Несмотря на то что окно было забито намертво, гарь оседала на стеклах даже внутри. Стоило лишь прикоснуться рукой, и черные полоски грязи оставались на рукаве. В поездах всегда были грязные стекла.

Черный шлейф копоти из поездной трубы отчетливо просматривался над белыми верхушками деревьев сквозь более прозрачную полоску окна, расположенного как раз под поездной трубой. Еще не стемнело окончательно. Морозный закат покрасил свинцовое, тягучее небо над лесом в цвет снега, точно такого же, какой лежал на ветвях деревьев. Это было бы невероятно красиво – тающий, черный дым на белом, если б не вызывало тревогу. Это острое чувство, жестокое и внезапное, как спазм, портило все, не только пейзажи за окнами. Тревога, переходящая в страх, душила, как шарф, туго сдавивший горло, не давая сделать ни шагу в сторону. Как в избитой лагерной поговорке: шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству. Приравнивалось к расстрелу. Там стреляли без предупреждения. Но здесь… Здесь было страшней.

Здесь, по сравнению с этим растянутым, надсадным чувством тревоги, расстрел казался избавлением – от всего.

Это раньше представлялось, что нет ничего ужаснее черного жерла направленного на тебя ствола, откуда мгновенно могла вылететь пуля. Теперь было ясно и без всяких сравнений, что есть вещи гораздо страшней.

Не успокаивал даже стук колес поезда. Механический, привычный, жесткий, словно кто-то стучал по костяной клавиатуре, созданной из костей невероятного чудовища, он всегда казался предвестником свободы и действовал как возбуждающий энергию напиток. Так было раньше. Но не сейчас.

Сейчас стук колес поезда напоминал стук комьев земли о крышку гроба. И самым страшным было то, что не было никакой ясности, кто именно погребен под этой землей и чей это гроб…

Он остановился у окна, напряженно всматриваясь одновременно в темнеющий проплывающий мимо пейзаж и в бесконечность пустого большого вагона, где не было ничего, кроме запертых дверей купе. Это умение развили в нем долгие годы бегства, когда расплатой за подобные тренировки была сама жизнь.

Опасность он всегда ощущал шестым чувством, подобно диким зверям, не раз оставлявшим в кровавом капкане клочки собственной шерсти и кожи. И вот теперь это чувство опасности буквально зашкаливало, топило его с головой. Он не мог дышать, не мог сойти с места, не мог вглядываться в глубину пустого коридора без того, чтобы внутри, в самых глубинах памяти, не испытывать болезненный ожог.

Наверное, так случилось потому, что этот поезд тоже был бегством, дорогой из ниоткуда в никуда, на который не продавались билеты, ведь никто не мог предугадать конечную остановку.

Последний вагон. Отправляясь в длительное, особо опасное путешествие, он всегда покупал билет в последний вагон. Это было безопасно – с любой точки зрения. Из последнего вагона всегда был выход в темноту ночи. Можно было выпрыгнуть на рельсы при малейшей опасности, появившейся в глубине коридора, при любом шуме, донесшемся спереди.

Он всегда путешествовал только так, в последнем купе последнего вагона. И эта привычка, которая вырабатывалась долгие годы, не раз и не два спасала ему жизнь.

Однажды он сумел уйти от погони прямо в ледяной тайге, даже без верхней одежды, и шел до утра по рельсам до ближайшего населенного пункта. Как он не замерз по дороге и ничего себе не отморозил – не понимал до сих пор. Это была невероятная победа – тот долгий путь в ледяной ночи. Он выжил. И, вспоминая об этом, понимал – значит, выживет и теперь.

К тому же здесь не было тайги. Всего лишь степь в Центральной Украине. Поблизости много сел, все они расположены вдоль железнодорожного полотна. И мороз… Ну какой тут мороз, по сравнению с сибирским! Смешно прямо. А значит, ничего не стоит спастись, если будет надо.

Немного успокоившись этой мыслью, он вздохнул поглубже, наполняя легкие сомнительным свежим воздухом. А затем двинулся с места, решительно намереваясь все-таки осмотреть коридор с обеих сторон до конца.

Поезд был переполнен. Из-за закрытых дверей купе доносились громкие голоса. Где-то двери были открыты, и можно было рассмотреть ехавших людей. Они сидели на нижних полках, лежали на верхних, ели какие-то припасы, содрав с них газету, резались в карты или домино, рассказывали друг другу длинные бородатые анекдоты в попытке убить километры пути, сделать их более незаметными, приближенными к собственной, примитивной сущности, не понимая и не принимая, что дорога властвует над всем. Безраздельно правит в этом замкнутом пространстве, царящем над жизнями людей, как жестокий первобытный властелин.

Он быстро пошел по коридору, держась за поручни и слегка пошатываясь в такт стуку колес. Поезд набрал скорость, близких остановок не предвиделось, и можно было сквозь ночь мчаться в бесконечность.

По обеим сторонам железнодорожного полотна мелькали чахлые пролески с высокими, крытыми снегом деревьями. За пролесками виднелись бесконечные чернеющие поля, с которых местами сошел снег.

Вот и тамбур, ведущий в предпоследний вагон. В нос ему резко ударила папиросная вонь. Как и везде, тамбур использовали под курилку, и в воздухе еще плавал сизый дым дешевых, вонючих папирос.

Он брезгливо поморщился. Запах дешевого табака вызывал у него неприязнь, отвращение. Слишком много этого дешевого табака было на его жизненном пути в сквозных лагерных бараках, во всех тюрьмах, которые он прошел. Не для того он проделал весь этот путь, чтобы нюхать дешевый табак!

В тамбуре никого не было. Громко хлопала раскрытая дверь. Он аккуратно прикрыл ее. Стук прекратился. Отлегло от сердца. Ничего подозрительного здесь нет. Никто не станет светиться ранним вечером, подумал он, когда каждое купе набито битком, и никто не спит. Никто не станет совершать такой бессмысленный поступок и рисковать на глазах всей этой кучи свидетелей, которые только и делают, что глазеют по сторонам.

Можно пройти незамеченным в любом месте, но только не в поезде, где люди маются от безделья, и от скуки замечают даже такие мелочи, на которые и не взглянули бы при обычных обстоятельствах.

А раз так, убивать его в поезде никто не будет. Можно расслабиться, вернуться в свое купе, хорошенько запереться изнутри и дождаться утра. А утром он будет уже далеко – там, где никто его не сможет найти: на станции, где он сойдет за одну остановку до той, куда куплен билет. Это тоже сделано специально. Он покинет этот поезд ровно в 6 утра, и будет абсолютно недосягаем для всех. Далеко от Одессы, от страшной тюрьмы, от гнетущего чувства опасности и жестокой тревоги, заковавшей в тесные оковы его душу с такой силой, что при малейшем сотрясании оковы эти буквально разрывают живую плоть. С таким грузом жить невыносимо! Все, что он сделал, он сделал для того, чтобы больше никогда не вернуться к прошлому. Завтра он станет свободным…

Он распрямил плечи, вздохнул. Промелькнула шальная мысль заглянуть в вагон-ресторан, но он тут же отбросил ее от себя. Нет, светиться не стоит. Чем меньше он будет показываться на публике, тем лучше.

Быстро прошел коридор, как бы невзначай заглядывая в открытые двери купе. Вот и его – последнее в этом вагоне. Целиком и полностью – он всегда покупал билеты на все четыре места, чтобы ехать одному. Одиночество успокаивало его даже в обыденных ситуациях, не только в моменты тревоги.

Заглянул и в свое купе. Оно было пустым. На нижней полке белела приготовленная заранее постель. В окно был виден желтый диск луны, уже появившейся над пролеском. Ему вдруг показалось, что луна отливает каким-то кровавым оттенком. Но он быстро отогнал эту мысль от себя.

Он вошел. Задернул штору. Не включая свет, тщательно закрыл дверь. Щелкнул замок.

Вагон-ресторан был полон, почти все столики были заняты. В воздухе стоял устойчивый запах еды и крепкого алкоголя. Несмотря на ранний вечер, кое-где уже заказывали водку.

Фирменным блюдом в вагоне-ресторане были котлеты «Особые», которые любой дотошный посетитель без труда опознал бы как котлеты под названием «Школьные» из самой простецкой столовой. Делали их из хлеба и ингредиентов совершенно непонятного происхождения. Да оно и к лучшему: после знакомства с этими ингредиентами любой бы потерял аппетит. Поэтому в столовых стоили такие котлеты дешево, в отличие от вагона-ресторана поезда, где тройная наценка превращала средний продукт советского пищепрома в настоящий деликатес.

За одним из ближних к выходу столиков бабушка уговаривала внука лет шести съесть эту самую котлету с картофельным пюре. Впрочем, безуспешно. Внук капризничал, отодвигал тарелку от себя, фыркал и плевался. Раскрасневшись, бабушка с усилием пыталась всунуть в него хоть ложку, безнадежно размазывая картофельное пюре по щекам ребенка.

Дверь отворилась, пропуская мужчину в рабочей одежде с деревянным ящиком для строительных инструментов, в котором можно было разглядеть молоток, пилу, коробку с большими гвоздями, мотки веревки, какие-то другие приспособления… Он остановился, с сожалением рассматривая переполненный ресторан. Все столики были заняты, кроме одного – с бабушкой и внуком, там оставалось еще два свободных места: было очевидно, что никто не хочет соседствовать с капризным и шумным ребенком.

Мужчина подошел к столику и вежливо спросил:

– Вы позволите присесть к вам, мадам?

– Ах, да садитесь вже, вэйз мир! – в сердцах ответила бабушка.

Мужчина поставил рядом ящик с инструментами. Тот звякнул. Ребенок от неожиданности уставился на соседа, и бабушка, не растерявшись, умудрилась мгновенно всунуть целую ложку пюре в раскрытый от удивления рот. Поняв, что выплевывать уже поздно, застигнутый врасплох таким натиском, мальчик принялся жевать и глотать, при этом зло посматривая на бабушку и явно соображая: зареветь или не зареветь.

Подмигнув ему, мужчина ушел делать заказ и через какое-то время вернулся с тарелкой такого же картофельного пюре и дежурной котлетой. Как-то удивительно грациозно присел за столик и, достав из кармана льняную салфетку, расстелил на коленях. У бабушки округлились глаза.

– Вы из Одессы едете, мадам? – улыбнулся он, увидев ее явное недоумение.

– Из нее… А вы за куда? – Бабушка была рада поддержать разговор, ведь с появлением соседа за столиком внук хоть немного угомонился.

– А я работаю здесь, в поезде, – ответил мужчина, – слесарем. Вот, вызвали починить двери купе в последнем вагоне. Сломалось что-то там.

– Как интересно! Никогда бы не подумала за то, что в поездах в комплекте слесарь!

– Это же фирменный поезд, а внутри вечно что-то ломается, – доброжелательно отозвался мужчина, принимаясь за котлету.

– За вас такие манеры… – не выдержала бабушка. – Маневр ще тот! Невже вы слесарь? Не смешите мои тапочки, как за то говорят! Вы – сплошная картина маслом!

– Вы правы, мадам, – грустно вздохнул сосед. – До революции и войны служил в мужской гимназии. Потом родители уехали. Я один остался. И покатилась дорожка… Я мастерству по дереву в гимназии учил. И вот, стал и слесарем, и плотником. Каждый выживает, как может.

Почувствовав, что интерес к нему явно потерян, мальчишка прямо на скатерть вывернул кусок котлеты и тут же попытался зареветь во весь голос.

– Ах ты ж гойкин шлимазл! – покраснела бабушка. – Вот, женился мой халамидник на гойке-голодранке, и шо получилось…

– Подождите! – улыбнулся сосед. Он достал из сундука какие-то инструменты, небольшую деревянную дощечку и два гвоздя. – Давай-ка попробуем с тобой вырезать елочку… Вот так… – обратился он к ребенку.

Острие заскользило по дереву, как по маслу. Мальчишка тут же прекратил реветь, схватился за удивительные предметы и даже не заметил, как остатки пюре с котлетой оказались у него во рту.

– Ух! – Бабушка вытерла пот, скормив ему последнюю ложку. – Умеете вы обращаться с детьми! У самого, небось, несколько?

– Нет, – мужчина перестал улыбаться, – детей у меня нет. Да я и женат не был никогда.

– А шо так?

– Судьба – дорога такая по жизни. Раньше некогда было, а теперь… Бродяга я и есть бродяга! – Он махнул рукой.

– Ой, вы такой интересный мужчина! – разулыбалась бабушка. – Шо вы за то говорите? Вот у меня девочка на примете есть… Такие приличные родители…

– Благодарю, мадам! Как-нибудь в другой раз, – резко оборвал он ее.

И, оставив ребенку дощечку, мужчина собрал свои инструменты, снова грациозно поклонился и исчез в дверях вагона-ресторана.

Привычную ночную тишину разорвал стук в дверь. Чертыхнувшись, следователь Петренко потянулся к часам, лежавшим на тумбочке рядом со стаканом с водой – оставлять его на ночь было его многолетней привычкой, а откуда она взялась, он и сам не знал.

Поднявшись, он щелкнул выключателем лампы. Тусклый свет ночной лампы осветил привычную домашнюю обстановку. И конечно Петренко, встав, тут же опрокинул стакан с водой на себя.

Чертыхаясь и отплевываясь, он стащил с себя мокрую майку и с раздражением отшвырнул ее в угол. Лампа освещала часы, висящие на стене. Было начало четвертого утра. Если совсем точно – семь минут четвертого.

Стук продолжался. Петренко распахнул двери. На пороге стоял заместитель начальника всего Угрозыска города.

– Велели срочно тебя привезти, – не здороваясь, произнес он. – ЧП у нас. Продолжение вчерашнего. Так что одевайся и выходи вниз. В машине жду.

Продолжение вчерашнего… Сон сняло как рукой. Метнувшись в комнату, куда и сон девался, Петренко быстро стал надевать форму. Проверил пистолет, щелкнув затвором. Из ящика письменного стола достал патроны. Потушив лампу и даже не оглядываясь на раскрытую постель, пулей вылетел из квартиры.

Этой ночью Петренко добрался до своей квартиры лишь после полуночи и, едва успев раздеться, рухнул на кровать. Он смертельно устал и почти мгновенно провалился в черную бездну из всяких сновидений, которые преследовали его в последние дни.

Но даже такая бездна усталости вместо сна, похожая на прижатую к лицу пышную подушку, не принесла облегчения, и особенно в эту ночь, когда в начале четвертого утра он был уже на ногах.

Целый день до самого вечера Владимир Петренко провел вместе со следственной бригадой в небольшом поселке Фонтанка под Одессой. Там в море местные рыбаки нашли труп… Но не простой.

Несмотря на то что стоял январь, море не замерзло – сильных морозов не было. Оно было спокойным, и рыбаки рискнули выйти на улов. Недалеко от берега спустили якорь. Он за что-то зацепился. Когда стали поднимать, вытащили то, что поставило на уши весь уголовный розыск Одессы и Петренко лично – как начальника отдела по борьбе с бандитизмом, ведь подобные дела были его прямой профессиональной обязанностью.

Это был труп молодого мужчины, не старше 30 лет. Он был почти голым, из одежды на нем были только черные трусы без всяких штампов и меток.

Ноги мужчины были поставлены в металлический тазик и залиты цементом. В таком виде его и опустили на дно. Всплыть он не мог и заживо захлебнулся, наглотавшись морской воды. По словам эксперта, тело пробыло в воде меньше суток и оно не успело серьезно пострадать, поскольку с момента смерти до его обнаружения прошло не так много времени.

На левом плече мужчины и на руке Петренко обнаружил несколько наколок, свидетельствующих о его тюремном прошлом. А присмотревшись повнимательней, не мог сдержать удивленного восклицания:

– Да я ж его знаю! Это же Сидор Блондин!

Действительно, у мужчины были светлые волосы. Обсохнув, они стали стремительно светлеть.

– Поясни, – нахмурился начальник уголовного розыска.

– Сидор Блондин – налетчик из банды Червя, – начал объяснять Петренко. – В последнее время у нас в работе налет Червя на кассу взаимопомощи при автомобильном тресте. По моим сведениям, Сидор Блондин тоже участвовал в этом налете. Он – бык, пацан Червя. Ну, в смысле, его приближенный каратель, если перевести на обычный язык. Налетчик, исполнитель приговоров. Две ходки в лагеря. Не понимаю…

– Чего ты не понимаешь? – выдохнул начальник угрозыска.

– За что его так? Как ссученного? – Петренко вскинул на него удивленные глаза и пожал плечами. – У Червя хорошие отношения с Тучей и со всеми остальными ворами! Это прямой удар Червю под дых. Если только…

– Если только? – нахмурился начальник.

– Если только не сам Червь его порешил. Но для этого должны быть очень серьезные причины, – пояснил Владимир.

– А способ казни? Залить цементом, и в воду, на дно? Это еще что? – вступил заместитель начальника.

– Это называется «бетонные боты», и в последнее время они появляются в среде таких, как Червь и Сидор Блондин, все чаще и чаще, – ответил Петренко. – Местное изобретение. Используется во всех местах, где есть водоемы. У меня это уже третий случай. Да вы должны помнить два предыдущих!

– Помню, – кивнул начальник, – раскрыли довольно быстро, если не ошибаюсь.

– Ну да, – согласился Петренко. – Первый был крысой, воровал у своих, его и утопили в ставке под Кучурганами. А второй настучал на подельника, после чего мы закрыли троих из банды. Оставшиеся выследили его и отправили в «бетонных ботах» в Лузановку.

– То есть это казнь, – задумчиво произнес заместитель.

– Показательная казнь, – кивнул Петренко. – И довольно жестокая. Смертника по приговору вышестоящих, который огласили на сходе воров, ставят в таз, заливают ноги цементом, а затем бросают в какой-нибудь водоем – море, болото, ставок… Смерть жуткая и мучительная. Но я не понимаю… – Он снова пожал плечами. – Сидор Блондин не был ни крысой, ни сукой, то есть стукачом… Он пользовался уважением в своей среде, среди блатных…

Расследование в Фонтанке длилось очень долго. После холодного январского берега моря оперативники в конце концов переместились в кабинет Петренко, где согревались горячим чаем.

У Владимира была довольно подробная картотека, в которой фигурировали и Червь, и Сидор Блондин. В странном деле не было никаких зацепок, и по опыту Петренко уже знал, что такие вот дела с загадками бывают самыми тяжелыми и страшными.

Обо всем этом он и думал, сидя в машине, быстро катившей по ночному городу.

– В городе началась война банд за передел, – мысли Петренко прервал заместитель начальника угрозыска. – Кто-то стравливает их.

– Куда мы едем? – нахмурился Владимир.

– На Сортировочную. Туда вагон подогнали. Отцепили от поезда. Мы потребовали. Это, так сказать, иллюстрация к моим словам. Ты должен на все это посмотреть. И чем скорее, тем лучше.

Снег начал идти к вечеру. В темноте редкие снежинки были похожи на чванливых балерин, брезгующих показывать свое высокое искусство перед незатейливой публикой. Медленно и надменно кружась, они плавно опускались на землю, словно танцуя фантастический танец, состоящий из сложных пируэтов.

Вначале это было красиво. Снежинки блестели в свете ночных уличных ламп. И можно было, прижимаясь лбом к ледяному оконному стеклу, увидеть каждую из них, с красивым трагизмом навсегда уходящую в темноту, вниз.

Но так продолжалось недолго. Потом началась метель. Какие там балерины – снег повалил сплошным потоком, накрывая город белой пуховой периной, сплошной, плотной, не рассыпающейся от прикосновения рук!

К вечеру усилился ветер. И Одессу основательно замело буквально за час. Улицы опустели. Не было слышно ничего, кроме завывания ветра, который, как изголодавшийся волк, шастал в поисках добычи по опустевшей, совершенно обезлюдевшей земле.

А в комнате было хорошо и тихо. Поплотней закутавшись в шаль, Таня прижималась лбом к ледяному стеклу, стараясь унять бешеные, тревожные мысли, так похожие на беснующуюся метель за окном.

Уютно потрескивали дрова в «буржуйке». Ее черная дверца была слегка приоткрыта, и отблески пламени бликами падали на старый паркет, меняя свои цвета с удивительной скоростью, как стекляшки в детском калейдоскопе. Но Таня на них не смотрела.

Она специально повернулась спиной к комнате, стараясь не глядеть на стол. Ничего, ничего не должно было ее отвлекать. Но тут скрипнула дверь. На этот неожиданный звук Таня поневоле обернулась. Дверь отперли своим ключом – это мог сделать только один человек.

Как некстати это было именно сейчас! Какую жестокую шутку сыграла злая судьба в этот вечер! У Тани мучительно сжалось сердце – все повторялось, как в страшном сне. Словно опять был калейдоскоп, только на этот раз уже не детский, с цветными стекляшками, а с отблеском адского пламени, страшные зубья которого пожирали живую плоть.

Фыркая и отряхиваясь от снега, в комнату ввалился Володя Сосновский. Весь он был белоснежным, словно закутанным в саван. Единственный человек, которому Таня дала ключ от своей комнаты…

Как она могла это сделать, Таня давно уже перестала понимать. Просто однажды отдала Володе его сама, и это означало… Ни Таня, ни Володя так и не поняли до конца, что это могло означать.

Их роман, словно с новой силой вернувшийся к истокам, давно перерос бешеные вспышки страсти и то неистовство кипящей крови, когда-то бросавшие их друг к другу в объятия. Их отношения вышли на новый, более духовный уровень, став всегда удивлявшим Таню странным единением душ. Это превращало в волшебство самые обыденные вещи.

Так же удивительно и волнующе, как когда-то заниматься любовью, было сидеть вдвоем в темной комнате, держась за руки, и молчать – ни о чем. Это наслаждение от прикасания к чужим мыслям наполняло душу ее таким невиданным восторгом, что мир словно останавливался, замерев в самую изумительную секунду. И Таня даже боялась дышать, чтобы не спугнуть это волшебство.

Она всегда читала мысли Володи словно открытую книгу. Он был единственным мужчиной в ее жизни, с которым у нее это происходило. И Таня замирала от ужаса, только подумав о том, что все это может прекратиться в любой момент. А в том, что это прекратится, она не сомневалась ни секунды. Уж слишком печальным был опыт ее прожитой жизни. Таня ранила душу до крови, словно шла босиком по острым камням прибрежного волнореза, когда вспоминала свое прошлое.

Роман с Володей, переросший пьянящие восторги любви, годы страдания, ненависти, боль, был теперь, по ее определению и чувствам, чуть мерцающей отдушиной, из которой исходило удивительное тепло. И это тепло согревало даже в такие моменты, когда не могло согреть самое горячее пламя.

А потому Володя все чаще и чаще приходил в ее комнату и в ее жизнь и оставался до утра, и на следующие сутки был в ее комнате и в ее жизни. И Таня прекрасно знала: что бы дальше ни произошло с этими воскресшими чувствами, место Сосновского в ее душе уже никто и никогда не сможет занять.

Это напоминает шрамы на коже, ведь каждый остается до конца жизни. Но иногда так бывает и с людьми.

– Ну и метель сегодня! – отфыркиваясь, Володя снимал пальто и фуражку, развешивая все это на вешалки возле «буржуйки». – Еле к тебе добрался! Кошмар! Думал, уже не дойду. Трамваи в городе вообще не ходят. Ничто уже не ходит. Одно счастье, что недалеко.

Сумку с продуктами он поставил на пол – Сосновский никогда не приходил к Тане с пустыми руками.

Развесив одежду, отряхнувшись, стащив промокшие ботинки, Володя только теперь заметил, что в комнате темнота, а силуэт Тани отчетливо выделяется на фоне окна, из которого падают блики тусклого уличного света.

– А что ты в темноте стоишь, Танюш? – Он потянулся к выключателю. Вспыхнул яркий цветастый абажур над столом. – Ты себя хорошо чувст…?

Сосновский резко замолчал. Голос его, минуту назад звучащий бодро, доброжелательно, вдруг упал, сорвался и пропал совсем. Обернувшись, Таня увидела, как его глаза с интересом расширяются, увеличиваются все больше и больше и при этом меняют выражение. И она не смогла бы в словах описать это выражение.

Не отрываясь, Володя смотрел на стол, покрытый камчатой коричневой скатертью с набивными цветами. На нем лежали деньги. Много новеньких пачек в банковской упаковке. Очень много пачек – они занимали почти весь стол. А еще царские червонцы, поставленные в столбик, несколько массивных столбиков… Немыслимое количество всех этих денег могло поразить любое воображение…

– А это… что? – Володя наконец смог заговорить. – Что это? Откуда ты все это взяла?

– Деньги не мои, – с трудом сдвинувшись с места, Таня подошла к столу. Она словно возвышалась над всей этой грудой денег, словно была выше нее.

– А чьи? Откуда они у тебя? – Не отрываясь, Сосновский смотрел на нее. Таня отвела глаза.

– Отвечай! – Володя повысил голос.

– Это – общее, – тихо произнесла она.

– Нет… – Словно разом потеряв все силы, Сосновский вцепился в край стола, пытаясь удержаться на ногах. Косточки его пальцев побелели. – Нет! Ты же обещала! Ты же клялась!

– Я ничего тебе не обещала, – глухо, с каким-то отчаянным упорством произнесла Таня, и бешеное пламя, смесь упрямства и страдания, заплясало в ее глазах.

– Ты клялась, что уйдешь, что навсегда покончишь с этой жизнью! – Володя в отчаянии стукнул кулаком по столу. – Ты же сама говорила, что не такая, как они! Ты обещала, что все это останется в прошлом, как страшный сон! Ты сама все это говорила, помнишь? А теперь ты хранишь в своем доме воровской общак!

– Общее… – тихо сказала Таня. – Так правильно говорить. И я не храню.

– Тогда откуда все это у тебя? Как ты объяснишь?

– Я ничего не должна тебе объяснять.

– Да? – воскликнул вне себя Сосновский. – Тогда я сожгу все эти пачки к чертовой матери! – Он распростерся всем телом над столом. В тот же самый момент Таня резко бросилась вперед, вцепилась ногтями ему в руку, да с такой силой, что у него брызнула кровь. От неожиданности Володя отдернул руку, с ужасом увидев, что раны на его коже начинают сочиться кровью.

– Не тронь… – голос Тани звучал так же глухо, – люди доверились мне… Не тронь.

– Люди… – в это короткое, обыкновенное слово Володя умудрился вложить столько презрения, ненависти и боли, что Таня вдруг задрожала.

– Туча в беде, – произнесла она через силу. – Просил помочь. Я помогаю ему. Я не оставлю его никогда. Туча – мой брат, – она смотрела на Сосновского в упор, сурово поджав губы.

– Ты сама не понимаешь, что несешь! – горько усмехнулся он.

Выдвинув из-за стола стул, Таня достала саквояж и меланхолично принялась складывать в одно отделение бумажные пачки, а в другое – ссыпать золотые червонцы. Сосновский молча наблюдал за ней.

– Почему Туча доверился тебе? – спросил он, когда молчание стало уж совсем невыносимым. – Что у него произошло?

– Не важно, – бесстрастно ответила Таня, продолжая складывать деньги.

– Если Туча доверился тебе, значит, кто-то охотится за этим общаком. Значит, он втягивает тебя в очередные неприятности! – воскликнул Володя.

Таня продолжала молчать.

– Я сидел в тюрьме… И я знаю, что говорю, – продолжал он.

– Нет, ты не знаешь, – Таня вскинула на него глаза. – Тюрьма, в которой ты сидел, была такой… Туча кликнул, и с тебя пылинки сдували. Ты хорошо сидел. В отдельной камере, насколько я помню. Так что ничего ты не видел. И ничего ты не знаешь. Это Туча сделал твое пребывание в тюрьме комфортным. Никто тебя и пальцем не тронул. А вытащила тебя из тюрьмы я.

– Хорошо, пусть так, но ты не понимаешь… – Володя с горечью покачал головой, – что это снова разрушит нашу жизнь! Как уже разрушало! Ничего не будет, ничего не останется! Руины! Ты хочешь этого?

– Не оно разрушало, – с горечью произнесла Таня, – совсем не это.

Деньги были упакованы, щелкнул замок. Она достала из кармана маленький ключ и заперла саквояж.

– Мне сейчас… уйти надо, – произнесла виновато.

– Уйти куда? В метель? – встрепенулся Сосновский.

– Да. Я же не знала, что ты придешь. – Таня пыталась объясниться, ей было очень важно, чтобы Володя понял ее. – А почему ты пришел?

– Могла бы и догадаться, – Володя с горечью посмотрел на нее. – Сегодня сочельник. Я хотел провести Святой вечер с тобой.

– Сочельник! – охнула Таня. – А я и забыла совсем… Из головы вылетело…

– Ну, я рад, что сочельник из твоего детства вылетел, – Сосновский смотрел на Таню с болью. – А вот воровские деньги – нет.

– Перестань, пожалуйста… – на глазах у нее выступили слезы.

– Туча тебя не отпускает? Кто? – Видно было, что Володя хочет ей помочь.

– Никто, – Таня покачала головой. – Если захочу уйти, никто меня не удержит. Наоборот. Но… Но я не могу уйти просто так, когда я нужна! – В волнении она заходила по комнате. – Как ты не понимаешь! Туча в беде. Кто-то стравливает банды в городе. На него уже было два покушения… Он все время прячется. Ему помочь надо. И ты считаешь, что в такое время я предам своего друга, своего брата? – Таня пристально на него посмотрела.

– Какая беда? – Володя презрительно сморщился. – Ну, перестреляют эти твари друг друга, тебе-то что?

– Туча – не тварь! – угрожающе произнесла Таня. У нее даже голос изменился.

– Туча – вор, – как припечатал Сосновский.

– У воров тоже есть свои законы! – воскликнула Таня, уже не сдерживая себя.

– Неправда, – Володя жестко ответил на ее взгляд. – Свои законы – между собой, среди воров. А по отношению к другим людям… Ты думаешь, они богачей грабят? Они последнее отнимают у таких людей, как мы с тобой! Ложь, подлость, двурушничество у них в крови! Они совершенно другие… другие люди. Не такие, как я. У них все другое. И вот ради них ты готова отдать свою жизнь?

– Ты забываешь, что и я была воровкой, – мертвым голосом произнесла Таня. – А тот, кто однажды стал на воровской ход, не уйдет так просто. И не потому, что не отпустят. А потому, что вот так, как обыкновенные люди, очень скучно жить. И я… я… не могу.

Это была уже не его Таня – милая, родная, любимая… Сосновский это понял и отшатнулся от нее.

Раздался звонок в дверь. Таня пошла открывать и вернулась с тремя мужчинами. Одного из них Володя узнал сразу – как редактор отдела криминальной хроники он внимательно следил за событиями и по-прежнему старался знать в лицо представителей криминального мира Одессы.

Это был Таран, правая рука Тучи, одновременно исполняющий функции начальника его охраны. А кроме того, это был главарь боевиков так называемого штурмового отряда, состоящего из «быков» и «пацанов», которым Туча отдавал силовые приказы.

Высокий, широкий в плечах, с бычьей шеей и квадратной головой, Таран ходил сильно наклоняясь вперед, и казалось, что он не идет, а прет напролом через любое препятствие. Вот потому и получил он свою кличку – Таран.

Однако, несмотря на такую серьезную и суровую внешность профессионального бойца, он был достаточно сообразительным, схватывал на лету и быстро реагировал на события. Поэтому Туча его очень ценил, ведь исполнитель с мозгами, а не только с тупой силой, был просто незаменим.

Двое остальных, по всей видимости, были простой охраной, рядовыми, ничего не значащими бандитами. Они так и не решились войти в комнату, а неуклюже топтались у самой двери.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Таран, входя в комнату. – Танечка, вы готовы? Все в порядке?

– В полном, – Таня потянулась за каракулевой шубкой. – Да.

– Тогда прошу вас! – Было видно, что Таран буквально стелется перед ней.

– Ты дождешься меня? Я недолго, – Таня обернулась к Володе. В глазах у нее была мольба.

– Нет, – Сосновский верно истолковал ее взгляд. – Мне уже пора.

Он потянулся к еще мокрому пальто, не глядя напялил фуражку.

– Как хочешь, – Таня с горечью поджала губы.

– Да, я так хочу, – он быстро вышел, хлопнув дверью.

Таня потушила в комнате свет, подхватила саквояж и заперла дверь. Возле ворот, весь в снегу, урчал автомобиль – двигатель никто не глушил.

Шофер нервно курил. Один охранник уселся на переднее сиденье рядом с ним, второй – вместе с Таней и Тараном – сзади.

Взревев, автомобиль покатил по уже скользкой дороге, прорезая себе путь мощными фарами сквозь снежную пелену.

– Как он? – Таня повернулась к Тарану, пытаясь хоть что-нибудь прочитать по его лицу. Но оно было абсолютно бесстрастным.

– Сама увидишь, – неожиданно вздохнул Таран через какое-то время. – Без изменений, так же.

– Сход назначен?

– Пока нет. Даты нет, но говорят…

– Что говорят?

– Ты знаешь что… Говорят за Тучу. Плохое.

– Я поняла, – Таня кивнула. – Мы предъяву уберем.

– Ты не понимаешь, – Таран снова вздохнул, – если бы ты могла сказать слово за него…

– Скажу. Туча знает, как сделать.

– Ничего он не знает. Растерялся совсем. Он же всегда был… чистый фраер. А теперь…

– Не смей так говорить! – рассердилась Таня. – Просто не смей!

– Ладно, – Таран пожал плечами.

Машина уверенно катила сквозь метель. Ехали не долго. Туча временно переехал в квартиру на Комитетской. Отправив Оксану к родным в деревню и покинув виллу на Фонтане, он поселился в одной из своих тайных квартир, оставшихся еще со времен Японца. Таких по всей Одессе было множество. Это было неписанное правило для авторитетных людей из криминального мира: иметь тайные убежища, о которых знали только самые доверенные люди. Вот для Тучи Таня и была самым доверенным лицом.

У квартиры на Комитетской было несколько преимуществ: располагалась она во флигеле в глубине двора, у нее было два входа-выхода на разные улицы, под ней находился подвал с катакомбами, через которые тоже можно было уйти. И наконец – даже из людей Тучи мало кто знал о существовании этой квартиры. Поэтому использовать ее было очень удобно.

Автомобиль проехал большой двор и остановился возле одноэтажного флигеля. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалась узкая полоска света.

Таня уверенно поднялась по ступенькам и вошла в незакрытую дверь. Таран с охранниками остались ждать в машине на улице.

Туча сидел за столом в богато убранной гостиной. Как и Японец, он любил роскошь, поэтому все его квартиры были обставлены с максимальным комфортом.

Перед ним стояла наполовину пустая бутылка коньяка и хрустальный бокал.

Несмотря на выпитое, Туча не был пьян. Увидев Таню, он пододвинул ей стул, затем, встав, принес из буфета еще один хрустальный бокал. Налил в него коньяк. Таня молча следила за его действиями, потом, поставив саквояж на стол, села.

– Говори, – Туча помимо воли сжал кулаки.

– Я все проверила, – Таня старалась говорить спокойно. – Не хватает ровно пяти тысяч. – Она помолчала. Затем снова заговорила: – Туча, это беда. Скажут, что ты разбазарил общее.

Ругнувшись, Туча мотнул головой, затем плеснул коньяк в стакан и залпом выпил.

– Кончай пить! – Таня резко отодвинула от него бутылку. – Никто не узнает. Никому не скажу не единого слова! Мы доложим свои пять тысяч – и всё.

– А если сход загутарят завтра? Шо тогда? Ты на себя возьмешь? – кинулся на нее Туча.

– Возьму, если понадобится, – ответила Таня. – Если сход завтра – надо действовать быстро. Очень. Ты знаешь. Все пусти в расход. Обложи данью. Брось любой клич. Но пять тысяч найти надо до завтра. Впрочем, это не самое страшное, Туча.

– А за шо тогда – самое страшное?

– Найти крысу, Туча. Это надо сделать до схода. Найти крысу – кто взял из общего, и сделать как положено. Тут уже шутки закончились. Ты понимаешь?

– Мы ведь сделали все… Ты за то знаешь.

– Знаю. Но они молчали. И это плохо. Нам молчали. А вот теперь будут говорить.

– Ты о чем? – Туча явно перепугался, у него даже побледнело лицо.

– Мертвые будут говорить, Туча. Иногда мертвые говорят громче живых.

Рассвет был близок, и последние километры разбитой грунтовки уже осветили свинцовые лучи, падающие из-за грозовых облаков. Может, для кого-то и была настоящая поэзия в этом мрачном, словно сжатом со всех сторон рассвете. Но Петренко разглядел только темные очертания красноармейцев вдалеке, у заграждения, разделявшего в стороны подъездные пути. Красноармейцы стояли там, где заканчивались железнодорожные рельсы.

– Мы вагон отогнали в тупик, – заместитель начальника словно ответил на его незаданный вопрос. – Труп, конечно, увезли. Но все остальное в таком виде… Сам поймешь.

– Заедем в морг? – спросил Петренко.

– Сам поедешь. Мне второй раз на это смотреть неохота.

– Как вагон в Одессу гнали, с трупом?

– Протокол составили, фотографии. Много фотографий. А сам труп – в вагоне-ресторане, на льду.

– Сколько с момента смерти прошло?

– В ночь с 3-го на 4-е его нашли. Сейчас уже 6-е… Значит, двое суток.

Автомобиль затормозил у обочины разбитой грунтовки. Следом за начальством Петренко вылез на морозный воздух. Свинцовые тучи больше не пропускали даже лучика солнечного света. Было понятно, что сейчас пойдет снег.

К ним поспешил молоденький красноармеец. Начальство ушло с ним. Шофер закурил, отвернувшись в сторону. Вагон отчетливо был виден на железнодорожных запасных путях, вплотную примыкавших к депо.

Поскольку никто не препятствовал, Петренко подошел к вагону вплотную. Это был самый обыкновенный вагон – новый, из партии последних, недавно выпущенных. На нем еще отчетливо была видна свежая краска, не тронутая гарью поездных труб. Только несколько окон – те, которые находились прямо под трубой, были закопчены. Да, в общем, эта копоть была заметна не так, как на поездных мастодонтах, настоящих мамонтах ушедшей железнодорожной эпохи, кое-где все еще остававшихся на путях.

Петренко внимательно рассматривал крепления вагона, когда к нему подошел заместитель начальника угрозыска в сопровождении красноармейца с винтовкой.

– Все в порядке, – сказал он, – с их командиром согласовал.

– Долго они будут стоять? – полюбопытствовал Петренко, глядя на живое ограждение из солдат на запасных путях.

– Пока мы все экспертизы не проведем и не дадим добро на то, чтобы вымыть вагон. С недельку еще, наверное.

– Это последний вагон в поезде был, так? – спросил Владимир, явно пытаясь показывать, что не терял времени даром.

– В точку! Наблюдательный, – хмыкнуло начальство.

– Поэтому так и удалось легко его открепить. Заметил по креплениям, – сказал Петренко.

Следом за коллегой он залез в вагон. Красноармеец остался снаружи.

– Последнее купе… Недолго шли, – начальник распахнул дверь.

Было уже светло, но он все равно достал два фонаря и один протянул Петренко. И сразу им бросился в глаза столик у окна между двумя нижними полками, густо залитый уже загустевшей, ставшей совсем черной кровью. Кровь была везде – и на полу, и на нижних полках. И как странно: на одной нижней полке оставалось не смятое, расстеленное постельное белье…

– Он что – не спал? – спросил, вернее утвердительно сказал Петренко.

– Не успел, – кивнул замначальника.

– Ну и кого убили?

– Черненко Антон Евсеевич, 1893 года рождения, уроженец Херсонской губернии, села Жовтое, из малороссийских крестьян.

– Ох нет!.. – Петренко изменился в лице. Если б мог, он бы просто рухнул на полку: – Ну это же… Нет! Вы документы проверили?

– Сомнений нет. Документы были при трупе, в дорожной сумке. Это он.

Черненко Антон Евсеевич, уроженец села в Херсонской губернии, был тем самым человеком, которого никто в жизни никогда не называл по имени и отчеству – за исключением судьи, судебного следователя и работников уголовного розыска. Это был главарь одесской банды по кличке Червь, и это его подчиненного по кличке Сидор Блондин Петренко осматривал в селе Фонтанка в «бетонных ботах».

Убийство Червя, бандитского главаря, было событием, выходящим из ряда вон… Петренко понимал это прекрасно, точно так же, как и его начальство.

– Тридцать семь лет? – посчитал Петренко.

– Тридцать шесть, – уточнил его коллега, – тридцать семь Червю должно было исполнится 5 апреля. До своего дня рождения он не дожил.

– Как его убили? – нахмурился Владимир.

– Вот это самое интересное! Фото с места события, так сказать. Возьми, – и заместитель начальника угрозыска протянул Петренко несколько фотографий, на которые тот уставился с серьезным профессиональным интересом.

Труп лежал на спине на столике в абсолютно неестественной позе – было видно, что тело так специально уложили. Руки его были подняты чуть выше головы, ладонями вверх, они были прибиты к столику. В них были вбиты по два огромных гвоздя, настоящие штыри – это и удерживало тело в таком положении.

Рот покойного был раскрыт. Во рту – кровавая бездна. Горло перерезано – от уха до уха. Вместо глаз зияли кровавые раны, из которых, как картинка из жуткого сна, тоже торчали большие гвозди. Они были меньше тех, что были вбиты в ладони, но все равно их размер выглядел достаточно впечатляющим.

– Ему отрезали язык, вбили гвозди в глазницы, в ладони и в уши. Отрезанный язык вставили в рану на горле, – сухо сообщил замначальника.

– Я так понимаю, все это сделали при его жизни, – произнес Петренко, стараясь сдержаться.

– Верно. Убийца сначала отрезал ему язык – чтобы не кричал. Затем прибил ладони к столику, чтобы зафиксировать тело. Видишь, гвозди по размеру отличаются от всех остальных.

– Это просто крепления, – кивнул Петренко, – в них смысла нет. Смысл есть в том, как лежат руки. Он словно сдается: поднял их вверх.

– Да, – продолжил его коллега, – после рук он вбил гвозди в глаза и в уши. А уже после этого ножом перерезал горло. И в рану вставил язык.

– Чтоб не болтать… – задумался Петренко, – он болтал. Имеющий очи да не увидит, имеющий уши – да не услышит…

– Верно, – замначальника бросил на него испытующий взгляд, – именно это и было написано в записке! Но как ты догадался?

– А ну покажите записку! – оживился, но тут же смутился Петренко. – Да просто избитая фраза… Часто говорят. Кажется, даже цитата из Библии, но я не уверен точно. Библию никогда не читал. Но фразу слышал. И догадался… Судя по вагону, Червь жутко боялся преследования, он от кого-то бежал. Знал, что его ищут. И принимал меры предосторожности.

– Из чего это следует? – не понял коллега.

– Из вагона! – воскликнул Петренко. – Сами посудите: из последнего вагона легче сбежать. Червь боялся, что его могут убить, поэтому и выбрал последнее купе последнего вагона. Бандиты часто так делают. Так сказать, опасный опыт – на своей шкуре.

– Верно, – снова согласился коллега. – А записка – вот она.

Он протянул Петренко листок бумаги в клеточку, судя по всему, вырванный из обычной школьной тетрадки. На нем черными чернилами явно перьевой ручкой большими буквами было написано: «ИМЕЮЩИЙ УШИ – ДА НЕ УСЛЫШИТ, ИМЕЮЩИЙ ОЧИ – ДА НЕ УВИДИТ».

Записка была написана грамотно, без единой ошибки. И, судя по почерку, ее писал человек, привыкший к письму.

– Записка на груди были прикреплена маленьким гвоздиком? – спросил Петренко.

– Да… – Замначальника взглянул на Петренко, словно его боялся, – гвоздем прикрепил… К рубашке.

– Это показательная казнь, – пояснил Владимир. – Этой запиской убийца показывал, что убивал не просто так, а исполнял приговор. Да и не убийца это, а палач. Палач, который шел по следу Червя, чтобы привести приговор в исполнение. А вот приговорили Червя свои же – за то, что он совершил очень серьезное преступление против воровского схода… Узнать бы только какое.

– То есть его Туча приговорил?

– Нет, – покачал головой Петренко. – Туча один не правомочен принимать такие решения. Червь был авторитетным, серьезным вором. Если на него была предъява, сход должен был разобрать его вину, всем скопом. И тогда уже надо было решать, какому наказанию подвергнуть. Судя по всему, вина была очень серьезной.

– Значит, в городе сейчас где-то произошел сход воров, на котором приговорили Червя, а мы ничего об этом не знаем? – Заместитель начальника сжал кулаки. – Так это понимать надо?

– Да, так и понимать! А что вы хотели? – С несвойственной ему наглостью Петренко уставился коллеге прямо в глаза. – У меня сколько людей в подчинении? Правильно, четверо! И я пятый. Вы хотели, чтобы впятером мы переловили всех одесских воров, заранее знали об их сходах? Это даже не смешно! Не смешите мои тапочки, как говорят в Одессе! Когда я вас просил дать мне людей для облавы в Канаве, что вы сказали? Вот то-то же! А теперь… Но и так, своими скромными силами, мы узнали о многом. Например, о большинстве авторитетных воров. А это не так просто, учитывая количество шушеры, которая наползла в город после Японца. Изменились времена!

– Да знаю я все, знаю! – начальство только рукой махнуло. – Да не в укор я тебе говорю, а так… Вслух просто размышляю. Вот скажи, Петренко, мы создали новое государство рабочих и крестьян, мы побороли бедность, разруху, страшную войну. Так почему мы не можем побороть этих тварей, которые живут по каким-то своим волчьим законам?

– Поборем, обязательно, поборем, – ответил Петренко. – Только здесь не только доблесть, но и хитрость нужна. Мы должны изменить методы. И для начала стать такими же, как они.

– Продажными шкурами, что за копейку мать удавят? – усмехнулся коллега. – Что их толкает грабить и воровать, если не элементарная жадность?

– Э, не скажите, – покачал головой Петренко. – Вы ж не с Одессы. Они живут по своим собственным законам. И не все из них продажные твари. Мы должны понимать эти законы, и тогда мы сможем разделить их, ясно вам?

– Не совсем, – сказал заместитель. – Что ты имеешь в виду?

Петренко помолчал, а потом начал:

– Если нам удастся разделить их – тех, кто просто ворует у кого попало и без всяких законов, и тех, кто соблюдает воровские правила и законы, мы получим тех, кто сможет всей этой воровской массой управлять. Да, они будут враждебны и к нам, к советскому государству. Но они смогут управлять всей этой уголовной толпой. А раз так, то, зная верхушку, мы, когда нужно, сможем надавить на нее. И таким образом мы все равно будем управлять ими, только негласно.

– Интересная мысль… – усмехнулся замначальника. – Интересная… И что для этого надо сделать, как ты думаешь?

– Разделить воров. Отделить одних от других. Создать привилегированную верхушку, некий класс, который будет соблюдать воровские правила и управлять всеми остальными. А те, кто управляем и подчиняется правилам, всегда легче и охотней соблюдают закон… Наш закон, понимаете? Будут так называемые воры в законе.

– Вор в законе? Что это за глупое понятие?

– Наше понятие, понимаете? Наше! Не их. Придуманное нами. Мы их будем называть так. А как они там себя сами будут называть – это уже их дело. Конечно, понятие глупое! Как могут быть совместимы вор и закон? Никак. Но это будет искусственное название, придуманное государством.

– А знаешь, Петренко, ты не первый человек, от которого я слышу эту мысль, – замначальника даже улыбнулся. – Ты не поверишь, но я слышал ее на самом высоком и серьезном уровне. Есть такое мнение, в самых верхах, что воров надо разделить… И кое-что уже делается…

– Разделяй и властвуй, – усмехнулся и Петренко, – это понятие придумали еще древние римляне.

– Да, я тоже слышал. Но никогда не думал, что оно будет применимо к ворам, – ответил коллега.

– А знаете, что я вам скажу? – Петренко чуть понизил голос. – Кто-то воплощает эту мысль в жизнь прямо сейчас. И смерти, которые мы имеем в последние два дня, – тому подтверждение.

– Не понимаю. Объясни.

– Смотрите сами… Червя и его ближайшего помощника показательно казнили. Причем сделали это так наглядно, как могли. Чтобы объяснить нам – ни кому-то другому, а именно нам, что убили их люди из их же уголовного мира, за преступление такое серьезное, что свои не пощадили своих! Это значит, что воры уже всерьез задумались о своих законах, и просто вдалбливание этих правил всем остальным идет полным ходом. Причем с наглядной демонстрацией. Смотрите, мол, все: кто нарушит наши правила, того ждет точно такая же участь. А значит, то, о чем мы сейчас с вами говорим, не пустые слова. Все это уже воплощается в жизнь и стало реальностью.

– Да, возможно, – заместитель нахмурился, обдумывая что-то свое.

– Давайте-ка вернемся к убийству! – напомнил Петренко. – Как я понимаю, Червь был один?

– Да, он выкупил все купе, – ответил коллега.

– И убийца тоже был один… – задумался Владимир. – Двое непременно привлекли бы внимание Червя. Это был не тот человек, который пропустил бы появление в вагоне двух мужчин, которые держатся вместе… Сбежал бы сразу – так, что только б пятки сверкали. Значит, один. Кстати, как по мне, весьма любопытный тип! Очень хотелось бы присмотреться к этому палачу и поскорее с ним познакомиться.

– Чем любопытный? – удивленно уставился на Петренко коллега.

– Ну посудите сами! Он сумел, не привлекая внимания, пройти через все вагоны поезда. И его появление не вызвало у Червя вообще никаких подозрений! Потом он смог зайти в купе, справиться со здоровым, тридцатисемилетним крестьянским мужиком… Да еще и совершить всю казнь… А ведь процесс был долгим, так, что никто из пассажиров вагона не заподозрил ничего подозрительного! И при этом палач, выходец из криминальной среды, исполняющий приговор воров, написал записку абсолютно грамотно, без единой ошибки, и красивым почерком!

– Ты хочешь сказать, что он из образованных?

– Именно! Видимо, в прошлом высокого ранга. Возможно, белый офицер. Не пасующий при виде крови, умеющий убивать, обученный грамоте уровнем выше, чем в церковно-приходской школе… – Петренко рассуждал вслух.

– А это с чего ты взял?

– А вы заставьте любого вора, умеющего писать, что-нибудь изобразить! Попробуйте! Нет, этот человек грамотный и образованный. Да, скорей всего белый офицер, который так сильно ненавидит советскую власть, что пошел служить бандитам.

– А вот это уже совсем серьезно! Белый офицер… – нахмурился заместитель.

– Тут все серьезно! Это убийство уже показывает, что в среде воров происходит раскол.

– Это с чего взял?! – По лицу замначальника угрозыска было видно, что он уже устал и не успевает следить за умозаключениями Петренко.

– Потому, что такого убийства раньше НЕ БЫЛО! – с ударением произнес Петренко. – Я, конечно, завтра же проверю по архиву. Но я запомнил бы, это точно. А значит, повторяю, такого убийства раньше не было. Оно произошло в первый раз, и в первый раз воры решились на подобные меры. Это раскол. А раз так, будут еще трупы.

А вот с этим утверждением Петренко его замначальника был полностью согласен.

– Я осмотрю здесь пока все, – сказал Владимир и принялся внимательно исследовать купе, стараясь не упустить ничего.

Коллега почти не следил за его действиями, явно погруженный в свои собственные мысли.

Дольше всего Петренко задержался у двери, осматривая ее очень тщательно.

– Интересно… – закончил он наконец осмотр. – На двери свежие зарубки. Что бы это значило?

– А как ты думаешь? – явно без интереса спросил начальник.

– Это не ремонт – замок работает отлично, – бормотал Владимир, рассуждая вслух. – Это просто зарубки, фикция… Сделанные непонятно чем… А, понял! Ну конечно же! – Он хлопнул себя по коленям. – Убийца производил манипуляции с замком двери, чтобы втереться в доверие к Червю, не вызвать у него никаких подозрений! Точно! Он выдал себя за сотрудника поезда – к примеру, проводника! Поэтому Червь и не запаниковал!

– Интересно, – в глазах коллеги появилось какое-то очень странное выражение, но Петренко был слишком занят собственными умозаключениями, чтобы обратить на это внимание.

– Значит, у него еще и отличный актерский талант впридачу… Да, его действительно нужно найти. Знаете что?

– Что? – даже перепугался замначальника.

– Мне нужны адреса людей, которые ехали в этом вагоне. Все. Хочу побеседовать со свидетелями.

– Их уже опрашивали, – отмахнулся тот. – Все показали, что в вагоне не происходило ничего подозрительного. Никаких посторонних не было.

– И все-таки я хотел бы поговорить сам, – настаивал Петренко.

– Ну, хорошо, организуем, – пожал плечами коллега.

После осмотра вагона Владимир поехал в морг. Старый анатомический театр всегда производил на него самое гнетущее впечатление.

Патологоанатом, дежурившим в тот день, был хороший его знакомый. Поэтому он и дал прочитать протокол вскрытия и даже показал тело Червя. Осматривая его, Петренко не обнаружил ничего нового. А протокол вскрытия полностью подтверждал то, что рассказал замначальника в вагоне поезда – время смерти было 3 января с 5 до 7 вечера.

– Ну, мне повезло, что именно вы проводили вскрытие, – улыбнувшись, сказал Петренко. – А какую-то странную деталь можете припомнить? Вы же меня знаете. Ну, из серии того, о чем не спрашивают?

– Сложно сказать, – задумался врач. – Ну разве что он бросал курить, долго не курил. Не ужинал – содержимое желудка было пустым. Да, и еще – у него долгое время не было полового контакта с женщиной! – оживился он.

– А с мужчиной? – усмехнулся Петренко.

– Вообще не было полового контакта, долго. Наблюдался застой семени. – Патологоанатом не улыбался.

– Вот это уже интересно! Обычно все бандиты таскаются по дешевым бабам. Недостатка в бабах они не испытывают. Да и деньги у Червя были… И в лагере он давно не сидел, в смысле в тюрьме… Это значит, что он жил в сильном нервном напряжении. Так нервничал, что было ему не до баб… Или боялся, что из-за нервов с бабой ничего не получится, такое тоже может быть. А это уже ценная информация! Спасибо, доктор, – искренне поблагодарил Петренко. – Интересно, почему так психовал этот бандит? – Это он тоже произнес вслух.

К вечеру мороз усилился. Это было то редкое Рождество, когда укутанный плотным снежным покровом мир полностью соответствовал изображениям на старинных рождественских картинках, когда снег и мороз, и звездное небо, и уютный дым через трубу в доме, в котором топится печь…

Но старинные картинки с елками, снегом и ангелочками остались далеко в прошлом. Никто сейчас не праздновал Рождества. Разве что тайком, при закрытых окнах и дверях. Может, именно поэтому природа подарила прекрасную рождественскую картинку настоящего снега и мороза – чтобы напомнить людям о совести.

Но снег чарующе прекрасно смотрелся только на картинках, на старинных открытках. На самом деле все было не так: в реальной жизни большинство дорог сразу превратились в непроходимые препятствия – ни проехать, ни пройти.

Особенно плохо дело обстояло в селах, там с дорогами совсем была печаль, и жители их каждый день с тревогой ждали, что вот-вот полностью будут отрезаны от мира, и даже продукты в магазин привозить не будут…

Снег был красивым, но как бы с печалью предупреждал, что жизнь несовершенна и что думать об этом тяжелее всего именно зимой.

К вечеру, с наступлением темноты, температура воздуха стала стремительно падать. А чуть позже снова начал идти чуть остановившийся снег, еще больше утрамбовывая плотный покров, и без того, похоже, взявший мир в ледяной плен.

Дом на окраине Крыжановки, морского села, стоял поблизости от дороги, на линии жилищ, находящихся вдалеке от морского берега. Был он двухэтажным, добротным, еще старой постройки, из бурого кирпича, с мансардой, добротно укрепленный и утепленный еще с давних времен. Окна почти все были темны – свет ярко горел только в двух крайних первого этажа. Из трубы валил густой дым.

При этом сад перед домом и забор производили впечатление полной заброшенности: доски из забора в некоторых местах были выломаны, деревья запущены, а дорожку, начинавшуюся сразу за старой покосившейся калиткой, похоже, никто никогда не чистил. Но, тем не менее, яркий свет, падающий из больших окон на белоснежный покров, придавал дому ощущение жизни. Особенно, если учесть тот факт, что в ближайших жилищах во всех окнах давным-давно было темно.

Автомобиль с трудом съехал с главной дороги к обочине возле самой калитки и остановился. Окна в доме были плотно задернуты шторами, но, тем не менее, за ними сразу мелькнул черный силуэт человека, явно всматривающегося в темноту.

Но стоял он возле окна недолго. Скоро силуэт исчез. Снегопад усилился. Через мгновение автомобиль из черного стал серым, а затем и вовсе белым, заметенный снежным вихрем, не успокаивающимся ни на секунду.

Прошло еще совсем немного времени, как громко хлопнула дверца машины. Из нее вышла женщина и, тяжело передвигаясь по снегу, двинулась к калитке дома.

Запертая на щеколду, она, тем не менее, открылась без труда. Женщина быстро справилась с нехитрой защелкой и пошла по дорожке по направлению к дому. Собаки во дворе не было: либо сердобольные хозяева в такой снегопад впустили ее в дом, либо ее вообще не держали – в отличие от всех остальных сельских жилищ, в которых почти везде на цепи в будке были собаки.

Так что никто не помешал женщине взобраться на засыпанное снегом крыльцо и побелевшими и дрожащими костяшками пальцев постучать в обитую дерматином дверь.

