© Текст. Наталья Соловьева, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Каменная усадьба на холме, старинный парк с аллеями и река с интригующим названием Тьма. Впервые я приехала в Берново в 2003 году сразу после учебы во Франции. Я жила в самом центре Парижа на улице Аркад, в бывшей комнатке для прислуги на шестом этаже, гуляла по Тюильри и Елисейским Полям и думать не думала, что однажды приеду в далекую тверскую деревню и полюблю ее всем сердцем. Легкая запущенность и безыскусность русской усадьбы сразу отозвались во мне. Словно я вернулась домой после долгого путешествия и решила остаться навсегда.

Но особенно меня впечатлил дом. В родительской семье не было никаких довоенных, а тем более дореволюционных вещей: я выросла в Беларуси, где после войны ничего этого не осталось. А в Бернове меня встретили сундуки, старинные зеркала, иконы и фотографии нескольких поколений Сандальневых. Семьи, жившей здесь, в большом деревенском доме с высокой мансардой, со старинной лестницей, с пристроенным двором, где, кажется, еще вчера были коровы.

Мне рассказали, что женщины, хозяйничавшие в этом доме до меня, были очень волевыми и сильными. Мне не пришло в голову соперничать с их памятью, пытаться их вытеснить, наоборот, я достала вышитые их руками подушечки и расстелила их скатерти. Мне кажется, что именно приятие, сочувствие этим женщинам, натолкнуло меня на мысль написать книгу о семье, о тех людях, которые были здесь до меня, ударялись макушками о низкие косяки, просыпались от шума дождя по крыше, баюкали детей, пели, праздновали, но и горевали, переживали революцию, ждали писем с фронта, боялись продразверстки и прятались от немцев.

События, которые произошли в Бернове и в этом доме в первой половине ХХ века, захватили мое воображение. Я попыталась скрупулезно, максимально достоверно восстановить их в моей книге: переписывалась с историками, собирала воспоминания, изучала архивы и старые письма. Но несмотря на то, что и помещик Вульф, и управляющий Сандальнев, и безграмотная крестьянка Бочкова существовали на самом деле, личная история Катерины – не более, чем смешение многих семейных притч, услышанных мной во время написания книги и задолго до этого. Однажды эти истории сложились в одну – о простой русской женщине с ее бедами и радостями. Так получилась книга «На берегу Тьмы».

В полночь на улице раздался невообразимый шум. Грохот и лязг металла сопровождались криками и воплями. Село не спало, но ни одна живая душа не смела выглянуть в окно. Даже собаки от греха подальше были заперты во дворах заботливыми хозяевами.

На тревожном небе показалась бледная луна и на мгновение осветила шествие косматых женщин в белых рубахах.

Во главе процессии худенькая девушка молча несла темную икону святого Власия. В центре нагая старуха с хомутом на дряблой шее тащила соху. Женщины, которые только что заботливой рукой поправляли одеяла на спящих детях, качали зыбки и пели колыбельные, беснуясь, били в сковороды, неистово гремели чугунками и яростно стучали косами.

Одна из женщин, крепкая, грудастая, протяжно затянула: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас…» Как только она пропела в третий раз, другие исступленно заголосили:

«Смерть, выйди вон! Три вдовушки молоды, четыре замужних, девять девок рядовых! Мы запашем, заскородим, помелами заметем, кочергами загребем, топорами изрубим, косами скосим, ножиком зарежем, цепом измолотим. Секи, руби смерть коровью, вот она! Вот она! Сгинь, пропади, черная немочь! Запашу, заколю, зарублю, загребу, засеку, замету! Секи, руби! Здесь смерть! Вот она! Бей ее!»

Женщины, готовые убить каждого, кто попадется на пути, проклинали смерть.

Хозяйка Бернова, Анна Вольф, выросла на Пречистенке, в доме, отстроенном после пожара 1812 года. Мать умерла от чахотки через несколько лет после ее рождения. Отец, Иван Петрович Бобров, большой шаркун[12] и дальний родственник Шаховских, повторно так и не женился, но и дочерьми заниматься не стал. Анну и ее сестру Марию воспитали няньки и тетки, в чем не слишком преуспели: девочки росли избалованными, читали любовные романы и очень смутно представляли себе взрослую жизнь.

Анна увлеченно играла на рояле, чередуя гаммы, этюды и ноктюрны Шопена. Учил ее хромой француз с узловатыми, удивительно ловкими пальцами. Он же и представил Анне художника Владимира Левитина. Роман получился стремительным: язык музыки и живописи помогал влюбленным понимать друг друга без слов. Левитин посватался, но Бобров, не раздумывая, отказал: мужчина делом должен заниматься, а не красками по холсту мазать. Обиженный Левитин, не прощаясь, сбежал в Париж, где скоро стал известен: его талант оценили. Анна же осталась в меланхолии, «в си-бемоль миноре».

Отцы Николая и Анны приятельствовали со времен Турецкого похода: сражались в одном полку. Каждую зиму, встречаясь в английском клубе за рюмкой водки, Вольф и Бобров мечтали поженить детей, едва те появились на свет. Так длилось годами, вошло в привычку, но никто не придавал значения этой шутке. И вот однажды, хорошенько поднабравшись, друзья ударили по рукам и «пропили» невесту. На следующий день ни один из них отступаться от слова не захотел, и «детей», стечением обстоятельств не видевшихся с младенчества, снова познакомили. Николай, молодой морской офицер, герой, награжденный орденом Святой Анны IV степени «За храбрость», как раз гостил у родителей в Москве. Выздоравливал после легкого ранения, полученного при Порт-Артуре во время траления рейда на минном катере.

Анна и Николай сразу же понравились друг другу. Николай тут же потерял голову от красавицы с меланхолично-грустными глазами. Он не ухаживал так же замысловато, как Левитин, не разбирался в искусстве, но был прямолинеен, настойчив и надежен. И Анна влюбилась.

Уроки чтения не возобновились. Николай сдержал слово – больше не заговаривал о том, что произошло. Они не оставались наедине, но по-прежнему виделись во время Наташиных завтраков и воскресных обедов.

В остальном Катерина старалась избегать Николая, не попадаться на глаза, кожей ощущая оставшуюся между ними недосказанность. Воспоминания о произошедшем мучили ее, не давали покоя: сама того не желая, Катерина представляла, как губы Николая снова касаются ее губ, а пальцы нежно скользят по позвоночнику, спускаясь все ниже, мечутся, забираясь куда нельзя. Катерину тянуло к нему, и она замечала, что Николай тоже не забыл случившегося, не смирился: в его взгляде, даже брошенном походя, мельком, читались тоска и отчаяние.

На людях Николай притворялся равнодушным. Но, укрытый от любопытных зрителей в кабинете, жадно наблюдал за Катериной из окна, когда она гуляла с Наташей, по воскресеньям сопровождал ее и дочь на литургию, то и дело заглядывал в детскую – будто бы справиться, как дела у Наташи. Даже эти короткие встречи воодушевляли его, словно снимали груз, накопившийся за все несчастливые годы брака с Анной. Много раз Николай порывался поговорить с Катериной, но всякий раз что-то его останавливало – получалось крайне неловко. Не был уверен, что Катерина любит его. Она что-то определенно чувствовала к нему, но что? Если бы точно знать, что она любит, что это не слабость с ее стороны, не сила его положения. Торопить события не хотел, боясь снова все испортить, и довольствовался тем, что есть. Он надеялся, что Катерина сама подаст знак. И тогда его ничто не остановит, все сделает, чтобы быть с ней.

В феврале Анна Ивановна родила мальчика, маленького Вольфа, наследника, которого крестили Никитой.

Младенцу взяли кормилицу из местных баб – Татьяна Васильевна лично отобрала толстую неповоротливую бабу из малинниковских. Убедившись, что ребенок здоров, жадно сосет крестьянскую грудь и ни в чем более не нуждается, Анна сразу же засобиралась. Николай не препятствовал. Чтобы избежать пересудов о слишком поспешном отъезде, объявили: Анна по причине слабого здоровья уедет лечиться в Москву к Пасхе.

