыхание, окутываешься шелестом трав и стрекотом листьев. Мягкие ветви, как змеи, скользят по коже. Осветляют голову клубы легких паров над застывшими в покое озерками. Солнечные лучи, дробясь капельками, устилают тебе путь разноцветьем. Чуть слышно позванивают спелые, надутые возможностью новой жизни плоды. Ты хозяин всего этого, и ты тень. Нужно так пройти, чтобы ничего не задеть, не поломать. Иначе делянка твоя станет чуть беднее, и в следующий раз не отдарит тебя всей своей полнотой…

Я уже тогда был динозавром. Ну разве можно так жить, убеждал отца Пачник. Вы же пещерные люди. Искатели-собиратели. Историки считали, что такие, как вы, поголовно вымерли в незапамятные времена. Человек как биологический вид давно не живет собирательством. Он тысячи лет назад открыл хлебопашество и скотоводство. Вы же — уроды. Как киты, что с суши вернулись обратно в воду. Ваше существование — нонсенс. Вызов цивилизации.

Опять Пачник: мы давно выращиваем ренень на фермах. Что, хуже он? Пусть хуже. Зато его тонны. Всем хватает. А у вас? Всего несколько корешков? Не смешите людей!

И сейчас, по прошествии многих лет, оторванный от Леса, я говорю: мы никого не смешим. Мы тоже кое-что умеем. Все ваши лучшие специалисты — это бывшие Искатели. Мы постигаем, Крысы, ваши ремесла мимоходом, в короткие дни отдыха. Но по-настоящему живем только в Лесу.

Отец спорил с Пачником, Спорил до своего последнего часа. Сейчас я продолжаю этот давний спор. И кажется мне, что нет ничего дороже победы в нем…

Толстяк нам все уши прожужжал, описывая свое последнее творение — фрески во Дворце Содружества. Я воспользовался его желанием лично показать их для того, чтобы выбрать себе боевую позицию.

Обошли мы с ним почти все южное крыло здания. Он — в сто крат хуже любого экскурсовода — все разъяснял и разъяснял. Фокус там, блики здесь, отражение невесть где. Я не разделял его восхищения. Камень есть камень. Он мертв. Что с его помощью можно выразить? Разве что воспоминания разбудить.

А просыпалось во мне далекое. Будто бегу я вдоль живой изгороди, опоясывающей дом отца. Впереди хищные кусты с толстыми, как трубы, ветками, покрытыми ядовитыми шипами. Но вот я касаюсь их, они узнают меня. Я их хозяин. Ветви раздвигаются. Шипы-листья успевают раскрыться, и их нежная бархатистая серединка гладит мне руки. Я свой.

В воздухе кружат семена деревьев, похожие на воздушные шарики. Я подпрыгиваю и касаюсь их. Они лопаются, обдавая меня манящим ароматом, и колют пальцы. Это гостьи из Леса. Он напоминает, что я его друг, но до известных пределов. Уколы легкие. И я, которому всего-то несколько лет от роду, безмерно счастлив.

Больше нигде и никогда я не был своим. Пачник лишил меня Леса. Много лет я живу в чужом мире. Полно, да живу ли я?..

Только одна фреска Толстяка мне запала в душу. Та, что украшала вестибюль Южного входа. Грубой резьбой на ней были нанесены глаза. Смеющиеся и с грустинкой. Радостные и мудрые. Раскрытые и таинственные. Они покрывали все видимое поле. Из них сплетались фигурки людей, города, планеты и звезды, безбрежные космические системы… Я поймал себя на мысли, что мне знаком этот образ, олицетворяющий Всюдупроникающий Разум. Мне давно кажется, что наш мир разумен каждым своим мельчайшим фрагментом. А мы, глупые и тщеславные, просто не понимаем этого.

В церемониальный зал Канцелярии упирался Т-образный коридор. По обеим его сторонам — комнатки для ведения переговоров, размещения персонала и приема посетителей. Заканчиваясь, он чуть расширялся, создавая как бы новое помещение — своего рода зал-накопитель, справа от которого — апартаменты начальника Канцелярии, а слева — пустующие помещения. Вероятно, они предназначались для нештатных помощников в те дни, когда готовились срочные документы. Лучшего места для моей засады нельзя было придумать. Серый одобрил мой выбор.