Дверь эта тоже производила странное впечатление – нетипичное для села. Во всем, во всем этот дом отличался от всех остальных.

Женщина стучала изо всех сил. Но прошло достаточно много времени, пока из-за двери не послышались шаги. Вскоре они замерли, кто-то явно прислушивался. И только через время раздался дребезжащий, старческий, но утрированно громкий голос:

– Кто это? Что вам надо?

– Простите… – В голосе женщины зазвучали слезы. – Простите, пожалуйста. Но мой автомобиль сломался возле вашего дома… Очень холодно… Я замерзаю… Вы не могли бы пустить меня погреться? Может быть, у вас есть телефон?

– Телефон? Вы шутите? – За дверью послышался смех, перешедший в кашель.

– Простите… Мне очень холодно. Может, вы позволите мне войти хотя бы в прихожую?

– Уходите! – раздалось из-за двери. – Я не знаю, кто вы такая и откуда у вас автомобиль.

– Я из Народной милиции. Меня в Фонтанку вызвали, но по дороге началась метель. А машина сломалась. Стало темнеть…

За дверью послышалось уже два приглушенных голоса, было понятно, что там спорят. Затем уже другой голос произнес:

– В Фонтанку в последние дни все время ездит милиция по нашей дороге.

– Вот видите! – обрадовалась незнакомка. – Я не вру!

– Вы одна? И вы управляли автомобилем? Это странно для женщины!

– Да. Я научилась. Шофера не было.

За дверью снова началось совещание. В отчаянии незнакомка опустилась на ступеньки крыльца. Плечи ее заметно дрожали, похоже, теплый платок на голове и цигейковая шубка совсем не спасали от мороза.

– У вас есть оружие? – вдруг спросили из-за двери.

– Нет, – ответила женщина, – я медицинский эксперт при Народной милиции. Я должна была срочно осмотреть улики, которые нашли в Фонтанке на месте преступления. Там преступление произошло.

– Как ваше имя?

– Елена Смирнова. Я раньше в больнице работала врачом.

За дверью опять начали шептаться.

– Очень холодно… – Голос незнакомки стал слабеть, – я ведь только на минутку зайду…

Наконец дверь дрогнула, приотворяясь. В небольшую щель выглянула очень пожилая женщина, лет семидесяти, не меньше. На голове ее был пуховый платок, в руке она держала зажженную керосиновую лампу. Подняв ее повыше, старуха стала светить на незнакомку. Затем зло произнесла:

– Мы не впускаем посторонних в дом!

– Сегодня же Рождество, – совсем слабо возразила женщина, – неужели вы оставите живого человека замерзать на улице?

Хозяйка не выдержала. В лице ее что-то дрогнуло, она распахнула дверь.

– Входите.

Женщина с трудом поднялась на ноги, едва не упав. Старуха подхватила ее под руку.

– Боже мой… Вам совсем плохо! Входите же скорее.

Женщина оказалась в теплой прихожей, где стояла вторая хозяйка, очень похожая на первую, только старше. Сразу было видно, что это родные сестры.

– Раздевайтесь, – старшая помогла женщине снять шубку и размотать платок, – идемте скорее в гостиную! Вам надо выпить горячего чая.

Сестры завели незнакомку в гостиную на первом этаже. Здесь было множество ярко горящих керосиновых ламп, зажженный камин и печь «буржуйка», раскаленная до красноты. В комнате было очень натоплено.

Сама гостиная была убрана с роскошью, которую невозможно было представить в простом сельском доме. Здесь была бархатная мебель, дорогие подсвечники, ковры и даже венецианские зеркала. Но при внимательном рассмотрении было видно, что мебель обтрепалась, светильники потускнели, ковры вытерлись и покрылись пылью, а у одного из зеркал треснула и сломалась рама и уродливо чернеет старый, засиженный мухами остов.

Это были разрушительные следы времени, беспощадно и стремительно уносящие всю эту роскошь из прошлого, и чувствовалась во всем этом глубокая печаль, такая же непроницаемая и плотная, как и снежный покров.

Гостью усадили в кресло, и вскоре старшая из сестер принесла поднос, на котором стояла чашка с дымящимся чаем, а на тарелочке – две плюшки, посыпанные сахарной пудрой.

– Попробуйте, мы сами печем, – без тени улыбки и доброжелательности сказала она.

– Простите меня, – заметно смутилась женщина, – я не хотела нарушить ваш покой.

– Мы не любим непрошенных гостей, – поджав губы, отозвалась младшая из сестер.

– Я понимаю, – кивнула гостья, – я и сама не люблю беспокоить людей. Но я чувствовала себя так, словно умираю.

– Пейте чай, – почти что приказала старшая, – мороз действительно очень сильный.

Незнакомка с аппетитом принялась за еду, искоса бросая взгляды на обстановку гостиной и на сестер, которые уж никак не напоминали сельских жительниц.

Гостья была молода, темноволоса, с красивой короткой стрижкой, достаточно миловидна, и внешность ее могла бы быть довольно выразительной, если б не слишком бледное лицо и потухший, какой-то блеклый взгляд, выражающий затаенную внутреннюю боль. У нее были глаза человека, в которого выстрелили в упор, а он поднялся по инерции, даже не подозревая, что уже умер. И эта странная особенность заставляла присматриваться к ней более внимательно.

– Я не долго буду вас беспокоить, – женщина наконец оторвалась от еды. – Очень скоро за мной заедут мои товарищи и заберут отсюда.

– Какие еще товарищи? – насторожилась старшая сестра.

– Из Фонтанки. Там сейчас работает бригада уголовного розыска, они живут в селе. Увидят, что я не приехала, отправятся на поиски и найдут мою машину здесь. Зайдут в дом. И я уеду с ними. А машину заберут, когда снегопад чуть прекратится. – Она очень подробно все перечисляла, и было непонятно, кого хочет убедить и успокоить – себя или хозяек.

– Вы так уверены, что за вами приедут? – поджала губы младшая.

– Ну конечно, – улыбнулась незнакомка. – Мои товарищи своих не бросают.

– Ваши товарищи! – с выражением произнесла старшая сестра, и в глазах ее сверкнуло такая ненависть, что гостья содрогнулась.

– Я вас чем-то обидела? Простите, – растерянно произнесла она.

– Не обращайте внимания! – быстро отозвалась младшая. В разговоре повисла напряженная пауза.

– У вас нет собаки? – наконец произнесла женщина, которая явно чувствовала себя не в своей тарелке из-за странных хозяек дома.

– Нет, – отозвалась старшая, снова поджав губы, – мы не любим собак.

– Мы не из села, – пояснила младшая, – просто живем здесь, потому… Потому, что так сложились обстоятельства.

– Я понимаю, – кивнула гостья.

– Это вряд ли, – отрезала старшая.

После этого в комнате повисло такое плотное молчание, которое уже сложно было нарушить. Так прошло некоторое время. Младшая сестра принялась за вязание, а старшая просто сидела на диване, положив руки на колени и поджав губы.

Неизвестно, сколько прошло времени, когда с улицы донесся шум подъезжающей машины. Старшая подошла к окну, выглянула из-за штор:

– Похоже, приехали ваши товарищи, – бросила.

– Я же вам говорила! – вскочив с кресла, женщина двинулась к выходу.

– Тогда одевайтесь и идите! – зло отрезала старшая. – Наш дом – не проходной двор! Мы не пускаем к себе посторонних!

– Я сейчас уйду. Понимаю. Благодарю вас за гостеприимство, – ответила торопливо гостья, но одеться не успела – в дверь били кулаком, и мужской голос закричал:

– Вы не видели женщину? Машина ее стоит возле вашего дома! Может, она у вас?

Незнакомка сама открыла двери, с легкостью справившись с замком.

– Что вы делаете… – повернулась к ней старшая сестра, однако было уже поздно – в прихожую ввалились трое здоровенных мужиков с револьверами в руках.

– Что за… – начала было младшая, но тут же замолчала, увидев, что женщина из кармана юбки достает револьвер и направляет на нее.

– Прошу вас пройти в гостиную, – спокойно сказала незнакомка, – и без лишнего шума!

– Бандиты! – взвизгнула старшая, но стоявший рядом с ней мужик пригрозил ей пистолетом: – А ну, пошла! Быстро!

Все вернулись в гостиную.

– Что вам нужно? – Сестры испуганно жались друг к другу, и только старшая могла задавать вопросы, сохраняя хоть какое-то самообладание.

– Вы знаете, что нам нужно. Икона, – ровным, спокойным голосом пояснила незнакомка.

– Нет у нас никаких икон! С чего вы взяли?

– Мне нужна икона, – повторила женщина, – Вера, Надежда, Любовь… И их мать София. Та самая икона, которую вы увезли из Одессы в 1920 году. Вы прекрасно знаете, что за вами следили все эти годы. Поэтому препираться бессмысленно.

– Ах ты тварь… – выдохнула старшая.

– Это тоже бесполезно. Или вы спокойно отдаете икону, и вас никто не тронет…

– Или? – с вызовом отозвалась хозяйка.

– Или… Не спокойно.

Вдруг, рывком, женщина схватила младшую сестру за волосы, притянула к себе и приставила к ее голове пистолет.

– Икону, быстро! – крикнула она. – Иначе я прострелю ей башку!

– А мы еще тебя пожалели… – с горечью сказала старшая, – в Рождество…

– Я ненавижу Рождество, – резко отозвалась незнакомка, – всегда ненавидела. Но… Мне жаль. Ценю вашу доброту. Поэтому и говорю с вами спокойно. Но долго говорить не буду.

– Хорошо. Я принесу. Отпусти ее!

– Вот когда принесешь, тогда отпущу. Ты, идешь с ней! – скомандовала женщина одному из бандитов.

Прошло минут десять, и старшая сестра вернулась с иконой.

– Будь ты проклята! – глядя на незнакомку, она швырнула ее на стол.

Женщина опустила пистолет и оттолкнула от себя младшую сестру, которая с криком упала на грудь старшей.

Незнакомка медленно подошла к иконе. Это было настоящее произведение искусства! Оклад поражал своим богатством и тонкостью работы. Он был из золота, щедрой рукой талантливого мастера туда были вплетены крупные рубины и бриллианты, а вдоль рамки шла тройная нить жемчуга. Сама же рамка тоже была золотой. Роскошь, богатство и сияние драгоценных камней подавляли нежные и печальные лица святых, которые словно бы с горьким укором смотрели на бандитов.

– Да, это она, – кивнула женщина. – Уходим!

– Не забирайте ее! – Младшая сестра вдруг вскинула к бандитам свое залитое слезами лицо. – Неужели вы не понимаете – это не ценность, это память! Эту икону нужно сохранить, ее нельзя продать! Мы хранили ее все эти годы…

– Прекрати, – резко оборвала ее старшая. – Это же мрази, грязные твари… Бандиты… Нет у них никакого сострадания. И им плевать на нашу память! Не унижайся перед навозом!..

– Мне жаль, – незнакомка нахмурилась, – правда очень жаль. Но… другого выхода нет.

С этими словами, замотав икону в платок, она покинула дом вместе с бандитами. Было слышно, как через минуту взревели двигатели автомобилей.

– Это я виновата… – рыдала младшая сестра, – не надо было ее жалеть… Не надо было впускать никого в дом…

– Перестань! Они все равно бы пришли, просто по-другому. Ты тут ни при чем. – Старшая сестра подошла к окну, наблюдая из-за шторы, как от дома отъезжают два автомобиля.

Младшая продолжала рыдать. Старшая пошла к выходу.

– Ты куда? – спросила ее сестра сквозь слезы.

– Устала… – странным голосом отозвалась старшая. – Как же я от всего устала… Я сейчас, – и вышла из комнаты.

Прошло время. Младшая сестра успокоилась, вскипятила чайник и решила пойти позвать старшую пить чай. Медленно, с трудом она стала подниматься по скрипящей лестнице.

Вот и дверь комнаты. Толкнула ее. А затем… Зажала рот рукой, пытаясь заглушить дикий крик.

В петле под потолком висела старая женщина. Сняв с крючка керосиновую лампу, она повесилась на бельевой веревке. Ноги ее, с которых спали стертые тапочки, раскачивались в воздухе, а веревка, елозя по крюку, еле слышно скрипела…

До города ехали долго. Машина с трудом пробиралась сквозь снежные заносы загородных дорог, но поскольку это был дорогой, хорошо ухоженный автомобиль с мощным двигателем и большими колесами, победа оставалась за ним – этим тяжелым монстром немецкого автопрома.

Новым в привычках бандитов стало то, что они принялись ездить на дорогих машинах. Это было необходимо и для их жизни, и для дела.

Всю дорогу до города Таня, а это была именно она, сохраняла упорное молчание. Только когда машина въехала во двор убежища Тучи и остановилась возле флигеля, Таран, сидящий рядом с ней, не глядя спросил:

– Ты точно уверена? Ошибки быть не может?

– Нет, – Таня покачала головой, – это та самая икона. Туча спасен.

– Неужели она стоит семь тысяч? – поразился Таран.

– Десять, – вздохнула Таня, – но продадим мы ее за семь. Из-за риска. И еще потому, что срочно нужны деньги. Поэтому Туча спасен.

– А знаешь, я впервые в жизни видел, как ты угрожала кому-то пистолетом! – усмехнулся Таран.

– Пистолет был не заряжен, – резко ответила Таня, – и вообще, не вспоминай больше об этом.

Затем она вышла из машины и пошла к Туче.

Идея украсть икону принадлежала именно Тане. Совершенно случайно она получила наводку на нее от одной своей знакомой, встреченной на Привозе. Та рассказала ей о чокнутых сестрах, старшего брата которых, белого офицера, расстреляли большевики. Драгоценную икону сестрам на хранение оставил один священник, слывший чудотворцем. Они, дворянки, вслед за братом едва не попали в застенки ЧК, но спаслись. А потом переехали из Одессы в Крыжановку. Икона все время была с ними.

Сомнений у Тани не оставалось. Она никогда не была религиозной. И если на одной чаше весов находилась непонятная святыня, а на другой – жизнь ее друга, Таня без сомнений выбрала жизнь.

Туча был трезв и деловито расхаживал по комнате, напоминая дикого зверя, запертого в клетке. Пока Таня разрабатывала план, он уже за рубежом нашел покупателя на икону. Контрабандой ее собирались отправить в Румынию, а оттуда – транспортировать дальше.

– Вот, – Таня положила икону на стол и развернула платок, – теперь ты получишь семь тысяч и вернешь пять.

– И вовремя, – Туча остановился, мрачно глядя на нее. – Уже назначили сход.

– Когда? – ахнула она.

– Девятого.

– Через два дня… Ты успеешь? – Таня схватилась руками за голову.

– Успею. Деньги он привезет завтра. Так что все сходится.

– И хорошо! – немного успокоившись, Таня просто рухнула на диван.

– Что хорошего? – воскликнул Туча. – А за горло тварь взять, шо подставила меня? Ухи за того швицера повыдергивать?

– Успеешь, – мрачно отозвалась Таня. – Главное, что тебя никто за горло не возьмет. А на сход я с тобой пойду. Теперь имею право.

Впереди была лишь бесконечная пустыня желтых камней. Длинные коридоры тонули в вечном мраке. Вокруг был холод. Стоило только спуститься в самый низ через люк в земле, как коридоры сразу же разветвлялись, образуя столь диковинное переплетение, что разобраться в этом не сумел бы и человек, отлично знакомый с системой подземных ходов.

Это и было особенностью катакомб – бесконечное блуждание попавшего туда в темноте, в вечном холоде, пробиравшем до костей. Рассказывали, что люди, вынужденные постоянно спускаться в катакомбы, сходили с ума чаще всех остальных – их преследовали голоса из подземного мира, чьих слов не найдешь ни в одном языке, и голоса эти звучали пострашней звуков из преисподней.

Мир катакомб, мир темных подземелий без просвета и надежды – это был мир враждебный, он отказывался вступать в контакт с живым. Его никто не мог покорить и осознать – в силу непонимания, лежащего за гранью человеческого рассудка.

Старожилы бандитского мира, часто устраивавшие в катакомбах сходки и тайники, прекрасно знали самое важное: в катакомбах нельзя найти ни богатства, ни славы, ничего, кроме вечного равнодушного мрака, наполняющего безумием и отчаянием любую живую человеческую душу.

Человек не может жить под землей. Как бы ни стремился он к отстраненности, к уединению, все равно живая душа тоскует по воздуху, ветру, дождю, туману, по солнцу, по всему тому, что составляет само слово: жизнь. Мрак подземелья – равнодушный, холодный – существовал параллельно, был враждебным ко всему живому, не оставляя места ничему, кроме растерянности и пустоты.

Когда спустились под землю, люк плотно заперли. Там, снаружи, всегда оставались люди на стреме – на случай непредвиденного шухера, любой опасности, грозящей тем, что подземное убежище могут обнаружить. Поэтому люк не только плотно закрывали, но и заваливали ветками, досками, дерном, чтобы тщательно спрятать место схода под землю.

Одесские воры освоили катакомбы лучше всех остальных исследователей из научного мира, которые время от времени пытались отправлять экспедиции в царство вечной подземной тьмы. Все эти экспедиции благополучно проваливались – никому еще не удалось составить точную, подробную схему катакомб.

А вот воры и бандиты чувствовали себя весьма свободно в этом природном убежище, успешно прячась здесь во время облав. Поэтому испокон веку сходы воров и бандитов проходили в катакомбах. Там же они устраивали тайники награбленного, держали заложников, похищенных ради выкупа, жили в подземных убежищах месяцами, пытаясь сосуществовать с этим параллельным миром, который хоть и не помогал особо, но и не губил их.

Время от времени любая власть – что царские жандармы, что большевики – пыталась устраивать облавы и замуровывать многочисленные входы и мины, спрятанные в старых домах. Но это было абсолютно бесполезным занятием, пустой тратой времени. Вместо одного замурованного входа в разных местах находились три других, ведь катакомбы тянулись практически под всем городом, их протяженность позволяла все время расширять и находить новые лазейки, а карты катакомб не существовало. Поэтому после бурного начала борьбы с катакомбами власти просто махали рукой, понимая всю нелепость затеи побороть то, что побороть было невозможно. А потому подземный город под Одессой весьма успешно продолжал жить своей собственной жизнью.

Итак, как только люк был закрыт, трое мужчин зажгли фонарь и стали спускаться по деревянной лестнице вниз, специально приставленной к стене для удобного спуска.

Наконец они оказались в небольшой нише, из которой брали начало два разветвления коридоров – направо и налево. Тот, кто держал горящий на масле фонарь, запалил от него две свечи и раздал своим спутникам.

Тонкое дрожащее пламя зажженных свечей осветило бесконечные желтые камни. Мужчины пошли медленно, испытывая небывалое ощущение страха. Лабиринт манил их, но еще сильнее было желание выбраться из него любой ценой, вернуться назад.

Человек с фонарем уверенно свернул налево, провел своих спутников по узкому коридору, затем – снова налево, а потом – еще раз.

– Ты уверен? – не выдержал один из спутников. – Всегда заправо ходили, а теперь швендяем, как фордабыченные… Шо за базар?

– Уймись, – не оглядываясь, бросил человек с фонарем, – за базар отвечаю. Веду за точно, бо там тупик.

– Тупик? – подал голос второй. – А нам шо с того?

– Тупик можно и завалить. Только вот крысу посмотрим.

– А крыса там? – поинтересовался спутник.

– Второй день сидит, как споймали. За то ще не базарили по-хорошему, так, финт ушами… А вот за сейчас поговорим.

– А предъява верняк? – засомневался бандит. – Не будет холоймеса, как за прошлое? А то подняли хипиш на постном масле, а то были лише бебехи заместо управы…

– Не боись, наводка верная. Да и пронумерована крыса!

– Как за то? – не поняли оба, остановившись одновременно.

– А вже увидите!

Впереди послышались голоса, а в коридоре стало светлей. Вскоре трое бандитов оказались в подземной круглой комнате, которой заканчивался коридор. Бандит с фонарем был прав: это был тупик, причем тупик глухой, от которого не было ни одного входа не только в глубь катакомб, но и наверх.

В подземной комнате было достаточно тесно – там толпилось шестеро бандитов. Они практически все говорили одновременно, сопровождая словами свои действия. Кто-то чистил оружие, кто-то пил из бутылки, прямо из горла, дешевое красное вино, отдававшее сивухой, кто-то просто слонялся по узкому помещению без дела, зачем-то касаясь камней…

На полу, прислонившись к стене, сидел совсем молодой парень – лет двадцати, не больше. Лицо его было разбито, из губ сочилась кровь. Нос был неестественно сдвинут в сторону, один глаз полностью заплыл, превратившись в багрово-лиловый синяк, а из второго смотрел страх, превращенный в настоящие слезинки, дрожащие на ресницах.

Парень действительно был страшно напуган. Руки его были связаны за спиной веревкой. Одежда на нем была обычная, как у многих – холщовые темные брюки, клетчатая рубашка, простые ботинки… Рубашка – сильно порванная на груди, с оторванными рукавами, с вырванными с «мясом» пуговицами – в нескольких местах была заляпана кровью.

Было видно, что ему больно и страшно. Полуоткрытый глаз выдавал то, что с ним происходит.

– Здорово, пацаны! – Человек с фонарем бодро вошел в самый круг бандитов и вдруг остановился. – Тю! Вот цей, пошкрябанный? Эй, да вы за шо? Це ж пацан из-под Червя!

– Крыса! – к нему подошел один из бандитов, выглядевший несколько странно: половина его головы была седой, а другая, наоборот, черной. – Вот, гляди. Да ты поближе подойди, не кусается. – Он протянул какой-то документ.

– Книжка красноармейца, – уверенно прочитал вслух бандит, а затем продолжил читать уже про себя, шевеля губами.

– Ничего не понимаю!

– Вот за то и финт ушами! У него дома нашли. Крыса. Заслали к Червю мусора проклятые.

– Да ты погодь… – Бандит задумался. – Червь – то отдельная история. Червь сам общее сдал. Хотел мусорам сдать – хорошо, что не вышло. А цей за шо?

– Червь на мусоров работал, и этот тоже, сопляк… – Седой бандит грязно выругался. – Шавку подослали, суки дешевые! Да ще какую…

– Он же в налете был, за нас… Как так? – подал голос кто-то из стоящих рядом.

– Втирался в доверие, сука. Всех сдать хотел. А Червь эту суку прикрывал. За то как сам Червь давно присосался к красным.

– Туча в курсе? – нахмурился бандит с фонарем. – И за шо сказал?

– В курсе. Сказал, шо делать по понятиям. Как положено.

– Ясно. – Бандит подошел к связанному, с силой двинул его ногой в бок. – Шо людям скажешь?

Тот покривился от боли, но ничего не ответил.

– Мои люди его тут помяли немножко, этого чекиста хренового, – хмыкнул седой, – молчит сука. А я вот за шо думаю. Не один он такой. Много крыс по нам шастает. Многих подослали. Суки, ничем не брезгуют. Выловить б за их…

– Так этого спросить надо как положено! – Бандит с фонарем кивнул одному из находящихся рядом: – Пошевели-ка ему пальчики!

Играя ножом, в их сторону двинулся один из бандитов. – Ну, сучонок, колись, сколько вас здесь подослали! – он присел на корточки. Затем рывком поднял связанные руки парня… резко сломал ему палец на правой руке – так, что громко хрустнула кость, ну а потом отрезал его ножом.

Несчастный страшно кричал, воя остался лежать на земле. Бандит рывком поднял его голову за волосы.

– Христом Богом молю, – захрипел пленник. – Не виновен я… Не служил у мусоров… Христом Богом… Родненькие… – Зубы парня выбивали страшную дробь, из разбитых губ стекала слюна пополам с кровью.

– Не скажет сука, только вопить будет, – с сожалением произнес седой. – Не ровен час, набредет кто из лихих людей. В общем, думаю, кончать его надо.

– Ну так и кончим, – вздохнул бандит с фонарем. – Эй, народ, айда к выходу! Шоб ни пса до здеся не осталось, пока будем мусоренка кончать!

Беззлобно ворча и переругиваясь, бандиты потянулись к выходу. Вскоре в помещении остались только седой, мужик с фонарем да один из бандитов. Он держал холщовый мешок. Развернув его, мужик с фонарем быстро обмотал тело парня проводами, между которыми укрепил пакетики с взрывчаткой.

– Шо вы делаете… я… – Парень забился в конвульсиях. – Христом Богом…

– Заткнись, мразь! – Седой кулаком ударил его в лицо, и тот вырубился. Осев, ударился о стену, издав глухой звук.

– Хотел к нам попасть, так пусть вечно сидит здесь, – высокопарно прокомментировал бандит с фонарем. – Пусть свои мусора и собирают его по кусочкам.

Наконец все провода были примотаны. Третий бандит укрепил детонатор.

– Давно надо было этот ход здесь закрыть, – прокомментировал седой. – Теперь есть за шо.

Бандиты быстро пошли к выходу. Когда они уже были возле деревянной лестницы, ведущей к люку, и убедились в том, что все благополучно выбрались наружу, а люк открыт, человек с фонарем нажал кнопку на устройстве, к которому тянулся провод. Раздался взрыв.

Они еле устояли на ногах. Камни зашатались, было похоже, что катакомбы рушатся прямо на глазах. Вокруг стоял страшный грохот, заполнивший все вокруг. Этот грохот словно захватил весь окружающий мир…

Камни летели со всех сторон, буквально сметая людей ураганом из острых желтых обломков. Через минуту все стихло.

– Кончено, – шепотом прокомментировал седой.

– И вход завалили, – человек с фонарем пожал плечами, – и крысу расплющили.

В воздухе все еще стоял отдаленный гул, когда бандиты, больше не разговаривая друг с другом, стали быстро подниматься по лестнице к выходу на поверхность. На земле они тщательно закрыли люк и разошлись в разные стороны, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вокруг было абсолютно безлюдно. Не оглядываясь, седой стал карабкаться по холмистой насыпи.

Поздним вечером Таня и Туча шли по заледенелой дороге Военной балки к спуску в порт, в бывшую Военную гавань, туда, где должен был состояться сход. Здесь находилось множество входов в катакомбы. Военный спуск вообще был одним из интересных уголков старой Одессы.

Эта улица, сейчас называемая Военным спуском, привлекала внимание в первую очередь потому, что никогда не имела одного-единственного названия. В разное время спуск назывался по-разному, и местные жители часто не способны были запомнить все эти названия.

Спуск соединял город с Практической, бывшей Военной гаванью старого порта. Эта крутая дорога брала начало с самого центра Одессы – Дерибасовской, затем продолжалась по Гаванной улице. И спускалась в самый низ по холму. Первоначально спуск именовался просто Военной балкой. Затем, спустя некоторое время его переименовали в Военный спуск. Позже он превратился в Портовый, Гаванский, Сабанеевский, Сабанеев, Сабанский, Воронцовский, Казенный спуск. Когда-то был даже Портовой улицей, и снова вернулся к Военному. Это название укоренилось в памяти местных жителей, которые, несмотря на многочисленные изменения, всегда именовали этот интересный уголок старой Одессы именно так.

Через Военный спуск проходил Сабанеев мост, построенный еще в 1828 году. И еще один, безымянный, пересекающий Ланжероновскую и Гаванную, построенный в 1810 году и по какому-то историческому капризу так и не получивший названия. Впоследствии этот мост был засыпан и землю утрамбовали для того, чтобы продолжить Гаванную.

Однако частных домов в этой части города не было – на косогоре сложно было строить. Спуск шел под уклон. Кроме этого, строителей подстерегала еще одна серьезная опасность – катакомбы, которых именно здесь было больше всего. Часто дома сползали вниз прямо при постройке. Требовалось достаточно много усилий, чтобы укрепить фундамент, балки и сделать прочными стены.

И все же к началу XX века на Военном спуске началось бурное строительство. Здесь принялись строить частные дома, амбары и склады. Район стал промышленным. В районе Военного спуска жить считалось не престижным, а вот иметь доходный дом и сдавать комнаты в наем – совсем другое дело. Также на Военном спуске возникло очень многой трактиров, магазинов, лавок. Близость порта делала этот район достаточно коммерческим местом. Так появились здесь тайные дома свиданий, гостиницы с сомнительной репутацией. Тут же размещались морские конторы по найму моряков, таможенных маклеров, специализированные магазины по продаже одежды для моряков и всевозможного корабельного инвентаря.

Огромное количество дешевых меблированных комнат сделало Военный спуск достаточно разгульным местом, где вовсю начала процветать преступность. Грабежи, пьяные драки, разбой, ограбления подгулявших моряков были обычным делом. Поэтому приличные жители города избегали появляться здесь с наступлением темноты.

С приходом большевиков к власти в Одессе страсти несколько поутихли, но основа осталась прежней. В погребках и пивнушках процветала контрабанда, продажа наркотиков, привезенных на кораблях. А район по-прежнему считался достаточно криминальным местом, уступая в этом смысле лишь Молдаванке и Слободке.

Понятно, почему это место облюбовали представители криминального мира, чтобы заниматься своими тайными делами.

К своему огромному удивлению, Таня получила приглашение на сход. Впрочем, она не сомневалась, что руку к этому приложил верный Туча, которому так хотелось видеть рядом с собой надежного и верного друга.

По сравнению с прошлыми сходами, в этот раз все изменилось. Правила и порядки были новыми, большевики внесли свои коррективы и в этот мир, и теперь более строго, чем когда-либо, шло разделение по кастам и мастям.

Приглашением на сход служили карты, поделившие всю верхушку бандитов на «черных» и «красных» с соответствующими рангами.

«Черные» означали блатных, наследников далеких одесских бандитов, еще со времен Мишки Япончика и других бандитских, уличных королей. Это были те, кто жил по своим воровским традициям, поддерживая строгие правила и законы, ни разу не сходя с выбранного пути. Высшим рангом были «пиковые». Считалось за честь получить эту масть, но выпадала она не многим.

«Трефовые» означали блатных, которые превратились в денежных тузов, проворачивающих коммерческие операции, больше всех остальных наполняя «общак», который воры традиционно именовали общее.

«Трефы» означали деньги. «Трефовые» одной ногой стояли на криминальном дне, а другой – в коммерции, заниматься которой удачно могли только при содействии бандитов. И в бандитской среде появилось достаточно таких людей, мошенническим способом страшно разбогатевших во времена НЭПа. Но «трефовые», хоть и были блатными, считались рангом пониже и во всем подчинялись «пиковым».

«Красные» масти были плохими, они означали сотрудничество с властью, тех, кто осуществлял контакт между представителями власти и блатными, «пиковыми». Таких помечали «бубной». Они не были предателями, они были новым ответвлением, которое создала советская система наушничества и доносительства. Подражая методам чекистов и перенимая тактику у них, бандиты тоже стали засылать своих людей во властные структуры. Это были посредники, которые при случае могли служить мостом между «черными» и властью. Власти знали в лицо этих посредников, но опасались их трогать, поскольку не хотели окончательно портить отношения с бандитами, «пиковыми».

Появление «бубновых» страшно расстраивало старых «пиковых», хотя они и понимали: для того, чтобы не проиграть в войне, нужно изучать методы противника и действовать, как он.

О выигрыше, о победе речь уже не шла. Было понятно, что большевики пришли к власти всерьез и надолго, что они стоят очень крепко, обеими ногами, на своих позициях. Выиграть у них невозможно. Оставалось только не проиграть в этой войне, хотя бы удержаться на своих позициях, которые было необходимо укреплять любым способом – в том числе и появлением «бубновых».

Ну и наконец «червовые» – самая плохая масть. Это были «черви», «суки», те, кто продался большевикам, был готов доносить, а в тюрьме работал на систему, сотрудничая с властью. В новых условиях червовая масть часто означала смертный приговор. Если кто-то получал червовую карту, это означало, что на сходе такой человек будет подсудимым, и защищаться ему придется очень серьезно. Очень часто вор, получив такую карту, пытался спастись бегством, но это было абсолютно бессмысленно: сеть воровского мира обладала такой расширенной структурой, что карающая рука могла настигнуть виновного где угодно.

Бегство означало смерть, в то время как храброе появление на сходе, чтобы выслушать предъяву, еще давало шанс на спасение.

Карты были выбраны недаром, они были своеобразной святыней воров. В них играли абсолютно все бандиты – естественно, на деньги, и умение играть в карты повышало авторитет. Хороший вор должен был быть классным, бесстрашным игроком, это тоже придавало ему воровской доблести. В карты играли в тюрьме, на «малинах», в убежищах, в перерывах между делами и празднуя удачное завершение дела. А потому они прочно вошли в жизнь воров, придавая им масть и цвет.

Туча получил пиковый туз, и едва он достал карту, Таня увидела, как он облегченно вздохнул и расслабился. Все эти дни Туча страшно мучился тем, что из-за череды неприятных событий ему могут понизить ранг и перевести в разряд «трефовых». Ранг понижался всегда путем общего голосования среди всех воров и обратного хода не имел. То есть можно было получить понижение и дальше двигаться только вниз, а вот подняться – уже никогда.

Но Туча сохранил свое место, сохранил свое имя, и это означало, что его не винят в череде страшных и печальных событий. В этом была очень большая заслуга Тани, чьей идеей было скрыть недостачу в общем и быстро добыть нужную сумму, чтобы Туча мог предъявить всю сумму на сходе и доказать, что он по-прежнему сохранил свою власть.

Сама же Таня, к своему огромному удивлению, получила пиковую даму. Ни на какую масть она вообще не рассчитывала и даже не думала, что ее пригласят на сход. Но, тем не менее, приглашение было получено, и было достаточно высоким, хотя сама Таня подозревала, что к этому приложил руку Туча. Ведь без его влияния и без его слова никто не позвал бы ее на сход.

По традиции, идти к месту схода было необходимо пешком, оставив всю свою охрану и дорогие машины. Вот уже много лет подряд сход проходил в одном и том же месте – в катакомбах под Военным спуском. Одно из помещений было очень удобным. Оно находилось в толще ракушняка, образовалось еще в XIX веке и использовалось как военный и продовольственный склад. Расположено было во дворе дома № 18 по Военному спуску, в одном из самых колоритных дворов Одессы. А само здание в самом центре города было известно как дом Осипа Чижевича и находилось под Сабанеевым мостом.

Через ходы в подземных лабиринтах можно было оказаться на разных улицах и легко, спокойно уйти от любой облавы и погони. Эти залы с высоченными потолками создавали атмосферу мрачного торжества – каждый сход был похож на некий готический спектакль. И Тане, и Туче доводилось уже бывать в этом месте.

На Таню это подземелье всегда производило самое мрачное впечатление – она не любила катакомбы. А вот Туча, склонный к некой театральности, чувствовал себя как рыба в воде.

Они прошли через притихший двор, все окна в котором были темны, спустились в подвал и постучали в наглухо закрытую железную дверь. Она приоткрылась – ровно настолько, чтобы пришедший мог просунуть в щелочку свой пропуск. После изучения пропуска его впускали. Заходить полагалось по рангу, поэтому первым вошел Туча, а Таня – за ним. Проверка длилась не долго. Вскоре они оказались в мрачном, тускло освещенном зале, стены которого тонули в темноте.

Ярко горящая лампа в жестяном колпаке, вызывающем в памяти вагонные теплушки времен гражданской войны, разруху, ночные кровавые перестрелки, была подвешена за веревку к балке потолка и высвечивала на дощатом столе обширный круг, оставляя в тени лица тех, кто сидел за ним.

В центре круга на тарелках лежали яблоки, апельсины, стояли бутылки с пивом. Туча поморщился, вспоминая старые воровские традиции, когда пиву нечего было делать на сходе. Но время вносило свои коррективы. И в те годы, когда сходы проводили настоящие короли, большинство тех, кто сидел за этим столом, были лишь босяками, уличными беспризорниками, дешевой и пустой воровской шпаной, которую бывалые люди с копейками гоняли за самогоном и пивом.

В зале было не так много людей. То, что их лица оставались в тени, было задумано намеренно – так было всегда. С удовлетворением Таня отметила про себя, что на столе отсутствует колода карт. Появление ее было очень плохим признаком, это означало, что кого-то собираются лишить его положения, либо – что еще хуже – вынести смертный приговор.

Умостившись рядом с Тучей в конце стола, Таня внимательно вглядывалась в лица собравшихся здесь, проступающие сквозь тень. Многих из них она видела впервые.

Было понятно, что эти люди впервые попали на сход, это были новые воры из областей, держащие в своем подчинении деревни и областные центы. Они заметно нервничали, чувствовали себя не в своей тарелке, не знали, как себя вести, куда деть руки, что и когда говорить, а оттого ерзали на скамье, как нашкодившие школьники, которых в любой момент строгий учитель может дернуть за ухо.

Таня улыбнулась про себя этому сравнению. Да нет никакого строгого учителя! Давным-давно уже нет! Был Японец, своей железной волей держащий в кулаке всю эту свору. Человек, сумевший сделать невозможное: объединить и организовать воров, навести нечто вроде порядка в этом пестром хаосе человечьих отбросов, сделать так, чтобы последние не чувствовали себя обездоленными, а первые еще больше не лезли вперед. И чтобы все вместе, и те, и другие, шли к своей общей цели – обогащению воровским путем и возможности избежать за это ответственности.

Тогда даже в самых отдаленных закоулках и лабиринтах трущоб, в самых низкопробных «малинах» для последних подонков и забулдыг был порядок. Но это было тогда.

Давно уже нет Японца, а место его никто не сумел занять. Оттого в бандитский мир вернулся хаос.

Другой мир… Таня вдруг задумалась – где же ее место в этом мире? Неужели среди этих неумных, малоудачливых деревенских воров, выдвинуться которым, как это ни парадоксально звучит, помогла советская власть?

Тупые и жадные, они начинали свою карьеру, воруя у своих односельчан, людей несчастных и обездоленных, тех, кто не знал пощады ни от банд, ни от войны, ни от советской власти, кто на голом клочке выжженной земли пытался отстоять самое справедливое и тяжелое право – право на жизнь.

Никогда в те, прежние, времена их не посадили бы за этот стол. А теперь они стремились изо всех сил вверх, туда, где природная алчность, жадность и подлость расцветали пышным цветом, давая самые немыслимые плоды.

Никогда не сели бы эти селюки с Тучей и с ворами старой гвардии! Но новый мир означал новые правила. И рядом с Тучей сидело такое вот тупое убоище с поросячьими глазками, украсившее свою жирную шею медальоном с цветочками. Не понимая в своей безграмотной дурости, что это не кусок золота, а женский медальон… Таня не смогла бы сесть рядом с таким!

Доблесть нового времени – обирать нищих крестьян, стариков, одиноких женщин, облагать данью просящих милостыню на улицах беспризорных детей… Таня не могла, не хотела жить в этом новом мире. А раз так – где найдется место ей, и есть ли вообще ее место на земле?

Тем временем за столом тек не спешный, ленивый разговор, состоящий из общих фраз. К нему можно было и не прислушиваться, Таня и без того знала его смысл.

Обсуждали последние дела и аресты, да сумму, уходящую в общий котел. Этот мирный, нейтральный разговор не касался опасности, угрожавшей ее другу, и Таня могла не принимать в нем участия. А потому ничто не мешало ей погружаться в свои такие безрадостные мысли.

Она не спускала глаз с сидящих за столом старых и новых воров. Старые, все как один, выглядели уставшими и сильно потрепанными жизнью.

Фрол. Когда-то он держал в кулаке всю Слободку и Бугаевку. Несмотря на свои годы, оставался в форме – грозный старик с горящими глазами и окладистой седой бородой. Если б не жесткость взгляда и мрачное выражение лица, его можно было бы принять за библейского патриарха. Фрол был человеком старой гвардии, начинал свою карьеру еще при Японце, долго был другом и Тучи, и Мишки. Уверенно пошел в гору благодаря суровой справедливости и жесткости решений. Он и сейчас умел управляться с людьми, и сейчас держал всех в кулаке, и, как ни парадоксально это звучало, но и Слободка, и Бугаевка вдруг превратились в благополучные районы.

Но как бы там ни было – Фрол был уже старик. Тане подумалось, что ему наверняка лет семьдесят. Жизненные силы стали сдавать, и было понятно, что вокруг него вьется молодое сельское шакалье, пытаясь сдвинуть с пьедестала старого льва, не соблюдая ни порядка, ни закона, ни правил.

Цыпа. Энергичный, нагловатый вор, заведовавший всеми карманниками и домушниками города. Вор удачливый, имевший три ходки в тюрьму, причем самая первая была еще на царскую каторгу. Как он ни хорохорился, но тоже был стар. И в воинстве его, таком пестром и трудноуправляемом, все чаще намечался разброд, от которого Цыпе доставалось на орехи.

Ванька-Калина – давно забравший, унаследовавший титул у покойного Калины, бывшего еще во времена Японца. Вялый, безынициативный, трусливый, всегда готовый согласиться со всеми против всех. Для старой гвардии, такой, как Туча и Фрол, он был скорее обузой, а не опорой.

Несмотря на авторитет, нового Калину невзлюбили в воровской среде, и то и дело возникали перестрелки между его людьми и кем-то из сельских воров, внаглую пытающихся влезть в большой город.

Грач. Таня знала его давно, еще с тех самых времен, когда впервые пришла на встречу к Мишке Япончику в кафе «Фанкони». Грач был среди личной охраны Японца и долго терся среди самых его верных людей. Он действительно не нарушал ни правил, ни законов, но… После Мишки Грач проявлял просто невероятную жестокость. Он умудрился превратиться в самого отчаянного беспредельщика, каких только видела воровская среда, и очень скоро стал заправлять всеми мокрушниками в городе. Среди воров не особенно жаловали убийц, хотя и пользовались их услугами. Грач занял свою нишу. Его боялись и не любили.

Тане подумалось, что злобность, проявленную Грачом со временем, вполне можно было объяснить свирепостью его характера, который был виден еще при Японце. Вид Грача вызывал у Тани мороз по коже, и она всегда старалась держаться от него подальше.

Новый Цыган – молодой вор, не старше 40 лет, сумевший помимо цыган объединить все этнические группировки, орудующие в Одессе. Никто не знал его настоящего имени, никто не знал, откуда он появился в городе, но за короткий срок с горсткой своих людей он сумел подчинить себе сначала всех цыган, а затем и остальных, и войти в воровскую среду, унаследовав имя и титул старого Цыгана.

Чем-то он напоминал Тане Мишку Нягу, и потому она не могла на него смотреть. Но от Григория Бершадова, в прошлом – Мишки Няги, его отличала… какая-то прямолинейная порядочность и последовательность, которых никогда не существовало в изощренном, изворотливом уме Мишки. Цыган поступал справедливо, действовал четко, и против его присутствия на сходах никто не возражал, наоборот. Прежним ворам сложно было держать дикие этнические группировки под контролем. Новые бы в этой войне полегли все до одного. Поэтому и был ценен такой человек, как Цыган, сумевший организовать этот пестрый табор.

Впрочем, Таня ему не доверяла. Было у нее какое-то странное чувство, что Цыган играет и нашим, и вашим. Но на горячем его было невозможно поймать. А без доказательств болтать языком в той среде, в которой пришлось оказаться и жить Тане, было пострашней самоубийства. Поэтому она предпочитала молчать и держать свои подозрения при себе.

Вот, собственно, и все, кто остался от старой воровской гвардии в знаменитой бандитской Одессе времен Мишки Япончика, который стал всего лишь красивой легендой на фоне всех этих пороков и страстей.

«Трефовые»… Эти сидели обособленно, держались важно – разбогатевшие аферисты, мошенники, сколотившие себе состояния и тем вошедшие в воровской мир. Они привыкли обманывать всех и вся… и еще не до конца осознали свод воровских законов, по которым западло считалось мошенничать у своих.

Их пришлось учить, некоторых – с помощью людей Грача. И когда немного удалось остановить их денежный беспредел и зашкаливающую алчность, они присмирели. Но и Таня, и Туча, да и тот же Грач прекрасно понимали, что это ненадолго. Но другого способа избавиться от таких людей не было. А потому старые воры, такие как Фрол, Цыпа, Грач, Туча, все чаще и чаще сетовали на то, что мир катится в преисподнюю.

Тане вдруг подумалось, что всех этих людей, и «пиковых», и «трефовых», да и некоторых «красных», объединяет одно. Об этом они как-то говорили с Володей Сосновским – в один из тех уютных вечеров, когда дышали душа в душу, и Таня чувствовала себя невероятно счастливой, вдалеке от уголовного мира и от всего зла на этой земле.

– Уголовников, криминальных, блатных всегда объединяет одна-единственная черта, – в разгар этого разговора сказал Володя, – это их лживость. Нет более изворотливых и лживых людей, чем те, кто сидел в тюрьме. Если же человек сидел несколько раз, получив сроки по серьезным делам, к примеру, таким, как разбой, то на нем смело можно ставить крест. Как бы он ни лил крокодиловы слезы о том, что попытается исправиться. Тюрьма воспитывает лживость. А потому уголовники – это те люди, которым доверять нельзя.

– Возможно, но… – Таня задумалась, пытаясь найти пример, чтобы возразить Володе, однако в голову ей стали приходить примеры совершенно противоположные, подтверждающие его теорию.

– Вот видишь! – Володя прекрасно умел читать ее мысли, так же, как и она его. – Ты сейчас поняла, что я сказал правду. Еще одна черта таких людей – это их наглость. Если они вздумали подсадить свою жертву на крючок, то ничто не заставит их оставить ее в покое. Поэтому необходимо соблюдать осторожность и помнить главное правило: людям из криминального мира никогда верить нельзя.

И вот теперь эти слова Сосновского предательски всплывали в ее памяти. Всматриваясь в лица сидящих за столом, особенно новых воров, Таня с печалью думала о том, что сам Володя даже не подозревает, насколько он прав.

До Тани, между тем, донеслись раздраженные голоса – говорить за столом начали на повышенных тонах. Разговор изменил направление. Вздрогнув, Таня вернулась в реальность, причем самым болезненным образом – от возгласа Тучи, в котором вдруг прозвучало ее имя.

– Да с чего за здрасьте она под ногами валандается, когда мои люди эту икону два месяца пасли? – раскрасневшись, орал кто-то из молодых воров, имени которого Таня даже не знала.

Речь шла об иконе, с помощью которой она пополнила недостачу в общей сумме воров, но ни единая душа, кроме Тучи, не знала об этом.

– Не борзей, сцыкун деревенский. Пасть захлопни, – грубо, резко, но каким-то уставшим голосом сказала Таня. – Перед сходом, перед людьми готова держать ответ, а не перед тобой, сученок конченый.

Мужик снова заорал, размахивая кулаками, вскочил из-за стола, но тут же по жесту Фрола был усажен на место двумя его людьми.

– Пасть захлопни, – повторил Фрол и тут же обернулся к Тане: – А ты без мурчалки базар гони. Говори, как есть.

– Вот, – она была готова к такому повороту, поэтому вынула из кармана плотно набитый кожаный кошелек, бросила на стол перед Фролом, – на согрев, в общее.

Туча улыбнулся, Грач и Цыпа одобрительно заворчали. Калина сидел с лицом фарфоровой куклы, и Таня поняла, что он под серьезным наркотиком. Фрол, кивнув, взял кошелек. У Тани отлегло от сердца – инцидент был исчерпан.

– А сколько на ход ноги загребла, шоб с красными скурвиться? – вдруг раздался голос от противоположного края стола.

– Ты базар без туфтяка не гони, – сразу отреагировал Фрол. – У тебя есть на нее предъява?

– Нет… – тут же перепугался молодой вор, – да я за так… просто…

– Ты за так языком в родном селе огород копай! – хмыкнул Фрол, и молодой вор затих. Однако вступил Калина.

– Времена смутные… Тяжко стало на воровском ходу… А Алмазная без ходок до «пиковых» вылезла…

– Я при первом скачке не расколюсь, коль ступила на воровской ход, – резко обернувшись, Таня уставилась в лицо Калине, и тот быстро стушевался от ее взгляда.

– Говори, – скомандовал Фрол, лицо которого стало мрачным. Взгляд его был направлен на Тучу, и Таня внутренне сжалась, понимая, что вот он, самый страшный момент схода.

Туча выглядел очень спокойным, даже бесстрастным, но Таня прекрасно понимала, что за этим спокойствием бушуют нешуточные страсти.

– Вот, – поднявшись из-за стола, Туча поставил на стол саквояж, щелкнул замком. – Общее, что пытался взять Червь. Кто на меня предъяву брал, пересчитайте.

Тане вдруг подумалось, что если бы Володя Сосновский увидел лица воров в тот момент, когда они склонились над такой кучей денег, он еще больше бы укрепился в своей теории. Алчность, прямо-таки животная жажда денег – все это так явственно читалось на их лицах, что было от чего содрогнуться. Даже молодые воры заинтересовались тем, как пересчитывали общак. И только два человека даже не смотрели на деньги, сохраняя ледяное спокойствие. Это были Таня и Туча.

– Все верно, – Фрол захлопнул саквояж, – забирай общее.

– Нет, – Туча решительно покачал головой, – пусть кто другой возьмет. Не до этого мне будет. Ставлю на голос.

Воры засовещались, и в конце концов деньги передали одному из «трефовых», который смертельно испугался такой милости. Все, даже новые воры и «трефовые», знали, чтó будет с человеком, вздумавшим потратить хоть одну копейку из общих денег.

– Закрыт базар, так? – Туча, внушительно глядя на окружающих, поднялся из-за стола. – Тогда за следующее скажу, и обдумайте слова мои. Червь – получил свое по заслугам, как приговорили его. Сидор Блондин – на дне в «бетонных ботах». Но Червь не мог докумекать сдать общее один. Среди нас есть крыса.

Поднялся невообразимый шум. Все повскакивали из-за стола, заговорили одновременно. Больше всех сцепились новые воры и «трефовые». Только Фрол и Таня продолжали сидеть за столом так, словно ничего не произошло.

– Предъявы нет, – сказал Туча, когда шум немного стих, – но я готов ответить за базар. Тот, кто пытался забрать общее, тот, кто послал Червя и Сидора Блондина на смерть, – среди нас. Готов подписаться под каждым словом.

– Ты докажи… Ответь за базар, – раздалось со всех сторон.

– И я готова поддержать предъяву Тучи, – раздался спокойный, ледяной голос Тани.

– Свое слово скажу: Туча прав. – Ей не хотелось говорить, но выхода у нее не было. – Общее искал крыса.

За столом вдруг наступила звенящая тишина. Воров словно оглушили эти страшные слова.

– Не работать на власть, – веско, внушительно сказал Фрол, – ничего не сдавать большевикам правилом должно быть! Таким же бетонным, как «бетонные боты» для предателя. Железом написать. Кровью. Ничего не сдавать большевикам.

Все молчали. Веские слова Фрола были опасны, ведь большинство «трефовых» имели контакты с большевиками. Новое правило меняло их статус в низшую сторону.

– Надо за то решить до следующего схода… Крысу найти, – подал голос Цыпа, – а там уже и понимать за все.

Воры одобрительно загудели. Больше всех поддержали Цыпу «трефовые».

– Кто убрал Червя? – Фрол повернулся к Грачу. – Твой руку приложил?

– Нет, – на лице Грача застыло злобное выражение, – сам бы хотел за то узнать.

– Кто убрал Червя? – Фрол, нахмурившись, уставился на Тучу.

– Палач, – не моргнув глазом, ответил Туча, – мой человек. Сам за него нашел. Так постановил сход. А вот за Сидора Блондина был человек Грача.

– Палача надо убрать, – продолжал хмуриться Фрол.

– Нет, – Туча покачал головой, – он пригодится, когда найдем крысу да приговорим всем сходом. Чужой человек. Никто не найдет. Нужен такой палач.

– Ты вот что, Туча, – голос Фрола звучал тихо, но заглушал даже дыхание всех собравшихся за столом людей, – ты первый среди нас, но как постановит сход, так за то и будет. Палач наследил больше всех остальных. Кавалерия большевиков прислана за ним из Москвы. Идут по его следу – значит, по нашему следу. Ты уважаемый человек, Туча. В смутное время общее сохранилось благодаря тебе. Сам знаю, чего это тебе стоило. Но палача надо убрать. Не подвергай опасности всех нас. Ответь народу, Туча.

– Приговорен, – опустив голову, тихо сказал Туча, и все прекрасно поняли, что означает это слово.

Поняла и Таня. Но этот смертный приговор не вызвал у нее дрожи, как и у всех остальных. Она понимала, что Фрол прав. На поимку Палача большевики бросят все силы, а это может привести к Туче. Благодаря Тане он избежал смертельной опасности. Таня определила, что Червь все-таки успел запустить лапу в общак. Если бы открылась потеря, в краже этих денег обвинили бы Тучу. Но он не был виноват, а мог разделить страшную участь Червя и Сидора Блондина. Поэтому что означал страшный приговор Палачу по сравнению с жизнью ее единственного друга? Таня давным-давно потеряла страх в том мире, где жизнь была гораздо страшней любых страшилок.

Тане вдруг пришла в голову мысль, что она единственная женщина, которая сидит за этим столом. Это было одновременно странно и пугающе. И тем более странно, что это пришло ей в голову только под конец схода, словно она не ощущала себя женщиной.

А возможно, так оно и было на самом деле. Таня вдруг поняла, что до самого своего конца будет связана с этим миром, и не прервется эта жуткая связь, не исчезнет – никогда. Это был ее приговор – быть вечным изгоем, вечным затравленным зверем, не способным жить, как все.

Горькая обреченность этой мысли в который раз заставила Таню понять: она больше никогда не сможет жить так, как живут обыкновенные люди, нормальная жизнь со всеми печалями и радостями не для нее.

Сход закончился. Воры разбились на группы, все громче начиная переговариваться между собой. Таня знала, что по старой, но еще живущей традиции кое-кто из них сейчас отправится в кабак, в ресторан, чтобы грандиозной попойкой отметить окончание схода. Ни Таня, ни Туча в таких попойках никогда не принимали участия.

– В беде мы, понимаешь? – Фрол подошел к ним в тот момент, когда Таня и Туча уже собрались уходить. – Крыса ведь среди нас, сердцем чую. Чего хочет?

– Власти, Фрол, – сухо ответил Туча. – Большевики хотят власти. Одной. А у нас есть то, до чего они дотянуться не могут. Вот и хотят они забрать ее у нас, эту власть.

Таня поразилась тому, как в момент страха, душевной опасности ее друг четко, грамотно изложил свою мысль – без жаргона, без присущей ему одесской речи, которой он всегда бравировал. Таня давно подозревала, что ее друг не так прост, как кажется.

– Ты справишься с этим делом? – в упор спросил Фрол.

– Должен, – нахмурился Туча. – Хотя… – Он помолчал. – Страшное это дело, Фрол, гибельное. Всем нам смертью грозит, тут уж как ни крути.

– Ты боишься смерти? – В голосе Фрола Тане послышалась насмешка.

– Боюсь. И ты боишься, – улыбнулся Туча. – Никому ведь не хочется умирать, разве не так? Только вот от нас это уже не зависит. Кончился старый мир, Фрол. А в новом – какое наше место ты видишь? Среди вот таких? – он повел рукой, горько усмехаясь.

Просто сразу после схода новые воры начали попойку, с шумом и гиканьем – они ведь заранее принесли спиртное с собой…

Кружевная салфетка была как волшебный фонарь – связанная из разноцветных ниток, она переливалась в солнечном свете всеми цветами радуги.

Петренко уже видел такую игрушку – в далеком детстве. В картоне были вырезаны различные фигурки, внутрь вставлялась зажженная свеча. Основание фонаря начинало вращаться вместе с картоном, и казалось, сказочные персонажи оживают, пляшут на стенах комнаты. Тогда маленький Вова Петренко страшно боялся ведьмы с растрепанными волосами, летящей на метле…

Почему-то именно сейчас его настигло это воспоминание из далекого детства, можно сказать, в самый неподходящий момент. И, немного задержавшись, бесцеремонно проникло в самую душу, чтобы там остаться. Похоже, надолго…

Почему именно волшебный фонарь? Он ни за что не смог бы ответить. Наверное, дело было все-таки в блестящих нитках, которые превращали обыкновенную вязаную салфетку на колченогом столике в волшебную пелерину из детской сказки, полной волшебства! Владимир мог бы поклясться, что в этом переплетении нити были и драгоценные, редкие, золотые, серебряные… В любом случае – блестящие…

В этой небольшой комнатке все было волшебным, как в игрушечном, сказочном замке. Петренко расхаживал по ней, аккуратно ступая между всевозможных предметов, стараясь не прикасаться к ним.

Это было профессиональной привычкой – не трогать вещи на месте преступления, чтобы облегчить работу экспертам. Но здесь было очень сложно себя сдержать.

Сразу было понятно, что эта комнатка в уютной двухкомнатной квартирке на втором этаже трехэтажного доходного дома на Спиридоновской была рабочим кабинетом – посередине ее громоздился большой круглый стол. Впрочем, он был не один – рядом стояли другие столы, правда, чуть поменьше. Как и все остальные, этот был накрыт связанной вручную кружевной скатертью. Когда-то она была белоснежной, но из-за времени потеряла свой первоначальный цвет.

На этом большом столе стояла швейная машинка фирмы «Зингер». Все детали ее были смазаны и работали безукоризненно, и было понятно, что она не простаивает. Чуть поодаль на большом серебряном подносе лежали нитки для вязания и для шитья. Петренко, лишь взглянув на него, определил, что это ценное и старинное фамильное серебро. Впрочем, не он один это понял.

Следователь из прокуратуры, у которого был нюх на такие вещи, тоже уставился на поднос.

– Слышь, Володя, а ты заметил, что убийца не вынес из квартиры такую ценность? Вообще странно, что все ценные вещи в квартире целы! – произнес он растерянно.