В конце зимы тихо, во сне, умерла бабка Марфа. Опасаясь, чтобы Катерина не стала сильно убиваться и не сбежала из усадьбы, Дуська про похороны бабки умолчала. Проговорилась Глашка, когда уже сорок дней прошло. Катерина тихо рыдала по ночам, боясь разбудить Наташу, днем же приходилось делать вид, что ничего не случилось: плакать и носить черный платок Клопиха запретила.

Утром заснеженная площадь перед берновской церковью пестрела санями, украшенными разноцветными лентами. Кое-как прикрывшись овчинами, в них сидели пока еще тихие, сонные дети. Ждали. Лошади переминались с ноги на ногу и лениво, не ощущая никакого торжества, обыденно жевали сено. Погода стояла морозная и пасмурная – как говорили старые крестьяне, к хорошему урожаю. Литургия закончилась. Нарядные взбудораженные крестьяне в сермягах и кожухах, подпоясанные кушаками, вынесли из церкви хоругви, немного посуетились на паперти и торжественно пошли крестным ходом на «ердань». Катерина и Александр вместе с Наташей под звон колоколов поплелись за притихшей толпой. Чтобы не застудить девочку, Катерина туго перевязала ее крест-накрест пуховым платком так, что оставались видны лишь любопытные глазки. Наташа слышала, как под новыми валенками, подаренными на Рождество Александром, тявкал снег. Ощущение праздника, передалось и ей: захотелось прыгать, танцевать, но шубка, валенки и огромный платок обездвиживали ее, мешали идти. От бессилия Наташа заплакала. Слезы на щеках противно холодили, а попадая на платок и вовсе превращались в маленькие сосульки. Катерина склонилась к ней и вытерла слезы платком, высморкала и улыбнулась: «Мерзнешь, волчий хвост?»

На поверхности застывшей припорошенной снегом Тьмы вырубили полынью в виде креста – иордань. Большой, сверкающий ледяной крест возвышался возле проруби. Изо льда сделали и престол, «царские врата» украсили еловыми ветками.

Несмотря на крепкий мороз, кое-где на перекатах Тьмы вода не замерзла, и слышалось заливистое журчание быстрого ручейка под тонким льдом. На обоих берегах уже горели костры, «чтобы Иисус, который крестился в Иордане, мог погреться у огня». Отец Ефрем отслужил водосвятный молебен, погрузил крест в воду и велел выпустить белых голубей – символ святого духа.

После освящения вокруг «ердани» началась суета. Крестьяне спешили поскорее зачерпнуть воды каждый в свою посудину. Верили: чем раньше, тем вода «святее». Самые смелые и отчаянные парни начали по очереди, подбадривая и насмехаясь друг над другом, скидывать одежду и погружаться в ледяную воду: в этот день простудиться нельзя. Трижды под «Отче наш» ныряли и тут же выбегали и кутались в тулупы с криками: «Ай, хорошо!». Девушки исподтишка посматривали на парней в мокрых нижних портках и торопились умыться в «ерданской» воде «для красы и чтобы личико было розовое».

После праздника старались как можно дольше не стирать: верили, что, когда в воду опускается крест, вся нечистая сила выпрыгивает из воды и сидит потом на берегу, дожидаясь, когда бабы принесут грязное белье, чтобы по нему, как по лестнице, снова спуститься в воду. Поэтому считалось, что чем позже бабы затеют стирку, тем больше нечистой силы сгинет от морозов.

Шел 1917 год. Всю зиму, пока не начались работы в поле, шили.

Материал присылала жена тверского губернского предводителя Ироида Ивановна Менделеева, а Катерина вместе с другими солдатками мастерила теплые рубахи и кальсоны для солдат. За работой Катерина беспрестанно думала об Александре: а вдруг именно ему достанется эта рубашка? Писем от него не приходило с начала войны, как, впрочем, и похоронки. Но Катерина верила, что муж жив: если бы с ним случилось что-то плохое, она непременно почувствовала бы это, ведь они – одна плоть.

На Сретение Катерина вернулась из церкви с освященной водой и уселась помогать Агафье лепить из теста жаворонков – к скорому приходу весны. Весну вообще-то никто не ждал, ничего хорошего она не предвещала – снова тяжелая посевная и снова неизвестность. Жаворонков пекли для детей, чтобы порадовать их: не все же одни разговоры про войну и голод. С утра Агафья со своим «Кузьма-Демьян, матушка, помоги мне работать!» замесила тесто на талой воде. Пшеничной муки для жаворонков уже давно не осталось, решили испечь из ржаной.

И вот, дети, Наташа, Никита и Саша, сидели вместе со взрослыми вокруг стола и с серьезным видом помогали лепить угловатые фигурки птичек. В головки вставляли перчинки – получались глазки.

Агафья приговаривала:

Чу-виль, виль, виль, чу-виль, виль, виль, козел да баран на дыбушки стали, мои чувильки достали.

Катерина думала о своем сне. Накануне ей приснилось, что она получила письмо, написанное на черной бумаге белыми чернилами. Она пыталась разобрать, что в нем написано, но острые буквы путались, карабкались одна на другую, и Катерина никак не могла отделить одну от другой. Наконец она прочла слово «здесь» и проснулась. Этот сон мучил, смутное тревожное предчувствие охватило и не отпускало ее.

Агафья пожаловалась:

– Сахара год как не привозили. Продукты аж в десять раз дороже, чем в начале войны. Мыло теперь – девять рублей тридцать копеек!

– И все равно солдатки покупают и на фронт высылают, – сказала Катерина, подумав об Александре.

– Зачем воевать – все равно не победим, – ворчала Агафья. – Бабы говорят, что будет пришествие Антихриста, анчутки беспятого, свержение царств и бедствия народные. А еще говорят, что антихрист Вильгельм завоюет Россию и будет царствовать тридцать три года, после чего случится светопреставление.

Катерина, задумавшись, сказала:

– Ах, Агаша! Что ж ты в праздник! Мать моя всегда на Сретенье говорила: пришли Громницы, снимай рукавицы! Весна скоро.

Катерине вдруг вспомнился Николай, как однажды на первое ее Сретенье здесь, в усадьбе, вернулся из Старицы и привез всем, и ей тоже, расписные пряники и леденцы. Это случилось уже после поцелуя в кабинете, после ее бегства в Дмитрово. Догадалась, что он купил гостинцы всей прислуге только для того, чтобы не выделять ее, и что настоящий подарок предназначался именно ей. Боялась и избегала его, а тот пряник стал будто примирением между ними, посланием от Николая, которое могла понять только она. «Николай… где же он сейчас?» – подумала Катерина.

– Да, Громницы – предвестники весны. Скучаешь? – помолчав, вдруг спросила Агафья.

– По кому это? – Катерина испугалась, что Агафья читает ее мысли.

– По матери своей, – невозмутимо ответила Агафья, вытягивая клювик очередного мучного жаворонка.

– Ах, до того ли мне? – с облегчением сказала Катерина. – Я и сама теперь мать – вон их трое у меня теперь, все как родные. Да и не виделись мы с тех пор, как брата и отца схоронили. Только Глашка на ярмарку приезжала, так и свиделись. Еды им передала, спокойна теперь за них.

Тимофея Бочкова призвали в 1916-м. Убили сразу же, в первом бою. Катерина, как узнала, неделю разговаривать не могла – будто язык отнялся. Хоть и мало виделись с братом за последние годы, а все же не чужой, кровный, росли вместе. Федор так переживал потерю сына, что вусмерть напивался с горя: хоть спиртное и запретили, самогонки из картофельных очисток в деревне хватало. Дуська и уговаривала, и грозила, и била Федора, но отвадить и спасти его не удалось – замерз пьяный в снегу, не дошел до избы.

