Финальная версия от 2020 г.
Молодой священник Борис Радостев приезжает в Москву, чтобы добиться сохранения церкви в Ленинградской области, которую собираются снести. Случайно в руки ему попадает таинственный прибор, позволяющий батюшке наблюдать за грехами москвичей…
Сказка-гротеск из серии «Безумные сказки Андрея Ангелова». Открывала антологию от «Эксмо».
Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
Мф.5:8
Деревня была без названия и без людей. Да и не деревня это была вовсе. Три дома, что находились невдалеке от большого, красивого, златоглавого города. Три избушки, стоявшие обособленным хутором, среди широких великорусских полей.
Первая представляла собой развалюху, на вид лет восьмидесяти. В ней коротала век Баба Яга. Шустрая старушенция, с традиционно крючковатым носом, смуглой кожей и пронзительными глазами. На тёмнокосой голове платок, левая нога прихрамывающая. Яга имела большое хозяйство, и круглый год хлопотала «по двору». Стабильно к ней приезжали купцы, покупая у бабушки яички, молочные продукты, скотинку и птичек. Для перепродажи на Дорогомиловском рынке.
Вторая изба – это грубо обтесанный сруб, совсем молодой, пахнущий смолой. Здесь на диване полёживала Василиса Прекрасная. Беременная последней неделей. С лялькой помог заезжий Иван-царевич – в недавнем прошлом честный сиделец, а ныне Соловей-разбойник на Рублёвском тракте. Сама Василиса – косая на оба глаза девица, очень душевная и отзывчивая девушка. Дочь алконавта Лешего, что сруб и сделал, а потом помер.
Когда-то озвученные жители были людьми, но в какой-то момент им это надоело.
Третий дом находился чуть в отдалении от первых двух, на естественном пригорке. Неопределенного возраста, массивный и ладный. С высоким крыльцом! Домом владел Бог – личность с проницательными очами, изящным жёстким ртом и гладко выбритым подбородком. Бог любил синий цвет и свою дочь.
Никто не знал, почему всё это было так, но это было так.
В то майское утро Бог сидел на высоком крыльце и курил трубку. В синих подштанниках, подставив солнцу волосатую грудь. Босиком. Бог наслаждался первым настоящим теплом, то и дело поглядывая на православные купола вдалеке. Явно кого-то поджидая с той стороны.
В какой-то момент к дому подъехало синее легковое авто. Оттуда, откуда и ожидалось. Из-за руля вышла девчонка лет десяти, с задорными щёчками и не по возрасту высоким лбом. Джинсовый комбинезон на помочах и джинсовые носки. Туфли тоже джинсовые. Бог напрягся. Девчонка чмокнула дверцей и уверенно прошла в калитку. С размаху взбежала на крыльцо и села рядом с Богом. Блаженно сощурился в солнечных лучах. Сказала с потягушкой и позёвывая:
— Хочу всегда солнышко!.. А, отец?..
Бог покосился на дочь с тревогой. Пыхнул ароматным дымком. Девчонка беззаботно рассмеялась:
— Видела странную старуху. Продавала тухлые яйца. И видела ещё более странных людей, что покупали у старухи эту тухлятину… — она недоуменно нахмурилась. Глянула в сторону златоглавого города: — А может, это я странная и не понимаю?.. А, отец? – размыслила девочка, поворачиваясь к родителю.
— Ты родилась от Света и Тьмы. А твоей крёстной выступила Свобода… — невпопад ответил Бог. Отложил тлеющую трубку, встал и обронил: — Иди за мной, — зашёл в дом.
…Бог уверенно шагал среди библиотечных стеллажей, дочь – следом. Библиотека была прилично большой, внешне напоминала публичную. Бог остановился рядом с единственным шкафом без книг, зато на полке лежала связка ключей. Бог основательно взялся за лакированное дерево.
— Помоги, дочь, — попросил негромко.
Девчонка сильными жилистыми ручками ухватилась за шкаф с другой стороны, вдвоём они стали отодвигать шкаф от стены.
За шкафом глазам открылась дверь: железная, покрытая облупившейся краской, с мощными запорами и «кормушкой». Такие двери бывают в тюрьмах. Бог подхватил с полки ключи, пощелкал запорами. Девчонка недоумённо моргала.
Дверь со скрипом отворилась. Тюремные двери скрипят всегда и всюду, на всех континентах! Пахнуло сыростью. Бог повёл бровью:
— Зайди туда, дочь.