– Так он же убийца, не вор, – бросил Петренко, которого страшно раздражала привычка следователя вставлять невпопад такие замечания.

У стены напротив окон стоял кожаный диван – самый обычный, такие, наверное, были почти в каждой квартире.

Только вот вместо семи фарфоровых слоников на деревянной полке над этим диваном, назначенным символом мещанского уюта и служившим вдохновением для сотен советских карикатур, стояли… куклы. Они здесь были повсюду. Попавшие сюда люди оказывались в настоящем сказочном доме из полузабытой детской сказки. Но сейчас производящей довольно жуткое впечатление…

В комнате вообще было много столиков и шкафов, и все они служили подставкой для кукол. Именно они занимали здесь центральное место. И казалось, что это настоящие обитатели этой квартиры.

Кукол было не просто много, их было множество. Все они были в нарядных и пышных платьицах, с невероятными кружевными зонтиками, с завитыми локонами, в крохотных туфельках из настоящей кожи, сшитыми как раз по крошечной ножке… В каждой из этих кукол поражала деталь, любая, самая мелкая.

Все было создано абсолютно досконально, удивляло точностью, начиная от одежды до лиц, раскрашенных уверенной рукой художника.

Куклы были трех видов: деревянные, связанные вручную на спицах и набитые ватой и самые дорогие – фарфоровые. Вот эти, последние, были настоящим произведением искусства! От их красоты перехватывало дух. И все, попавшие в эту сказочную комнату по такому страшному поводу, прекрасно понимали, что куклы эти стоят целое состояние.

Петренко просто не мог представить себе ребенка, которому вдруг дали поиграть с такой красотой! Нет, скорей всего, эти куклы делались как украшение и покупались взрослыми людьми, ценителями этого искусства, а потом горделиво занимали свое место в застекленных шкафах частных коллекций.

Даже работники уголовного розыска и прокуратуры, видавшие всех и всё сотрудники правоохранительных органов как-то приумолкли, оставив свои грязноватые, циничные шуточки. Они передвигались по этой сказочной комнате с каким-то непонятным благоговением. Наверное, именно так на простых людей должна действовать работа настоящего художника…

Впрочем, не из-за этой сказки прибыли в эту уютную квартирку сотрудники уголовного розыска. Около полудня в местном отделении милиции, расположенном на Греческой, появилась пожилая женщина и заявила, что из квартиры ее подруги-соседки доносятся крики и подозрительный шум. А на звонки и стук пожилая одинокая женщина не реагирует. По словам соседки, гости в квартире подруги бывали крайне редко, поэтому она заволновалась, ну и просит пойти посмотреть.

Такие совпадения бывают – в это время именно в этом отделении милиции находился Петренко. Он просматривал оперативные разработки по вчерашнему задержанию в притоне внизу Дерибасовской и собирался допрашивать одного ушлого карманника, попавшего, на свою беду, в облаву. Карманник этот платил дань банде Червя. Петренко знал это и хотел побеседовать с ним, так сказать, особо. Хотя сам себе и признавался, что такая мелкая сошка мало что может знать о делах Червя.

Вот тут и появилась пожилая женщина со Спиридоновской. Она умоляла оперативников поскорее пойти с ней.

– Я даже из автомата на улице ей звонила, а она трубку не берет! – говорила дрожащим от слез голосом.

– Минуточку, – заинтересовался Петренко, всегда подмечавший в рассказе самое необычное. – Кому это вы звонили и куда?

– Так соседке и звонила! – занервничала женщина. – Личный телефон у нее в квартире установлен, и уже давно!

– Личный телефон? – искренне удивился Петренко. – А по какому такому поводу в квартире одинокой пожилой женщины установлен личный телефон?

– Так вдова чекиста она, – вздохнув, пояснила соседка. – Заслуженного. Алексея Проскурякова. Может, слышали?

Петренко слышал. Алексей Проскуряков работал в самом начале организации ЧК, еще в 20-е годы, комиссаром особого отдела, был командиром времен гражданской войны.

– Да, знаю, – кивнул Владимир. – Но, кажется, он давно уже не работает в органах.

– Уволился, да. Он на пенсию вышел, несколько лет назад, – затараторила гражданка. – По болезни. От ран болел, полученных на войне. А как работать перестал, так ровно через год и помер, – она смахнула несуществующие слезы. – В общем, не пережил покоя, видать. – Женщина пристально посмотрела на Петренко: – Знаете, так бывает. И личный телефон за заслуги ему был положен. А соседка моя, Екатерина Александровна Проскурякова, женой его была. Вот ей, как вдове заслуженного чекиста, и оставили телефон.

– Поеду-ка я с вами, – задумчиво произнес Петренко. Он устал слушать этот бесконечный поток слов. К тому же ему захотелось сделать что-то хорошее для заслуженного чекиста – свой все-таки. В общем, вздохнув, Петренко сел в машину, где уже была опергруппа. Соседку он галантно пропустил вперед.

По дороге начал ее расспрашивать.

– Подруга ваша, Екатерина Александровна, что же, одна живет?

– Совсем одна, – с готовностью ответила соседка, как будто этого и ждала. – После смерти мужа у нее нет ни единой живой души на свете! И родственников живых давно уже нет.

– А дети у них были? Долго жила она с мужем?

– Всю жизнь! Почитай, что 40 лет. Ну да, – она на минуту задумалась, – 41 год. Сама говорила, что в 20 лет за Алексея замуж вышла. Была у них дочь, Софочка, но померла в семилетнем возрасте от дифтерии. Тогда годы страшные были, – вздохнула, – разруха, лекарств нет. Очень тяжело они смерть дочери переживали. Катя до конца жизни так и не оправилась. А потом детей уже и не было, так, вдвоем, и остались. – Женщина замолчала. Петренко тоже молчал.

– Понятно, – сухо кивнул он через какое-то время, прекрасно зная историю многих семей, терявших детей в раннем возрасте, – детская смертность тогда была просто катастрофической.

– Что же ваша подруга, на пенсию мужа живет? – Помолчав, Петренко задал риторический вопрос.

– Нет, что вы! – Соседка аж взмахнула руками. – Катенька настоящий художник! Она куклы мастерит и продает. Сама все делает – и платьица им шьет, и лица раскрашивает. У нее столько покупателей! Во всем городе ее знают.

– Куклы на дому, что ли, продает? – уточнил Петренко, весьма далекий от мира детских игрушек.

– Нет, что вы! – снова воскликнула соседка. – Она их в магазин относит. Один друг Алексея магазин открыл во времена НЭПа, нэпманом заделался. Там же, в магазине, есть у нее кабинет, где она встречается с клиентами. А в квартиру, домой к себе, она никого из чужих людей не пускает! Муж ее приучил – домой никого не пускать. Потому я так и удивилась сегодня. Не бывает у нее гостей никогда. Я к ней только одна и ходила. Кого же сегодня она могла пустить?

Они подъехали к дому. Вход в квартиру Проскуряковой был не через двор, а через парадную, выходящую на улицу. Милиционеры быстро поднялись по высоким мраморным ступенькам.

Дверь была заперта. На звонок – ни звука.

– Может, ушла ваша подруга? – повернулся к соседке Петренко.

– Нет, нет, что вы! – Женщина так замахала руками, что казалось, готовится взлететь. На глазах ее выступили слезы. – Я правду говорила. Катенька так кричала! Так страшно кричала! Никогда я такого не слышала, ни разу в жизни!

– Ладно, – Петренко остановил ее жестом и как главный мгновенно принял ответственное решение: – Ломаем!

По его сигналу два дюжих милиционера навалились на дверь, помогая себе ломом. Хрустнули петли, и дверь с легкостью отвалилась с петель. Соседка охнула. Милиционеры достали оружие.

– У вашей подруги животные есть? – вдруг обернулся к ней Петренко.

– Нет, что вы! При такой работе! – живо ответила соседка.

Милиционеры быстро зашли в квартиру, состоящую из двух комнат с разными ходами и большой светлой кухни. Ни в кухне, ни в первой комнате никого не было. А вот во второй…

Вторая комната представляла собой рабочий кабинет. И между столом со швейной машинкой и столиком с какими-то швейно-вязальными инструментами лежала… мастерица кукол.

Она лежала на животе лицом вниз. Длинный халат из темно-бордового плюша был задран до колен, обнажая старческие варикозные вены. Одна тапочка с кожаной подошвой осталась на ноге. Вторая, видимо, при падении отлетела в сторону и осталась лежать на ковре. Возле головы женщины, превращенной в кровавое месиво, расплывалось огромное кровавое пятно. Кровь была еще свежей и не успела загустеть. В общем, женщина была мертва.

Подруга убитой закричала, залилась слезами, сделала попытку броситься к телу, продолжая кричать и причитать… Петренко велел одному из милиционеров увести ее на кухню.

С личного телефона убитой вызвали подкрепление, и вскоре небольшая квартира наполнилась людьми. Ожидая, пока эксперты закончат работу, Петренко расхаживал по комнатам, недоумевая, в силу каких таких причин такая страшная смерть постигла безобидную мастерицу кукол, у которой, судя по всему, был настоящий талант.

Документы убитой нашли в ее спальне, в ящике прикроватной тумбочки. Они оказались в полном порядке.

– Проскурякова Екатерина Александровна, 1869 года рождения, 14 марта, уроженка города Одессы. Девичья фамилия Беленко. 61 год, – диктовал следователь прокуратуры милиционеру, писавшему протокол осмотра места происшествия.

– 60 лет, – машинально поправил Петренко, – не дожила она до 61 года…

– Какая разница! – нахмурился следователь, не любивший дотошного оперативника.

Петренко хотел было съязвить, как всегда, но вдруг присвистнул, открыв второй ящик прикроватной тумбочки. В нем, вплотную друг к другу, стояли две большие шкатулки.

Обе доверху были забиты золотыми драгоценностями. Это были женские украшения. Цепочки, сережки, браслеты, кольца, подвески, часы… Петренко вывалил содержимое шкатулок на пестрое покрывало кровати.

– Ничего ж себе! – Он сам не смог сдержать вздоха удивления. – Ну куда ж ей столько?!

– Хороша старушка! – хмыкнул следователь прокуратуры, которому тоже не часто доводилось видеть такое богатство, разве что при обыске у матерых бандитов.

Рассыпанные на кровати, эти золотые изделия подтверждали, что это настоящий клад. Драгоценные камни переливались в солнечном свете. Чего здесь только не было! Жемчуга, рубины, изумруды, бриллианты… Все это великолепие сверкало, переливалось и играло на солнце, бешено раздражая сотрудников милиции, живущих на нищенскую зарплату.

– Хороша вдова чекиста! – не выдержав, хмыкнул кто-то из них.

– Теперь понятно, почему она никого не впускала в квартиру, – нахмурился Петренко. – Интересно, знала ли подруга о ее богатстве? Вопрос в том, откуда это все? Как такое можно заработать? И кто заработал? Муж-чекист или она сама?

– А как мог убийца все это не забрать? – воскликнул следователь. – Он и серебряный поднос на столе оставил! А в квартире есть и другие ценные вещи!

– Не забрал потому, что убили ее не из-за денег, – нахмурился Петренко. – А это уже совсем плохо. Значит, к ней шел именно убийца, а не вор.

В дверях появился медицинский эксперт. Все ждали, что он скажет.

– Смерть наступила около часа назад, – начал он. – Сейчас у нас 13.25. Значит, между 11.30 и 12.30. Более точно покажет экспертиза. Но час – это максимум. Кровь еще не успела свернуться.

– Как она умерла? – Петренко был готов услышать самые жуткие подробности.

– Ее убили молотком по голове, – сразу же ответил медэксперт. – Молоток убийца бросил рядом с телом. Нанес не менее пяти ударов в область лба и в теменную область. Судя по тому, как раскроен череп, бил со всей силы. Сразу могу сказать, что это мужчина. Женщина удар с такой силой не нанесет. И да, мужчина молодой, физически сильный. Так что смерть наступила с первого удара, а он все продолжал бить.

– С яростью… – задумчиво проговорил Петренко, – или он имитировал ярость… Пять ударов?

– От пяти до десяти ударов, – согласился медэксперт. – Он расплющил ее голову, как тыкву.

– И не забрал ценные вещи, – совершенно не к месту вставил следователь прокуратуры.

В кабинете убитой Петренко принялся внимательно рассматривать орудие преступления. Это был обычный строительный молоток, никаких опознавательных знаков на нем не было. Такие есть на каждой стройке, у любого рабочего.

– Отпечатки пальцев? – поинтересовался Петренко.

– Нет, ни одного, – ответил другой эксперт. – Убийца был в перчатках. Вообще в квартире других отпечатков пальцев, кроме принадлежащих убитой, нет.

– Совсем плохо, – продолжал хмуриться Петренко. Он прекрасно помнил, что замок входной двери не был взломан. А значит, жертва сама впустила преступника, а потом он аккуратно запер дверь за собой.

– Это еще что? – вдруг воскликнул один из милиционеров, случайно зацепившись за ковер. Петренко оглянулся и… просто не поверил своим глазам.

Прямо под ковром, выложенные ровно в ряд, лежали… четыре больших строительных гвоздя. Они были так похожи на те самые гвозди, которыми убили Червя. Петренко узнал бы их из тысячи! В полном недоумении он опустился на пол, со всех сторон рассматривая странную находку.

Никаких сомнений не было. Гвозди как две капли воды напоминали те, которыми палач истязал Червя в поезде. Ошибиться Петренко не мог. А значит, это дело поворачивалось совершенно другой стороной и было не таким простым, как могло показаться на первый взгляд.

Петренко прекрасно понимал, что убийца именно для него оставил подсказку. Возможно, убийцей старухи-кукольницы и был тот самый палач, который казнил Червя. Но как скромная, незаметная и талантливая старушка могла быть связана с криминальным миром, с чудовищным миром воров и бандитов?

Ничего не сказав следователю прокуратуры о своем открытии и о связях, которые возникли в деле, Петренко отправился допрашивать соседку.

Та не сказала ничего нового. Повторяла одно и то же: жила одна, ни с кем не общалась, в квартиру никого не впускала, готовые работы относила в магазин.

– Откуда у нее драгоценности? – в лоб спросил Петренко.

– Какие такие драгоценности? – Соседка и слова не смогла промолвить. – Да не было у нее ничего такого! Она бедно жила, – видно было, что она очень волнуется. – Покупатели не всегда вовремя платили. Бывало, что и на хлеб мелочь одалживала у меня. Но всегда вовремя отдавала. – Она вздохнула. – Знаете, честная была очень. И стеснялась, когда просила взаймы. А сама голодная ходила… Вот так… Какие тут драгоценности? Грех шутить о покойнице!

Тело, упакованное в черный брезентовый мешок, вынесли из подъезда к вечеру. Неизвестно, как распространились новости о происшедшем по дому, но из многих квартир высовывались посмотреть любопытные. Даже жители верхних этажей свешивались в лестничный пролет, едва не падая на лестницу.

Петренко никогда не мог понять такого жадного любопытства к чужой смерти. Наверное, это было заложено в людской натуре, когда плохие новости и злорадство перевешивало даже то хорошее, что могла произойти за день.

Наступили сумерки, Петренко потерял счет времени. Когда труп убитой женщины увезли и эксперты закончили свою работу, он все-таки остался в квартире – еще раз пройтись по горячим следам до победного конца. К его огромному удовольствию, следователь из прокуратуры уехал сразу, как только увезли тело. И Петренко вздохнул с огромным облегчением.

Интересно, любили ли эту вдову чекиста в доме, где она жила? Судя по словам ее подруги, убитая почти ни с кем не общалась. Однако же много соседей собрались поглядеть на то, как выносят прорезиненный черный мешок. Любопытство это или нечто большее? Или они знали то, чего не знал о ней Петренко? За свою карьеру он осознал для себя одну очень простую истину: слухи и сплетни почти всегда строятся на реальных фактах, а потому нужно прислушиваться к ним очень серьезно. В каждой сплетне есть доля правды. Какие же сплетни ходили об убитой?

В квартире стало тихо, и Петренко вернулся в спальню погибшей женщины. Больше всего в этом деле его беспокоили именно драгоценности, а почему – он и сам не мог объяснить.

Даже гвозди, страшная подсказка из другого мира, беспокоили его меньше, чем это непонятное богатство, лежащее в двух простых деревянных шкатулках. Беспокойство усиливали слова соседки о том, что убитая часто нуждалась в деньгах и порой у нее не было даже на хлеб. Лгать она не могла, во всяком случае оснований у нее для этого не было. Ведь, в конце концов, именно она привела в квартиру милицию. Значит, серьезно переживала за жизнь подруги.

Петренко вспомнил, как закончился допрос соседки, который он проводил на кухне. Время от времени она принималась плакать, потом вытащила из кармана грязный, уже мокрый платок с обтрепанными краями. Петренко был хорошим следователем – он всегда замечал такие мелочи и строил на них свои выводы, которые чаще всего оказывались правильными. Он видел, что соседка небогата и что она человек искренний. Нуждается в деньгах, имеет большую семью. Ей некогда думать о себе. Отдушиной для нее была эта дружба со старухой-кукольницей. Кого же оплакивала теперь – утрату единственной подруги или свое одиночество?

Он подал плачущей свидетельнице стакан воды. Зубы ее начали выбивать нервную дрожь о его края.

– Так, так, успокойтесь, – попросил Петренко. – Лучше расскажите о криках.

– Сначала был шум, – женщина, вздохнув, отставив стакан, старалась успокоиться и взять себя в руки. – У меня квартира на третьем этаже, ну, сразу над квартирой Кати. Мы потому и подружились, что однажды она пришла ко мне пожаловаться, что у меня, дескать, шумно. Мол, внуки мои сильно топают. Она, знаете, придирчивая была, но тихая. У нее же самой всегда тоже было тихо. А тут я вдруг услыхала грохот мебели. Как будто шкафы какие на пол кидают…

Петренко удивился и задумался – в квартире не было следов беспорядка, борьбы. Мебель не была поломана, все стояло вроде на своих местах.

– Вот, ну а потом послышались громкие голоса, – продолжала женщина, – такие громкие, что слышно было даже через пол.

– Голоса были мужские или женские?

– Разные. Я не могла разобрать. Как будто в квартире было несколько человек.

Петренко насторожился. Если это было правдой, а не то, что говорят расстроенные нервы, это означало, что убийц было несколько. Серьезный поворот.

– А потом я услышала жуткий крик… – продолжала вспоминать женщина. – Это кричала Катя. Тут я не выдержала…

– Подождите… – перебил ее Петренко. – У вас большая семья, внуки, в квартире всегда шум, но вы расслышали все то, что происходило внизу?

– Так тихо было! – воскликнула соседка. – Тогда тихо было! Внуки с дочкой уехали в гости, муж мой и дочкин муж – на работе были. Я в квартире одна была.

– Что это был за крик? Что-то кто-то кричал? Какое слово?

– Не слово. Просто «а-а-а» на одной ноте. Так жутко. Я, когда узнала голос Кати, тут уже не выдержала, бросилась вниз и начала стучать и звонить в дверь.

– И что, крики стихли?

– В том-то и дело, что нет! Никто не вышел, но Катя продолжала кричать. Я тогда бросилась на улицу, нашла телефон в аптеке за два квартала и стала звонить. Но никто не отвечал. Ну тогда я и побежала в милицию.

– Постарайтесь вспомнить: когда вы услышали крик Кати, в квартире были другие голоса? – настаивал Петренко.

– Вроде да… – задумалась соседка. – Словно несколько человек говорили. Но Катя так кричала, что заглушала их.

– Мужчины или женщины? Вспомните, это важно! – Петренко не отставал.

– Вроде мужской голос был… – неуверенно ответила она. – Не знаю. Я так нервничала, что ничего не понимала. Это было ужасно!

– Когда вы видели свою подругу в последний раз? – вздохнул Петренко.

– Вчера вечером, – тут соседка заговорила уверенно. – Около восьми вечера. Я домой возвращалась и зашла к ней. Ненадолго, меня муж дома ждал. Мы поговорили минут двадцать. Катя была спокойная, веселая. Сказала, что завтра никуда не выйдет, собирается целый день работать. У нее на фарфоровую куклу заказ был. Она поздно ложилась и пригласила меня после девяти прийти на чай завтра, когда мои домашние улягутся. Я сказала, что приду.

– Если бы Катя ждала гостей днем, она бы сказала вам об этом? – продолжал Петренко.

– Думаю, да. Для нее гости были событием. Ведь к ней никто не приходил.

Больше он не услышал ничего интересного. И вот теперь, оставшись в опустевшей и тихой квартире лишь с двумя помощниками, которые одновременно охраняли от любопытных зевак, решил еще раз внимательно осмотреть драгоценности.

Бывали такие люди, Петренко знал это по опыту, которые, имея огромное состояние, вечно побирались и жаловались на нищету. Может, жена чекиста была из такой породы? Какие проблемы с деньгами? Стоило ей продать одно самое тоненькое колечко, и ей хватило бы не только на хлеб с маслом.

Золото всегда было в цене. Оно было единственной валютой, которая не теряла своих свойств при любой власти. Есть золото – есть деньги. Петренко знал барыг, которые хранили свое состояние только в золоте. Может, вдова чекиста тоже была такой.

Он начал с первой шкатулки. Снова высыпал все содержимое на стеганое покрывало кровати. Да уж, проблемы с деньгами… Все изделия из золота были массивными. Кольца впечатляли. Это были не дешевые побрякушки из советского сусального золота с примесями, а настоящее червоное золото, стоящее немалые деньги.

Петренко принялся внимательно рассматривать все, что находилось в шкатулке, и тут же наткнулся на большой перстень с рубином, внутри которого была гравировка. Он поднес его к глазам. «Анечке от мамы». Женское. Ему стало не по себе.

«Анечке от мамы»… Это кольцо было чужим, оно не принадлежало кукольнице. Петренко отложил его в сторону, прикидывая, как быстрее найти ювелира, который сделал эту гравировку.

Через какое-то время он наткнулся на серьги. На каждой из них с обратной стороны массивных подвесок было выгравировано крошечное сердце и дата: 12.12.1894.

Серьги… 1894 года! Старинное изделие, наверное, страшно дорогое. 1894 год, подумать только!

Дальше – больше. Среди груды этих вещей Петренко вдруг увидел золотые женские часики. На них тоже была гравировка – надпись и дата: «Ко дню окончания гимназии, 1901». Часы явно были подарены молодой девушке, которая окончила женскую гимназию… в 1901 году!

Все было ясно. Все эти старинные изделия принадлежали когда-то другим людям, которых наверняка давным-давно уже нет на свете. Но почему они здесь? Откуда эти вещи у старухи? Если хранила, то для кого?

От всего этого так плохо пахло, дело заходило в такие запутанные криминальные дебри, что у Петренко разболелась голова.

Его размышления прервал молоденький милиционер. Он вошел в комнату и стал на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу:

– Там вас этот… Репортер спрашивает…

Петренко прикрыл золотые изделия газетой и хмыкнул:

– Ну тащи его сюда!

Через минуту в спальне убитой женщины появился Володя Сосновский.

– А шо так рано? – усмехнулся Петренко.

– Так шнурки завязывал! – бодро ответил Володя, давно научившись одесскому языку. – Дай, думаю, загляну на гембель, а то без меня за твои уши совсем отвянут, халамидник ты конченый!

Петренко рассмеялся. Он был рад видеть своего ушлого друга, который всегда первым узнавал о громких криминальных новостях.

– На самом деле я давно тут был, на улице стоял, – сказал Володя, входя в комнату и усаживаясь в старухино кресло, – ждал, когда труп увезут и тот хмырь из прокуратуры свалит. Знал, что при нем ты меня погонишь. Или как?

– Откуда узнал? – задал Петренко риторический вопрос.

– Обижаешь! – фыркнул Сосновский. – Сижу себе в редакции, никого не трогаю… Пишу очередной прикоцаный фельетон, шоб он был мине здоров… И тут вдруг шухер, наше вам здрасьте! Телефоны трезвонят, аж за ухами лопается! Грандиозный шухер в городе! Замочили старушку, у которой все большевики в городе своим отпрыскам кукол покупали! Геволт!

– Что ты сказал?! – аж задохнулся Петренко.

– То и сказал! С тем к тебе и пришел. Знаменитость была эта твоя старушка, – усмехнулся Володя. – Обслуживала всю партийную верхушку в городе, то есть в основном их жен и детей. А если серьезно, без шуток, то позвонил мой информатор из милиции. Ты же знаешь, у меня есть такой. И сказал, что замочили старушку-кукольницу, которая делает куклы большевикам. И что ты тоже туда поехал. А потом еще Лариса…

– Какая еще Лариса? – обреченно спросил Петренко, путаясь в лабиринтах ума Сосновского.

– Лариса – наша главный редактор. Я ей про звонок информатора рассказал. А она и говорит, что знала эту Проскурякову, тоже покупала у нее куклу для племянницы. И слышала ее историю. Мол, когда у старушки муж-чекист умер, осталась она совсем без средств существования. Пенсию мужа у нее отобрали, а своей не было, так как не работала никогда в жизни. Пошла она по друзьям мужа – мол, помогайте, с голоду помираю… Покупайте… Ну, и люди стали покупать. А чего нет? Куклы у нее были красивые и стоили не дорого. Твое начальство наверняка тоже куклы у нее своим ребятишкам покупало.

– Первый раз про все это слышу! – развел руками Петренко.

– Так откуда ж тебе слышать? – снова усмехнулся Володя. – Женат ты не был, детей у тебя нет. Так и помрешь бобылем! Зачем тебе куклы? А девицы, с которыми ты время от времени таскаешься, те давно уже в куклы не играют.

– Ну, ты полегче на поворотах! – рассердился Петренко.

– Да я шо? Я ничего! Я ж тебе полезную информацию пришел рассказать. А теперь – ты мне… – лукаво смотрел Сосновский.

– Писать будешь? – хмыкнул Петренко.

– В общих чертах. Что скажешь, то и напишу. Больше не выйду за рамки. Ты ж меня знаешь! Я всегда держу слово. Так расскажешь?

– Позже! – Петренко знал, что на Володю можно положиться. – Ты мне лучше вот что скажи, не для печати. Вот что ты думаешь обо всем этом? – И он сдернул газету с кровати.

– Ничего ж себе! – присвистнул Володя. – И это у бедной старушки?!

– Еще и вторая порция есть. Там даже побольше будет. И вот это посмотри… Внимательно, – Петренко сунул ему под нос часики, серьги и кольцо.

Сосновский моментально заметил гравировку и нахмурился. Петренко с удовольствием отметил, что, похоже, мысли друга текут в том же направлении, что и у него самого.

– Что думаешь? – повторил следователь. – Вот так, с ходу… Что можешь сказать?

– Честно? Похоже на бандитский склад! – прямо ответил Володя. – Если б ничего не знал про старушку, сказал бы, что ты накрыл банду. Награбили, сволочи, а ты разрыл их бандитский схрон.

– Вот! И я о том же… – тяжело вздохнул Петренко.

– А откуда оно у нее? – спросил Сосновский.

– Здрасьте! Наше вам с кисточкой! А я знаю? – развел руками следователь.

– Плохо пахнет однако, – произнес задумчиво Володя, и его тезка вновь поразился, как они одинаково думают. Эти слова лучше всех остальных выражали его собственные мысли.

До редакции Сосновский добрался только под вечер. Он и сам не понимал, что за сила гонит его туда. Конечно, он мог плюнуть на все и отправиться домой, но вместо этого сел на трамвай и поехал на работу.

Где-то на полпути в голове у него мелькнула мысль заскочить к Тане, но Володя быстро отбросил ее прочь – успеет и завтра. После той ночной ссоры на рождественский сочельник они встречались дважды – сухо, спокойно, как будто ничего не произошло. Никто из них не хотел затрагивать неприятную тему, и говорили они тихо, как говорят у постели тяжелобольного – какими-то тусклыми, приглушенными голосами, явно боясь произнести лишнее.

Трясясь в почти пустом трамвае, Сосновский вдруг поймал себя на мысли, что этим тяжелобольным были их отношения. Ночная ссора словно разрушила их, сломала какой-то важный стержень, и Володя уже не мог смотреть на Таню так же, как смотрел раньше. Из его глаз ушла теплота. И когда он остро понял это – в пустом рассветном трамвае, – то содрогнулся. Ему стало страшно. Но истинную, глубинную причину он боялся себе объяснить, предпочитая ее прятать, словно страус голову в песок.

А причина заключалась в том, что он не мог простить Тане возвращения к тому, что сломало их жизнь. Прошлое ее было той самой кровоточащей раной, на которую больно смотреть и о существовании которой невозможно забыть.

Сосновскому было страшно. По ночам, когда он оставался один, к нему приходили пугающие его призраки, выплывали из темноты, леденя кровь пустым взглядом. Может быть, именно поэтому Володя так стремился убежать к Тане от этого ужаса, как можно больше времени проводить с ней.

Но все вдруг изменилось, развернулось в совершенно другую сторону, и этим страшным призраком стала сама Таня. В ее глазах была пустота, а от взгляда леденела кровь. Единственным способом избавиться от этой калечащей боли было Таню избегать. И две последние встречи – сухие, холодные, словно с чужим человеком, показали, что Володя к этому готов. Но ему было страшно. Словно в глубине души лопнула какая-то натянутая струна, и без нее уже ничего не могло срастись. С этими мыслями он и ехал в редакцию, наблюдая в окна трамвая, как город, спрятанный, плотно укутанный темнотой, зажигает ночные огни.

В редакции было полно народу. Ярко горел свет, громко стучали печатные машинки. Несколько репортеров пили чай и громко болтали ни о чем.

Когда Сосновский подошел к своему столу, то сразу понял причину чувства, которое гнало его именно в это место. На столе лежала его статья, рассчитанная на целую газетную полосу, которую он только вчера отдал Ларисе и очень надеялся на появление в субботнем выпуске. Сосновский не сомневался, что статья произведет фурор.

И вот теперь эта гордость лежала на рабочем столе, крест-накрест перечеркнутая красным карандашом. А на самом верху рукописи ярко-красными чернилами алели самые страшные для любого пишущего человека слова: «К ВОЗВРАТУ».

Володя застыл. Ничего не понимая, взял в руки исчерканный текст. Правки были обычными, выглядели так, словно статью готовили к печати. Но вдруг что-то произошло, и статью вернули, так и не поправив до конца.

Возле стола выросла Лариса, которая бесшумно появилась в общей комнате редакции.

– Это что?! – взглянув на нее, Сосновский злобно поджал губы. Из памяти предательски выплыли его скандалы с Хейфецем в самом начале репортерской карьеры. Ну, сейчас он ей устроит полет! Но Лариса выглядела спокойной и как будто печальной.

– Зайди ко мне в кабинет. Не здесь.

Было в ее тоне что-то такое, что заставило Володю моментально сорваться следом за ней. Вскоре они уже стояли в небольшом кабинете главного редактора. Лариса тщательно заперла двери на замок.

– Статью вернула не я, – голос ее был спокоен, – мне она очень понравилась, и я планировала поставить ее в субботний номер, как мы с тобой и говорили. Но сегодня утром ее не пропустила цензура. Мне вернули из партийного кабинета.

Сосновский обмер. Все статьи проходили проверку в отделе по печати компартии большевиков. У него было какое-то пышное, длинное название, которое Володя все никак не мог запомнить. Прежде чем уйти в набор, все статьи проверялись, и возврат статьи был делом плохим, очень серьезным, настоящим редакционным ЧП.

– Но почему, что произошло? – голос Володи дрогнул. – Я же не написал ничего страшного! Моя обычная тема, криминал. Разборки между ворами плюс убийства. И еще мои собственные выводы, почему столько убийств происходит в городе. Имею право. Я же хорошо знаю этот мир.

– Вот именно – выводы! – Лариса поджала губы. – Ты хоть сам понимаешь, что написал?

– Нет. А что? – Сосновский побледнел.

– Ты написал, что воров кто-то сталкивает в городе, натравливает друг на друга! Кто, по-твоему, это делает? Тот, с кем не может справиться партия большевиков?

– Упаси боже! – Володя чуть не упал в обморок, подобное обвинение уже пахло расстрельной статьей, и он знал это лучше, чем кто бы то ни было. – И в мыслях не имел ничего подобного! Я совсем о другом писал! Наоборот, хотел облегчить.

– Что облегчить? – грустно усмехнулась Лариса.

– Работу партии… – промямлил Сосновский совсем упавшим голосом.

– Давай вместе разберем, что ты написал. Ну? Что ты написал? Перечисляй!

– Я написал о слухах. О том, что двух воров, Сидора Блондина и Червя, обвинили в краже воровского общака. По слухам, они пытались выдать место, где находится общак.

– Кому? Да ты сядь, а то на ногах совсем не стоишь! – Обойдя стол, Лариса опустилась в редакторское кресло. Володя сел напротив. Заметно нервничая, она схватила со стола первый попавшийся карандаш и начала покусывать его кончик. Это было ее вредной привычкой.

– Я не знаю кто, – Сосновский сжал руки в кулаки, – третья сила. Если бы знал, написал.

– Третья сила! Вот! И это ты написал в городе, где существуют всего две силы – бандиты и партия большевиков, закон! Бандиты – это нечисть, которую большевики пытаются выжечь каленым железом. И уже есть очень большие успехи у нашей народной милиции! А ты пишешь о какой-то третьей силе! Что это, как не сомнения в партии?

– Но третья сила – это еще одна банда! – упавшим голосом произнес Володя, холодея от мысли, какой страшный смысл можно придать написанным им словам. – Всегда так было в городе. Еще во времена Японца. В смысле – до него. В бандах происходили постоянные разборки, они без устали воевали между собой. Появлялась сила, которая хотела подмять всех под себя, и шла война.

– На основании чего ты сделал вывод об этой третьей силе, новой банде? – нахмурилась Лариса.

– Так на основании того, что знаю их всех, как облупленных! – почти выкрикнул Володя. – Червь, Сидор Блондин – это были обычные деревенские воры, полудурки. Сидор Блондин когда-то у крестьян хлеб воровал. Безграмотные они были, неумные. Им в башку никогда в жизни не пришла бы мысль общак спереть, а до этого – выследить, где он вообще находится! Никогда такой сложный план не пришел бы им в башку в одиночку! Выходит, их кто-то натравил. А кто натравил? Тот, кто хочет устроить войну банд в городе и подмять ту территорию, что Червь контролировал, под себя! Значит, кто-то пытается играть по правилам криминального мира, но совершенно не знает ни правил их, ни законов!

– Вот! Это уже дельный разговор. Так статью и можно переписать, – вздохнула Лариса.

– Что значит – переписать? – не понял Володя. – Как это?

– А вот так! Убрать всякие упоминания о третьей силе, о том, что кто-то стравливает уголовников. Написать, что все они – жадные, продажные твари, готовые воровать у своих…

– Но это не так! – запротестовал Володя.

– А ты напиши так! И раскрой их правила, обычаи, что там у них есть…

– Понятия, – подсказал Володя.

– Ну да, понятия, как они там живут, о чем не знают обычные, хорошие люди. А мы сделаем об этом целый цикл статей, интересный цикл. Плюс рассказ об убийствах.

– А это пропустят? – засомневался Володя.

– Пропустят! – кивнула Лариса. – Мне это уже сказали. Собственно, это не моя мысль, про цикл статей об уголовниках. Это мне в комитете подсказали. Им видней.

Володя задумался. Идея выглядела интересной. Могло получиться неплохо. Он знает то, как было в прошлом, а Петренко подскажет, как дела обстоят сегодня. Да, это стоит попробовать!

– Интересно. Конечно, сделаю! – отозвался Володя, и Лариса вздохнула с облегчением.

– Вот и отлично! Иди и переписывай прямо сейчас. Я еще успею поставить в субботний номер. Что там с убийством кукольницы? Есть что писать?

– Ничего интересного. Обычное бытовое ограбление. Пару строк, – покривил душой Володя, не моргнув и глазом.

– Тогда писать не будем, – решила Лариса. – Иди, работай. Тебе уже есть чем заняться.

Из кабинета редактора Володя вышел расстроенным. Но, едва сел за свою машинку, вставил чистый лист бумаги, как его поглотил совершенно другой мир, самый лучший из всех – мир творчества, из которого так сложно возвращаться в реальность.

Нежная, лирическая мелодия разливалась над морем далеко, наполняя весь пустынный берег гармоничными, прекрасными звуками. Было странно слушать здесь популярную песню – в едва заметном, сыром тумане, клубящемся над кромкой ледяной воды.

Несмотря на самое начало весны, было уже не так холодно. К вечеру, конечно, холод усиливался, поэтому большинство жителей Одессы еще продолжали топить. Из трубы над небольшим каменным одноэтажным домиком, стоящим прямо за рыбачьим причалом, шел густой дым – топили печь. В прошлом это был заброшенный причал, к которому давным-давно не привязывали лодки, и корабли и небольшие суденышки уже не могли подойти, хотя когда-то, очень давно, сюда заходили даже крупные прогулочные яхты. Но война, разруха и пренебрежительное отношение всех сменяющихся властей к флоту и мореходству сделали свое дело – причал пришел в запустение, превратившись в декорацию, которая все больше разрушалась от времени и непогоды.

Но так было только до того момента, пока не начался НЭП. Заброшенный домик у причала, который разрушался так же весьма стремительно, несмотря на то что имел прочную коробку, выкупили два предприимчивых деляги. Один из них был фартовым аферистом, да еще такого масштаба, что в криминальном мире заслужил трефовую масть. Второй же был отличным организатором и бессменным помощником первого.

Они наняли рабочих, отремонтировали прогнившие доски на причале и заменили проржавевшие сваи. Домик тоже восстановили и привели в надлежащий человеческий вид. И открыли на самом берегу моря ресторанчик под названием «Рыбачий приют». А в летний сезон бывший причал стал отличной прогулочной террасой.

Стоило пройти в знаменитую арку Ланжерона и свернуть направо, на дорогу через склоны, как минут через 10 ходу взгляду открывался домик и бывший причал. Располагался он чуть в отдалении от знаменитой желтой скалы. Эта отдаленность была большим плюсом: до ресторанчика не добиралась случайная публика, гуляющая по Ланжерону или по парку. А постоянные посетители прекрасно знали путь, который был достаточно простым – заблудиться было невозможно.

Очень скоро «Рыбачий приют» стал излюбленным местом встреч аферистов всех рангов и мастей. Они обсуждали здесь свои сделки. Также, ввиду отдаленности от города и парка, ресторан полюбили денежные тузы, появившиеся как раз во времена НЭПа. И несмотря на то что советская власть уже явно дала понять, что НЭП скоро будет свернут, эти денежные тузы не спешили исчезать с поверхности, стремясь успеть урвать жирные куски в последние часы того времени, которое пока не начало обратный отчет.

В общем, ресторанчик «Рыбачий приют» стал идеальным местом для деловых, тайных встреч. Хозяин его был из своих, персонал – проверенный. Хозяину удалось заполучить отличного шеф-повара, из тех бывших прекрасных поваров, процветавших при царском режиме, поэтому кормили здесь отлично, кроме того, он знал все ходы и выходы контрабандного дна и все возможности для спекуляций, а потому перебоя с продуктами в заведении не было. Что еще нужно тем, кто привык в роскоши обсуждать свои черные дела? Очень скоро «Рыбачий приют» стал пользоваться такой популярностью, что столики в нем нужно было заказывать заранее.

НЭП вообще стал благоприятной почвой для такого вида бизнеса. Как грибы после дождя вырастали ресторации и забегаловки всех мастей, способствуя быстрому обогащению своих предприимчивых хозяев. В Одессе еду всегда возводили в культ, поэтому во времена НЭПа она буквально превратилась в город ресторанов, город еды, где на каждом углу было буквально по десятку заведений.

Несмотря на то что зимой возле моря было достаточно прохладно, ресторан работал круглогодично. Для холодов хозяин оборудовал отличное отопление, а во время снегопадов весь персонал расчищал дорогу. Но так как снегопады в Одессе были редким явлением, то почти всегда ресторан был достаточно доступен. А потому каждый вечер из раскрытых окон доносились звуки музыки, шум, людские голоса, звон столовых приборов. А яркие люстры зала бросали отблеск на море.

Четверо мужчин спустились по холмистой насыпи к дороге. Сверху холма, на извилистой тропке, ведущей вверх, к выходу в переулок, их ждал автомобиль.

Было около девяти часов вечера. Вокруг стояла кромешная тьма – настолько густая и плотная, что сквозь нее нельзя было разглядеть даже море, шумевшее совсем близко. Слившись темнотой с ночью, оно казалось огромной ловушкой, застывшей в ожидании чужих, неосторожных шагов.

Мужчины остановились у самого подножия насыпи и напряженно замерли, прислушиваясь к темноте. С этого места отлично был виден освещенный ресторан. Во всех окнах горел яркий свет. Можно было разглядеть зажженные люстры. Доносились чуть слышные звуки музыки. Несмотря на то что из трубы валил густой дым, два окна были открыты.

– Ишь, гуляют! Гляди, и окна открыли… Напились, наверное, – зло произнес один из мужчин.

– Точно, гуляют. Я ж тебе говорил, Штырь. Наводка верняк!

– Ты погоди языком молоть, – сквозь зубы ответил Штырь. – Я еще не решил ничего.

– А за шо тут решать, – подал голос еще один, – брать надо, и точка. Сходняк у них. Наводка ж была. Значит, ресторан закрыли и персонал отпустили.

– Это оно да… – задумчиво сказал Штырь, вглядываясь в темноту. – Только музыка того… Слишком уж тихая. И голосов нет.

– А как по мне, так все сходится! – подал голос четвертый. – Трефовые тузы гуляют. Им шебуршить не в сезон. Они свои бабки считают да пересчитывают, суки, вот и вся их гулянка. С чего им хоровод хороводить? Завели патефон – и все. И музыка как для души приятно, и для делов шума-то об голову нет.

– Так, ладно. Архангел, сходи-ка вниз, в окна глянь, – скомандовал Штырь.

Один из мужчин осторожно пошел по дороге, на ходу вынимая из-под полы короткого пальто пистолет. В руках остальных тоже появилось оружие. Кроме того, Штырь зачем-то достал из-за голенища сапога большой охотничий нож и держал его в левой руке, поигрывая в воздухе с нагловатой бандитской дерзостью.

Архангел отсутствовал достаточно долго. Кто-то из спутников пытался поворчать, но Штырь быстро заткнул ему рот, не стесняясь в выражениях. Холод стал усиливаться. Вдруг до бандитов, замерзших в ожидании, донесся громкий звук – это в ресторане захлопнули окна.

– Замерзли, суки задохлые, – прокомментировал Штырь, – вот мы сейчас им пятки-то и поджарим!

Наконец на дороге появился темный силуэт – возвращался Архангел.

– Ну шо… За гембеля там нет. Окна захлопнули, бо холодно, как в собачнике до моря, – запыхавшись, принялся рапортовать он, – а окна они плотными шторами занавесили. Ни хрена не разглядеть. Но голоса слышны. И музыка играет.

– Дальше шо? – нетерпеливо перебил Штырь.

– Дальше – служебный ход! – повысил голос Архангел, явно подчеркивая, что он не обычный бандит, и цыкать на него главарь не имеет права. – Заперт. Это означает, что либо кухня закрыта, либо персонал не выйдет до утра. Шо до входной двери… Голос там слыхал, значит, на двери охрана стоит. Но мы за быстро их положим, как ворвемся.

– Как положим? А если их много, человек пять? – занервничал Штырь.

– Каких пять? – хмыкнул Архангел. – Ты до тухеса себе ухи привязывал? Шоб трефовые на сходняк пять лбов охраны за шмон притащили? Шоб эти пять фраеров за их гембель ухами слушали? У тебя мозга на месте, Штырь, или как?

– Это да, – все еще сомневался Штырь, – но больно гладко все получается… И охраны почти нет, и служебный ход закрыт. И персонал – подал жрачку и отвалил… Ох, шось не за то!

– Наводка же точная была, – сказал Архангел. – Не за всегда здесь так, ты сам знаешь. Аферу они обсуждают. Потому и тихо шарятся в ночи, как мыши. И все бабки при них. Не возьмем такие бабки, которые до голыми руками лежат, – грех это. Ох, пожалеешь, Штырь, шо на свет родился, до когда за цей гембель прознают! Надо брать.

– Ладно, – хмыкнул Штырь, – сдаюсь. Твоя взяла, халамидник. Пошли до брать. Ты – до служебного ходу, ты – простенок между окнами, – начал он командовать. – Пушки наготове. А мы с тобой, Архангел, до главного входа.

Окончательно спустившись с насыпи, бандиты разделились на темной дороге. Штырь и Архангел двинулись к двери ресторана.

Крыльцо было ярко освещено электрическими лампочками, развешанными гирляндами над входом. Музыка звучала уже отчетливо. Входная дверь была чуть приоткрыта. И в щель видно было, как ветер развевает край бархатной портьеры с длинными кистями. Они царапали дощатый пол крыльца с неприятным звуком.

Штырь резко толкнул дверь ногой, и оба бандита ворвались внутрь, держа оружие наготове. Они оказались в довольно просторном холле, где стояли пальмы в кадках, бархатные диваны, висели большие зеркала. Холл был абсолютно пуст. В нем не было ни единого человека. Никакой охраны не наблюдалось.

– Вот тебе и раз… – вздохнул Штырь.

– А ну-ка пошли! – Архангел решительно потащил его за собой, вперед, к большой стеклянной двери, ведущей в зал, и распахнул ее ногой. С громким треском она раскрылась.

– Всем лежать! На пол! – потрясая оружием, с громким криком бандиты ворвались в помещение, и… застыли на месте.

Зал ресторана был пуст. В нем не было ни единого человека. Посередине на столе стоял патефон. Пластинка, как заезженная, играла одну и ту же песню. Ярко горящие хрустальные люстры освещали сплошную пустоту, которая производила просто жуткое впечатление.

– Что за… – прошептал Штырь.

– Матерь Божья… – успел выдохнуть Архангел.

Это было последнее, что они успели сказать. Выстрелы раздались сзади, со спины. Два тела были буквально изрешечены пулями. Штырь и Архангел как подкошенные свалились на пол, не успев ни разу выстрелить в ответ. Со стороны окон послышались крики, звон разбитого стекла, звуки ударов…

Пластинка на патефоне продолжала наполнять всё пространство вокруг грустной популярной мелодией, создающей жуткое впечатление посреди пустоты и двух мертвых тел, на лицах которых застыли ужас и недоумение.

Таня не спала. Кутаясь в свою любимую домашнюю потертую шаль, она сидела возле жарко натопленной буржуйки. Было около часа ночи, но ей совсем не хотелось спать. Приоткрыв дверцу, она смотрела на огонь, на жаркое пламя, бушующее внутри раскаленной печи. Это пламя так напоминало ее собственные мысли…

Несмотря на то что, как уже упоминалось, по календарю наступила весна, по ночам было так холодно, что приходилось топить. Это, конечно, было страшно неприятно. К концу зимы дрова стоили очень дорого, а уголь поднялся в цене еще больше. Но выхода не было. Тане приходилось испытывать разные трудности в жизни, но хуже всего она переносила холод. Она не могла сидеть в ледяной комнате – ей тогда казалось, что она умирает по-настоящему, кровь просто остывает в жилах. Поэтому выбора не было.

Таня с грустью смотрела на огонь. Весь вечер она ждала Володю, но он не пришел. Она была твердо уверена, что вот сегодня он точно придет! Они не виделись уже достаточно долго, сердце ее разрывалось от мучительной тоски. Но Сосновский не пришел, и Таня не могла найти объяснения этому.

Днем она звонила ему в редакцию, но ей не повезло – там Володи не было. Какая-то любезная девушка записала ее фамилию и сказала, что обязательно передаст Сосновскому про ее звонок. Может, она и передала, но Володя не пришел. В полном отчаянии Таня сидела возле жарко натопленной печки. Огонь ее немного успокаивал. Она боялась оторваться от этого зрелища и ложиться в постель, зная, что на нее тут же нахлынут самые страшные и мрачные мысли.

Таня не понимала, почему Володя так охладел к ней. После схода она ясно дала ему понять, что не собирается возвращаться к бандитской жизни. Все, что она сделала, это лишь для того, чтобы спасти Тучу. Но Володя ее не понял.

Стоило Сосновскому сделать хоть один шаг в ее сторону, поверить ей, поддержать, она забыла бы обо всем на свете и больше ни за что не пошла бы в мир, который все-таки долгое время был ее домом. Но Володя ничего этого не сделал. А потому Таня не собиралась говорить Туче, что не видит своей жизни с бандитами, что хочет уйти. Беда в том, что и без бандитов Таня тоже не видела своей жизни.

Ей просто некуда было идти дальше. Некуда и незачем. Иногда целыми днями Таня лежала на кровати, не зная, чем себя занять. Ей казалось, что она просто заблудилась между двух миров. И никогда уже, никогда не сумеет выбраться на верную дорогу. Она ждала Володю – он должен был стать спасительным кругом. Но вместо этого вдруг стал тяжелым якорем, который тащил ее на самое дно – дно отчаяния и прошлого.

Раздались три коротких звонка в дверь. К ней! Вскочив, Таня помчалась открывать, забыв про старенькую шаль, в которой никогда не встречала Володю.

Но это был не он. К ее огромному удивлению и разочарованию, на пороге стояли Туча и Таран.

– Не разбудил, не спишь? – хмуро спросил Туча.

– Входите, конечно, – Таня посторонилась в дверях, приглашая их в комнату.

Когда они вошли, тщательно заперла дверь на замок.

– Ночью убили Штыря и этого нового… Архангела, – без предисловий сказал Туча. – Кто-то сдал их налет. В ресторане была засада.

И, не дав Тане опомниться, выложил всю историю.

– Кто дал Штырю наводку на «Рыбачий приют»? – спросила она.

– Теперь это и не узнать, – мрачно засопел Туча, – Штырь на том свете, а остальные…

– А что с ними? Собственно, они кто?

– Шестерки дешевые! Это их первый налет был. Штырь их где-то подобрал. А теперь они арестованы. И большевики впаяют им по полной.

– Это ты дал отмашку «трефовых» пошерстить? – строго спросила Таня.

– А чего нет? Помнишь, за что постановили на сходе? Кто на большевиков работает, тот ниже идет, так, шоб за совсем не упасть! А эти суки борзые. Думал, это будет урок «трефовым».

– А получил урок ты, – Таня не собиралась проявлять жалость – было не до этого.

– Ну да, я, – покорно согласился Туча. – Кто-то сдал Штыря со всеми потрохами. И вместо «трефовых» с кучей денег там сидели мусора с пушками. Двое арестованы, двое на том свете – и это за одну ночь!

– Нужно узнать, кто навел Штыря на ресторан. Это самое важное.

– А как ты узнаешь? На том свете расспрашивать будешь? Все, нету Штыря! Помер, как жил. Недоумение сплошное, а не эпитафия! – От отчаяния Туча даже стал говорить грамотно, что случалось с ним очень редко.

– Сегодня же суббота, – вдруг вспомнила Таня, – самое время для гулек. И кто-то днем заставил хозяина закрыть ресторан и впустить внутрь засаду?

– Думаю, заранее они все готовили, – подал голос Таран, молчавший до этого, – а Штырь в капкан по дурости попался, не проверил.

Таня сразу поняла, о чем он говорил. Разумно было подъехать днем или ближе к вечеру и посмотреть, как работает ресторан, сколько в нем посетителей. И сделать выводы, если в здании никого нет. Можно было еще порасспрашивать персонал. А Штырь, вместо того, чтобы все проверить, поперся с пушками в темноту как дурак. И угодил в ловушку.

Но самым плохим было, конечно, не это. Все они теперь оказывались в зоне риска. Если предатель затесался среди них и был поблизости, теперь никто бы не смог вздохнуть спокойно! Таня поняла, почему Туча пришел к ней. Теперь она была с ними в одной лодке, что бы она себе ни думала. Если среди них есть предатель, под угрозой была и ее жизнь.

Таня спустилась по дороге, ведущей прямо со склона, по узкой тропинке, о которой знали не многие. Она запомнила ее еще с детства, с тех времен, когда возле рыбачьей пристани были лодки, а в доме на берегу не было никакого ресторана.

Был прекрасный весенний день, и солнечные лучи ласкали кожу, отвыкшую за зиму от свежего воздуха. Таня наслаждалась запахом моря, первыми почками деревьев, и солнцем, лучи которого никогда не светили с такой кристальной чистотой, как весной. Это было бы прекрасной прогулкой, если бы она приехала сюда отдыхать. Но Таня была здесь не ради отдыха.

Она подошла к ресторану, он был закрыт. Было ясно, что в ближайшее время заведение не откроют. Вдалеке, возле самой пристани, старый рыбак чинил сети, с интересом поглядывая на нарядную Таню.

– Добрый день, дедушка! – она подошла к нему по песку. – А правду говорят, что в этом ресторане в людей стреляли?

– Правду, – старик прищурился, отложил сети, явно довольный возможностью поболтать, – только то не люди были, бандиты. Их и постреляли.

– Да кто же в них стрелял? – улыбнулась Таня.

– А охрана ресторана! Говорят, хозяин счеты с ними решил свести. Долг они вымогали у него.

– Вот как? – Версия старика заинтересовала Таню – это было полной противоположностью тому, что она слышала от Тучи. – А вы тут поблизости живете? И всегда здесь, на берегу, снасти чините?

– Да уж кожный божий день, поди! А что?

– И в тот день чинили?

– Э, красавица, видать, не просто так ты сюда пришла! – снова прищурился старик. Он был явно не так прост, как казался. – Если хочешь, расскажу чего…

Тане стало все понятно, она протянула старику деньги.

– Расскажу, что видел в тот день. Видел, как ресторан закрыли, как внутрь заходили…

– Кто заходил? Кто? – насторожилась Таня.

– Говорят, что милиционеры в засаде были, да то неправда! Никаких милиционеров там не было. Они потом подъехали, как тех, первых двух, порешили. А внутрь бандиты зашли. Я в них разбираюсь. У меня внук есть. Так вот, с плохой компанией он связался. Сейчас в тюрьме сидит. Но я с ним насмотрелся. Бандиты это были. Бандиты. Как те, что в ресторан полезли. А если доплатишь, скажу, как звали их главаря, между собой они его называли…

– Говорите, – Таня добавила денег.

– Главаря они называли… Архангел.

Помещение редакции редко бывало пустым, но порой выпадало такое счастье, когда все сотрудники, во главе с главной редакторшей, разбегались по разным местам, комнаты пустели, и вокруг царили тишина и покой.

Впрочем, такое было нечасто. С раннего утра до самого позднего вечера вокруг стоял вечный шум и гам. Стучали пишущие машинки – их стрекот, металлический, громкий и всегда оглушающий, чем-то напоминал пулеметную очередь. Перекрикивались сотрудники. Кто-то громко орал по телефону. Редактор на повышенном тоне давала кому-то указания. Бесконечно хлопали двери. Крики, суета. Сосредоточиться в такой обстановке было невозможно. А потому большинство материалов Сосновский брал писать домой.

В последние годы он все больше сторонился общества. Если раньше Володя искал встреч с творческими людьми, посещал бесконечные литературные вечеринки и клубы, то теперь все это осталось в прошлом, не вызывая ничего, кроме раздражения. Все больше и больше ему хотелось остаться в одиночестве в полной тишине и темноте, склонившись над листком бумаги, чтобы только свет от лампы, ручка в руке, белый листок бумаги – и никого вокруг. Попробовать рассортировать, определить, понять свои мысли, разобраться с ними.

Сосновский взрослел, его литературный талант креп и рос, и его стремление к уединению также было признаком духовного роста, для которого потребовалась тяжелая борьба с самим собой. Его способность к литературному творчеству тоже претерпела некую стадию роста. Володя стал более вдумчив, спокоен, уверен в себе. И это уединение, к которому он стремился все больше и больше, было его броней, надежно защищающей от враждебного внешнего мира, жить в котором и не потерять себя оказалось самым тяжелым из всех умений.

Володя и раньше обожал оставаться в помещении редакции один. Точно так же он обожал теперь в одиночестве находиться дома. Если когда-то его пугали пустые комнаты, то теперь все было наоборот – тишина и уединение становились его вдохновением. И он ценил их, как драгоценный дар, стараясь не тратить впустую счастливых для него минут.

Это не значит, что Сосновский сторонился людей, напротив. Он как и прежде был веселым, остроумным, интересным собеседником. В коллективе редакции его ценили, он пользовался авторитетом. Многие восхищались его несколько циничным юмором, ничего не зная о том, что именно таким образом изменились свойственные ему прежде высокомерие и надменность. И вместо того, чтобы издеваться над другими, Володя предпочитал издеваться над самим собой.

За ним бегала вся женская часть редакции – начиная от молоденьких машинисток и заканчивая бывалыми, опытными сотрудницами. Но все их попытки разбивались об окружавшую Сосновского внутреннюю броню, отражение которой лишь изредка проскальзывало в его равнодушных глазах. Володе все чаще казалось, что сердце его навечно покрыто ледяным панцирем, и ничто уже не сможет его растопить.

Впрочем, иногда это удавалось – в те редкие минуты уединения с бумагой и ручкой, когда из-под нагромождения из обломков внешнего мира все же чуточку показывалось его сердце – совершенно живое. Но так происходило все реже и реже. И Володя даже с некоей обреченностью понимал, что когда-то это закончится. Оттого и ценил эти часы тишины, особенно в редакции, стараясь приходить раньше и уходить позже всех остальных сотрудников.

