В 1979 году вышли два первых тома антологии «The Great SF Stories» (Великие НФ рассказы), составленных Айзеком Азимовым. Идея серии состояла в том, чтобы собрать под одной обложкой произведения авторов, «которые изменили научную фантастику, подняв ее от дешевых боевиков на уровень литературы, заслужившей уважение будущих читателей и авторов». Хронологически серия охватывала «золотой век» американской фантастики, от ее поворотного 1939 года до 1960 года, уложившись в 22 тома (один том – один год).

Если представить, с какой тщательностью проводился отбор произведений для каждого тома, то по два рассказа Спрэга де Кампа, опубликованные в томах за 1939 и 1940 годы – факт многозначительный. Первые два рассказа (“The gnarly man”и “The blue giraffe”) переводил не я, поэтому они в эту книгу не попали. Третий рассказ был опубликован в антологии «Лучшие фэнтези рассказы года», и он наверняка доставит вам удовольствие, а заодно продемонстрирует ту легкость, с какой автор переключался с фантастики на фэнтези.

Лайон Спрэг де Камп (Lyon Sprague de Camp) прожил долгую и интересную жизнь (1907–2000). Я не стану пересказывать его биографию – любой желающий легко найдет ее в сети. Остановлюсь лишь на интересном факте, сильно повлиявшем на жизнь автора. Во время войны он был призван в армию и отправлен служить в научно-исследовательскую лабораторию ВМФ в Филадельфии. И так совпало, что на этой же верфи работали химиком Айзек Азимов (который был на 13 лет младше Спрэга) и к тому времени уже отставной офицер ВМФ Роберт Хайнлайн, ровесник Спрэга. Оба были начинающими писателями: у Хайнлайна в 1939 году был опубликован первый рассказ «Линия жизни», а у Азимова в том же 1939 году тоже первый рассказ «В плену у Весты». Спрэг де Камп, начав писать и публиковаться в 30-е годы, был к тому времени уже относительно опытным автором. Дружеские отношения связали эту троицу на всю жизнь.

Как писал Айзек Азимов в предисловии к «Экзальтированному»: «После Джона Кэмпбелла, Спрэг де Кемп был мои «отцом» в научной фантастике. Он первый из авторов принял меня как социально равного и пригласил к себе в дом, где я быстро и платонически влюбился в его прелестную жену. Во время войны мы вместе с Бобом Хайнлайном служили на верфях ВМФ в Филадельфии. За все это время его дружба оставалась столь же крепкой, и он всегда был добр и благожелателен. Я восхищался и любил все, что он когда-либо написал, причем его прозу даже меньше, чем все остальное. Фактически мой стиль в том, что не было художественной литературой, начался как сознательная имитация его стиля».

Автор очень много путешествовал, изучал иностранные языки и говорил на нескольких из них, увлекался историей и написал книгу о великих городах прошлого и древней архитектуре. В предисловии в «Суровым воякам» Айзек Азимов заметил: «Поскольку Спрэг – мой старейший друг в фантастике, то не удивительно, что в некоторых случаях мне известно происхождение некоторых его рассказов. В научной фантастике Спрэг – лучший историк-любитель. Если он чего-то не знает, например, о древней инженерии или военном деле, то это неизвестно никому, кроме профессиональных специалистов в этой области.

Так случилось, что древняя Спарта была чрезвычайно жестким и ориентированным на войну обществом, в котором воины-аристократы придерживались аскетичного и честного образа жизни. Во времена персов и Пелопонесских войн они все же вышли из своих раковин и некоторые из их вождей заняли властные позиции. И с ними произошло в точности то же, что и с центаврианами в этом рассказе. Спрэг лишь пересказывает историю (это и мой любимый трюк)».

Что же касается «Экзальтированного», то это четвертый (и самый смешной) из серии рассказов о медведе Джонни Блэке – слишком умном на свою косматую голову.

Приятного чтения!

Они были серьезны в те дни, молодые люди, что собирались в комнате профессора Тадеуша Лечона выпить крепкого чая и подбросить ему проблему для обсуждения. Между облегчением от того, что война закончилась, не нанеся вреда лично им, озабоченностью по поводу будущего и возмущением от перспективы чужеземного правления оставалось мало места для свойственного старшекурсникам многословия и тщеславия.

Что-то должно произойти, думали они.

– Чем бы это ни было, – сказал Тадеуш Лечон, – я уверен, что это никак нельзя назвать трусостью.

Он наклонил большую лысую голову к чашке с чаем цвета старого ботинка, качнув позолоченными серьгами, и шумно отхлебнул, глядя на Фредерика Мерриана.

Фред Мерриан, второкурсник с песочными волосами и беличьими зубами, выглядел благодарным, но все еще дерзким. Он был в цивильном костюме. Болдуин Доулинг, мечта студенток, щеголял в новенькой форме американской армии. Столь новой она была по той причине, что к тому моменту, когда Доулинг добрался до своей части в Лос-Анжелесе, война уже закончилась, и ему велели возвращаться домой, бесплатно и любым транспортом. Он выбрал ближайший авиарейс на Филадельфию.

Лечон продолжил:

– Это, скорее, пример убежденности большинства думающих молодых людей в том, что проблемы человечества должны иметь решение. Если взять эти проблемы сами по себе, то нельзя доказать, что любая из них не имеет решения, то есть, примерно так, как Абель доказал, что решение уравнений пятой степени алгебраически невозможно. Поэтому эти молодые люди пробуют одну идею за другой; это могут быть адренализм, или анархокоммунизм, или неопаганизм. В вашем случае это непротивление. Возможно, хорошо, что они…

– Но… – не выдержал Фред Мерриан.

Лечон взмахом руки остановил рвущийся наружу поток аргументов.

– Мы уже прошли через все это раньше. Когда-нибудь вы потеряете интерес к правлению центавриан и присоединитесь к другому движению с такими же непрактичными идеалами. Наш центаврианин рыскает по университетскому городку. Он может заглянуть и к нам. Давайте-ка дадим Болдуину рассказать, что он про них узнал.

– Да, как они выглядят? – спросил Мерриан.

– Они очень похожи на людей, – сказал Болдуин Доулинг. – Только очень большие. Мне кажется, что исходная группа колонистов, что отправилась к Проксиме Центавра, состояла из людей очень высокого роста. Они ведут себя довольно забавно, как будто у каждого внутри стоит часовой механизм. С этими мужланами-бозо приятелями не станешь.

Артур Си улыбнулся идиотской улыбкой. Его полное имя было Си А-цзе, и он вовсе не был идиотом.

– Я проехал полмира, чтобы учиться там, где нет бозо. Выходит, я уехал недостаточно далеко.

– Ничего не слышали о том, что делается в Китае? – спросил Доулинг.

– Бозо по горло заняты, пытаясь сделать всех такими же эффективными и неподкупными, как они сами. Может быть, они и величайшие воины, но они не знают Китая. Отец пишет…

– Тсс-с-с! – прошипел Лечон с тревогой на широком раскрасневшемся лице. – Кажется, это наш центаврианин.

Наступила неуютная пауза; ни у кого не хватало духа продолжить разговор, хотя супермен и не вошел. Наконец Лечон продолжил:

– Все, с кем я говорил, считают, что эта война представлялась совершенно невозможной. Но если вы вспомните историю, джентльмены, то увидите, что ничто уже не ново. В 1241 году венграм и в голову не могло прийти, что у монголов есть дивизионная структура армии и система сигнализации. Поэтому венгров разбили. Наше правительство и думать не думало, что у центавриан есть окислительный луч и самолеты с шестидюймовыми пушками. Поэтому они разбили нас. Вы поняли мою мысль. Звуки всегда отличаются, но ноты остаются очень похожими.

Он вновь смолк и прислушался. Послышались приближающиеся тяжелые шаги. Кто-то постучал. Профессор истории отозвался, и в комнату вошел центаврианин.

– Мое имя Джаггинс, – произнес он металлическим голосом.

У тридцатилетнего на вид центаврианина были выступающая челюсть, высокие скулы и оттопыренные уши. На нем была непривычная сливового цвета форма центавриан – потомков тех твердых духом землян, что колонизировали планету возле Проксимы Центавра, выдержали в течение трех поколений битву с враждебной природой и еще более враждебными туземцами, и, в конце концов, нахлынули обратно на Землю добрых пятьдесят лет назад. Захватчикам отдали всю Австралию, и их наука превратила этот второй из бесполезных континентов в самый продуктивный район мира. Трудное пребывание на другой планете сделало их в чем-то более, а в чем-то менее людьми. Теперь они правили всей Землей.

– Привет, мистер Джагг… – начал Доулинг. Центаврианин прервал его:

– Не говорите «мистер», когда разговариваете с центаврианином. Меня зовут Джаггинс.

– Вы не присядете? – пригласил Лечон.

– Сяду.

Бозо поджал длинные ноги и уселся, ожидая, пока кто-нибудь заговорит.

Наконец Доулинг спросил:

– Как вам понравился Филли?

– Вы имеете в виду Филадельфию?

– Да, конечно.

– Тогда, будьте добры, так и говорите. Мне город совсем не понравился. Он грязный, коррумпированный и неэффективный. Но мы все устроим. Вам будет лучше, если вы станете с нами сотрудничать. Мы дадим вам гораздо более здоровую жизнь, чем у вас когда-либо была.

Он договорил с некоторым затруднением, словно произнесение более одной фразы подряд его смущало.

Даже Доулинг, который, хотя и был местным жителем, не отягощал себя избытком гордости за родной город, был шокирован такой прямотой.

– Да, вижу, вы не привыкли ходить вокруг да около, – пробормотал он.

– Думаю, я понял смысл вашего жаргонного выражения. Мы приучены говорить правду.

После такой фразы у всех возникло чувство, будто говорить правду – самое неприглядное занятие.

– Надеюсь, – вступил в разговор Си, – вы сделаете что-нибудь с водопроводом. Сегодня утром, когда я открыл кран, то, прежде чем пошла вода, я получил живого угря, резиновую прокладку двенадцатого размера и кубометр хлора.

Бозо вперил в него ледяной взгляд.

– Молодой человек, это беспардонное преувеличение. Такой кусок резины не может пройти через водопроводную трубу.

– Он не говорил этого всерьез, – беспомощно отозвался Лечон, заговорив из-за эмоционального напряжения с польским акцентом.

Джаггинс перевел взгляд.

– Я понял. Это то, что вы называете шуткой, верно? Очень смешно.

– Не хотите ли сигарету? – предложил Доулинг.

– Мы не употребляем это отвратительное растение. Это вредно для здоровья.

– Тогда, может быть, чаю? – вздохнул Лечон.

– Гм-м. Это тоже наркотик.

– Ну, Джаггинс, я бы этого не сказал. В чае есть кофеин, то есть стимулятор, но ведь и многие продукты содержат что-либо подобное.

– Хорошо, только очень слабый. И без сахара.

Си налил заварки и добавил в чашку кипятка. Бозо с подозрительным выражением помешал чай.

– Мне хочется, – сказал он, обратившись к собравшимся, – чтобы и вы, и все в университете, относились ко мне, как к своего рода отцу. Нет смысла проявлять враждебность, потому что вы не в состоянии изменить ситуацию. Если вы станете сотрудничать… О, черт!

Он уставился на ложку, выпучив глаза. Нижняя часть ложки расплавилась и растеклась на дне лужицей металла.

– Вы слишком сильно мешали, – пояснил Си.

– Я… – начал Джаггинс. Он по очереди посмотрел на каждого из них. Затем осторожно поставил чашку, положил уцелевшую половинку ложки на блюдце, встал и вышел.

Лечон вытер раскрасневшееся лицо.

– Это ужасно, Артур! Ты не должен был над ним подшучивать. А если бы он всех нас пристрелил?

Си перестал сдерживаться и захихикал.

– Может быть. Но у меня оказалась с собой эта ложка из легкоплавкого сплава, и я не смог удержаться.

– А он настоящий? В смысле, человек? – спросил Мерриан.

– Да, – ответил Доулинг. – Многие гадают, не роботы ли они, или что-то в этом роде. Но это обычные люди, и рождаются они, как и мы, и все остальное у них то же самое. Это просто новая порода людей.

– Нет, – возразил Лечон. – Читайте историю, джентльмены. Это раса воинов. Самый свежий пример того, что можно сделать из человека интенсивной тренировкой и дисциплиной. В свое время этим занимались спартанцы и османские турки. Наш центаврианин больше похож на спартанца, чем на турецкого янычара. Ликург сразу признал бы в нашем папе Джаггинсе настоящего спартанца…

Он говорил и говорил. Трое старшекурсников слушали его вполуха. Мерриана охватили душевные сомнения. Является ли насилие злом, если его применить к подобным существам?

Доулинг и Си, не являясь интроспективными идеалистами, размышляли над планами на будущее. Доулинг полагал, что в Филадельфии сохранится местная политическая жизнь, и он сможет включиться в нее после окончания учебы, и чихать ему на всех бозо. Должны же быть какие-то посредники между суперменами и простыми смертными.

Си думал о теплом местечке в «Китайско-американской транспортной компании», которое отец обещал ему устроить после окончания колледжа. Если он упорным трудом и с помощью семейного положения сумеет пролезть в ее директорат, то сможет провернуть кое-какие грандиозные планы, которые у него уже созрели… Конечно, останутся вездесущие, и, как утверждают, неподкупные бозо. Но их неподкупность была, по его мнению, лишь провозглашенной.

Съезды выпускников, подобно свадьбам и похоронам, собирают множество людей, которые обычно при встрече не перейдут улицу, чтобы поговорить. Поэтому, когда после окончания всех формальностей выпускники 2009 года разошлись, Си, Доулинг и Мерриан отправились в ресторан сравнить биографии.

Болдуин Доулинг немного пополнел, но сохранил вьющиеся темные волосы и ослепительную улыбку. У него были жена и ребенок. Артур Си почти не изменился, зато женился и завел шестерых детей. Фред Мерриан утратил большую часть песочных волос, получив в обмен двух жен, два развода и лихорадочный взгляд.

Си только что вернулся из поездки в Австралию и был полон впечатлений.

– Чудесное место. Все работает, как часы. Никаких чаевых, никаких взяток. И, кстати, никакого веселья. Каждый бозо – солдат, даже лифтеры и продавцы корма для собак.

На лице Фреда Мерриана проявилось признаки нарастающего потока аргументированных возражений.

– Ты что, хочешь сказать, что одобряешь их? – процедил он.

Си посмотрел на него с недоуменным возмущением.

– Я этого не говорил, Фред. Но нам же надо иметь с ними дело. «Китайско-американская транспортная компания» – это огромная организация, с филиалами по всему Тихоокеанскому региону: отели и авиалинии, китовые пастбища и еще много чего. Так что нам надо с ними ладить. Чем ты занимался последние десять лет?

Мерриан нахмурился.

– Попытался стать профессиональным писателем. Но я не захотел писать ту халтуру, что покупают дешевые журнальчики, так что…

Он пожал плечами.

– А ты, Болдуин? Я слышал, ты, кажется, занялся политикой?

– Да, – подтвердил Доулинг. – Можно сказать и так. Я официальный посредник города Филадельфия. Когда кто-то из моих… э – э… подопечных попадает в неприятность, связанную с бозо, я пытаюсь его из нее вытянуть.

– Выглядишь ты процветающе, – заметил Си.

– Кое-чего достиг, – с легким тщеславием улыбнулся Доулинг. – Стал кем-то вроде народного трибуна, как объяснил профессор Лечон.

– Лечон? – удивился Си. – Он все еще здесь?

– Ага. Продолжает ковыряться в брачных отношениях древних парфян. – Доулинг заметил выражение лица Мерриана и сказал: – Фред, без сомнения, считает меня ренегатом. Но, как ты сказал, бозо здесь, и мы должны с ними ладить. Кстати, я встретил человека, который тебя знает. Это Кэсс Янг. Он сказал, что твои китайские методы вести дела почти свели его с ума.

– А что же ему не понравилось?

– Всего лишь то, что ты никогда не говоришь того, о чем думаешь, и что тебе сильно не нравится, когда насчет этого возражают. И еще… э – э… сухость восточной ладони, так он это назвал. Да, помнишь бозо Джаггинса? Первого администратора Пенсильванского университета? Он все еще здесь и теперь администратор целого района метрополии.

– Да неужели? – спросил Си. – Кстати, мистер Янг не говорил тебе, ради чего встречался со мной?

– Нет.

– В таком случае мне хотелось бы с тобой переговорить.

Си вопросительно взглянул на Фреда. Мерриан бросил взгляд на часы и неохотно вышел.