– Ох, горюшко-горе, – вздохнула Агафья. – А я, пока тебя не было, ужо сходила кур покормила: в Сретенье корми кур овсом – весной и летом будешь с яйцом.

– Да, правда, яйца нам не помешают, – порадовалась Катерина перемене разговора. – Хорошо хоть, не голодаем, все свое есть. Слава Богу за все. А как представлю, как в городах народ бедует, так сердце и занимается. А мы сыты и в тепле.

– Вон и весна будет поздняя – холодно и метет с утра. Как бы люди не померзли. В Твери, говорят, дров не хватает, – рассуждала Агафья.

Наташа подхватила:

Катерина молчала. Давно думала, не отправить ли пару подвод с дровами в Тверь, в госпиталь.

– А где Ермолай? Надо бы дорожки почистить, как ветер успокоится, – спохватилась Катерина.

– Опять пошел на почту, собака, – газету слушать. Говорят, в Петрограде бастуют из-за дороговизны. И в Твери тож. Вот уж ни одной новой газеты не пропустит. А потом стоит там, и шебуршит, и шебуршит с такими же, как он, балаболами.

Крестьяне, когда-то равнодушные к политике, с начала войны не пропускали ни одной газеты или листовки, появившейся в селе. Новости будоражили Берново.

– Один пошел?

– Почему ж один? С Кланей! Эх, кабы не дети, сказала бы… – потрясла кулаком Агафья.

Вдруг послышался шум в передней – кто-то вошел. По полу дробно застучала палка вперемешку с неровными шагами.

Агафья испугалась:

– Ой, чужой кто-то!

Наташа закричала:

– Папа! Папа! – И бросилась к двери.

И действительно, вошел Николай.

– Ну з-здравствуйте…

– Господи бласлави, хозяин вернулся! – перекрестилась Агафья.

Катерина, не отряхивая мучных рук, опрометью бросилась к Николаю и прижалась к его груди. Николай, радостно улыбаясь, обнимал ее, Наташу, целовал их макушки, щеки.

Катерина, опомнившись, освободилась из его объятий. Сердце сжалось. Ее поразило, как сильно изменился Николай: он стоял в заснеженной шинели, беспомощно опираясь на палку, на лбу выступил пот. Заметно, что даже те немногие шаги от повозки до кухни дались ему с большим трудом. Он сильно похудел, кожа на лице и руках была обветренной и покрасневшей, а губы – потрескавшимися и воспаленными.

– В-вот я и дома, родные мои. Р-рады ли вы мне? Н-не ожидали? – Николай обнимал Наташу и манил оробевшего Никиту: ну иди, иди же ко мне.

Но мальчик, забывший за это время отца, испугался его и жался к Катерине. Катерина в нерешительности отряхивала дрожащие руки от муки, не в силах что-либо сказать. Маленький Саша, почувствовав всеобщее волнение, вцепился в материнскую юбку и начал всхлипывать.

– Папа, папа, а я твою книгу про Робинзона Крузо, что ты мне оставил, всю-всю прочла, – радостно доложила Наташа, – сама.

Привыкшая заниматься только собой и своими забавами, девочка словно не чувствовала, сколько времени прошло с тех пор, как она не видела отца, и не замечала, что с ним что-то не так.

– Ты же умница у меня, – похвалил ее Николай.

– Надо же, как вышло: на Сретенье и встретились. Ай да подгадал, Николай Иваныч! – радовалась Агафья.

– Николай… живой… – смогла наконец сказать Катерина и заплакала.

Тут же раздался рев Саши и Никиты, которые, глядя на плачущую Катерину, решили, что случилось что-то плохое и страшное.

– Папа, папа, и «Остров сокровищ» тоже сама! – попыталась перекричать младших Наташа.

Николай рассмеялся, поставил трость у скамьи и подошел, хромая, к ревущим мальчуганам:

– Это ч-что за сырость вы тут развели на палубе? Отставить!

– Есть отставить, – заулыбался Никита, который любил играть в матроса, представляя себя вместе с отцом на корабле. Катерина поставила портрет Анны и Николая в детской и каждый день напоминала детям молиться о здравии родителей. Маленькие Вольфы и Саша теперь жили в одной комнате: топить отдельно флигель Катерина не могла – нужно было беречь дрова. Там же, у изголовья Сашиной кроватки, стоял портрет Александра. «Папа, папа», – указывая пальчиком, повторял мальчуган.

– А ты-то как п-подрос, крестник, – сказал Николай, гладя по голове кудрявого с медным отливом в волосах Сашу.

Николай, утирая со лба испарину, присел на скамейку. Катерина отметила про себя его нездоровую, проступающую через обветренную кожу, бледность.

– Н-ну к-как вы тут без меня? – спросил он, глядя на Катерину.

– Мы хорошо, только, как от вас вестей не стало, волновались, – сбивчиво ответила она.

– В госпитале был, не мог писать какое-то время.

– Ранен? – прошептала Катерина.

– Немного. Подбили все-таки немцы.

Катерина обессиленно села на лавку, укрыв лицо руками, плечи ее затряслись.

Агафья засобирала детей из кухни:

– Пойдемте, папаше передохнуть надобно.

Николай сел рядом с Катериной и ласково обнял ее за плечи:

– Ну ч-что ты? Зачем плакать? Я же ж-живой.

– От радости. Чего уже только не передумала, пока письма от вас ждала. А сегодня в церкви вдруг подумалось, бес попутал: за здравие свечку ставить или за упокой?

– За з-здравие, спасся я, как видишь. Хромой, п-правда, остался, з-заикаюсь, зато живой! А? – Николай весело подмигнул Катерине. И серьезно добавил: – Н-нет ли вестей от мужа? Ты мне не писала.

Катерина потупила взгляд.

– Катерина? Что?

– Не знаю я. Так и не пишет.

– Я справлялся в военном присутствии – в списках погибших его нет.

– Он вернется. Обязательно.

Николай замолчал. Надежды, что Александр жив, было мало. Но как сказать об этом его жене?

– Что же дальше будет? Скоро война кончится?

– Не знаю. Тяжелые времена ждут нас, Катерина. Но д-долгий это разговор.

– И правда, вы же устали с дороги.

– Пойду в кабинет – там мне привычней будет. Натоплено там?

– Но… я…

– В чем дело?

– Там вещи мои – я живо перенесу. Перешла туда из флигеля, дрова экономим: живем теперь в нескольких комнатах. Не написала – волновать лишний раз не хотела.

– П-понятно. Это ты правильно распорядилась. Как всегда. Я очень благодарен тебе, Катерина. За все.

Он знал, что только благодаря Катерине хозяйство не развалилось и у детей всегда был хлеб. Николай получал письма, написанные аккуратными печатными буквами, в которых Катерина сообщала о детях и о положении усадьбы.

Уже весной 1915 года стало понятно, что засеять столько же, сколько раньше, невозможно. Хоть губернатор в «Тверских губернских ведомостях» и напечатал обращение помогать в посевных работах «семьям лиц, призванных на фронт», солдатки понимали, что рассчитывать могут только на себя и друг на друга. У многих к тому времени армия мобилизовала лошадей; плуги, бороны выходили из строя, а чинить было некому и нечем. В первое военное лето кое-как выстояли. Солдатки работали от зари до зари, но сдюжили. А осенью рабочих рук стало еще меньше: в сентябре из Старицы отправили семьсот человек рыть окопы в Псковскую губернию. Катерина едва не выла от отчаяния: дрова на зиму заготовить не успели – рук и так не хватало, – рассчитывали на осень.