Как ни странно, но такие счастливые минуты выпадали не утром и не поздним вечером, а именно в обед. К обеденному перерыву сотрудники разбегались по разным местам. Никто не хотел жевать на рабочем месте прихваченные из дому бутерброды, все искали возможность провести обеденный перерыв с толком и весело. А потому в помещениях редакции наступала тишина.

Неподалеку от здания редакции отрыли дешевую столовую, где кормили вкусно, а цены были невысокими. И все сотрудники стали ходить туда.

Володя был в столовой несколько раз. К еде он был абсолютно равнодушен, его всегда интересовал внешний антураж – красота окружающей обстановки, чистота посуды, наличие столовых приборов. Этим грешили почти все советские столовые – неуместностью столовых приборов. Почти во всех них не умели сервировать стол, и Сосновский мучительно страдал, видя, как ко вторым блюдам подают… столовые ложки.

Володя был настолько утончен, был таким эстетом, что, умирая от голода, не стал бы есть с газеты или просто руками. Это было свойство его аристократической крови – драгоценное свойство, которое в мире советского равенства обесценивалось все больше и больше. Ему было тяжело жить, а особенно есть рядом с людьми, не умеющими пользоваться вилкой и ножом и чавкающими за столом.

Но в советской столовой потомки рабочих и крестьян, строящих советское государство, ели именно так. Кроме того, там внутри воняло жженой тряпкой, посуда была плохо промыта, кофе не имел ничего общего с этим восхитительным напитком, к грязным стаканам прилипали пыль и волосы, ну и ко вторым блюдам подавали алюминиевые ложки. Но для обедающих там людей все это было нормально. Они не могли бы понять, отчего морщится и страдает бывший князь. И Сосновский перестал ходить туда.

Ел он либо рано утром или ближе к вечеру. Либо перекусывал на каких-то деловых встречах, куда попадал время от времени, наслаждаясь обстановкой хороших ресторанов и обществом культурных людей.

Был как раз тот час, когда, заварив себе чашечку контрабандного кофе, который покупал за большие деньги у знакомых контрабандистов, Володя кайфовал в абсолютно пустой редакции, откинувшись на спинку стула и потягивая восхитительный напиток. Его, разумеется, он прятал от всех и мог наслаждаться им только в полном одиночестве. Сосновский не выносил фамильярности и никогда не был щедр с теми, кто садился ему на голову. А именно этим и страдало большинство его невоспитанных коллег.

Так же Володя не выносил, когда ему тыкали люди, с которыми он был мало знаком. Но вот тут как раз приходилось терпеть, потому что потомки рабочих и крестьян вели себя так, словно советская власть разом отменила все правила поведения и приличия.

Мысли Володи Сосновского витали в свободном полете, он чувствовал небывалый прилив сил. Его вдохновлял цикл статей, предложенных Ларисой. Были и свои какие-то новые идеи. В общем, все обстояло неплохо, и Володя мог даже считать, что дела его идут в гору. Если бы не одно «но»…

Это «но» настолько мучительно засело в его голове, что он даже не мог думать об этом. Болезненной темой была Таня и ее прошлое. Это доставляло ему невыносимую душевную боль.

А сейчас, в спокойствии и тишине, ему было хорошо. И Сосновский старался гнать от себя дурные мысли.

За дверью послышались шаги. Володя нахмурился, искренне надеясь, что они станут отдаляться и человек пойдет дальше по коридору. Но, к его огромному неудовольствию, шаги замерли прямо возле редакционной двери.

Неужели кто-то из коллег вернулся с обеда раньше? Сосновский залпом заглотнул кофе, спрятал чашку в стол и, нахмурившись, склонился над статьей, изображая, что работает.

Дверь отворилась, и на пороге возникла та, кого Володя ожидал увидеть меньше всего. Это была Таня, очень бледная, похудевшая, спавшая с лица. У него мучительно сжалось сердце, но он быстро постарался совладать с собой.

– Можно войти? – она робко остановилась возле его стола.

– Ты уже вошла, – неприязненно отозвался Сосновский. – Зачем ты здесь?

– Тебя долго не было, я волновалась, – словно бы с укором сказала Таня, но Володя прекрасно знал, что это не укор, а затаенная боль.

– Я был занят. Много работы, – он отвел глаза, прекрасно помня, что не показывался у нее несколько недель, просто не мог заставить себя прийти.

– Ты и сейчас работаешь?

– Да. Что ты хотела?

Таня вздохнула, явно собираясь что-то произнести, как вдруг дверь широко распахнулась от мощного толчка и на пороге возник коренастый темноволосый мужчина, которого Володя видел первый раз в жизни.

– Добрый день! – громогласно произнес незнакомец. – Мне нужен Владимир Сосновский. Это вы, так?

– Да, я. С кем имею честь? – нахмурился Володя, который не любил неожиданностей.

– Меня зовут Александр Шаховский, и я театральный режиссер. Буквально пару дней назад приехал в ваш город.

– Шаховский? – переспросил он, прекрасно помнивший все знатные фамилии. – Вы случайно не потомок древнего княжеского рода Шаховских?

– Шаховский? – вдруг прошептала побледневшая еще больше Таня. Но незнакомец этого не заметил, а Володя удивился, ему вдруг показалось, что она сейчас упадет. С чего бы это? Она знакома с этим типом? Сосновский обозлился. Вечно у нее секреты! Тайна, все покрыто мраком, все запутано и сломано! Лабиринт какой-то заминированный, а не женщина!

– Да, я потомок князей Шаховских. Единственный наследник фамилии, так сказать, – лучезарно улыбнулся режиссер. – Но я уже давно забыл об этом, так как вся моя родня в Париже, родители умерли, а я всем сердцем с нашей советской родиной и властью большевиков!

– Понятно, – сухо сказал Володя. – Чем обязан? Что вы хотели?

– Хотел поговорить о постановке вашей пьесы в театре.

– Какой пьесы? – не понял Сосновский.

– Я хочу предложить вам переделать ваш роман «Краски рассвета» в пьесу для театральной постановки. А я поставлю ее на сцене! Вы подумайте, это очень хорошее предложение. Я только что из Пролеткульта, там получил полное добро. У вас настоящая пролетарская вещь, ее надо показывать людям! Чтобы многие увидели ваши идеи. Что вы об этом думаете?

– Это… замечательно! – просто задохнулся от восторга Володя.

– Я рад, что вам понравилось. Знал это. Давайте обсудим подробности? – продолжал лучезарно улыбаться Шаховский.

– Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать, – громко произнесла Таня, и оба обернулись к ней. Только теперь Шаховский увидел красивую девушку. Глаза его загорелись.

– Простите… Это я вам помешал. Вы не представите? – Шаховский обратился к Володе, не спуская с Тани глаз.

– Да, конечно. Татьяна Ракитина, моя знакомая, – сухо представил Сосновский. А у Тани от слова «знакомая» заныло сердце.

– Очень приятно… Очень приятно… Александр Шаховский, – режиссер с дурацким видом затряс руку Тани, а Володе мучительно захотелось дать ему по голове.

– Рада знакомству, – Таня выдернула руку и ушла, аккуратно затворив за собой дверь.

В коридоре, пройдя несколько шагов, она замерла, прислонившись к стене. Закрыла лицо руками. Все ее тело била дрожь. К счастью, в коридоре не было ни одного человека, и никто не видел ее состояния. Таня сама не ожидала от себя такой реакции. Эта случайная встреча всколыхнула самые потаенные струны ее души.

Шаховский… Значит, этот человек – ее родственник? Таня прекрасно помнила свою настоящую фамилию, о которой не знал ни один человек во всем мире.

Она, Таня, была единственной и настоящей княжной Шаховской, но никогда в жизни не смогла бы это доказать. Ее отец умер. Мать умерла еще раньше. Отец больше не был женат. Значит, других детей, кроме Тани, у него не было.

Но у ее отца вполне мог быть старший или младший брат, а этот человек мог быть его сыном. Судя по возрасту, он не намного старше Тани, они почти ровесники. Значит, этот мужчина – ее двоюродный брат.

Сердце Тани колотилось быстро-быстро, словно стремясь выпрыгнуть из груди. Двоюродный брат, ее кузен, ее единственный родственник? Неужели судьба решила сжалиться над ней и подарить такую уникальную встречу? Что это, как не судьба?

Жизнь дала Тане шанс проститься со своим родным отцом, который умер у нее на руках. Она до сих пор страдала от одной только мысли о смерти своих родителей. И вот, словно в награду за муки, судьба подарила ей новую встречу! Тане хотелось вцепиться в этого человека, расспросить обо всем, узнать, действительно ли в их жилах течет общая кровь.

А это означает, что уйти ему она не даст. Решительно развернувшись, Таня направилась по коридору в обратную сторону. Она подождет, пока закончатся его переговоры с Володей. А потом…

Когда режиссер ушел, Сосновский был окрылен настолько, что даже не отреагировал раздражением, когда комната наполнилась сотрудниками. Правда, обещанного счастья еще предстояло ждать.

Шаховский собирался поставить спектакль к концу года, а пока Володе предстояло поработать над переделкой романа в пьесу. Режиссер обещал даже добиться для Сосновского аванса. Это было бы весьма кстати – как у большинства творческих людей, деньги у Володи не задерживались, он всегда нуждался в них.

Шаховский собирался остаться в Одессе и просил Володю познакомить его с городом, помочь свести знакомство с интересными людьми и даже с представителями криминального мира.

Окрыленный Сосновский был готов на что угодно, даже водить гостя по притонам и «малинам» Молдаванки, рискуя кошельком и жизнью, чтобы его пьеса увидела свет. Перед Володей словно открывались новые горизонты, и лучезарное сияние затмевало все, даже визит Тани, о котором Володя не думал – уже совсем.

Коридор наполнился людьми. Сотрудники здания возвращались после обеденного перерыва. На Таню никто не обращал ни малейшего внимания.

С ней поравнялась стайка молоденьких девушек, явно машинисток. Они весело щебетали. Таня поневоле мучительно позавидовала им. По сравнению с этой беззаботной юностью она чувствовала себя старой, хотя ей должно было исполниться всего 32 года. У этих девчонок всё еще было впереди, вся жизнь. Они были бедны, нескладны, неказисты, нелепо и бедно одеты, но они были молоды, и у них было будущее. А у нее? От этой мысли сжималось сердце и становилось тяжело на душе.

Таня прекрасно знала, что выглядит лучше этих молодых девушек, и одета она дороже, у нее есть деньги. А также у нее есть стиль, аристократизм и даже невидимая со стороны тайна, которую создает темное и буйное прошлое. Что может больше подходить женщине? Но она чувствовала себя потерянной, словно заблудилась в чужом доме, где много комнат, а она все не может найти нужную ей дверь.

Из кабинета редакции вышел Шаховский. С разбегу он врезался в стайку юных девушек, пропустил ее и проводил похотливо-восхищенными, а потому тупыми глазами. Таню всегда поражало это сугубо мужское – умиляться таким вот дурочкам, только потому, что они молоды. Да, сейчас они молоды, юны и свежи. Но это пройдет, и быстрее, чем они думают. А разве молодость компенсирует все остальное? Отсутствие ума, пустоту, дурной характер, пошлость, отсутствие вкуса, глупость, вульгарность, в конце концов? Умная женщина останется красавицей до конца жизни и в 70 лет будет выглядеть и цениться больше таких вот юных дурочек. Чему же тут умиляться?

Но все чаще и чаще в голову закрадывалась мысль, что нынешние мужчины порой ведут себя как тупые, примитивные животные, абсолютно лишенные и интеллекта, и вкуса, идущие напролом к своей цели, и что это начинает цениться в обществе намного больше, чем достоинство, честь, стиль и ум. И они против своей воли становятся заложниками навязанных им ценностей. Шаховский, похоже, не был исключением.

Несмотря на такие неприятные мысли, Таня решительно направилась к нему и буквально схватила его за рукав.

– Вы? А я только что думал о вас! – просиял он. Лгать он, похоже, умел отлично.

– Я хотела бы поговорить с вами. Видите ли, я пишу статью. Я тоже журналист, как и Владимир Сосновский… – на ходу сочиняла Таня, – статью о старинных дворянских родах, чьи потомки перешли на сторону советской власти, признали пагубную деятельность своих предков и начали новую, незапятнанную и правильную жизнь… Вы расскажете мне об этом, о своей семье?

– Конечно! С большим удовольствием, – расплылся в улыбке режиссер. – Но здесь не время и не место…

– Да, конечно, – кокетливо улыбнулась и Таня.

– Разрешите пригласить вас на ужин! – не долго думая, выпалил Шаховский. – Когда вы сможете – сегодня, завтра?

– Я не могу вам сказать так прямо… – запнулась Таня.

– Тогда сделаем там. Я оставлю вам мой личный номер телефона, и когда вы будете свободны, в любое время, в любой день недели, вы позвоните мне, и мы с вами встретимся! Договорились?

Шаховский быстро написал свой телефон на листке, вырванном из блокнота. Таню это очень даже устраивало. Она спрятала бумажку и пообещала позвонить в ближайшее время.

Вместе с Шаховским они вышли из здания редакции. Болтая о пустяках, Таня все пыталась рассмотреть его лицо, найти в нем черты лица ее отца, что-то похожее на нее. Но лица отца она не вспомнила, как ни старалась. Разве что темные волосы. Но это ерунда – у каждого третьего человека темные волосы. Выводы следует делать не из внешности, а из поведения, манер и рассказа. Вот чего Таня ждала. На нее Шаховский и вовсе не был похож.

Сосновский опоздал на 10 минут, но Петренко был готов к его опозданиям. Сидя за столиком в пивной «Сигнал», их любимом месте встреч еще из прошлого, следователь внимательно просматривал газеты, купленные по дороге. Перед ним стояла бутылка сельтерской и тарелка с парой бутербродов. Петренко не любил алкоголь, к тому же знал, что после возвращения к жизни Сосновский вообще не употребляет спиртного, поэтому, стараясь не смущать своего друга, никогда не пил.

– Извини, эти трамваи чертовы… – Володя плюхнулся за его столик с таким мрачным лицом, что Петренко сразу оторвался от газеты.

– Случилось что? – насторожился он, прекрасно разбираясь в смене настроений своего друга.

– Наоборот, очень хорошие новости! – Володя быстро заговорил о Шаховском, о пьесе, а затем и о цикле статей.

– Но это же замечательно! Блестяще просто! Поздравляю! – искренне обрадовался Петренко. – А плохого что? Я же вижу!

– Плохое… Плохое как раз и связано с криминальными статьями. Я не знаю, о чем писать, – вздохнул Сосновский.

– Как не знаешь? – удивился следователь. – Ты же столько написал про бандитов Одессы! Ты же Мишку Япончика знал! Кому писать, как не тебе?

– Вот в том-то и дело! – воскликнул Володя. – Я знал все то, что происходило в прошлом. Но я понятия не имею, что происходит сейчас! Ведь сейчас эти, лагерные, вышедшие из тюрем, они другие. У них новые законы и новые правила. А тут я еще слышал такую штуку… Многие об этом говорят, так что и до меня дошли слухи. Мол, что и убийства с этим связаны, с разделением воров.

– Что именно ты слышал? – насторожился Петренко.

– Что появился некий класс авторитетов нового порядка, которые собираются поделить весь криминальный мир. Большевики строят много тюрем. Эти тюрьмы с каждым годом заполняются все больше. Я слышал о том, что эти новые авторитеты будут держать контроль в тюрьмах, и таким образом большевики получат прослойку, которая, как буфер в поезде, будет сдерживающим фактором между ними и уголовниками. Но кто они такие, как появятся, почему, откуда? – Сосновский развел руками.

– Об этом писать нельзя, – Петренко покачал головой.

– Но я понять хочу, – воскликнул Володя. – Для себя! Я ведь был связан с этим миром и… Это важно, пойми! Для меня.

– Ну хорошо, – кивнул следователь, соглашаясь. – Я попробую рассказать. Но только с условием.

– Каким?

– Ты ни слова не напишешь об этом в статье. Я не хочу рисковать своей шкурой. Это уже не детский лепет. Тут все серьезно, – у Петренко даже голос изменился.

– Клянусь! – Глаза Володи засверкали. – Ты же меня знаешь! Я для себя понять хочу.

– Для себя – понимай! А хочешь, я выдам тебе секрет? – лукаво улыбнулся следователь.

– Какой? – воодушевился Сосновский.

– Именно сейчас в криминальную среду здесь, в Одессе, внедрен человек, который как раз и работает по этому заданию.

– В смысле? – не понял Володя.

– Создать новый класс воров и новые законы, которые они будут соблюдать. Разделить их.

– То есть он внедрен как… крыса? – догадался Сосновский. – Но это же очень опасно!

– Ну, ему не впервой рисковать, – начал откровенничать Петренко. – Да и риска тут никакого нет. Воры принимают его за своего. Ему даже доверяет твой знаменитый Туча. А хочешь, я тебе и кличку его скажу?

– Ну… назови… – нахмурился Володя.

– Его кличка – Архангел! – сдерживая смех проговорил следователь.

– Архангел? Подожди… – удивился Сосновский. – О чем ты говоришь? Вор по кличке Архангел был убит во время налета на ресторан «Рыбачий приют».

– Убит был самозванец. – Петренко стал абсолютно серьезен. – А настоящий… Есть и настоящий Архангел. И поверь, он очень хорошо зашифрован. Многие поломают голову над этой загадкой. Очень многие…

– Зачем ты мне все это говоришь? Неспроста, так? – догадался Володя.

– Может, и неспроста, – Петренко лукаво покосился на него. – И я ведь не так прост, как кажется. И знаю, с кем ты живешь, к кому тайком ходишь по ночам.

– Ты… ты… – вспыхнул Сосновский.

– Может, я говорю это для того, чтобы кое-кто держался подальше от мира, который сейчас становится очень опасным. Ты меня понимаешь?

– А что будет, если мне не удастся удержаться? – вырвалось у Володи.

– Одно тебе скажу, – следователь стал серьезным. – Старого мира больше не будет. И те, кто пойдет против нового порядка… Те будут уничтожены.

– То есть это война, – задумчиво произнес Володя.

– Именно, – кивнул Петренко. – А на войне пленных не всегда берут. Вот на этой войне пленных точно не будет.

– Ладно… – Сосновский помолчал. – Ладно… А ты ведь собирался мне рассказать об этом новом классе, – он намеренно перевел разговор.

– Начнем с начала, – кивнул, соглашаясь, его друг. – Как говорится, устраивайся поудобнее, – и он начал говорить.

Петренко всегда был откровенен с Володей. Да и с другими людьми не любил ходить вокруг да около – как говорили всегда в Одессе, «вилять хвостом». Если бы кто-то третий подслушал хотя бы часть этого странного разговора – судьба Петренко, а также Володи Сосновского, была бы решена. Они бы в жизни не вышли из застенков, куда отправляли и за меньшее. А откровенный рассказ о системе лагерей, возникших во времена советской власти, это было очень и очень серьезно и подходило прямо под расстрельную статью.

Даже несмотря на то что рассказывал следователь об уголовниках, а не о тех, кто попал в лагеря по политическим убеждениям, это было опасно. Много лет проработав в уголовном розыске и получив определенный опыт, Петренко знал почти все о криминальном мире – так, словно был его представителем. И теперь был готов щедро поделиться своими знаниями с другом. Точно зная, что тот не предаст. Поэтому он и был откровенен, и рассказывал Володе то, что не сказал бы никому.

Как и Сосновский, Владимир Петренко уголовников не любил. Он считал их людьми гнилыми – и не без оснований. Они преступали закон из самых низменных побуждений – из-за алчности, лени, жадности, похоти. Они были трусливыми, но наглыми – без цели, без внутренних убеждений, привыкшие жить за счет других и из-за собственной гордыни готовые наступать другим на горло. Петренко страшно, ну просто страшно не любил криминальный мир, но для того, чтобы сражаться с врагом и у него выигрывать, он вынужден был изучать его слабые и сильные стороны. И теперь он готов был поделиться своими знаниями с Володей. Сосновский тоже знал изнанку криминала не понаслышке. Но все-таки не настолько глубоко, как Петренко. А потому он внимательно слушал рассказ своего друга.

Начал он с лагерей. Заменив собой тюрьмы, лагеря стали детищем рабоче-крестьянской власти. 16 октября 1924 года ВЦИК утвердил Исправительно-трудовой кодекс СССР. По нему режим в местах лишения свободы стал разниться в зависимости от того, к какой категории были отнесены заключенные.

Этот кодекс предусматривал три основные категории: приговоренные к лишению свободы со строгой изоляцией, профессиональные преступники, а также совершившие преступление вследствие своих классовых привычек, взглядов или интересов. В соответствии с этим места лишения свободы делились на трудовые колонии, исправительно-трудовые дома, изоляторы особого назначения и переходные дома.

К весне 1930 года в системе НКВД имелось уже 279 таких учреждений, в которых находились 1 712 512 заключенных.

Однако помимо исправительных учреждений НКВД действовала и система лагерей ОГПУ. Существовал Соловецкий лагерь, а также группа лагерей особого назначения ОГПУ с центром в Усть-Сысольске. В них в 1930 году содержалось около 100 тысяч человек.

Для осуществления общего руководства исправительно-трудовыми лагерями в 1930 году было создано Управление лагерями ОГПУ (ГУЛАГ). Но как только менялись условия содержания в тюрьмах и лагерях, изменялся и криминальный мир.

Благодаря тому, что советская власть широко раздвинула тюремные стены и создала целую сеть исправительно-трудовых лагерей, профессиональные бандиты, преступники еще старых времен получили прекрасную возможность передавать свою воровскую идеологию и тюремную романтику широкой массе заключенных. Армия новых уголовников из числа этих заключенных росла с каждым днем. Именно 1930 год считают переломным в истории криминального мира – потому что именно тогда воровская идеология обрела правила и законы, ставшие основным фундаментом нового уголовного общества, не имеющего ничего общего с теми бандитами, которые действовали, к примеру, в 1915–1920 годах.

Во времена НЭПа лагеря значительно пополнились за счет грамотных и образованных заключенных. Эта нэпманская когорта, в новом уголовном мире уже получившая название трефовых, заметно просветила старую уголовную гвардию – бандитов, придерживавшихся, в основном, старых законов, людей неграмотных, необразованных, с темными и в чем-то абсолютно дикими взглядами.

Так появилось новое поколение уголовных авторитетов, поднявших уголовный мир на новую ступень развития.

Прекрасно понимая самую суть нового репрессивного режима советской страны, старые уголовные авторитеты, которых по старинке все еще называли «жиганами», осознали, что выжить в схватке с советской властью и тем более победить они не смогут. Для того, чтобы выжить, им потребуется всеобщее объединение в крепкую и дисциплинированную организацию, которая будет действовать в тюрьмах по одним правилам. Так в 1930 году появилось новое понятие: «воры в законе».

На самом деле определение «воры в законе» было создано именно советской властью. Термин этот создало и придумало советское государство – чтобы разделить воров. Это был старый римский принцип: «разделяй и властвуй».

В криминальной же среде это словосочетание никогда не употреблялось. Просто вместо старого «жиган» появилось новое, уважительное – «вор». Ворами стали называть именно законников, а не всех подряд. Все остальные назывались иначе, по-всякому. Слово «вор» стало означать серьезное положение и авторитет.

Поскольку создателями и идеологами новой организации выступали авторитеты, уже закаленные в борьбе с советской властью, то наряду с новыми законами они внесли и некие старые представления о воровской чести. Глубоко презирая и ненавидя советскую власть, эти люди первой статьей своего закона запретили ворам работать в государственных структурах, общаться с властью и вообще иметь какие-либо контакты с государством – например, служить в армии. Жить полагалось исключительно за счет воровского ремесла – на жаргоне это называлось «вступить на воровской ход». Вступивший на воровской ход не имел права отступить с него в сторону, если не хотел потерять свое положение и авторитет. Поэтому виртуозное ремесло вора уважалось. Но несмотря на это тот же закон обязывал удачливого вора быть щедрым, не жадничать и делиться частью наворованного со своими товарищами, отдавая в общую кассу всех воров достаточно большой процент. Жадность была не в чести, и за это можно было серьезно пострадать.

Еще одним непременным условием для уголовника, желавшего получить звание вора, то есть титул, было отсутствие на его совести загубленных человеческих жизней. То есть он не имел права никого убивать своими руками. Это правило перешло еще из старых законов – в криминальном мире убийц сторонились, они стояли как бы особняком, их боялись и старались не трогать. Претендовать на титул убийца не мог.

Точно такое же правило распространялось на насильников. Человек, попадающий в тюрьму за изнасилование, автоматически занимал свое место на самом криминальном дне. Изнасилование считалось таким грязным и подлым преступлением, что им брезговали даже в уголовном мире.

Это правило распространялось и на грабителей – тех, кто не мог прокормить себя ловкостью ума и рук и шел по самому примитивному пути – насилию с применением оружия.

По закону вор не имел права на создание семьи, быть оседлым, находиться на одном месте, так как это могло пагубно сказаться на его профессиональных привычках, на общении с преступной средой. Он не имел права на официальную прописку, на обладание советским паспортом, по жизни должен был пользоваться липовыми справками и фальшивыми документами. Всякие серьезные контакты с властью запрещались. Нельзя было участвовать в общественной работе, состоять в государственных или партийных организациях, служить в армии, работать в газетах.

Точно такие же правила действовали и в тюрьмах, где заключенных заставляли работать на государство. Именно в 1930 году, когда в лагерях ввели зачеты рабочих дней и при выполнении нормы срок отсидки ударникам сокращался чуть ли не вдвое, воры-законники позволили записывать себя бригадирами, то есть теми, кому не приходилось работать на советское государство.

Попав на зону, вор автоматически становился ее лидером, и все заключенные были обязаны ему подчиняться. Но, сосредоточив в своих руках такую огромную власть, вор в законе обязан был правильно и грамотно ею распорядиться, так, чтобы заключенные не испытывали к нему злобы и ненависти как к руководителю. Власть вора всегда должна была быть справедливой, авторитетной и решительной.

Большое значение воры придавали символике. В качестве наколки, обозначавшей их масть, они избрали сердце, пронзенное кинжалом, или тузы внутри креста. Похороны вора в законе всегда обставлялись с большим пафосом: рядом с покойным в могилу клали нож, бутылку водки и колоду карт. Но если вор хотел уйти из группировки и завязать с воровской жизнью, никто не мог чинить ему препятствия в этом. При этом он должен был найти достойного преемника на свое место. Когда находил – ему гарантировался достойный уход, и никто не мстил за это, однако обязанностью до конца жизни было хранить гробовое молчание о прошлой жизни и товарищах по группировке. Самым страшным грехом считалось предательство, оно всегда каралось смертью, исключений из правила не было.

Когда борьба с бандитами и преступными сообществами особенно активизировалась, чему способствовали коллективизация и начало свертывания НЭПа, преступные сообщества начали сплачиваться в организованные группы, во главе которых непременно стоял вор. Все эти группы были обязаны подчиняться единому закону, единым правилам. Этот кодекс правил и законов получил названия «понятия». Их обязаны были придерживаться представители каждой масти, даже неуважаемых мастей – «красных».

Очень скоро воры, которых с легкой руки советской пенитенциарной системы начали называть «законниками», стали отдельной, высшей кастой. В нее входили воры только определенных профессий – магазинные и квартирные, «майданщики» – работающие в людных местах, «медвежатники» – специализирующиеся на взломе сейфов. Именно они и формулировали понятия.

Так как понятие «законники» было создано именно советской властью, то и к созданию всех остальных понятий тоже приложила руку советская власть, ведь именно новая система спровоцировала появление таких группировок. И цель у них была определенная.

Надзорный аппарат почувствовал необходимость в сильных рычагах воздействия на миллионы новых заключенных, обитателей лагерей – вчерашних крестьян, рабочих, лавочников и мелкой интеллигенции. Кто-то должен был следить за порядком в огромных зонах. Именно эту обязанность – следить за порядком в зоне, разбирать конфликты, поддерживать дисциплину – возложила советская власть на «воров в законе», поспособствовав быстрому и эффективному созданию криминальной касты, способной взять на себя управление лагерями.

Для советской власти это был очень хитрый ход. Воры были разделены, в зонах постепенно воцарился порядок. И несмотря на то что щедро пополнялась криминальная армия, в зоны можно было отправлять все больше и больше новых заключенных, ведь порядок внутри нее был гарантирован. Порядок, установленный жесткой рукой «законников», поддерживался понятиями, которые действовали во всех случаях.

Администрация зон не чинила никаких препятствий власти «законников». Поэтому воры могли быстро восстановить свои силы и получили контроль почти над всеми зонами советской страны.

В понятия входили следующие правила:

– Полное неприятие внешних общественных норм и правил;

– Запрет на любое сотрудничество, даже в качестве свидетеля или потерпевшего, в расследовании преступлений и общение с сотрудниками правоохранительных органов, даже на собственных следственных мероприятиях и судебных заседаниях, признание своей вины в совершении преступлений, получение любой помощи от официальных представителей государства;

– Неукоснительное следование воровским правилам и непрощение любого их предательства, даже если к отступнику применялись пытки и он находился в беспомощном состоянии;

– Запрет на занятие общественным трудом, занятие в исправительном учреждении административно-хозяйственных должностей, таких как бригадир, дневальный, мастер, нарядчик;

– Запрет на женитьбу, семью;

– Честное и уважительное отношение к другим равным членам воровского сообщества;

– Поддержание в местах лишения свободы воровского порядка и разрешение всех возникающих между заключенными споров справедливым путем;

– Привлечение в воровскую среду молодого поколения;

– Полная аполитичность, запрет на службу в армии, участие в войне, ношение полученного от власти оружия и любую защиту государственных интересов;

– Умение хорошо играть в азартные игры и вовремя выплачивать проигрыши;

– Запрет на совершение убийства, если его причиной не является защита воровских принципов и чести вора;

– Запрет на беспредел – то есть хулиганство, неподчинение правилам, особенно – бесцельное применение оружия.

По словам Петренко, убийства, которые сейчас происходили в воровской, криминальной среде, были обусловлены появлением такой новой касты, ее утверждением при власти и разбором с теми, кто не хотел подчиняться новым законам.

В обществе активно насаждалась мысль о том, что «законников» создали белые офицеры, которые после гражданской войны оказались не у дел. Многие из них попали в тюрьмы. Якобы бывшие царские сторонники избрали для себя путь тайного сопротивления новой власти. Они начали грабить и разворовывать советское государство, которое разрушило их жизни.

Однако Петренко был твердо уверен в том, что к появлению так называемых «воров в законе» приложили руку сотрудники Народного комиссариата внутренних дел – НКВД. Когда появилось огромное количество заключенных, советскому государству было необходимо управление во внутреннем секторе обнесенных колючей проволокой учреждений. То есть так: чтобы существовал порядок, но поддерживали его не большевики.

Именно чекистам пришло в голову искусственно выделить среди основной массы уголовников «законников», которые благодаря своему авторитету стали управлять основной массой заключенных без участия большевиков.

– А ведь это была и моя идея, – с грустью признался Петренко. – Я говорил об этом начальству еще в начале зимы, когда произошли первые убийства. Но оказалось, что додумались и без меня, и НКВД уже вовсю работает над этим.

– Засылая к бандитам своих людей? – догадался Володя.

– Учти, я ничего тебе не говорил об этом! – засмеялся следователь, но в глазах его Володя прочитал правильный ответ.

По его словам, «законником» мог стать не только мужчина. Женщину тоже можно было короновать. Услышав это, Володя побледнел.

Самым важным в процессе получения титула была коронация. Титул присуждали на общем сходе. Но для того, чтобы претендент был выдвинут на коронацию, надо было соблюсти ряд тонкостей.

Так, претендент должен был иметь несколько отбытых сроков и поручительство как минимум двух действующих «законников». Если условия соблюдены, по всем лагерям и тюрьмам разносится «воровской прогон» – «малява» – послание о том, что такой-то хочет стать вором. Делается это с двумя целями: для информированности преступного мира и для сбора полной и подробной информации о кандидате.

Может, претендент скрыл, что имеет карточный долг? А вдруг состоял в интимной связи с мужчиной? Или стучал на кого-то, работал на власть? Если бы выяснилось подобное, путь для претендента навсегда был бы закрыт.

Если же ничего интересного и противоречащего воровскому кодексу в биографии кандидата нет, назначается день посвящения. Оно может происходить как на зоне, так и вне тюремных застенков. Хотя бóльшим уважением пользуется коронация в тюрьме.

При посвящении вор дает клятву, в которой обязуется чтить воровские традиции. После этого ему наносят татуировку. Как уже говорилось, это может быть сердце, пробитое кинжалом, – «смерть за измену», или парящий орел с короной над головой, или карточные тузы внутри креста. Ее наносят только после коронации. Ведь получение короны – это символ, и означает он, что вор будет соблюдать законы и беспрекословно примет смерть в случае предательства.

Коронует вора сходка. Она же может и развенчать провинившегося. Любая «предъява», направленная против вора, должна проводиться с ведома сходки. При этом вор не имеет права сам наказать вора. Он должен созвать сходку и предъявить свое обвинение: «предъяву».

Как правило, о том, чтó будет решаться на сходе, никто из воров не знает заранее. О порядке «мероприятия» расспрашивать нельзя. Однако каждый из участников может догадываться, по какому поводу их собрали. По законам, вор должен быть готов ко всему, даже к самому худшему. Отсутствовать на сходке запрещено. За это могут покарать смертью. Если к моменту схода вор находится в тюрьме, то на сход его привозят, договариваясь с тюремной администрацией. Как правило, администрация тюрьмы этому не препятствует.

На сходках обсуждается судьба общей кассы – общего, или общака, уголовная стратегия на ближайшее время, расправа над предателями, передел зон влияния, претенденты на корону, а также «предъявы», выдвинутые кому-то из воров. Все воры имеют одинаковый голос и пользуются равными правами.

Сход может назначить только группа из нескольких пиковых. Бывают сходы двух видов – местные и краевые – все зависит от сложности вопроса, который будут обсуждать. Развенчать, лишить воровского звания может и местная сходка, а вот приговорить к смерти – только краевая.

Провинившегося вора могут подвергнуть трем видам наказания. Первый – это пощечина. Как правило, ее дают за оскорбление. Пощечина всегда дается публично, во время схода. Уклоняться или бить в ответ наказанный вор не имеет права. Безобидная, вроде бы, кара без последствий не остается: авторитет вора серьезно пошатнулся, везде разнесется слух, что вор – битый. Значит, он займет место рангом пониже.

Второе наказание – это развенчивание. Во время церемонии разжалования вора бьют по ушам. Развенчивают за обман, кражу из общака, за нарушение воровских законов. Участь развенчанного вора печальна: он навсегда отстраняется от общака, лишается участка, с которого получал дань, а в зоне занимает место в общем бараке рядом с простыми заключенными.

И третье наказание – это смерть. К смерти вора приговаривают за измену или за предательство. Предателем считается тот, кто украл общак, убил вора в законе без санкции сходки, пошел на сотрудничество с милицией и сдал своих. За подобное прощения не существует. Если же вор не предатель, трусит и не является на сход, где будет рассматриваться его участь, то вместо возможного более мягкого приговора его всегда приговаривают к смерти. Но для такого приговора должны быть серьезные доказательства.

Если же сход четко определяет вину в предательстве, то на деньги из общака нанимается убийца, который приводит приговор в исполнение. Убийца – это палач, однако участь его незавидна: чаще всего его тоже убирают – после того, как он приведет приговор в исполнение…

Весна все больше и больше вступала в свои права, но все равно вечером приходилось топить. Подбросив дрова в буржуйку, Сосновский задумчиво смотрел на языки пламени.

Разговор с Петренко оставил в его душе тяжелое впечатление: он вызвал в памяти те моменты в жизни Володи, о которых он изо всех сил пытался забыть.

Тюрьма… Время, которое Сосновский провел там, было окрашено в сплошной черный цвет. Он не признавался самому себе, но это был факт – эти дни навсегда надломили его психику. И Володя прекрасно понимал, что этот разлом не срастется…

Он вернулся домой поздно ночью. Долго шел по пустому темному городу, изо всех сил вдыхая холодный воздух и прекрасно зная, что ему не удастся заснуть. Тюрьма… Это слово билось в его груди размеренным пульсом, и от этого биения, возникавшего в самый неподходящий момент, нельзя было избавиться.

Человеческая память занятна: порой в ней остается какая-то несущественная мелочь, преследующая человека годами, а иногда из нее удается просто выдавить, просто стереть самые чудовищные воспоминания – настолько страшные, что после них, казалось бы, никак нельзя продолжать жить. Так происходило с памятью Володи. Дни, проведенные в тюрьме, произвели в его душе, в его сознании такой перелом, что он попросту попытался стереть их полностью из воспоминаний, покрыть плотным покрывалом, ничего не пропускающим наружу. Как будто ничего не было. Ему постоянно казалось, что если что-то вырвется из-под этого покрывала, это будет как выстрел в упор – на поражение. А выстрел на поражение совсем не гарантия того, что можно подняться и идти дальше.

Поэтому Володя, борясь с собой, все же добился того, что те страшные дни плавали в его воспоминаниях в каком-то мареве, терялись, меркли, покрытые плотной вуалью. Очень скоро он так в этом преуспел, что и сам перестал помнить об этом ужасе – о Тюремном замке на Люстдорфской дороге. И если бы его попросили рассказать об этом, он не смог бы и слова произнести – он ничего не помнил.

Такая потеря памяти объяснялась весьма просто. Само помещение в тюрьму вызывало в душе его и в сознании такое потрясение, что его мозг просто сломался, полностью отказавшись воспринимать действительность.

Он, бывший князь, человек тонкого ума и интеллектуальной чистоты, человек, чьи высокие моральные принципы были заложены в благородстве его крови, вдруг попал в окружение тех, кто никогда даже близко не появлялся в его картине мира, тех, кого он ненавидел и презирал, кто не вызывал у него ничего, кроме брезгливости. Мир, в котором он оказался не по своей воле, стал раскаленным гвоздем, вбитым судьбой в основание его распятия.

Это было настолько ужасно, что сознание его разделилось на две части и перестало существовать в том виде, в котором находилось раньше. И, сломленное в этом бреду, стало рисовать картины, не имеющие ничего общего с действительностью. Это вытеснение совсем не было болезненным, наоборот. Оно помогло ему выжить – там, в тюрьме, и потом, когда Сосновский вернулся в этот новый мир. Прошлого для него больше не существовало.

Самым страшным свойством тюрьмы – и Володя ощутил это сразу – стало то, что она, как огромная мясорубка, перемалывала людей, и из страшных стен всегда выходил совсем не тот человек, который в нее входил. Тюрьма меняла его, заставляла лицемерить, подличать, лгать, притворяться, пытаясь выжить в условиях, в которых невозможно было выжить. Такие общечеловеческие ценности, как порядочность, честность, милосердие, сочувствие, понимание, доброта, уважение к чужой жизни, трансформировались самым ужасающим образом, превращая человека в некоего монстра, неспособного на нормальные, человеческие поступки. Именно поэтому, увидев все собственными глазами, Володя и утверждал, что почти все уголовники – это неискренние, лицемерные, подлые люди, потому что с другими качествами в этом мире нельзя было выжить.

Позже, немного справившись с жизнью и вернувшись в мир живым, Сосновский все-таки попытался восстановить в памяти те короткие, обрывочные воспоминания, свидетелем которых он был. Но это стало причинять ему настолько мучительную боль, что не то что писать, даже думать об этом он не мог. Володя даже не представлял себе, сколько должно пройти лет, чтобы он смог написать о своем опыте в тюрьме без испепеляющих душевных мук. И вот теперь разговор с Петренко разбередил в его душе старые, уже зарубцевавшиеся раны.

В квартире было удивительно тихо. Соседи Сосновского по коммуналке, в основном рабочие люди, всегда рано ложились спать – на работу они вставали чуть свет. Для Володи же с давних времен привычка подниматься по утрам рано всегда была плебейской – она словно подчеркивала низкое социальное происхождение человека, его приспособляемость и угодничество перед обстоятельствами. Сам он поздно ложился и поздно вставал, и не раз ссорился с Ларисой по поводу того, что опаздывал на планерки в редакции и поздно приходил на работу.

Но ночь была его временем. Укрывая в своих мягких, но при этом жестких объятиях, она словно убаюкивала его душу. И он замирал – чувствуя, что сейчас жизненная мудрость переплетается с радостью творчества так тесно, что в этих переплетениях он не разберется и сам.

Ночь была его счастьем, его благодатным бальзамом. А потому именно в это время Сосновский мог совершить путешествие в прошлое – к своим тогда кровавым, но уже, к счастью, зажившим ранам.

Подбросив еще дров в печку, он опустился на стул и начал вспоминать. Тишина словно настраивала его мысли на особый тон – думать обо всем прошедшем без дрожи.

Самое первое, что пришло ему в голову: что в тюрьме его никто не обижал. Но ни с кем он и не общался близко. Будучи замкнутым, закрытым человеком, Сосновский в жизни непросто сходился с людьми. Ну а в тюрьме замкнулся совсем, держался холодно, отстраненно, впрочем, вежливо.

Оказалось, что это было единственной правильной линией поведения. Не трогай других – и тебя не тронет никто. Прояви характер, стой за себя – но не дави на окружающих. Излишняя угодливость и болтливость там не в чести. Так как Володя был таким и по жизни, он стал проявлять эти качества в тюрьме, и его почти сразу оставили в покое.

Несмотря на то что Сосновский держался замкнуто, он не противопоставлял себя другим. А потому все-таки мог узнать и понять очень многое о тюремных привычках, понятиях, правилах поведения и кастах. Это был очень ценный опыт, и теперь он мог дополнить им рассказ Петренко. Более того: этот опыт, эти страшные знания было просто необходимо использовать в статьях – без них картина выглядела бы не полной.

Володе вдруг подумалось, что Петренко и без него все это давно знал. Просто не хватало времени рассказать.

В тюрьме действовали общие неписаные правила, которые были одинаковы для всех – и для воровских авторитетов, и для преступников рангом пониже, для обыкновенных, простых уголовников и для тех, кто попал сюда впервые. Эти правила, как уже упоминалось, назывались понятиями, неписанными законами, разделялись на положительные и отрицательные.

Положительные понятия делились на две категории – воровские и людские, то есть общечеловеческие. Отрицательные делились на мусорские – противоположность воровским, и гадские – противоположность человеческим поступкам.

Отношения между заключенными в тюрьме строились по людским понятиям. Человек, который их придерживался, сразу заслуживал звание порядочного арестанта. При этом поведение тех, кто находился на самых низших ступенях тюремного мира, тоже оценивалось по понятиям людским, хоть и со скидкой на их положение.

Гадами назывались те, кто пошел против людских понятий. Так появилось тюремное выражение «спросить как с гада» – то есть серьезно наказать за незначительный проступок только по той причине, что человек уже вел себя как гад.

Гадом можно было стать, совершив низкий и подлый поступок. К примеру, украсть у своих, настучать, спровоцировать охрану на дополнительный обыск, ударить, отнять… Также под категорию гадов сразу попадали те, кто попал в тюрьму за изнасилование или за преступление, совершенное против детей.

Спрос как с гада чаще всего заканчивался самым страшным – опусканием, то есть изнасилованием всей камерой и вечным переводом в самую низшую и позорную касту опущенных. После такого арестант уже не мог подняться выше в тюремной иерархии, и жизнь его превращалась в ад.

В тюрьме все события протекали быстрее, а отношения развивались и завязывались намного интенсивнее, чем на воле, со множеством дополнительных событий, которые часто наслаивались одно на другое. Переход в гадскую категорию в тюрьме всегда был бесповоротен – вернуться обратно было уже невозможно.

Совершив один раз проступок против людских понятий, осужденный до конца срока, а также на все последующие срокá, оставался низшим существом.

С одной стороны, это было очень строгим и жестоким наказанием – мыть парашу за украденную у сокамерника булку. Но с другой – жизнь в переполненной клетке и без того была жестоким наказанием, а потому требовала более строгих правил сосуществования вместе. И, как следствие, более суровых наказаний за проступки.

Интересным было то, что система справедливости и наказаний в тюрьме очень напоминала систему правосудия, но только с оборотной стороны и с другими названиями. Сосновский почти сразу усвоил это несоответствие – как представлялась тюремная жизнь с воли далеким от тюрьмы людям и тем, как все это было на самом деле. Также – и Володя не мог этого не заметить – в тюремной системе суда и наказаний часто справедливости было намного больше, чем в настоящем, законном суде.

Суд в тюрьме назывался «спрос». Спросить было можно, если человек нанес либо личный вред другому заключенному, в том числе моральный, либо общему – камере, тюрьме. Для спроса выдвигали предъяву – обвинение, которое должно было быть обоснованным и подкрепленным доказательствами. У обвиняемого всегда было право на защиту и возможность привлечь свидетелей. Впрочем, слово «свидетель» в тюрьме не использовалось – оно относилось к мусорским понятиям. В тюрьме говорили «очевидцев».

Спрос всегда рассматривал вор, контролирующий тюрьму. И он же выносил приговор. Приговор всегда должен был быть справедливым, иначе вор рисковал тем, что и с него спросят.

В самом начале, едва попав в тюремную камеру, Володя усвоил, что следует соблюдать простые правила и понятия – до тех пор, пока он не освоится настолько, чтобы жить по своим правилам, а не подчиняться чужим. Однако сразу стало понятно, что установить свои правила не удастся – даже при малейшей попытке настоять на своем человек рисковал, что попадет в самую низкую касту.

Как уже упоминалось, все арестанты, находящиеся в тюрьме, всегда делились на две категории. Первую составляли «черные», то есть воры, блатные, ступившие на воровской ход и живущие по понятиям криминального мира. Впрочем, эти люди никогда не называли себя блатными. Они предпочитали слово «бродяга» – ничего не значащее, вроде обычное для тех, кто не знал, что это такое. А для тех, кто знал, было понятно, что бродяга – это блатной, профессиональный преступник. Тюрьма для него была родным домом. Бродяги даже радовались каждой отсидке – потому что она позволяла продвинуться по иерархической лестнице, ведь без отсидки шанс занять высокое положение равнялся нулю.

Ко второй категории относились впервые совершившие преступление, к примеру, на бытовой почве, попавшие в тюрьму по пьянке, жадности, глупости, то есть обычные, нормальные люди, для которых заключение стало страшным ударом судьбы. К таким как раз и относился Володя, и, как он заметил, таких было большинство.

Две эти категории получали в тюрьме звания «блатные» и «мужики». Сосновский попал в категорию «мужиков» и сразу понял, что главное правило – это вести себя пассивно, осторожно, почти приспособленчески, внимательно присматриваясь к чужому для себя миру, стараясь никого не трогать и как можно меньше разговаривать.

Первая же категория, блатные, как раз и поддерживала порядок. Они вели себя достаточно активно, сохраняя понятия воровского мира и за счет этого управляя всеми остальными, простыми заключенными – «мужиками».

Когда Володя попал в камеру, он был удивлен царящей там атмосферой – порядок поддерживался по понятиям, а потому все заключенные вели себя достаточно тихо и мирно. Никто не мог ничего отнять у другого угрозой, силой, хитростью, никто не дрался, и, как ни показалось это ему странным – в камере даже редко звучал мат, потому что все конфликты разруливались на начальной стадии и не переходили в острую фазу.

Это был справедливый порядок – если бы его не было, 17 человек, набитых в узкую клетушку, быстро бы перегрызли друг другу горло. За удар можно было лишиться не только здоровья, но и чести. Именно в таком порядке. Принцип возмездия соблюдался достаточно строго. Если вор, контролирующий тюрьму, мог спросить с беспредельщика, но не спросил, то спрашивали с него, и он рисковал потерять положение и авторитет за чужой проступок.

К своему удивлению, буквально сразу Володя понял, что под запретом был не только удар, но и простая матерная фраза: «да пошел ты на…», в повседневной жизни используемая сплошь и рядом. Говорить так было нельзя, эта фраза считалась страшным оскорблением. За нее можно было ударить. В этом случае удар разрешался и был даже необходим – чтобы отстоять свою честь. Эта фраза всегда воспринималась буквально – то есть человек называет другого «петухом» – заключенным из самой низшей касты, который принудительно или добровольно занимается мужеложством. По понятиям обидчика было необходимо ударить – это считалось страшным оскорблением. Иначе тот, кто не ответил, сам рисковал попасть в презираемую касту.

Поэтому сразу, с первых же часов пребывания в камере Сосновский понял самые простые и важные правила поведения, придерживаясь которых, можно было выжить и даже сохранить свое достоинство: ничего не воровать, не отнимать, не забирать у другого – красть в камере у других заключенных нельзя.

Категорически нельзя бить кого-то – все вопросы и претензии должны быть разведены только старшим блатным по понятиям. Единственным исключением, за которое нужно было ударить, являлось оскорбление: «да пошел ты на…» или подобные матерные выражения. Поэтому отсюда следовало другое правило: материться в тюрьме нельзя. Любое оскорбление может быть понято буквально, и за него придется ответить.

Вообще – произнося любое слово, надо быть готовым держать за него ответ и ничего не утверждать, не имея на то оснований. Болтать впустую – себе дороже. Чем меньше болтаешь, тем тебе и лучше.

Все эти правила идеально соответствовали характеру Володи. Он был абсолютно честен, воровство внушало ему отвращение просто на физическом уровне. За всю свою жизнь он ни разу не взял ничего чужого – даже в детстве не отнимал конфет у сверстников. Чтобы взять что-то, украсть – такого просто не могло произойти! К тому же сокамерники внушали ему страшное отвращение – такое же, как и их еда и вещи.

Бить? Сосновский никогда не лез в драку и не распускал рук. Да и не был он так физически силен, чтобы решать проблему кулаками. Драка в его сознании была прерогативой простонародья, а так опуститься Володя просто не мог. Он считал это немыслимым.

Точно так же, как драку, Володя ненавидел мат. Еще и до тюрьмы он был твердо убежден, что ругаться либо тупо бравировать матерными словами – это неискоренимый признак низменности. Мат в разговоре – это то, что превращает человека в быдло, в дешевку, причем со стремительной скоростью. К тому же подчеркивает низкое происхождение не только его, но и родителей, которые не сумели его воспитать.

У Сосновского было много недостатков, но он никогда не был ни быдлом, ни дешевкой. А потому послать матом было для него так же омерзительно и тошнотворно, как, например, плюнуть в собственную тарелку с супом, а потом доесть этот суп.

И, наконец, Володя не был болтлив даже в лучшие, самые счастливые дни свободной жизни. Он любил помалкивать, в крайнем случае – расспрашивать окружающих о них самих, а затем делать выводы, либо тихонько наблюдать, сидя в сторонке. В тюрьме же он стал просто молчалив, отвечая простыми предложениями на любой заданный ему вопрос.

Очень скоро по камерам разнеслась весть о том, что Сосновский находится под личным покровительством Тучи. А потому у него появился какой-то авторитет, и все остальные блатные смотрели на него с уважением. Главный вор, контролирующий тюрьму, приглашал его к себе пить чай.

К тому же Володя получал очень хорошие передачи с воли, организованные Тучей. Тот, по просьбе Тани, быстро наладил в тюрьме поддержку и лучшее снабжение для Сосновского, и у того было достаточно много еды. Несмотря на свой природный снобизм, Володя никогда не был жадным, что тоже подчеркивалось его происхождением, ведь жадность – такой же низкий уровень, как и мат. А потому он щедро раздавал эти посылки всей камере, за что заработал еще несколько плюсов в пользу своего высокого положения.

Раздавать дорогие передачи Володе было не жаль – от душевных переживаний он потерял аппетит. И что бы ни ел, все казалось ему безвкусным, словно жует бумагу. Тем более, есть в вонючей камере было для Сосновского кошмаром. Поэтому он ел только для того, чтобы не лишиться от голода сил.

Время от времени ему приходилось заходить к главному вору, который держал тюрьму. Потом Володя так старался вытравить все это из памяти, что даже забыл его имя. И только теперь, после рассказа Петренко, он все это частично вспоминал. Это были те же самые правила, которые действовали в камере. Вор должен был выделять долю в общак – единственное исключение из общих правил. Поднять руку на вора было категорически нельзя. Кроме того, сам вор, как и все остальные, был обязан почитать старших, почитать родителей, не стучать, разбирать беспредел – то есть запрещать отнимать что бы то ни было у кого бы то ни было, карать за драку, за матерщину, никогда не предъявлять обвинений без доказательств, не работать на «красных», никак не сотрудничать с ними и никогда не крысятничать, то есть не воровать у своих.

От этого странного человека (как Сосновский ни пытался, его лицо не выплывало из памяти, так удалось ему справиться со своими воспоминаниями) он слышал как раз то, что говорил ему Петренко и что он уже знал.

Вор должен был установить контроль над тюрьмой и поддерживать в ней порядок, добиться полного влияния над достаточно неустойчивой средой заключенных, осуществлять жесткое правление, заставляя подчиняться силовыми методами.

Не чураться убийств – но расправы всегда должны были осуществляться чужими руками. Также он должен был постоянно расширять свое окружение за счет новых заключенных. Организовать пополнение общака, причем часть его тратить на тюрьму. Участвовать в воровских сходах для принятия на них важных решений, раздела контролируемых территорий, осуществления «суда чести» и прочих вопросов, для чего участников вывозили за пределы тюрьмы.

Однако к прежним правилам добавились новые – к примеру, организация разведывательной работы в отношении сотрудников милиции, тюрьмы, осуществление противодействия администрации тюрьмы путем запугивания, подкупа, угроз, шантажа…

Дрова зашипели и погасли. Володя так увлекся путешествием в прошлое, что воспоминания, столько времени изгоняемые из его памяти, захватили его целиком. Уж слишком долго он пытался отогнать от себя прошлое. И вот настал момент, когда в этом появилась необходимость. Сосновский был готов к этому. И он уже знал, о чем напишет в своих статьях, хотя понимал, что многих это шокирует. Но лучше рассказать страшную правду, чем все время повторять бессмысленную ложь. Ведь правду, Сосновский это знал, не любят.

Она похожа на зеркало, в отражении которого люди видят сами себя без прикрас, и мало кому по душе это зрелище. А потому у людей всегда будет существовать две правды: одна – то, что человек думает об окружающем мире и о других людях, другая – то, что он думает о самом себе. Как правило, между этими двумя правдами нет ничего общего.

Думая обо всем этом, Володя впервые в жизни отступил от своего «я» – надменной брезгливости. Он четко понял, что на самом деле не все так однозначно в мире тюрьмы, и что человек, пусть это даже и последний бандит, может быть сильной личностью, если способен держать в подчинении свору недолюдей, устанавливать правила и следить за их исполнением… Значит, в мире существуют не только два цвета – черный и белый, но и множество других оттенков, часто меняющихся – в зависимости от обстоятельств.

Нырнув в собственные тюремные воспоминания, Сосновский, словно отряхивая их, мотнул головой и вернулся к разговору с Петренко. Его зацепило высказывание друга о том, что за созданием искусственной касты так называемых воров в законе стоят большевики.

И тогда Володя спросил напрямик:

– Хорошо, давай тогда посмотрим с другой стороны. Если такого пустого бандита, как Червь, бросили на расправу своим же, то зачем сделали это? Почему его убрали?

– Ты сам ответил на свой вопрос, – усмехнулся Петренко. – Червь был пустым бандитом, ну или никем. Он был слабым. А слабых всегда убирают. В новом мире нужны сильные, лидеры. Слабые – это помеха. Так всегда было. Хочешь сделать что-то кардинальное и большое – избавься от слабых.

– Это Туча сделал? – все еще не понимал Сосновский.

– Нет, – Петренко покачал головой, – думаю, Туча сейчас и сам под ударом. Он лидер старой формации. В нем есть… ну как тебе сказать… порядочность. И ему придется перестроиться, стать другим.

– То есть кто-то подговорил Червя украсть общак, этот дурачок послушался, и от него избавились? – уточнил Володя.

– Именно! – согласно кивнул Петренко. – И сделано это было, чтобы сместить Тучу, убрать его, чтобы полностью дискредитировать и лишить доверия остальных воров. Но у них ничего не получилось. Воры редко решаются убить кого-то, но за кражу общака либо за выдачу его «красным» полагается смерть.

И Петренко заговорил о наказаниях, которые приняты в среде воров, – тех, которые определяются только на сходе.

В основе любой преступной группировки всегда была довольно хорошая организованность и жесткие санкции, которые применялись к провинившимся. Но такие же санкции действовали и в тюрьме по отношению к тем, кто был среди «мужиков», а не блатных. Например, за серьезный проступок могли убить. Это наказание применялось достаточно редко, но действительно за очень серьезные дела. К примеру, если точно было установлено, что бандит, член группировки, является агентом милиции или же за убийство другого вора с высоким положением. За сдачу общего или за кражу из него. Однако на убийство провинившегося всегда должна была быть санкция вора в законе и сходки местных авторитетов. Но это, так сказать, была крайность. За какую-то малую, по меркам тюрьмы, вину заключенного могли перевести в самую презираемую группу – «петухов», опущенных, совершив насильственный акт мужеложства. Могли лишить статуса и другим способом – к примеру, стоило блатному дать по ушам, как из категории блатных он переводился в касту «мужиков». Также блатного могли изгнать из группы, переместить в самую плохую часть барака, подвергнуть полному игнорированию.

Тому, кто проиграл в карты и не отдал долг, и тому, кто безосновательно избил кого-то, могли сломать руки и ноги. Всё это в общих чертах Сосновский уже знал.

Рассказывая обо всем этом, Петренко подчеркнул, что санкцию на смерть Червя и Сидора Блондина явно наложил Туча на очередном сходе.

– У него не было другого выбора, – словно оправдывал бандита следователь. – Если бы Туча не приговорил их к смерти, убрали бы его самого.