Девочка осторожно заглянула внутрь. Её глазам предстала клетушка два на три метра, стены выложены камнем, дощатый стол для еды, ведро для туалета, грубая скамья для спанья. Слабенький солнечный свет проникал сквозь маленькое решётчатое окошко под высоким потолком. Обычная тюремная камера! Дочь отшатнулась и затравленно глянула на отца. Тот произнес меланхолично:
— Иди.
Девчонка… сощурилась и… задрожала! А потом… задымилась, кожа налилась красно-жёлтым цветом, глаза затлели, а губы превратились в шевелящиеся угли. Она пронзительно и нечленораздельно вскрикнула. И… тяжело побежала прочь.
Бог мотнул головой. Дунул ветерок, потом ещё один. Под порывом ветра от девочки отлетел сноп искр. Она… сделала ещё скачок вперед. А потом… ветер дунул с такой силой, что девчушка содрогнулась и встала, упираясь против ветра. Искры от неё отлетали здоровенными кусками. Один из этих кусков отлетел вместе с правым ухом, другой… вместе с рукой… третий подхватил всю голову. Искры точно влетали в камеру. Через минуту от девочки не осталось ничего, она по кусочкам была откинут в каменное узилище!
Бог напряженно наблюдал за трансформациями, на лице была заметна обреченность. Ветер стих. Девчонка находилась внутри – в своём обычном виде. Стояла посреди камеры и исподлобья смотрела на отца. Взор отражал тоску смертную.
В синих глазах Бога плавала строгая Доброта. Он последний раз взглянул на девочку. Сказал мягко:
— Ты слишком зачастила в златоглавый город, дьявол… — захлопнул дверь и запер.
Бог почти физически услышал тяжкий детский стон. Болезненно поморщился и пошёл прочь. Очутившись на высоком крыльце, подхватил трубку и раскурил. Попыхтел. Солнышко спряталось за тучку. А от соседской избы послышался натужный крик Василисы:
— Мамочки, рожаю!
Баба Яга разогнулась от овина и истово перекрестилась:
— Дай Бог…
Никто пока не знал, почему всё это случилось, но это случилось.
2000 год.
– Куда желает поехать святой отец? – спросил таксист.
– А я разве желаю? – ответил я.
– Приезжим всегда куда-то надо добраться, – разъяснил таксист. – Вы же не собираетесь идти пешком по Москве? Или собираетесь?
– В Москве существует такая штука, как метро, – улыбнулся я. – Насколько мне известно…
– Метро не отвезет на гору Арарат, а я смогу, – не согласился таксист.
Я молча смотрел на него и улыбался. Таксист мне понравился, однако хотелось постоять минутку, немножко привыкнуть к Москве, поздороваться с ней… прежде чем трогаться дальше.
– Ну как хотите… – таксист отошел, приняв мое молчание за отказ.
Десять минут назад наш поезд остановился у перрона Ленинградского вокзала. И я ступил на столичную землю, куда не ступал порядком давно. Я миновал разномастную толпу носильщиков, пассажиров, сутенеров и арендодателей комнат. Прошел через вокзал и вышел на Комсомольскую площадь. Было 7 мая 2000 года – началась новая Эпоха, которой суждено было продлиться много лет. Случись моя проблема годы спустя, то это и проблемой бы не было. Но в тот майский день Русская Православная Церковь только-только восставала из пепла, и на неё смотрели совсем не так, как смотрят сейчас. До торжества православия страна ещё не дожила… В последние десять лет к Церкви и священнослужителям стали относиться лояльней, не более.
В Москву меня привело важное дело. Два года назад, после окончания семинарии, я получил приход в городе Ломоносове, бывшем Ориенибауме. Там в моё ведение попала церковь, построенная ещё светлейшим князем Александром Даниловичем Меншиковым Храм был сильно порушен, я с рвением взялся за восстановление… Намедни в городе появился молодой, предприимчивый мэр, он же местный предприниматель. Ему сильно приглянулось место, на котором стоит храм. Мэр издал указ, по которому церковь решено было снести и отдать землю под строительство магазина… Я сообщил о сем безобразии благочинному – отцу Филиппу. Однако в мэрии все лежали под мэром, и нам не удалось никого переубедить… Тогда мы пошли к митрополиту. С его помощью снесение храма удалось временно предотвратить, на уровне губернатора. Он… тоже был такой… продажной сукой, что чутко водил носом в поисках «где выгодней». И речь шла не о деньгах. Просто он желал удержаться в струе, а струя была ещё мутной… В любой момент губернатор мог отменить своё распоряжение. Поэтому спасти храм мог лишь один человек – патриарх Алексий, митрополит обещал с ним переговорить. Однако… я отклонил это предложение и намеревался сам пообщаться с Алексием. Я посчитал своим долгом лично бороться за храм, а не чужими руками! Митрополит удивился, но благословил мою поездку в патриархат…
Тогда мне было 28. Хотя выглядел я старше из-за темной бороды. Я гордился тем, что я священник! Чёрный подрясник, на шее серебряный крест – на витом шнурке, на ногах ичиги, на голове – скуфья. В руке – спортивная сумка. Таким меня и увидел таксист.