В ту же пору пришла весть о военнопленных, которых сложно стало размещать в Старице. Набравшись мужества и помолясь, Катерина сама отправилась в уезд. Услышав, что она управляющая у Вольфов, ее едва не подняли на смех, но Катерина все-таки убедила дать ей пятьдесят военнопленных для разработки леса на дрова. Поселила пленных в построенной на берегу Тьмы так и не использовавшейся толком больнице. Эти несколько месяцев оказались нелегкими: пятьдесят мужиков, черноволосые венгры и болгары, будоражили село. Солдатки, год не видевшие своих мужей, бросив работу, бежали к больнице «хоть посмотреть». Много шума наделала история вдовой солдатки Фроськи, которая, потеряв мужа в первые дни войны, год не снимавшая по нему траур и больше всех голосившая на панихидах по убитым на войне воинам, вдруг заневестилась и собралась замуж за венгра Аттилу. Даже прошение тверскому губернатору подали, но никто им, конечно, не разрешил – иноверец, да еще пленный, где это видано? Так и стали «сожительствовать незаконно» в доме у Фроськи на окраине Заречья, пока он не вернулся на родину к своей венгерской семье.

Но самым большим потрясением стало бегство Фриценьки из Курово-Покровского. Неожиданно овдовев в начале войны, она сильно горевала по Павлу. В мае 1915-го случился антинемецкий погром в Москве, и очень скоро такие же настроения достигли Тверской губернии. Несмотря на то, что Фриценька Вольф была вдовой офицера, русского дворянина, погибшего на войне, стали поговаривать, что она немецкая шпионка. «Ладно бы по мужу она Вольф, так ведь в девках-то и вовсе фон Баум была!» – не унимались злые языки. Откуда и от кого они узнали эту деталь биографии Фриценьки – Бог весть.

Все работники ушли от нее, крестьяне отказывались наниматься, и потихоньку, все более и более открыто, стали воровать, выпускать пастись коров на ее посевы. Даже Катерина не смогла уговорить берновских идти работать на немку. Однажды Фриценьку, по обыкновению вышедшую фотографировать на пленэр, окружили местные крестьяне и бесцеремонно забрали фотоаппарат. Половину их слов Фриценька не разобрала, но смысл был понятен. После этого случая ее и без того подвижная психика пошатнулась, эксцентричный характер усугубился: крестьяне заговорили, что барыня стала выходить во двор абсолютно голой, помешалась немка.

Среди пленных венгров и болгар случайно оказался единственный немец, 20-летний солдат Роберт, – обычно немцев усиленно охраняли и не отправляли так запросто, практически без охраны, в село. Фриценька, прослышав, что среди рабочих в Бернове появился соотечественник, уговорила Катерину отпустить его к ней на работы: жаловалась, что уже больше года не могла писать письма своей родне, страдала от одиночества и что очень хотела услышать наконец родную речь. Сердобольная Катерина, крестьянка, к которой пришла просить барыня собственной персоной, да еще и расплакалась перед ней, не могла не согласиться отпустить немца в запущенное Курово-Покровское. Но через неделю усадьба оказалась пуста. По виду разоренной, смятой, пропитанной потом (и не только) постели сметливые бабы сделали вывод, что молодой солдат совсем не грядки барыне пахал.

Как удалось двум немцам скрыться в самый разгар войны с Германией, осталось загадкой. Даже в порыве страсти немка оказалась расчетливой. Говорили, что полудурочная, как все думали, 35-летняя вдова и вправду оказалась шпионкой, продала фамильные драгоценности и смогла справить себе и молодому любовнику поддельные паспорта, по которым сбежала с ним в Финляндию. Катерине чудом удалось избежать наказания за побег пленного.

О чем-то Николай уже знал, что-то он понял сейчас из тех нескольких фраз, которые сказала ему Катерина. Николай, думая о трудностях, через которые прошла эта хрупкая, любимая им женщина, молча взял ее руки и поцеловал.

– Пойду передохну. Туда мне, к-калеке, и дорога теперь – лежать. Попроси Петра Петровича ко мне зайти – я не до конца, как видишь, поправился.

– Давайте помогу вам подняться.

Катерина с готовностью подхватилась со скамейки и подала Николаю руку.

– Я с-сам! – оттолкнул ее Николай! – Хоть и хромой теперь, но все еще мужчина. Еще не х-хватало меня под руку, как барышню, водить.

– Может, надо чего?

– Д-детей ко мне почаще пускай – соскучился по ним.

Николай взял трость и стал, хромая, подниматься по лестнице.

Пришла Агафья. Катерина в расстроенных чувствах сидела на скамье.

– Ну что?

– Хворый он совсем. Ты пошли Ермолая, как вернется, за врачом нашим.

– Слава Богу, живой, – перекрестилась Агафья.

– Да, надо бы молебен благодарственный Пантелеймону отслужить, – встрепенулась Катерина. – Пусть-ка Ермолай и к отцу Ефрему заедет, позовет его. Отслужим, дай Бог, благополучно все будет.

– А свечи-то громничные будем делать? – Агафья, перекрестившись, засунула мучных птичек в печь.

– Батюшка на проповеди сегодня говорил, что язычество. Запретил.

– Всю жизнь делали, а тут запретил! Сколько помню – сам священник во время молебна ее зажигал. Громничная свеча ох какую силу имеет! И лечит, и беду отгоняет! Дурак твой отец Ефрем.

– Ну что ты такое говоришь, Агафья?

– А я что? Я не в осуждение, я, Господи прости, в рассуждение. Раньше можно было, а теперь нельзя? Вон хворый у нас таперича в доме. Тем более надо сделать.

– Ты не спорь, Агаша. Сказал – не делать, и не будем. Молебен закажем – он силу имеет.

– Ну и что ж теперь, на Сретенье и деревья не трясти на урожай?

– Вон ветер не унимается, куда еще трясти?

– Надо, надо помочь, чтоб яблок, слив побольше летом было. Всю жизнь трясли. Ты пойдешь или нет?

– Пойду, пойду, Агаша.

Зима 1920 года была ранняя, как и ожидалось: куры с осени начали линять прежде времени, и на Покров дул северный ветер.

Катерина подоила коров и села за веретено. «Хоть бы год был легкий, не голодный», – думала она и вспоминала икону Хлебной Богоматери, которую видела в братковской церкви. Катерина пряла, повторяла «Богоро́дице Де́во, ра́дуйся, благода́тная Мари́е, Госпо́дь с Тобо́ю… – и прибавляла: – Сохрани, защити детей моих».

Александр и Агафья, громко собачась, резались в карты. Александр недолюбливал барскую кухарку, считал, что она всегда на стороне жены, что, собственно, так и было, но карты их сблизили и примирили. Катерина немного поворчала из-за того, что играют в пост, но Александр раздраженно отмахнулся: не мешай, баба, своим делом занимайся.

Сыновья уже крепко спали. На Покров Катерина родила девочку, которую назвала Глашей: никак не могла простить себе, что не уберегла сестру, не вмешалась, оставила на поругание Митрию. Глаша проснулась, и Катерина принялась качать люльку:

Забрехала собака. Александр с Агафьей насторожились и отложили карты.

«Неужели опять продразверстка?» – испугалась Катерина. Уж сколько их было! Ведь совсем недавно приходил продотряд, искали зерно, кочергой пробивали стены, но сверх положенной нормы ничего не нашли, плюнули и убрались восвояси – повезло, что только пару кур прихватили.

На домах тех хозяев, кто не выполнил продразверстку, писали сажей «враг советской власти», а осенью их гнали через все село, безжалостно топтали лошадьми, а потом держали в холодном амбаре, избивали нагайками и грозились расстрелять. К тому времени в деревне многим приходилось есть падаль, сено и опилки. Отдавать было нечего. Власти это знали, но все равно сажали должников в тюрьму. Несколько человек там умерло от тифа. Многие бежали в леса, скрывались. Даже Александр, поборник закона и того, чтобы все было правильно, видя в прошлые годы, что продотряды забирают все, до последнего зерна, закопал на отдалении от хутора несколько высоких глиняных кувшинов с зерном – знал, что нормы не хватит, чтобы прокормить семью и отсеяться весной.