В положенный час я, вскрыв кодовый замок, проник туда, оставив двери чуть приоткрытыми. Где-то с полчаса привыкал к обстановке.

Огромное здание словно раскрылось перед моим внутренним взором. Сотни людей, тысячи разнообразных приборов, километры проводов… Чуть ли не прямо подо мной команда Серого колдовала над своими сложными приборами — психоанализаторами и шоковой пушкой. Они должны были подстраховать меня и перевести Объект в состояние, удобное для моих манипуляций с ним.

Мне сразу не понравилось, что и мощность шок-пушки чересчур велика, и возможный спектр генерируемых ею колебаний чрезвычайно широк. Ни к чему подобные демонстрации технической мощи. Как бы люди Серого в своем служебном рвении не нанесли бы Объекту непоправимого ущерба.

Всякий, кто хоть раз в жизни смог увидеть человеческую душу, разделил бы мои опасения. Красивые и нежные создания почему-то всегда сравнивают с цветами. Однако внутренний мир человека гораздо сложнее, красивее и беззащитнее. Это не только свой, не похожий ни на какой другой язык общения с реалиями окружающего мира. Это и гирлянды рождения эмоций, и бурлящие процессы подсознания… Открыв много лет назад эту бездну, я до сих пор пребываю в крайнем изумлении и восхищении. Нанести непоправимый ущерб любому разумному существу кажется мне диким кощунством. Да, в своих странствиях после побега из Института психодинамики я участвовал во многих драках и военных авантюрах. Но никогда не мог заставить себя убить человека.

Серый, тонкий психолог, воспользовался именно этой моей слабостью, предлагая отказаться от жизни вольного кондотьера. У него было ко мне всего одно требование — время от времени выполнять те его поручения, с которыми не могли управиться его штатные сотрудники. Я, по глупости своей, согласился.

Меня никогда не покидало предчувствие, что рано или поздно Серый попытается столкнуть меня с моим друзьям. Так и вышло. Почти сразу после того, как Объект задержали у входа в церемониальный зал, оттуда вышел Умник с каким-то скользким типом. Мало того, в сопровождающих у Объекта был Корев, коего я совсем недавно по недомыслию называл Цыпой. Так два близких мне человека оказались в фокусе атаки.

Что это — дикая случайность или все же тонко просчитанная провокация в мой адрес? После вчерашнего представления отношение к Кореву должно было бы перевернуться. Несмотря на их препоны, он все-таки сделал свое дело, и по логике вещей для избежания лишних подозрений с него пылинки должны были сдувать. Умник — особый разговор, но в данный момент он официальное лицо, подлежащее специальной охране. Неужели Серый решился нарушить незыблемые правила своей Службы?

Нет, скорее всего, появление здесь Корева неожиданно и для серого воинства. С Умником — сложнее. У многих он поперек горла. Вероятно, в данный момент я просто не обладаю информацией, достаточной для однозначной оценки ситуации.

И все же далеко не так все гладко в хозяйстве Серого. Много чего они делают, глубоко запустили щупальца. А голова-то одна. В последнее время особенно стало заметно, что не успевает Серый проследить за всеми своими подчиненными. От того и проколы у них пошли. Взять того же Корева. Давили бы его потихоньку, и все. Так нет же. Загнали в угол, довели до бешенства — вот он и побежал к нам. Перешагнули они через тонкий психологический порог. А по чьей вине передавили? Наверняка же Серый давал четкие инструкции. Кто-то просто невнимательно их прочел, да служебного рвения проявил больше положенного.

То же самое с шок-пушкой, а точнее — с импульсным генератором сверхмощных электромагнитных излучений, спектр которых парализует деятельность человеческого мозга. Предвидение — не мой конек, но все же мне почему-то кажется, что такое воздействие для Объекта не опасно. Да и вообще зачем вся эта возня? Какова конечная цель? Спросил я об этом Серого, пустился он в глубокомысленные разъяснения, да только я ничего не понял.

Сигнал к началу операции подал человек, вышедший с Умником. Он бросил что-то чрезвычайно опасное на пол и поспешил скрыться. Пока я раскрывал свои сенсоры, пытаясь понять природу внезапно возникшей угрозы, это «что-то» исчезло. Как? Куда? Я не сразу понял, что Объект подхватил выпавший предмет. И не просто подхватил. Он его сразу словно зашвырнул куда-то за пределы моих ощущений.