«И я даже знаю, кто его спас», – мысленно добавил про себя Сосновский. Понимание того, что Таня, хоть и косвенно, могла быть тоже причастна к этим убийствам, заставило его покрыться гусиной кожей и вконец растерять настроение.

А потому Володя скомкал разговор, распрощался с другом и поехал домой, зная точно, что его ждет достаточно долгое погружение в прошлое.

Уже по дороге мысли его снова вернулись к тюрьме. Так что дома, подбросив новых дров в печку, он снова вернулся в тюремную камеру – туда, где действовал тюремный закон, он же воровской… Об этом Володя услышал в первые же дни пребывания в камере. После 1920-х годов, когда тюрьмы, лагеря и зоны стали заполняться арестованными новой властью, причем не только уголовниками, воровской закон с его правильными понятиями стал распространяться на всю массу заключенных. Он перестал быть сугубо замкнутым – правилами, которые касались только представителей криминального мира.

Согласно воровскому закону, весь мир состоял из своих и чужих. Причем, чтобы выжить, чужие были вынуждены прислушиваться к представителям противоположного лагеря, в котором быстро появились масти.

В тюремном мире существовали четыре основные касты и две масти – «черные» и «красные». К «черным», как уже упоминалось, относились блатные и «мужики». К «красным» – «козлы», то есть те, кто работал на власть, и опущенные.

Существование этих мастей стали признавать даже сотрудники тюрем. Так, «черного» можно было поместить только с «серыми» мужиками и никогда – с «красными», иначе это грозило тюремным бунтом, так что заключенных разных мастей держали в разных камерах.

Самой высшей кастой в тюремной иерархии являлись «черные» – блатные. Как правило, это всегда были профессиональные преступники. Именно блатным всегда принадлежала реальная власть в тюрьме или лагере.

Чтобы считаться блатным, заключенный должен был соответствовать многим требованиям. Например, блатной не должен был служить в армии, воевать. Также он не должен был работать официантом, лакеем, извозчиком, любой обслугой – то есть халдеем.

В тюрьме блатным работать запрещено, они никогда не работают, ни при каких обстоятельствах. Если блатной начинает работать, он рискует стать «козлом» и перейти в разряд «красных».

Блатные имеют право распоряжаться общими деньгами, выделять средства на взятки или на «грев» тюрьмы. Они обязаны заботиться о снабжении тюрьмы по нелегальным каналам продуктами, чаем, алкоголем, табаком. Разрешать возникшие между заключенными споры с точки зрения уголовных законов, по понятиям. По этим же понятиям заключенные всех остальных мастей и каст в случае конфликтов могут обращаться только к блатным и ни в коем случае – к администрации мест заключения.

Решая проблемы по понятиям, блатной делает предъяву, обосновывает ее, а обвиняемый отвечает. Блатной в такой ситуации выступает в роли судьи и определяет обоснованность спроса. Также он принимает решение о необходимости наказания обвиняемого и то, каким будет это наказание. За несправедливо вынесенное решение блатной тоже будет отвечать – с него спросят те, кто стоит рангом выше, или остальные воры.

Как уже упоминалось, сами блатные никогда себя так не называют. Чаще всего – бродягами, и те, кто знаком с криминальным миром не понаслышке, понимает, что означает это слово.

Если человек в тюрьме пытается выдать себя за блатного, но сам при этом им не является, его за это могут серьезно наказать – избиением или опусканием.

«Мужики» всегда были самой многочисленной группой заключенных. Эти люди случайно попадали в тюрьму, и после отбытия срока заключения мечтали никогда не попасть в нее больше. Они хотели вернуться к нормальной жизни и забыть весь этот кошмар.

Как правило, «мужики» работали, не претендовали на неформальную власть и не сотрудничали с администрацией тюрьмы. На разборках и сходах блатных они никогда не имели права голоса. Однако блатные могли общаться с «мужиками» и часто прислушивались к голосу самых уважаемых из них.

«Красные» заключенные, в первую очередь «козлы», – это были арестанты, открыто сотрудничающие с администрацией тюрьмы и работающие на официальных должностях – например, завхозами, комендантами, библиотекарями, в столовых ну и так далее.

В «черной» тюрьме отношение к «козлам» всегда было ужасным – их держали в отдельных камерах, не принимали в общак.

Однако в «красных» тюрьмах, где администрация пыталась полностью контролировать жизнь заключенных и пресекала попытки заполучить власть блатными, организовывая жизнь других заключенных, условия арестантов были лучше.

Для не относящихся к «красной» масти слово «козел» всегда было самым страшным оскорблением, однако, как правило, ни сами «козлы», ни другие заключенные тоже не любили этого слова и никогда не употребляли его, предпочитая называть себя «красными». Это означало не только статус в тюрьме, но и то, что «козлы» очень активно поддерживали власть большевиков, являясь ярыми активистами и агитируя других арестантов вступать в красную партию большевиков. За это их особо ценила и поощряла администрация.

Ну а вор высокого ранга, который пошел на сотрудничество с властями, всегда назывался у блатных «сукой». Это было еще худшим оскорблением, чем «козел», и такое слово произносили совсем редко. Так вора называли только в том случае, если могли это доказать.

К красной масти относилась еще одна каста, о которой уже тоже упоминалось. Она занимала самое низшее, просто унизительное место в тюрьме. Это была каста опущенных, или «петухи». Однако и в этом случае существовало много правил.

Володю об этом предупредили в первый же день. Это сделал один из воров, которому Туча велел присматривать за Сосновским, чтобы тот по незнанию не наделал глупостей, чреватых для его пребывания в камере.

А тогда он не мог знать, что у опущенных, так называемых «петухов», ничего нельзя брать из рук, как и прикасаться к ним. Они едят отдельно, в бараке располагаются возле параши. Им можно что-то дать, но ни в коем случае – не брать из их рук.

Человек, не знающий об этом жестком правиле и по глупости нарушивший его, считается «заполосканным».

«Заполосканные» приравнивались к «петухам», однако они не были гомосексуалистами. Это были люди из любой касты, которые пострадали по глупости: по незнанию, случайно поели или попили из посуды «петуха», докурили его папиросу, взяли что-нибудь из его рук… «Заполосканным» можно было стать после любого контакта с «петухом».

«Петухи», или опущенные, это были представители самой низшей касты – пассивных гомосексуалистов. Любого заключенного, хотя бы раз вступившего в гомосексуальный контакт в качестве пассивного партнера, объявляли опущенным.

«Петухи» всегда, при всех властях и во всех тюрьмах, были самой низшей кастой в тюремной иерархии, и отношение к ним было просто ужасным. У них не было никаких прав, для них существовали только обязанности и запреты. Опущенные всегда выполняли самую грязную работу – мыли туалеты, выносили параши, обслуживали помойные ямы, работали уборщиками, истопниками, грузчиками, разнорабочими… Как уже говорилось, к ним нельзя было прикасаться – за исключением гомосексуального контакта, брать из их рук какие-либо вещи, пить и есть с ними из одной посуды.

Существовали даже особые умывальники для опущенных, которые помечались красной краской. Спали они всегда в конце барака, часто – возле параши.

Возглавлял опущенных «главпетух», который являлся полномочным представителем опущенных в контактах с блатными. Ему также приходилось решать все проблемы, возникающие в группе опущенных, участвовать в разрешении спорных вопросов между опущенными и другими мастями. Лидером чаще всего являлся один человек, хотя иногда, в редких случаях, их могло быть и два.

Употребление слов «опущенный», «петух» по отношению к арестанту, не принадлежащему к данной касте, было настолько тяжелым оскорблением, что могло повлечь за собой даже смерть. Заключенный, который не потребовал объяснений от того, кто назвал его «петухом», сам становился кандидатом в опущенные. Если он не ударил обидчика, считалось, что согласился с тем, что он «петух».

Самое интересное, что узнал Сосновский: получить сексуальные услуги от «петуха» можно было только за оплату и с его согласия. Заставлять или насиловать было запрещено. Оплата могла производиться деньгами, едой или сигаретами. Это было обязательной частью – с точки зрения воровского закона, потому что превращала отношения с «петухом» в проституцию, а пользоваться услугами проституток блатным не возбранялось, это не нарушало понятий. Если же заключенный не расплачивался с «петухом», могли посчитать, что все произошло «по любви», а значит, заключенный сам мог перейти в «петухи».

Еще две касты назывались «чушки» и «черти». «Чушками» называли арестантов, которым, можно сказать, было наплевать на себя. Они не мылись, не следили за одеждой, были грязными и вонючими. Их положение было сходно с положением «петухов». Все старались избегать контактов с «чушками» во избежание заразных болезней.

«Чертями» называли заключенных, которые выполняли грязную работу. Обычно это были те, кто обслуживал блатных. Отношение к ним было почти таким же, как к «мужикам». С тем только отличием, что у них нигде не было права голоса.

«Шестерками» называлась прислуга. Как правило, в «шестерки» попадали слабые или слишком услужливые люди. В камере излишняя услужливость была не в чести, там было принято обслуживать себя самостоятельно. Тот, кто не мог вынести трудностей и за кусок хлеба начинал делать все для кого-то, не заслуживал уважения и становился «шестеркой».

Были еще арестанты, которых называли «шерстяными». В этот разряд попадали те, кто устраивал беспредел – в собственных интересах или по указке администрации тюрьмы. К примеру, чтобы получить нужные показания, они избивали других заключенных. «Шерстяными», как правило, становились бывшие блатные, нарушившие воровской закон и лишенные за это масти или даже подвергнувшиеся опусканию. Их никто не жаловал, поэтому они находились всегда в отдельных камерах, подальше от блатных.

«Шнырями» назывались личные помощники блатных. Их главной обязанностью было им прислуживать и выполнять все их поручения. Как правило, в отсутствие поддержки и защиты тех, кому они прислуживали, «шнырей» часто переводили в «обиженные». Блатной сам мог назначить «шнырем» какого-нибудь арестанта. Часто это делалось по просьбе самого заключенного, потому что убирать и готовить еду для блатного всегда было намного легче, чем выполнять другие работы, на которых их часто использовали.

«Фуфлыжниками» были те, кто потерял свой статус по вине азартных игр: перед игрой в карты всегда оговаривался «потолок» – последний день, когда можно рассчитаться с долгом. Играли чаще всего на деньги, еду, сигареты. Если арестант не смог рассчитаться до «потолка», то есть до указанного срока, считалось, что он «двинул фуфло», и ему присваивался этот статус. Это было страшное понижение – не рассчитаться с карточным долгом полностью противоречило «правильным» понятиям. При первой же возможности арестантов с таким статусом переводили в опущенные.

Ну а самая мерзкая и отвратительная категория – «крысы». Они делились на два вида. Первый – стукачи: это были те, кто доносил на соседей по камере. И вторые – те, кто тайком воровал у других заключенных или, еще хуже, тащил деньги из общака. Единственным наказанием для «крысы», обнаруженной за делом, считалась смерть. Слово «крыса» считалось таким же отвратительным оскорблением, как и «петух». С той только разницей, что «крыс» никогда не переводили в разряд опущенных – их сразу убивали.

На второй день пребывания с тюрьме Сосновский услышал страшный рассказ о том, что в одной из камер обнаружили «крысу», застукали за тем, что таскал деньги у других заключенных.

Сначала, по наивности, он так и не понял, о чем идет речь. Ну подумаешь, поймали крысу – в тюрьме их пруд пруди! Но дальнейшие подробности расправы над «крысой» быстро открыли ему глаза, враз избавив от романтичной наивности.

Заключенные расплели простыню и повесили «крысу» на решетке вентиляции, сымитировав самоубийство. А чтобы он не орал, рот заткнули старым носком, набитым опилками.

Это была тюремная реальность. Но Володю тогда поразило другое. Почему, зная обо всем, что их ожидает, и о том, что в узком, замкнутом пространстве тюрьмы мало что удается утаить, люди все равно продолжают воровать у своих?

Сначала ответа не было. Потом он понял. Это была та же самая проблема падения грани моральных норм, из-за которой вор воровал у чужих. По большому счету, если разобраться, все воры были «крысами». И Володя еще раз убедился в этом. Ничто не способно изменить психологию вора – ни удавка, ни тюрьма. А раз так, то что является бóльшим злом – кража или тюрьма? Преступление или положенное за него наказание?

Таня с легкостью толкнула тяжелую дверь кабачка на Молдаванке, на Болгарской. Ей в лицо ударил привычный смрад жареного лука, дешевого алкоголя и табачной вони. Он был отвратителен, но Таня и глазом не повела. Это был запах ее молодости, ее счастливого времени, когда будущее казалось прекрасным, а жизнь кипела, не давая заскучать. Это был запах ее прошлого. И, к ее огромному удивлению, на глазах вдруг выступили самые настоящие слезы. Это было странно – ей давно казалось, что она разучилась чувствовать. Особенно вспоминать.

Она чуть замешкалась в дверях, и сопровождающий ее Дубяк, старый вор с Молдаванки, идущий сзади, налетел на нее, ударил в спину и застыл, словно испугавшись. Но Таня даже не заметила этого. Слишком уж сильным было это погружение в прошлое и, возможно, опасным для нее. Опасным потому, что оно вдруг сделало ее чувствительной. А вот этого Таня хотела меньше всего на свете.

Кабачок жил своей жизнью. Гул голосов и звон посуды, и над всем этим – несусветная вонь, способная вывернуть наизнанку желудок деликатного, неискушенного человека. Но деликатные, неискушенные, случайные люди не заходили в кабачки Молдаванки. А для тех, кто был тут завсегдатаем, этот запах был настоящим запахом дома – единственного, который они знали.

Резким усилием воли Таня взяла себя в руки и развернулась к Дубяку.

– Где? – По ее нахмуренному лицу скользили мрачные тени от керосиновых ламп, в полнакала горящих в заведении.

Дубяк вспотел от напряжения и стащил с головы засаленную, потертую кепку. Уши его растопырились в стороны, что выглядело смешно, а лицо при этом приобрело тупое, бессмысленное выражение, за которое он и был назван Дубяком – от слова «дуб». На жаргоне во все времена это обозначало тупицу, говорили: «Тупой, как дуб».

Но для Дубяка эта кличка была обманчивой – он был достаточно сообразительным старым вором. Таня знала его еще со времен банды Корня. И, хотя в дальнейшем их пути разошлись, их связывала нерушимая и довольно прочная дружба.

Поэтому со своей несколько странной просьбой Таня и обратилась к Дубяку, прекрасно зная, что он ей поможет. И он действительно помог.

– Та вон там… До стены… Бачишь? – Дубяк вытянул руку и указал в темный, закопченный угол рядом с кухонной дверью. – До третьего дня сидит.

– То есть три дня подряд приходит? Пьет? – по-деловому уточнила Таня.

– А то! – Дубяк пожал плечами. – За шо ще до сюда шкандыбать? Казал, друга поминает.

– Ясно. – Она полностью выбросила из головы все свое прошлое и настроилась на боевой лад. – Значит, так, Дубяк. Ты посиди тут поблизости. Чего поесть – закажи. Кормят тут, кстати?

– А то! – Глаза Дубяка сверкнули. – Жареный рубец такой, шо закачаешься! Аж слюнки текут!

– Вот и отлично. Закажи себе этот рубец и сиди тихонько, жди меня. Я скажу, когда отчалим. И смотри, Дубяк, есть закажи, а не выпить! Пить не смей! Понял?

– А то… – заметно поскучнел Дубяк.

Оставив его сидеть за одним из соседних столиков, Таня пошла в этот закопченный угол. Там в полном одиночестве сидел мужчина лет сорока, по внешнему виду очень сильно отличающийся от блатных.

Одет он был очень аккуратно, но бедно. Рубашка пообтерлась на локтях, воротничок был истрепан. У него были седые виски и горькие складки у рта. На столе стоял графин с местным самогоном, который подавали в заведении, и тарелка с нетронутой едой. Глянув на знаменитое блюдо – рубец – Таня поморщилась: жирные куски пережаренного чего-то непонятного покрывали огромные кружки жареного лука, и от всего этого несло невыносимым смрадом. Но еда оставалась не тронутой, и было видно, что мужчина пришел сюда не есть. А вот графин был уже наполовину пуст, и это означало, что он успел выпить грамм триста самогона, не меньше. Судя по его внешнему виду, он еще контролировал себя и мог говорить, но по блеску глаз было понятно, что он уже близок к погружению в ту нирвану, ради которой слишком многие готовы добровольно уничтожить свою жизнь.

Недолго думая, Таня присела за столик. Мужчина никак не отреагировал на ее появление – все же он был уже изрядно пьян.

– Кого поминаем? – резко спросила она.

– Друга. Выпьете со мной, мадам? – непривычно вежливо как для кабачка на Молдаванке отозвался он.

– Нальете – выпью, – кивнула Таня и жестом подозвала молоденькую официантку, которая и без того не спускала с нее глаз. Было понятно, что девчонка удивлена появлением такой дамы в притоне, который нормальные люди обходят за версту.

Но Таня могла лишь посмеиваться над неприкрытым любопытством простой девчонки. Официантка принесла второй стакан. Таня плеснула себе самогона из графина.

– Как звали вашего друга? – спросила она, поднимая стакан.

– Алексеем, – упавшим голосом ответил мужчина.

– За Алексея! – Таня залпом глотнула вонючую жидкость и даже не поморщилась. Ее собеседник оценил это. Губы его искривило нечто вроде улыбки:

– Браво, мадам!

– А теперь… – Таня поставила пустой стакан на стол, – теперь расскажите мне, почему ваш друг, Алексей, который не имел никакого отношения к криминальному миру, полез грабить ресторан «Рыбачий приют», да еще и присвоил чужое имя!

Ответом было гробовое молчание и широко распахнутые глаза…

Чтобы сделать этот сложный и в то же время простой вывод, Тане понадобилось три дня титанической умственной работы.

Когда старик-рыбак возле ресторана «Рыбачий приют» рассказал ей подробности того, что произошло ночью, она была просто шокирована. Дело в том, что в криминальном мире города не было бандита по кличке Архангел. Таня это знала точно.

Еще – главаря тех, кто расстрелял бандитов в «Рыбачьем приюте», звали Архангел. И убитый налетчик тоже был… Архангел. То ни одного, то два сразу. Что за бред?

Таня сразу поняла, что это два разных человека, и по какой-то причине тому, кто организовал расстрел, было необходимо, чтобы прозвучало именно это имя, чтобы оно было на слуху и у милиционеров, и у бандитов.

Таня решила выяснить, кого же убили в налете. С этим вопросом было рано идти к Туче, и она решила провести свое собственное расследование.

Таня разговаривала с разными людьми и очень скоро выяснила, что главарь, застреленный в ресторане с лже-Архангелом, искал новых бандитов на Молдаванке для налета. Тут Таня и вспомнила о Дубяке.

Все эти годы он промышлял в одном и том же районе, хорошо знал и старую, бандитскую Молдаванку, и теперь новую, советскую. Таня поручила ему выяснить, кого именно нанял покойный главарь Штырь. Но это было не так-то просто сделать. И вот, к концу третьего дня, Дубяк сообщил, что в одном из маленьких кабачков на Болгарской появился человек, который два дня пил и рассказывал всем, кто был готов слушать, что поминает своего друга, застреленного бандитами в налете на ресторан. И он ничем не напоминает бандита. Таня поняла, что напала на след.

А потому, чтобы не терять времени, надеясь, что выпитый алкоголь станет ее союзником и развяжет язык ее собеседнику, сразу спросила его в лоб:

– Так что там с вашим Алексеем?

– Он не хотел… так и произошло… денег думал заработать, вот и пошел… Он ведь хорошо стрелял…

– Почему стрелял, откуда? – допытывалась Таня.

– В армии мы с ним были. У Колчака… – человек икнул.

– Белый офицер? А потом?

– А потом… Арестовали Алексея, и он в тюрьме оказался. И там, в тюрьме, познакомился с одним… Стали они ему мелкие поручения давать, когда он вышел… Его не долго держали в тюрьме. Алексей все хотел денег заработать и через румынскую границу уехать отсюда.

– А ты вместе с ним по бандитам ходил? – резко спросила Таня.

– Я… нет, – человек снова пьяно икнул, – я на заводе сторожем стал работать. Я не мог…

– Кто позвал Алексея в «Рыбачий приют»?

– Они… Эти люди. Он не рассказывал подробно… Знал ведь он их хорошо. Я говорил ему: не ходи! А ему денег пообещали… Много. Сказал, деньги заработаю, и вместе уйдем…

– А кто велел назваться Архангелом?

– Они. Он еще хвастался: мол, я больше не Алексей, теперь у меня кличка есть… Еще и какая…

– Понятно, – Таня выяснила все, что хотела. Ее подозрения подтвердились.

Кто-то нанял этого несчастного Алексея, бывшего офицера царской армии, чтобы, назвавшись громким для бандитов именем, он влез в «Рыбачий приют» и был там застрелен неизвестно кем. Что за дикая история? Как Таня и предполагала, только один человек мог устроить такое.

Кликнув Дубяка и оплатив счет пьяницы, которое время оплакивавшего друга, Таня покинула кабачок.

После схода, перестав опасаться за свою жизнь, Туча вернулся на виллу на Фонтанской дороге, но уже один: когда случились неприятности, опасаясь смерти, он отправил Оксану в родную деревню к ее родственникам. И там она неожиданно влюбилась в тракториста. Своего же, из села.

Оксана заявила, что больше не вернется к бандиту, потому что не может жить с преступником. Она ушла к трактористу, намереваясь остаться с ним в родной деревне. Честно сказать, Туча не сильно горевал по этому поводу, во всяком случае внешне – он тоже успел разочароваться в простоватой, недалекой Оксане и от полноты душевных чувств даже подарил ей чистые документы, без всяких штампов о браке и разводе.

Оксана подарка даже не оценила, а просто сразу вышла замуж за своего тракториста. Узнав о происшедшем, Таня страшно запереживала за своего друга. Однако Туча успокоил ее.

– Ну, не создана она за такую хипишную жизнь, сельская синяя кура, – смеялся он. – Тракторист ей до самый раз! У них там щас колхозы создают? Хорошо, хоть до председателя колхоза не полезла, дура сиволапая. А то читать не научилась, а туда же – других судить!

Только по этой последней фразе Таня поняла, что на самом деле ее другу было очень больно. Но ничего тут поделать она не могла. Семейная жизнь и тихое человеческое счастье было не создано для таких, как они с Тучей. Таня раньше поняла это в полной мере, а вот сейчас это осознал и ее друг.

В общем, на вилле Туча жил один. И вот теперь Таня ехала к нему, хмурясь всю дорогу и размышляя о том, что произошло.

Туча обрадовался – он всегда был рад ее видеть, но Таня, не взглянув на него, быстро прошла в кабинет и плотно затворила за собой дверь.

– А теперь объясняй! – развернулась. Она буквально вся кипела от возмущения. – Кто подстроил эту подставу с «Рыбачим приютом»? Кто заставил этого задохлого чморника ввести в воровской ход имя Архангел? Кто расстрелял «Рыбачий приют»? Почему ты мне врешь?!

– Ша, охолонь! – воскликнул Туча. – Ни одного дня до тебя ни врал! Ты ж сама была на сходе! Шо, за твою голову, я должен был делать?

– Ты о чем? – опешила Таня.

– «Рыбачий приют» расстрелял я. Это были мои люди. Не совсем мои, конечно… Ну, такое.

– Боже мой… – она отшатнулась. – Ты хочешь сказать, что этот Алексей, бывший царский офицер, был твой Палач?

– Он, – кивнул Туча. – Сказали убрать – я убрал. И ни один пес хвост не подотрет!

– Да уж… – Таня догадывалась о чем-то подобном. – Но имя почему? Что за два Архангела?

– Один настоящий, – Туча пожал плечами, – его люди и стреляли.

– Откуда он взялся?

– Один человек попросил его до делов пристроить… Я и пристроил.

– Туча! Не юли! Что за человек?

– Да так… Один…

– Я его знаю?

– Ты, может, и знаешь. А я вот имя позабыл спросить.

– Почему не хочешь сказать?

– Поберечь надо. Узнаешь потом.

– Кого поберечь?

– Тебя. Нас. Всех.

Таня хорошо знала своего друга. Когда на его лице появлялось такое выражение, как теперь, лучше было молчать. История с «Рыбачьим приютом» оказывалась совсем не такой простой, как на первый взгляд. Впрочем, Таня давно уже привыкла ничему не удивляться.

Но настроение было бесконечно испорчено, и по дороге домой она размышляла обо всем этом. Всё изменилось, и ее друг тоже. Туча менялся под воздействием внешних обстоятельств. И другого выхода у него не было.

После того, как он приговорил к смерти Сидора Блондина и Червя (а фактически смерть их была делом его рук, ведь никто не посмел бы тронуть таких людей без его ведома), Туча стал стремительно меняться в худшую сторону.

Он всегда был мягким, даже добрым человеком. Теперь в глазах его появился страх, в походке – настороженность, в голосе – скрытность. Туча прекрасно понимал: хочешь выжить в новом, стремительно меняющемся мире, надо действовать по-другому. И с ним происходило то, что Таню бесконечно пугало.

Для нее Туча оставался островком старого мира, незыблемым столпом порядочности, на котором крепились такие зыбкие отношения людей. И вот теперь пошатнулась ее незыблемая вера в друга – Туча стал не только жестоким, но и скрытным. И это произошло против его воли.

И Тане было грустно. В голове снова появлялись мысли о ее месте в этом мире. В мире, где добрых людей заставляют убивать.

Туча не назвал ей имя человека, который заставил впустить в их мир некую непонятную, опасную темную личность.

Он не захотел говорить Тане правду, но она прекрасно знала своего друга. Имя только одного человека мог скрывать он от нее. И был, конечно, прав, не посвящая Таню в эти страшные подробности. Только одного человека… Таня почти не сомневалась в этом. Это имя было настолько страшным, что от одного только воспоминания о том, что она пережила, от одной только мысли об этом человеке у нее шли мурашки по коже. Ни за что на свете Таня не хотела бы видеть его вновь!

По всей видимости, Туча был ему чем-то обязан. И в первую очередь – своим прошлым.

Таня не была религиозна. Но теперь в душе она молилась всем существующим на свете богам, чтобы ошиблась. Но понимала, что молитвы были бессмысленны, и она права…

Тане было плохо. С тяжелой душой она вышла из трамвая в центре города и пошла домой, надеясь устать и физической усталостью прогнать тревожащие ее мысли.

Самым плохим было, конечно, не то, что Туча скрывал от нее свои дела. Больше этого Таню мучила мысль о Володе. Она чувствовала, что Сосновский к ней охладел, не хочет видеть ее, не хочет к ней приходить. И ей было мучительно тяжело признавать эту правду.

Несмотря на все то, через что она прошла, Таня сохраняла в себе некие иллюзии и смотрела на мир словно сквозь розовые очки. Если не пришел – значит, занят, устал, заболел… Конечно же это было неправдой. Но в этом нужно было себе признаться.

Не пришел потому, что не хотел. И точка. Ничего усложнять здесь не надо. Пытаясь снять эти пресловутые розовые очки, Таня каждый раз испытывала мучительную боль. Но все равно – подходя к своему дому, она чувствовала, как у нее замирает сердце, а в тенях, в отдалении, на перекрестке ей все мерещился знакомый силуэт, который застыл, ожидая ее… Она ускоряла шаг и почти подбегала к перекрестку – на котором никого, разумеется, не было. И сердце с болью падало вниз. Таня, тяжело дыша, поднималась к себе по мраморной лестнице, останавливаясь буквально на каждой ступеньке, и входила в пустую квартиру…

Так было и в этот раз, как вдруг… Она зашла в коридор и остановилась. Дверь в комнату Изольды, ее подруги и соседки, была распахнута. Это было странно – деликатнейшая Изольда Франц никогда не раскрывала вот так, нараспашку, свои двери. Ей было это несвойственно! Что же произошло?

Таня вдруг вспомнила, что, закрутившись с этим «Рыбачьем приютом», не видела свою подругу почти неделю. А до того были неприятности с Тучей, сход, Володя, другие проблемы… Да, давно она не видела Изольду!

Таня подошла к раскрытой двери, решительно переступила порог комнаты и застыла.

Дверцы шкафов были распахнуты. Все вещи соседки были вывалены на пол, а посреди всей этой кучи возилась толстая, красномордая бабища в цветастом платке. Она рылась в вещах Изольды, что-то выхватывала, рассматривала и нагло складывала в огромный холщовый мешок, который стоял тут же на полу.

– Что тут происходит? Ты кто такая? – Таня, обычно редко повышающая голос, теперь сдержаться просто не могла.

– Тебе-то шо? Иди куда шла! – ответила бабища, выпрямившись и подперев руками бока.

– Ты чего в чужих вещах роешься? В милицию захотела? А ну отвечай! – Таня опешила от такой наглости.

– Як же ци бебехи чужие? Тю, швабра, та ты шо! Бабка, старенька, померла, теперь мы тут жыты будемо, с Мыколой. Ось, прийихалы из села…

– Что? – задохнулась Таня. – Умерла?

– А то! Два дня назад в больнице померла! А нам в домоуправлении комнату отдали вместе с бебехами! Вот и перебираю. Так шо ты давай, швабра городская, топай, до куда шла, бо сама у мене в милицию загремишь!

– А ну пошла вон! Кому сказано: вон отсюда! – Таня задохнулась от ярости и боли.

Бабища расхохоталась прямо ей в лицо. Таня никогда так раньше не делала, но тут от наглости и хамства у нее просто подкосились ноги. Она спустилась на улицу и нашла ближайший телефон-автомат.

Ровно через два часа вещи бабищи были вышвырнуты из коммунальной квартиры людьми Тучи, а ордер на комнату Изольды был переписан на Таню. Он был рад ей услужить, чувствуя себя виноватым и так пытаясь загладить свою вину.

Если честно, то Таня и сама не понимала, для чего ей понадобилась вторая комната, просто очень хотелось вышвырнуть наглую бабищу и сделать так, чтобы в комнате, в которой она, Таня, провела столько счастливых часов, не появлялись больше чужие люди.

Горе переполняло ее, жгло так сильно, что она даже не могла плакать. Однако ясное сознание, и так не покидающее ее в самые страшные моменты жизни, четко фиксировало все происходящее, словно намеренно усиливая ее боль.

В памяти всплыло, как изменилось лицо бабищи, которую бандиты Тучи вышвыривали из комнаты, как они высыпали ворованные вещи из мешка, как Туча, потрясая бумагой над головой, словно победным знаменем, вручил ей ордер на комнату, полученный в домоуправлении… И как потом пришла ночь…

Включив яркий свет, Таня сидела на полу среди этого моря чужих вещей и раскачивалась из стороны в сторону, словно в сумасшедшем танце либо в безумной молитве, сохраняя при этом отчаянную улыбку на мертвом лице… И сквозь это сумасшедшее марево ей все казалось, что откроется дверь и войдет старая француженка…

На следующее утро Таня поехала в Еврейскую больницу к доктору Петровскому.

Он совсем постарел. Таня увидела очки с толстыми линзами, редкие седые волосы, глубокие морщины, прорезающие когда-то красивое и благородное лицо… Перед ней сидел старик. Однако, несмотря на возраст, доктор Петровский был еще бодр и активно занимался своим делом – спасал людские жизни с той же силой, которые были у него всегда. Он сразу же согласился помочь Тане и отправился на поиски. Его не было долго.

– Ее уже собирались хоронить как безымянную, – наконец вернувшись, вздохнул он. – Ни документов у нее не было, ничего. Потом, конечно, документы появились – участковый милиционер принес из квартиры. Но все равно за телом никто не пришел.

– У нее не было родственников. Никого, – испытывая страшную сухость в горле, пояснила Таня.

– Так что, теперь вы будете заниматься ее похоронами?

– Я, – кивнула Таня, испытывая такую страшную пустоту в сердце и резь в глазах, что даже дневной свет начал причинять ей боль.

Доктор Петровский сразу понял, что с ней происходит. Ласково погладил по руке.

– Танечка… Я давно хотел вам сказать. Жизнь продолжается. Надо жить дальше.

– Может, и продолжается, – горько усмехнулась она, – но только не для меня.

– Вы так молоды. Вы можете выйти замуж, у вас будут дети, семья…

– Спасибо, доктор, – Тане вдруг захотелось обнять старика, но она сдержала свой порыв. – Все это прекрасно: семья, дети… Но только не для меня. Не смогу я так жить. И пытаться не буду. Не мое это… Вы сами знаете. Так я жить не смогу. А вот как… Я не знаю как.

– Мне жаль, – доктор прекрасно понимал, что ее слова – не пустой звук.

– Иногда мне кажется, что нет мне больше места на этой земле. Но вам спасибо. Вы всегда относились ко мне по-человечески, – распрямив худенькие плечи, Таня пошла прочь, стараясь четко печатать шаг…

После похорон Изольды Франц Таня несколько дней не выходила из дома. Это были очень скромные похороны. За гробом шла одна она, больше никого не было. В этот страшный день Таня позвонила Володе по телефону в редакцию – ей очень хотелось, чтобы он просто шел рядом. Но там Сосновского не было, а идти домой к нему она не решилась. Да и времени не было.

Это были рвущие душу похороны. Как будто на всей земле остались только Таня и ее подруга. Моросил мелкий серый дождь, нагоняя еще большую тоску. Когда гроб с телом Изольды опустили в вязкую, глинистую землю, Таня едва не завыла – по-звериному, запрокинув голову в безнадежное, мрачное небо. Но сдержалась. Выть было незачем. Впрочем, краем сознания она все-таки ощутила происходящую с ней перемену. Если раньше горе вырывалось из нее молчанием и безудержными слезами, то теперь к горлу подступала звериная, тягучая тоска. Словно она сама превращалась в зверя. Может, так оно и было на самом деле…

Щедро расплатившись с могильщиками, Таня пошла прочь с кладбища. Каблуки ее модных туфель вязли в размокшей от дождя грязи.

Дома она никак не могла найти себе места. И наконец, когда тоска слишком болезненно впилась прямо ей в сердце, Таня накинула легкое пальто и бросилась прочь из квартиры. Ноги сами принесли ее к дому на улице Красной армии – старинному трехэтажному особняку, поделенному на множество коммунальных квартир.

В окнах Сосновского горел свет. Таня прекрасно знала, где они расположены, хоть и была у Володи лишь несколько раз.

Была половина восьмого вечера. Уже стемнело. Таня молча стояла напротив дома, не обращая внимания на припустивший дождь. Возвращаться в пустую квартиру было невыносимо. Сидеть снова в четырех стенах одной – казалось самой изощренной пыткой. Таня не выдержала: ноги сами понесли ее к подъезду.

Открыв выщербленную тяжелую дверь парадной, вдохнув знакомый запах кошачьей мочи и мышей, по треснувшим мраморным ступенькам Таня взбежала вверх и, не понимая, что делает, изо всех сил принялась крутить дверной звонок.

За дверью звучали громкие голоса, смех… Как только раздалось мерзкое, неприятное дребезжание звонка, все стихло. Дверь распахнулась.

На пороге стоял Сосновский, и выражение его лица поразило Таню в самое сердце. Веселое, жизнерадостное, оно вдруг потухло, превратившись в гипсовую безразличную маску – оттого, что за дверью стояла она.

– Добрый вечер, – прошептала Таня, лихорадочно вытирая дождевые капли, стекающие по ее губам. – Можно войти?

– Вообще-то я тебя не ждал, – ответил Володя, но, спохватившись, посторонился.

Таня аккуратно, медленно, как тяжелобольная, переступила порог и оказалась в длинном коридоре коммуналки.

– Зачем ты пришла? – не церемонясь, прямо спросил Сосновский, захлопнув дверь.

– Тебя долго не было. Я беспокоилась. – Тане вдруг стало казаться, что все слова выветрились из ее памяти, словно она вообще не умеет разговаривать ни на одном языке. Так бывает, когда ты понимаешь, что тебе не рады.

– Я был занят. Пишу пьесу, – Володя отвел глаза в сторону.

– У тебя гости? – Таня, не проходя дальше, остановилась в длинном коридоре.

– Это актеры и мой соавтор. Мы читаем первый акт пьесы, – Сосновский неуклюже переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Соавтор? – не поняла Таня.

– Александр Шаховский, – пояснил Володя, – ты же его видела. Мы решили писать пьесу вместе.

Шаховский! Таня так и не позвонила ему из-за смерти Изольды и уже думала, что не сможет встретиться с ним. И вот теперь судьба делала ей этот подарок.

– А ты, слышал, не бедствуешь, – вдруг резко, с каким-то нажимом, произнес Сосновский, прерывая поток ее мыслей.

– Ты о чем? – не поняла Таня.

– Слышал про твою дополнительную комнату, – усмехнулся он. – Так уж получилось, что пару дней назад я к тебе заходил, но тебя не было дома. Я пообщался с твоей соседкой, и она весьма красочно живописала, как с помощью своих бандитов ты вышвырнула на улицу семью и отжала соседнюю комнату. Вот что значит дружба с бандитским главарем! Браво! Поздравляю!

– Володя… – Таня едва не потеряла голос, почва уходила из-под ее ног, – это не так. Ты же ничего не знаешь. Пожалуйста…

– А тут и знать нечего! Я тебя хорошо знаю. Этого достаточно, – пожал плечами Сосновский.

Все начиналось сначала. В памяти Тани вдруг всплыла ночная улица, стрельба, тот самый страшный момент, когда он оставил ее в первый раз. Все возвращалось. И Таня вдруг поняла, что все это будет возвращаться снова и снова, водить ее по какому-то бесконечному кругу, словно ее постигло какое-то чудовищное проклятие, ставшее ее тенью. Разве можно избавиться от тени? Значит, нет смысла объяснять и тем более говорить.

Она молча смотрела на Володю, пытаясь прочитать на его лице хоть какие-то знаки участия или интереса к ней, но на нем ничего не было. А между тем выглядел Сосновский чертовски хорошо! Это был серьезный укол в сердце Тани. Она заметила, что в его в глазах появился блеск, волосы отросли, вились на висках и, взъерошенные, придавали ему вид непослушного ребенка. Ей захотелось плакать, но, закусив губы, она сдержалась.

– У меня подруга умерла, – просто сказала Таня, – моя единственная подруга.

– Коллега? – прищурился Володя. – Из твоей банды?

Дверь его комнаты распахнулась, и оттуда выглянула завитая, как барашек, блондинистая девица.

– Сосновский, где же вы? – закричала она. – Без вас скучно!

– Пойдем, я представлю тебя моим гостям, – развернувшись и не глядя на нее, Володя пошел в комнату. Таня поплелась за ним.

Все помещение заполнял густой папиросный дым. Сначала Таня даже не поняла, сколько там находится людей и настолько сильна эта дымовая завеса. Но постепенно ее глаза привыкли к этой дымной вуали, и к Тане стало возвращаться зрение. Она насчитала восемь человек без нее и Володи. Трое мужчин и пять девиц. Одним из мужчин был Шаховский, который при появлении Тани сразу вскочил со стула.

– Вот это да! Какой приятный сюрприз! – закричал он. Таня разглядела на столе бутылки с дешевым вином и бумажные листки, много листков, отпечатанных на машинке.

– Товарищи, разрешите представить: мой друг Татьяна, – сухо произнес Сосновский, все так же не глядя в ее сторону.

Чтобы не упасть, Таня вцепилась в спинку ближайшего стула. Володя вернулся к столу. Все заговорили одновременно, продолжая начатый ранее разговор. Девицы визжали.

Таня развернулась и быстро пошла к выходу.

– Куда же вы? – Шаховский догнал ее в дверях. – Пришли и сразу уходите?

– Мне пора, – сухо ответила она. – Я и зашла только на минутку. По делу.

– Я провожу вас, – с крючка возле двери Шаховский снял свой пиджак.

Володя даже не заметил ее ухода.

Дождь закончился. Они медленно шли по улице Красной армии.

– Мое предложение о встрече остается в силе. Когда мы поужинаем? – спросил режиссер.

– Завтра, – решилась Таня, – мы поужинаем с вами завтра.

– Отлично! Вы сама выберете ресторан.

– Мне все равно, – пожала печами она, невольно скопировав жест Володи, а затем вздрогнула, поняв это.

– Тогда я поведу вас в свое любимое место, – оживился Шаховский. – Есть тут небольшая ресторация на Греческой, мне она очень нравится. Последний островок нэпманского частного предпринимательства. Но скоро и он исчезнет.

– Почему исчезнет? – не поняла Таня.

– Изменилась политика, – пояснил Шаховский, – частники скоро будут ликвидированы. Страна держит курс на индустриализацию.

– Индустриализацию… – машинально повторила Таня, запоминая незнакомое слово, ведь она не читала газет и совсем не интересовалась тем, что происходит.

– Поэтому я и решил писать пьесу вместе с товарищем Сосновским, чтобы направить его на нужный курс, – неожиданно сказал Шаховский и принялся пояснять. Таня внимательно прислушивалась к его словам.

Индустриализация в СССР началась в мае 1929 года. Это был процесс быстрого наращивания промышленного потенциала страны для того, чтобы сократить отставание советской экономики от развитых капиталистических государств.

Официальной задачей индустриализации было превращение СССР из отсталого сельскохозяйственного государства в ведущее индустриальное. Начало социалистической индустриализации, как было написано в заявлениях правительства, было составной частью «задачи по коренному переустройству общества». Оно было положено первым пятилетним планом развития народного хозяйства, принятым в 1928 году.

Советское правительство объявило индустриализацию великим подвигом. В рамках этого подвига должна была происходить и культурная революция – то есть информационная обработка населения, призванная внушить ему идею необходимости великого и быстрого труда на благо государства.

В рамках культуры под индустриализацию подгоняли всё. Этим и воспользовался Шаховский, переделывая пьесу Сосновского с учетом современных веяний. Соответствие этим советским идеалам должно было ускорить постановку пьесы на сцене. А потому Шаховский разрабатывал линию промышленного народного труда, которая должна была любым образом переплестись с криминальным сюжетом Володи.

Сделать это было несложно, ведь об индустриализации писали и говорили на каждом углу. Стремительный рост производственных мощностей и объемов производства тяжелой промышленности, увеличенной в четыре раза, имел огромное значение для обеспечения экономической независимости от капиталистических стран и укрепления обороноспособности страны. Рывок был таким мощным, что СССР совершил переход от аграрной страны к индустриальной.

До 1928 года в СССР главенствующей экономической политикой был НЭП – новая экономическая политика. Сельское хозяйство, розничная торговля, сфера услуг, пищевая и легкая промышленность находились в частных руках. Государство сохраняло контроль только над тяжелой промышленностью, транспортом, банками, оптовой и международной торговлей. Государственные предприятия конкурировали одно с другим. Роль Госплана СССР ограничивалась только рекомендуемыми прогнозами, которые определяли направления и размер государственных инвестиций.

Одним из серьезных противоречий власти большевиков был тот факт, что партия, называвшая себя рабочей, а свою политику – диктатурой пролетариата, пришла к власти в стране, где заводские рабочие составляли лишь несколько процентов населения. Основная часть населения состояла из жителей деревень, а также выходцев из сел, которые переехали в город, но не порвали с деревенским образом жизни и сельским менталитетом.

Индустриализация и была призвана ликвидировать это противоречие. Главной задачей введения плановой экономики было наращивание экономической и военной мощи государства максимально высокими темпами. На начальном этапе это сводилось к перераспределению максимального числа ресурсов на нужды индустриализации.

В декабре 1927 года на 15 съезде ВКП(б) были приняты «Директивы по составлению первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР». В них съезд высказался против сверхиндустриализации. Темпы роста не должны были превышать максимальные возможности предприятий, и составлять планы следовало так, чтобы не происходило сбоев в работе.

Разработанный на основе директив проект первого пятилетнего плана, с 1 октября 1928 года по 1 октября 1933-го, был одобрен на 16 конференции ВКП(б) в апреле 1929 года. Он представлял собой комплекс тщательно продуманных реальных задач.

Этот план, сразу после его утверждения V съездом Советов СССР в мае 1929 года, дал основание по проведению ряда мер экономического, политического, организационного и идеологического характера. Стране предстояло развернуть строительство новых отраслей промышленности, увеличить производство всех видов продукции и приступить к созданию и выпуску новой техники.

Именно в этот период и были сказаны знаменитые слова Сталина, которые стали девизом нового общества: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в 10 лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Прежде всего следовало использовать пропаганду на государственном уровне. Партийное руководство обеспечивало мобилизацию населения для индустриализации. С особенным воодушевлением ее восприняла молодежь – комсомольцы. Недостатка в дешевой рабочей силе не было, поскольку из сельской местности в города из-за нищеты и голода перебралось огромное количество людей. Следовало лишь направить их энергию и труд на благо государства, поощряя некими льготами – зарплатами, бесплатным жильем.

Миллионы людей самоотверженно строили сотни заводов, электростанций, прокладывали километры дорог, в крупных городах строилось метро. Часто рабочие трудились в три смены. К 1930 году уже было построено 1500 объектов.

В 1930 году, выступая на съезде ВКП(б), Сталин признал, что индустриальный прорыв возможен лишь при построении социализма в одной стране, и потребовал многократного увеличения заданий пятилетки, утверждая, что по целому ряду показателей план может быть значительно перевыполнен.

С целью повышения интереса к работе заработанную плату стали привязывать к производительности. Активно развивались центры по разработке и внедрению принципов научной организации труда.

Один из крупнейших центров такого рода, центральный Институт труда, создал около 1700 учебных пунктов с двумя тысячами квалифицированных инструкторов в разных уголках страны. Они действовали во всех ведущих отраслях народного хозяйства – в машиностроении, металлургии, строительстве, легкой и лесной промышленности, на железных дорогах и даже на флоте.

Предполагалось, что первый пятилетний план вступит в действие еще в конце 1928 года. Однако к маю 1929-го работа по его составлению даже не была завершена. В самом начале план включал в себя 50 отраслей промышленности, а также учитывал соотношение между ресурсами и возможностями. Заданные показатели должны были быть достигнуты наперед. Если изначально заложенные в плане темпы роста промышленного производства составляли 20 %, то к концу года они должны были удвоиться и составлять 40 %.

Однако в реальности это было абсолютно невозможно. Сбои в плане стали происходить на уровне его составления. Более того, в сельском хозяйстве и в промышленных отраслях начался резкий спад. Появилась фальсифицированная статистика, а очковтирательство стало повсеместным явлением.

Возникла грандиозная и насквозь политизированная система, характерными чертами которой были хозяйственная «гигантомания», хронический дефицит товаров, недостача продовольствия, организационные проблемы, расточительность и убыточность предприятий.

Несмотря на освоение выпуска новой продукции, индустриализация велась преимущественно методами фальшивого ускорения. Экономический рост обеспечивался увеличением нормы валового накопления в основной капитал. Нормы же сберегались за счет падения норм потребления. Уровень занятости и эксплуатация природных ресурсов все-таки оставались недостаточными для того, чтобы поддерживать гигантские цифры в плане.

В результате резкого снижения уровня жизни человеческий труд сильно обесценился. Стремление выполнить план приводило к перенапряжению человеческих сил и поиску причин, чтобы оправдать невыполнение искусственно завышенных задач. В силу этого индустриализация не могла питаться одним только энтузиазмом и требовала ряд мер принудительного характера.

Уже с начала 1930 года свободное передвижение рабочих было запрещено. А за нарушение трудовой дисциплины и халатность были введены уголовные наказания, что увеличило количество заключенных в тюрьмах и лагерях.

Однако следует признать, что индустриализация принесла немало хорошего в благоустройстве крупных городов. Так, говоря об Одессе, надо отметить, что очень активно велись работы по мощению улиц на Молдаванке, Слободке и Пересыпи. К началу 1930 года совершенно заброшенный Дюковский сад и склоны Ланжерона превратили в роскошные парки с павильонами и аттракционами. В городе открылись два новых вуза – Институт инженеров морского флота и Электротехнический институт связи имени А. С. Попова. И работы по благоустройству Одессы продолжались.

Таня стояла перед зеркалом, поправляя складки своего лучшего платья. Лиловый шелк высшего качества мягко струился между пальцев. Собираясь на вечернюю встречу с Шаховским, она испытывая довольно смутные чувства.

Никогда в своей бурной, стремительной, авантюрной жизни Таня не имела нормальной семьи. Той самой семьи, когда есть родители, дедушки и бабушки, братья и сестры, муж, дети… Так сложилась ее жизнь, что одиночество, стремление к уединению стало неотъемлемой частью ее натуры. Таня не знала, как это – когда есть другой взрослый человек, связанный родственными узами, которому не все равно, что происходит с тобой, который волнуется за тебя и готов разделить с тобой все радости и все беды…

И вот сейчас тоска об этой семье, которой никогда не было и никогда не будет, мучительными тисками сжала ее сердце.

Всю свою жизнь она мечтала об этом – стать хорошей и верной женой и любящей матерью. Но ее мечте не суждено было осуществиться.

И вот теперь, пройдя такой долгий путь, она случайно встретила человека, который мог бы стать частью этой мечты – ее братом. Тем самым братом, которого у нее никогда не было.

Таня стояла перед зеркалом, позволяя своим мыслям нестись в хаосе, который порождало в ней это новое, неведомое ей чувство. Она решила открыться Шаховскому, рассказать ему правду, и ей было наплевать на то, к чему могла бы привести такая откровенность.

Приняв это непростое для себя решение, Таня вышла из дома. К ее огромному удивлению, Шаховский не повел ее в ресторацию на Греческой. Как только она пришла на место встречи, он сказал, что передумал, и если Таня не возражает, они пойдут в ресторан «Аккорд» на Дерибасовской. Таня не возражала, ей стало даже интересно.

Дело в том, что этот ресторан пользовался дурной славой – здесь встречались бандитские главари. После смерти Ривки Беркович – самозванки, присвоившей Танино имя, бывшей хозяйки этого заведения – ресторан перешел к Туче. Тот установил здесь строгий контроль. Почему же Шаховский передумал в последний момент и выбрал для их свидания такое странное место? Может, потому, что был чужим в городе и не знал местных реалий? А ведь «Аккорд» был очень дорогим рестораном, во всяком случае, много дороже ресторации на Греческой. Может, он просто хотел произвести впечатление?

Режиссер толкнул стеклянную дверь ресторана, пропуская Таню вперед. Она уверенно вошла внутрь.

Солнце палило нещадно, и, несмотря на то, что еще был лишь конец весны, люди уже ходили в легкой летней одежде. Выйдя из подъезда, Петренко с раздражением снял влажный пиджак, ощупал насквозь мокрый воротничок сорочки и, достав носовой платок, вытер лоб. Затем, тяжело выдохнув, направился к киоску с сельтерской водой.

Перед ним толпилась небольшая очередь. Люди буквально плавились от жары на раскаленном асфальте. Продавщица, прятавшаяся под матерчатым тентом, со злостью чуть ли не бросала стаканы, по-простонародному – хамски – разговаривая с покупателями.

Петренко поневоле усмехнулся. В последнее время он все чаще и чаще слышал от всех: мол, простые люди самые лучшие, надо их всячески поддерживать. Посмотрели бы эти балаболы на злобное лицо когда-то сельской продавщицы, добравшейся до города, с руганью швырявшей в людей грязные стаканы! Такую точно не исправить. А человека, а тем более женщину, сможет разглядеть в ней разве что страдающий шизофренией пациент спецлечебницы. Но жизненный опыт и профессиональный цинизм следователя подсказывали: вряд ли.

Когда подошла очередь Петренко, стакан воды полетел ему чуть ли не в лицо: продавщица приняла его за босяка, за шпану, которая поблизости вешталась, как говорят в Одессе. Отправляясь на спецзадание, Петренко всегда одевался так, чтобы не бросаться в глаза, и теперь действительно ничем не отличался от веселых одесских гуляк, которые буквально разомлели на теплых улицах.

С водой его тоже ждала неприятность. Она была теплая до вони и отдавала хлоркой – явно от плохо помытого стакана. К тому же в ней было так мало сиропа, что, купленная, ничем не отличалась от воды из-под крана. «Все понятно, – усмехнулся про себя Петренко – продавщица ворует сироп». Ну да, она не могла не воровать. Так называемые «простые, обычные» люди всегда жадны и нечисты на руку. В своей работе следователь встречал много воров, и большинство из них приехали в город из села в поисках легкой жизни. Не в смысле работы – работу искали совсем другие люди, а в поисках наживы – украсть, урвать, отнять, чтобы работать поменьше, а денег получить побольше.

Лениво Петренко подумал, что как хорошо было бы напустить на эту продавщицу отдел по борьбе с преступлениями против экономики. Но тут же оборвал эту мысль – у него и без этого было слишком много хлопот и неотложных дел. Суток не хватало!

Не допив вонючую воду, следователь даже рукой махнул – пусть уж ворует! Лишь бы не сделала чего похуже. А до этого, он знал по опыту, оставался всего лишь шаг. От безнаказанности появляется алчность, и хочется больше, больше… Может и полгода не пройти, как после экономических преступлений люди свяжутся с бандитами, втянутся в налеты, грабежи… Это как цепочка – одно тянет за собой другое.

Немного передохнув, Петренко отставил стакан с вонючей водой и медленно пошел вниз по улице, плавящейся от жары, вот так, в конце весны неожиданно свалившейся на город.

Несмотря на то что наступил май, январское убийство Червя, совершенное в поезде, было «висяком» – оно нисколько не продвинулось. На Петренко сбросили кучу всевозможных срочных дел, которыми ему пришлось заниматься, отставив все остальные.

И на фоне таких вот партийных требований, заставлявших в первую очередь заниматься тем, в чем содержалась политическая подоплека – диверсии против советской власти, иностранный шпионаж, – действительно важное отодвигалось в сторону. Такие серьезные дела, как убийство Червя, Сидора Блондина и старушки-кукольницы, становились «висяками». Терялись свидетели, факты, обстоятельства… Но только не для Петренко. Он помнил всё, и когда в работе наступал небольшой спад, возвращался к тому, что представлялось ему важнее всяких политических разборок.

Именно таким было убийство Червя – санкцию на которое дал сход воров. Петренко уже точно это знал – так, словно сам присутствовал на сходе. Не знал он лишь одного – кто был тот человек, которого послушал неумный, простоватый вор, решившись на самое страшное преступление в «воровском ходу»: украсть общее.

Была у следователя одна зацепка, которую он отложил еще в январе, когда рассматривал место преступления в вагоне. Петренко твердо знал одно: полного отсутствия следов быть не может. Просто оперативники, которые первыми попали на место убийства, не умели искать. И то, что ни один из пассажиров не вспомнил, что в вагоне были посторонние, означало только то, что они не умели опрашивать.

Петренко не верил в то, что люди, которые ехали в вагоне, где произошло убийство, вдруг стали слепыми и глухими. Значит, оперативники, писавшие протоколы допросов, не смогли их разговорить. Собственно, это и было зацепкой Петренко: заново опросить пассажиров, чтобы те снова дали свои показания. Ничего другого он придумать не мог. И Петренко, добросовестно переписав данные всех, отправился по их адресам.

И вот тут его ждала главная беда – в нее попадают все, кто откладывает расследование. У Петренко было семь адресов. И, собравшись с духом, он выделил на поход к этим людям свои драгоценные полдня – другого времени у него просто не было.

Конечно же в вагоне ехали и те, кто живет в других местах и городах, но сначала он решил опросить жителей Одессы.

По первому адресу проживали два старика – муж и жена. В этом поезде они ехали к детям, рано легли спать, закрыв дверь купе, и ничего не видели и не слышали. Опрашивать их было бесполезно. Петренко это сразу понял и вычеркнул из своего списка. Дело в том, что у него была своя метода – если он видел, что свидетель перспективный – мог что-то видеть и заметно врет, – то не оставлял его в покое, спустя какое-то время надавливал снова и снова, наконец вызывал к себе, и тот раскалывался, как хрупкий орех, на который обрушился стальной молот. При опросе свидетелей у Петренко срабатывала какая-то особая интуиция, и она не подводила его никогда: он и сам не мог объяснить, откуда она берется, эта интуиция, но еще ни разу не ошибался. И этих стариков он мог смело вычеркнуть из списка.

По второму и третьему адресу жильцов следователь не застал. По второму жил студент, переехавший на учебу в Киев, по третьему – парочка, снимавшая квартиру, имевшая какие-то мутные заработки. За это время – с января по май – она уже сменила место жительства, растворившись в необъятных просторах то ли города, то ли мира.

Четвертый адрес привел Петренко в квартиру, где поселилось, почти все полностью, молдавское село – в двух комнатах жило как минимум тридцать человек. Все они приехали на заработки в Одессу. Это были молодые мужчины и женщины – от 20 до 40 лет. Тогда они ехали в двух купе и, едва поезд тронулся, уже так напились, что не помнили даже своих имен, не то что людей, которые могли пройти по коридору.

Молдаване были шумные, веселые. В их квартире пахло дешевым вином, и Петренко понял, что эти точно не врут. Их тоже можно было смело вычеркивать – от таких свидетелей всегда было больше вреда, чем пользы.

В пятом месте, довольно большой квартире на Дерибасовской, оставшейся, как оказалось при разговоре, в наследство от знаменитого врача, жила пожилая женщина, которая ехала в поезде с внуком. Внука в квартире не было, он жил отдельно, с родителями, и женщина могла свободно погрузиться в воспоминания.

Для нее, по ее словам, эта поездка была кошмаром. Внук плохо ел, все время капризничал, в поезде было холодно, из тамбура дуло. Кто-то бесконечно галдел, и по коридору сновали – туда-сюда…

– Стоп, кто сновал? – навострил уши Петренко.