На хуторе теперь вместо трех лошадей, шести коров, двадцати овец и пяти свиней, которых купили летом 1917 года, оставалось только две лошади, две коровы да две свиньи – всех тварей по паре. Все лето Катерина, Александр и Агафья работали от зари до зари, чтобы собрать урожай и заготовить сено впрок. Беременная Катерина трудилась наравне с остальными, не жалея себя: потерять еще не родившегося ребенка казалось не таким страшным, как если бы от голода умерли сыновья.

Коля через год после рождения вдруг заболел животом. Лечил Петр Петрович, держал при себе в больнице, кормил неизвестно откуда и какими силами добытым рисовым отваром, но ничего не помогало. Петр Петрович сказал готовиться к худшему и отдал слабенького Колю домой, умирать. Катерина плакала и все время держала сына на руках, качала, обнимала – не могла смириться с тем, что Коля умирает. В это время кто-то угостил Сандаловых куском сала, которое, уже никого не радуя, белело на мрачном пустом столе. «Сюда, на этот стол, скоро положат моего сына», – горестно думала Катерина. Мальчик вдруг потянулся к салу, но Катерина не дала: «Что ты, Коля, нельзя тебе!», но Александр устало махнул: «Дай, все равно умрет». Коля схватил кусочек сала в кулачок и стал жадно сосать. Отрезали еще, дали – и мальчик отжил. Но вследствие болезни и частого недоедания ножки у него были кривыми, а зубы росли гнилые и неровные. Катерина жалела Колю, недостатки которого сильно выделялись в сравнении с красивым Сашей, но утешала себя: не в этом счастье.

Тихо постучали в окно. «Свои», – вздохнула с облегчением Катерина. Не продотряд и не красные за дезертирами – такие в окно не стучат, а сразу в дверь что есть силы колотят.

И действительно – сквозь запотевшее стекло Катерина узнала Глашку.

«Что-то случилось, – думала Катерина, пока с керосиновой лампой в руках шла открывать двери, – наверняка Митрий опять отколошматил!» Глашка, которая жила теперь близко, в Бернове, где Митрий заново отстроил себе дом, уже как-то прибегала к ней, спасаясь от пьяных побоев мужа. Повозившись с крюками и засовами, Катерина наконец отперла тяжелую деревянную дверь. На пороге, припорошенная снегом, стояла заплаканная Глашка. В тусклом мерцающем свете лампы Катерина увидела, что за спиной у сестры, сверля хищными глазами, затаился Митрий со спящей Фросей на руках. Впился масленым взглядом в отяжелевшую грудь Катерины, которую она, опомнившись, тут же поспешила прикрыть платком. При виде Митрия страх обуял Катерину, не могла выдавить ни слова.

– Катька, спрячь нас! – взмолилась Глашка.

– Что ты? От кого?

На шум вышел Александр. Увидев Митрия, хотел оттолкнуть Глашку и захлопнуть дверь, но Катерина не дала.

– Митрушу ищут какие-то по селу, еле ноги унесли, – лепетала Глашка, пока Митрий с вызовом смотрел на Катерину и Александра. В его взгляде не было ни тени страха.

– Пусть сам свои дела решает, – сплюнул с крыльца Александр.

– Бабу с дитем хоть пусти – на сносях она, – буркнул Митрий, – а то мне не с руки с ней бегать. Все через нее сгинем.

– Ай, Катька! Убьют они его! Детей сиротинками оставят! А кто ж их напоит и накормит?! – заголосила Глашка.

Фрося от крика проснулась и заплакала. Митрий стал ласково утешать ее, щекотать: «Доча моя…» Катерина подхватила девочку, прижала к себе и успокоила, всем видом показывая Глаше, что возьмет Фросю, что бы ни решил Александр.

– Сестру пущу, а тебя – нет, сам выпутывайся! – отрубил Александр.

– Про другое и не просил, – вальяжно бросил Митрий и собрался уходить.

Глашка заверещала, повиснув на муже:

– Ах, родненький ты мой! А на кого ж ты нас покидаешь?

– А ну, заткнись! Что ты как по покойнику голосишь?! – Митрий раздраженно стряхнул жену.

Глашка, обливаясь слезами, прошептала, упав на колени перед Александром:

– Жить без него не смогу, удавлюсь, вот те крест!

Катерина дотронулась до рукава мужа, но он стоял не шевелясь и равнодушно курил, глядя вслед уходящему Митрию.

Вдруг со стороны дороги послышалось лошадиное ржание. Глашка растерянно поднялась с колен. Не могла решить, в какую сторону бежать: к дочери или к мужу. Митрий обернулся и стал выжидающе смотреть на Александра. Оба понимали: те, что пришли за Митрием, не будут разбираться в их отношениях, принимал Александр Митрия у себя или нет, и порешат всех скопом.

Александр махнул:

– Возвращайся – черт с тобой!

Когда Митрий с насмешливым видом не спеша подошел, Александр процедил:

– Только на одну ночь. На чердаке посидишь. А завтра чтобы не было и духу!

Митрий злобно усмехнулся:

– Ну, хозяин, никогда не забуду гостеприимство твое!

Катерина унесла спящую девочку в дом:

– Пусть в тепле спит – со своими положу. Кто знает, сколько у меня детей?

Всадники приближались. Залаяла собака. Доносилось, как люди спешились у калитки и, не особо скрываясь, переговаривались, пока привязывали лошадей.

Александр быстро повел беглецов на чердак – тайный узкий лаз со стороны леса, который не был виден из дома. Он специально сделал себе это убежище, чтобы скрываться, если его соберутся мобилизовать в Красную Армию. Пускать сюда Митрия было риском, но другого выхода сейчас не придумал.

Едва Александр успел вернуться в дом через двор, как в переднюю дверь постучали. Агафья, которая слышала разговор на крыльце, вздыхала и бубнила: «У самих детей трое…», «в Дмитрово к матери своей бежал бы, что ль, собака…». Александр пошел открывать дверь.

В дом, грохоча запорошенными сапогами по коридору, вошли четыре красноармейца с винтовками. Огляделись. Следом за ними в проеме появился невысокий коренастый мужчина в красноармейской форме, при погонах и с медалями на шинели:

– Бог в помощь! Барон фон Киш.

– Александр Сандалов, а это жена моя и родственница ее. – Александр показал на женщин.

Красноармейцы тем временем беспардонно шарили по комнатам, заглядывали под кровати. Такое уже случалось, но Катерина все равно еле сдерживалась, чтобы не броситься на них.

– Больше никого?

– Нет, – поспешно ответила Катерина. – Только дети спят. Кто вы такие?

– Ты накрой на стол, хозяйка, накорми путников, – сказал барон, не обращая внимания на вопрос. Он подал какой-то знак, и двое красноармейцев вышли во двор, стали искать там.

– Никого, – доложил один из них, вернувшись.

– Ступайте на караул, – приказал фон Киш, и те двое вышли на крыльцо.

Катерина принесла солений и немного хлеба, испеченного из муки и опилок. Весь прошлый год не было соли – не поставляли в губернию. Не могли заквасить капусту, посолить овощи. К счастью, сейчас соль появилась, но менять ее приходилось на не менее драгоценный хлеб.

– Агафья, иди к себе, – шепнула Катерина.

Агафья села у печи на кухне и стала молиться так громко, что слышалось и в комнате:

– Господи, избави нас от супостатов!

Раскрасневшийся с мороза фон Киш устало плюхнулся на хозяйское место, грохнув револьвером об стол. Двое красноармейцев, прислонив винтовки к стене, развалились по обе стороны от барона: один высокий, рыжий, с длинным вытянутым лицом и квадратной челюстью, а второй маленький, верткий, с черными пронзительными глазами.

– Ну, хозяин, и ты садись, – миролюбиво пригласил фон Киш.

Александр молча присел на лаву. Катерина настороженно встала у печки, скрестив руки на груди.

Фон Киш кивнул рыжему – тот достал из-за пазухи заткнутую газетой бутыль белесого самогона и торжественно водрузил ее на стол, с вызовом поглядывая на Александра: а? Каково? Самогон сейчас не гнали – не хватало ни зерна, ни картошки даже на еду. Верткий молча выудил из-под шинели шмат желтого в крошках махорки сала, завернутый в агитационную листовку.