Ладно, а мне-то что делать в складывающейся ситуации? Поднять тревогу? Шок-пушку мне не нейтрализовать, выстрелить команда Серого успеет. Будем надеяться, что Умник обладает достаточной стойкостью к психотропным воздействиям. Ему должно быть не впервой, он тертый калач. Корев уже продемонстрировал свое умение держать удар. Правда, два дня подряд подвергаться шоковым излучениям многовато. Но ничего необратимого с ним, вероятно, не произойдет. Максимум — уложат на пару дней в палату интенсивной терапии, и все образуется.

А Объект-то интересный малый. Внешне чем-то на Умника похож, а внутри такая броня… И как-то размыт, что ли… Впервые такого уникума встречаю. Ладно, остановить операцию я не успеваю. Буду действовать так, как обещал Серому — проникать.

Занятная это вещь — проникновение в сущность. Я назвал бы его моментальным, очень грубым и размытым снимком возможностей и жизненного опыта личности. Для Объекта все должно пройти мгновенно. Я же должен запустить мощный блок мыследействий. Итог — на миг я стану как бы самим Объектом. Уловлю, что именно он может и знает, что собирается предпринять в ближайшее время. Конечно, всех его знаний не воспринять. Если все сложится удачно, то мне удастся схватить словно бы заголовки его навыков — это он может, и это может, а вот это нет, знает про то-то и то-то, а вон то собирается узнать. И так далее.

Ощущение, что операция развивается не совсем так, как напел мне Серый, пришло уже после того, как я активизировал свою внутреннюю программу. Остановить ее я не мог и был вынужден безучастно наблюдать за происходящим.

Серый в разговорах со мной умолчал о планируемом прикрытии операции, потому как решил подстроиться под вымышленный террористический акт Простаков. Он знал, что я буду возражать. А сейчас мне, скрипя зубами от возмущения, придется действовать на фоне якобы нового покушения на одного из самых высокопоставленных чиновников Содружества.

Команда Серого дождалась, когда начальник Канцелярии со своим сопровождением покинул церемониальный зал, и включила акустический резак. Мощный ультразвуковой луч срезал колонны в опустевшем зале, обрушил потолок и, затухая, задел входную дверь. Умник — он стоял в опасной близости — что с ним? Что-либо увидеть было невозможно, потому что заработала шок-пушка…

Непредвиденный сбой. Импульс, не достигнув максимума, пропал. Как так? Замечаю краем сенсорного зрения — в помещении, где установлена серая аппаратура, подлинная катастрофа. Все горит и рушится. Силовой кабель вспучил полы и пылает ярким фиолетовым пламенем. Так им и надо!

Собираю наконец-то все свои силы в кулак и отправляю посыл в сторону Объекта. Еще никто и никогда не мог противостоять Коту. Так, проникновение…

Нет никакого проникновения. Все, что я посылал, вернулось ко мне в стократ усиленным. Я защищался, как мог, до судорог, до яркой вспышки в глазах. За ней, как пояснили мне давным-давно на Ценотри, нет ничего, кроме черноты. Смерть. Ситуация, давно известная в медицинской практике…

Видимо, я долго лежал без чувств.

Когда вновь обрел сознание, понял, что уничтожен. Пропали все мои нуситские таланты, раскрылись старые раны. Я начал задыхаться в этих стенах, составляющих огромное здание искусной человеколовки. Каменные джунгли не для Искателей. Это царство Крыс.

У нас, Искателей, было все просто. У каждого своя делянка. Получал ее достойнейший. Экзамен — страшнее испытания нельзя было придумать. Кто проваливался на нем, те уходили в города, к Крысам. Пачник в свое время не выдержал экзамена. Ушел, затаив обиду. Искателем стал мой отец. Я тоже добился права получить свою делянку.

Лес не только красив. Он строг. Искатель с Ним один на один, и постоянное напряжение ускоряло приход старости. Ренень нельзя было употреблять. Потому и сгорали Искатели быстро. Лес для них — это пора молодости. Почувствовав дряхлость, Искатель передавал свою делянку преемнику. А сам брался за другое дело. И начиналась долгая спокойная жизнь. Ренень возвращал внешнюю молодость. Душа оставалась старой. Бывшие Искатели — это гордость планеты. Лучшие люди. С тоской смотрели они в Лес, вспоминая минувшие дни. Но понимали, что прошедшего не вернешь, и никогда не возвращались обратно. Жили в городах или на фермах у своих родных. Всегда рядом с Лесом.