Нет, она не помнила и вновь принялась жаловаться на внука, который страшно ей надоел. Ну да, чтобы перестать капризничать, ей пришлось повести его в вагон-ресторан, да и там он, знаете, плохо ел, размазывал по лицу картофельное пюре, и если бы не любезный мужчина, который подсел за наш столик…

– Что за мужчина? – автоматически спросил Петренко, интуитивно реагируя на каждую мелочь.

– Слесарь из поезда, – сказала бабушка. – В поезде же есть слесарь. Или как?

– Слесарь? – Петренко не поверил своим ушам – неужели вот это оно, повезло?

– Ну да. А шо тут за такого? – Старая одесситка пожала плечами. – В поезде за все время шо-то ломается. Кто будет за этот гембель чинить?

– Откуда вы узнали, что этот человек слесарь? Он сам сказал? – не отставал следователь.

– Так у него рабочий инструмент был! – воскликнула бабушка. – Деревянный такой ящик, знаете, в таких инструменты носят. Там молоток был, ну эти, клещи, гвозди…

– Гвозди? – ахнул Петренко.

– Ну да, большие такие гвозди! А шо? Очень длинные. С медными шапочками…

Петренко буквально вцепился в нее. И женщина, несмотря на свой возраст, очень обстоятельно, в деталях, без труда описала внешность мужчины, то, что он был учителем в гимназии, что такой грамотный, образованный…

– А потом этот человек в коридор заходил? – спросил следователь.

Нет, она этого не видела. Мужчина встал из-за столика, когда они с внуком еще продолжали сидеть. А когда вернулись в свой вагон, то сразу закрыли двери в купе и ничего больше не видели.

– А вы могли бы узнать этого человека по фотографии? – Петренко прекрасно знал, что в штате поезда и быть не может никакого слесаря. Но у него мелькнула мысль показать фото воров из обширной картотеки – вдруг бабушка кого и узнает. Следователь собирал изображения даже самых никчемных бандитов, и такой картотеки во всем уголовном розыске больше не было ни у кого.

– Узнаю, – кивнула она. – Я его хорошо запомнила.

От свидетельницы Петренко ушел окрыленным. Так он и предполагал! В поезде убийца выдавал себя за слесаря, поэтому никто его и не замечал. Ну кто когда замечает слесарей, рабочих, прочий технический персонал? Люди воспринимают их как должное – делает человек свое дело, ну и ладно. Замаскироваться так было гениальной идеей!

Ему подумалось, что кто-то, придумавший этот ход, отлично разбирался в человеческой психологии! Ну вот представить только: зал кафе или ресторана, в котором нет посетителей, столики свободны. Любой человек скажет: зал кафе пуст. А между тем в зале находятся официанты, тот же бармен за стойкой…

Или квартира, где идет ремонт. Хозяев в ней нет – значит, квартира пуста. Но в ней же находятся рабочие!

Любой мастер, рабочий, уборщица воспринимаются окружающими как приложение к обстановке! Их просто не замечают, они как бы становятся частью интерьера, гармонично вписываясь в отведенное им место. И любой человек скажет, что никого не видел…

Да, появление слесаря было гениальной идеей! Петренко почти не сомневался, что это был Палач.

Воодушевленный, он пошел дальше, по шестому адресу. Там жила парочка молодых супругов, которые в злополучном поезде ехали в свадебное путешествие к родственникам. Естественно, они не сводили глаз друг с друга и не видели никого вокруг ближе чем на десять метров. Петренко сократил визит до минимума и быстро забыл о существовании молодоженов, вычеркнув их из своего списка.

В последней, седьмой, квартире он попал на семейный скандал. Здесь тоже проживали муж и жена, но как отличались они от предыдущих! Женаты они были явно не первый год. И когда следователя впустили в квартиру, он сразу заметил, что у полуодетой женщины всклокоченные волосы и красные глаза, на полу валяются осколки разбитой посуды, а мужчина собирает чемодан, и лишь Петренко смог оторвать его от этого увлекательного занятия.

В поезде они не видели ни окружающих, ни чего другого – потому что с увлечением ругались. Как понял следователь, именно этим они занимались большую часть времени.

Его вопросы разожгли бурю с новой силой. Супруги снова принялись упрекать друг друга поездкой к родственникам – причем, ехать к ним никто из них не хотел.

– Ну конечно, ты же мечтал остаться здесь с этой белокурой сукой – лахудрой из третьей квартиры, к которой полдома таскается! – вопила жена.

– Та кто бы пасть раскрывал! Ты даже со слесарем в поезде умудрилась кокетничать! – отвечал муж.

Размышления Петренко по поводу семейной жизни как рукой сняло, и он рявкнул что было сил:

– Так! А ну заткнулись оба! Что за слесарь? Говорить, быстро!

– Так слесарь в соседнем купе двери чинил… – опешил муж.

– Ну да, – тут же встряла жена. – Он вошел туда, сказал мужику, который в купе ехал, что его прислали замок починить. Какие-то неполадки были с дверью… Он еще к нам заглянул, спросил меня, все ли у нас нормально работает…

– Потаскуха! Даже слесаря к себе в купе затащила! – снова вспыхнул муж.

Однако, несмотря на это ценное воспоминание, они так и не смогли описать внешность слесаря, чинившего дверь в соседнем купе. Вспомнили только, что это был мужчина, молодой – между 30 и… 50. Границы возраста в их рассказе были так размыты, что Петренко понял – супруги действительно ничего не помнят. Просто удивительно, что они умудрились запомнить слесаря! Наверное, он тоже показался им странным…

Пообещав вызвать их повесткой для дачи показаний, Петренко ушел, очень довольный собой. Теперь он знал, как удалось Палачу расправиться с вечно настороженным Червем и проникнуть в купе. Кто станет подозревать рабочего, который пришел исправлять неполадку?

Таня звонко рассмеялась и пригубила золотистое вино, расплескавшееся по стенкам бокала. Этот вечер стал сплошным разочарованием, и она играла изо всех сил, чтобы это скрыть.

Он был красив, этот Александр Шаховский! Статная осанка, благородный профиль, блеск в глазах… Любая женщина была бы сражена его обаянием, очарована и рухнула бы к его ногам. Любая. Кроме Тани.

Вся беда заключалась в таком чудовищном несовпадении их целей, которое невозможно было даже представить!

Целью Шаховского было очаровать провинциальную, с его точки зрения, Таню, блеснуть перед ней роскошным ужином, подпоить и уложить в свою постель. Целью Тани было найти себе брата. Она не видела мужчины в Шаховском и пришла на эту встречу только потому, что очень мечтала о семье. Так сильно, что была готова даже рассказать ему правду.

К сожалению – она уже это знала – правду не может оценить никто из мужчин. И в отношениях с ними правда – это самое последнее, что способно обеспечить личное счастье. Приверженцы правды – те, кто говорят в глаза все, что думают, – рано или поздно остаются одни. Причем касается это правило не только любовных партнеров, но и близких родственников.

А потому Таня с первых же минут встречи начала терпеть поражение.

Сразу же, едва они вошли в ресторан, Шаховский принялся к ней приставать. Он попытался было пойти в отдельный кабинет, но Таня настояла на общем зале.

За ужином режиссер пускал пыль в глаза – заказывал роскошное вино и самые дорогие блюда. Но от волнения Таня совсем потеряла аппетит. Единственной отдушиной стало вино – она была в таком нервном напряжении, что, не пьянея, пила его бокал за бокалом.

Выпив, Шаховский вдруг принялся рассказывать о своих любовных подвигах. Слушать это было совершенно невыносимо. Таня подумала, что более идиотской ситуации сложно было себе даже представить: она пришла на встречу с мужчиной, который явно хочет воспользоваться ею и забыть, а она изо всех сил пытается увидеть в нем не любовника, а потерянного брата.

Поэтому как только режиссер на секунду умолк, она быстро проговорила:

– А вот как вы думаете, пьеса Сосновского действительно будет пользоваться таким успехом, как вы предсказываете?

– Несомненно! – Шаховский усмехнулся, прищуриваясь. – Владимир – очень сильный автор. А в пьесе поднимаются серьезные темы. Именно такие пьесы и нужны в нашем большевистском обществе!

– Я рада за него, – выдохнула Таня.

– А какие у вас отношения с Сосновским? – вдруг спросил в лоб режиссер, и Таня поняла, что он совсем не так прост.

– Ну… мы друзья, – она отвела глаза в сторону.

– Но у вас же был любовный роман, так? – В проницательности Шаховскому нельзя было отказать.

– Нет, – Таня смело встретила его взгляд. – Любовного романа у нас никогда не было.

Эту необъявленную дуэль взглядов перебила официантка, принесшая вторую бутылку вина. А Таня вдруг подумала, что сказала истинную правду.

Шаховский пододвинул стул совсем близко, приобнял Таню за талию и даже попытался погладить ее ногу выше колена. Таня дернулась – она всегда ненавидела таких мужчин. Как правило, так вели себя закостенелые бабники. Она резко отодвинула свой стул и одернула юбку, сбросив его руку. Затем серьезно посмотрела на него.

– Александр… – Таня помолчала. – Мы поговорили уже обо всем… А можете рассказать мне о вашей семье?

– Это болезненная тема, – поморщился режиссер. – Давайте оставим ее на потом. Когда познакомимся поближе.

– Нет, сейчас, – Таня испытывала дикое раздражение – она чувствовала, что не может себя сдержать. – Я хочу услышать о вашей семье! Пожалуйста. Ваш отец… Он жив?

– Нет, – Шаховский покачал головой, – мой отец давно на небесах. И мама тоже. Вы не поверите, Танюша, но я остался единственным представителем такой древней фамилии!

– Действительно, Шаховские очень древний род. Старинный… – грустно произнесла Таня. – В свое время эта фамилия была на слуху.

– Да. Княжеский род. Мои родители занимали очень высокое положение в царском Петербурге, – сказал Шаховский.

– В Петербурге? Ваши родители? – от удивления она распахнула глаза.

– Ну да. Мой же отец был князем Шаховским. Кажется, я уже рассказывал вам об этом, – ее спутник недовольно передернул плечами.

– А другие родственники? Брат вашего отца? Разве не он жил в Петербурге? – настаивала Таня.

– Какие родственники? У моего отца никогда не было брата. Других родственников нет.

– Подождите… – она совсем запуталась. – У вашего отца был старший брат, в Петербурге, и у него была дочь… Ваша двоюродная сестра.

– Вы ошибаетесь, – Шаховский одарил ее лучезарной улыбкой. – У моего отца брата не было. И у меня просто не может быть двоюродной сестры! Откуда же ей взяться? Мой отец был единственным князем Шаховским.

Глаза его при этом забегали по сторонам. Таня выдохнула – она все поняла. И даже удивилась тому, как быстро и легко ей удалось его разоблачить.

Выпив залпом полный бокал вина, Таня вдруг успокоилась. Она привела свои мысли в порядок. Истина лежала просто перед ней. Рядом сидел самозванец.

Фонари Лидерсовского бульвара ночную тьму развеивали слабо. Таня расплатилась с водителем таксомотора и хлопнула дверцей. С моря ветер принес холод. Поблизости был Ланжерон. Оттого в воздухе все время была тягучая влага, которую и вдохнуть было тяжело, и оседала она вязкими следами по всему телу.

Свернув в небольшой переулок, где не было ни одного фонаря. Таня прошла вниз, к парку, стараясь аккуратно ступать по расшатанной старой брусчатке. Она изо всех сил прижимала к груди дамскую сумочку, которую дома застегнула с трудом. В ней, в этой сумочке, было ее спасение. Изящная, предназначенная для театра или для ресторана, на крайний случай – для свидания в хорошем кафе, она никак не годилась для того, что задумала Таня.

В переулке было еще холодней. Слышался шум волн – похоже, разыгрался шторм. Где-то далеко глухо залаяла собака, заглушая шум морской стихии.

Тане показалось, что ее каблуки как-то слишком отчаянно стучат по брусчатке, а тонкий замочек сумочки все время норовит расстегнуться. И она сурово сжала губы – в сплошную циничную линию, ведь никто ее не видел в темноте.

Она шла на второе свидание с Шаховским. Вернее, с человеком, который скрывался под этой фамилией.

Когда Таня поняла, что перед ней самозванец, человек, никакого отношения не имеющий к знаменитой княжеской фамилии, она почувствовала, что непременно должна вывести его на чистую воду. Ей было очень тяжело сохранять приторную любезность и выражать повышенный к нему интерес. Теперь, когда Таня точно поняла, что перед ней человек, никак не связанный c дворянской семьей, она стала обращать внимание на детали, которые тоже подтверждали ее догадку.

Пальцы – толстые, грубые… Разлапистая ладонь – жесткая мужская рука, привыкшая к тяжелой физической работе… Ну ничего общего с аристократизмом… Она поневоле глянула на свою ладонь – длинные, тонкие пальцы…

Голос… После выпитого вина голос Шаховского стал грубым. В речи начали появляться простонародные, вульгарные словечки, больше подходящие дворнику, а не театральному режиссеру.

Таня как бы случайно свернула разговор на театр, на пьесы, которые шли до революции. Выяснилось, что и в этом Шаховский разбирается довольно слабо, что было абсолютно недопустимо для человека искусства, хотя бы и пролетарского. Ну а окончательно ей все стало ясно, когда режиссер просто не понял нескольких театральных терминов, которые она использовала в своей речи. Выяснилось, что эта терминология была абсолютно незнакома Шаховскому. Тут уж Таня насторожилась всерьез. Этот человек не был потомком древней аристократической фамилии, он никакой ей не родственник… Не театральный режиссер… Кто же он такой? Зачем появился в Одессе?

Таня задумалась. Необходимо было выяснить об этом человеке все.

Она поступила так, как часто делают хитрые женщины, чтобы выяснить все до конца – лихо допила вино и потребовала заказать водки.

Шаховский оживился. Очевидно, денег у него было немеряно, ведь водка в ресторане была недешевым удовольствием. Он щелкнул пальцами, тут же появился официант с запотевшим графином, на который Таня и взглянуть без отвращения не могла.

Водку она не любила, но ей нужно было играть, поэтому, проявляя чрезмерное кокетство, Таня принялась спаивать Шаховского. Он, к ее радости, быстро пьянел. Но вместо того, чтобы развязать ему язык, водка стала оказывать на режиссера другое действие: он начал распускать руки, и Тане все тяжелее было уворачиваться от его наглых приставаний.

Наконец Шаховский осоловел настолько, что в какой-то момент едва не свалился со стула. Писклявым голосом он принялся уговаривать Таню поехать к нему домой. Она принялась играть, что сильно пьяна, и заявила, что приедет в другой день.

Принесли счет. Режиссер вынул из кармана бумажник, набитый деньгами до такой степени, что у Тани округлились глаза. Каким бы жирным золотым гусем стал бы этот человек в ее еще не столь далеком прошлом! С каким изяществом она выставила бы у него этот бумажник! Но Таня давно уже не воровала кошельки. Целью ее было другое.

Она сама отсчитала деньги по счету, оставив щедрые чаевые, и попросила официанта позвать такси. В машине Шаховский снова попытался было распустить руки, но позорно промахнулся и, свалившись на сиденье, моментально захрапел. Рубашка на его груди распахнулась. И, когда машина остановилась на светофоре, прямо под ярким уличным фонарем, Таня вдруг разглядела на груди режиссера татуировку.

Она попыталась приглядеться, но машина дернулась, покатила от фонаря, и в салоне снова стало темно. А самозванец выпрямился на сиденье, принялся сбивчиво извиняться и заплетающимся языком попросил перенести свидание на другой день.

А Тане только это и было нужно. Она согласилась и назвала шоферу несуществующий адрес – двора на Елисаветинской, который очень хорошо знала по тем временам, когда жила там. Ее дома давно уже не было – его уничтожил пожар, а вот двор остался.

Это был уникальный сквозной двор – настоящая достопримечательность Одессы. Он растянулся на целый квартал, и, войдя в него на Елисаветинской, Таня спокойно могла выйти на свою улицу Пастера. Такими сквозными дворами, которых было предостаточно в центре города, часто пользовались воры и бандиты, уходя от погони.

Таня, расплатившись с шофером деньгами Шаховского, чмокнула его в щеку и пообещала позвонить через день-два. Вошла во двор и, притаившись за воротами, стала наблюдать, как машина, развернувшись, набрав скорость, уезжает в другую сторону. Потом быстро прошла через знакомый двор и оказалась на улице Пастера, где до ее дома было рукой подать.

Шаховскому она позвонила только через три дня, с трудом выдержав это время. Ее жизненный опыт подсказывал, что давить не надо – лучше дать самозванцу время собраться с мыслями. Но Таню поразило то, как Шаховский искренне обрадовался ее звонку. Ответить даже в мыслях тем же она не могла, поскольку испытывала к нему абсолютно противоположные чувства.

Немного пококетничав, Таня пообещала приехать к нему домой. Жил Шаховский на Лидерсоновском бульваре, вернее, в одном из ведущих к морю переулков, пересекающих бульвар. И в назначенный час она остановилась перед воротами старинного трехэтажного особняка, превращенного в обычный для советского времени рассадник коммуналок.

Однако жил Шаховский не в коммунальной квартире. Таню сразу же неприятно поразила роскошь убранства этой отдельной квартиры, состоящей из целых двух комнат! Для театрального режиссера, даже сотрудничавшего с Пролеткультом, это было удивительно. И Таня снова задумалась: кто же такой этот Шаховский на самом деле?

Пока она расхаживала по гостиной, заставленной плюшевыми диванами, хрустальными светильниками, столами с бархатными скатертями, рассматривая изящные статуэтки в шкафу под стеклом, он принес шампанское, запотевшие бокалы и тарелку с крошечными бутербродами с паюсной икрой.

Украдкой Таня рассматривала самозванца со всех сторон. В этот раз он вел себя очень корректно, сдержанно, отстраненно, и ее удивило, что он даже не пытался ее поцеловать.

Если говорить объективно, как мужчина Шаховский был красив. Кроме того, в нем чувствовалось что-то очень притягательное, опасное, манящее. И Таня вдруг почувствовала, что ее влечет к этому человеку.

Теперь, когда она точно знала, что он не является ее двоюродным братом, хотя бы в мыслях она могла дать себе волю… Ей самой было странно, что она еще способна заинтересоваться мужчиной после той боли, которую ей причинил Володя.

Самозванец разлил шампанское по бокалам, предложил Тане присесть к столу, и в этот момент… О, подарок судьбы! Раздался телефонный звонок в соседней комнате. Режиссер, извинившись, вышел. Более идеальный вариант трудно было даже представить, она еще никогда не работала в таких условиях…

Когда, спустя минут десять, он вернулся, Таня задумчиво играла своим бокалом, глядя, как пузырьки поднимаются кверху.

Она предложила выпить за продолжение отношений. Шаховский осушил свой бокал до дна. Таня с интересом наблюдала, как первыми отяжелели его веки, как руки стали вялыми и безвольными. А затем, грузно осев, он рухнул на пол и так остался лежать, в неестественной, даже пугающей позе, с лицом, уткнувшимся в жесткий ворс ковра.

Таня с трудом перевернула режиссера на спину, расстегнула на груди рубашку. Комната была залита ярким электрическим светом, и Таня отчетливо разглядела татуировки на теле самозванца. Не веря своим глазам, она застыла.

На груди Шаховского были набиты сразу две лагерные воровские татуировки. Первая – сердце, пронзенное кинжалом. А вторая – крест, внутри которого находились тузы. Тузы внутри креста… Таня прекрасно знала смысл этих татуировок. Такие были у Тучи – он сделал их совсем недавно, с гордостью объяснив, что эти рисунки теперь, как печати, означают его официальный статус.

Человек, который носил такие татуировки, должен был принадлежать к высшей воровской элите, был вором высокого ранга, бывшим жиганом. От Тучи же Таня знала, что в обычном мире, среди тех людей, которые ничего не знают о новых законах и порядках, таких людей по-новому называют «воры в законе». Для самой Тани такое определение звучало дико, потому что она прекрасно знала отношение воров к большевистским законам и понимала, что подобное название в самой воровской среде могут воспринять только с жестокой насмешкой, с издевкой.

Итак, это был вор. Человек из того же мира, что и она. Прибыв в чужой город, он маскируется ради каких-то целей. Вдоволь насмотревшись на татуировки, Таня принялась обыскивать квартиру.

В гостиной не было ничего подозрительного, эта комната была абсолютно безликой. В ней не было никаких личных вещей, ничего, что хоть отдаленно могло дать представление о живущем здесь человеке. Таня уже поняла, что эта квартира является съемной, что этого человека просто временно поселили в ней. Но от этого не могла скрыть своего разочарования.

Вторая комната была спальней. Здесь обнаружилось немного одежды. Вещи были новыми, дорогими и самого высокого качества. Беспорядок в спальне был неимоверный – постель была не заправлена, на полу валялись грязные носки и пустые бутылки из-под вина. На туалетном столике возле кровати лежал кусок несвежей копченой колбасы, завернутый в газету.

Воздух стоял спертый, затхлый. Такое свинство в комнате тоже соответствовало воровским привычкам, ведь воры привыкли жить кое-как, на одном кураже, не придавая внимания таким мелочам, как аккуратность.

А вот в тумбочке при кровати Таня обнаружила кое-что интересное. Это была справка из Харьковской колонии строгого режима об освобождении по амнистии в октябре 1929 года, в честь годовщины Октябрьской революции, некоего Александра Шахова.

Значит, его звали Александром Шаховым, поэтому он и присвоил себе имя Шаховский. Харьковская колония… Погруженная в самые мрачные мысли, Таня вернулась в гостиную и, сев за стол, принялась ждать.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Шаховский, он же Шахов, пошевелился на полу и застонал. Затем, открыв глаза, попытался сесть. Очевидно, это было достаточно тяжело, потому что сесть ему удалось только с третьей попытки.

Шахов протер глаза – и замер. Совсем рядом с ним сидела Таня и, направив прямо ему в грудь небольшой пистолет, спокойно смотрела на него. Это оружие Тане удалось с трудом запихнуть в свою сумочку, но она знала, что без него не сможет ничего добиться.

Шахов был так поражен, что даже забыл выругаться.

Это так явно читалось на его лице, что Таня расхохоталась:

– Что, думал, готова дать тапки?

«Дать тапки» на воровском жаргоне означало сбежать.

– Чего тебе надо? – мрачно отозвался Шахов. Для Тани этот человек больше не был Шаховским, и даже мысленно она уже прекратила называть его так.

– Ты знаешь, – снова усмехнулась Таня.

– Поперек дороги я тебе не стою, – мотнув головой, сказал Шахов.

– Ты знаешь, кто я такая, так? – Тане было действительно интересно, она этого не могла скрыть.

– Знаю, – кивнул Шахов, – ты Алмазная. Туча много про тебя рассказывал.

– С чего вдруг Туче с тобой откровенничать? Кто ты такой?

– Ты ведь татуировки видела, – Шахов опустил глаза вниз, на голую грудь.

– Все это просто так можно нарисовать! – зло огрызнулась Таня.

– Нет, нельзя, – голос Шахова звучал на удивление спокойно. – Ты сама знаешь, что будет с человеком, который сделает такие татуировки просто так.

– Может, и знаю. Но зачем ты Туче?

– Меня прислали в Одессу подготовить возвращение одного человека. Это правда, можешь мне поверить! – сказал Шахов.

– Так я и думала, – тяжело вздохнула Таня, – что об этом человеке идет речь… Сердце чувствовало плохое! Ты из Харькова прибыл?

– Из Харькова, – подтвердил Шахов, не спуская с Тани удивленных глаз, – но…

– Где тебя короновали? – перебила она его.

– Там же, в Харькове. В колонии.

– И что тебе сказал Туча? Как ты выполнил свое задание?

– Сказал, пусть возвращается. В Одессе ему рады.

– Дурак!.. – отозвалась Таня в сердцах.

– Туча говорил, ты поймешь… – Шахов вздохнул.

– Как тебя зовут?

– Ты же справку наверняка видела, – отвел он глаза.

– Я не об этом, по-нормальному.

– Архангел, – вздохнул Шахов.

– Что за бред! – воскликнула Таня в сердцах. – Достали меня уже эти Архангелы, прямо наказание какое-то!

– Тот человек самозванец был… – мрачно сказал Шахов.

– Подожди… – Таня стала догадываться. – Это ты и твои люди убрали воров в «Рыбачьем приюте» по заказу Тучи?

– Мои, – кивнул Шахов, – это условием Тучи было. Убрать, сказал, тогда все порешим.

Таня кивнула, отлично разбираясь в мрачных глубинах изворотливого ума своего друга, который очень любил загребать жар чужими руками. Похоже, Туча действительно удачно воспользовался случаем, подставив этого заезжего в убийстве того, кого необходимо было убрать…

– Встать можно? – Шахов перебил ее мысли. – Я не враг тебе. Я такой же, как ты. Свой.

– Зачем лез ко мне? – Таня убрала пистолет, в котором больше не было смысла.

– Влюбился, – мрачно сказал Шахов-Архангел, поднимаясь с пола. – Нравишься ты мне очень. Я давно такую, как ты, хотел.

А в голове Тани, заглушая эти грубые, примитивные слова, вдруг зазвучал другой голос, голос Володи… И с такой мучительной силой, что она едва не застонала от боли.

Заглушить, убрать! Сделать что угодно, чтобы не звучал никогда! И, не понимая, что делает, Таня вдруг вскочила со стула и потянулась к этому мутному вору, который и сам растерялся от такого порыва…

Но заглушать свою боль таким образом оказалось пыткой. Грубые, чужие руки на ее теле словно оставляли прорехи в душе. Он был груб, неопытен, примитивен. Жесткие ласки этого случайного человека совсем не воспламеняли ее кровь. Неловкие движения не причиняли ничего, кроме острой душевной боли, от которой хотелось кричать, ведь самым главным было то, что он был чужой… И это было просто невозможно простить.

Когда все закончилось, Таня отвернулась к стенке дивана и… зарыдала. Буквально завыла, уткнувшись лицом в жесткий плюш.

– Что с тобой? Так все плохо было? – Шахов был испуган и заметно унижен. Но Таня не могла уже остановить этот поток рвущихся с жуткой силой самых страшных в мире слез, которые всегда – ни о чем.

Форточка распахнулась с таким шумом, что от неожиданности Цыпа перевернул стакан на столе. Чертыхнувшись, он вернул его на прежнее место. Собиралась гроза. В который раз за вечер принялось мигать электричество – перед непогодой в Одессе всегда были перебои со светом.

Однажды Цыпа, еще на старом сходняке, слышал, как пошутил по этому поводу Туча. Мол, большевики хотят завоевать весь мир, но не могут починить электричество в одном-единственном городе. Цыпа был туповат, поэтому не сразу понял смысл этих слов. Но потом разобрался, о чем говорил Туча, и понял, что лучше и не скажешь.

Цыпа был старый вор. Во всяком случае, он сам считал себя очень старым. В дурные дни, когда черные мысли посещали его все чаще и чаще, а в последние годы дурные дни шли сплошной чередой, Цыпа думал, что слишком зажился на свете, несмотря на то, что ему исполнилось всего 56 лет. Нельзя жить столько и столько видеть – и оставаться таким, каким был в молодости.

А Цыпу страшно пугало то, что он видел. Все менялось с огромной скоростью, и простой, туповатый вор Цыпа не знал, как жить.

Да, он молодился и хорохорился изо всех сил. И назови его кто-нибудь стариком, Цыпа лично бы снес тому голову, причем без всяких угрызений совести. Но… Правду сложно было скрыть, особенно наедине с собой. Поэтому Цыпа так боялся и не любил оставаться в одиночестве.

Он, простой, но ловкий и удачливый вор, и сам понимал, что безнадежно устарел. Благодаря сильному характеру в молодости и отчаянному куражу Цыпа добился серьезного положения в криминальном мире, его стали считать авторитетом. Тюрьма не сломила его, наоборот, закалила волю. Цыпа выжил, и выжил бы, наверное, везде, ведь жизненная сила у него была как у сорняка, который прорастет и на камне.

После трех ходок Цыпа заслужил славу серьезного человека. Он заставил всех домушников и карманников города платить ему дань, изо всех сил подчеркивал свое положение, будучи предприимчивым и нагловатым по природе. Но…

Цыпа устарел. С болью в сердце он видел, что другие идут по его следу, дышат в затылок и делают все иначе, чем делал он.

Молодые, наглые, не знавшие старого мира, действовали, используя какие-то новые подручные средства и с таким размахом, что Цыпа только диву давался. Они придумывала технические приспособления, чтобы открывать замки и влезать в окна. Они грабили друг друга, заезжих воров, лезли на чужую территорию и нарушали все мыслимые и немыслимые правила старого мира. И при этом всегда были в выигрыше.

Цыпа не находил себе места. Он не понимал и не принимал новых понятий, и ему было страшно. Очень страшно. И справиться с этим Цыпа не мог. Нужно было что-то делать, как-то подстраиваться, искать новые пути и решения, чтобы выжить, а он этого не умел.

Цыпа был похож на старого, испитого фокусника в потертом фраке, который достает одного и того же пожилого кролика из порванного цилиндра, а публика улюлюкает и требует новых фокусов с помощью технических чудо-машин. А фокуснику некуда больше идти. Фокусы стары, и приемы стары, и номера заезжены – одно и то же из года в год, и некогда уже переучиваться… Ничего больше нет, и арена цирка – не круг, а сплошной тупик, за которым прячется тоже не выход, а сплошная пустота…

Именно так и чувствовал себя Цыпа, который, несмотря на всю свою тупость, прекрасно понимал жестокие веяния нового мира.

Ветер снова с шумом распахнул форточку. В этот раз Цыпа даже не поморщился. Вечер за вечером он пил горькую, пытаясь в вечном алкогольном дурмане заглушать гложущую его тоску.

Сидящая за столом напротив женщина встала и закрыла форточку на щеколду. Эта женщина тоже была его бедой… Цыпа снова налил в стакан водки и выпил залпом.

Эта женщина слишком уж отличалась от всех остальных, бывших раньше в его развеселой жизни вора и бандита, и Цыпа сам не понимал, как умудрился с ней познакомиться.

Начать с того, что эта женщина была образованной. Она работала школьной учительницей и свято верила в идеалы большевиков. Коротко стриженная, с огромными зелеными глазами и заостренными чертами лица, она выделялась в любой толпе. И, заметив ее на каком-то мероприятии большевиков, Цыпа, который контролировал своих воров, работающих там, страшно захотел с ней познакомиться.

Ей было 45 лет, и по всем меркам для Цыпы она была слишком взрослой. Не старой, а именно взрослой – потому, что удивляла всех образованностью и умом. И он с первых же минут общения был сражен наповал: она так сильно отличалась от всех известных ему женщин, словно вообще была не человеком, а каким-то загадочным привидением из мира духов. Она была другой. В сердце Цыпы затаился страх.

И вела она себя совершенно не так, как ведут все женщины. Цыпа всегда был бабником, и женские повадки хорошо знал.

Она не сюсюкала, не просила подарков и денег, не притворялась, не говорила глупостей. Она была другая.

С первых часов общения он ничего от нее не скрывал. Рассказал всю правду – такой женщине нельзя было лгать. Это насторожило ее, но не оттолкнуло. Между ними завязался горячий роман.

Ссорились они часто – Цыпа не умел общаться с такими. А потому тревога, постоянно мучающая его сердце, врывалась и в их отношения. Она приходила к нему каждый вечер, и Цыпа уже с утра начинал ждать ее прихода. А весь свой день подстраивал под этот ее визит.

Иногда ему хотелось, чтобы она не приходила совсем, и тогда Цыпа напивался уже к обеду. Она страдала, когда видела его пьяным, и Цыпа не понимал, чего она хочет – то ли убить его, то ли спасти.

Видя, что он пьет, женщина принялась уговаривать его уехать и начать новую жизнь. Цыпа, для которого отъезд был бы бегством, трусостью, капитуляцией, буквально возненавидел ее за это. И так же страстно мечтал уехать с ней.

В этот вечер между ними снова завязался очень серьезный разговор, и Цыпа принял непростое решение – порвать все отношения с этой женщиной. Он не видел другого выхода в своей жизни.

Сказано было многое. Много злых, мучительных слов.

– Уходи, – Цыпа бахнул на стол снова пустой стакан, – ты не та, которую я ждал.

– Это неправда, – одной из ее особенностей было то, что она читала его мысли, видела их насквозь, а Цыпа, в силу своей тупости, даже не понимал, какое это счастье – встретить такого человека. Вместо этого он пугался и отстранялся.

– Ты не та женщина, которую я ждал, – повторил он и уставился в пустое окно, в темноту.

– Зачем открывал тогда дверь? – улыбнулась она.

– Просто так, по-дружески… – Цыпа смутился. Она засмеялась.

– Уходи!

– А ведь ты ко мне небезразличен, – женщина улыбалась.

– Безразличен. Я не хочу быть с тобой. Если хотел бы, давно бы был.

– Что ж, удачи. Найди себе крестьянку.

– Да я любую могу сделать королевой, – вскинулся Цыпа, даже сам не понимая, что несет чушь.

– Нет, не можешь. – Женщина уже не улыбалась, в глазах ее застыли слезы. – Королевами рождаются. Их не много. Это, в первую очередь, достоинство и поступки. С королевой ты сам станешь королем. А дешевая сельская прошмандовка опустит тебя вниз. Но для того, чтобы понимать это, нужны силы или жизненный опыт. Всего этого у тебя нет.

– Тебе лучше уйти, – пробормотал Цыпа и снова потянувшись за водкой. Но бутылка была пуста. Он с яростью отшвырнул ее в угол.

Женщина поднялась и пошла к двери. Цыпе страшно захотелось остановить ее, вернуть, пообещать, что завтра все закончится, что они уедут вместе, и весь этот кошмар будет позади! Что именно о такой женщине он мечтал – другой, способной навсегда отогнать от него гнилые останки этого страшного мира. Ведь, в конце концов, у него и человеческое имя есть, он же человек…

Но гордость мешала ему это сделать. И Цыпа продолжал вести себя так, как вел всегда – хорохориться и лгать. А потому, барабаня пальцами по столу, он продолжал сидеть с вызывающим видом, ненавидя себя из самых последних сил.

Эта ненависть была так сильна, что Цыпа захотел испортить даже последние минуты этого расставания.

– Да я уже другую женщину нашел! И с ней живу! Она лучше тебя! Ты и рядом с ней не стояла! – гнусно, визгливо вдруг выкрикнул он. Женщина обернулась. Цыпа вздрогнул – понял, что все-таки причинил ей боль.

В глаза этой женщине было страшно смотреть. И если бы в его душе оставалось хоть что-то человеческое, он ни за что не позволил бы ей уйти.

– Жаль… Прощай… – выдохнула она. Громко хлопнул замок входной двери, защелкиваясь за ней.

Цыпа понял, что она никогда больше не придет. Перевернув стул, он вскочил на ноги. За окном ударили первые раскаты грома. Начиналась гроза.

Цыпа бросился к двери, остановился – он прекрасно понимал, что бросаться в пустой коридор будет бессмысленно. Вернулся в комнату, с трудом держась на ногах.

И вдруг раздался звонок. Цыпа был так рад этому, что даже протрезвел. Она вернулась! Она поняла, что все эти слова были неправдой.

Цыпа резко распахнул дверь и отступил назад. На пороге стояла не та, кого он ждал. Это был тот, кого Цыпа был готов видеть меньше всего. Посетитель решительно шагнул вперед, и Цыпа, пошатываясь, поплелся за ним следом, сам не понимая, как за долю секунды все изменилось настолько, что он перестал чувствовать себя хозяином в доме, а превратился в дрожащую, темную тень.

– Ты надумал? – Человек обернулся, и Цыпу напугал решительный блеск в его глазах. – Я жду твоего слова.

– Ну, это… Я и не знал, что это ты…

– Ты надумал? – жестко повторил человек, и брови его сошлись на переносице.

– Ты, фраерок, меня подставить хочешь? – Цыпа вдруг встрепенулся и перешел на знакомый ему вульгарный и наглый тон. – А шо я с этого буду иметь? Ты жар загребать моими ручонками хочешь, да? А ручонки-то у тебя самого коротки, да?

– Я в третий раз тебя спрашиваю: ты подумал? – Человек тона не менял. – Тебе дали время.

– Я… это… не могу так сразу сказать… – сбился Цыпа.

– Почему?

– С Тучей побазарить надо. Как он, да от чего…

– Я говорил тебе в прошлый раз, – обращаясь, как к школьнику, раздельно проговорил человек. – И говорю опять: Туча не нужен. Скоро не будет у него никакой власти в городе. Разве ты еще не понял, что мы в обход него идем? И времени у нас больше нет. Так что ты либо с нами, либо… Твое решение. Я за последним словом пришел.

– Я… не знаю… – Цыпа облизал пересохшие губы, чувствуя, как стучит его сердце.

– Это означает нет, – усмехнулся гость.

– Я так не говорил… – перепугался Цыпа, – я… должен еще подумать. Дай мне время!

– Не о чем тут больше думать! Все твое время вышло.

– Но я не могу вот так предать Тучу! – вырвалось у Цыпы. – Идти за его спиной…

– А зачем тогда ты ко мне пришел? – удивился посетитель искренне. – Ладно, – он направился к двери. – Я твое слово услышал. Передам дальше.

– Нет, подожди…

– Ты, Цыпа, трус и дурак, – обернулся к нему гость. – Никто больше ждать не будет. Разве ты не понял этого? Разве ты, тупица, ничего еще не понял? – От его улыбки у Цыпы мороз прошел по коже. Он стал пятиться к стене… Раздались оглушительные раскаты грома. Гроза усиливалась.

Петренко присвистнул, разглядывая прихожую роскошной квартиры вора по кличке Цыпа. Следователь договорился встретиться здесь с коллегой из прокуратуры. Однако тот впервые за все время их совместной работы опоздал к осмотру трупа на месте происшествия. И у него была очень веская причина: в прокуратуре устроили партсобрание, которое ни за что нельзя было пропускать.

Партсобрания, политинформации – все это часто перебивало привычный ритм жизни, однако все знали, что подобным пренебрегать нельзя.

В последнее время в прокуратуре была усилена партийная ячейка, и такие мероприятия стали самой важной частью следственной работы. А труп мог и подождать.

– Кто? – спросил прокурорский, с трудом стаскивая галоши в прихожей. Дождь потоком лил с ночи, и по улицам было не пройти. Особенно в том месте, где жил Цыпа – в самом начале Госпитальной, которую еще не успели облагородить и замостить. Поэтому, как и на всех улицах Молдаванки, дороги там во время дождя превращались в сплошную грязь.

– Цыпа, вор из старой гвардии, – не сумел удержать вздоха Петренко.

– О чем печалимся? – Прокурорский бросил на следователя удивленный взгляд.

– О старом мире, – честно ответил Петренко. – Уходит он в прошлое. Цыпа из старой гвардии был. Еще до времен Японца. Уходят старые воры – и все эти легенды Одессы уходят в никуда.

– Так и хорошо! Пусть эти собаки друг друга передавят, и в обществе останется меньше врагов советской власти! – бодро протараторил следователь прокуратуры, вскормленный свежей партийной пропагандой. А Петренко вздохнул – его недалекий коллега так и не понял, что он имел в виду.

Когда галоши прокурорского наконец стали на полке для обуви, Петренко провел коллегу в гостиную.

Зайдя туда, следователь тоже присвистнул. Несмотря на то, что в комнате уже вовсю орудовали эксперты, это никак не умаляло красоты обстановки. Мягкие диваны и шкуры животных, бронзовые лампы, камин… Цыпа жил на широкую ногу. Было видно, что он любил тратить деньги. Вся комната была буквально набита дорогими, антикварными вещами.

Посередине гостиной стоял стол, на полу валялась пустая бутылка из-под водки.

– Заметил, Петренко? – поморщился брезгливый следователь, увидев мух, бесцеремонно садящихся на остатки еды, уже издававшие дурной запах. – Стакан один, а столовых приборов два. Второй что, не пил?

– Женщина, – усмехнулся Петренко, – ничего сложного. Женщина, которая не пьет водку. Уровнем повыше, чем все эти бандитские бабы, которые крутятся с ворами да бандитами, пока у тех есть деньги. Какая нормальная, достойная женщина с таким компанию водить будет, пусть он хоть больше всех богат? – разошелся он. – Только крестьянки да шлюхи! А это самый низкий сорт. Ну а тут, видно, приличная попалась. Ну, для Цыпы это не редкость. Тем еще бабником был… И дураком.

– Почему дураком? – не понял прокурорский.

– Потому, что если попалась этому навозу женщина высшего класса, достойная, то почему с ней не бежал, почему не свалил из всего этого? – зло передернул плечами Петренко.

– Вот ты и будешь ее искать, – сухо ответил следователь. – Как найдешь, то и поймешь – достойная или нет. Что там еще?

– Удостоверение личности, – Петренко протянул измятую бумажку, – судя по всему, поддельное.

– Ну-ка… – Следователь стал читать вслух: – Антон Морозов, 43 года, житель Харькова… Почему поддельное?

– А потому, что 6 мая Цыпе исполнилось 56 лет, – сказал Петренко, который наизусть знал биографии всех крупных воров, – и звали его Алексей Морозов, 1874 года рождения. А родился Цыпа в селе в Херсонской области. Вот названия не помню… Но уточнить можно. Все-таки три ходки за его плечами. Всё в официальных тюремных бумагах есть.

– Выходит, молодился, значит, – хмыкнул прокурорский, – фальшивое удостоверение на 43 года все-таки.

– Вот таким и был Цыпа, весь в подобных деталях, – пожал плечами Петренко, – глупо молодился, глупо лгал. Энергичный, нагловатый вор. Держал карманников и домушников. Но в последние годы плохо управлялся с ними – некоторые молодые воры его обходили, а жесткие решения он не умел принимать. Слабак был. Глупый. Устал от жизни. Так что несладко ему жилось.

– И это ты знаешь, смотри-ка! – Следователь бросил на Петренко неприязненный взгляд. Его, судя по всему, раздражали опыт коллеги и его глубокие знания, несмотря на молодость.

Петренко хмыкнул, прекрасно понимая его чувства. Сам следователь раздражал его не меньше.

– Может, подельники его и грохнули? Кстати, где труп? – вдруг поинтересовался прокурорский.

– В спальне, – вздохнул Петренко, стараясь не обращать внимания на глупый вопрос человека, ничего не понимающего в криминальной среде, – мы его оставили, как было. Как убийца оставил. Сейчас ребята его фотографируют. Есть на что посмотреть.

– В каком смысле? – презрительно нахмурился следователь.

– Не криминал это! – не выдержал Петренко. – В криминале так не убивают! Никто не может убить авторитетного, коронованного вора без санкции сходки. А последний сход Цыпу вообще не трогал. Да и чего его трогать? Он же безвредный для всех воров был. Только глупый.

– Что ж, показывай, – печально вздохнул следователь прокуратуры, и Петренко отворил дверь.

– Что это такое? – Прокурорский остановился на пороге спальни, снова брезгливо сморщившись и принюхавшись к спертому воздуху.

– Вы сразу почувствовали, правда? – не без ехидства усмехнулся Петренко, который сам уловил странный запах еще в прихожей, как только вошел в квартиру. – Это цветы. Это запах цветов.

– Какие еще цветы?! – воскликнул коллега. – В квартире вора – цветы?!

– А вы зайдите. Сами все увидите, – продолжал усмехаться Петренко.

Следователь осторожно переступил порог. В спальне было темно. Два огромных окна закрывали плотные портьеры из черного бархата. Вообще вся обстановка спальни была выдержана в темных тонах.

Стекла на окнах были резные – Петренко смог это увидеть, потому что в одном месте между портьерами была довольно широкая щель. Через нее с трудом пробивался луч света в комнату, где стоял действительно мерзкий запах – сладкий, приторный, вдобавок к нему примешивался и запах гнили. А ведь еще несколько часов назад его можно было назвать ароматом. Но спустя время душное, непроветриваемое помещение, где померкли все яркие краски, заполонила вонь. Другого слова Петренко подобрать не смог.

Посередине комнаты стояла огромная кровать в старинном стиле – пыльный балдахин, цвет которого терялся в этой тьме, резные колонны – широкие, округлые, достаточно большие. Между колонами находилось деревянное изголовье. Кровать была столь массивным сооружением, что занимала бóльшую часть комнаты.

Следователь прокуратуры, которому было явно не по себе, сделал несколько решительных шагов и застыл. Его ноги заскользили, он чуть не упал. Нагнувшись, он с неким недоумением распрямил в ладонях… цветочные лепестки.

Пол перед кроватью был усыпан лепестками цветов. Скорей всего, это были розы, еще сохранявшие свой утонченный аромат.

– Что это? – едва смог прошептать следователь, от удивления и страха почти потеряв голос.

– Пол в комнате усыпан лепестками роз, – сухо прокомментировал Петренко.

– Но зачем? Это же стоит целое состояние! Должно стоить… – пришел в себя прокурорский. – Такие деньги тратить… Это для женщины?

– Ну уж нет! – фыркнул Петренко. – Это сделали для Цыпы.

– Кто? – Следователь смотрел на него странными глазами.

– Убийца. Думаю, убийца устроил Цыпе роскошные похороны. Вы лучше взгляните на кровать.

Труп все еще был там. Его не убирали по распоряжению Петренко до приезда прокуратуры. Растеряв всю свою нагловатую уверенность, следователь подошел к кровати.

Цыпа, можно сказать, аккуратно лежал на спине. Руки его были сложены на груди крест-накрест – как у покойника. Между пальцами вставлена незажженная свеча, достаточно большая. Ноги трупа были растянуты в стороны и веревками привязаны к колоннам кровати. Он был без обуви.

Петренко щелкнул выключателем на стене – зажглась люстра, и яркий свет осветил просто ужасающую картину. Голова Цыпы представляла собой сплошное кровавое месиво. Подушки кровати и покрывала насквозь пропитались кровью. Это было страшно… Но главное – на кровати были лепестки роз. Цыпа лежал будто на пестром ковре – белый цвет, желтый, красный, черный…

– Как его убили? – отшатнувшись от кровати, спросил следователь.

– Размозжили голову молотком. По словам эксперта, убийца нанес не меньше десяти ударов, – пояснил Петренко.

– А руки… и это… ноги…

– Судя по всему, убийца нанес первый удар в гостиной. Мы обнаружили пятна крови возле стола. Цыпа сразу потерял сознание. Убийца перенес его на кровать, привязал и уже там добил молотком.

– Цыпа же здоровый мужик был! Почему не сопротивлялся?

– Эксперт полагает, что он был сильно пьян. От трупа шел сильный запах алкоголя. Да и пустые бутылки в гостиной… Судя по их количеству, покойник не стоял на ногах. Ударить его в первый раз было легко.

– Ну… ты тут разбирайся… потом напишешь все, как положено, – пятясь, следователь прокуратуры с такой скоростью вылетел из страшной комнаты, что Петренко расхохотался бы, если бы мог.

Сам он не спешил уходить. Подошел к изголовью кровати, не сводя глаз со страшной улики, которую заметил почти сразу, осматривая труп. Следователь из прокуратуры ее не заметил, а ведь в обнажающем электрическом свете она была отлично видна!

В изголовье кровати, буквально над головой Цыпы, в ряд были вбиты четыре длинных гвоздя. Слегка – чтобы они выступали над поверхностью и бросались в глаза. Они были очень похожи на те, что видел Петренко в трупе Червя, в квартире старушки-кукольницы под ковром. И вот теперь они появились рядом с трупом Цыпы.

Убийца играл с Петренко, словно подчеркивая, что все эти убийства были связаны в одно целое. Но и без этих подсказок Петренко понимал, что связь есть. Только пока он не мог ее установить.

О гвоздях Петренко не сказал следователю прокуратуры ни слова – точно так же, как поступил в деле старушки-кукольницы. Это было его личной находкой, его загадкой, которую ему предстояло разгадать. Между ним и убийцей словно уже установились какие-то странные личные отношения, нечто вроде смертельной дружбы. И Петренко уже дал себе слово, что доведет это дело до конца.

Единственное, что сильно его смущало, были цветы. Они вообще не вписывались в общую, уже выстроенную Петренко, картину. Убийца был эстетом, любителем прекрасного? Между ним и Цыпой существовала любовная связь? Или это была женщина? Или в цветах вообще не было никакого особого смысла, это завершающий последний аккорд, просто штрих?

Петренко сам себе признавался, что пока плавает в этих предположениях. Но вдруг ему показалось, что такое вот украшение места убийства цветами не может быть дебютом. Он и сам не понимал, на чем строится это предположение, но был твердо уверен, что это не первый случай.

Достав из кармана потертую записную книжку, следователь сделал себе пометку: выяснить в архиве, были ли еще подобные преступления в какие-то далекие годы, когда труп украшали цветами. Разузнать все подробности об этом.

Он все еще записывал, когда на пороге появился молоденький милиционер и, запинаясь от страшного зрелища, произнес:

– Там это… Женщину привезли. Как вы сказали… Куда ее?

– Отведите на кухню, – оживился Петренко.

Найти женщину, с которой серьезно встречался Цыпа, было просто удачей! В тумбочке при кровати были обнаружены его документы, незначительная сумма денег, записная книжка с адресами подельников, которые Петренко и без того знал. И на последней странице неожиданная запись: «Моя любимая, начали встречаться очень серьезно в феврале». Имя и домашний адрес. Такие сведения Петренко называл подарком судьбы. Там же, в тумбочке, были и использованные билеты до Харькова – туда и обратно. Судя по всему, Цыпа ездил в Харьков неделю назад на четыре дня. Подумав, Петренко отложил билеты в сторону.

На кухне его уже ждала подруга Цыпы. Высокая, статная, очень красивая женщина расхаживала по узенькой кухне, сжимая руки. В ней чувствовались порода и просто-таки королевское достоинство. Она были слишком хороша для тупого Цыпы. И Петренко в который раз подивился капризам природы, заставившей женщину высшего класса влюбиться в такую мразь и ничтожество, каким был Цыпа.

Он попросил документы, получив, бегло просмотрел паспорт.

– Райхес Мирра Львовна… Уроженка Одессы… 45 лет… – Вы работаете школьной учительницей, так? Вы знали, кем был убитый?

– Знала, – кивнула женщина, глаза ее наполнились слезами. – Он ничего от меня не скрывал.

– Как мило! – хмыкнул, не сдерживаясь Петренко. – Значит, вам есть что рассказать? Когда вы виделись в последний раз?

– Вчера. Ночью. Мы… Он меня выгнал. Пьяный был. В последнее время он сильно нервничал. И все время пил.

– Почему нервничал? – настаивал Петренко.

– Я не знаю, правда. Он мне не говорил. Я только понимала, что у него какие-то серьезные неприятности. Я просила его уехать.

– То есть сбежать? – зло усмехнулся Петренко.

– Вы это так называете? Я просто хотела, чтобы была другая жизнь…

– В том мире, где он жил, отъезд стал бы бегством и несмываемым позором, страшным пятном на репутации, – жестко произнес Петренко. – Зачем он ездил в Харьков?

– Он сказал, что надо увидеться с одним человеком. Очень важным. Тот человек якобы предложил серьезное дело, и он думал, вступать или нет.

– Имя человека? – нахмурился Петренко.

– Он не сказал.

– И какой была эта поездка, удачной?

– Нет. Ох, нет, – женщина вздохнула. – Вот после нее он и изменился, стал пить. Раньше он не пил так. Хотел всегда хорошо выглядеть, следил за собой. А тут как с цепи сорвался… И еще… Он боялся.

– С чего вы это взяли?

– Он не выходил на улицу. Вообще перестал выходить. Запирал двери. Окна плотно зашторивал и сидел днем при включенном свете. И пил. Видеть это было страшно. Я потому и просила его уехать…

– Он говорил, что боится смерти?

– Нет, – она покачала головой. – Не думаю, что он боялся смерти. Скорей, может, каких-то поступков, дел, в которые его втягивали…

– Значит, человек, на встречу с которым он ездил, жил в Харькове?

– Да. Но не постоянно. Однажды он сказал, что тот жил в другом месте раньше, но не уточнил, в каком.

– Вы знали кого-то из друзей Цыпы?

– Кого?.. Ой, простите… Я не привыкла к его кличке… Для меня же он был Алеша… Нет, Алеша меня ни с кем не знакомил. Никогда. Я даже думала, что он меня стыдится.

– Ваше счастье, что не знакомил! – хмыкнул Петренко.

Пообещав вызвать женщину повесткой, он ее отпустил. В дверях она обернулась.

– Я могу его похоронить?

– Зачем? – не понял Петренко. – Он же вас выгнал! Был вором… Да и вообще мразью редкостной…

– Я не хочу, чтобы его зарыли просто так, как безродного. Я знаю, что родственников у него нет. Я смогу это сделать? – жестко произнесла она.

– Да, – кивнул Петренко. – Я дам разрешение.

Женщина ушла. А следователь несколько минут думал о том, как Цыпа мог гнать, убирать из своей жизни такую женщину, и каким тупым он мог быть, чтобы не разглядеть такое достоинство и душевную красоту?

Сувенирная лавка – магазин, в котором продавались игрушки старухи-кукольницы, находился на Дерибасовской – угол Екатерининской, в самом центре. Это был небольшой, но уютный магазинчик на первом этаже, с красочной вывеской, к которой крепились маленькие электрические лампочки, горящие по ночам, и двумя большими окнами, в которых были выставлены роскошные фарфоровые куклы Екатерины Проскуряковой. Все солидно и красиво.

Петренко не сомневался ни секунды, что эта лавка была нэпманской – во всем чувствовалась заботливая хозяйская рука. Постояв перед витриной и полюбовавшись на роскошных кукол, которые почему-то вызвали у него страшноватые ощущения, он толкнул дверь с зазвеневшим колокольчиком и вошел внутрь.

Внутри было тесновато и не очень светло. Пахло воском и какими-то специями. За прилавком миловидная девушка лет двадцати читала журнал. При виде Петренко она изобразила лучезарную улыбку и звонким голосом произнесла дежурную фразу:

– Добрый день! Чем могу вам помочь?

– А кто делает такие красивые куклы? – Следователь решил немного поиграть в дурачка. – Вы, что ли?

– Нет, конечно, – улыбнулась девушка, – наша мастерица, очень талантливая! У нее самые лучшие работы в городе.

Пока девушка говорила, Петренко осматривался по сторонам. Так он разглядел дверь рядом с прилавком, которая вела в соседнее помещение. От его внимания не укрылась и то, что, едва он появился в лавке и заговорил, эта дверь приоткрылась. Кто-то внимательно прислушивался к их разговору.

– А почему стоят так дорого? – играл дурачка Петренко.

– Так ручная работа, дорогой материал…

– Ну понятно… А вы мне директора позовите – может, он мне скидку сделает?

– Так нет директора, – заметно смутилась девушка, – а скидку сделать и я могу.

– А там кто? – Петренко указал на дверь.

– Там никого нет, я одна. Что вам надо? – Отбросив всю дежурную любезность, занервничала девушка.

Петренко кинулся вперед и рывком распахнул дверь. И в тот же самый момент раздался грохот – мужчина, находящийся в соседней комнате, выпрыгнул в окно.

Не долго думая, следователь бросился за ним, на ходу выхватывая пистолет.

– Стой! Стрелять буду! – заорал он. – Милиция! Стоять!

Но мужчина, как заяц, лавировал в лабиринте старого двора. Ситуацию спасла собака, выпрыгнувшая из какой-то калитки. Она вцепилась в штанину беглеца в тот самый момент, когда тот, вскочив на жестяную бочку, уже собирался перемахнуть через дощатый забор.

Штанина затрещала, мужчина принялся отбиваться. Подскочивший Петренко, сбил его с бочки, прижал к земле и приставил к голове пистолет:

– Лежать, сука!

– Я же ничего не сделал… – застонал тот.

Достав из кармана наручники, Петренко сковал руки беглецу и только тогда разрешил ему подняться на ноги. Собаку давно уже забрала хозяйка – перепуганная пожилая женщина, и заперла за калиткой.

Схватив за рубаху, Петренко рывком развернул мужчину к себе. Это был человек среднего роста, темноволосый, лет сорока, с какой-то легкой примесью восточной крови, проявлявшейся в глазах.

От резкого движения рубаха треснула, и Петренко разглядел тюремную татуировку.

– Ну надо же! – аж засмеялся он.

– Я завязал, – мужчина покачал головой, – вон, магазин открыл. Я частный коммерсант! Ничего не сделал… плохого…

– Зачем тогда бежал?

– Я денег должен. Думал, долг выбивать пришли.

– Тут на Ланжероновской есть отделение милиции, – продолжал смеяться Петренко, – вот там мне все и расскажешь.

Дерибасовской проходил милицейский патруль. Остановив его и показав свои документы, Петренко велел доставить арестованного на Ланжероновскую, а сам вернулся в лавку. Девчонка чуть не плакала.

– Документы, быстро! – скомандовал он.

Посмотрев их, Петренко принялся изучать все бумаги магазина. Увидев фамилию хозяина – Эдуард Карзоев – понял, что интуиция его не подвела. Карзоев был «трефовым» и явно принадлежал к банде домушника Гасана, который уже долгое время был под новым Цыганом.

Вот тебе и кукольный магазин! Вот тебе и вдова чекиста. Выходит, здесь был самый черный криминал.

Петренко даже не сомневался, что Карзоев – подставное лицо, за ним стоят явно другие люди. Но этот след заводил в такие дебри, что дело об убийстве старухи-кукольницы представало в совершенно другом свете. И Петренко уже начал понимать, в каком.