– Неси чарки, хозяйка, – скомандовал верткий.

Александр коротко кивнул Катерине, она сходила на кухню и принесла рюмки. Рыжий залихватски налил, не уронив ни капли на стол. Выпили молча, не чокаясь. Верткий коротко крякнул, потянулся через фон Киша за бутылкой и налил по новой.

– Это ты, что ли, управляющий? – спросил барон, закусывая самогонку хрустким огурцом.

– Бывший, – буркнул Александр, махом выпив самогон.

– А что не в армии? Дезертир? – подмигнул фон Киш.

Рыжий и верткий довольно загоготали.

– Чесотка была – не взяли.

Катерина знала, что про чесотку Александр врет. Одолжил у Петра Петровича медицинскую энциклопедию, расчесал тело, сверяясь с картинками, и явился на призывной пункт. Петр Петрович, скорее всего, понял, но дал справку о негодности и отправил домой. Больше Александра не призывали.

– Да вы сами дезертиры, – догадалась и вслух сказала Катерина. Она устала бояться всех и вся: и продразверстку, и дезертиров, и бандитов, которые скрывались в лесах.

– Мы идейные, – возмутился фон Киш. – Против большевиков, которые пьют народную кровь, забирают последнее, довели народ до нищеты. А ты что думаешь? Нужна революция народу?

– Я ничего не думаю. Раньше много думал, а теперь перестал, – сказал Александр.

– В стороне хочешь остаться? Чистеньким? Пока другие за тебя кровь проливают? – взъерепенился рыжий.

– Или и вашим, и нашим? Так не бывает! – подхватил верткий.

– У меня семья, дети, мне их прокормить надо. И это все. Я голосовал за большевиков, хотел, чтобы война поскорее закончилась, чтобы была справедливость. Но теперь снова война: брат на брата идет. Продразверстка, а другими словами, грабеж. Те, кто в верхах, все себе забирают – это даже у нас не новость, продком себе в амбар зерно в открытую отгружает.

– Вижу, ты наш человек, – фон Киш с готовностью наклонился вперед и положил руки на стол: натруженные, мозолистые, с выступающими жилами – руки крестьянина, а не офицера. Почувствовав изучающий взгляд Катерины, быстро убрал их под стол.

– Нет, я не ваш, не зеленый. Чем вы лучше? – не стал сдерживаться Александр. – Вы точно так же своих убиваете, грабите продсклады. Ничем не лучше бандитов, которые тут шныряют.

– Саша! – испугалась Катерина. Она знала, что за такие слова мужа могут запросто застрелить.

– А ты, баба, шла бы на кухню, не вмешивалась в мужские разговоры, – заметил верткий, красноречиво глядя на Александра: «Что это у тебя тут баба совсем от рук отбилась».

Не обращая внимания на слова верткого и раздосадованный взгляд мужа, Катерина осталась стоять у печки, не шелохнувшись.

– Ну, может, и есть в твоих словах правда, – спокойно согласился фон Киш, – зато мы идеей живем, мы хотим сделать как лучше, а ты только рассуждаешь у себя в углу, как крыса, – заметив, как покраснел Александр и как вздулась вена у него на лбу, он спокойно продолжил: – Но не за тем пришли. Мы тебя знаем, еще как управляющим по селу на лошади гарцевал. Молодой, но грамотный. Не обижал нас, крестьян.

– Не помню вас, – ответил Александр. – Зачем пришли? Что ищете? Еды, сколько можем, дадим – и уходите подобру-поздорову.

– Митрий Малков нам ох как нужен. Знаешь такого? – спросил фон Киш.

– Знаю. Комбедом был. Все его знают.

– А сейчас заведующий волпродкомом, – подсказал рыжий.

– Верно.

– Так вот где он, не подскажешь?

– Знать не знаю. В деревне ищите.

– Зачем он вам? – спросила Катерина.

– Дело у нас к нему, – недобро усмехнулся фон Киш.

– Так если вы все про всех знаете, – решилась Катерина, – то знаете и то, что жена его – родная сестра мне.

– Потому мы его у тебя и ищем, милая, – сказал фон Киш. – Ни его, ни жены в Бернове нет. Кто-то донес, что ищут его, вот и скрылся.

– И здесь нет – не стали бы прятать. Он сестру мою силой взял, – сказала Катерина.

– Не знал этого.

– Не троньте ее – и так пострадала, – стала просить Катерина.

– Не она одна, – ответил фон Киш. – Жену мою с детьми голодом заморил, когда комбедом ходил, – все отнял, издевался. А сейчас как ни в чем не бывало – снова здорово – в продкомитете… Умерли они, пока я воевал. Да знаешь ты ее – Пелагею мою, – добавил, помолчав, барон.

– Белякова? – удивилась Катерина. – Так ты Фрол? Который старостой Бернова до войны был?

– Не узнал я тебя, – признался Александр. – Другой ты совсем теперь.

– Был Фролом, да нет его больше, теперь барон фон Киш вместо него.

С кухни прибежала Агафья, бросилась к столу, упала на колени:

– Фро-о-ол, миленький, пощади! Ни в чем мы не виноватые! Завсегда ты справедливый был, так и сейчас смилуйся…

– Прошу, сестру мою не трогайте – беременная она, – снова стала просить Катерина.

– Женщин не трогаем, – осклабился рыжий.

– Только по согласию, – заржал верткий.

– Слово даю – не тронем, – пообещал фон Киш. – Баба тут ни при чем.

Засобирались.

– Так точно не знаете? – снова спросил фон Киш, сверля взглядом Катерину.

– От нас ему помощи не будет, – заверил его Александр.

– Ну, так бывайте, но Малкову, если встретите, передайте, что он не жилец! – попрощался фон Киш и жестом показал верткому, чтобы тот оставил самогонку и сало.

Когда дверь за ним и за бандой закрылась, Агафья вскочила и побежала во двор.

Вернувшись, созналась:

– От страха чуть под себя не сотворила! А ведь я его по голосу сразу признала, Фрола-то.

– Ну а что ж тогда сразу не сказала? – раздраженно спросил Александр.

– А то ж не знаю, за каких он, ну его к лешему.

Убедившись, что банда ушла, Александр условленным знаком постучал в потолок.

Вскоре на пороге показался Митрий.

– Ушли.

– Кто хоть?

– Фрол Беляков.

– А, помню его, – задумчиво пробормотал Митрий. – Зачем же я сдался-то?

– А ты сам-то не помнишь, как у жены его и детей последнее отобрал? Что они с голоду умерли? – не выдержал Александр.

– Не помню, – пожал плечами Митрий. – Что, одна она такая была, что ли? Советскую власть не уважала – и вот…

– Ну и мразь же ты, – вскипела Катерина.

– Сейчас же выметайся! Жена твоя может пожить, если захочет, – приказал Александр Митрию. – А если кто узнает, что мы тебя прятали, я тебя раньше фон Киша хоть с того света достану!

Митрий, засвистев веселую мелодию, вышел, грохнув дверью. Утром, пока еще не рассвело, Глашка прибежала за Фросей:

– В Дмитрово к матери поеду.

Дуська к этому времени заневестилась и взяла домой примака, который тоже пил, да еще и крепко колотил ее вдобавок. «Расцвела я на старости лет», – лыбилась счастливая Дуська. И правда, лицо ее частенько было разукрашено синяками причудливых форм и оттенков.

– Мы не гоним. И Фрол сказал, что не тронет тебя, – сказал Александр и добавил, обращаясь к Катерине: – Жалко ее, дуру.

– Нет, пойду я, Митруша сказал, чтобы непременно сегодня ехала.

– Вот, санки возьми – не на руках же нести ребенка, – предложила Катерина. – Давай провожу.