Иное дело — потомственные горожане или провалившиеся на экзамене, которых Искатели за глаза называли Крысами. Тем становилось все теснее. Почти вся планета была поделена Искателями на делянки. Горожане чувствовали себя ущемленными. Предлагали разделить Лес поровну между всеми. Это можно было бы, даже как-то справедливее на первый взгляд выглядит. Но как жить после этого-то? Чем жить?

Пачник не смирился со своим изгнанием. Занялся политикой, создал крысиный союз. Победил на выборах. И начал наступление. По всему фронту. Все средства пустил в ход.

И началось потихоньку. Горожане стали прибирать к рукам делянки, разбивая парки и сады, тесня нас, Искателей. Медленно, постепенно. Годами разгоралась ненависть. То одна, то другая сторона от слов переходила к делу. Все чаще применялось оружие. Негласно вступил в силу древний закон — око за око, зуб за зуб. Когда открылся счет, невозможно стало остановить поток жертв. Не было какого-то одного виновника. Все боролись за право жить так, как представляли достойным. И началась война…

На Ценотри мне неоднократно и нудно объясняли, что для нусита очень важно уметь четко рассчитать свои силы, не переусердствовать. Белое пятно перед внутренним взором — предупреждение. Вспышка — почти всегда смерть. Видимо, я умираю.

Медленно, очень медленно, чтоб не потерять равновесие, поднимаюсь с пола. Перед глазами туман. Ничего не вижу. Пробую сделать шаг. Не могу. Ноги не слушаются. Падаю. Подползаю к стене. Встаю. Так вот, держась за стенку, можно идти. Куда? Да куда угодно, лишь бы прочь из этого каменного мешка. Мне надо выйти на открытое место, чтоб достойно принять смерть.

Опять упал. Ног и рук не чувствую. Кто-то склонился надо мной. Вглядываюсь изо всех сил. Неужели это… Тень? Нет, это не Тень, это…

— Лара!

У Вэра сорвался голос, и он, стыдясь своей слабости, вскочил и, шатаясь, бросился по ступенькам. Он крикнул раньше, чем узнал ее, и, поднимаясь, испуганно смотрел вверх — не ошибся ли? Может, начались галлюцинации? Но нет, все верно. Это она. Вся в белоснежно белом, смеющаяся, с лукавинкой в искрящихся глазах. Похожая на утренний, только что распустившийся цветок. Как долго ждал он этой встречи!

Лара, перепорхнув через несколько ступенек, поддержала его, неуклюжего, обняла за плечи. Ужасно кружилась голова, вновь наполнившись красным туманом. Защипало глаза, и Вэр вынужден был закрыть их. Но все равно образ Лары остался с ним.

— Бедненький ты мой. Как же тебя помяли!

Невообразимо приятно чувствовать ее участие и заботу. Но «помяли» — не слишком уместное слово. Что за ним — легкая насмешка, высокомерие? Вэр распрямляется. Пусть у него вид неважнецкий и в голове гудит набат, но все равно он победитель.

— Прости, я не хотела тебя обидеть. Ты мне запомнился совсем иным. И встречу нашу я рисовала себе по-другому. Познакомься, это Месенн.

Сопровождающий ее юноша чуть наклонил голову в знак приветствия и со скучающим видом стал спускаться.

— Здравствуй, Лара. Как я желал увидеть тебя!

— Здравствуй, Вэр. Пойдем, тебе надо присесть.

Они спускались, держась за руки. Долго же мечтал Вэр о такой близости.

— Здравствуй… — Лара словно пробовала это слово на вкус. — Знаешь, Вэр, у нас приветственные слова совсем выпали из речи. Вероятно, в этом виноваты маги. Они никогда не здороваются и не прощаются. Остальные, как всегда, берут с них пример. Я, кстати, иногда за собой тоже замечала — бывает, за день так напрыгаешься по разным удаленным друг от друга местам, встретишь так много людей, то только что проснувшихся, то уже заканчивающих рабочий день, что забываешь, кого ты увидела сегодня впервые, кого — в десятый раз. Не знаешь, с кем уместно поздороваться, кому пожелать спокойной ночи. Вот так и отмирает у нас старый добрый обычай приветствовать друг друга при встрече.