В отделении милиции Карзоев ныл, как баба, пытаясь разжалобить видавших виды милиционеров. Петренко пояснил начальнику отделения, что задержанного вполне можно задержать за неуплату налогов, торговлю и укрывательство краденого. Да и в лавке много всего можно найти. Если покопаться, а главное, поспешить, из Карзоева можно выбить признательные показания в чем угодно.

Начальник отделения милиции был очень доволен тем, что Петренко не собирается оформлять поимку Карзоева на свой отдел, а потому готов был способствовать как угодно.

При виде Петренко Карзоев насупился и перестал ныть. Репутация и личность его хорошо были известны в криминальном мире, и Карзоев уже понял, что влип серьезно.

– В общем, так. Времени нет. Если не хочешь пойти ко мне под расстрельную статью, отвечать будешь коротко и четко. Это понятно? – с удовольствием проговорил Петренко, усаживаясь на стол. Карзоев заерзал.

– Куда уж понятней.

– Я сказал – коротко! – рявкнул Петренко. – Масть?

– Трефовый.

– Кто над магазином поставил?

– Гасан.

– Почему?

– Он мой дядя.

– Куклы у Екатерины Проскуряковой ты принимал?

– Ну, я. Дядя велел.

– Почему?

– Он получил приказ сверху.

– От кого?

– Я не знаю. Дядя мне не говорил.

– Гасан знал старуху-кукольницу?

– Нет.

– Почему бежал?

– Боюсь.

– Чего?

– Убивают. Цыпу убили. Дядя боится. Говорят, режут главарей.

– Кто режет?

– Не знаю. Передел власти. Тучу кто-то хочет спихнуть и своих людей поставить. Так дядя сказал.

– Ну, тебя это не касается. Ты чего бежал?

– В карты проигрался. Думал, за долгом пришли, выбивать.

– Ты старуху видел?

– Несколько раз. В основном с ней Ксюха дело имела. Она у нее куклы принимала и деньги выдавала.

– Ксюха – это девушка за прилавком, продавщица? Ты с ней спишь?

– А что, нельзя? Я мужчина, в конце концов, – воскликнул Карзоев.

– У тебя две семьи параллельно, мужчина! – осадил его Петренко. – И всех прошмандовок из кабаре содержишь. Наслышан, знаю.

– Ну, это не криминал. Под статью не идет.

– А Червь с кем спал?

– А я знаю? Что вы у меня такое спрашиваете? Я и видел его всего два раза в жизни!

– Не юли! Помнишь наш разговор?

– Не было у него постоянной подруги! Никогда не было. Всё жаловался, что с женщинами ему не везет.

– Ты знал, что Проскурякова – вдова чекиста?

– Все знали.

– Какой чекист помогает Гасану и прикрывает этот магазин?

– Вы думаете, мне такое скажут? Они же не больные!

– Это ясно, – наконец усмехнулся Петренко. – Ладно. Если вспомнишь чего, как позвать меня, знаешь. Только по пустякам не зови.

Он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Карзоев злобно глянул ему вслед.

Таня медленно плелась по Торговой, словно у нее болели ноги. Был ясный, солнечный день. Улица возле Нового базара была полна ароматов фруктов, цветов. Но Таня не радовалась солнечному дню и ни на что не обращала внимания.

После свидания с Шаховским, который навсегда стал Шаховым, она вышла на улицу только на вторые сутки. Все время после свидания просидела дома, взаперти, рыдая. Депрессия накрыла ее с головой. У Тани так мучительно болела душа, что ей не хотелось жить. И ничего не спасало – ни город, ни солнце, ни еда, ни цветы.

Она изменила Володе – да как изменила, так по-глупому, что стыдно было даже думать о том, как низко она позволила себе пасть. Она бегала за недостойным ее человеком, в конце концов очутилась в его постели, так, что, как в древней пословице, просто потеряла свое лицо. Ей было неприятно и стыдно. Таня болела душой. И больше не было рядом никого – верной Лизы, Цили, Иды, которые заботились бы о ней, пытались бы возродить ее к жизни. Вообще никого.

И особенно остро за эти сутки она поняла простую, но достаточно верную мысль. На самом деле она никому не нужна. Жить незачем. Ее жизнь ничего не стоит. И было совершенно непонятно, почему усилием воли она запрещает этой мысли взять над собой вверх.

На вторые сутки Таня вышла пройтись по залитому солнцем городу и купить какой-то еды. Но это было ошибкой. Смотреть на солнце было мучительно больно, а вид еды вызывал физическое отвращение.

Походив так немного, Таня почти бегом вернулась домой. Открыла общую дверь, прошла коридор и… Рядом с ее дверью в корзинке стоял… букет.

Это были розы. Но они увяли. Их лепестки потеряли упругость, а от стеблей попахивало гнилью. Таня растерялась. Из памяти тут же выплыл Оперный театр и маньяк Призрак, которого так и не нашли. Ужасные воспоминания!

Таня занесла увядший букет в комнату и внимательно его рассмотрела. Ни записки, ничего. Почему ей подсунули под дверь увядший букет? Что это значит? Он не успел бы завянуть за 20 минут, что она ходила. Таня ясно помнила, что никакого букета не было, когда она выходила. Вместо отчаяния в ее душе появилось чувство тревоги.

Буквально через двадцать минут вся комната провоняла гнилью, и Таня отшвырнула в угол злополучный букет. Но и там он продолжал испускать смертельное зловоние.

Она поразилась самой себе, как верно нашла точные слова! Смертельное зловоние – иначе и не скажешь. От этого букета вдруг повеяло каким-то ледяным ужасом. Все ее тело покрывалось гусиной кожей. Было что-то особо жуткое в том, чтобы получить увядший букет. Что крылось в этом увядании? И что теряло яркие краски, постепенно превращаясь в гниль, – мир вокруг или ее жизнь?

Найдя в коридоре кусок старой мешковины, вернувшись в комнату, Таня замотала в нее букет. В этом коридоре, постепенно превращавшемся в мусорную свалку, можно было найти все, что угодно. Таня подозревала, что некоторые жильцы огромной коммунальной квартиры сбрасывали в коридор старые, ненужные, поломанные вещи, как в мусорное ведро. Ее безмерно раздражало это хамство, но бороться с ним было бесполезно. Поэтому можно было хватать любое старье, не сильно беспокоясь по этому поводу.

Таня завернула букет в мешковину очень плотно и перевязала обрывком бечевки. Вонь исчезла. Теперь можно было немного успокоиться.

Сдвинув страшный сверток поближе к двери, она вышла в коридор. Со стороны кухни слышались громкие женские голоса, там было полно народу. Раньше Таня без проблем ходила по своей коммунальной квартире, когда там кто-то был. Но после истории с комнатой Изольды она увидела, что соседи откровенно боятся ее и предпочитают избегать. А потому на той же кухне Таня появлялась все реже и реже.

Но сейчас был другой случай, ей было необходимо расспросить соседей. Вдруг кто-то видел, как появился букет. Тяжело вздохнув, Таня двинулась по коридору.

На кухне было три соседки. Две болтали, а третья что-то помешивала в кастрюле и одновременно курила папиросу-самокрутку, стряхивая пепел прямо на пол. При появлении Тани все смолкли и неприязненно уставились на нее.

– Добрый день, – произнесла она, прекрасно понимая причину такого ледяного приема. – Я хотела вас спросить. Мне под дверь кое-что подбросили. Может, кто-то из вас что-то видел?

– Мы под чужими дверями не рыскаем, – фыркнула соседка с папиросой.

– Дохлую кошку? – оживилась еще одна.

– Нет, что вы, – засмеялась Таня, – цветы.

– Цветы! – выдохнула курильщица с таким возмущением, словно Таня произнесла какое-то ругательное слово. – Приличным людям цветы под дверь не подбрасывают!

– А вы уверены, что не ошиблись дверью? – с ехидством произнесла третья, до сих пор молчавшая. – У вас ведь столько дверей – не мудрено и запутаться!

– Значит, не видели, – вздохнула Таня, которой было все ясно.

– Ну-ну, – скривилась дама с папиросой.

Таня развернулась и пошла прочь. Вслед ей отчетливо донеслось сказанное кем-то громко: – Прошмандовка.

Это был не первый случай, когда соседи проявляли враждебность к ней. Она вспомнила жуткую историю, которая произошла пару дней назад. У одной из соседок заболел ребенок. Таня выбежала в коридор от ее криков, так же, как и все остальные соседи. Маленький мальчик был без сознания, он страшно горел. Женщина, державшая его на руках, рыдала навзрыд.

– Я за врачом пойду, – бросилась к ней Таня, – здесь, неподалеку, за углом есть частная клиника! Я приведу врача!

– Частный врач денег стоит, – прекратив рыдать, неприязненно ответила бывшая крестьянка, – мы деньги не печатаем, шоб ими разбрасываться!

– Разбрасываться? – не поняла Таня. – У вас же ребенок болен! Что тут думать за деньги?

– Ага, частный врач придет и ни за что такой куш урвет, что мало не покажется! Да еще и лекарства всякие выпишет – то покупай, это покупай… – Женщина зло поджала и без того узкие губы.

Таня вдруг подумала, что отличительной чертой таких вот простых людей всегда будет примитивная жадность, скупость, прижимистость на грани тупости, когда лишь бы урвать, а главное – ни за что не платить! Такие люди будут жмотиться на всем, и здоровье ребенка – не исключение.

– Я заплачу врачу, – сказала она.

– Ага, а потом с нас потребуете отдавать! С процентами! Знаю я таких! – почти завизжала женщина.

– Ничего не потребую! Не нужны мне ваши деньги! Я ребенку помочь хочу, – едва не расплакалась Таня, на которую нахлынули горькие воспоминания. – Как вы не понимаете… Нельзя без врача!

– А откуда у тебя деньги? Вот ты мне скажи! Не работаешь нигде, всюду вештаешься… – Из-за спины женщины вдруг выступила сурового вида старуха в деревенском платке, ее мать. – Не один день за тобой наблюдаю! Вот скажи, откуда у тебя деньги?

– Какое ваше дело? – возмутилась Таня. – Вы тут вообще не живете!

– Ну да, не живу! Потому, что некоторые в одиночку сидят по десяти комнатам, а другие целым семейством ютятся на девяти квадратных метрах! Вот где справедливость, ты мне скажи?

– А нечего в город переться! Сидели бы в родном селе, и не было бы проблем с жилплощадью! – в сердцах бросила Таня.

– Люди добрые! Она меня еще поучать будет! Профурсетка! – завопила старуха.

На нее быстро зашикали со всех сторон. Жильцы уже видели, как действовали бандиты в случае с комнатой покойной Изольды Франц, и прекрасно поняли, с кем связана Таня. Старуху затолкали обратно к себе. Все остальные стали быстро расходиться. Таню откровенно ненавидели и боялись.

– Уходите! – почти выкрикнула мать больного ребенка. – Сами как-то справимся, без вас! Уходите!

– Я помочь хотела… – повторила Таня с полным отчаянием в голосе.

– Без вас справимся! – Соседка вернулась в свою комнату и с грохотом захлопнула дверь.

Таня слышала, как вернулся с работы ее муж. И, одев бесчувственного ребенка, они поволокли его в бесплатную Еврейскую больницу. Тане хотелось плакать. Этот случай отчетливо показал, что она всегда будет чужой для так называемых простых людей, что эти люди никогда не примут ее в свой круг, для них она будет вечным изгоем. Так уж устроена человеческая психика: люди всегда боятся того, чего не понимают. А тот, кто отличается от всех остальных, вызывает устойчивое раздражение. И ненависть. Как раз то, что вызывала Таня.

В полном отчаянии сидела она в своей комнате, не понимая, где ее место в этом мире, который воспринимает ее с такой ненавистью и злобой. Нет такого места. И неизвестно, что делать дальше. Перед ней была сплошная, беспросветная темнота.

Таня вынесла страшный сверток с букетом в ближайшую мусорную урну. Затем вскипятила на опустевшей кухне чай. Едва она вновь появилась, как находящаяся там одна из соседок выскочила с такой скоростью, что едва не разбила тарелку. От Тани спасались бегством. Ей подумалось, что это могло быть смешно, если б не была так печально и больно.

Вернувшись к себе с чашкой горячего чая, Таня просто сидела на диване, глядя в одну точку, стараясь не думать ни о чем. В последнее время она проводила так долгие часы, и это происходило все чаще и чаще. Только вот избавиться от блуждающих мыслей получалось не всегда.

Из такого состояния ее вырвал звонок в дверь. Таня пошла открывать. На пороге стоял Туча. Вид у него был совсем жалкий. Тане показалось, что ее друг даже похудел. Дело было в вечных неприятностях, обрушившихся на него в последнее время, и у нее кольнуло сердце – все-таки Туча оставался ее единственным близким человеком. И, без всяких сомнений, был самым верным из друзей.

Таня завела его в комнату, тщательно закрыла дверь на замок.

– Хочешь чаю? – предложила.

– Какой там чай! – Туча только рукой махнул.

– Говори, – потребовала она, не сводя глаз с его лица.

– Прости меня, сестра, – понурился Туча и застыл возле окна с самым виноватым видом.

Таня горько вздохнула – подобного она ждала вот уже несколько дней, прекрасно понимая, что долго Туча не сможет ей врать и что скрывать от нее правду не в его интересах. Но теперь его визит означал, что подтвердились самые плохие ее подозрения.

– Значит, он в городе. Как давно? – нахмурилась она.

– Со вчерашнего дня, – зло засопел Туча.

– Чего хочет? – поинтересовалась Таня просто для проформы, так как догадывалась и об этом.

– Встретиться, – тяжело вздохнул он. – Ты знала, да? А откуда?

– Я догадывалась. Знала, что появится рано или поздно. Не может не появиться. Сколько с ним людей?

– Целый отряд. Достаточно, чтобы устроить нам проблемы.

– Как он хочет встречаться?

– Ты, я. Он и его человек.

– Архангел Шахов, – хмыкнула Таня.

– Ты и это знала? – поразился Туча.

– Догадывалась, – снова уточнила она.

– Ты сможешь меня простить? Я виноват, знаю… Я не хотел… Но я понимал, что ты будешь против, начнешь меня отговаривать, а мне было интересно, – ныл, как маленький ребенок, Туча.

– Да перестань уже! – в сердцах сказала Таня. – Ты же знаешь, что это за человек! Что он сделал и что еще способен сделать! Ты забыл, как из-за него пострадал? Я просто не понимаю, как ты можешь верить предателю!

– Я не верю. Мне просто интересно узнать, что он хочет. И все-таки он старый друг… С тех времен…

– Старый друг?! Туча, опомнись! – закричала Таня. – Этот человек хотел тебя убить! Какой он тебе старый друг? А сколько зла он натворил в свое время в городе? С такими друзьями и враги не нужны!

– Я же объяснил… Мне было интересно, чего он хочет… – все еще ныл Туча.

– Я тебе объясню, чего он хочет, – не выдержала она. – Того, чего хотел всегда. Он хочет стать главным вором в городе. Занять твое место. А от тебя избавиться, причем сделать это любым способом – посадить в тюрьму, убить… И я не удивлюсь, если в этом плане ему помогают большевики. Они поставят его на твое место, а взамен он пообещает им играть по их правилам.

– Ну ты и загнула! Кота за хвост… – не поверил Туча.

– Не удивлюсь, если это он подговорил придурка Червя всунуть лапу в общее, да так, чтобы в ресторане обвинили тебя и порешили убрать на ближайшем сходе! – Таня уже не могла остановиться.

– Это уж… – Туча даже не знал, что сказать.

– Туча, я знаю этого человека так же хорошо, как и ты, – с горечью произнесла она, – а может, и немножко лучше. Он появляется – горе в городе! Зачем тебе с ним встречаться?

– Мы старые друзья… И я уже пообещал, – неуверенно сказал Туча.

– Ты неисправим! – Таня махнула рукой. – Ладно. Как тут бросить тебя одного? Посиди пока. Я оденусь, и поедем встречаться.

Таня скрылась за раздвижной китайской ширмой. Но Туча не сидел на месте. Он расхаживал по комнате, делал нервные круги вокруг стола, заложив руки за спину, как заправский арестант, который никогда не забудет свое бурное прошлое.

– Да, ты права, – с горечью произнес он, когда Таня появилась из-за ширмы в модном зеленом платье, напоминая картинку из иллюстрированного журнала. – Но если я сбегу, он решит, что я трус. Отступать мне некуда. К тому же, он ведь не просто серый «мужик» из зоны, какой-то дешевый босяк, а имеет авторитет и вес в городе.

– Поехали, – просто сказала Таня.

Пока черный автомобиль Тучи, управляемый персональным шофером, вез их к его вилле на Фонтанской дороге, Таня не проронила ни слова. Туча несколько раз пытался завязать разговор, но она никак не отвечала на его попытки. Ей не хотелось говорить. Сердце ее сжимала мохнатая лапа тревоги. И происхождение этой тревоги Таня не могла объяснить до конца. Но, наверное, не все в этой жизни требует объяснений?

Когда они вышли из машины, было уже достаточно поздно. Слышался гулкий шум моря. Туча включил весь свет в просторной гостиной – лампы, люстру.

– Они приедут с минуты на минуту, – заметно нервничал он.

Таня же была абсолютно спокойна. А чего было нервничать? Она приготовилась лицом к лицу встретиться со своей судьбой. И знала, что выдержать это у нее хватит и характера, и достоинства.

Очень скоро раздался звонок в ворота. За окном послышались голоса. А через минуту дверь в гостиную отворилась, и в комнату вошли Архангел Шахов и человек, о котором так плохо, и с таким подозрением думала Таня все это время – Мейер Зайдер.

Он пополнел, обрюзг, утратил задорный вид. Громкий процесс по убийству легендарного красного командира Котовского не пошел ему на пользу. Тюремное заключение сгорбило его долговязую фигуру. В волосах появилась седина. А в глазах – звериная настороженность и уже ничем не скрываемая хитрость.

Зайдер вошел в комнату, воровато оглядываясь по сторонам. Обнялся с расцеловался с Тучей. Затем подошел к Тане. Она по-мужски протянула ему руку для рукопожатия.

– Ну здравствуй, Алмазная.

– Здравствуй, Мейер, – сухо сказала Таня. – Каким ветром?

– Обычным, – Зайдер передернул плечами.

– Понимаю, – усмехнулась Таня, – хочешь того же, что и всегда.

– А ты, как всегда, проницательна, – без улыбки парировал он.

Расселись по креслам и диванам. Таня и Архангел старательно избегали смотреть друг на друга, делая вид, что совсем не знакомы. Появился человек Тучи с подносом. Расставил вазы с фруктами, рюмки, коньяк. Туча разлил напиток. Выпили за встречу. Зайдер и Архангел заглотали залпом, Таня и Туча едва пригубили терпкую, ароматную жидкость.

Заговорили о пустяках, принялись вспоминать старые времена. Говорили, в основном, Зайдер и Туча, а Архангел и Таня хранили молчание. Долго вспоминали Мишку Япончика. Потом выпили за упокой его души. Наконец Туча не выдержал:

– Так чего же ты хочешь, Майорчик?

– Хочу, чтобы ты представил меня сходу, – четко сказал Зайдер.

– Кем? Ты знаешь, все не за просто так.

– Твоей правой рукой. Вот, смотри, – обнажив предплечье, он показал тюремную наколку, – я теперь авторитет имею. Понятиям научен.

– Говорят, ты в зоне «козлом» был, – жестко усмехнулся Туча.

– Говорят, что кур доят, – так же жестко парировал Зайдер.

– Допустим, я дам добро за то, – покачал головой Туча, – но за сход не ходят за просто так. С делом надо идти, да с долей в общее.

– Дело будет, и доля будет, – кивнул головой Зайдер, – и без тебя знаю. Вот как закончу с полями, так и заделаю настоящее дело.

– С полями? – не понял Туча.

Майорчик принялся рассказывать. После освобождения из тюрьмы по амнистии он остался жить в Харькове и официально числился рабочим – укладчиком на железной дороге. Неофициально же решил воспользоваться уходящей эпохой НЭПа и провернуть несколько афер. Привлекли его внимание поля и зерно.

Связавшись с местными блатными, Зайдер принялся ездить по селам и проворачивать различные дела – отбирать зерно у крестьян, грабить зажиточных, закладывать поля в банки под получение денег, торговать липовыми сельскохозяйственными облигациями, и делал это все с очень большой скоростью и размахом.

Вначале все шло хорошо. Деньги буквально потекли рекой. Но потом начались другие времена. Зайдер быстро потерял все свои объекты и решил вернуться в родную Одессу.

Это было время коллективизации, изменившей привычный уклад жизни на селе. 1930 год начался под лозунгом «Вперед к сплошной коллективизации всего СССР!». Коллективизация представляла политику объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные – колхозы и совхозы. Началась она в 1928 году и в 1930 уже шла полным ходом.

Целью этой политики было преобразование мелких индивидуальных хозяйств в крупные общественные кооперативные производства для упрощения системы изъятия ее продуктов и обеспечения за их счет роста промышленного производства, то есть индустриализации.

Решение о коллективизации было принято на XV съезде ВКП(б) в 1927 году. Однако основной этап пришелся на 1930 год. Как раз к этому времени в стране начались серьезные проблемы с хлебом, ощущалась нехватка продовольствия.

Выход из хлебных затруднений партийное руководство видело в реорганизации сельского хозяйства, в создании колхозов и совхозов, в коллективизации бедняцко-середняцких хозяйств при одновременной жесткой борьбе с кулачеством. По мнению создателей коллективизации, главной проблемой в сельском хозяйстве была его раздробленность. Большинство хозяйств находились в мелкой частной собственности. В них применялся, в основном, ручной труд. А это не позволяло полностью обеспечить город сельскохозяйственной продукцией.

Коллективизация должна была сформировать необходимую сырьевую базу для перерабатывающей промышленности. Также предполагалось снизить стоимость сельскохозяйственной продукции путем устранения цепи посредников и, используя механизацию, повысить производительность и эффективность труда, что должно было высвободить дополнительные трудовые ресурсы для промышленности.

С весны 1929 года в селе проводились мероприятия, направленные на увеличение числа коллективных хозяйств. Был создан специальный институт агроуполномоченных. В Украине большое внимание уделялось сохранившимся с гражданской войны комнезамам.

7 ноября 1929 года в газете «Правда» была опубликована статья Сталина «Год Великого перелома». 1929 год был объявлен годом «коренного перелома в развитии советского земледелия».

«Наличие материальной базы для того, чтобы заменить кулацкое производство, послужило основой поворота в нашей политике в деревне. Мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса». Эта статья и являлась отправной точкой сплошной коллективизации.

По утверждению Сталина, уже к 1930 году партии и стране удалось добиться решительного перелома, в частности, в переходе земледелия от «мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию, к совместной обработке земли, к машинно-тракторным станциям, к артелям, колхозам, опирающимся на новую технику, наконец к гигантам – совхозам, вооруженным сотнями тракторов и комбайнов».

Однако настоящая ситуация в стране была далеко не такой светлой и красочной. Курс на форсированную индустриализацию и насильственную коллективизацию фактически вверг страну в состояние гражданской войны.

На селе насильственные хлебозаготовки, сопровождающиеся массовыми арестами и разорением хозяйств, привели к мятежам, количество которых к концу 1929 года исчислялось уже сотнями. Не желая отдавать свое имущество в колхозы и совхозы, опасаясь арестов и расстрелов, люди резали скот и сокращали посевы.

Основные активные действия по проведению коллективизации пришлись на март 1930 года, после выхода Постановления ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 года «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В постановлении была поставлена задача завершить коллективизацию к концу пятилетки в 1932 году.

2 марта 1930 года в советских газетах было опубликовано письмо Сталина «Головокружение от успехов», в котором вина за перегибы при проведении коллективизации была возложена на местных руководителей.

14 марта 1930 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». На места была направлена правительственная директива о смягчении курса в связи с угрозой «широкой волны повстанческих крестьянских выступлений» и уничтожения половины работников. После резкой статьи Сталина и привлечения отдельных руководителей к ответственности темп коллективизации снизился, а искусственно созданные колхозы и коммуны начали разваливаться.

К началу сплошной коллективизации в партийном руководстве победило мнение, что основным препятствием к объединению крестьян-бедняков и середняков является образовавшаяся за годы НЭПа более зажиточная прослойка в деревне – кулаки. А также поддерживающая их или зависящая от них социальная группа – подкулачники.

Это была как раз та группа, с которой Зайдеру было очень легко иметь дело. Эти люди знали цену своему труду, дорожили своей частной собственностью и хотели заработать на том, что производят. Однако в рамках проведения всеобщей коллективизации именно их и было решено устранить в первую очередь.

30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». Началось уничтожение.

Кулаков делили на три вида. И все эти категории считались особо опасными, то есть представители всех этих категорий подлежали полному уничтожению.

Первая категория представляла собой так называемых «контрреволюционеров». К ним относились люди, активно противодействующие организации колхозов, бегущие с постоянного места жительства и переходящие на нелегальное положение.

Главы кулацких семей первой категории арестовывались со всеми членами семьи. Дела об их действиях передавались на рассмотрение «троек» в составе представителей ОГПУ обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры.

Вторую категорию составляли богачи. Это были люди, разбогатевшие на сельском хозяйстве во времена НЭПа – производящие продукцию сами или умелые посредники, которые богатели на незаконных или даже законных сделках на рынке. Богатые люди имели определенный авторитет. Их записывали в ярый антисоветский актив потому, что при взгляде на них у простых людей появлялась мысль разбогатеть так же, как они, не вступая в совхозы и колхозы и не отдавая государству свое имущество.

Даже если богатство было нажито честным трудом, все равно они подрывали изнутри всю политику советского государства. Ведь в этой политике разбогатеть и хорошо жить должно было государство, а не отдельный человек.

Раскулаченные крестьяне второй категории вместе со всеми членами семей выселялись в отдаленные районы страны на спецпоселение, или трудовое поселение. Иначе это называлось «кулацкой ссылкой», или «трудссылкой».

В справке отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ указывалось, что в 1930 году из Украины было выселено 63 720 семей. Из них в Северный край – 19 658, на Урал – 32 127, в Западную Сибирь – 6556, в Восточную Сибирь – 5056, в Дальневосточный край – 323, в Якутию – 97 человек.

К этим людям не применяли высшую меру наказания – расстрел, так как считалось, что они могут трудиться на благо государства и тем самым приносить пользу. Но в документах не указывалось, что трудиться они будут в условиях, которые равнозначны расстрелу, ведь в ледяном мраке Сибири выживут лишь единицы украинцев.

К третьей категории относились все остальные кулаки. Это были люди, имеющие большое хозяйство и не желающие отдавать государству свой скот и имущество и вступать в колхозы.

Кулаки из третьей категории переселялись внутрь области или края. Они не отправлялись на спецпоселение, их не везли в Сибирь. Но свобода ограничивалась тоже достаточно серьезно.

На практике третья категория оказалась самой большой. Выселению с конфискаций имущества подвергались не только кулаки, но и так называемые подкулачники, середняки, бедняки и даже батраки, уличенные в прокулацких и антиколхозных действиях. Не единичны были и случаи сведения счетов с соседями и принцип «грабь награбленное». А это уже явно противоречило четко указанному в постановлении пункту о недопустимости ущемления середняка.

В результате проводимой Сталиным политики коллективизации более 2 миллионов крестьян были депортированы, из них только 1 800 000 в 1930 году.

Страшная политика вызвала массу восстаний среди населения. Только в марте 1930 года ОГПУ насчитало 6500 массовых выступлений, из которых 800 было расстреляно в полном смысле этого слова. А к лету 1930 года около 2,5 миллионов крестьян приняли участие в 14 000 восстаний против советской политики коллективизации.

Сталин желал ввести централизованное планирование, ускоренные сроки для развития тяжелой промышленности, а также полностью уничтожить кулаков в деревне как класс. Последствия оказались жестокими и непредвиденными, но – политика сработала. Цели и средства коллективизации были достигнуты, но обойтись без крови не получилось. Нужно было чем-то расплачиваться за бешеный рост, причем деревня была не самой страшной ценой.

Результаты коллективизации в СССР показали, что этот путь, который хоть и потребовал многочисленных жертв, дал такие невероятные плоды, каких ожидать никто даже не мог. Всего за 10 лет промышленность прошла столетний путь и вышла на второе место в мире, уступив только США.

Для ужесточения и системы, и более быстрого получения результатов были предприняты жесткие меры, о которых никто раньше даже не слышал.

Была введена паспортная система с жестко фиксированной пропиской, без которой свободное передвижение по стране стало совершенно невозможным. Причем, в отличие от рабочих, крестьян привязали к деревне и колхозу, и паспорта им даже не выдавали, что полностью лишало их возможности сняться с насиженного места и уехать.

Для проведения коллективизации были мобилизованы 25 тысяч рабочих из городов, готовые выполнить партийные директивы. Уклонение от коллективизации стали расценивать как преступление. Имущество не согласных конфисковывалось полностью. К февралю 1930 года в колхозы записались уже 14 млн хозяйств.

Зимой 1930 года во многих деревнях и селах можно было наблюдать страшную картину. Крестьянам вооруженные солдаты велели гнать на колхозный двор всю свою скотину: коров, овец, кур и гусей. Иногда вместо двора был широкий сарай, огражденный забором. Руководители колхозов на местах понимали решения партии по своему – если делать общим, то абсолютно все, вплоть до птицы. Кто, как и на какие средства будет кормить скот, заранее предусмотрено не было.

Естественно, большинство несчастных животных погибало через несколько дней. Более опытные крестьяне забивали свой скот, не желая отдавать колхозу. По животноводству был нанесен страшный удар. Поэтому, даже если и возникал колхоз, то в первое время с него и брать было нечего. Город стал испытывать еще бóльшую нехватку продовольствия, чем раньше.

То, что у крестьянина ничего не покупали, а забирали даром, вело к страшному сокращению производства. В 1930 году раскулачивание официально было возведено в ранг государственной политики.

Аренда земли и использование наемного труда были категорически запрещены. Искусственное разделение всего крестьянского населения на три неопределенные «кулацкие» категории привело к полному произволу на местах. Составлением списков семей, подлежащих раскулачиванию, занимались местные органы ОГПУ и власти на местах, при участии так называемых деревенских активистов. Такие активисты из зависти доносили на тех, у кого есть, к примеру, две лошади или две коровы, или просто хороший дом. Согласно постановлению ОГПУ, число раскулачиваемых по району не должно было превышать 3–5 % от всех крестьянских хозяйств.

Бóльшая часть раскулаченных спецпереселенцев погибали, не выдерживая страшных условий. Людей высаживали прямо на голом месте: в лесу, в горах, в степи.

Выселяемым семьям разрешалось брать с собой одежду, постельные и кухонные принадлежности, продовольствие на 3 месяца. Однако весь багаж не должен был превышать 480 кг. Остальное имущество изымалось и распределялось между колхозом и бедняками.

Выселению и конфискации имущества не подлежали семьи красноармейцев и командного состава РККА.

Когда протестные восстания охватили бóльшую часть Украины, на их подавление были брошены регулярные части Красной армии. В то же время в деревнях начались многочисленные убийства «двадцатипятитысячников» – рабочих-активистов, посланных из города организовывать колхозы.

В статье «Головокружение от успехов» в марте 1930 года Сталин писал так: «Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства. Нельзя механически пересаживать образцы колхозного строительства в развитых районах в районы не развитые. Такая „политика“ одним ударом развенчала бы политику коллективизации…

Дразнить крестьянина-колхозника „обобществлением“ жилых построек, всего молочного скота, всего мелкого скота, домашней птицы, когда зерновая проблема еще не разрешена, когда артельная форма колхозов еще не закреплена – разве не ясно, что такая „политика“ может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам? Чтобы выправить линию нашей работы в области колхозного строительства, надо положить конец этим настроениям».

Однако эти слова были лицемерием. Жесткая политика продолжалась в полном объеме, усеивая путь насильственной коллективизации огромными человеческими жертвами.

И все это видел своими глазами Мейер Зайдер, когда решил зарабатывать легкие деньги на продовольствии. Однако со временем мирная жизнь ему приелась. Больше всего на свете он мечтал вернуть себе славу бандитского главаря, то самое место, которое так несправедливо, как он считал, присвоил себе Туча. Мечтой Зайдера, которую он вынашивал долгие годы и еще больше укрепил в тюрьме, было занять место Японца, возглавить весь криминальный мир Одессы. Сам Майорчик мало понимал, что для этого ему не хватает ни ума, ни способностей, ни храбрости, ни смекалки, ни справедливости, что было у его покойного друга. Зайдер изо всех сил культивировал в себе эту мечту – до тех пор, пока она не стала его психозом.

Он составлял бесконечные планы действия. Но для воплощения этой мечты в жизнь требовались деньги.

И Мейер решил их заработать. Наняв вместо себя человека и оставив его в Харькове, он отправился в регион Умани, который знал очень хорошо, чтобы попробовать спекулировать продуктами.

Вначале все пошло весьма успешно: Зайдер настолько купался в деньгах, что мог не только откладывать на свою цель, но и жить на широкую ногу, ведь он привык ни в чем себе не отказывать.

А потом грянул 1929-й – год, когда коллективизация стала идти усиленными темпами, и дела Зайдера оказались под угрозой.

Однажды он едва унес ноги из одного херсонского села, куда приехал договариваться о поставках зерна с местным фермером. Мейер настолько разбогател, что передвигался на личном автомобиле, отчего все принимали его за начальника из ОГПУ и никто не трогал. И как раз в тот момент, когда он находился в селе, туда нагрянули красноармейцы.

Крестьяне встретили их с оружием в руках. И Зайдер чудом спасся, бежав среди перестрелки в темноте. Позже он узнал, что того самого фермера, с которым он вел все дела, арестовали, а затем и выслали куда-то очень далеко со всей семьей. В общем, он понял, что с селом нужно завязывать.

Мейер вернулся в Харьков и некоторое время трепыхался на подпольной харьковской бирже, провернув там несколько удачливых афер с несуществующим продовольствием. Но аферы эти были такого свойства, что второй раз с ними в том же городе уже ничего бы не получилось.

Зайдер вновь вернул того человека на железную дорогу, чтобы не потерять место. И выехал в Одессу.

Отправился туда он не один – за время нахождения в Харькове ему удалось подобрать себе несколько проверенных людей из местного криминального мира, с которыми можно было иметь дело. Он запудрил им мозги, называя себя наследником Мишки Япончика, и объяснил, что в Одессу они едут добиваться справедливости – то есть возводить его, Мейера Зайдера по кличке Майорчик, на трон.

Единственный человек, который знал правду о том, как обстоят дела на самом деле, был Шахов – Архангел, ставший его правой рукой. Но так как он лично был заинтересован в успехе Зайдера, то помалкивал.

Все это Зайдер рассказал Туче, объясняя достаточно подробно, зачем приехал в Одессу.

Таня слушала его так же внимательно, как и Туча. Она сразу поняла, что ее хитрый друг воспользовался людьми Зайдера для расстрела «Рыбачьего приюта», чтобы чужими руками загрести жар и убрать Палача, от которого ему велели избавиться на сходе. А вот вторую задачу – найти крысу, засланную чекистами в ряды бандитов, Туча пока не выполнил.

И Таня понимала, что он с радостью воспользуется появлением Зайдера в городе – чтобы отвлечь внимание схода от поисков крысы, о которой сам же и говорил. Тане не нравилась такая предприимчивость ее друга, но она понимала, что у Тучи нет другого выхода – найти крысу было не так просто.

Хитрые большевики не могли заслать в криминальный мир простого, туповатого человека. Уж конечно, это был не тот мальчишка-красноармеец, которого с перепугу бандиты взорвали в катакомбах только за найденный военный билет. Таня видела, что все люди напуганы, а ряды их слишком разобщены, чтобы найти какое-то разумное решение. Появление Зайдера было на руку Туче. Только вот она, Таня, никак не могла с этим смириться. Она не верила Зайдеру, и у нее были все основания для этого.

Но и Таня, и Туча очень внимательно выслушали рассказ Зайдера и даже высказали притворное сочувствие.

– Теперь о сходе, – Зайдер прямо перешел к делу, – о том, за что я могу предъявить…

– Нет, ты погодь, – решительно перебил Туча, – тут за такое надо подумать… За наш наибольший за сейчас головняк. Ты помнишь Цыпу? Ты знаешь, за шо с ним случилось? Ты знаешь, за кто будет следующий, кого покроет за цей шухер за головой?

– Знаю, – прищурился Зайдер, – следующим должен быть ты, – при этом на лице его расплылась ехидная усмешка.

И Таня, и Туча охнули одновременно, но Мейер не дал им слова сказать.

– Я знаю, кто убил Цыпу. И знаю, что вы все под угрозой, – голос его стал серьезным. – У большевиков есть план по убийству всех бандитских главарей. Так они хотят расчистить местность, а потом перебить всех оставшихся по одиночке.

– Но зачем? – не выдержала Таня.

– Чтобы подмять вас всех под себя. Знаю. У меня свои люди есть. Еще из Харькова. И знаю, кто это задумал. Кто будет осуществлять.

– Кто? – нахмурился Туча.

– Да воша та безродная, шлимазл вшивый, по фамилии Петренко, шо за отдел с бандитами борется. У него на ставке штатный палач есть. Он, гнида, убил.

– Да ему пошто? – хмурился друг Тани.

– Я же объяснил – метод борьбы. Цыпу он убрал. Да тебе и раньше пытался нагадить – уговорить двух тех халамидников стырить из-под тебя общее. Думал, сход тебя завалит… Но нет, общее ты вернул. Теперь решил мочить вас по одиночке. Цыпа был первый. Как самый вшивый швицер. Так шо этот Петренко и будет твой головняк.

– Что ты предлагаешь сделать? – резко спросила Таня, с болью наблюдая, как становится белым лицо Тучи, как исчезают с него живые краски.

– Мой план прост, – Зайдер снова прищурился. – По моему указу убирают этого Петренко. А ты, Туча, зовешь сход и на нем подтвердишь, что завалить мусора велели мне ты и Алмазная, и что я это сделал. Так я возвращаюсь в ваши ряды со всеми своими людьми.

– Убить Петренко? – глаза Тани расширились. Она не раз слышала от Володи о его дружбе с оперативником, но Сосновский всегда был скрытен, и Таня даже не предполагала, насколько дорог ему этот человек.

– Да, – кивнул Зайдер, – и чтобы вы подтвердили на сходе, что не просто так я завязал этот базар, а стараюсь для общего дела.

– Много, конечно, он нам соли на хвост насыпал… – задумчиво проговорил Туча, – но убивать…

– Тебе решать, – Зайдер передернул плечами, – на кону – твоя жизнь. Не моя.

– Ты можешь доказать, что Цыпу убил Петренко? – спросила Таня.

– Могу, – неожиданно для всех кивнул Зайдер, – вот, держите…

Он протянул им документ – это была спецзаписка с печатью секретного отдела ОГПУ о ликвидации криминального элемента по кличке Цыпа согласно спецоперации «Катакомбы Военного спуска».

– Что означает «Катакомбы Военного спуска»? – не поняла Таня.

– Это то место, где вы проводите сход, так? Вот поэтому так и называется спецоперация по ликвидации бандитских главарей. Всех, кто был на сходе. Без исключений. И тебя это тоже касается, Таня.

Зайдер впервые назвал ее по имени, и она почувствовала, как у нее побежали мурашки на коже. Никогда еще в ее жизни собственное имя не звучало для нее так зловеще.

– Если ты убьешь этого Петренко, это нам поможет? – Таня задала риторический вопрос.

– Да, поможет, – вполне серьезно ответил Зайдер. – Большевики поймут, что их спецплан по ликвидации провалился, притормозят и будут думать дальше. А у нас будет время подготовиться и нанести ответный удар.

– У нас… – поморщился Туча.

– К тому времени, надеюсь, я буду с вами. А ты и Алмазная будете моими гарантами, – так же серьезно закончил свою мысль Зайдер.

Он был прав. Чтобы его вернули в ряды и выделили зону влияния, это должны были подтвердить двое серьезных «пиковых», которые присутствуют на сходе. И сейчас Мейер хотел заручиться их рекомендациями.

– Убивай, – вдруг хрипло произнес Туча, – мочи его, сучонка! Мало перелопатил моих людей, сука… Мочи. А я за тебя на сходе слово скажу. Как положено.

– Твое слово? – Зайдер повернулся к Тане.

Она почувствовала, как на ее сердце упал тяжелый камень. Дать согласие на смерть человека, вот просто так? Но на другой чаше весов была жизнь ее друга Тучи, который спас ее собственную жизнь. И это значило для Тани больше всего остального мира.

– Я согласна, – кивнула она, – действуй. Скажу слово.

– Хорошо, – хладнокровно кивнул Зайдер.

Все вопросы были решены. Обменявшись несколькими ничего не значащими фразами, Мейер и Шахов ушли. Таня и Туча остались сидеть вдвоем, в полном молчании, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

В коридорах управления милиции было душно, людно. Пока Петренко дошел до своего кабинета, его сто раз успели окликнуть и остановить. Ограничиваясь короткими, односложными фразами, он неутомимо и решительно пробивался через это людское заграждение. В то утро у него была назначена очень важная встреча, и опоздать на эту встречу Владимир не мог.

Петренко и сам не понимал, за какую нитку тянет след, но чувствовал, что нащупал что-то очень важное. А отступать было не в его правилах.

На 10 утра он вызвал пассажирку того самого январского поезда, в котором убили Червя, – бабушку с капризным внуком, сумевшую хорошо рассмотреть «слесаря» из поезда. Еще когда Петренко допрашивал пожилую женщину, у него появилась мысль показать ей фото из милицейских архивов различных бандитов, убийц, воров – вдруг опознает в ком-то этого мифического «слесаря». Уже след. Петренко сразу сообразил, что у женщины острое восприятие и неплохая для ее возраста память. А значит, что-то может и получиться.

И в это утро он вызвал ее для просмотра фотографий. Вот и последний коридор. Следователь решительно завернул за угол, и вдруг на него кто-то выскочил. Это была подруга убитой кукольницы, пожилая женщина, которая вызвала милицию из-за криков в квартире мастерицы кукол. Удивление Петренко было столь велико, что он даже растерялся.

– А я вас ждала, – женщина решительно шагнула навстречу, и Петренко сразу притормозил.

– У вас что-то случилось?

– Нет. Просто я кое-что вспомнила.

– А как вы вошли? – удивился Петренко.

– Это было просто, – женщина улыбнулась с заговорщическим видом, – я подкараулила, когда дежурный внизу на кого-то отвлекся, и вошла. А на втором этаже меня никто не остановил.

– Вы знаете, что без пропуска вам нельзя здесь находиться? Это преступление! – нахмурился Петренко.

– Но я вчера вечером вспомнила! Так боялась, что забуду. И сразу поспешила к вам.

– Вы могли позвонить.

– Телефон ваш потерялся, – женщина сокрушенно развела руками.

– Ладно. Говорите.

– Я вспомнила, что в квартире Кати был один посторонний человек. Буквально за день до убийства. Это был рабочий, который ремонтировал ей мебель. У нее сломалась кровать, и он пришел.

– Рабочий? – насторожился Петренко.

– Ну да. С инструментами приходил.

– А где она его нашла?

– Вот уж этого я не знаю. Я не спрашивала у нее такие подробности. Не думала, что это важно.

– Вы видели этого человека?

– В том-то и дело, что я очень хорошо его видела! Я была у Кати, когда он пришел, и я очень хорошо разглядела его лицо! Я могу подробно описать внешность.

– Это хорошо. Но я сейчас занят. Вы можете прийти попозже, или завтра?

– Я вас подожду, сколько надо! Я никуда не спешу. Понимаете, я забыть боюсь. У меня ведь бывают провалы в памяти, возраст… Завтра и не вспомню ничего. А вдруг это важно, и поможет найти убийцу?

– Хорошо, – решился Петренко, – тогда вы посидите часок в коридоре. Я освобожусь, и вас позову.

– Хорошо, – сразу согласилась соседка, – понимаете, я так хочу найти убийцу Кати…

Возле двери кабинета Петренко на стуле уже сидела бабушка. К счастью, вдоль стены было расставлено несколько стульев, и было где ждать.

– Одну секунду, – обратился он к ней, – сейчас фото из архива принесу.

Быстро спустился этажом ниже и взял заранее приготовленные для него альбомы картотеки. Затем провел женщину в кабинет.

Бабушка заметно нервничала.

– А если я не узнаю? Если ничего не получится? Вдруг я вас подведу?

– Ничего страшного, – как мог, успокаивал ее Петренко, – мы просто пробуем.

Усадив свидетельницу перед столом, он дал ей первый альбом.

– Если узнаете кого, скажите, – а сам подвинул к себе папку с уголовным делом по налету в ресторане «Рыбачий приют».

Женщина перелистывала страницы, не останавливаясь ни на ком. Как вдруг… замерла.

Удивленный и обрадованный Петренко положил на стол снимки из дела, которые держал в руках.

– Узнали кого-то?

– Кто это такой? – Женщина во все глаза уставилась на фотографии, лежащие перед Петренко.

– Где? Не понял…

– Вот вы на стол положили… Из папки… Можно взглянуть?

– На какую именно? Их же несколько, – ничего не понимал Петренко.

Но бабушка уже схватила со стола один из снимков и уставилась на него, от напряжения прищурив глаза.

– Это же он! Вот он! Слесарь.

– Кто? – Петренко так удивился, что потерял дар речи.

– Вот это слесарь. Вы были правы, я его узнала!

Женщина держала в руках снимок, на котором был изображен бандит по кличке Архангел, погибший в перестрелке, И, как уже знал Петренко, этот тип присвоил чужое имя, потому, что кличку Архангел в одесском криминальном мире носил совершенно другой человек.

Такого поворота следователь не ожидал. Он был готов к чему угодно, но только не к этому. Выходит, бандит, которого застрелили в «Рыбачьем приюте», был совсем не налетчиком, а палачом? А если он был наемным убийцей, какого черта его занесло в вооруженный налет?

Или – у Петренко мгновенно возникла эта мысль – его специально отправили в «Рыбачий приют», чтобы застрелить?

– Вы уверены в этом? – нахмурился он.

– Абсолютно! Готова поклясться на чем угодно. Это он.

Дав подписать показания, Петренко отпустил свидетельницу. Дело принимало совсем другой оборот. Он вызвал из коридора подругу убитой кукольницы.

– Ну, рассказывайте, – приготовился записывать Петренко.

Женщина заговорила. По мере того, как ее рассказ обрастал деталями, в памяти его вдруг стало вырисовываться лицо… Знакомое лицо. Надо было отдать должное: подруга оказалась отличной свидетельницей.

Когда женщина принялась расписывать шрам на лбу, Петренко выхватил один из альбомов и быстро нашел нужную фотографию.

– Посмотрите, – он сунул альбом ей в руки, – это он?

– Да. Он. А как вы так быстро нашли его фотографию? – удивилась женщина.

На снимке из архива был… криминальный авторитет Гасан. Тот самый, племянник которого был директором магазина, где продавали кукол мастерицы.

– Вы уверены? – Петренко не знал, что и думать.

– Абсолютно! Не сомневаюсь даже. Видите, у него очень колоритная внешность… Борода, шрам на лбу… А голова лысая…

Петренко дал подписать ей показания. В этот момент дверь раскрылась. На пороге возник его непосредственный начальник, глава уголовного розыска.

– Ты занят? – нахмурился он.

– Уже заканчиваю.

– Зайди. Дело есть.

– Хорошо. Сразу, как только свидетельницу отпущу.

Женщина подписала показания и ушла. А Петренко спустился на первый этаж, где располагался кабинет, заходить в который боялись все сотрудники уголовного розыска.

– Что за цирк ты устроил? – Начальство встало из-за стола, гневно сжимая кулаки. – Работу прогуливаешь, людей без моих директив гоняешь! Фотографии из архива притащил! Мне доложили, что ты тратишь свое время на дела, которые давно пора сдать в архив и забыть!

– Открылись новые обстоятельства, и возможные дорасследования… – нервно кашлянул Петренко, собираясь продолжить фразу.

– Отставить! – перебил начальник, грохнув кулаком по столу. – У нас не выполнен план арестов по диверсантам! Сплошная контрреволюция кругом! Кулаки страну разворовывают! Бороться нужно за светлое советское будущее, людей от врагов народа спасать, а ты тратишь свое время на бандитские разборки! Отставить, кому сказал!

– Но это не только бандитские разборки… Убийство старухи-кукольницы, а она жена чекиста… – попытался вставить Петренко.

– И это дело закрыть! Найти грабителя и закрыть! – снова перебил его начальник.

– Но ее никто не грабил! Ничего из квартиры не вынесли! – не выдержал следователь.

– Молчать! Узнаю, что тратишь время на такое – пожалеешь у меня, что на свет родился!

В это время дверь отворилась, на пороге возникла секретарша.

– Все собрались уже, вас ждут…

– Черт! Заседание комиссии… Забыл совсем… Как раз сегодня! Значит, так. Ты посиди, я тебе документы по диверсантам достану. На каждом распишешься и оставишь на столе. Пока не прочитаешь, не уходить! Этим, вот этим будешь заниматься в первую очередь, а не ерундой всякой!

– Понял, – кивнул Владимир.

Начальник открыл сейф в стене, достал тонкую коричневую папку из плотного картона. Протянул Петренко. Тот послушно взял.

– Это новые директивы и инструкции. Еще раз повторяю: на каждой распишешься, что ознакомлен, – строго сказал начальник угрозыска. – Затем положишь обратно в сейф и просто захлопнешь, он закроется. Все понятно?

– Так точно! – по-военному отрапортовал Петренко.

– И помни у меня – никакой самодеятельности! – погрозив ему кулаком, начальник покинул кабинет.

Бумажки представляли собой типичные советские инструкции, которых в огромном количестве расплодила уже укоренившаяся бюрократия. Советская система вламывалась в каждую сферу жизни грудой абсолютно бесполезных бумажек, которые требовалось тщательно изучать.

Смысла в них не было никакого. Вместо пользы они приносили сплошной вред – ценные специалисты отвлекались на пустое словоблудие и тратили свое время вместо того, чтобы заниматься полезным делом. По мнению Петренко, гораздо больше пользы принесла бы оперативная работа по поимке бандитов, чем борьба с бесконечными мифическими диверсантами.

От воров и бандитов был вред. Их требовалось ловить. А не заниматься поиском каких-то мнимых врагов, которых следовало обнаруживать в обычных людях. Петренко не понимал этого. Но высказывать подобные мысли вслух было равносильно самоубийству.

А потому он просто бегло пробежал глазами бесконечные бюрократические директивы, старательно расписываясь на каждой страничке.

Время между тем пролетело довольно быстро. Петренко собрал листики в папку, аккуратно завязал ее и направился к приоткрытому сейфу в стене. Там всегда хранились секретные документы.

Он хотел засунуть папку внутрь, но неуклюжим движением зацепил край другой папки, лежащей на верхней полке, и та свалилась прямо ему под ноги.

Она была не завязана, и листки разлетелись по всему полу. Чертыхаясь, Петренко все-таки засунул свои документы внутрь сейфа, а затем, нагнувшись, принялся собирать рассыпавшиеся листки. И вдруг застыл.

Вне себя от ужаса, он принялся читать, не веря своим глазам… «Спецоперация „Катакомбы Военного спуска“… начата 1 января 1930 года… Планируемая дата завершения – прочерк… Курируется спецагентом ОГПУ… Агентурное имя Призрак. Номер агента в шифротелеграммах… Докладывать лично…»

Петренко понимал, что совершает должностное преступление, читая бумаги, которые ему не предназначались, но остановиться не мог. С каждым прочитанным листком ему казалось, что он проваливается в ужасающую бездну. И эта бездна засасывает его все глубже и глубже.

Впервые в жизни Петренко стало страшно. Он все свое время посвящал борьбе с криминальным миром, ненавидел и презирал его. И вдруг оказалось, что мир, который открывался ему в этих отпечатанных на машинке листках, был намного страшнее… У Петренко затряслись руки. И он никак не мог унять эту дрожь.

Но это было еще не все. Когда, дочитав до последнего листка, Петренко все-таки вернул папку на место, то увидел на верхней полке небольшой бархатный мешок черного цвета, плотно чем-то набитый под самую завязку так, что шнурки этого мешка завязывались с трудом.

Раньше, еще пару дней назад, Петренко и в голову бы не пришло рыться в сейфе начальника и развязывать мешок, чтобы изучить его содержимое. Но теперь его было не остановить.

Он достал бархатный мешочек, развязал шнурки – и не поверил своим глазам. До самого верха он был набит драгоценностями из квартиры убитой мастерицы кукол…

Петренко изучал их так тщательно, знал каждую трещинку и царапинку настолько, что опознал бы их даже на ощупь. Сомнений и ошибки не было – это была драгоценности из квартиры убитой Екатерины Проскуряковой.

С глаз Петренко вдруг упала застилавшая их пелена. В расследовании убийства старухи-кукольницы больше не было никакого смысла. Он раскрыл это убийство.

Но для полной, твердой гарантии ему было необходимо поговорить еще с одним человеком. Петренко уже не смог бы остановиться, даже если это будет его последний разговор. Он должен был убедиться во всем, даже если подвергнет себя смертельной опасности. Особенно сейчас.

Вернув мешок с драгоценностями на место, Петренко на дрожащих ногах вышел из кабинета.

Окна борделя на Екатерининской были ярко освещены. Было около полуночи – самое горячее время.

Несмотря на разгар веселья, музыки не было, по крайней мере на улицу шум не доносился. Мадам Зоя соблюдала приличия, и ей были не нужны неприятности с соседями. Внешнее соблюдение тишины и приличий было залогом успешного бизнеса.

Петренко остановился напротив освещенных окон борделя, нервно сжимая в кармане пиджака рукоятку заряженного пистолета. Не служебного. Однажды он проводил обыск у барыги, торгующего самодельным оружием, и тайком от всех прихватил один пистолет себе.

Это было не прихотью, а необходимостью. При его образе жизни иногда можно было защитить себя самого только так. И в любых ситуациях не стоило светиться казенным оружием с номером.

Петренко брал этот левый пистолет, впутываясь во время каких-то расследований в сомнительные дела. И вот сейчас как раз было именно такое дело.

Он перешел дорогу, вошел в подъезд, быстро поднялся по роскошной мраморной лестнице и решительно нажал кнопку звонка.

Дверь открыла сама мадам Зоя. Она так нервничала и тряслась, что ее бледность нельзя было скрыть даже под толстым слоем косметики.

– Он здесь, – прошептала мадам Зоя самым трагическим голосом, хотя в коридоре больше никого не было. – Вы ведь не устроите мне вырванные годы за весь этот гембель?

– Не бойтесь, – отрезал Петренко.

– Ох, а оно вам надо? Может, сделать за то, как кицке лапой бикицер, да забыть за вырванные годы? А то я девочку дам вам хорошую, передохнете за просто так… Я всегда чту милицию, как мамку родную! И за всегда не надо мине цей шухер за химины куры!

– Уймитесь, мадам! – Тон Петренко прозвучал еще злее, и мадам Зоя, дрожа, повела его по длинному коридору, не переставая причитать вполголоса.

– Вот здеся… Я вас как за родного прошу! – Мадам заломила руки, указывая на дверь. Затем быстро убежала по коридору, так и не дождавшись ответа следователя.

Владимир толкнул дверь и вошел. Комната была ярко освещена, а шторы на окнах плотно задернуты. Бóльшую часть ее занимала огромная кровать. На ней извивались две голые девицы в непристойных и вульгарных позах, имитируя любовный акт. Перед кроватью в кресле развалился бандитский главарь Гасан, внимательно наблюдая за непотребным действом.

Увидев входящего Петренко, девицы остановились как по команде и, завизжав, сбились в угол кровати. Гасан вскочил и попытался наброситься на незваного гостя с кулаками. Но не тут-то было. Ловко успокоив разбушевавшегося любителя клубнички прямым ударом в челюсть, Петренко рванул на себя его длинную бороду и вдавил в горло дуло пистолета. Затем обернулся к девицам:

– Пошли вон отсюда!

Тем не надо было повторять дважды. Прекратив визжать, девицы рванули к выходу с такой скоростью, что даже позабыли подобрать разбросанную по полу одежду. Дверь за ними захлопнулась.

Петренко подтащил Гасана обратно к креслу и швырнул в него.

– Ну ладно, начальник… – прохрипел бандит, – пошумели, и будет.

Гасан отлично знал следователя и ненавидел его с такой же силой, с которой сам Петренко ненавидел бандитов.

– Не скоро будет, гнида! – сказал, словно выплюнул, Владимир. – Прострелить бы тебе яйца, муха навозная, чтобы воздух не загаживал!

– Тоже мне правильный нашелся… сам, небось, в бордель бесплатно захаживаешь, – гнусным тоном прохрипел Гасан.

Вместо ответа Петренко размахнулся и ударил его прямо в горло. Тот захрипел, закашлялся и рухнул на пол, захлебываясь собственной рвотой. Следователь знал, куда и как бить.

Присев на пол рядом с распростертым бандитом, он придавил ему висок пистолетом:

– Теперь, сука, заткнись, и слушай меня очень внимательно, – в тоне Петренко зазвучал металл. – Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать на них прямо и точно. Упаси тебя бог схитрить или что-то сказать не так. Я прострелю тебе глотку, а потом спишу на пьяную драку в вонючем борделе. Ты меня знаешь. Никто и расследовать не будет! Ты меня понял?

– Понял… – прохрипел Гасан.

– Хорошо. Итак, первый вопрос. Как давно ты стучишь на своих?

– Да ты за шо… начальник… – начал было бандит, но Петренко, не дав ему договорить, двинул его стволом пистолета по щеке так, что из рассеченной кожи хлынула кровь.