– Очень жаль, – сказал Доулинг. – Он самый достойный и прямой парень из всех, кого я знаю. Но совершенно непрактичный. – Он понизил голос. – Готов поклясться, что он замешан в каком-нибудь антибозовском движении.

– Это может объяснить его взгляд, совсем как у голодного волка, – сказал Си. – А ты знаешь о таких движениях?

– Я знаю много такое, о чем знать не должен. Но что за дельце у тебя на уме?

– Я ничего не говорил ни о каком дельце.

Си выдержал паузу, чтобы хихикнуть.

– Вижу, что тебя не проведешь, Болдуин. Ты знаешь о проекте Морхауза?

– Плане унификации почтовых трубопроводов? Да.

– Так вот, как ты наверняка знаешь, «Китайско-американская» контролирует линию Филадельфия – Балтимор. А без этого участка, само собой, не могут быть модифицированы линии от Бостона до Майами. Но мы не хотим продавать наш пакет акций просто за так.

– И что?

– Если можно будет организовать обмен акциями – а некоторые мои хорошие друзья уже владеют сорока пятью процентами в новой компании «Бостон – Майами», – то это даст нам сильный голос при обсуждении операций будущей компании.

– Другими словами, контроль большинства?

– Я бы не стал этого так называть. Просто сильный голос.

Доулинг улыбнулся.

– Только не пытайся пудрить мне мозги и отрицать, что твои «хорошие друзья» – не подставные лица «Китайско-американской». Какой процент акций тебе нужен? Шесть?

– Семь с хвостиком было бы лучше.

– Я тебя понял. Но ты знаешь, как мы здесь ведем дела. Бозо наложили лапы буквально на все. Если ты чего-то добьешься, они отбирают это себе. Если вылетишь в трубу – что ж, значит, тебе не повезло. Словом, все недостатки социализма без его преимуществ. А если захочешь умаслить кого-то из них, это означает буквально рисковать жизнью. И все же я, в принципе, мог бы справиться с Джаггинсом.

Си хихикнул.

– Выходит, они здесь до сих пор неподкупны? И много ли вы получили от обещанной «более здоровой жизни»?

– Ну, – неуверенно произнес Доулинг, – кое-какие завалы они расчистили.

– Может, у вас теперь новый водопровод?

– Нет, но они говорили, что…

Бамм-м! Ночное небо где-то вдалеке разорвала желтая вспышка. Тут же раздалось еще несколько взрывов подряд. Зазвенело битое стекло. Си и Доулинг вцепились руками в стол.

– Идиоты! – процедил Доулинг.

– Что, революция? – осведомился Си.

– Это они так считают.

Стала слышна отдаленная перестрелка.

В дверях выросли двое в форме со свирепыми лицами.

– Ищейки, – процедил Доулинг.

Ему не нужно было описывать Си эти отряды специальной полиции, список достоинств которых ограничивался храбростью и лояльностью к своим хозяевам, воинственным пришельцам.

Оставалось только сидеть и слушать. Когда шум в ресторане затих, Доулинг подошел к одному из патрульных и негромко с ним заговорил.

– Я вас не сразу узнал, мистер Доулинг, – отозвался тот. – Думаю, вы уже можете идти домой вместе со своим другом.

Когда приятели покидали ресторан, Си ощутил на себе враждебные взгляды остальных. Очутившись на улице, Доулинг криво улыбнулся:

– Никто не любит особые привилегии, за исключением тех, кто ими обладает. Пошли пешком.

– Но у тебя же машина… – застонал Си, совершенно неспортивная личность.

– Оставлю ее здесь. Если мы попытаемся на ней поехать, то ищейки сначала будут стрелять, а уж потом задавать вопросы. Так что когда увидим кого-нибудь, то поднимем руки и медленно пойдем вперед.

Небо на северо-востоке стало красным. Окислительные лучи подожгли много домов в северных кварталах города.

Си и Доулинг провели весь следующий день в доме Доулинга. Эдна Доулинг попыталась расспросить Си о древнем китайском искусстве. Артур Си глупо улыбнулся и развел руками.

– Но, миссис Доулинг, я ничего не знаю об искусстве. Я бизнесмен!

На следующее утро вышла запоздалая газета. В ней сообщалось о восстаниях, и их подавлении, в Филадельфии, Нью-Йорке, Детройте, Сент-Луисе…

Болдуин Доулинг вошел в кабинет Джаггинса. Центаврианин почти не изменился за прошедшее время, только волосы тронула седина.

– Привет, Джаггинс, – сказал Доулинг.

Потом он принюхался. И еще раз принюхался. В кабинете ясно чувствовался запах табачного дыма.

Доулинг неодобрительно взглянул на Джаггинса. Тот ответил ему сначала спокойным, потом раздраженным взглядом.

– В чем дело? – рявкнул он.

Доулинг слегка улыбнулся.

– Не волнуйтесь, Джаггинс. Я не…

– Займитесь лучше тем, что вас касается!

– Что вы так разволновались? Я ничего особенного не сказал. К тому же я как раз намерен приступить к делу. Для этого я и пришел.

Он рассказал ему о сделке по обмену акциями, которую предложил Си, дав ей самую благоприятную интерпретацию. Однако Джаггинса оказалось трудно одурачить. Тот посидел, задумчиво разглядывая орнаментированную подставку для ручек, подчеркивающую спартанскую простоту его кабинета.

– Может быть, ваш план и хорош, – сказал он, – но если о нем узнает мое начальство, оно может посмотреть на него несколько… неодобрительно. – Молчание. – Я пытаюсь быть честным. Разве я не был всегда честным с филадельфийцами?

– Конечно, Джаггинс. И теперь настало время выразить вам нашу благодарность, как вы считаете?

– Нас, центавриан, не могут поколебать материальные соблазны.

– Конечно. Вы полностью неподкупны. Но я буду счастлив, если смогу выразить вам признательность. Знаете, ведь я не один из ваших самоотверженных суперменов.

– Что вы имеете в виду?

Доулинг сказал. Джаггинс глубоко вдохнул, сжал губы и угрюмо кивнул. Его взгляд не отрывался от подставки.

– Кстати, – сказал Доулинг, – теперь, когда это дело решено, вы можете оказать мне еще одну маленькую услугу. Я полагаю, что один из тех, кто был захвачен после недавнего восстания – мой однокурсник Фредерик Мерриан.

– Ну, и что?

– Что центавриане намерены сделать с бунтовщиками?

– Зачинщики будут расстреляны, остальные ослеплены. Не думаю, что ваш Мерриан был зачинщиком. Я вспомнил бы его имя, будь это так.

– Ради нашей старой дружбы, не могли бы вы что-нибудь сделать для Мерриана?

– Он что, ваш близкий друг?

Джаггинс резко взглянул на Доулинга.

– Нет. С тех пор, как мы кончили колледж, я лишь несколько раз его случайно встречал. Он неглупый парень, но склонен к глупым поступкам.

– Не представляю, что я могу сделать. Не могу же я его отпустить.

– Этого и не требуется. Выпишите ему свидетельство о смерти. Укажите, что он умер от естественной причины. Затем замените его на одного из заключенных тюремной фермы в Ланкастере. Они там все равно непрерывно умирают.

– Посмотрим.

Когда Артур Си сел в машину Доулинга, улыбка на лице друга ответила транспортному директору на незаданный вопрос.

– Я предложил ему сто тысяч, и он взял их без звука.

Си присвистнул.

– Я был уполномочен заплатить в десять раз больше! Наш бозо еще не знает своей истинной цены.

– Может, это первая настоящая взятка, которую он взял.

– В самом деле? Ну что ж, мы не станем ему объяснять, сколько он смог бы заиметь, верно? Он и сам узнает это достаточно скоро.

Фред Мерриан приковылял в комнату с видом побежденного человека, но немного обрадовался при виде Доулинга, Си и доктора Лечона.

Он уселся, потом с удивлением огляделся.

– А почему вышел охранник? Обычно они этого не делают.

Доулинг усмехнулся.

– Он не должен услышать то, что мы тебе скажем.

Он объяснил план перевода Мерриана под другим именем на ферму в Ланкастере.

– Тогда… выходит, я сохраню глаза? О…

– Ну, ну, держись, Фред.

Они успокоили потрясенного писателя.

– Я до сих пор не могу понять, почему восстание провалилось, – сказал он. – Вы даже представить не можете, насколько мы были осторожны. Мы продумали буквально все.

– Мне кажется, – сказал Доулинг, – что вы не уяснили одного. До тех пор, пока у бозо будут большие и хорошо вооруженные отряды ищеек…

Он пожал плечами.

– Хочешь сказать, это безнадежно?

– Ага. Зная тебя, Фред, я понимаю, что тебе будет трудно смириться с этой мыслью.

– Я никогда с этим не смирюсь. Должно же быть что-то…

– Боюсь, что нет.

– А я не настолько в этом уверен, – возразил Лечон. – Конечно, не вооруженное восстание. При наличии сложного современного оружия гражданские мало что могут сделать. Это примерно то же, что пытаться остановить… скажем, циркулярную пилу голыми руками. Но есть и другие возможности.

– Какие? – одновременно спросили все трое молодых людей.

– Читайте историю, джентльмены. Читайте историю.

И это было всё, что они смогли из него вытянуть.

– Я не волнуюсь, – сказал Джаггинс. – Мы можем доверять друг другу.

Он откинулся на спинку кресла и затянулся сигарой. Потом немного покашлял и сказал:

– Проклятье, вечно забываю, что этот дым нельзя вдыхать.

Он уже приобрел модную в Америке привычку носить мужские серьги.

Доулинг улыбнулся.

– Вы хотите сказать, что мы должны это сделать?

– Можете сказать и так, да. Что у вас на этот раз за предложение?

Артур Си стал объяснять:

– Вы знаете о том проекте в Атлантик-Сити, который предложила «Китайско-американская»? Наши подрядчики уже готовы начать работу.

– Знаю.

– Против него, во-первых, возражает «Общество по охране древних монументов». Они говорят, что если мы начнем модернизацию Атлантик-Сити, то разрушим город. Говорят, что отель «Треймор» стоит уже триста лет, и будет кощунством его сносить.

Джаггинс помахал сигарой.

– Я могу пристрелить парочку крикунов из этого «Общества». Тогда остальные заткнутся.

– Нет-нет, – возразил шокированный Си. – Это только вызовет неприятности. Люди станут бойкотировать проект.

– Ну, и что же вы мне предлагаете сделать?

– Если бы мы могли передвинуть некоторые старые развалины за счет правительства…

– Гм-м, это будет стоить денег.

– А если моя компания найдет способ взять на себя часть расходов?

Джаггинс продолжал хмуриться.

– Это должен будет одобрить мой начальник, центаврианин Мак-Уиртл. По-моему, он меня в чем-то подозревает.

– А Мак-Уиртл женат? – вмешался Доулинг.

– Да, но его жена в Австралии. И что с того?

– Просто ко мне пришла идея. Продолжай, Артур.

– Тут возникает вопрос финансирования совместной компании, – заговорил Си. – Мы думаем, что можно выпустить часть акций обычных, и часть некумулятивных привилегированных. «Китайско-американская» сможет купить большую часть обычных. Вы и Мак-Уиртл тоже получите возможность купить их прежде, чем они попадут на рынок.

Джаггинс снова нахмурился.

– Кажется, я припоминаю, что есть какой-то закон против некумулятивных привилегированных. Хотя не знаю, почему он существует.

Си объяснил:

– Они не будут называться некумулятивными. Придумаем какое-нибудь другое название, но суть останется той же. Вы продаете большую часть некумулятивных всем желающим и держите в руках все обычные. Затем проходят годы, и вы говорите держателям привилегированных акций: дела очень плохие, не можем выплатить совсем никаких дивидендов, как на обычные акции, так и на привилегированные. Затем в следующем году вы говорите, что дела пошли лучше. Вы платите владельцам привилегированных их обычные семь процентов – только за этот год. Себе же вы платите обычные дивиденды, который вам полагается, плюс дивиденды по обычным акциям, которые не были выплачены в прошлом году, плюс семь процентов дивидендов по привилегированных акциям, что не были заплачены в прошлом году. Это здорово.

– Понял, – сказал Джаггинс. – Теперь я понял, почему есть такой закон. Как я предполагаю, подобные действия необходимы при современном состоянии финансов.

– О, абсолютно необходимы, – сказал Доулинг.

– Я стараюсь говорить откровенно, – сказал Джаггинс. – Некоторые из моих коллег центавриан чрезмерно старомодны. Думаю, они принесут больше вреда, чем пользы.

– Разумеется, – сказал Доулинг. – Как вы считаете, сможем ли мы встретиться с Мак-Уиртлом? Конечно, в неофициальной обстановке?

Доулинг набрал номер на наручном телефоне.

– Элен? Это Болдуин… Да, тот самый старый политикан. Не занята в следующие выходные? Нет-нет. Просто вечеринка… в Нью-Йорке. У меня есть для тебя бозо, можешь повертеть перед ним своим алебастровым торсом… Да, очень большая шишка… все должно быть шито-крыто, поняла? Нет-нет, только не я! Я же тебе говорил, что очень доволен своей женщиной. Дело в том, что я ее люблю. А тебе я предлагаю дело. Хорошо. Увидимся в субботу.

Центаврианин Мак-Уиртл оказался уменьшенной и более пожилой копией Джаггинса. Хотя в его поведении еще во многом сохранялась та прерывистость движений, что характерна для чистокровного бозо, было очевидно, что он напряжен.

– Садитесь, – гаркнул он.

Доулинг сел.

Мак-Уиртл подался вперед.

– Я понял так, что вы – и тот китаец Си – хотите, чтобы я приобрел часть обычных акций «Компании по переустройству Атлантик-Сити» по ценам ниже тех, по которым они будут предложены всем желающим.

К этому моменту Мак-Уиртл достаточно успокоился и стал расспрашивать о деталях. Доулинг пояснил.

Мак-Уиртл сосредоточенно уставился на свои ногти, потом еле слышно произнес:

– Я мог бы применить силу, но тогда она стала бы меня ненавидеть… – Тут он осознал, что Доулинг его слышит и заорал: – Убирайтесь! Я не желаю, чтобы за мной шпионили…

Доулинг, встревоженный, но не павший духом, встал, собираясь уйти.

– Сядьте на место, дуралей! Я не говорил этого всерьез. Должен признаться, что мне потребуются деньги. Вы говорили, что…

Доулинг шел от отеля, в котором он встречался с Мак-Уиртлом, в сторону вокзала. Был уже пятый час утра, то единственное время, когда улицы Нью-Йорка почти пустынны. Мак-Уиртл проявил способность торговаться, непостижимую по сравнению с финансовой наивностью, которой следовало ожидать от настоящего бозо.

На 35-й Западной улице он приблизился к группе людей. Подойдя ближе, он узнал форму национальной полиции. Один из полисменов заметил его, выхватил пистолет и выстрелил. Доулинг нырнул за каменные ступени ближайшего подъезда.

– Вы что там, рехнулись к чертям собачьим? – заорал он из укрытия.

Из темноты донеслось какое-то бормотание. Затем низкий голос громко объявил:

– В первое же открытое окно полетит пуля. Эй, вы, все по постелям!

Следом появился и обладатель голоса, волоча на себе огромное бесчувственное тело.

Полисмен направил луч фонаря в лицо Доулингу и воскликнул:

– Провалиться мне, если это не мистер Доулинг, посредник Филадельфии! Выходите, мистер Доулинг. Мне очень жаль, что один из моих парней перенервничал и выстрелил в вас. Видите ли… нескольким бозо стало плохо, и мы им помогаем. Конечно, мы не хотим, чтобы кто-нибудь увидел их в таком состоянии.

– Если бы он в меня попал, вам пришлось бы сожалеть намного больше, – прорычал Доулинг.

Он дошел вместе с полисменом до перекрестка. Верно, трое бозо были очень больны. От них так разило спиртным, что не оставалось никаких сомнений о причинах этой болезни.

– Вот это и есть супермены, никогда не позволяющие себе повеселиться, – пробормотал один из полисменов. – Ну и дела.

Даже гранит разрушается, но на это требуется время. Доулинг, помогая Артуру Си сплетать паутину, заметил, что молодость незаметно кончилась. Его еще упоминали как «растущего молодого человека», но уже не выделяли слово «молодой». Дочь училась уже в старшем классе, и теперь ему не так нравилось наблюдать, как она превращается в красавицу. Ему приходилось стараться, чтобы она не попалась на глаза тем бозо, с которым он держал постоянный контакт.