– Нельзя, чтобы люди видели, что у вас ночевала, – мудро рассудила Глашка, но санки взяла и усадила в них дочку. Обнялись. Катерина крепко прижала сестру к себе – сердце ныло от жалости к Глашке. Не знала, что сделать, как помочь ей.

– Ангела-хранителя в дорогу, – попрощалась Катерина, смахивая слезы. Она верила слову Фрола и утешала себя. «Не может он решиться на такое зло и погубить беременную женщину», – думала Катерина, глядя вслед сестре.

В 1937 году Пасха была поздняя, 2 мая. Никто не праздновал, не красил яиц, не пек куличей, но вся деревня откуда-то знала: Пасха пришла. Казалось, что и природу кто-то оповестил: ветер переменился на южный, птицы защебетали будто бы по-другому, стройно и торжественно. Домочадцы шепотом христосовались, а Катерина вполголоса напевала: «Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ…»

На следующий день предстояло обойти корову, которая отелилась накануне Вербного воскресенья. Утром Катерина поспешила в хлев. Прихватила пустую подойницу, прикрепив на дно пахнущий медом зажженный огарок, – так учила бабка Марфа. Никто не должен был видеть ее. Катерина плотно прикрыла за собой дверь, сбитую из добротных толстых досок, заслонила пуком сена оконце и встала напротив покорно жующей коровы. Взяв в руки огарок, начала по памяти читать: «Богородице, Дево, радуйся…». Осторожно, чтобы не испугать животное, Катерина поочередно прижгла шерсть на звездчатом лбу коровы, в обоих мохнатых ушах, на правом боку, на костистом крестце и на левом боку. Слабый дурманящий запах жженой шерсти на мгновение перебил теплый уютный аромат коровы и благоухание сухого сена, смешался с ними и растворился в хлеву. Обойдя корову три раза, Катерина снова прикрепила огарок ко дну подойницы и принялась доить, заботливо обтерев чистой тряпицей бархатное розовое вымя. Кормилица. Корову теперь разрешалось держать только одну, лошадь уже давно сдали в колхоз. И вот звонкие молочные струи окатили и с шипением затушили огонек.

Вернувшись в дом, Катерина аккуратно, стараясь не пролить ни капли, процедила пенистое теплое молоко. Больше недели корову не доила, сегодня Саша встанет, а на столе кувшин, накрытый полотенцем. Катерина улыбнулась. Огарок обсушила передником, снова затеплила и воткнула в пустующий красный угол.

Церковь закрыли еще в конце 20-х: по Бернову шныряла бригада, врывалась в дома и забирала иконы. Навсегда. Катерине чудом удалось схоронить в подполе и тем самым уберечь венчальные и несколько родовых, которые привез в Берново Александр. И теперь, по праздникам, чтобы помолиться на иконы, Катерина тихонько спускалась в подпол, вытаскивала из стены только ей известный щербатый камень и разворачивала сверток. Ну, здравствуйте, родные…

Воскресное утро 22 июня 1941 года выдалось вальяжно-спокойным. Саша и Катерина устроились за столом под старой коричной яблоней и тихо разговаривали. Так у них завелось: Саша заглядывал каждое воскресенье и пил с матерью чай.

Всякий раз при виде медно-золотистых вихров Саши нежность шерстяным платком окутывала Катерину. Конечно, Саша стал взрослым мужчиной, и она не могла больше обнять, когда вздумается, но любовь к сыну, желание заботиться о нем, тревога – все осталось как прежде.

– Мама, не знаю, что делать с Паней, – признался Саша. – Думает только про танцы, подруг. Ничего не читает. Новые наряды ей нужны, и все. Ума не приложу, о чем говорить с ней.

– Вот и говори о нарядах. Сейчас в моде «летучая мышь».

– Мама! – вспыхнул Саша.

– Я предупреждала тебя, Саша, – мягко сказала Катерина. – Она была слишком молодой, когда выходила за тебя, – сразу-то после школы. В таком возрасте сложно разобраться в себе, в своих чувствах. А уж стать опорой, которую ты, судя по всему, ищешь, и подавно.

Катерина учила невестку готовить, шить, приносила книги, которые могли бы заинтересовать молодую жену, но видела – все без толку. Саша воевал на финской и вернулся год назад в чине военврача первого ранга, капитана. Паня ждала его, но учиться не хотела и устроилась продавщицей в магазине. Детей они не нажили.

– Но ведь ты тоже молодой вышла за отца.

– Тогда время такое было, сынок. Мы быстро взрослели. К тому же ты сам видишь, как все у нас вышло…

– Ты никогда не говорила мне, мама, почему…

– Так получилось, и все. О чем тут говорить?

Сын не в первый раз заводил этот разговор, пытался выяснить, почему родители живут как чужие. Но Катерине удавалось выскользнуть. Уклониться от объяснений. Она опасалась настроить сына против Александра.

– Но ты любила отца? – продолжал настаивать Саша.

– Конечно! Я была очень счастлива с ним.

Катерина поддалась воспоминаниям: за одно мгновение пронеслась перед ней свадьба, день, когда Александр впервые признался в любви, их первый поцелуй. Неужели столько лет прошло с тех пор? Все изменилось, дети выросли. От любви к мужу осталась лишь тоска о счастливых днях, которых уже не вернешь.

– А знаешь, я ведь вспомнил тот день.

– Какой?

– Когда к нам приходил Николай Иванович.

– Господи помилуй! – испугалась Катерина.

– Помню, как мы жили в усадьбе, как я маленький играл с младшими Вольфами и как Николай Иванович был добр ко мне. А потом однажды зимой он появился у нас здесь, уже в этом доме. Это же после революции, после пожара было? Недолго пробыл и ушел. Что произошло? Отец ударил тебя, да? Я помню кровь на лице, вот здесь… – Саша показал на небольшой белесый шрам, который остался на щеке Катерины.

– Саша, о чем ты говоришь?

– Я ведь не маленький уже, мама.

– Зачем же мучить меня этими разговорами? – устало спросила Катерина. Она не хотела вспоминать о Николае. Мысли о нем старалась гнать прочь, но они все равно настигали, не давали покоя. И вот теперь сын хотел разворошить былое. То, что принадлежало только ей одной.

– Потому что я хочу разобраться: можно всю жизнь любить одного человека или нет? Или любовь всегда рано или поздно проходит?

– Милый мой, у тебя молодая жена, красавица, любит тебя. Чего же еще ты хочешь?

– Не знаю я, мама. Мучаюсь, а почему – не знаю.

– Сынок… Всегда будет чего-то недоставать. Не пытайся переделать Паню. Ты встретил ее, женился. А хочешь разговоров о судьбах родины – ступай к друзьям, поговори с отцом, наконец.

– Мне кажется, что я больше не люблю ее, мама.

– Ну что ты, Саша!

– Так не порядочнее ли оставить ее, пока у нас еще нет детей? Она еще сможет найти себе хорошего мужа.

– А мне кажется, она счастлива с тобой.

– Ей немного от меня надо. Новая помада – и она довольна.

Звонко грохнула калитка – в сад прибежал взволнованный Коля. Он уже несколько недель гостил в Бернове, приехав в отпуск из Москвы.

– Война с Германией! Только что объявили, – глухо сказал он и сел на стул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Катерина во все глаза смотрела на сыновей. Ей захотелось обнять их, укрыть собой, защитить. Она, еще ничего не зная, уже прощалась с ними.

Не в силах говорить, Александр, тяжело дыша, сел за стол под яблоней и уставился в одну точку. Руки дрожали.

– Неужели опять? – еле проговорил он.

– Папа, тебе плохо? – Саша стал осматривать отца. – Нервы, – заключил Саша, проверив рефлексы.

Разбудили Глашу. Она отсыпалась после ночных гуляний: в субботу были танцы, поэтому вернулась, как всегда, под утро. Глаша после педтехникума работала учительницей младших классов в берновской школе.

Услышав про войну, Глаша обрадовалась:

– Зато теперь вокруг будет много военных. Ах, красивая форма, сапоги!