– Завопишь – пристрелю, – просто сказал он, – вопрос повторить?

– Два года… – быстро заговорил Гасан, – меня заставили… велели… говорю время от времени… чтобы выжить… на квартирах с начальником твоим встречаюсь… тайком…

– Это он велел тебе помогать старухе-кукольнице?

– Он. Он у нее вещи прятал.

– Какие вещи?

– Отобранные при обысках. Которые себе оставлял.

– Какая между ними была связь – между старухой и начальником?

– Точно не знаю… Но, похоже, в молодости старуха была его любовницей. Он только ей доверял.

– Стоял, значит, одной ногой в милиции, другой – среди таких, как ты, – усмехнулся Петренко. – А ты, значит, как шестерка, по указке бегал!

– Я не бегал! Я делал, как он говорил.

– За что убили старуху?

– Он ее боялся. Что много знает. Про меня, про него.

– Ты был у старухи перед смертью?

– За день до смерти. Он велел.

– А в день смерти?

– Меня не было. Я ничего не знаю.

– Кто убил старуху?

– Его агент.

– Имя?

– Не знаю. Он называл его Призрак.

– Почему Призрак маскировался под Палача Тучи?

– Чтоб списали на криминал.

– Что еще?

– Еще он говорил, что таких, как я, будут убивать. И когда у старухи найдут золото, то решат, что она связана с бандитами, укрывает краденое.

– Ты видел Призрака?

– Никогда. Даже не слышал его голоса.

– Как ты узнал о Призраке?

– Он сказал. Мол, есть у него такой агент, что все лучше всех сделает, и никто его не найдет, потому что он Призрак. И этот Призрак даже бандитов сделает, потому как раскусил Палача, которого послал Туча к тем, что украли общак.

– То есть он тебе сказал, что тебя во время спецоперации не тронет, и ты продолжал стучать на своих?

– Да.

– Он наврал, – усмехнулся Петренко. – Твое имя есть в списках. Я сам видел, – он убрал пистолет и позволил бандиту сесть.

– Что теперь будет, начальник? – Гасан потирал горло, тоскливо глядя на Петренко.

– Беги из города. Я тебя искать не буду, – снова мрачно усмехнулся следователь. – А вот он – может, и будет. Беги, пока можешь бежать.

Словно не веря, бандит растерянно уставился на Петренко.

Володя нервничал. Никогда еще его друг так не опаздывал. Петренко это было совершенно не свойственно. Сосновский привык, что он сам никогда не укладывался во время и каждый раз, когда в последний миг прибегал к месту встречи, его друг уже сидел за столиком, выказывая явные признаки нетерпения. Петренко был пунктуален до чертиков. И вот теперь… Что-то произошло.

Володя нервничал, ерзал на стуле, постоянно глядя на часы. Встречались они, как всегда, в «Сигнале», и к вечеру в пивную набилось довольно много людей. Сосновский с трудом отыскал свободный столик.

Вот уже все столы заняты, официанты сбились с ног, разнося подносы с закусками и толстые кружки с пивом. А Петренко все не было.

Этим утром Володя еще даже не предполагал о встрече. Рано, часов в 9, когда, сонный и злой, он ввалился в редакцию, чтобы без опозданий присутствовать на обязательной планерке в 9.30, его сразу позвали к телефону.

Звонил Петренко. Он попросил Володю вечером прийти в «Сигнал» и подчеркнул, что у него очень важное дело. Голос друга звучал не обычно, не так, как всегда. Сосновский сразу занервничал и спросил, что случилось. Петренко ответил, что все объяснит при встрече. Володя пообещал прийти, и вот прошел уже час с того времени, которое указал сам Петренко. А его все не было.

Сосновский вдруг подумал было заказать кружку пива. Однако шальная мысль как мелькнула, так и пропала, и в последний момент он заказал вторую бутылку сельтерской с бутербродами.

Нервничая, Володя рассматривал публику. Контингент пивной немного изменился, теперь в нем было гораздо меньше криминала, а больше простых, но приличных людей. Криминал переместился на задворки Молдаванки. И Сосновский подумал, что там ему и место.

Изменения, конечно, были к лучшему, но… Публика пивной стала какой-то безликой, словно с нее разом стерли все яркие, сочные краски. Такие обыкновенные люди в одежде от советского легпрома могли быть в любом крупном городе, в любом месте карты – ткни только ручкой, не ошибешься. Исчезал яркий одесский колорит, размывался этой обезличенной, одинаковой толпой, и Володе было печально от этого.

Яркие типы с их красочными выражениями, шикарными ботинками, вообще с блестящим бандитским шиком делали Одессу разноцветной картиной, переливающейся всеми цветами радуги. И теперь вот они уходили в прошлое. Краски стали меркнуть, стираться, сереть… До тех пор, пока от яркого оригинала не осталось ничего.

Думая об этом, Сосновский отвлекся настолько, что даже не заметил, как внутри пивной появился его друг и, быстро лавируя между подвыпившими посетителями, остановился у столика.

Володя заметил его только в последний момент и увидев, вздрогнул. Петренко выглядел ужасно. Он был бледным и небритым, под воспаленными глазами пролегли черные круги. Казалось, он не спал несколько суток. Даже одежда на нем была какая-то помятая, что было просто нонсенсом для такого щеголя, как Петренко, на котором даже форма выглядела как с иголочки.

– Что с тобой, что произошло? – Сосновский испугался этим непонятным переменам, явно показывающим, что в жизни друга произошло что-то серьезное.

– Произошло, – глухим голосом произнес Петренко, усаживаясь за столик. – Завтра к вечеру я должен выбраться из города.

– Почему? – не понял Володя.

– Если я этого не сделаю, меня убьют.

– Во что ты вляпался? – воскликнул Сосновский.

– В жизнь, – губы Петренко искривились в горькой, издевательской усмешке, – в отвратительную жизнь. Ничего личного.

– Поясни, – настаивал Володя.

– Не пиши эти статьи, – неожиданно произнес Петренко.

– Ты о чем? Какие статьи? – удивился Сосновский, совершенно сбитый с толку.

– Не иди у них на поводу. Не пиши статьи о бандитах, – еще раз сказал Петренко и попытался объяснить: – Статьи тебе заказали – как часть информационной политики большевиков о ворах в законе, для того, чтобы появилось это определение. На самом деле это фальшивка. А вот то, что они хотят сделать сейчас… Это уже серьезно. Тут шутки закончились.

– Я все еще не понимаю, – нахмурился Володя.

– Совершенно случайно мне в руки попали просто ужасающие документы, – Петренко понизил голос, – это документы о том, что чекисты планируют уничтожить всех бандитских главарей старой формации, бывших в бандах еще со времен Японца.

– Но зачем? – ничего не понял Сосновский.

– Чтобы на их место поставить своих людей, тех, кто уже сотрудничает с большевиками… То есть крысятничает, если перейти на воровской жаргон. И вот через этих крыс управлять криминальным миром.

– Но это же невозможно, – покачал головой Володя, – большевики никогда на это не пойдут. Никому еще не удавалось уничтожить бандитских главарей, хотя пытались очень многие. Да весь теневой мир Одессы будет за своих горой! Это бесполезно.

– А если я тебе скажу, что этот план уже существует и утвержден в официальных документах? – усмехнулся Петренко.

– Ты его видел? – насторожился Сосновский.

– Своими глазами! – кивнул следователь. – Называется «Катакомбы Военного спуска».

– Почему такое название? – не понял Володя.

– Потому, что в катакомбах под Военным спуском, в так называемом доме Осипа Чижевича, собираются бандиты, и проходят сходы бандитских главарей. Воровские сходы.

– Ты хочешь сказать, что их заманят в ловушку и убьют?

– Именно! – кивнул Петренко. – Я видел эти документы своими глазами. Это целый план по физическому уничтожению бандитских главарей. А меня даже не удосужились поставить в известность. Действовали за моей спиной! Обошлись со мной, как с надоедливым мальчишкой…

– Можно сказать и по-другому. – Сосновский попытался утешить друга, – не сказали потому, что боятся. Тебе ведь не нравится этот план. Ты бы не стал его поддерживать.

– Да это же просто глупо! – вспыхнул следователь. – Сотворить подобное – страшная глупость! Бандиты никогда не будут прислуживать власти. Пройдет время, они образумятся, и все вернется в еще более жестокой форме! Не говоря уже о том, что бандиты будут мстить за своих убитых главарей. И первым пострадает та крыса, которая все это организует.

– Ты знаешь, кто эта крыса? – нахмурился Володя. Его страшно мучила мысль о Тане – найти ее, предупредить любой ценой… Но он очень сильно боялся причинить вред своему другу.

– Знаю, – кивнул Петренко, – это спецагент по прозвищу Призрак. Чекисты внедрили его в мир криминала, под крыло Тучи. Похоже, он занимает очень высокое положение в этой иерархии. И никто даже не догадывается, кто он такой.

– Призрак? – Сосновский задумался. В его памяти возник далекий 1919 год, трагическая история Веры Холодной и сумасшедший убийца, который убивал актрис. Кажется, тогда он работал гипнотизером. А на самом деле был очень опасным агентом большевиков. Еще в 1919 году…

– Я уже слышал это имя, – сказал Володя, – это был очень страшный агент большевиков, которого никто не знал в лицо. Он засветился, потом исчез. И никто даже не догадывался, что с ним стало.

– Похоже, – кивнул Петренко, – отлежался на дне, поправил здоровье и выплыл вновь. Значит, он уже столько лет был агентом большевиков? Забавно…

– Что забавного? Он убийца! – в сердцах выпалил Володя. – Это же чудовище, сумасшедший! Он всегда людей убивал. Зачем они вытащили его вновь?

– Ты принимаешь все это слишком близко к сердцу, – передернул плечами следователь, – не надо реагировать так остро. Ведь это, в конце концов, всего лишь бандитский мир!

– Всего лишь! – передразнил его Сосновский. – Ты не видел того, что видел я, и не знаешь, на что способен этот человек! Нельзя убивать людей просто так, как это делает он! Он издевается над ними! Это чудовищно.

– Не распаляй себя. Нет нам от него никакой беды.

– Поэтому ты собрался уехать. Из-за него? – прищурился Володя.

– Нет, – Петренко сразу стал серьезным, – не из-за него. Из-за начальства. Когда они поймут, что я видел эти документы, меня просто убьют.

– Не выдумывай, – в сердцах бросил Сосновский, которого уже начал раздражать этот диалог.

– Ты не понимаешь! – В голосе следователя прозвучало отчаяние.

– Куда же ты поедешь?

– Не знаю, в один из соседних городов. Тихо пересижу там пару месяцев. Я дам тебе знать, где буду находиться. А потом вернусь. Устроюсь на работу, не факт, что в милицию. Скорей всего нет. Да, и еще. В моей квартире в тайнике для тебя есть кое-какие документы. Мне они уже не понадобятся, ты сможешь дать им всем ход. Забери их, когда я уеду. Обещаешь?

– Обещаю, – голос Володи дрогнул.

– Хорошо. Мне пора. Должен собираться, – Петренко вскочил из-за стола, нетерпеливо махнул Володе рукой. И обернулся в дверях:

– Мои записи! Помни об этом!

Сосновскому вдруг страшно захотелось его остановить. Но было уже поздно. Следователь мелькнул в дверях, выскользнул на улицу, залитую уже ночным электрическим светом. Володя наблюдал за ним со страшной тоской в душе.

Он и не понимал, как именно оказался у двери Тани. Ноги сами принесли его туда. Он смутно помнил только, как почти бегом взбежал по лестнице, как нажал кнопку звонка… А потом – потом были только глаза Тани, единственные глаза, способные принести милосердие и спасение, и больше всего на свете ему хотелось раствориться в этих глазах.

И больше не было ничего в мире – ничего, кроме этой бесконечной пропасти самого большого в мире отчаяния, которую легко было преодолеть только одним способом – теплым дыханием человека, в сердце которого хотелось раствориться до самого конца…

И не о чем было говорить, никаких пустых, ничего не значащих слов. И только потом, тихо лежа в темноте, Володя слушал, как сердце Тани бьется в такт с его сердцем.

Эта ночь была наполнена тем покоем, который больше любого чуда способен воскресить душу вновь. И Таня молчала, словно боялась спугнуть тот момент, в который можно было сказать самые страшные и спасающие на свете слова: я люблю тебя. Можно было сказать… Но их никто не сказал.

– Почему ты молчишь? – Володя спрятал лицо в теплой ложбинке на ее груди, чувствуя, как тоненькие пульсы бьются под кожей. Таня всхлипнула, задрожав, и застыла. Володя знал, что точно так же, как и он, она боится всех слов – тех слов, которые могут спасти, но могут и убить. И было очень тихо вокруг, мир словно замер. А может, вокруг вообще не было никакого мира, растворенного правдой этой ночи, как фальшивая, но красочная иллюзия. Той правдой, которой боятся все без исключения потому, что она делает совершенно другой жизнь.

– Я хочу тебе кое-что рассказать, – она мягко, но решительно высвободилась из объятий Володи, – это важно. Но тебе это не понравится.

– Что ж, говори! – Сосновский вздохнул. Волшебство исчезло, и он готов был возненавидеть Таню в этот момент.

– В город вернулся Мейер Зайдер.

– Что? – Володя приподнялся на локте, вдруг грубо и внезапно возвращенный в реальную жизнь. – Откуда ты знаешь?

– Он был у Тучи. Я его видела.

– Ты хочешь сказать, что продолжаешь общаться с бандитами и в курсе всех их дел?

– Володя, пожалуйста! Туча мой брат.

Волшебство было разрушено. Володя встал с кровати и принялся одеваться.

– Володя, пожалуйста! – Таня села в кровати, подтянув колени к груди, чувствуя такую опустошенность, от которой хотелось выть волком.

– Прощай, – Сосновский хлопнул дверью, выходя из комнаты. Таня упала на кровать и разрыдалась.

До утра он ходил по городу. Его гнало какое-то странное чувство тревоги, из-за которого он не мог найти себе места. Эта тревога грызла его изнутри, гнала вперед. Так прошло время до рассвета. А едва рассвело, Володя оказался возле дома Петренко.

Страшные слова его друга были вбиты в его память, словно гвоздем. Может быть, именно эта тревога и привела его к Тане – увидеть, что с ней все в порядке.

Теперь Володя решился на серьезную вещь – он хотел поговорить с Петренко о Тане, рассказать ему всю правду об их отношениях и попросить ее спасти. Если Таня тесно общалась с Тучей, а это было именно так, то и она была в том страшном списке. И это означало прямую угрозу ее жизни. Володя был готов на что угодно, чтобы ее спасти.

Он быстро поднялся по лестнице, протянул руку к кнопке звонка… и вдруг застыл. Петренко жил не в коммунальной, а в отдельной квартире. Это были две комнаты, доставшиеся ему от родителей. Сосновский знал, что в прошлом году Петренко похоронил отца, а бабушка, воспитавшая его, умерла еще раньше.

Дверь квартиры была приоткрыта. Володю охватило острое чувство страха. Неужели его друг этой ночью уехал из города? Неужели не стал откладывать свой отъезд? А может, и того похуже – может, его арестовали, и Сосновский навсегда потеряет его след?

Это чувство страха яснее любых слов показало ему, насколько дорог для него Петренко. Этот человек занимал очень большое место в его жизни – как лучший друг, почти как брат. Беду, в которую он попал, Володя воспринимал всем сердцем. Собравшись с силами, он решительно шагнул вперед.

В узкой темной прихожей все было как обычно. Сосновский заглянул на кухню, увидел гору грязной посуды в раковине и на столе. Его друг жил один и был так занят, что даже помыть тарелку не мог найти времени.

Володя вспомнил, как тогда, когда он жил здесь, брал эту обязанность на себя. Сосновский был аккуратист – грязная посуда и беспорядок причиняли ему почти физические страдания. А вот его друг подобным не страдал.

В первой комнате по коридору, в гостиной, никого не было, только беспорядок – на диване, на стульях висели кое-как брошенные вещи. И было непонятно, собирал ли Петренко их для отъезда, или все это было разбросано, как всегда.

Обойдя гостиную и не найдя в комнате ничего необычного, Володя двинулся в спальню. Там было темно, шторы были задернуты, и плотная ткань не пропускала и лучика света. Володя протянул руку к стене и щелкнул выключателем. Лампочка под матерчатым абажуром залила все пространство ярким светом.

Сосновский застыл. Его друг лежал на кровати на спине. Он был полностью одет, только ноги у него были босы. Руки были сложены на груди, как складывают в гробу. В них торчала большая незажженная церковная свеча.

Головы… не было. Вместо нее было большое расплывчатое пятно. Было понятно, что череп буквально расплющили в нескольких местах сразу, превратив в сплошное кровавое месиво…

У Володи потемнело в глазах. Ему вдруг показалось, что сейчас он потеряет сознание. Но нечеловеческим усилием воли Сосновский взял себя в руки. На негнущихся ногах двинулся к кровати. Судя по состоянию крови, успевшей уже загустеть, Петренко был мертв довольно давно. Возможно, его убили сразу после разговора с Володей, вечером, когда он вернулся домой.

Петренко мертв! Невыносимое, страшное, ничем не прикрытое горе впилось в горло Володи, лишило его воздуха, разорвало его душу. Ему захотелось кричать, вскинуть голову к небу, и кричать, кричать, пока не сойдет с ума… Пока все не закроет сплошная, плотная пелена… Кричать от горя, страха и ужаса, как обезумевшее животное, в душе и сердце которого больше не осталось ничего человеческого.

Это горе было таким внезапным и страшным, что Сосновский просто не мог его выдержать. Не мог видеть, чувствовать, дышать… Зажав руками рот, он бросился прочь из квартиры, где оставался его мертвый друг. И ему все время казалось, что он сейчас умрет вместе с ним…

Ровно два часа спустя Володя сидел на кухне в квартире своего убитого друга и стакан за стаканом пил ледяную воду. Здесь давно работала следственная группа. Тело Петренко уже увезли. На глазах Сосновского его упаковали в черный мешок и вынесли из квартиры. Холодный и отстраненный, Володя словно разом лишился всех человеческих чувств.

Следователем по убийству Петренко был назначен его коллега, которого Сосновский хорошо знал раньше. Как и Володя, бывший подчиненный Петренко находился в полном шоке. Друга Сосновского любили в отделе, и теперь его коллеги испытывали настоящее, искреннее горе.

– Почему вы все-таки решили прийти в квартиру так рано? – допытывался следователь.

– Испытывал чувство тревоги. Всю ночь ходил по улицам. Не мог заснуть, – честно ответил Володя.

– Он говорил вам, что ему угрожали?

– Постоянно, – Сосновский пожал плечами, – разве не вся его работа была связана с этим?

От следователя Володя уже знал, что голову Петренко размозжили молотком. Нанесли ударов десять, не меньше. Били сильно. Судя по силе ударов, это не могла быть женщина.

Молоток был найден на месте преступления. Он валялся рядом с кроватью на полу – обыкновенный, ничем не примечательный, дешевый, превращенный страшной судьбой в орудие убийства. Отпечатков пальцев на нем не было.

– Он был убит как Цыпа, – поделился следователь информацией с Володей, – в точности… Один к одному.

– Но в квартире Петренко не было цветов. А в квартире Цыпы – были, – сказал Сосновский, очень хорошо знающий подробности убийства Цыпы.

– Да, это единственное несоответствие, которое мы не можем пока объяснить, – вздохнул следователь.

– Он бы сразу объяснил, – в голосе Володи послышалась горечь, – его бы точно это не сбило с толку. Он бы знал.

– Мы найдем, – следователь сжал кулаки, – мы обязательно найдем тварь, которая это сделала.

– Этого Призрака… – еле слышно, про себя, прошептал Сосновский. Следователь его не услышал – и к счастью, потому что он не хотел ничего объяснять.

– Бандиты его убили. Конкурирующие банды, – вздохнул следователь.

– Если Петренко убили бандиты, то Цыпу – кто? – усмехнулся Володя.

– Тоже бандиты! Что-то не поделили! – Следователь был решительно настроен искать этих бандитов, а Сосновский прекрасно понимал, что не все так просто, как кажется на первый взгляд.

Наконец все было закончено. Володя помнил, что Петренко говорил о бумагах. Он был намерен вернуться в квартиру за ними к ночи, когда никого здесь больше не будет. У него был ключ.

Таня подошла к узкому окну, выходящему в захламленный старой мебелью двор-колодец, чтобы размять ноги. Здесь было душно. Духота плотным облаком накрыла город, но особенно тяжело она чувствовалась в скученности Молдаванки.

Дубяк отсутствовал уже полчаса, и Таня устала его ждать в этом самом настоящем притоне на Средней. Таких мест оставалось все меньше и меньше, их можно было пересчитать по пальцам. Но для Тани, хорошо знавшей трущобы Молдаванки, жившей среди лабиринтов старых домов, подобные места вызывали не отвращение, а ностальгию.

На самом деле это был маленький полуподвальный кабачок, очень сильно напоминающий то место на Садовой, которым владела когда-то сама Таня. Здесь не было вывески и не было посетителей, случайно попавших сюда перекусить или выпить чего-нибудь покрепче. Здесь собирались остатки уличных банд, те самые «последние могикане» преступного мира, которые когда-то, давным-давно, создавали знаменитую историю уличных королей.

После ухода Володи Таня провела остаток ночи без сна. Ее страшно мучило непреходящее чувство тревоги. Эта тревога ощущалась в воздухе, что-то должно было произойти, и Таня ворочалась на смятых простынях, еще хранящих запах человека, ставшего ее бездной.

Под утро мысли, к удивлению, обрели ясность, и Таня вдруг поняла, что именно вызывало тревогу, если оставить в стороне отношения с Володей.

Зайдер и его странный ассистент, который после той случайной, не нужной ночи стал вызывать у Тани почти физическое отвращение. Догадка крепла, зрела в мозгу, и, когда обрела вполне реальные очертания, Таня вскочила с кровати и стала одеваться. Ноги сами понесли ее на Среднюю.

Кабачок только открылся. Сонные посетители, проведшие в нем буйную, разгульную ночь, еще спали на столах. Дубяка среди них не было. Таню в этом месте хорошо знали, поэтому, быстро позвав хозяина заведения, она велела ему послать кого-нибудь за Дубяком, а сама прошла в узкую, полутемную комнатушку, служившую отдельным кабинетом, местом для тайных встреч.

Дубяк явился почти сразу. К удивлению Тани, выглядел он неплохо. Может, стал меньше пить? В любом случае Дубяк внимательно выслушал ее просьбу и задумался.

– Даже не знаю, кого позвать… Новое все это у нас – наколки, татуировки. Хотя есть тут один… Сам у него пару раз делал перед ходкой, чтоб отличали свои. Ладно, приведу, – и, взяв деньги, которые дала ему Таня, исчез, оставив ждать ее в притоне и медленно сходить с ума.

Этим утром Таня должна была выяснить очень важную вещь – правильными или поддельными были рисунки на груди Шахова. Именно татуировки смущали ее больше всего – с того самого момента, как только она их увидела. И теперь Таня должна была все понять.

Прошел час, прежде чем Дубяк ввел в узкую клетушку невысокого толстого старика. По словам Дубяка, он делал наколки всей одесской тюрьме. Старик кряхтел, переваливаясь с ноги на ногу, и выглядел встревоженным.

– Что дамочка желает узнать? – Глаза его бегали по сторонам.

– Вот это, – Таня протянула ему листок бумаги, на котором по памяти зарисовала татуировки, увиденные на груди Шахова.

– Хм… – Старик внимательно разглядывал изображение, шевеля губами, – и шо за цей холоймес дамочка желает заслышать?

– Холоймес? Почему? – ухватилась Таня за знакомое слово.

– Потому, что картину маслом за то делал какой-то задрипанный швицер, за которого отправят на ходке в самый курятник! – хихикнул татуировщик.

– Объясните! Что не правильно, что не так? – Таня уже все поняла, оттого голос ее зазвучал тревожно и громко.

– Да все, дамочка. Никто не делает за так. Вот, глядите, эти два рисунка сами себе противоречат. Один означает корону, другой – кандидата на ходку. Третий, вот над этим, крест, имеет острые углы, угрозу, так никто и не станет выбивать. Человек, который набил холоймес этот на своей шкуре, дурак, потому что как попадет за ходку, то мало там ему не покажется! Люди крысу почуют. Понятно вам, дамочка?

– Он вор? – побледнела Таня. – Это рисунок вора?

– Крыса он, дамочка. Мусор, если хотите знать, шоб я обмозговал. Мусор, который косит за вора, а ни хрена не знает в том, куда лезет.

Таня закрыла лицо руками. Татуировки Шахова были фальшивыми. Он был чекистом, которого заслали в их мир. Крысой. Той самой крысой, которую искал Туча. И он пришел за их жизнями.

Да, но Шахов был правой рукой Зайдера. А это означает, что… Зайдер тоже работает на большевиков? Вступил в сделку с дьяволами, чтобы получить место Тучи?

Бежать, бежать изо всех сил… Рассказать… Спасти…

Щедро заплатив старику, Таня со всех ног помчалась ловить машину и ехать на виллу к Туче. Однако смогла добраться туда только ближе к вечеру: очень долго пришлось ждать свободный таксомотор, а еще дольше – плестись с черепашьей скоростью по разбитым загородным дорогам. Поэтому, когда Таня ворвалась на виллу и забежала в роскошную гостиную, то увидела, что Туча находится в таком состоянии, что говорить с ним абсолютно бесполезно.

– Кончено, – он поднял на Таню покрасневшие, но еще разумные глаза, – все кончено…

– Туча, Зайдер… И этот его, Архангел… – Таня потрясла Тучу за плечо. Он уронил лицо в стол, за которым сидел, никак не отреагировав на ее слова. На полу валялись пустые бутылки из-под дорогого коньяка. В отчаянии Таня плеснула на Тучу водой из графина.

– Кончено, – снова повторил он, подняв голову.

– Что кончено, что? – Тане хотелось закричать.

– Замочили этого… Который Петренко. Дружок там твой убивается… Потеряла ты его. Кончено.

– Что? – отшатнулась Таня.

– Ты сказала слово, я сказал… Убивается твой дружок. Петренко этот жизнь ему спас, Сосновскому твоему…

И, неожиданно протрезвев, Туча заговорил довольно связно – полились воспоминания о том периоде жизни Володи, о котором Таня ничего не могла знать… О том, что Петренко спас его, а теперь единственного друга Сосновского нет в живых, и убила его она, Таня, тоже, среди всех остальных…

Таня сидела напротив Тучи, опустив руки на колени, и молча все слушала. Когда Туча закончил, она, выдержав паузу, произнесла:

– Зайдер ведь выполнил свое условие? Собирай сход.

– Уже, – кивнул Туча, – сход назначен на послезавтра. Только ты на него не пойдешь.

– Почему это? – нахмурилась Таня.

– Убьет он нас всех, Зайдер, – просто сказал Туча, который протрезвел почти полностью, – мне и поделом, я людей подвел. А вот ты должна жить. Тебе за рано. А мне все равно, здесь дела нет.

– И как я буду жить, Туча? – горько усмехнулась Таня. – Где жить? Зачем?

– Уедешь. Куда хочешь. Мир большой.

– Может быть, – Таня пожала плечами, ей страшно надоел этот разговор. – Только я с тобой пойду, Туча. На сход. И у нас есть возможность спастись.

– Как? – Туча поднял на нее уставшие глаза. – Нет ничего такого…

– Есть. Мы, Туча, нашли крысу. Это Архангел, работающий на Зайдера, – и Таня рассказала все, что ей удалось узнать.

– С этим можно идти, – оживился Туча. – А шо?

– Мы пойдем, Туча, – горько улыбнулась Таня, – рано сдаваться. Послезавтра, говоришь? Пусть так.

Володя сидел за столом в редакции, заканчивая первую из статей. Речь шла о воре Черве, которого убили за попытку кражи.

Отбросив всю осторожность, он писал открыто: «За что так жестоко покарали Червя и его адъютанта Сидора Блондина? Тут следует особо рассказать о законах воров. Для каждого вора, ступившего на воровской ход, нет более важного понятия, чем общее. То, что люди, далекие от криминального мира, называют общак.

Общее – это воровская касса, общий котел, фонд взаимопомощи в среде бандитов. Существуют две разновидности общака – на воле и в тюрьме. Червь пытался украсть общак, который находился на воле. Касса находится всегда под контролем преступного лидера, пользующегося доверием преступников. Формирование общака началось еще до начала XX века. И наказание за кражу или растрату только одно – смерть.

Общак на воле формируется за счет преступных доходов. Это всегда взносы преступников, процент от каждого дела. Общак используется для организации новых преступлений, подкупа чиновников и милиции.

Впервые это понятие появилось на царской каторге. С идущими по этапу каторжанами сердобольные люди делились деньгами, из которых складывалась общая касса, впоследствии делящаяся на всех. С течением времени порядок образования и расходования таких средств претерпевал неоднократные изменения. Менялись принципы накопления, цели трат. Но неизменным оставался главный воровской закон: каждый по мере сил и возможностей должен проявлять заботу о накоплении общего.

Для хранения служит обычный сейф в доме преступного лидера. Охраняет его выбранный казначей, который в случае растраты отвечает жизнью…»

Внезапно Володя почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Он прекратил печатать. Возле его стола находилась Лариса, главный редактор. Она подошла так тихо, что увлеченный работой Сосновский ее не заметил.

– Я соболезную твоей утрате, – сказала Лариса, – как это ужасно – потерять друга.

– Благодарю, – буркнул Володя, не поднимая глаза вверх.

– И еще. Наш разговор о статьях отменяется.

– Что? Это как? – не понял Сосновский. – Но я уже начал писать!

– Комитет принял решение больше не писать о ворах. Ничего больше не упоминать об этом мире. Таково решение. И оно не изменится. Извини.

– Понимаю, – он действительно понимал.

– Тебе лучше вернуться к рутинной работе.

– Так я и сделаю, – Володя вынул из печатной машинки незаконченную статью. Разорвал, выбросил в мусорную корзину. Затем вышел из здания редакции.

На коленях Володи лежала тетрадь в клеенчатом переплете. Дневник его друга. Бесценный дар и груз.

Сосновский начал читать. Он знал, что у Петренко хороший слог, прекрасный язык. И этот дневник был не просто дневником, сухими записями. Володя читал просто роман. Роман, где главным героем был его друг Владимир Петренко.

Володя понимал. Это откровение, это понимание, что Таня проголосовала за убийство его друга, легло на его сердце чугунной плитой, и он не знал, как с этим жить.

Прошлой ночью Сосновский тайком забрался в квартиру Петренко. К счастью, за ней не было установлено наблюдение, никакой необходимости в этом не было. Никто и не думал, что убийца станет возвращаться на место преступления. Поэтому Володя беспрепятственно вошел внутрь.

Нужный пакет – бумажный конверт из плотной бумаги – оказался спрятан под плинтусом возле окна кухни. Володя знал это место – когда-то давно Петренко показал ему свой тайник. Сосновский недолго находился в квартире. Он даже не включал свет. Забрал пакет и навсегда исчез из этого страшного места.

К вечеру пошел дождь. Володи не было дома. Окна его комнаты были темными. Таня несколько раз поднималась наверх, звонила, но не получила никакого ответа. И так осталась стоять на улице, под дождем.

Сосновский завернул из-за угла и, увидев Таню, остановился. Затем медленно подошел к ней.

– Ты вся промокла. Давно ждешь?

– Нам надо поговорить.

– Что ж, пойдем.

В комнате Володя дал ей плед, чтобы Таня согрелась, сняв мокрую одежду. Сделал горячий чай.

– Ты выглядишь совершенно больной, – спокойно сказал он, увидев, как дрожит Таня – ее зубы выбивали о граненый стакан мелкую противную дробь.

– Я виновна в смерти твоего друга, – произнесла Таня.

– Я знаю, – кивнул Володя, – и он тоже это знал.

– Зайдер работает на большевиков, а Шаховский…

– Шахов, – спокойно поправил Володя, – это я знаю тоже. Тебе лучше уехать из города. Тебя хотят убить.

– Григорий Бершадов? – Таня вскинула на него глаза.

– Да. А помнишь, я предсказывал тебе это. Ты не верила.

– Я не верю и сейчас.

– Уезжай. Ты должна покинуть Одессу.

– Ты поедешь со мной?

– Нет, – Володя твердо встретил ее взгляд, – я с тобой не поеду. Но я помогу тебе покинуть город.

– Почему – нет? – по щеке Тани скатилась предательская слеза, и она смахнула ее рукой.

– Это наша последняя встреча. Ты покинешь Одессу. На этом мы и расстанемся. Это мое окончательное решение.

– Окончательное решение? – повторила она, словно не понимая, что ей говорят.

– Да, – кивнул Сосновский, – я не выдам тебя ни Шахову, ни Бершадову. Я никогда и никому не скажу, как ты проголосовала за смерть моего единственного, самого лучшего друга. Я помогу начать тебе новую жизнь. Но я не могу больше тебя видеть.

– Понимаю, – Таня спокойно поставила чашку на стол, скинула плед, натянула мокрую одежду.

– Завтра я приду, постараюсь достать новые документы, и мы обсудим твой отъезд.

– Нет, – перебила его Таня, – я никуда не поеду. Без тебя.

– Ты не понимаешь…

– Нет. Это ты не понимаешь, – Таня направилась к двери, – не приходи больше.

В дверях обернулась. Темные мокрые пряди волос прилипли к щекам, а глаза у нее были, как у беспомощного щенка.

– Мне жаль, – прошептала она.

Сосновский ничего не ответил. За Таней захлопнулась дверь. Дождь усилился.

К утру ничто не напоминало о вчерашнем дожде. Ласковые солнечные лучи ласкали бирюзовое небо, и над ясным утром, над всем проснувшимся городом царило пение птиц. Это был звук радости – такой же светлый, как пронизанный солнцем воздух, от которого так хотелось жить.

Таня проснулась к полудню и около часа дня решилась выйти на улицу, купить продукты. Она ничего не ела со вчерашнего дня. На углу Торговой и Садовой старушка торговала цветами. Бежевые чайные розы пахли так ароматно, что Таня замедлила шаг.

На какое-то мгновение у нее промелькнула мысль купить эти цветы. Ей никто так давно не дарил цветов! Но как отличались эти свежие розы от увядшего букета, уже тронутого гнилью, который ей прислал агент Григория Бершадова, фальшивый Призрак. Не дотягивающий до настоящего Призрака так, как грязь не дотягивается до блестящей, проточной воды.

Тот букет символизировал ее смерть, закат жизни Тани. Показывал, что все окружающее ее скоро превратится в тлен. А бежевые розы пахли жизнью. Как же свежи были их лепестки! Они пахли жизнью так сильно, что на них было больно смотреть.

– Девушка, купите розы! – окликнула ее старушка, наблюдая муку на лице Тани. Та с улыбкой покачала головой.

– Тогда возьмите бесплатно. Вот, я подарю вам букет. Не грустите. Вы такая красивая! Посмотрите только – вы сами похожи на розу! Все у вас еще будет хорошо.

Старушка настойчиво сунула букет в руки Тани. Даже не зная, сколько там денег, Таня выгребла из сумочки все, что у нее было, вложила в теплую, сморщенную ладонь старушки. Судя по ее округлившемся глазам, денег было много, очень много. Старушка попыталась что-то сказать. Развернувшись, Таня почти бегом умчалась прочь, к дому, сжимая розы с такой силой, что шипы врезались в нежную кожу, прижимая букет с таким отчаянием, словно эти цветы были последними цветами в ее жизни.

Вечером к Тане пришел Туча. Не один – вместе с ним был молодой темноволосый мужчина, не знакомый Тане.

– Познакомься, сестра, – важно сказал Туча, – это Зорик Вальдман, мой двоюродный племянник. Он только вчера приехал из Житомира. И у меня есть план.

Таня по-мужски пожала руку Вальдмана, который не спускал с нее глаз. Было видно, что Таня произвела на него большое впечатление.

– Какой же план? – усадив мужчин за покрытый плюшевой скатертью стол, Таня принесла чай, варенье. Сама она с отвращением смотрела на еду, не могла проглотить ни кусочка.

– Зорик Вальдман поможет нам уйти после схода, когда ситуация станет острой. Мы с тобой быстренько уедем в Житомир и пересидим там некоторое время, пока не утихнут страсти. Я покажу ему все выходы из катакомб, – серьезно пояснил Туча.

– Какие выходы из катакомб? – не поняла Таня.

– Я разве тебе не сказал? Сход перенесли. Зайдер попросил.

– Что? – сердце у Тани упало.

– Мы встречаемся завтра не на Военном спуске, как обычно, а за отдаленным мысом Большой Фонтан, за рыбачьим поселком, со стороны песчаного пляжа. Зайдер считает, что за Военным спуском следят.

– Кто следит? – нахмурилась Таня.

– Чекисты. Они готовят ловушку. А Фонтан им мало известен. Там в схованке раньше контрабандисты собирались. Место идеальное.

– Это очень странно, Туча, – продолжала хмуриться Таня, – почему ты так слепо веришь Зайдеру?

– Потому, что не в его интересах устраивать нам ловушку до того, как я ввел его в сход.

– Откуда у него может быть информация о большевиках?

– Зайдер ушлый. У него везде свои люди. Мне всегда это в нем нравилось.

– Ты так твердо веришь Зайдеру?

– Я никому не верю. Но другого выхода у нас нет. Так вот. Зорик поможет нам безопасно выйти, если что-то пойдет не так. Я специально вызвал его в Одессу.

– Хорошо, – кивнула Таня, улыбнувшись Вальдману, который не спускал с нее глаз.

– Ты не передумала, сестренка? Может, останешься на тапках? Зачем тебе этот гембель на уши? Может, не пойдешь?

– Пойду, – кивнула Таня, – на сход я пойду с тобой. И не спрашивай больше, Туча. До конца мы с тобой. Не оставлю я тебя одного. Если судьба, так и умрем вместе.

– Да за шо говоришь! – перепугался Туча. – Даром я Зорика позвал?

– Недаром, – улыбнулась Таня, которой вдруг захотелось обнять Тучу. – Я люблю тебя, Туча. Люблю тебя, мой брат.

– Да я за тебя… И в огонь, и в воду… – Глаза Тучи увлажнились. – Ты только скажи, Танюш.

– До конца, – внезапно Таня почувствовала страшную, навалившуюся на нее усталость, – до конца. Мы с тобой, Туча, будем до конца.

После ухода Тучи и Вальдмана Таня помыла чайные чашки и прилегла на диван. Стало холодно. Ее начал бить озноб. Неожиданный звонок в дверь заставил ее подскочить с дивана. Безумная надежда, от которой сердце рухнуло вниз…

Таня открыла дверь и не поверила своим глазам. На пороге стоял племянник Тучи Вальдман. В руках он держал роскошный, просто огромный букет ярко-алых роз.

– Вот. Это вам, – Вальдман протянул розы Тане, – я не привык приходить в гости к женщине с пустыми руками. Я видел в вазе у вас розы. Значит, вы любите такие цветы. Это вам.

Дрожащими руками Таня взяла букет, уронила лицо в ароматные лепестки, чувствуя, как кружится у нее голова.

– Вы разрешите пригласить вас в кино? Когда все это закончится? Мне очень хотелось бы сходить куда-нибудь с вами. Вы позволите? – Вальдман смотрел на нее умоляюще, и Таня вдруг подумала, что у него очень красивые глаза. Это снова было дыхание жизни. Все в душе встрепенулось. Почему же не дать шанс?

– Да, – Таня улыбнулась, – ну конечно же да!

Вальдман галантно поцеловал ей руку и ушел. В комнате Таня поставила цветы в вазу. Легла на диван, завернувшись в шаль, и закрыла глаза.

Тане снился странный сон. Она бредет по катакомбам, не разбирая дороги. В ее руке дрожит пламя тоненькой зажженной свечи, освещая бесконечную пустыню желтых камней. Она идет медленно, испытывая небывалое ощущение страха. Лабиринт манит ее, но из этого лабиринта нужно выбраться любой ценой.

Вдалеке послышались голоса, но вместо того, чтобы идти на звук, Таня стремилась как можно дальше уйти от них, спрятаться, раствориться в бесконечности этих желтых стен. Голоса навевали тоску – не ужас, а холодное, серое чувство, которое в определенные моменты жизни бывает страшней самого глубокого и эмоционального горя. Тоска, медленно обволакивая все пылью, дымкой, словно серой слизью, отнимает радость жизни по крупицам, высасывает ее из души, как вампиры пьют кровь. Горе можно оплакать, пережить. Тоску – нет. Таня испытывала тоску.

Дополнением тоски была страшная усталость. Именно там, в этом сне, усталость наваливалась на нее, нарастая, как снежный ком. Усталость от всего – от людей, жизни, голосов, движений. Только желтые камни бесконечного лабиринта давали силы пережить усталость, вместе с тоской окрасившую все вокруг в серый цвет. Таня испугалась прямо во сне.

Она всегда не любила катакомбы, боялась их и никогда не понимала. И вдруг катакомбы пришли к ней во сне успокоением, словно предвестником какого-то зловещего покоя! Тане было страшно.

Потом что-то произошло. Вдруг раздался шум. Был он чем-то похож на отдаленные раскаты грома, и Таня страшно поразилась – откуда здесь, в катакомбах, вдруг взялся гром?

Поначалу это были действительно отдаленные раскаты, которые становились все громче и громче. Затем они стали стремительно нарастать. Камни зашатались. Таня побежала. Катакомбы стали рушиться прямо на ее глазах. Грохот. Страшный грохот, как будто звук взрыва, вдруг заполнил все пространство вокруг, захватил весь окружающий мир…

Таня закричала, протянула руки вперед, пытаясь оградить себя от этого ужаса. Камни летели со всех сторон. Таня все кричала и кричала, а мир ее навсегда рушился, разрушая все вокруг, в том числе и ее саму, погребая под острыми желтыми обломками…

– Мамочка, холодно! Закрой окно!

– Сейчас, солнышко, – Таня спрыгнула с дивана, быстро пробежала комнату и захлопнула окно, даже задвинула защелку. – Вот так, котенок! Теперь хорошо!

Наташа села в кроватке, заливаясь звонким, как колокольчик, смехом.

– Мамочка, а давай поиграем в прятки! Когда ты меня найдешь, ты пойдешь со мной!

– Да я тебя и не теряла, солнышко, – Таня улыбнулась, протягивая руки к дочке, – я ведь всегда с тобой. Конечно пойду… Куда только ты скажешь…

Дверь комнаты отворилась. В комнату вошла бабушка Тани. И, пройдя к кроватке, подхватила Наташу на руки.

– Таточка, надень туфли. Ты простудишься. Пол холодный. Сколько можно тебе говорить, чтоб ты не ходила босиком…

Наташа, продолжая смеяться, обеими руками обняла шею бабушки, прижалась к ней. Сердце Тани готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

Подхватив Наташу покрепче, бабушка вышла из комнаты. На пороге появилась Лиза, кутаясь в белую шаль.

– Я чай заварила, твой любимый, с ромашкой… – голос ее был тихий-тихий, как шелест бумаги, – разве ты забыла? Тебя Гека ждет!

Гека… Охнув, Таня устремилась из комнаты и, пробежав бесконечно длинный коридор коммунальной квартиры, распахнула дверь в огромную ослепительно-яркую комнату, залитую солнечным светом, стены которой были белыми.

– Извини, я опоздала, – запыхавшись, Таня подбежала к Геке, – я так долго к тебе шла…

– Ты же знаешь, я готов ждать тебя вечно! – Гека улыбался так лучезарно, а в глазах плясали яркие, добродушные искры – чертики его ослепительных глаз. У Тани перехватило дыхание. Как же не хватало ей этих глаз! Сколько она искала глаза с такими искрами, от которых бесконечно хотелось жить!

Сердце Тани разрывалось от боли. Вот он здесь, рядом, ее Гека, ее единственный друг, и единственный мужчина, который ее любил. Сколько же дорог исходила она в поисках этой любви, не понимая, что она всегда была рядом! Она была настоящей – без красивых слов, но согревающая теплом рук, без правил, но с ослепительными искрами в глазах…

– Я пойду с тобой, – Таня протянула руки вперед, пытаясь ухватить Геку, словно ускользающую тень, – я уйду с тобой, куда ты скажешь. Любовь моя… Моя единственная любовь.

Гека улыбался, он выглядел бесконечно счастливым, и в этой улыбке растворялась вся ее боль, похожая на острый шип занозы, вдруг извлеченный на поверхность. И легкость этого освобождения поднимала над землей с такой силой, что хотелось кричать.

Кто-то обнял Таню, обхватил ее обеими руками с неземной нежностью, и в этом жесте было столько любви, что из глаз Тани полились слезы… Никто не обнимал ее с такой любовью, никто не любил вот так, никогда…

– Мама… – Таня растворялась в этом невесомом прикосновении, прикасаясь к нему всем измученным сердцем, – мама… Забери меня к себе… Мамочка… Мама…

Теплая нежность, обволакивающая душу, напрямую прикасалась к ее сердцу. А затем повела за собой.

Таня пошла вперед, в глубину солнечной комнаты, где бабушка и Гека стояли возле стены, а Наташа играла на ковре своей любимой игрушкой – деревянной лошадкой.

Подхватив дочку, Таня с силой прижала ее к своему сердцу, зная, что все они не разлучатся больше – ни при каких обстоятельствах, никогда…

Резкий порыв ветра захлопнул окно с грохотом, и от этого грохота Таня проснулась. Села в кровати. Все ее лицо было залито слезами. Застонав, она схватилась за голову. Ей все было ясно. Перенос места схода был ловушкой, которую устроил Зайдер. Там, в катакомбах, их всех ждала смерть.

Таня вдруг с такой отчетливой ясностью поняла, что их собираются убить, словно видела все это наяву, на самом деле. Никто не вернется со схода. Все они останутся там. Бежать! Спасти Тучу, себя.

Бежать! Лихорадочно вскочив с кровати, Таня принялась одеваться. А потом вдруг упала на кровать.

Зачем? Во сне, внезапно пришедшем к ней как страшное предупреждение свыше, Таня испытала такое неземное, просто нечеловеческое счастье, что после него просто невозможно было возвращаться к реальной жизни. Все, кого она любила, были с ней.

Наташа, бабушка, Лиза, Гека, мама, люди, составлявшие весь ее мир. Люди, любившие ее такой, какая она есть, со всеми недостатками и плохими поступками. Зачем бежать, к кому? От них? Смысла не было. Таня сбросила туфли. И так застыла, сидя на кровати, опустив лицо вниз.

Володя проснулся на рассвете от резкой боли в груди. Сердце вдруг заболело так, словно его ударили ножом. Он вскочил с кровати и принялся бегать по комнате, не понимая, на каком свете находится. Боль в груди усиливалась. Одевшись, он выскочил из квартиры.

Ключ от комнаты Тани он сохранил. Он бежал как бешеный, не чувствуя ног, хватая ртом воздух, как выброшенная на песок рыба. Пулей промчался по мраморной лестнице, влетел в длинный коридор коммунальной квартиры.

Тани дома не было. Володя распахнул шкаф, чтобы проверить, на месте ли вещи. Может, Таня воспользовалась его советом и уехала? Но все ее вещи были на месте. Одежда, как и прежде, висела в шкафу.

На тумбочке рядом с кроватью он заметил кольцо Тани – тоненькое золотое колечко с рубином. Это кольцо Таня не снимала никогда. Почему же сняла сейчас? Недолго думая, Володя схватил кольцо и спрятал его в карман. Затем пулей вылетел из квартиры.

Шахов жил на Лидерсоновском бульваре. Поймав попутную машину, Сосновский проделал это расстояние просто с невероятной скоростью. И столкнулся с Шаховым в парадной – тот только вышел из квартиры, закрыв дверь. При виде Володи он остолбенел.

Сосновский схватил его за горло, толкнул к стене, ударил кулаком в челюсть.

– Где сход?! Говори, тварь! Где сход?!

– Пусти, ненормальный! – Шахов попытался вырваться, но не тут-то было – Володя держал его с бешеной силой.

– Куда вы их отправили? Говори!

– На Фонтан. Тебе-то что? Какое тебе дело до этой мрази? Туда им и дорога! Черти и так заждались!

– Едем туда! – Сосновский снова ударил его наотмашь. – Ты это остановишь! Иначе я убью тебя!

– Поздно! Уже поздно! – воспользовавшись, что Сосновский ослабил хватку, Шахов высвободился.

Володя отшатнулся к стене. По его лицу текли слезы.

– Поехали, – решился Шахов, – моя машина внизу. Я все равно собирался туда.

Ехали молча и долго. Говорить было не о чем. Доехали до песчаного пляжа. Шахов оставил машину в кустах.

– Зайдем с другой стороны. Пойдем по верху холма.

Они вышли к дороге. И пошли над обрывом. Затем спустились вниз, на песчаный пляж с другой стороны, обогнули холм.

Вдруг Сосновский остановился как вкопанный. Из грузовика, стоящего на обочине, выпрыгивали солдаты и начинали тянуть провод к холму.

– Катакомбы заминированы, – пояснил Шахов. Володя бросился вперед.

Впереди, под холмом, виднелась дощатая дверь вровень с землей, она была открыта. Это был вход в катакомбы.

– Мы выбрали это место из-за его отдаленности, – пояснил Шахов.

Путь им преградили солдаты.

– Дальше нельзя, – спокойно сказал Шахов.

– Пусти меня! – Двое солдат схватили Володю, он стал рваться из их рук.

– Поздно. Я же тебе сказал. Они все равно погибнут. Ты ничего не сможешь сделать.

Сосновского отвели в сторону. Возле куста на песке сидел молодой мужчина с глазами, полными слез. Руки его были связаны веревкой за спиной.

– Это племянник Тучи, некий Зорик Вальдман. Прибыл к нам из Житомира и собирался спасти дядюшку, – глупо хохотнул Шахов.

– Убийца, – Володе хотелось плюнуть ему в лицо.

– Смотри, идут! – Шахов указал рукой вперед.

По песчаному пляжу шли воры, которые должны были присутствовать на сходе. Володя Сосновский разглядел Цыгана, Фрола, Грача… Последними, под руку, шли Туча и Таня.

Таня была ослепительно красива. На ней был костюм из фиолетового шелка, напомнивший Володе тот самый, который был на ней в момент их первой встречи. Таня сделала модную прическу. Она улыбалась.

– Нет! НЕТ!!! – Сосновский вырвался вперед, но солдаты схватили его, потащили назад. – Нет…

Он бился, рвался в руках солдат, но ничего не мог поделать. Дойдя до низкой двери, Туча с Таней остановились. Таня вдруг подняла глаза вверх, к небу. На ее лице снова появилась счастливая улыбка. Она переступила порог и исчезла в катакомбах. Туча вошел следом за ней.

Володя прикусил губу с такой силой, что из нее потекла кровь. Он упал на колени в песок и не отрываясь смотрел вперед. По его лицу текла кровь, разбавленная слезами.

Взрыв раздался с такой силой, что, казалось, содрогнулась земля. Из холма взлетел фонтан земли, по всей округе летели песок, щебень, камни. Близстоящих солдат бросило в землю взрывной волной. Со стороны холма были слышны нечеловеческие крики. Взрывы следовали один за другим – первый… третий… пятый… седьмой… Крики прекратились.

Тела воров, погибших на сходе, извлекли к вечеру. Теперь их должны были опознать, переписать и похоронить в безымянной могиле, местонахождение которой будут знать только сотрудники НКВД.

Сосновского и Вальдмана отпустили. Зорик уехал в город. Володя до вечера продолжал сидеть на песке.

– Пойдем. Поможешь опознать. От многих остались только окровавленные ошметки. Но некоторые хорошо сохранились.

– Кто-то выжил?

– Нет, – Шахов покачал головой, – операция прошла успешно. Они все погибли. Все.

Володя пошел следом за ним.

– Это Зайдер сделал подлость, заманил их всех в ловушку? – спросил он.

– Зайдер очень сильно помог органам, – кивнул Шахов, – без него операция по ликвидации не прошла бы так успешно.

– Ты теперь покинешь город?

– Возможно. Но пьеса наша остается в силе. Я давно хотел попробовать себя в театре. Мы ее поставим – рано или поздно.

Тела погибших в катакомбах воров складывали на рогожу прямо на песчаном пляже, их сохранилось достаточно много.

Издали Володя разглядел труп Тучи. Он лежал чуть в стороне от всех остальных. Лица не было – только кровавое месиво, но его можно было опознать по массивной фигуре. Володя медленно пошел по песку. Потом – застыл.

Рядом с телом Тучи лежала Таня. Тело ее было повреждено больше, чем лицо, – все в кровавых ранах и копоти, в волосах запеклась кровь. А на ее губах застыла счастливая улыбка…

Поезд в Киев отправлялся в 8 утра. Проводить Сосновского пришли главный редактор Лариса и несколько сотрудников. Не было ни шуток, ни веселых разговоров, ни обещаний звонить и писать. Он навсегда уезжал из Одессы.

Володя принял это решение в тот самый момент, когда Шахов принес ему официальный отказ на выдачу тела Татьяны Ракитиной для похорон. Володя хотел похоронить Таню на Втором Христианском кладбище, рядом с бабушкой и Наташей. Ему не позволили. Отказ мотивировали тем, что тело могут выдать либо супругу, либо близкому родственнику. Мужем Тани Володя никогда не был. Близких родственников, судя по документам, у Татьяны Ракитиной не осталось.

Кроме того, существовало негласное, еще чекистское правило: крупных бандитов хоронить тайком, в безымянных могилах, чтобы избежать излишнего внимания и паломничества к криминальным элементам.

Получив официальную бумагу с отказом, Сосновский принял предложение одной из киевских газет. Ему предоставили комнату в общежитии пролетарских творческих работников и должность завотделом одного из крупных изданий. Слава романа «Краски рассвета» продолжала играть на руку Володе. Начатую рукопись пьесы, которую писал вместе с лже-режиссером Шаховым, он уничтожил.

Ключи от одесской комнаты Володя сдал в домоуправление. Больше ничто не держало его в Одессе.

У Сосновского оказалось очень мало вещей. В основном книги, без которых он не мыслил своей жизни.

Молчание среди провожающих было плотным, как стена. Да и сам Володя в последние дни разговаривал мало.

Он стоял на перроне, возле поезда, в который уже были занесены его вещи, наблюдая, как золотистые осколки жаркого одесского солнца падают на перрон. Это были самые последние минуты в Одессе, и Володя хотел сохранить их в своем сердце.

– В Одессу всегда возвращаются, ведь это город свободы и любви, – сказала Лариса, изо всех сил пытаясь улыбнуться.

Но Сосновский не слышал ее слов. Он смотрел на молодую женщину с темными волосами, которая шла по перрону, держа за руку веселую маленькую девочку. Женщина улыбалась малышке, крепко сжав ее ладошку.

Между Таней и этой женщиной не было ничего общего – ни в фигуре, ни в выражении глаз. Но Володе вдруг показалось, что это они, его единственная семья, уходят навсегда в небо. Не слыша ничего из обращенных к нему слов, он улыбнулся и тихонько прошептал:

– Будь счастлива, моя любовь… Моя единственная любовь.

В небе, сквозь ослепительные солнечные лучи, улыбались ему ясные глаза Тани.

Ранним утром на полотне железной дороги, рядом с железнодорожным вокзалом, обнаружили труп. Это был еще молодой мужчина. Он был задушен.

Труп опознали достаточно быстро, так как в кармане пиджака нашлись документы. Убитым оказался Мейер Зайдер, уроженец Одессы, бандит, в картотеке уголовного розыска известный под кличкой Майорчик.

Зайдера задушили, а труп бросили на железнодорожное полотно, чтобы сымитировать несчастный случай. Убийцы рассчитывали, что труп попадет под колеса поезда, и тело будет изуродовано настолько, что причину смерти никто не сможет установить.

Однако поезд, который должен был пройти именно по этой железнодорожной колее, опоздал. План провалился.

Следственные действия были быстрыми. Стало известно, что убийц было трое. Ими оказались некие Стригунов и Вальдман. Личность третьего человека, участвующего в убийстве, не установили, его никто не нашел.

Несмотря на то, что преступление считалось тяжким, убийцы арестованы не были. Их даже не взяли под стражу. Смерть Зайдера записали как несчастный случай, и никакого наказания Стригунову и Вальдману назначено не было.

Очевидно, в этой истории тайно были задействованы самые высокие чины из Москвы. Некоторое время это странное убийство еще обсуждалось в узких кругах. Говорили о том, что Зайдера убили из мести. Но за что именно ему отомстили, никто не знал в точности.

Впрочем, говорили недолго. Скоро убийство бывшего бандитского главаря оттеснили другие, более интересные новости. И о Мейере Зайдере забыли. Совсем.

Именно в 1930 году начали доминировать контрреволюционные и хозяйственные преступления. Многие преступники-профессионалы, которые не хотели завязать со своим преступным прошлым и играть по новым правилам, были физически уничтожены.

Одесса утратила свою былую славу центра преступного мира. Советская власть твердо стояла на ногах и с успехом контролировала преступность.

Со вседозволенностью, вызванной НЭПом, было покончено. Основными видами преступлений стали карманные и квартирные кражи, спекуляция, мошенничество, хозяйственные преступления – к примеру, хищение государственной собственности. В 1930-е годы полностью спала волна бандитизма, характерная для 1920-х годов. Стали исчезать вооруженные банды.

Дерзкие и авантюрные налетчики с оружием, совершающие налет, словно играя, яркие уличные короли и благородные бандиты, живущие по своим правилам, навсегда ушли в прошлое.