– Если мы подключим еще парочку бозо в операцию с космопортом, – пожаловался Си, – то «Китайско-американская» может спокойно продать свою долю в Америке и вернуться в Китай.

Доулинг усмехнулся.

– Мы ведь ведем их туда, куда нам надо, разве не так?

– Еще бы! Они выполняют наши… намеки… послушно, как овечки. Но…

Телефон на запястье Доулинга запищал. Голос Джаггинса резко произнес:

– Доулинг! Случилось ужасное! Мак-Уиртл застрелил Соловьева!

– Что, убил?

– Да!

Доулинг присвистнул. Соловьев был администратором всей Северной Америки.

– Это была ссора из-за… ты помнишь ту девушку, Элен Кистлер, которую ты познакомил с Мак-Уиртлом в прошлом году? – продолжил Джаггинс. – Они поссорились из-за нее!

– И что же будет?

– Не знаю, но Австралия скоро начнет копать. Они пришлют следователей. Одному богу известно, на что они способны.

– Хорошо, – успокоил его Доулинг. – Сейчас мы все должны держаться вместе. Передай это остальным.

Австралия крепко взяла их за горло. Через неделю штаты среднеатлантического побережья кишели бозо-следователями, жестокими, мрачными и подозрительными. Простые граждане, чья ненависть к своим хозяевам к этому времени слегка разбавилась фамильярностью, обнаруживали в утренних газетах все новые и новые драконовские запреты, целью которых было «поднять невероятно низко павшие моральные устои, преобладающие в Северной Америке». «Абсолютное запрещение опьяняющих напитков». «Запрет для замужних женщин работать за плату». «Запрет на курение в общественных местах, включая улицы, отели, рестораны…»

Болдуин Доулинг вошел в кабинет Джаггинса. Администратор Филадельфии теперь обитал в огромном помещении, где пол был покрыт ворсистыми коврами, в которых нога тонула по щиколотку. Джаггинс и пять других местных бозо ели глазами одного из следователей, маленького злого центаврианина.

– Давай, топай к остальным, – прошипел человечек, явно спутав Доулинга с другим центаврианином, и продолжил прерванную тираду:

– И я обнаружил, что вы погрязли в коррупции и разврате! Чай! Кофе! Табак! Спиртное! Женщины! Взятки! И они еще называют себя центаврианцами! Насквозь прогнившие грязные ничтожества! Сейчас вы отправитесь со мной. Мы вылетаем в Австралию специальным рейсом. Там вы предстанете перед судом за такое количество коррупции и аморальности, которого хватит, чтобы отправить на виселицу целый континент. И не беспокойтесь о багаже. Там вам потребуется только гроб. Пошли.

Он подошел к двери и распахнул ее пинком. Шестеро бозо с потрясенными лицами направились к выходу. Вколоченная в них с детства дисциплина сработала и сейчас.

Доулинг поднял глаза на Джаггинса. Тот ответил ему мрачным взглядом.

– Хочешь позволить ему увезти вас, как мальчишек? – негромко произнес Доулинг.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вы же сильнее его.

В кабинете медленно погас свет. Джаггинс молча посмотрел на своего мучителя. Остальные бозо тоже остановились и уставились на него.

– Ну?! – рявкнул коротышка. Ему даже на секунду не могло прийти в голову, что его приказ не будет выполнен.

Шестеро двинулись на него со всех сторон. Сначала он удивился, потом изумился, потом разгневался, потом встревожился. Его рука потянулась к карману. Бозо навалились на него одновременно. Хлопнул одинокий выстрел. бозо отступили. Следователь остался лежать. Выстрелом у него снесло половину лица.

– И что теперь? – застонал Джаггинс. – Что с нами сделают, когда узнают? Куда нам теперь? А это что?

«Это» было шумом разъяренной толпы, что неслась по улице и громила все подряд только потому, что ее переполняла злость.

Бозо побежали вниз, Доулинг за ними. Возле входа в здание слонялось несколько спецполицейских. Толпа обходила их стороной, хотя никто из них не достал оружие.

– Почему вы не стреляете? – заорал один из бозо на их командира. Тот безразлично зевнул.

– Потому, Джек, что нам тоже не нравится, что нельзя курить в общественных местах. Как и им.

И он повернулся к центаврианцу спиной.

Как оказалось, толпе не хватало только этого проявления безмолвного одобрения. Но к тому моменту, когда она достигла портала, шестерых бозо там уже не было. С непостижимой скоростью они умчались через черный ход.

Болдуин Доулинг, с достоинством отступив в сторону, чтобы не мешать толпе, набрал номер на наручном телефоне.

– Эй, Артур! Джаггинс со своими приятелями прикончили следователя и смылись! Похоже, что они уже немного не в себе. Я попробую дозвониться в Нью-Йорк, вдруг удастся начать заварушку и там. Теперь они против нас слабаки! Попробуй узнать, что творится в Китае! А в Филадельфии мне надо организовать какое-то промежуточное правительство. Ну и дела!

После звонка в Нью-Йорк Доулинг узнал, что и там разбушевалась толпа – и не одна, – и что центаврианцев, не успевших сбежать, просто линчевали. Их начальник, новый администратор Нью-Йорка, был в стельку пьян и не в состоянии отдавать приказы в критический момент…

Толпами в Нью-Йорке, как и в Филадельфии, двигали вовсе не возвышенные идеи или страсть к свободе. Они взбунтовались, потому что им запретили курить в общественных местах.

Те же четверо, что много лет назад собирались в комнате профессора Лечона в Пенсильванском университете, встретились снова. Фред Мерриан сильно загорел и высох, но стал не так резок в суждениях. Режим Ланкастерского лагеря едва не свел его в могилу, но он закалился внутренне.

– В последних новостях по радио передавали, – сказал он, – что второй гарнизонный корпус отступает через территорию России.

– Верно, – сказал Доулинг. – Когда их перебросили из Европы, чтобы использовать против нас, Европа взбунтовалась.

– Разве не здорово? – сказал Мерриан. – Когда мы избавимся от них, мир станет чище и лучше. – Он посмотрел на часы. – Мне пора бежать. Все, кого я знал, хотят потыкать в меня пальцем и убедиться, что я жив.

Когда Фред ушел, Тадеуш Лечон (он был теперь очень стар) сказал:

– Мне не хотелось вновь лишать его иллюзий. Вы ведь его знаете. Мир вовсе не станет чище и лучше. Останется все тот же старый мир, которым будут править прохиндеи вроде вас двоих.

– Если мы от них избавимся, – возразил Доулинг. – Они все еще удерживают Австралию и большую часть южной Азии. На мой взгляд, это означает несколько лет войны. И если мы избавимся от бозо, многими странами станут управлять бывшие «ищейки», что станет не очень-то большим улучшением.

– Интересно, почему они так легко потеряли власть? – спросил Артур Си. – Еще месяц назад один человек с автоматом мог бы разогнать большую толпу.

– У самих бозо на это не хватило духу, а «ищейки» не захотели вмешиваться, – ответил Доулинг. – Так что некому оказалось стрелять из автомата. Но все равно странно. Скажите, профессор, почему они смогли победить нас двадцать лет назад, а мы победили их сейчас, когда они, по меньшей мере, столь же сильны, а мы гораздо слабее, чем тогда?

Лечон улыбнулся.

– Читайте историю, джентльмены. То же самое случилось со спартанцами. Помните, когда их разгромил Эпаминонд? А почему? Они тоже были суровыми воинами. А раз так, они не были приспособлены жить среди цивилизованных людей. Цивилизованные люди всегда более или менее коррумпированы. А народ воинов отличается жесткой дисциплиной и слишком высокими стандартами поведения. До тех пор, пока они замкнуты на себя, они непобедимы. Смешавшись же с цивилизованными людьми, они при контакте с ними коррумпируются.

Когда люди заболевают неизвестной болезнью, они очень сильно от нее страдают, потому что не имеют к ней иммунитета. Мы, начав с небольшой коррупции, приобрели к ней иммунитет, словно это обычная заразная болезнь. Центавриане же не обладали такой защитой. Подвергшись искушению, они, хотя и были морально много выше нас, пали гораздо ниже.

С ними произошло то же, что и со спартанцами. Когда их правительство призвало их на войну для сохранения власти на планете, большинство из них оказалось чрезмерно подкупленными цивилизованными людьми, чтобы подчиниться. Поэтому центаврианское правительство, обладая наиболее мощной военной машиной на планете, не имело в достатке людей, чтобы пустить ее в ход. К тому же многие из тех, кто вернулся, были или развращены беспутной жизнью, или оказались совершенно ненадежными «ищейками», чья лояльность к хозяевам обернулась презрением к ним.

Аристотель, в своей «Политике», очень давно писал на эту тему. Если я правильно помню цитату, она звучала так: «Милитаристские государства способны существовать только до тех пор, пока они ведут войну, и разваливаются, едва завоевательные походы заканчиваются. В мирное время их металл ржавеет; виновна же в этом общественная система, которая не учит солдат тому, чем им заняться, когда они не на посту».

Все это, конечно, не вернет людей, которых центаврианцы убили, и не даст глаза тем, кого они ослепили. Мысль Аристотеля, если они верна, не повод для благодушия. Впереди нас ждут тяжелые годы.

Но для историка вроде меня они будут интересными, если рассматривать их в отдаленной перспективе. И в какой-то мере приятно сознавать, что ошибки, сделанные моими соплеменниками, хотя и прискорбные, на деле создают им некоторую защиту.

Читайте свою историю, джентльмены. Звуки всегда отличаются, но ноты, как я однажды отметил, всегда одни и те же.

Похожий на аиста человек с седой козлиной бородкой перемешал на столе двенадцать черных деталек.

– Попробуй еще раз, – сказал он.

Студент вздохнул.

– Хорошо, профессор Метьюэн.

Он бросил угрюмый взгляд на Джонни Блэка, что сидел напротив него, держа коготь на кнопке секундомера. Джонни бесстрастно посмотрел на него сквозь очки, нацепленные на морду, поросшую желтоватой шерстью.

– Начали, – произнес Айра Метьюэн.

Джонни нажал на кнопку. Студент начал вторую попытку. Двенадцать деталек были трехмерной составной головоломкой; сложенные вместе, они должны были образовать куб. Сейчас куб был распилен по неправильным изломанным линиям, так что сложить двенадцать кусочков воедино было не так-то просто.

Студент перебирал детальки, по очереди подгоняя их к той, что держал в руке. Тикал секундомер. За четыре минуты ему удалось сложить их все, кроме одной. Этот угловой кусочек просто не мог войти в оставшееся место. Студент покрутил его в пальцах и попытался затолкнуть внутрь. Потом внимательно осмотрел и попробовал опять, но несоответствие осталось.

Студент сдался.

– В чем здесь фокус? – спросил он.

Метьюэн перевернул детальку вверх ногами. Она вошла.

– Вот черт! – пробормотал студент. – Я бы и сам догадался, не будь тут Джонни.

Вместо возмущения на морде Джонни появился медвежий эквивалент улыбки. Метьюэн поинтересовался у студента, почему он так считает.

– Он меня каким-то образом отвлекает. Я-то знаю, что он дружелюбен и все такое, но… дело вот в чем. Поступил я в Йельский университет, чтобы стать психологом. Слышал о подопытных животных, ну, обезьяны там, медведи и прочие. А тут прихожу я сюда, а медведь ставит опыты на мне. Просто из себя выводит.

– Вот и хорошо, – сказал Метьюэн. – Как раз то, что мы хотели. Мы изучаем не сам тест с головоломкой, а эффект присутствия Джонни на тех, кто его выполняет. Хотим установить степень раздражительности Джонни – его способность раздражать людей. А заодно и влияние многих других раздражающих факторов, таких как различные звуки и запахи. Я тебе об этом не говорил, иначе это повлияло бы на достоверность результата.

– Понял. Но я заработал свои пять долларов?

– Конечно. До свидания, Китчелл. Пойдем, Джонни, у нас осталось времени в обрез, только-только успеем дойти до аудитории. Приберем здесь потом.

Когда они вышли из кабинета Метьюэна, Джонни спросил:

– Пошлушайте, босс, шувствуете уже какой-нибудь эффект?

– Ни малейшего, – ответил Метьюэн. – Думаю, что моя исходная теория была верна, и что электрическое сопротивление промежутков между человеческими нейронами понизить уже нельзя, так что сделанная человеку инъекция «препарата Метьюэна» не даст заметного эффекта. Очень жаль, Джонни, но боюсь, что твой босс не станет гением, испробовав на себе собственный препарат.

Средство Метьюэна повысило разумность Джонни от уровня нормального бурого медведя до уровня человека – или, если точнее, до его медвежьего эквивалента. Оно позволило ему добиться впечатляющих успехов на Виргинских островах и в зоопарке Централ-Парка. Оно подействовало и на некоторых других животных в упомянутом зоопарке, но результаты оказались достойными сожаления.

– Шэрр, – прорычал Джонни с медведоамериканским акцентом, – по-моему, не штоит шитать лекшию шейчаш, пррепаррат ешше дейшштвует. А вдррух…

Но они уже пришли. В аудитории сидело лишь с полдюжины закаленных старшекурсников, на которых отвлекающий фактор в лице Джонни вряд ли мог сильно подействовать.

Айра Метьюэн был скверным лектором. Он вставлял в речь слишком много «э-э» и «хм-м», и частенько начинал бормотать себе под нос. Кроме того, лекция по психобиологии была обзорная, рассматривались на ней в основном элементарные вещи, а Джонни разбирался в предмете гораздо лучше, чем студенты. Поэтому он настроился на созерцание видневшегося в окне кладбища и на меланхолические размышления о скоротечности отведенного его виду жизненного срока по сравнению с людским.

– Ой!

Спина Р.Г.Уимпуса, бакалавра наук выпуска 68-го года, рывком превратилась из обычной для него безразличной дуги в трепещущую кривую условного рефлекса, а глаза широко раскрылись в немом изумлении.

Метьюэн говорил:

– …после чего было обнаружено, что… э-э… паралич, наступающий после иссечения соответствующей моторной зоны коры, продолжается намного дольше среди Simiidae, чем среди других катарриновых приматов, и что он длится среди них дольше, чем среди других носатых обезьян… Мистер Уимпус?

– Ничего, – выдавил Уимпус. – Извините.

– …и что носатые обезьяны, в свою очередь, страдают дольше, чем лемуроиды и тарсиоиды. Когда же…

– Ай!

Еще один студент резко выпрямился. Пока Метьюэн стоял с открытым на полуслове ртом, третий студент поднял с пола маленький предмет и протянул его профессору.

– Да, джентльмены, – произнес Метьюэн, – я думал, что вы уже переросли такие развлечения, как стрельба резинками друг в друга. Итак, как я уже говорил, когда…

Уимпус снова вскрикнул и подскочил. Он огляделся. Метьюэн опять попытался продолжить лекцию, но по мере того, как вылетающие неизвестно откуда резинки продолжали поражать уши и шеи слушателей, дисциплина в аудитории стала быстро таять прямо на глазах, подобно кусочку сахара в чашке слабого чая.

Джонни нацепил очки и стал вглядываться в дальний угол аудитории, но в обнаружении источника резинок он оказался не удачливее других.

Он сполз со стула и доковылял до выключателя. Проникавший в окна дневной свет оставлял в тени задние ряды аудитории. Как только вспыхнули лампы, все сразу увидели источник вылетавших резинок. Два студента поставили небольшой деревянный ящик на полку возле проектора.

Ящик негромко жужжал и каждые несколько секунд выплевывал по резинке. Его перенесли на стол Метьюэна и вскрыли. Глазам зрителей открылся сложный механизм, составленный из деталей двух будильников и набора выструганных вручную рычажков и кулачков.

– Ну и ну, – проговорил Метьюэн. – Поистине гениальная конструкция, верно?

Машина щелкнула и остановилась. Пока они ее разглядывали, прозвенел звонок.

Метьюэн выглянул в окно. Собирался пойти сентябрьский дождь. Айра Метьюэн надел плащ, галоши и взял из угла зонтик. Шляпы он не носил. Он вышел на улицу и зашагал по Проспект-стрит, сзади косолапил Джонни.

– Эй! – поприветствовал их полный молодой человек, которому явно пошла бы на пользу стрижка. – Для нас никаких новостей, профессор Метьюэн?

– Боюсь, что нет, Брюс, – отозвался Метьюэн, – если только не считать гигантской мыши у Форда.

– Что? Какая еще гигантская мышь?

– Доктор Форд методом ортогональной мутации вывел трехсотфунтовую мышь. Правда, ему пришлось изменить ее морфологические характеристики…

– Ее что?