Непосредственно перед зданием вокзала и на площади Трёх вокзалов царило обычное утреннее оживление. Множество автомашин ездили туда-сюда и куча людей двигались во всех направлениях. Сновали бомжи, крикливые дети гор, прогуливались милицейские патрули, невдалеке компания распивала винишко, а на дороге стояла девица в коротком красном платье, делая вид, что «голосует машинку». В воздухе физически ощущалась жажда наживы, запах грязного белья витал в атмосфере. Такой мне увиделась столица на пороге, коим для меня явился Ленинградский вокзал – наиболее вонючий и убогий из всех столичных вокзалов. Как ни странно… Однако я знал, что Москва – она совсем не помойка, здесь есть прекрасные парки с чистым воздухом, потрясающие музеи, не имеющие мировых аналогов, самые дорогие в мире магазины, великолепная архитектура и фееричная Тверская, а главное – тут живут люди, которые нигде такие не живут, кроме русской столицы.
– Здравствуй, Москва, – отдал я дань Пафосу. Переложил сумку в другую руку и огляделся. Знакомый таксист скучал неподалеку, лузгая семечки и проглядывая толпу пассажиров наметанным взглядом. Я подошел и в глазах таксиста промелькнула радость.
– Как ваше имя? – спросил я.
– Лёха я, – нарочито небрежно протянул таксист, пряча своё оживление.
– Значит, Алексей. Алексей, меня зовут отец Борис. И мне нужно попасть на Таганку. Точный адрес скажу. Это далеко?..
Я совсем не ориентировался в столичных расстояниях, и оставалось уповать только на порядочность таксиста. Он мог меня повезти на Таганку как через Измайлово, так и через Садовое кольцо. В первом случае ехать полдня, во втором случае – минут 10–15, если без особо пробок. И, соответственно, оплата проезда разная, не автобус ведь…
Таксист немного поразмышлял, на лице у него я прочел ожидаемую борьбу между хапугой и честным извозчиком.
– Обещаю вас возить не более получаса, – изрек он с ухмылкой. – Договорились?
Я вошел в парадные двери гостиницы через 36 минут. Сей дом временного поселения был рекомендован мне благочинным и находился прямо напротив храма Мартина Исповедника. Филипп был так любезен, что забронировал мне номер и дал денег на оплату. Сейчас нужно заселиться и записаться на прием к патриарху. Алексий второй, будь благословенны его труды, знает на какие рычаги надавить, чтобы прижать богонеприимцев! С этой мыслью я пересек уютный чистенький холл и приблизился к стойке портье.
– Я могу услужить? – поднялась из-за стойки девушка лет двадцати, с милым лицом. Природный румянец на щечках, пухлые губки, задорный взгляд карих глаз. Девушка меня не взволновала как мужчину, я просто отметил внешнюю миловидность. Также, как чуть позже разглядел и внутреннюю красоту портье. Я уже научился сдерживать порывы плоти. Впрочем, это мне только так казалось…
– Мне забронировали скромный номер, – ответил я после секундного молчания.
– Скажите фамилию?
– Радостев… Борис.
– Да вы что!.. – удивилась портье и более внимательно оглядела меня. До сего мгновения я являлся в её глазах просто клиентом, но сейчас стал объектом какого-то другого внимания. Какого именно, пока понять было сложно. Девушка проглотила вопрос, склонилась над журналом регистрации, чиркнула там галочку:
– Документ! – попросила немного возбужденно.
Я достал из сумки и подал паспорт. Портье его взяла, пролистала ухоженными пальчиками и… все-таки озвучила невысказанный вопрос:
– Отец Бориска, а вы ведь учились в Московской семинарии!.. – девушка не выговаривала букву «р», проще говоря, картавила. Мозг отметил это автоматически, так как моё сознание отдало дань изумлению:
– Да… – ответил я с паузой. – Я учился здесь один год. После оформил перевод ближе к дому…
Девушка смотрела на меня заворожено, так смотрят на икону. Мне стало неловко.