Голос ее звучит нежным колокольчиком.

— А почему маги не здороваются?

— Им трудно ориентироваться в нашем мире. Они умеют управлять своим ходом времени и живут в ином ритме.

— В ином?

— Вэр, я расскажу тебе о нас все, что знаю сама. Как наш консул, ты должен многое знать. Марк взял меня с собой специально для того, чтобы я посвятила тебя в наши обычаи, нашу культуру и искусство. Готовься, с завтрашнего дня тебе поочередно будут читать лекции я и… еще один человек. Ты, вроде бы, знаком с ним. Его зовут Рольф Тенер.

— Рольф? Что-то припоминаю, — туман в голове не прояснялся, — а, это один из диспетчеров вашего Техцентра на… забыл, на какой планете. Их у вас больно много.

— Да, именно он. Он рвался сюда участвовать в галактическом шош-турнире. А заодно и обрисовать тебе наши потребности в производственной сфере.

— Садитесь, пожалуйста, — Рюон засуетился, подвигая им кресла в роли радушного хозяина. — Жаль, не могу предложить ничего достойного момента. Автоматы, видимо, не выдержали предпраздничной нагрузки. Да и жара стоит небывалая.

— Да, жарко у вас. Небольшой ветерок не помешал бы, — капризно надула губки Лара. — Месенн, может, ты достанешь нам мою любимую смесь? Положи в нее побольше льда. И о Марке позаботься.

Вэр внезапно увидел Марка, спокойно усаживающегося за соседний столик.

Юноша-маг пристально взглянул на Лару, застыл на некоторое время, потом согласно кивнул. И Вэр явился свидетелем подлинного чуда: серебряная волна пробежала по телу Месенна, правая рука его, чуть отставленная, на мгновение потеряла четкие контуры, еще миг — и в ней оказался поднос, уставленный высокими запотевшими стаканами.

— Разбирайте, — сказал Месенн, ставя поднос перед Ларой.

Рюон, захватив два стакана, отправился к Марку. Вэр, сделав первый глоток, ощутил полузабытый вкус — именно этот напиток они пили когда-то давным-давно на Элефантиде. Один стакан оказался лишним.

— А это кому? — спросил Вэр.

— Сюда спешит ваш третий товарищ, — пояснила Лара, и ее слова, казалось, породили прохладное дуновение. За первым последовало следующее, и вскоре Вэр наслаждался ровным бодрящим ветерком.

— Ну как, хорошо тебе? — участливо спросила Лара.

— Да, прекрасно. Рядом с тобой мне везде хорошо, — ответил Вэр давно заготовленной фразой. Ему вдруг показалось, что и Лара, и все окружающее — всего лишь сон.

— Сиди спокойно, отдыхай. Ничего не говори. Тебя удивили возможности Месенна?

— Ни капельки. Как только я стал работать в Инспекции, чувство удивления у меня атрофировалось.

— Не обманывай. Я же вижу твою растерянность. Месенн — маг. Он может делать копии любых предметов. Я как-то придумала для него такой коктейль из фруктовых соков и подала на таком же подносе.

— Как он это делает?

— О, лучше не спрашивай. Я боюсь утомить тебя путаными разъяснениями. Если откровенно, я сама имею очень слабое представление обо всех тех механизмах, которые используются магами. Поговори как-нибудь с Марком. Он специализируется на изучении точных наук, он объяснит. По крайней мере, даст необходимый тебе минимум знаний.

— И все же? Мне как-то неуютно делается вблизи настоящих, не обманных чудес.

— Чудес нет и быть не может. В нашем мире все объяснимо, причинно связано и имеет соответствующую материальную основу. Надо только уметь разглядеть, понять ее. Насколько я себе представляю, итог развития паранормальных способностей человека — овладение виерными полями. Это нечто вроде еще одного, пока неизвестного вам фундаментального взаимодействия, дополняющего и упорядочивающего известный ряд — гравитационное, слабое, электромагнитное и так далее…

— Постой-ка, — перебил Вэр. Самочувствие его оставалось неважным, но где-то на пределе сознаваемого вдруг забился плотный сгусток новых мыслей. Вероятно, рвались наружу обычно дремавшие скрытые силы, разбуженные пережитыми стрессами. — Я не силен в данной области, но, насколько наслышан, наши психодинамики постоянно говорят о каких-то п-полях. Это то же самое?