– Проще говоря, внешность. Пришлось переделать ее так, чтобы мышь смогла жить…

– Где? Где она?

– В лабораториях Осборна. Если…

Но Брюс Инглхарт уже мчался к холму, где стояли здания научного городка.

– Раз войны нет, – продолжил Метьюэн, – а Нью-Хэвен продолжает оставаться таким же скучным городом, каким он был всегда, то газетчикам, как мне кажется, приходится являться за новостями к нам. Пойдем, Джонни. С возрастом я стал болтлив.

Пробегавшая мимо собака, завидев Джонни, едва не сошла с ума от лая и воя. Джонни не обратил на нее внимания. Они вошли в Вудбридж-Холл.

Доктор Уэнделл Кук, президент Йельского университета, принял Метьюэна сразу. Не допущенный в святую святых Джонни подошел к секретарше президента. Он встал и положил лапы ей на стол. Потом состроил ей глазки – вы должны сами увидеть строящего глазки медведя, чтобы понять, как он это делает – и спросил:

– Как нашчет того шамого, милошка?

Мисс Прескот, в которой с первого взгляда можно было распознать старую деву из Бостона, улыбнулась ему в ответ.

– Конечно, Джонни. Подожди немного.

Она закончила печатать письмо, выдвинула ящик стола и достала томик Хехта «Фантазиус Малларе», который протянула Джонни. Тот улегся на полу, поправил очки и начал читать.

Через некоторое время он посмотрел на нее и сказал:

– Мишш Прешкот, я прошитал уше половину, но до ших порр не пойму, пошему эту вешь шшитают непррилишной. Не могли бы вы дать мне наштояшую книгу?

– Да, в самом деле, Джонни, ты же знаешь, что у меня здесь не порнографическая лавочка. Многие люди находят и это достаточно сильным.

Джонни вздохнул.

– Людей вошбушдают такие шмешные вешши…

Тем временем Метьюэн уединился вместе с Куком и Далримплом на одной из бесконечных и ничего не решающих конференций. Р.Хэнсом Далримпл, собиравшийся сделать университету пожертвование, был похож на статую, которую скульптор так и не удосужился окончательно отделать. Единственной эмоцией, которую допускал на свое лицо стальной председатель, была ехидная и таинственная улыбка. У Кука и Метьюэна было такое чувство, что он водит их как рыб, пойманных на поводок из банкнот Федерального Резерва США. Дело было вовсе не в нежелании расставаться с презренными деньгами, а в том, что он наслаждался ощущением власти над университетскими умниками. Современные же реалисты не должны выходить из себя и советовать Крезу, как поступать с его богатством. Надо говорить: «Да, мистер Далримпл. Конечно, это действительно великолепное предложение, мистер Далримпл! И как это мы сами до него не додумались?»

Кук и Метьюэн уже давно и умело играли в подобные игры. Метьюэн, хотя и считал Уэнделла Кука надутым ослом, восхищался его способностями по части вытягивания пожертвований. В конце концов, разве не был Йельский университет назван именем удалившегося от дел купца, что пожертвовал на его основание 562 фунта и 12 шиллингов?

– Послушайте, доктор Кук, – предложил Далримпл, – а почему бы вам для перемены обстановки не сходить со мной на ленч в «Тафт»? И вам тоже, профессор Метьюэн.

Академики пробормотали о своей признательности за приглашение и натянули галоши. Выходя из приемной, Далримпл остановился и почесал Джонни за ушами. Джонни отложил книгу так, чтобы не было видно названия на обложке, и еле удержался, чтобы не цапнуть стального человека за руку. Далримпл просто находился в хорошем настроении, но Джонни не любил людей, позволявших по отношению к нему подобные вольности.

Чуть позже три человека и медведь шли вниз по Колледж-стрит. Время от времени Кук останавливался, и, не обращая внимания на моросящий дождик, заученными жестами указывал на один из элементов невообразимого суфле из георгианской и псевдоготической архитектуры и что-то рассказывал и пояснял. Далримпл лишь слегка улыбался ничего не выражающей улыбкой.

Семенивший сзади Джонни первым заметил, что проходящие мимо студенты замирают на месте и смотрят на ноги президента. Слово «ноги» теперь следовало понимать буквально, потому что галоши Кука быстро превращались в пару огромных голых розовых ступней.

Сам Кук не подозревал об этом, пока не собралась довольно большая толпа, от которой доносились те звуки, что издает человек, тщетно пытающийся не рассмеяться. К тому времени, когда Кук проследовал за их взглядами и посмотрел вниз, метаморфоза завершилась. То, что он оказался потрясен, было естественно – ноги действительно выглядели потрясающе. Постепенно его лицо стало соперничать в окраске с галошами, внося живописный мазок в унылый серый ландшафт.

Р.Хэнсом Далримпл на мгновение потерял невозмутимость, а последовавшие за этим вопли отнюдь не уменьшили опасность приближающегося апоплексического удара. Кук наконец-то очнулся и стянул с ног галоши. Осмотр показал, что ступни на них были нарисованы и замазаны сверху сажей, которую постепенно смыл дождь.

Уэнделл Кук продолжил путь к отелю «Тафт» в угрюмом молчании. Предательские галоши он держал кончиками пальцев, как нечто грязное и отвратительное, и гадал о том, кто мог подложить ему такую свинью. Уже несколько дней ни один студент не заходил в его офис, но их пронырливость никогда не следует недооценивать. Он заметил, что Айра Метьюэн носит галоши того же размера и фасона, но отбросил возникшее подозрение раньше, чем оно сформировалось. Несомненно, Метьюэн не стал бы откалывать такие шуточки в присутствии Далримпла, раз ему предстоит возглавить факультет биофизики, когда – и если – Далримпл разродится пожертвованием.

Следующим человеком, начавшим подозревать, что в кампусе стали возникать необъяснимые странности, оказался Джон Дьюган, один из двух полицейских университетского городка – тот из них, что высокий и тощий. Он проходил мимо церкви, направляясь в свою комнатушку в Фелпс Тауэре, и тут в его ухе раздался уверенный тонкий голосок, который пропищал:

– Берегись, Джон Дьюган! Скоро тебя постигнет кара за твои грехи!

Дьюган подскочил и огляделся. Голосок повторил ту же фразу. В пределах пятидесяти футов от Дьюгана никого не было. Более того, он не мог припомнить, что совершал в последнее время какие-то серьезные грехи. По улице шли лишь несколько студентов и профессор Метьюэн со своим ученым медведем, который, как обычно, ковылял за профессором, поэтому Джону Дьюгану осталось подозревать лишь собственный рассудок.

Р.Хэнсом Далримпл был немного удивлен той мрачной откровенностью, с какой профессора отодвинули тарелки с порциями роскошного обеда. Он знал, что они вечно испытывают то легкое чувство голода, что знакомо всем, кто вынужден питаться в столовой колледжа. Многие подозревали существование тайной организации поваров, целью которой было не допустить, чтобы ясность мыслей студентов и преподавателей оказалась нарушена перееданием, но знали также, что и в большинстве других колледжей условия были почти такими же.

Далримпл отхлебнул кофе и проглядел записи в блокнотике. Сейчас поднимется Кук и произнесет пару приятных пустяков. Затем он объявит о пожертвовании Далримпла, на которое будет построено здание «Далримпловской биофизической лаборатории», и об основании нового факультета. Все зааплодируют и признают, что биофизика слишком долго висела в пустоте между вотчинами факультетов зоологии, психологии и физиологии. Затем Далримпл встанет и скажет – конечно, в более торжественных выражениях: «Да бросьте вы, ребята, все это такие пустяки».

Доктор Уэнделл Кук торжественно поднялся, просиял улыбкой перед рядом белых манишек и произнес свои приятные пустяки. Профессора нервно переглянулись, когда появились признаки того, что президент начал сползать в свою любимую лекцию на тему «нет никакого конфликта между наукой и религией». Они знали ее наизусть.

Кук уже добрался до версии 3А своего любимого детища, когда его лицо начало синеть. Нет, это был вовсе не тот серовато-пурпурный оттенок, что появляется на лицах задушенных и ошибочно называется «синим», а яркий и веселый цвет кобальтовой краски. Он прекрасно подошел бы для картины, изображающей парусник, плывущий под ясными небесами, или для униформы швейцара в театре. Но на лице президента колледжа он явно не смотрелся. По крайней мере, так показалось профессорам. Они зашевелились, оттопыривая манишки, вытаращили глаза и начали перешептываться.

Кук нахмурился, но продолжал говорить. Затем все увидели, как он принюхался, словно почуял что-то в воздухе. Сидевшие за столом оратора почувствовали слабый запах ацетона, но вряд ли он мог стать подходящим объяснением той имитации яйца малиновки, какой теперь стало лицо их шефа. Краска покрывала теперь все его лицо и забралась даже до того места, где у Кука должны были расти волосы. Немного окрасился даже воротник.

Сам Кук понятия не имел, отчего его слушатели начали перешептываться и раскачиваться, словно гребцы на палубе галеры. Он подумал, что с их стороны это очень невежливо. Поскольку нахмуренные брови не оказали должного эффекта, он резко скомкал окончание версии 3А, деловым тоном объявил о сделанном пожертвовании и сделал паузу, ожидая гром аплодисментов.

Но он его не дождался. Правда, послышалось некое жиденькое похлопывание в ладоши, но никто, пребывающий в здравом уме, не назвал бы его громом чего угодно.

Кук скосил глаза на Далримпла в надежде, что стальной человек не почувствует себя оскорбленным. На лице Далримпла не отразилось ничего, и Кук приписал это его необыкновенной выдержке. На самом же деле Далримпл оказался настолько заинтригован синим лицом Кука, что даже не заметил отсутствия аплодисментов. Когда Кук представил его слушателям, ему пришлось несколько секунд собираться с мыслями.

Начал он довольно неуверенно:

– Джентльмены и уважаемые преподаватели… гм… конечно, я имел в виду, что вы все джентльмены… Я припоминаю историю о фермере-птицеводе, который женился… то есть, собственно, не эту историю, а про студента-богослова, который помер и попал в…

Тут Далримпл поймал взгляд декана богословского факультета и перескочил снова:

– Может, я лучше… э-э… расскажу историю о шотландце, что заблудился по дороге домой и…

История, честно говоря, оказалась неплохой, но смеха практически не вызвала. Вместо этого профессора начали раскачиваться, словно облаченная в манишки компания восточных аскетов за молитвами, и зашептались снова.

Далримпл оказался сообразительнее Кука. Он наклонился к нему и зашипел в его ухо:

– У меня что-нибудь не в порядке?

– Да, ваше лицо стало зеленым.

– Зеленым?

– Ярко-зеленым. Примерно, знаете, как молодая травка.

– Гм, в таком случае может быть вам будет интересно узнать, что ваше – синее.

Оба ощупали свои лица. Сомнений не осталось: на них был нанесен свежий, еще влажный слой краски.

– Что это еще за шуточки? – прошептал Далримпл.

– Не знаю. Лучше продолжайте речь.

Далримпл попытался, но мысли его безнадежно спутались. Он выдавил пару фраз о том, как счастлив он сейчас находиться среди вязов, плюща и традиций старого Эли, и плюхнулся на стул. Его лицо стало его угрюмей. Если над ним так подшутили – что ж, он еще не подписывал никаких чеков.

Следующим в списке стоял лейтенант-губернатор штата Коннектикут. Кук вопросительно посмотрел в его сторону.

– А если и я окрашусь в какой-нибудь цвет, когда встану? – пробормотал тот.

Вопрос о том, следует ли его чести выступать, так и остался нерешенным, потому что именно в это мгновение на одном из концов стола появилось нечто. Это была зверюга размером с сенбернара. Она была похожа на обычную летучую мышь с той разницей, что вместо крыльев у нее были лапы с круглыми подушечками на концах пальцев. Глаза у нее были величиной с тарелку.

Всех обуяла паника. Джентльмен, сидевший к ней ближе всех, резко откинулся назад и едва не упал вместе со стулом. Лейтенант-губернатор перекрестился. Профессор-зоолог из Англии надел очки.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул он, – это же радужный тарсир! Только немного великоват, вы не находите?

Тарсир натуральных размеров с удобством разместится у вас на ладони, он довольно симпатичен, хотя и немного смахивает на привидение. Но тарсир подобных размеров – это не то зрелище, на которое можно бросить мимолетный взгляд и продолжать заниматься своими делами. Оно ошарашивает вас, лишает дара речи и может превратить в вопящего психа.

Тарсир тяжелыми шагами измерил все три с половиной метра стола. Все были слишком заняты тем, чтобы оказаться от него подальше, и никто не заметил, что он не бьет бокалы и не переворачивает пепельницы, а самое главное – того, что он слегка прозрачен. Добравшись до противоположного края стола, он исчез.

Любопытство боролось в Джонни Блэке с лучшими побуждениями его медвежьей натуры. Любопытство подсказывало, что все эти странные события происходили в присутствии Айры Метьюэна. Следовательно, Метьюэн являлся, по меньшей мере, многообещающим подозреваемым. «Ну и что? – отвечали его лучшие побуждения. – Он единственный человек, к которому ты по-настоящему привязан. Даже если ты узнаешь, что он главный виновник, то не станешь его выдавать, верно? Не суй-ка лучше свою морду не в свое дело и не вмешивайся».

Но, в конце концов, любопытство, как и обычно, победило. Удивительным было лишь то, что лучшие побуждения продолжали его отговаривать.

Он отыскал Брюса Инглхарта. Юноша имел репутацию благоразумного человека.

– Он ввел себе пррепаррат Метьюэна, – объяснил Джонни, – шделал шебе инъекшию в шпинной можг – хотел пошмотреть, как он дейштвует на шеловека. Это было неделю нажад. Должжно ужже шработать. Но он шкажал, што эффекта нет. Можжет и так. Но как рраз шерреж день нашшалишь те штрранные вешши. Ошшень шложжные шутки. Дело ррук гениального пшиха. Ешли это он, я должжен его оштановить, пока он не наломал дрроф. Помошешь мне?

– Конечно, Джонни. Держи пять.

Джонни протянул ему лапу.

«Дарфи Холл» загорелся через две ночи. Вот уже сорок лет в университете шли дискуссии, стоит ли сносить это одновременно и уродливое, и бесполезное здание. Некоторое время оно пустовало, только в подвале располагалась контора казначея.

Около десяти часов вечера кто-то из студентов заметил пляшущие по крыше язычки пламени. Не следует винить Нью-Хэвенскую пожарную команду в том, что пламя распространялось с такой скоростью, словно здание было пропитано керосином. Когда они прибыли, сопровождаемые примерно тысячью зрителей, весь центр здания уже горел, издавая рев и треск. Какой-то ассистент храбро бросился внутрь и вернулся с охапкой бумаг, которые, как потом выяснилось, оказались кучей никому не нужных экзаменационных бланков. Пожарные залили горящее крыло таким количеством воды, что его с лихвой хватило бы погасить Везувий. Некоторые из них взобрались по пожарным лестницам на крышу и стали пробивать в ней дыры.

Казалось, что вода не справляется с огнем, и пожарные вызвали подкрепление, развернули новые шланги и пустили еще больше воды. Толпа студентов принялась скандировать:

– Раз, два – за пожарных! Три, четыре – за огонь! Давай, лей, ребята! Держись, пожар!

Джонни Блэк наткнулся на Брюса Инглхарта, бродившего в толпе с блокнотом и карандашом, пытаясь раздобыть материала для нью-хэвенского «Курьера». Инглхарт поинтересовался у Джонни, не известно ли ему что-нибудь.

– Я жнаю только одно, – ответил Джонни. – Никохда рраньше не видел холодного пожжара.

Инглхарт посмотрел на Джонни, потом на горящий дом.

– Разрази меня гром! – воскликнул он. – Мы ведь даже здесь должны ощущать жар. Ей-ей, это холодный пожар. Думаешь, еще одна супернаучная шутка?

– Давай пошарим вокрух, – предложил Джонни.

Они повернулись к пожару спиной и принялись заглядывать за кусты и ограды на Элм-стрит.

– Эй! – крикнул Джонни. – Давай шуда, Бррюш!

В островке тени за кустом стоял профессор Айра Метьюэн, а рядом с ним – треножник с кинопроектором. Джонни мгновенно разобрался, что к чему.

Застигнутый врасплох профессор едва не рванул наутек.

– А, привет, Джонни, ты почему не спишь? Я тут только что нашел этот… э-э… этот проектор…

Джонни, недолго думая, пихнул проектор лапой. Метьюэн поймал его на лету, и гудение мотора смолкло. В то же мгновение исчезло и пламя. С места пожара все еще доносились рев и треск, но огня уже не было. Более того, на крыше, с которой продолжали стекать галлоны воды, не оказалось ни единой подпалины. Пожарные озирались с дурацким видом.