– Дура! – возмущенно одернул Коля.

Он уже собрался, холодно попрощался со всеми и хотел пешком идти в Высокое, чтобы ближайшим поездом добраться в Москву, где его, как он думал, уже ждала повестка. Но Саша остановил, наспех запряг больничную лошадь и повез брата сам.

Катерина на прощание крепко прижала к себе Колю. Чувство вины захлестнуло ее. Катерина расплакалась. Хотелось попросить у Коли прощения, но она лишь прошептала: «Пиши, пожалуйста, пиши…»

Катерина почувствовала, что с Колей что-то неладно, едва он стал подрастать. Говорить начал поздно, и в основном это были обидные слова. После болезни он рос некрасивым, с кривыми зубами, с ногами колесом, но не это отталкивало: неподвижный взгляд и улыбка были странными и пугали. Когда Коле было шесть лет, он посадил кошку в горящую печь, чтобы «посмотреть, ведь весело будет». Тогда же начал резать лягушек, замысловатыми узорами складывая их трупики вдоль тропинки в палисаднике. Прятался в кустах и часами выжидал, когда кто-нибудь придет: ему нравилось видеть страх. Знать, что его боялись.

Она плакала и махала сыну вслед, пока заунывно скрипевшая телега не свернула на большак в сторону Высокого. Катерина жалела своего недолюбленного, не понятого ею сына и стыдилась, что так и не стала для него хорошей матерью. Ведь даже сейчас не смогла сказать ему ничего хорошего, что бы поддержало его.

Александр, тяжело ступая, молча ушел к себе. Катерина понимала, какой след война оставила в душе мужа. Перед рождением Коли, когда между ними еще теплились остатки душевной близости, Александр признался, что ему без конца снился плен. Помнил каждый день, проведенный у немцев, и самым страшным кошмаром было снова оказаться в плену. Теперь он скрывал свои чувства, но ему уже не нужно было ничего говорить. Годы, когда он не замечал ее, заставили Катерину научиться угадывать мысли и настроение мужа по походке, по тому, как он кашляет у себя наверху, как он ест. Катерина видела, каким страшным испытанием для Александра стала финская война, когда оба сына получили повестки и отправились на фронт. Муж сильно осунулся за то время, пока сыновья воевали. И теперь война снова возвращалась в их жизнь.

Через день Саша получил повестку, но вместе с ней и приказ – оставаться в Бернове и организовать в больнице военный госпиталь.

Глашу вместе с другими молодыми девушками отправили под Ржев рыть окопы. Саша успокаивал: линия фронта далеко, Глаша вернется.

Пришла весточка от Коли: его призвали в 13-й погранотряд НКВД и отправили на фронт.

В деревне ждали новостей, надеялись, что немцев скоро остановят. Все вокруг твердили, убеждая друг друга, а скорее самих себя: «Немца сюда не пустят – Москва близко». В тревожном ожидании закончилось лето и наступила осень. Каждый день приходили повестки: явиться в райвоенкомат в Высокое к 10 часам и прихватить с собой необходимое: ложку, кружку и питание на три дня.

Глаша, осунувшаяся, со сбитыми в кровь руками и стертыми ногами вернулась в конце сентября. Тут же потянулись предвестники войны – печальные цепочки беженцев из Белоруссии и из Ржева, где фашисты стояли на подступах.

В госпитале появились первые раненые. Война стала реальной, она теперь имела свой запах – смрад гнойных ран и нечистот, который незримо пропитывал ужасом воздух в округе. Солдаты стонали в бреду, кричали от боли, умирали от ран. Некоторые – прямо на операционном столе. Саша, закаленный финской, не терял духа. Но раненых становилось все больше. Старики рыли могилы.

Вскоре стали слышны бои, загудела авиация. Советская армия сопротивлялись. И вот пришли наши солдаты. Они отступали.

«Что же вы оставляете нас?» – шептала им вслед Катерина. Она поняла: деревню сдадут.

Единственным человеком, кто с трудом скрывал свою радость, был Митрий. В последние годы ходил по деревням и шкуровал скот: каждого хозяина обязали сдавать шкуры государству. Посадить за поджог хутора и смерть Агафьи его тогда не удалось, но с должности сняли. Он сошелся со старой зазнобой, вдовой, с которой куролесил по молодости, привез ее в Берново, в дом, где жил с женой. Но когда вдова постарела и похужела, отправил обратно в Дмитрово, а вместо нее завел молодую, восемнадцатилетнюю любовницу. Митрий ненавидел советскую власть. Верил, что с приходом немцев заживет припеваючи, а заодно и старые должки врагам своим, коих было немало, припомнит.

Прежде всего я хотела бы поблагодарить Ольгу Нужину за поддержку в течение создания всего романа, от абсурдной идеи вообще что-либо написать до самого завершения. Ты верила в меня, стала не только моим первым благодарным читателем, но и строгим критиком, моим точным барометром.

Я благодарна всем, кто стойко помогал находить ответы на мои каверзные и неизменно сложные вопросы:

Игорю Кузнецову, единственному историку, который не перестал откликаться на мои звонки и письма.

Валентину Головину, человеку-энциклопедии, за отличные идеи и стимулирующий скептицизм.

Краеведам Александру Шиткову и Александру Волнухину, щедро поделившимся со мной кропотливо собранной информацией по истории Старицкого района. А также Елене Сметанниковой и Тамаре Кочневой, которые эти сведения дополнили.

Юрию Максимову за литературное объяснение, как обращаться с оружием.

Максиму Лукину за помощь в вопросах медицины катастроф.

Владимиру Хореву за рассказы о деревянном зодчестве.

Тимофею Шевякову за исчерпывающую консультацию по Первой Мировой войне.

Александру Сегеню за мастер-классы в Литературном институте, благодаря которым мой роман стал гораздо лучше.

Пете Каменченко за «ловлю блох» и за то, что разрешил использовать свою семейную историю.

Алсу Гузаировой за вдохновляющий пресс-релиз и не только.

Отцу Александру Курнасову за разъяснение исповеди.

Яндекс, с помощью которого я находила нужные сведения, сидя с чашкой чая у себя дома или на даче.

Моей маме за невероятно вкусные пирожки и слезы над страницами романа.

Моему мужу за бесконечные семейные истории и любовь к своему роду и деревне Берново, которые передались и мне.

Моему сыну Мише из-за которого я все это затеяла.

Легкий кафтан.

Лоскуты сукна.

Окончания богослужения.

Была хозяйкой.

Работницей.

Матка.

Скамье.

Хозяин.

Молодежные гулянья.

Платье замужней, но еще не рожавшей женщины.

Сундуки.

Человек, у которого внешний лоск и изысканность манер прикрывают внутреннюю пустоту.

Водянка.

Моя любимая Аннушка.

Мужей.

Твоя сестра и подруга Мария.

Дорогой папа!

В ожидании твоего ответа, твоя очень несчастная дочь Анна.

Николай, любовь моя!

Я больна, Наташа.

Сладкий овсяный суп с сухофруктами.

На крысу!

На кота!

Это был кошмар! Это была Березина!

Старший псарь.

Конюх.

Охотник, ответственный за гончих.

Надсмотрщик за собаками.

Псарь, который кормит собак.

Место кормежки.

Побуждать их идти по ходовому следу.

Прыгнул.

Быстрые.

– Который час?

– Полдень.

– Кто тебе сказал?

– Мышка.

– Где же она?

– В часовне.

– Что она там делает?

– Кружева.

– Для кого?

– Для парижанок, которые носят серые туфли.

Ты меня понимаешь?

Поджелудочную железу.

Крестная мать.

Хлеб и сочиво (обваренные зерна с медом).

Когда нет поста.

С крещенской освященной водой.

Опора.

Грыжу.

Вольноопределяющимся.

Курковое двуствольное ружье Тульского оружейного завода.

Церковная служба.

Хозяйки.

Мосток для полоскания белья.

Ты убила Клауса?

Вчерашнего вечернего.