— Нет. Как бы поточнее сказать… п-поле — это разновидность электромагнитного, характерный спутник и, я бы сказала, аккумулятор виерных полей.

— Значит, вся наука Содружества на протяжении тысячелетий шла в тупиковом направлении, исследуя совсем не то, что надо было бы? А вы молчите про это?

— Вэр, — Лара удивленно выгнула брови, — я не ожидала от тебя такой остроты мышления. Ты поднял очень сложную тему. Давай, поговорим о ней в следующий раз, в другой обстановке. Это пока является одной из наших тайн.

— Тайн? А еще что вы утаиваете от остального человечества?

— Говоря предельно точно, мы не утаиваем, а ставим своеобразный эксперимент. Один и тот же эффект может иметь различные теоретические объяснения. Вероятно, существуют несколько правильных объяснений. Мы пытаемся понять, так ли это. Поэтому не вмешиваемся в ваши исследования в области психодинамики. Переданная Содружеству технология нуль-транспортировки также покоится на теории, в отношении которой существуют определенные сомнения. Маги, например, совершенно иначе рассчитывают свои перемещения по пространству. Наши планеты также сейчас соединяются нуль-туннелями, построенными по другой теоретической схеме. В общем, оставим пока эту тему.

— Но зачем вы поступаете подобным образом?

— Видишь ли, то, что мы не добились успеха в развитии той или иной теории, еще не говорит о ее порочности. Возможно, вы увидите то, что проглядели наши ученые. Это особый разговор. Марк разъяснит тебе нашу позицию. Давай, поговорим о другом.

— Хорошо. Рассказывай дальше про эти свои поля… как ты их назвала?

— Виерные поля нельзя физически измерить, а действие их проявляется опосредованно. Они как бы формируют все наблюдаемые величины, ответственны за реализацию конкретных квантовых состояний микрочастиц. В каком-то смысле эти поля есть порождение Сложности — важнейшей и неотъемлемой составляющей нашей реальности. Марк говорит, что они являются специальным механизмом Сложности для своего саморазвития и, в частности, именно благодаря им жизнь эволюционирует от амебы к человеку. Человеческий мозг — очень сложное творение природы, он может сам генерировать виерные поля. А мозг мага — управлять ими. Первооткрывателем этих полей… нет, скорее, первым, кто понял, как ими пользоваться, был Моар. Ты слышал выражение «гений желания»?

— Может быть. Это что-то мифологическое, не имеющее однозначного толкования.

— Любой, кто владеет искусством управления виерным полем, есть гений желания: все, что он ни пожелает, исполнится. Для него не существует почти никаких ограничений. Он в состоянии перешагнуть через многие незыблемые физические законы, может изменить направленность времени, создать локальные темпоральные завитки…

— Ну, такого не может быть. Как, например, выполнить желание «хочу все знать»?

— Не придирайся, пожалуйста, к словам. Я художник, а не учитель и, тем более, не естествоиспытатель. Я имела в виду материальные желания. Вот, например, я заказала Месенну сделать совершенно необычную, невозможную вещь — он сотворил желаник.

— Ты так и не сказала тогда, на Элефантиде, как он это сделал.

— Ну, я не знаю всех деталей. Только общую канву. Ты вдумайся, что это значит — управлять временем. Сделал себе маленькое ответвление от общего потока, локализовал его в пространстве — и появилась новая реальность, которая виртуально может существовать целую вечность. Со своими законами, разумными обитателями. Это же нечто невообразимое! Марк рассказывал, что за всю свою магическую практику он создал десятки тысяч разнообразнейших миров. А Месенн из-за меня сотворил, как он признался, вовсе необычную виртуальную реальность и до тех пор мучил ее обитателей, пока они не придумали технологию изготовления желаника. После этого он просто перенял ее и сделал мне изумительный подарок.

— Вроде бы Марк тебе дарил эту вещь.

— Да, Марк тоже мне дарил желаник. Первый у меня перестал работать.

— Хорошо. Свое время, замкнутое пространство… Это я понимаю. Но откуда взять вещество для нового мира, его материю?