Пока зрачки у Джонни и Инглхарта еще расширялись, привыкая к внезапно наступившей темноте, Метьюэн исчез вместе с проектором. Они успели заметить, как он, с треножником на плече, промчался галопом по Колледж-стрит и исчез за углом. Они бросились вслед, за ними последовали несколько студентов, влекомых тем самым инстинктом, что заставляет собак преследовать автомобили.

Они увидели впереди Метьюэна, потеряли его, потом снова заметили. Инглхарт был толстоват для быстрого бега, а Джонни плохо видел в темноте. Джонни рванулся вперед, когда стало ясно, что Метьюэн направляется к старому особняку Фелпса, в котором жили несколько холостых преподавателей и сам Джонни. Все ушли из дома посмотреть на пожар. Метьюэн опередил Джонни на три прыжка и захлопнул дверь у него перед носом.

Джонни потоптался на крыльце, размышляя над тем, удастся ли пролезть через окно. Пока он думал, что-то случилось со ступеньками, и они стали скользкими, как зеркальный лед. Джонни покатился вниз, отмечая каждую ступеньку громким шлепком.

Джонни расстроенно поднялся. Так вот как обращается с ним единственный человек, которого он… Но ему пришло в голову, что, если Метьюэн действительно свихнулся, то у него нет права его обвинять.

Следом за ними к особняку явилось несколько студентов. Они толпились перед домом – до тех пор, пока земля не заскользила под их ногами, словно на них вдруг оказались невидимые роликовые коньки. Студенты пытались встать, падали всновь и соскальзывали все ниже, потому что улица имела небольшой уклон. Постепенно внизу образовалась куча-мала, и им осталось лишь отползти на четвереньках подальше и заняться ремонтом порванной одежды.

Вскоре подъехала полицейская машина и попыталась остановиться, но ни тормоза, ни выключенный мотор ей не помогли. Машину занесло, стукнуло о бордюр и по инерции протащило по улице за пределы скользкой зоны, где она замерла. Полицейский – и не какой-нибудь рядовой, а капитан – выскочил и атаковал особняк.

Он тоже упал и попытался двигаться на четвереньках, но, едва он отталкивался рукой или ногой, как они тут же проскальзывали. Это зрелище напомнило Джонни те усилия, с которыми червяки пытаются ползти по гладкому цементному полу обезьянника в зоопарке Централ-Парка.

Когда капитан полиции сдался и попробовал отступить, силы трения тут же вступили в свои права, но едва он поднялся, как вся его одежда ниже пояса, за исключением ботинок, мгновенно рухнула вниз и улеглась на асфальте кучкой ниток.

– Ей-богу! – воскликнул только что подошедший зоолог-англичанин. – Точь-в-точь одна из этрусских статуй!

– Эй, ты, – взревел капитан, обращаясь к Брюсу Инглхарту, – ради всего святого, дай мне скорее носовой платок!

– А что, холодно стало? – невинно поинтересовался Инглхарт.

– Нет, болван! Сам знаешь, для чего!

Инглхарт намекнул, что лучше будет использовать вместо передника форменный китель. Пока капитан завязывал на спине рукава, Инглхарт и Джонни изложили ему свою версию случившегося.

– М-м-да-а, – протянул капитан. – Мы ведь не хотим, чтобы кто-нибудь пострадал, а дом оказался поврежден. А вдруг у него есть чего похлеще, вроде лучей смерти.

– Не думаю, – сказал Джонни. – Он никому не врредит. Только шутит.

Несколько секунд капитан размышлял, не стоит ли позвонить в отделение и вызвать усиленный наряд, но мысль о славе, которой он покроет себя, в одиночку одолев опасного маньяка, оказалась слишком соблазнительной.

– Как же мы попадем внутрь, – сказал он, – если он может сделать все таким скользким?

Они задумались. Потом Джонни сказал:

– Можете вы рраздобыть одну иж дерревяшек с ррежиновой чашшкой на конце?

Капитан нахмурился. Джонни продемонстрировал нужные движения. Инглхарт просиял.

– А, ты имел в виду лучшего друга сантехника! Конечно. Ждите, я скоро. Попробуйте раздобыть ключ от входной двери.

Цитадель, в которой укрылся Метьюэн, штурмовали на четвереньках. Ползший в авангарде капитан прижал вантуз к нижней ступеньке крыльца. Если Метьюэн и смог уничтожить трение, то избавиться от атмосферного давления ему было не по силам. Резиновая чашка присасывалась, и полисмен подтягивал за собой Инглхарта и Джонни. Так, ступенька за ступенькой, они карабкались вверх. Наконец капитан намертво присосался к двери и втащил их всех за собой. Затем он вцепился в дверную ручку и открыл дверь ключом, одолженным у доктора Кука.

Возле окна стоял Метьюэн, скрючившись за аппаратом, похожим на теодолит. Он направил его в их сторону и что-то подкрутил. Капитан и Инглхарт, почувствовав, что к их ногам вернулось сцепление с полом, приготовились прыгнуть, но тут Метьюэн включил аппарат, и они полетели кувырком.

Оставшийся возле двери Джонни быстро нашел решение. Он лег, уперся ногами в дверную раму и оттолкнулся. Его тело мелькнуло по скользкому полу и обрушилось на Метьюэна и его аппарат.

Профессор прекратил сопротивление. Казалось, что все случившееся его лишь позабавило, несмотря на растущую на лбу шишку.

– Ну и настырные вы парни, – сказал он. – Кажется, вы собираетесь-таки засадить меня в сумасшедший дом. А я-то думал, что ты и ты, – он указал на Инглхарта и Джонни, – мои друзья. Впрочем, это все равно.

– Что вы сделали с моими штанами? – прорычал капитан.

– Да ничего особенного. Просто мой телелубрикатор нейтрализует межатомные связи на поверхности любого твердого тела, на которое падает его луч. Поэтому поверхность на глубину в несколько молекул переходит в состояние переохлажденной жидкости и остается такой, пока на ней сфокусирован луч. А раз предмет по всей поверхности становится жидкостью, то возникает прекрасная смазка.

– Но мои брюки…

– Состояли из ниток, которые удерживались вместе силами трения, разве не так? У меня много изобретений вроде этого. Например, мой тихоговоритель и объемный проектор способны…

– Так вот как вы устроили фальшивый пожар и то чудище, что насмерть перепугало всех за обедом? – прервал его Инглхарт. – С помощью объемного проектора?

– Да, конечно. Точнее, потребовались два проектора, расставленные под нужным углом, и фонограф с усилителем для звукового эффекта. Отлично вышло, а?

– Но зашем, – взвыл Джонни, – зашем вы это шделали? Хотите погубить швою каррьерру?

Метьюэн пожал плечами.

– Да кому она нужна? Чепуха, все чепуха. Ты бы понял, Джонни, будь ты в моем… э-э… положении. А теперь, джентльмены, куда вы собираетесь меня отправить? Где бы я ни оказался, я и там найду, чем поразвлечься.

Доктор Уэнделл Кук посетил Метьюэна на следующий день после его заключения в госпиталь Нью-Хэвена. В разговоре Метьюэн произвел впечатление вполне нормального человека и охотно признал, что все шутки – его рук дело. Он объяснил:

– Я окрасил ваши с Далримплом лица при помощи мощного игольчатого распылителя. Я его сам изобрел, восхитительная штучка. Умещается в ладони, а форсунка сделана в виде кольца, надеваемого на палец. Другим пальцем можно регулировать количество ацетона, подмешиваемого к воде с краской, это изменяет поверхностное натяжение раствора, а тем самым и положение точки, в которой струя разобьется на мельчайшие капельки. Я сделал так, чтобы струя распылялась перед самым вашим лицом. Ну и видик был у вас, Кук, особенно когда вы поняли, что у вас не все в порядке. Вы выглядели почти так же смешно, как и в тот день, когда я подменил ваши галоши своими с нарисованными ступнями. Знаете, вы всегда были надутым ослом.

Кук надул щеки и сдержался. В конце концов, этот бедняга – сумасшедший, а абсурдные выпады насчет Кука это лишь подтверждают.

– Завтра вечером Далримпл уезжает, – печально произнес Кук. – Он был весьма разозлен эпизодом с краской, а когда узнал, что вы теперь под наблюдением психиатров, то сказал, что ему здесь больше не для чего оставаться. Боюсь, что пожертвования нам не дождаться. До тех пор, пока вы не соберетесь и не расскажете, что с вами случилось и как вас вылечить.

Метьюэн рассмеялся.

– Соберусь? Уверяю вас, я сейчас целее, чем за всю свою жизнь. Но скажу, что со мной произошло, раз уж вы интересуетесь. Я ввел себе собственный препарат. Что же касается лечения, то я все равно бы ничего не сказал, даже если бы знал. Ни на что не променяю свое нынешнее состояние. Наконец-то я понял, что все на свете – ерунда, включая пожертвования. Теперь обо мне будут заботиться, а я займусь тем, что стану развлекаться так, как мне нравится.

Джонни весь день вертелся возле офиса Кука и перехватил президента, когда тот возвращался из госпиталя.

Кук рассказал Джонни обо всем и добавил:

– Кажется, он совершенно не способен отвечать за свои действия. Надо будет связаться с его сыном и оформить его опекуном. А заодно решить что-нибудь насчет тебя, Джонни.

Джонни очень не понравилось это «что-нибудь». Он знал, что, с точки зрения закона, он всего лишь прирученное дикое животное. То, что им чисто номинально владел Метьюэн, было его единственной защитой от любого, кому придет в голову застрелить его в охотничий сезон. К тому же он недолюбливал Ральфа Метьюэна. Ральф был весьма посредственным школьным учителем и не обладал ни научной проницательностью своего отца, ни его своеобразным юмором. Попади Джонни в его руки, тот в лучшем случае отправил бы его в зоопарк.

Он положил лапы на стол мисс Прескот и спросил:

– Эй, кррасавица, не позвонишь ли Бррюшу Ингррхаррту из «Куррьерра»?

– Джонни, – отозвалась секретарша президента, – ты становишься все нахальнее с каждым днем.

– Дуррное влияние штудентов. Так пожвонишь Бррюшу, пррелешть моя?

Мисс Прескот, которую вряд ли можно было назвать чей-то прелестью, набрала номер.

Когда Брюс Игнлхарт приехал в особняк Фелпса, он застал Джонни в ванной комнате. Джонни стоял под душем и извергал из себя душераздирающие звуки.

– Уааааааааа! – выл Джонни. – Хоооооооооо! Уррррррррр! Уаааааааааааааа!

– Что ты делаешь!? – завопил Инглхарт.

– Прринимаю душ, – отозвался Джонни. – Ууууууууууу!

– Ты что, заболел?

– Нет. Просто пою. Многие люди поют под душем, а шем я хуше? Иаааааааааа!

– Ради всего святого, перестань! Это звучит так, словно ты перерезаешь себе глотку. А для чего ты разбросал по полу банные полотенца?

– Шейчаш увидишшь.

Джонни вышел из ванной, плюхнулся на полотенца и начал по ним кататься. Более или менее обсохнув, он скомкал полотенца передними лапами и зашвырнул их в угол, потому что аккуратностью Джонни не отличался.

Он рассказал Инглхарту о ситуации, в которой оказался Метьюен.

– Пошлушай, Бррюш, – сказал он, – кашетса, я жнаю, как прривешти его в шувство, но ты долшен будешь мне помошшь.

– Согласен. Можешь на меня рассчитывать.

Хлоп!

Дежурный оторвался от газеты. Ни одна из кнопок вызова не светилась. Значит, никто из пациентов, вероятно, не требует внимания. Он стал читать дальше.

Хлоп!

Звук чем-то напоминал лопнувшую лампочку. Дежурный вздохнул, отложил газету и отправился в обход. Подойдя к палате номер 14, где обитал сумасшедший профессор, он почуял запах лимбургского сыра.

Хлоп!

Звук, несомненно, доносился из палаты 14. Дежурный заглянул внутрь.

Возле стены сидел Айра Метьюэн. Он держал странную конструкцию из стеклянного стержня и разнокалиберных проводов. На полу возле другой стены лежали кусочки сыра. Из тени в углу выполз таракан и шустро направился к лакомству. Метьюэн прицелился в него стеклянным стержнем и нажал на кнопку. Хлоп! Блеснула вспышка, и таракан исчез.

Метьюэн нацелил стержень на дежурного.

– Ни с места, сэр! Я Бак Роджерс, а это мой дезинтегратор!

– Эй, – слабым голосом выдавил дежурный.

Может, старый хрыч и псих, но после того, что стало с тараканом… Он захлопнул дверь и вызвал на подмогу санитаров.

Но сражаться с профессором не пришлось. Он небрежно бросил аппаратик на кровать и сказал:

– Если бы меня это хоть немного волновало, то я поднял бы скандал из-за тараканов в учреждении, которое называет себя госпиталем.

– Но я уверен, что у нас нет ни единого таракана, – запротестовал санитар.

– В таком случае, как вы назовете вот это? – мрачно вопросил Метьюэн, указав на бренные останки одной из своих жертв.

– Должно быть, их привлек с улицы запах сыра. Ф-фу! Джадсон, подметите пол. А что это такое, профессор?

Он взял в руки стеклянный стержень с прикрепленной к нему батарейкой от фонарика.

Метьюэн небрежно махнул рукой.

– Ничего особенного. Просто одно устройство, которое я изобрел. Если поместить чистое оптическое стекло в электромагнитное поле нужной интенсивности, то можно весьма сильно увеличить коэффициент преломления стекла. В результате проходящий по стержню свет замедляется настолько, что ему требуются недели, чтобы дойти до другого конца. Уловленный таким образом свет можно высвободить, создав вблизи стекла искру. Поэтому я просто кладу стержень на полдня на подоконник, чтобы он впитывал солнечный свет, и высвобождаю часть его, делая искру при помощи этой кнопки. Тем самым за очень малую долю секунды из переднего конца стержня вырывается световая энергия, накопленная за час. Естественно, когда луч встречает непрозрачную преграду, он поднимает ее температуру. Вот я и развлекался, заманивал сюда тараканов, а потом взрывал их. Можете это забрать, заряд полностью истощился.

Санитар нахмурился.

– Это опасное оружие. Мы не можем позволить вам так развлекаться.

– Да неужели? Мне, вообще-то, все равно, но учтите, что я остаюсь здесь только потому, что меня тут обслуживают. А выйти отсюда я смогу в любое время, как только захочу.

– Не сможете, профессор. Вы под постоянным наблюдением.

– Верно, сынок. И все же я смогу выбраться отсюда, когда мне захочется. Просто мне все равно, хочу я этого, или нет.

И Метьюэн принялся крутить ручку настройки стоявшего у кровати радиоприемника, не обращая на санитаров никакого внимания.

Ровно двенадцать часов спустя, в десять утра, палату Айры Метьюэна обнаружили пустой. Единственным намеком на разгадку его исчезновения оказался распотрошенный радиоприемник. Лампы, провода и конденсаторы небрежными кучками валялись на полу.

Полицейские машины Нью-Хэвена получили приказ разыскать высокого худого человека с седыми волосами и козлиной бородкой, возможно вооруженного лучами смерти, дезинтеграторами и прочими реальными или вымышленными видами оружия.

Несколько часов полиция с включенными сиренами прочесывала город. Наконец, смертельно опасный маньяк был обнаружен с газетой в руках на скамейке в скверике в трех кварталах от госпиталя. Он улыбнулся полисменам, даже не пытаясь сопротивляться, и взглянул на часы.

– Три часа сорок восемь минут. Неплохо, ребята, совсем неплохо, особенно если учесть, как тщательно я прятался.

Один из полицейских заметил, что карман профессора оттопыривается. В нем оказался еще один аппаратик, состоящий из мешанины проводов. Метьюэн пожал плечами.

– Мой гиперболический соленоид. Дает коническое магнитное поле и позволяет управлять железными предметами на расстоянии. Я вскрыл им замок двери перед лифтом.

Когда около четырех часов Брюс Инглхарт появился в госпитале, ему сказали, что Метьюэн спит. Брюс настолько удачно поднял скандал, что вскоре узнал, что Метьюэн проснулся и через несколько минут он сможет к нему пройти. Войдя в палату, он увидел облаченного в халат профессора.

– Привет, Брюс, – сказал Метьюэн. – Они завернули меня в мокрую простыню как египетскую мумию. Знаешь, я чуть не уснул, потому что здорово расслабился. Я сказал им, пусть делают со мной все, что им нравится. Кажется, мой побег их разозлил.