— Ничего ты на самом деле не понимаешь. Энергия-масса порождается самим временем. В нашей Вселенной, например, общее количество протонов определяет, сколько еще мгновений она будет существовать, и наоборот. Это же так просто! Я раскрыла эту связь, нашла исчерпывающую последовательность образов, заслужив даже похвалу Марка.

— Ты была хотя бы в одном из миров, созданных магами?

— Нет. Все их виртуальные конструкции, не проявляющиеся в нашем мире, доступны только тому, кто их создал. Даже другой маг не может в них проникнуть.

— Почему?

— Марк мне объяснял, но я, откровенно говоря, не поняла. Я рисую главным образом людей, их души, моделирую этические абстракции. Я просто не в состоянии охватить все сферы деятельности магов… А хороший ветерок придумал Месенн, правда? Я никак не привыкну к тому, что он маг. Мы росли вместе. Я старше, и взрослые часто оставляли его на мое попечение. Детское его имя Александр. Кстати, Марка раньше звали Владимиром. У нас обычай: когда кто-то проходит последний экзамен на звание мага, он выбирает себе новое имя, начинающее на букву «М». Месенн очень быстро прошел все ступени обучения, но полноценным магом стал уже после того, как мы с тобой познакомились.

— Что-то мешало?

— Видишь ли, в честь рождения мага ему дарят звезду. Для нас внезапно погасшая на небосклоне звезда — радостное событие, означающее появление нового мага. То светило, которое изначально предназначалось Месенну, оказалось с планетами, на которых зародилась жизнь. Пришлось искать другое.

— Как это — дарят звезду?

— Выбрасывают ее из нашей реальности. Маг помещает ее в специальный пространственно-временной кокон, чтобы впредь использовать ее энергию-массу для своих нужд. Например, чтобы угостить нас этим приятным напитком.

Лара сделала большой глоток.

— Меня долго занимал вопрос: а что остается от звезды, подаренной магу? Можно ли в нашем мире найти след от нее? Спросила у Марка, он толком ничего не объяснил. Стала рисовать — получается, что погасшая звезда у всех знакомых мне магов на месте третьего глаза. В древности говорили о сказочных существах с горящим глазом во лбу. Оказывается, это подаренная им звезда. Красивый образ, правда?

Вэр почувствовал, что земля вновь поплыла у него под ногами.

— Я не могу представить, что Месенн — создатель новых миров, высший судья и повелитель неисчислимого множества их обитателей… Ой, Месенн, я уже все выпила. Сделай мне, пожалуйста, еще.

Юноша-маг молча подошел и протянул ей новый полный стакан.

— Спасибо, дорогой. Ты когда убываешь обратно?

— Сегодня. Информацией я насытился предостаточно. Там, дома, сброшу все в наш Информаторий. А здесь мне порядком надоело. Это место — маг показал в сторону Дворца Содружества — похоже на банку со скорпионами: чуть ли не каждый норовит ужалить соседа. Как только Дикий Маг придет в транспортабельное состояние, мы немедленно отправляемся на Колар. Я не хочу оставлять его одного ни на минуту.

— Дикий Маг?

— Это один из здешних, — пояснил Месенн. — Я называю его таким образом потому, что он сам вытравил из памяти свое имя, данное ему при рождении. Парадоксальный человек. Обладает уникальным потенциалом — почти как у меня — но до сих пор не постиг самых элементарных приемов обращения с виерными полями. В то же время большой мастер в области психоанализа. Нам есть, чему у него поучиться, а его необходимо ознакомить с азами нашего магического образования.

— Ты думаешь, он согласится в таком-то возрасте сесть за школьную парту вместе с детьми?

— Вероятно, Марий выработает для него индивидуальную программу обучения.

— Постой-ка, — начал Вэр, следуя за внезапно озарившей его мыслью, — а ведь можно добиться и исполнения желания «хочу все знать». Так, маг может создать новый мир, принудить его обитателей изобрести нужную ему технологию или сформулировать какой-нибудь фундаментальный закон природы, а потом просто перенять у них соответствующую информацию. Твой пример с желаником подтверждает допустимость подобных действий.

Месенн сел рядом, вслушиваясь в слова Вэра.