Инглхарт немного смутился.

– Да ты не волнуйся, – продолжил Метьюэн, – я никакой не сумасшедший. Просто я понял, что ничто на свете не имеет значения, включая всякие там пожертвования. А здесь я просто весело провожу время. Вот посмотришь, какой поднимется переполох, когда я снова удеру.

– Но разве вас не волнует будущее? – спросил Инглхарт. – Ведь вас могут перевести в Миддлтон, в обитую войлоком палату…

Метьюэн небрежно махнул рукой.

– А мне все равно. Я и там смогу развлечься.

– А что станет с Джонни, с пожертвованием Далримпла?

– Чихать я на них хотел.

В этот момент приоткрылась дверь и в палату заглянул санитар, дабы убедиться, что непредсказуемый пациент на месте. В госпитале не хватало служителей, и за профессором не могли установить постоянное наблюдение.

– Я вовсе не говорю, что не люблю Джонни, – сказал Метьюэн. – Но когда к тебе приходит реальное чувство пропорции, как это случилось со мной, то начинаешь понимать, что человечество – всего лишь пленочка плесени на поверхности слепленного из грязи шара, и что никакие усилия, за исключением питания, крыши над головой и развлечений, не стоят потраченной на них энергии. Первые два пункта мне пожелали обеспечить власти штата Коннектикут, а мне остается позаботиться о третьем. Что у тебя там такое?

Они правы, подумал Инглхарт, он стал научным гением с безответственностью ребенка. Повернувшись спиной к двери, репортер вынул из кармана семейную реликвию: большую плоскую серебряную фляжку, верно послужившую еще во времена знаменитого сухого закона. Она досталась ему в наследство от тети Марты, а сам он собирался завещать ее музею.

– Абрикосовый бренди, – прошептал он.

Джонни проконсультировал его о вкусах Метьюэна.

– Ну вот, Брюс, это уже нечто осмысленное. Неужели ты не мог произнести это раньше, а не взывать понапрасну к моему чувству долга?

Фляжка была пуста. Айра Метьюэн откинулся на спинку стула и вытер со лба холодный пот.

– Не могу поверить, – пробормотал он. – Не могу поверить, что я был таким, как ты сказал. О, боже, что же я натворил!

– Много чего, – сказал Инглхарт.

Метьюэн вовсе не был похож на пьяного. Напротив, он был полон тех угрызений совести, на которые способен только трезвый человек.

– Я помню всё – и те изобретения, что сами выскакивали у меня из головы, всё. Но мне было всё равно. Но как ты узнал, что алкоголь способен нейтрализовать действие моего препарата?

– Это заслуга Джонни. Он изучил последствия его приема и обнаружил, что при приеме в больших дозах он свертывает белки в нервных клетках. Он предположил, что это снизит электропроводность между нервными окончаниями и ликвидирует то ее повышение, которое вызвано вашим препаратом.

– Выходит, – сказал Метьюэн, – что когда я трезв, то я пьян, а когда пьян, то трезв. Но что же нам делать с пожертвованием… и с моим новым факультетом, с лабораторией, со всем этим?

– Не знаю. Далримпл уезжает сегодня вечером; ему пришлось задержаться из-за других дел. А вас отсюда пока что не выпустят, даже если узнают о действии алкоголя. Попробуйте лучше что-нибудь быстро придумать, а то время посещения уже кончается.

Метьюэн задумался, потом сказал:

– Я помню, как работают все мои изобретения, хотя, наверное, вряд ли смогу изобрести что-то новое, пока не вернусь в другое состояние.

Он содрогнулся.

– Попробуйте тихоговоритель…

– Что это такое?

– Что-то вроде громкоговорителя, только он не звучит громко. Он выбрасывает сверхзвуковой луч, промодулированный голосом человека, и когда этот луч касается другого уха, то создает эффект слышимых звуковых частот. А поскольку сверхзвуковой луч можно направить столь же точно, как луч фонарика, то им можно нацелиться на другого человека, который при этом услышит негромкий голос, доносящийся непонятно откуда. Я как-то испробовал его на Дьюгане, и все сработало. Сможете для чего-нибудь приспособить этот прибор?

– Не знаю. Может быть.

– Надеюсь, что сможете. Просто ужасно. Мне все время казалось, что я полностью сохраняю рассудок и нормальность. Может, я был… Может, ничто и в самом деле не важно. Но теперь я так не считаю, и не хочу опять стать прежним.

Вездесущий плющ, которым так гордится университетский городок, предоставлял прекрасную возможность карабкаться по стенам. Брюс Инглхарт, высматривая краем глаза, не приближается ли полисмен, влез на вершину большой угловой башни Бингем-Холла. Внизу в темноте его дожидался Джонни.

Сверху спустился болтающийся конец бельевой веревки. Джонни вдел крюк на конце веревочной лестницы в завязанную на веревке петлю. Инглхарт втянул лестницу наверх и закрепил, желая в душе, чтобы они с Джонни на время поменялись телами. Он порядком понервничал, карабкаясь вверх по плющу. Но он мог влезть наверх, а Джонни нет.

Лестница затрещала под пятисотфунтовым весом Джонни. Через пару минут она медленными рывками поднялась по стене, похожая на гигантскую сороконожку. Инглхарт, Джонни, лестница и все остальное оказались на вершине башни.

Инглхарт достал тихоговоритель и направил приделанную к нему подзорную трубу на окно комнаты Далримпла в отеле «Тафт» на перекрестке Колледж-стрит и Чепел-стрит. Он отыскал желтый прямоугольник окна, за которым виднелась примерно половина комнаты. Через несколько волнующих секунд в поле зрения появилась массивная фигура. Далримпл еще не уехал, но уже складывал пару чемоданов.

Инглхарт передвинул ларингофон передатчика на шею и закрепил его на гортани. Когда Далримпл очередной раз прошел мимо окна, Инглхарт навел перекрестье трубы на его голову и произнес:

– Хэнсом Далримпл! – Он увидел, как человек внезапно остановился и повторил: – Хэнсом Далримпл!

– Что? – спросил Далримпл. – Что за чертовщина? Где, дьявол вам в глотку, вы спрятались?

Конечно, Инглхарт не мог его слышать, но мог догадываться.

– Я твоя совесть, – торжественно произнес Инглхарт.

Теперь возбуждение Далримпла было заметно даже с такого расстояния. Инглхарт заговорил снова:

– Кто надул всех простых держателей акций «Гефестус стил» после той фальшивой реорганизации? – Пауза. – Это сделал ты, Хэнсом Далримпл!

– Кто подкупил сенатора, чтобы тот протащил законопроект о повышенных тарифах на сталь? Кто дал ему сначала пятьдесят тысяч и пообещал еще пятьдесят потом, но не заплатил? – Пауза. – Это сделал ты, Хэнсом Далримпл!

– Кто обещал Уэнделлу Куку деньги на строительство нового корпуса лаборатории биофизики, а потом из жадности пошел на попятный, прикрывшись тем хилым оправданием, что человек, который должен был возглавить факультет, пострадал от нервного расстройства? – Пауза, во время которой Инглхарту пришло на ум, что «нервное расстройство» – всего лишь более мягкий эквивалент «помешательства». – Это сделал ты, Хэнсом Далримпл!

– Знаешь, что станет с тобой, если ты не раскаешься, Далримпл? После смерти твоя душа перевоплотится в паука, и тебя наверняка поймает оса, парализует и пустит на живые консервы для своей личинки. Как тебе это понравится, хе-хе?

– Что можешь ты сделать, дабы раскаяться? Не распускай нюни. Позвони Куку. Скажи, что ты передумал и восстанавливаешь свое предложение! – Пауза. – Ну, чего же ты ждешь? Скажи ему, что ты не просто восстанавливаешь его, но удваиваешь сумму! – Пауза. – Скажи ему…

Но в этот момент Далримпл быстро подошел к телефону.

– Вот так-то будет лучше, Далримпл, – сказал Инглхарт и выключил аппарат.

– А как ты ужнал прро него фсе оштальное? – спросил Джонни.

– О его вере в реинкарнацию я узнал из некролога, что заготовлен у нас в редакции. А остальное мне рассказал приятель-журналист, который когда-то работал в Вашингтоне, и где все про него знают. Только опубликовать эти факты нельзя, пока у тебя нет доказательств.

Они спустили веревочную лестницу и повторили всю операцию в обратном порядке. Внизу они собрали вещи и направились к особняку Фелпса. Свернув за угол Бингем-стрит, они внезапно едва не наткнулись на знакомую долговязую фигуру, занятую установкой другого, уже нового аппарата.

– Привет, – сказал он.

Человек и медведь уставились на него, разинув рты.

– Вы снова сбежали, профессор? – выдавил Инглхарт.

– Угу. Как только протрезвел и снова обрел ясность мысли. Дело оказалось проще некуда, хотя у меня и отобрали радиоприемник. Я изобрел гипнотизатор из лампочки и реостата, который сварганил из проволоки, выдранной из матраса. Потом загипнотизировал санитара и велел ему отдать мне свою форму и открыть все двери. Черт побери, это было здорово!

– А что вы делаете сейчас?

Инглхарт заметил, что черная фигура Джонни растворилась во мраке.

– Это? А, я заскочил домой и быстренько собрал усовершенствованный тихоговоритель. Он способен проникать лучом сквозь кирпичные стены. Хочу усыпить всех студентов и внушить им, что они обезьяны. Вот будет потеха, когда они проснутся и начнут бегать на четвереньках, чесаться и запрыгивать на люстры. А в принципе, они и так почти что обезьяны, так что это проделать будет легко.

– Но вы не должны этого делать, профессор! Мы с Джонни только что с большим трудом заставили Далримпла восстановить своё предложение. Вы ведь не станете рушить все, что нам удалось?

– То, что делаете вы с Джонни, ни в малейшей степени меня не касается. Меня вообще ничто не касается. Я хочу повеселиться, а на остальное мне чихать. И не пытайтесь мне помешать, Брюс.

Метьюэн направил в живот Инглхарту стеклянный стержень.

– Вы приятный юноша, и будет очень скверно, если мне придется всадить в вас трехчасовой заряд солнечной энергии.

– Но сегодня днем вы говорили…

– Я знаю, о чем говорил днем. Я был пьян, находился в своем старом состоянии и был переполнен ответственностью, совестливостью и прочей ерундой. Поскольку спиртное так на меня действует, то больше я к нему не прикоснусь. И запомните, только тот, кто получил «препарат Метьюэна», способен оценить всю тщетность человеческих усилий!

Метьюэн юркнул в тень и подождал, пока мимо них прошли два студента. Затем он продолжил настраивать аппарат одной рукой, а другой держал Инглхарта на прицеле. Растерянный Инглхарт, не зная, чем заняться, стал расспрашивать про устройство аппарата. Метьюэн выдал ему в ответ длинное предложение, напичканное техническим жаргоном. Инглхарт отчаянно пытался найти выход из положения. Он не мог назвать себя очень смелым молодым человеком, особенно тогда, когда на него направлен пистолет или его эквивалент. Костлявая рука Метьюэна не дрожала. Он настраивал аппарат почти на ощупь.

– Ну вот, – сказал он, – вроде бы все должно сработать. Вот тонический метроном, который выдает ноту на частоте 349 герц, содержащую 68,4 звуковых импульса в минуту. Это, по различным техническим причинам, дает наибольший гипнотический эффект. С этой точки я смогу обработать все колледжи на Колледж-стрит.

Он последний раз что-то подкрутил.

– Это будет самая веселая из моих шуток. А вся прелесть ее в том, что, раз меня признали сумасшедшим, то мне за нее ничего не смогут сделать! Поехали, Брюс… Фу, здесь что, кто-то оборудовал стойку бара? Последние пять минут я чувствую запах и вкус алкоголя… Черт!

Из стеклянного стержня вырвалась ослепительная вспышка, и в ту же секунду из мрака метнулось мохнатое тело Джонни. Айра Метьюэн рухнул на землю и потерял сознание.

– Шкорее, Брюш! – рявкнул Джонни. – Подними ррашпылитель, я его там урронил. Отвинти контейнерр внижу. Не рражлей! Потом иди шюда и влей вше ему в ррот!

Пока это проделывалось, Джонни раздвигал челюсти Метьюэна когтями, словно Самсон, раздирающий пасть льва, только на этот раз Самсон и лев поменялись местами.

Они выждали несколько минут, пока алкоголь делал свое дело, и прислушивались к доносящимся звукам. Но в колледжах было все тихо, только откуда-то периодически доносился звук пишущей машинки.

– Я побежжал домой, – пояснил Джонни, – и всял в ехо комнате ррашпылитель. Потом нашел Уэбба, ашшиштента по биофижике, он отвел меня в лаборраторрию и дал шпирт. Жатем я подкрралшя и штал бррыжгать ему в ррот, кохда он говоррил. Немнохо попало, но я не шмог наштрроить его прравильно, и штруя ударрила в нехо, не ушпев ррашпылитьшя, и ошлепила ехо. Ты же жнаешь, у меня нет пальшев. Поэтому прришлошь пррименить то, што в книхах нажываетшя гррубой шилой.

Метьюэн очнулся и стал проявлять признаки нормальности. Поскольку без стеклянного стержня он был всего лишь безобидным профессором, Джонни отпустил его.

– Я так счастлив, что ты это сделал, Джонни, – пробормотал он. – Ты спас мою репутацию, а может быть, и жизнь. Эти тупицы в госпитале так и не поверили, что меня надо все время накачивать алкоголем, так что я, естественно, протрезвел и снова свихнулся. Может быть, на этот раз до них дойдет. Пошли, мне надо скорее вернуться. Если они еще не обнаружили, что меня нет, то, может быть, не станут поднимать шум. Когда меня выпустят, я стану работать над постоянным нейтрализатором своего препарата. И я найду его, если только раньше не помру от язвы из-за того спиртного, что мне придется пить.

Джонни неторопливо шел домой по Темпл-стрит, чувствуя себя мудрецом из-за прорезавшегося у него таланта утрясателя неприятностей. Возможно, трезвый Метьюэн и был прав насчет тщетности всего на свете. Но если подобная философия могла нарушить приятное настроение Джонни, то, в таком случае, пусть он остаётся пьяным.

Он был рад, что Метьюэн скоро излечится и вернется домой. Профессор был единственным человеком, к которому Джонни испытывал сентиментальную привязанность. Но пока Метьюэн находился далеко, Джонни не собирался упускать ни секунды наслаждения полной свободой. Дойдя до особняка Фелпса, он не зашел сразу внутрь, а просунул лапу в щель между стеной и забором. Она вернулась с огромной плиткой жевательного табака. Джонни откусил половину, сунул остаток обратно в тайник и вошел в дом, счастливо чавкая на каждом шагу. А почему бы и нет?

Когда пассажирская карета сэра Эвдорика Дамбертсона начала регулярно курсировать по линии, Эвдорик задумался о расширении своего предприятия. Он продолжит линию от Кромница до Согамбриума, столицы Новой Наполитанской Империи. Он закажет вторую карету. Наймет писца, чтобы освободиться от ведения бухгалтерских записей…

Первым шагом, решил Эвдорик, станет продолжение согамбрианской ветки маршрута. Поэтому он повесил в Зургау и Кромнице объявления о том, что в определенный день карета, вместо возвращения из Кромница в Зургау, продолжит путь в Согамбриум и повезет тех, кто согласится внести дополнительную плату за проезд.

От барона Эммерхарда Зургаусского, некогда едва не ставшего его тестем, Эвдорик получил рекомендательное письмо, в котором барон рекомендовал его брату императора, архидюку Рольгангу.

– В качестве подарка, – добавил Эммерхард, поглаживая седеющую бороду, – я пошлю с тобой одну из моих лучших гончих. При дворе ничего не делается без подарков.

– Вы очень добры, сэр, – сказал Эвдорик.

– Не более других. Не забудь внести стоимость собаки в графу своих расходов.

– На какую сумму?

– Клея обойдется тебе минимум в пятьдесят марок…

– Пятьдесят! Боже милостивый, это же абсурд! Я оценил бы ее в…

– Не дерзи мне, щенок! Ты ничего не смыслишь в собаках…

После бурного спора Эвдорик сбил цену до тридцати марок, хотя и эта сумма показалась ему чрезмерной. Несколько дней спустя он отправился в путь, поместив клетку с собакой в багажное отделение кареты. Через семь дней Эвдорик, правивший каретой попеременно со своим помощником Жилло, въехал в Согамбриум.

В столице империи Эвдорик до этого побывал лишь однажды, еще ребенком. По сравнению с ней Кромниц смотрелся небольшим городком, а Зургау и вовсе деревней. Черепичные крыши домов тянулись бесконечно, как морские волны.

Увидев снующие по узким улицам толпы прохожих, Эвдорик ощутил себя не в своей тарелке. Столичные моды сильно отличались от провинциальных. Мужчины щеголяли в узких туфлях с загнутыми вверх носками, которые ниже колена пристегивались к ноге владельца ремешком, а женщины носили конические шляпы в ярд длиной. Казалось, каждый куда-то спешит. Даже столичный диалект и тот оказался ему не совсем понятен. Согамбрианцы укорачивали слова, пропускали целые слоги и почти не употребляли старомодные, но привычные Эвдорику «ты» и «тебе».

Сняв комнаты в гостинице средней паршивости, Эвдорик оставил карету и вещи на попечение Жилло, а сам, ведя на поводке собаку, отправился под моросящим дождиком к дворцу архидюка, стараясь примечать все на своем пути, но при этом не слишком заметно пялиться по сторонам, разевать от удивления рот и вертеть головой.

Дворец, облицованный по последней моде резными каменными плитками, примыкал к собору Божественной Двоицы. Эвдорик приобрел достаточно опыта при дворе своего сюзерена, короля Валдхелма Третьего Локаннского, и знал, что его ожидает во дворце: бесконечные задержки, сокращаемые лишь бесконечным подмазыванием придворных. Благодаря этой стратегии Эвдорик добился аудиенции у архидюка уже на второй день.

– Прелестное животное, – сказал, почесывая голову гончей, архидюк Рольганг – толстяк с глубоко посаженными и проницательными глазками-бусинками, облаченный в золотисто-пурпурные сериканские шелка. – Расскажите-ка мне, сэр Эвдорик, об этой затее с пассажирскими каретами.

Эвдорик поведал о том, как во время своего путешествия в Патению обнаружил там регулярное каретное сообщение, неизвестное пока в Империи. Как возвратился с этой идеей домой в Ардуэн, расположенный в баронстве Зургау, графстве Треверия, королевстве Локания, и как стал владельцем кареты патенской конструкции, сработанной тамошними мастерами.

– Это следует обдумать, – сказал архидюк. – Я предвижу некоторые последствия этой затеи, которые могут оказаться не по душе властям. Преступники могут скрыться на вашей карете от правосудия. Банкроты, утаив свою неплатежеспособность, могут основать новое дело в другом месте. А тайные агитаторы начнут шнырять по стране, распространяя недовольство и сея смуту среди черни.

– Но с другой стороны, ваше высочество, – заметил Эвдорик, – если дело начнет процветать, его можно будет когда-нибудь обложить налогом.

Глаза-бусинки вспыхнули.

– Ага, молодой человек! Вы умеете попадать в самую точку! Если учесть это обстоятельство, то я уверен, что его императорское величество не станет возражать против вашей затеи. Вот что я вам скажу. Завтра в десять у его императорского величества прием. Будьте во дворце с этим пропуском, и я представлю вас моему брату-императору.

Покинув дворец на крыльях неожиданно подвалившей удачи, Эвдорик даже стал подумывать о покупке нового модного платья, хотя его скуповатая натура и запротестовала при одной мысли о покупке нового наряда, когда его нынешнее лучшее одеяние еще не сносилась. В конечном итоге он решил, что произведет более благоприятное впечатление в облике опрятного честного провинциала, чем жалкой имитации столичного щеголя.

На следующее утро подтянутый, неулыбчивый и серьезный, одетый в строгое коричневое с черным платье, Эвдорик стоял в одной шеренге с полусотней других дворян империи. Император Торар Девятый и его брат медленно продвигались вдоль них, а придворный чиновник представлял:

– Ваше императорское величество, позвольте представить вам барона Гатолфа Дринского, сражавшегося в императорских войсках при подавлении последнего бунта в Авионе. Сейчас он занят реконструкцией своего поместья, а также рытьем и осушкой новой польдеры.

– Прекрасно, милорд Дринский! – воскликнул император. – Мы должны показать нашим обманутым подданным, подбитым к бунту мерзкими агитаторами, что мы их любим, несмотря ни на что.

Торар оказался высок, худ и сутул, с седой козлиной бородкой, прикрывал лысину париком и говорил скрипучим голосом. На его черном одеянии сверкали два усыпанных драгоценными камнями ордена.

– Ваше императорское величество, – произнес чиновник, – это сэр Эвдорик Дамбертсон из Ардуэна. Он начал регулярное каретное сообщение между Зургау и Кромницем.

– Это тот самый, о котором я говорил, – вставил архидюк.

– А, сэр Эвдорик! – проскрипел император. – Нам доложили о вашем предприятии. Мы желаем ему успехов. Но… не тот ли вы Эвдорик, что убил дракона в Патении, а потом сражался с огромным пауком в лесу у Димшоу?

Эвдорик глуповато улыбнулся, изображая скромность.

– Истинно так, это был я, ваше императорское величество, хотя это мне удалось более за счет везения, чем способностей.

Он не стал добавлять, что дракона убил Жилло, и то практически случайно, и что он сам, уже нацелив арбалет на гигантского паука, в порыве сентиментальности отвел оружие в сторону.

– Ерунда, мальчик мой! Удача приходит к тем, кто готов ею воспользоваться. И раз уж вы проявили такое искусство в схватках с этими зверюгами, то у нас есть для вас поручение. – Император повернулся к архидюку. – У тебя найдется полчаса после приема, Рольганг?

– Да, сир.

– Тогда отведи парня в покои для частных аудиенций. И скажи Хейнмару, пусть отыщет досье сэра Эвдорика.

И император двинулся дальше.

В покоях для частных аудиенций Эвдорик обнаружил императора, архидюка, министра общественных отношений, секретаря императора и двух телохранителей в серебряных кирасах и шлемах с плюмажем. Император перелистывал страницы тощего досье.

– Садитесь, сэр Эвдорик, – сказал Торар. – Дело обещает продлиться достаточно долго, а мы не любим без нужды утомлять верных подданных. Вы, я вижу, не женаты, хотя вам скоро тридцать. Почему?

«Хоть на вид он и старый пень, но с мозгами у него все в порядке», – подумал Эвдорик.

– Я был обручен, ваше императорское величество, но судьба всякий раз разлучала меня с обещанной мне суженой. И то, что я одинок, вовсе не следствие моего равнодушия к другому полу.

– Гм. Это следует исправить. Рольганг, ваша младшая дочь уже обещана кому-нибудь?

– Нет, сир.

Император повернулся к Эвдорику:

– Сэр Эвдорик, дело вот в чем. В следующем месяце нашу страну посетит великий хам Панторозии и привезет молодого дракона для пополнения императорского зверинца. Как вы, возможно, слышали, зоологическая коллекция есть наша величайшая страсть – после благополучия империи, разумеется. Но ради чести империи мы не можем позволить этому язычнику-азиату превзойти нас в щедрости.

Драконы в империи вымерли. Если несколько и уцелело, то они скрываются где-нибудь в диких и необжитых местах. Однако нам сообщили, что западнее Хесселя, в ваших краях, находятся Брикенские пущи, где обитают многие диковинные звери. В том числе и единороги.

Брови Эвдорика поползли вверх.

– Ваше императорское величество желает преподнести хаму Панторозии единорога?

– Именно так, сэр. Так что вы на это скажете?

– Ну…гм… я, конечно, сознаю, какую честь мне оказывают, ваше императорское величество, однако не уверен, что справлюсь с этой задачей. Как я уже говорил, счастливому исходу моих предыдущих схваток я обязан более удаче, чем ловкости и силе. К тому же, моя пассажирская карета, требуя постоянного к себе внимания, отнимает все мое время…

– Чушь, мальчик мой! Вы требуете справедливого вознаграждения за свои труды, как и все, хотя мы, голубая кровь, и притворяемся, будто мы выше всей этой материальной суеты. Верно, Рольганг?

Император подмигнул. После искусного притворства своих соседей, провинциальных дворян, делающих вид, будто вульгарные деньги их совершенно не волнуют, Эвдорик даже счел откровенный цинизм правителя освежающим. Торар продолжил:

– Так, сейчас у нас нет вакантных графств или баронств, которые я смог бы вам пожаловать, но у моего брата есть взрослая дочь. Она не прекраснейшая их прекрасных…

– Петрилла достойная девушка! – вмешался архидюк.

– Никто этого не отрицает, никто. Но никто и не называл ее на турнирах претенденткой на корону красоты. Итак, сэр Эвдорик, что вы на это скажете? Всего один единорог за руку Петриллы Рольгангсдотер, идет?

Эвдорик задумался перед ответом.

– Юная леди должна будет дать свое добровольное согласие. Окажут ли мне честь знакомства с нею?

– Конечно. Рольганг, устрой им встречу, будь любезен.

За свою жизнь Эвдорик был влюблен несколько раз, но исход этих романов лишь укрепил его циничный и практичный взгляд на битву полов. Он никогда не находил полных девушек привлекательными, а Петрилла была полна – пока еще не слишком, но со временем… Она оказалась низенькой брюнеткой с лицом простушки, и часто хихикала.

Вздохнув, Эвдорик стал перебирать преимущества и недостатки брака с этой непривлекательной, зато имеющей столь высокое положение в обществе девушкой. Для карьеры придворного и магната быть зятем архидюка значило практически все. В конце концов, выглядела Петрилла здоровой и добродушной. Если же она окажется непереносимо скучной, то он, несомненно, сможет найти утешение и на стороне.

Вернувшись в Ардуэн, Эвдорик отыскал своего старого учителя доктора Лысониуса, жившего теперь полуотшельником в лесной хижине – бывшего преподавателя магии, время от времени подрабатывающего к пенсии ворожбой. Лысониус достал огромную энциклопедию и расстегнул ее железные замки.

– Единорог… – пробормотал он, переворачивая страницы шуршащего пергамента. – Ага, вот. «Единорог, Dinohyus helicornus, последний уцелевший представитель семейства Entelodonitiae. Спирально закрученный рог на лбу животного в действительности не одиночный. Это было бы невозможным из-за фронтального черепного шва, расположенного посередине лба. В действительности же это пара рогов, скрученных и сросшихся в один. Легенда о том, что девственница способна сделать это животное послушным и кротким, кажется, имеет фактическое подтверждение. В соответствии с общеизвестной версией…» Но ты знаешь эту легенду, Эвдорик.

– Да. Возьмите девственницу – если сумеете ее найти – и посадите под деревом в лесу, где водятся единороги. Зверь придет и положит голову ей на колени, а охотники выскакивают из засады и пронзают его копьями. Но почему?

– Мой коллега доктор Бобрас издал монографию… сейчас я ее найду… ага, вот она. – Лысониус извлек из ячейки свиток. – По его теории, над которой он работал, еще когда мы были студентами в Саалингене, единорог чрезвычайно чувствителен к запахам. Судя по размерам его рыла, это вполне возможно. И Бобрас пришел к заключению, что девственницы пахнут не так, как женщины, и что этот эффлювий нейтрализует буйные инстинкты зверя.

– Ну, хорошо, – сказал Эвдорик. – Допустим, я смогу найти девственницу, желающую участвовать в этом эксперименте, а что дальше? Одно дело наброситься на усмиренного зверя и поразить его в уязвимые места, и совсем другое поймать его целым и невредимым, да еще привезти в Согамбриум.

– Увы! Боюсь, у меня нет опыта в подобных делах. Будучи вегетарианцем, я избегал всего, что связано с преследованием и пленением.

– Тогда кто же сможет дать мне совет?

Лысониус задумался, потом улыбнулся сквозь бороду-водопад:

– Есть один уникальный эксперт, живущий во владениях барона Райнмара – моя кузина Сванхалла.

– Гессельбурнская колдунья?

– Она самая, только не вздумай по глупости так ее назвать. Она настаивает на том, что колдун – это личность любого пола, практикующая черную и незаконную магию, в то время как она есть уважаемая волшебница или чародейка, чья магия законна и полезна. Моя энциклопедия поясняет разницу в значении этих слов…

– Не затрудняйтесь, – поспешно вставил Эвдорик, когда Лысониус принялся листать страницы. – Я не встречался с ней, но наслышан. Говорят, она слегка тронутая старая перечница. Что она может знать о приемах охоты?

– Ее знания поразительны. У моих коллег даже есть поговорка: если хочешь узнать нечто совершенно бесполезное, и что, казалось бы, никто знать не может – к примеру, что ел на завтрак граф Холмер в тот день, когда ему отрубили голову – спроси у Сванхаллы. Я дам тебе письмо для нее. Сам я с ней уже много лет не вижусь – побаиваюсь ее острого языка.

– Так ты, значит, рыцарь теперь? – спросила Сванхалла, сидя напротив Эвдорика в полумраке своей хижины. – Но вроде бы не от избытка храбрости, хо-хо! Просто ловко воспользовался подвалившей удачей, верно? Слыхала я историю, как ты вышиб дух из того патенского дракона – выпалил в него из сериканской громовой трубки, промахнулся, и со страху сиганул в кусты, а Жилло случайно поджег мешок с огненным порошком как раз тогда, когда дракон через него прыгнул.

Проклиная про себя длинный язык Жилло, Эвдорик сдержался.

– Будь я даже вдвое храбрее и втрое искуснее в обращении с громовым оружием, мадам, это все равно не спасло бы нас, не отвернись от нас удача. Дракон проглотил бы нас, как мух. Но давайте к делу. Лысониус говорил, что вы можете посоветовать мне, как изловить единорога в Брикене.

– Могу, если совет себя окупит.

– Сколько?

Поторговавшись, Эвдорик и Сванхалла сошлись на шестидесяти марках: половину сразу, и половину после поимки единорога. Эвдорик отсчитал деньги.

– Во-первых, – начала гессельбурнская колдунья, – тебе следует найти девственницу лет пятнадцати. Если верны дошедшие до меня слухи о том, как поработали в Ардуэне ты и твои похотливые братья…

– Мадам! Вот уже год, как я не знал близко никого из местных девушек…

– Да, да, знаю. Когда зуд становится непереносимым, ты отправляешься к шлюхам в Кромниц. Тебе уже давно следовало быть респектабельным отцом семейства, и теперь девушки считают тебя хладнокровным соблазнителем. Причем они не очень ошибаются, потому что, любя женщин, золото ты любишь еще больше.

– Не стоит об этом, – сказал Эвдорик. – Кстати, я жду совета об охоте, а не в любовных делах.

– Хе! Так вот, твой брат Олф пожинает среди девушек Ардуэна богатый урожай. Впрочем, я не очень-то виню парня. Он красив, да и многие крестьянские девушки надеются заарканить дворянина, подманив его своими прелестями. Они надеются стать если и не законной женой, то хотя бы богатой содержанкой. Вот они и бегают следом, восклицая: «Возьми меня, прекрасный сэр!» В какое развратное и упадочное время мы живем!

– Раз уж вы так много знаете о делах в Ардуэне, то кто там еще остался девственницей?

– Чтобы это узнать, я должна посоветоваться со своей приятельницей. – Сванхалла подробно описала ему, как следует ловить зверя, и под конец добавила: – Приходи завтра с утра. А пока зайди к Фроцу-веревочнику и закажи у него сеть, и потолкуй с Карлвагом-тележником насчет клетки на колесах. И проследи, чтобы их сделали покрепче, иначе тебе повезет меньше, чем тогда с драконом!

Когда Эвдорик вернулся в хижину Сванхаллы, он застал ее за разговором с летучей мышью размером с орла. Мышь-переросток висела вниз головой на стропилах среди копченых окороков, сеток с луком и прочей снеди. Когда Эвдорик шарахнулся к двери, старуха захихикала.

– Не бойся Нигмалкин, отважный и могучий герой! Она самый симпатичный маленький демон во всем королевстве. К тому же она поведала мне то, что ты так жаждешь узнать.

– И что же?

– А то, что во всем Ардуэне есть только одна подходящая девица. Правда, есть и другие девственницы, но они не годятся. Крессета, дочь Олмунда, больна и лежит при смерти. У Греды, дочери Пера, отец религиозный фанатик и глаз с нее не спускает, и так далее.

– Но кто же тогда подходит?

– Бертруда, дочь Ульфреда Неумытого.

– О, боги! Она ведь пошла в папашу, и с подветренной стороны ее можно учуять за полмили. И это лучшее, что ты можешь предложить, Сванхалла?

– Что есть, то есть. Не хочешь – не бери. В конце концов, гордый и отважный искатель приключений вроде тебя не должен обращать внимания на легкий посторонний запах, не так ли?