— Таким образом, кстати, можно браться за исследование совершенно непосильных задач. Скажем, найти способ прослеживания от начала до конца причинно-следственных цепочек. Построить, например, мир, идентичный нашей Вселенной, и заставить ее обитателей строго доказать, сама по себе возникла их реальность, или была специально создана каким-то разумным существом. Впереди у них, как ты говоришь, вечность — пусть займутся этим вопросом на досуге. Наверняка же рано или поздно найдут ответ.

— Вэр, я не знаю, что ответить. Я не задумывалась над подобными вещами. Я пробовала понять чувства обитателей рукотворных миров…

Через площадь, широко размахивая руками и блестя капельками пота на лысой макушке, несся Илвин Ли. Короткие приветствия — его сообщение настолько важно, что нельзя терять ни минуты — и он прилип к Марку. Месенн откинулся в кресле, прислушиваясь к разговору за соседним столом.

— Ну, Вэр, — кокетливо улыбнулась Лара, — от тебя веет таким жаром, что я допиваю вторую порцию в то время как другие едва пригубили.

— Я…

— Не надо. Я вижу твои чувства. Давай, условимся поговорить о наших личных отношениях как-нибудь в другой раз.

— Когда?

— Я буду предельно откровенна, — Лара внезапно погрустнела, — только тогда, когда я окончательно буду убеждена, что не нужна Марку.

— Лара!

— Да, Вэр, да, — голос ее посуровел. — Пойми, он серьезно болен. Я не могу оставить его без своей поддержки.

Канула в небытие вечность, прежде чем Вэр решился нарушить молчание.

— Судя по его внешнему виду, он здоровее всех нас вместе взятых!

— Это не так. Марк болен. Болен тем, что неудержимо, день за днем рвутся связи, удерживающие его в нашем мире. Каждому человеку дано тело и дан разум. Тело — источник чувств и желаний. Мысль тоже может приносить наслаждение. Пока бренная оболочка требует заботы о себе, человек зависим от окружающих. Однако став магом, он приобретает полную свободу. Существует одновременно как бы в двух мирах — в нашем и в своем рукотворном коконе. Здесь — неустроенность, хлопоты, невзгоды. Там он всесильный владыка. Велико искушение навсегда остаться в своем мире. Умереть для остальных, как говорит Марий. Я не знаю, чем Марк окружил себя там — он особо не распространяется на эту тему, — но я вижу, что своими чувствами он все больше и больше отдаляется от нас.

Лара замолчала, готовая заплакать. Как хотел Вэр взять на себя ее боль и… хотя бы чуть-чуть прикоснуться к пряди ее волос. Упало мгновение, и сидящая напротив него женщина спрятала свои заботы.

— Маги ведь и мыслят совсем иначе, чем мы. Для обыкновенного человека, например, свободные мечтания занимают исключительно важное место в духовной жизни. Только в безудержном полете фантазии большинство людей может найти полное самовыражение. А у магов не так. Для них самое важное, жизненно необходимое — жесточайший самоконтроль. Почему? А представь, что получится, если маг непроизвольно сформирует какое-нибудь вещное желание.

— Ты же говорила, что им ничто не мешает желать всего, что только может прийти в голову.

— Ну, я опять выразилась не совсем точно. Виерные агенты подчиняются своим строгим законам. Скажем, если бы Месенн просто пожелал бы создать у себя в руке поднос со стаканами, его виерное поле принялось бы исполнять приказ таким образом, чтобы суммарные энергетические затраты на осуществление данного процесса были бы минимальны. И что бы получилось? Наши коктейли образовались бы из наших тел! Представляешь? Поэтому-то он уходил на мгновение в свой кокон, чтобы выполнить мою просьбу. Но это так, единичный и не самый впечатляющий пример качественного отличия магов от нас… Я говорила, что они свободны? С одной стороны, вроде бы и так. Но на самом-то деле наоборот. Чем больше возможностей, тем труднее ими воспользоваться. Мне их так жаль…

За соседним столиком Илвин повысил голос:

— Так вот, я выяснил, что интересующая вас информация сохранилась лишь в одном банке генетических данных на Земле. Действительно, следуя завещанию Ортовера, его последователи разделились на две группы. Про первых вы знаете больше меня. А вот вторые! Вторым для колонизации была выделена…

Илвин застыл, театрально разведя руки в стороны, а потом почти выкрикнул:

— Ремита!

— Реми…? — начал переспрашивать Месенн, и серебряная волна вновь пробежала по его телу.