Эвдорик вздохнул.

– Что ж, буду себе внушать, что я снова в патенской тюрьме. Там воняло еще сильнее.

Бертруду, дочь Ульфреда Неумытого, можно было бы, если вымыть, назвать красивой девушкой, а то и красавицей. Ульфреду Неумытому прорицатель однажды нагадал, что он умрет от простуды после умывания. С тех пор Ульфред полностью исключил все внешние контакты с водой, а его дочь приобрела сходные привычки.

Эвдорик поехал в Брикенскую пущу, объезжая Ардуэн стороной. Он избегал владений своего старого недруга, барона Райнмара Хессельского, а заодно старался ехать с наветренной стороны от Бертруды.

Кроме нее с Эвдориком отправился младший брат Жилло, работник с фермы по имени Теовик Годмарсон – помогать в тяжелой работе. Жилло ехал следом, правя клеткой на колесах. Эвдорик оставил Жилло с клеткой на опушке леса, в глубь которого не вела ни одна достаточно широкая дорога.

После дня поисков, во время которых приходилось двигаться осторожно, чтобы не проглядеть почти невидимую паутину гигантских пауков, Эвдорик выбрал подходящую поляну. На ней рос гигантский бук, имевший вблизи земли достаточно веток, что позволяло легко на него вскарабкаться. К тому же поляна находилась недалеко от притока Лупы, на берегу которой они и разбили лагерь.

Остаток дня ушел на то, чтобы развесить сеть, цепляя ее на скользящие петли за ветви бука и двух других ближайших деревьев. Рывок спусковой веревки обрушивал сеть на поляну, а свинцовые грузы по краям сети гарантировали, что зверь из-под нее не выберется. Сеть была тяжелой, а день жарким, и, завершив работу, Эвдорик и Теовик стали мокрыми от пота. Они рухнули на землю и лежали, тяжело дыша и прислушиваясь к жужжанию и стрекоту насекомых.

– Я не прочь искупаться, – сказал Эвдорик. – Ты тоже, Теовик? Бертруда, если пройдешь немного ниже по течению, то найдешь заливчик, где сможешь спокойно поплескаться. Тебя это не погубит.

– Мне? Купаться? Эта привычка вредна для здоровья. Можно простудиться и умереть.

Ночью Эвдорик слышал рев единорога. Наутро он велел Бертруде сесть под дерево, а сам с Теовиком влез на него и принялся ждать. Вглядываясь в просветы между бронзово-зелеными листьями, Эвдорик держал веревку, освобождающую сеть. Бертруда привычно отмахивалась от облака мух, сопровождающих ее постоянным эскортом.

Появившийся после обеда единорог не очень-то походил на изящные существа – нечто вроде гибрида лошади и газели, – изображенные на гобеленах в императорском дворце. Телом и конечностями он напоминал быка шести футов в холке, а огромная щетинистая голова придавала ему сходство с гигантским кабаном. Над глазами из его лба торчал длинный рог.

Единорог приблизился к дереву, под которым сидела Бертруда. Зверь двигался осторожно, шаг за шагом. Оказавшись почти целиком под сетью, он вдруг замер и подозрительно принюхался, раздувая крупные ноздри.

Еще раз принюхавшись, он задрал голову и оглушительно заревел – как лев, но более низко. Зверь завращал глазами и принялся рыть землю копытом.

– Бертруда! – крикнул Эвдорик. – Он сейчас нападет! Залезай на дерево, быстро!

Когда единорог рванулся вперед, девушка, смотревшая на него со все возрастающим ужасом на покрытом грязью лице, вскочила и вскарабкалась по ветвям на дерево. Зверь остановился, пропахав землю, и уставился на ствол налитыми кровью глазами.

Эвдорик дернул веревку. Едва сеть начала падать, единорог снова прыгнул вперед, обогнул дерево и помчался дальше. Один из свинцовых грузов стукнул его по загривку.

Единорог с испуганным ревом обернулся, выставив крупные клыки. Не увидев врага, он умчался в лес. Постепенно треск и шум стихли в отдалении.

Когда охотники спустились с дерева, Эвдорик сказал:

– Вопрос решен. Лысониус говорил, что единороги чувствительны к запахам. Ты же, дорогая Бертруда, пахнешь за шестерых. Теовик, пойдешь в деревню и купишь кусок мыла и губку. Вот деньги.

– Может быть, вам лучше пойти самому и оставить меня охранять девушку? – с ухмылкой предложил Теовик.

– Нет. Если меня узнают, Райнмар нашлет на нас своих головорезов, так что держи язык за зубами, пока будешь там. Иди, и постарайся вернуться до обеда.

Вздохнув, Теовик оседлал лошадь и потрусил в деревню. Бертруда дрожащими губами спросила:

– Что… что вы хотите сделать со мной, сэр? Избить или изнасиловать?

– Что за чушь, девочка! С твоей головы и волосок не упадет. И не думай, что раз перед моим именем стоит «сэр», я жесток с простыми людьми. Я стараюсь обращаться со всеми так, как они заслуживают, будь то крепостной или король.

– Так что же вы со мной сделаете?

– Увидишь.

– Вы решили меня вымыть, вот что! Не дамся! Я убегу в лес…

– Где рыскает единорог и другие опасные звери? Думаю, не убежишь.

– Убегу! Прямо сейчас!

Бертруда помчалась в лес, не разбирая дороги. Эвдорик удачно изобразил рев единорога. Бертруда взвизгнула, прибежала обратно и повисла у Эвдорика на шее. Эвдорик решительно отстранил ее, сказав:

– Когда мы тебя помоем и поймаем единорога, то, если захочешь снова поиграть в эту игру, я не откажусь.

Теовик вернулся на закате.

– Вот ваше мыло и все остальное, милорд, – сказал он. – Жилло спрашивал, как идут дела, и я сказал, что всё хорошо.

Поскольку Бертруда готовила ужин, Эвдорик отложил купание до утра. Наутро, сняв с себя все, кроме набедренной повязки, он, с рьяной помощью Теовика, притащил брыкающуюся и ревущую Бертруду к реке. Они стащили с нее блузку и юбку, и затолкали девушку в воду.

– Боже, какая холодная! – завопила она.

– Это лучшее, что у нас есть, миледи, – отозвался Эвдорик, яростно работая губкой. – Клянусь божественной двоицей, да на тебе целый слоеный пирог из грязи! Стой спокойно, чертова задница!.. Дай-ка мне гребень, Теовик, эти космы надо хоть немного расчесать. Ладно, дальше я и сам справлюсь. Тебе пора лошадей кормить.

Теовик отправился в лагерь. Эвдорик продолжал намыливать, тереть и окунать в воду свою жертву.

– Ну, – спросил он, – неужели это и вправду настолько страшно?

– Я… не знаю, сэр. Сие чувство мне совершенно незнакомо. Но я так замерзла… можно я о вас погреюсь? О, вы такой сильный!

– Да и тебя задохликом не назовешь, если вспомнить, как ты сопротивлялась, пока я тащил тебя в воду, – ответил Эвдорик.

– Я много работаю. Когда моя мамаша сбежала с тем торговцем, на хозяйстве только мы с отцом и остались. Ух, какие мускулы!

Она потрогала его бицепс, потихоньку приближаясь, пока ее большие твердые груди не коснулись груди Эвдорика. Тот ощутил под набедренной повязкой знакомое шевеление.

– Полегче, полегче, милочка. Я ведь сказал – после того, как поймаем зверя, а не прежде. – Когда же она стала продолжать в том же духе и принялась исследовать Эвдорика подробнее, тот рявкнул: – Я же сказал, нет! – и оттолкнул ее.

Он толкнул ее сильнее, чем собирался, и девушка упала, окунувшись с головой. Когда она поднялась, выражение ее изменилось.

– Вот, значит, как! – воскликнула она. – Благородный и могучий рыцарь не желает смотреть на бедную крестьянскую девушку! Ему по душе лишь надушенные и напомаженные придворные шлюхи! Коли так, то можете проваливать вместе с ними ко всем чертям!

Она вылезла на берег, собрала одежду и побежала к лагерю.

Эвдорик посмотрел ей вслед с озабоченной улыбкой, потом принялся за свой туалет и занимался им до тех пор, пока запах еды не напомнил ему о пролетевшем времени.

Вместе с Теовиком они снова развесили сеть. В этот день единорог явился около полудня. Как и накануне, он уже подошел к сидящей Бертруде, но внезапно впал в ярость, и ей снова пришлось спасаться на дереве.

На этот раз единорог даже не дал Эвдорику возможности дернуть за веревку, а сразу умчался в лес.

Эвдорик вздохнул:

– Хорошо хоть, что не придется снова вешать эту проклятую сеть. Но что же мы сегодня сделали не так?.. – Он успел заметить быструю усмешку на лице Теовика. – Ого, так вот где собака зарыта! Пока я утром купался, вы успели поразвлечься, и теперь она уже не девственница!

Теовик и Бертруда захихикали.

– Ну, умники, я вам сейчас задам! – взревел Эвдорик.

Выхватив охотничий кинжал, он бросился к нашкодившей парочке. Хотя он намеревался лишь отшлепать их ножнами, они насмерть перепугались и с воплями пустились наутек. Эвдорик гнался за ними, размахивая коротким кривым кинжалом, пока не споткнулся о корень и не растянулся. Когда он поднялся, беглецов и след простыл.

Придя на опушку леса, Эвдорик сказал Жилло:

– Когда твой идиот-братец заявится, передай ему, что, если он хочет получить свои деньги, то пусть возвращается заканчивать работу. Хоть он и дурак, трогать я его не стану. Мне следовало это предвидеть. А ты постереги кляч, пока я съезжу к Сванхалле.

Когда Эвдорик вновь вошел в хижину гессельбурнской колдуньи, Сванхалла скрипуче рассмеялась:

– Ладно, не горюй, ты сделал все, что мог. Но когда демон плотского желания вселяется в парня или девушку, то оттащить их друг от друга вряд ли возможно.

– Сущая правда, мадам, но мне-то что теперь делать? Где я найду другую девственницу, да еще не кривую и не дурную?

– Я пошлю свою подругу Нигмалкин, пусть поищет по округе. Марагда, дочь барона Райнмара, тоже необъезженная кобылка, но она через месяц выходит замуж. Кстати, вряд ли ты сочтешь ее подходящей.

– Еще бы! Попадись я в лапы к Райнмару, он меня повесит. Но… мадам Сванхалла, а вы разве не подойдете?

Костлявая челюсть колдуньи отвисла.

– А ведь такое, сэр Эвдорик, мне и в голову не приходило. Да, все эти годы – уже более ста лет – я отказывалась от плотских удовольствий ради высот магической мудрости. Быть может, за подходящую плату… Но как вы довёзете до дикой чащи такой старый мешок с костями? Я еще достаточно бодра, чтобы управляться в своей хижине, но не настолько, чтобы долго трястись верхом.

– Мы вас отвезем на специальных носилках, – сказал Эвдорик. – Оставайтесь дома, я скоро вернусь.

Вот так и получилось, что две недели спустя старая колдунья из Гессельбурна сидела под тем же буком, на котором Эвдорик развесил сеть. После дня ожиданий появился единорог, принюхался, опустился на колени перед Сванхаллой и положил голову на ее костлявые колени.

Эвдорик дернул веревку. Сеть упала. Едва Сванхалла залезла на дерево, единорог вскочил, тряся головой и фыркая. Пытаясь высвободиться, он лишь все больше запутывался в сети. Эвдорик спрыгнул с бука, снял со спины охотничий рог и затрубил, призывая Жилло.

Эвдорик, Жилло и прощенный Теовик опрокинули уставшего, но еще сопротивляющегося зверя на бычью шкуру, а затем, избегая копыт и покрытых пеной клыков, связали зверя. Потом шкуру прицепили к трем лошадям, которые потащили тушу по тропинке туда, где они оставили клетку на колесах.

Остаток дня ушел на то, чтобы загнать животное в клетку. Однажды ему едва не удалось вырваться, а гроза и проливной дождь не сделали их задачу легче. Но в конце концов зверь оказался за надежным запором.

Эвдорик и его помощники нарезали в поле охапки колосьев и напихали их между прутьев. Проголодавшийся единорог накинулся на еду.

– Сэр Эвдорик, вы прекрасно поработали, – сказал архидюк Рольганг. – Император доволен… нет, восхищен. Скажу вам по секрету, он настолько очарован вашим зверем, что решил оставить его в своем зверинце, а не отправлять хаму Панторозии.

– Благодарю вас, ваше высочество, – ответил Эвдорик. – Но мне помнится, был и другой разговор, касающийся вашей дочери Петриллы, не так ли?

Толстый архидюк кашлянул, прикрываясь рукой.

– Гм, что касается нашей договоренности, то тут вы ставите меня в неловкое положение. Видите ли, увы, но девушка уже не может принадлежать никому, каким бы благородным и достойным ни оказался жених.

– Она не умерла? – воскликнул Эвдорик.

– Нет, что вы! Я берег ее для вас, но долг перед Империей перевесил мои личные симпатии.

– Да соизвольте же объяснить, милорд, что случилось?

– Разумеется. Великий хам прибыл к нам с визитом, как и предполагалось. И едва его взгляд упал на Петриллу, как в нем вспыхнула романтическая страсть. Не скрою, она ответила ему тем же.

Видите ли, юноша, она давно вбила себе в голову, что никто из дворян империи не сможет полюбить такую низенькую, толстую и неуклюжую девушку. И тут появляется могучий хам Цик, повелитель орд кочевников в меховых шапках. И он тоже невысокий, коренастый, толстый и кривоногий. Так что это была любовь с первого взгляда.

– Я думал, – сказал Эвдорик, – что раз мы с ней обменялись взаимными обещаниями – не официально, но…

– Я тоже напомнил ей об этом. Но… вы уж извините меня за откровенность, то была откровенная коммерческая сделка, без малейших сантиментов.

– И она…

– Уехала вместе с великим хамом в его бескрайние степи, чтобы стать его семнадцатой, а, может, и восемнадцатой – не помню какой – женой. Да, не такого мужа я бы ей пожелал – язычник, да еще и многоженец; но она сама его выбрала. Поэтому мой августейший брат и решил, что нет необходимости посылать хаму вашего единорога, поскольку Цик уже получил от нас бесценную жемчужину.

Но, хотя Петрилла вам и не досталась, мой брат и я не оставим вашу верную службу невознагражденной. Встаньте, сэр Эвдорик! Именем его императорского величества награждаю вас Большим Крестом Ордена Единорога, с дубовыми листьями и бриллиантами!

– Ай! – воскликнул Эвдорик. – Ваше высочество, неужели необходимо прикалывать орден не только к одежде, но и к коже?

– О, простите, сэр Эвдорик. – Архидюк повозился еще немного на груди Эвдорика толстыми пальцами, и, наконец, пристегнул орден. – Вот так, юноша! Поглядите-ка в зеркало.

– Смотрится замечательно. Прошу передать его императорскому величеству мою вечную признательность и благодарность.

В душе Эвдорика все кипело от возмущения. Орден был красив, но он не столичный придворный, чтобы щеголять на императорских балах расфуфыренным павлином. На его повседневной одежде он будет смотреться очень глупо. И пусть потеря Петриллы его не особо огорчила, но раз его решили наградить, то приличная пожизненная пенсия оказалась бы очень кстати. Могли бы, как минимум, возместить его расходы на поимку единорога. Конечно, если наступят трудные времена, а орден не потеряется и не будет украден, он сможет его заложить или продать…

Разумеется, ничто из этого он не произнес вслух, пытаясь выглядеть удивленным, пораженным, гордым и благодарным одновременно.

– А теперь, молодой человек, – добавил Рольганг, – остался небольшой вопрос, который мы некогда обсуждали. Вам разрешено продлить маршрут кареты до Согамбриума и далее, если сможете. Однако согласно декрету его императорского величества, весь ваш доход от этих рейсов отныне облагается налогом в размере пятидесяти процентов, подлежащим уплате ежемесячно…

L. Sprague De Camp. The Warrior Race.

© 1940 by L.Sprague De Camp

© перевод с английского А.Новикова,1989–2020.

L. Sprague De Camp. The Exalted.

© 1940 by L.Sprague De Camp – The Best SF Stories Of the Year: 3. Ed. by I.Asimov

© перевод с английского Андрея Новикова, 1990–2020.

L. Sprague de Camp. Eudoric's Unicorn: The Year's Best Fantasy Stories. v.3. – DAW Books, N.Y., 1972.

© 1992–2020 Андрей Новиков, перевод.