– Вы учились с Шустриковым Виталиком! – сказала она утвердительно.
Я хорошо помнил Виталия. Толстый весельчак, голову коего постоянно туманили шутки и прибаутки. По окончании курса ректорат сделал вывод, что Шустриков – отличный студент, но для священника слишком несерьёзен, по своей конституции. Поэтому как духовный лидер он бесполезен. Меня тогда поразило, что взрослый мужчина плачет из-за отчисления. И я пошел в ректорат, и доказал, что священник с природным чувством юмора – это гораздо лучше, чем священник без оного…
– Да, – ответил я. – Виталий один раз мне здорово помог. Я написал курсовую работу «Русская Православная Церковь в годы ВОВ». И не мог найти доступную моим средствам машинистку, а Виталий…
– Виталик попросил меня перепечатать три тетрадки – тот самый ваш курсовик! – воскликнула портье. – Я его родная сестра. Виталик сказал, что он ваш должник и это самое малое, что мы можем для вас сделать!
Личное участие в судьбе студента Шустрикова я не афишировал. Но, вероятно, добро не может быть безликим… и тайное становится явным, хочешь ты сего или нет. По Божьей воле.
– Мы, вроде, встречались… – улыбнулся я. – Тогда вы были совсем ребенком… Кажется, вас зовут Эвелина?
– Эльвира! Мне тогда было пятнадцать!.. – портье придвинулась к стойке и шепнула. – Ваш курсовик я запомнила навсегда! Он – шедевр православной литературы!..
– То же самое сказал мой преподаватель – архиепископ Амвросий, – успел ответить я, до того как покрылся краской. На расстоянии полуметра от моего лица – находилось лицо девушки. Я чувствовал её нежный запах и ощущал трепет тонкой кожи. Глаза Эльвиры сияли, а ароматные губки подрагивали. Я почувствовал, как… у меня под рясой вырастает гормон счастья. Протекло несколько мгновений.
– Вот так встреча! Я вас хотела увидеть ещё тогда, но вы уехали… – лукаво улыбнулась портье. Моё смущение она наверняка почувствовала. Я опустил взгляд и… упёрся прямо в эротичную ложбинку декольте! Ложбинка благоухала и манила ткнуться в неё носом. Это было чересчур! Я глубоко выдохнул и послал ко всем чертям свою самческую сущность.
– Именем Божьим, заклинаю! Уйди похоть, – мысленно произнес я. Помогло. Сердце стало биться медленней.
– А Виталий где сейчас? – спросил я спокойно.
Портье уловила во мне внутреннюю перемену. Её глаза мерцнули сожалеюще.
– Виталик служит в Храме на Покровке! – бойко сказала она, отстраняясь назад.
Повисла пауза. Передавать дежурные приветы мне было как-то неудобно, а Эльвира расспрашивать далее не спешила. Так мы стояли друг против друга, и молчали.
– Сейчас я вас оформлю, – наконец, вымолвила портье несколько расстроено, как мне показалось. Она села и начала заполнять учетную карточку клиента.
Кровать, тумбочка, стол и два стула. На столе – пустой графин и два стакана. Душ в номере, но туалет общий, в коридоре. Мой номер. Через окно второго этажа виден величественный храм, во дворе его три пасхальных яйца, каждое в полтора человеческих роста. Храм Мартина Исповедника, где мне вскоре начертано было стать предстоятелем. Почему вообще я стал священником?.. Мои родители – это обычные учителя, мама преподавала русский язык, отец – историк. Интеллигенты. Пойти по их стопам мне помешала дворовая компания и юношеское сознание того, что грех – есть признак крутости. Я погряз в воровстве и распутстве. Бог меня миловал и в тюрьму я не попал. Зато попал в армию, которая (как родные надеялись) меня изменит в лучшую сторону. И сам я надеялся тоже.
В армии я повзрослел. Вернувшись на гражданку, поступил в институт, на исторический. Я не хотел работать руками, и значит – надо было учиться. Но… вскоре я набил морду своему декану, который был гомосексуалистом и хотел меня «склеить». Меня без разбирательств вышвырнули из ВУЗа. Я лежал и плевал в потолок, жизнь потеряла смысл… А однажды на улице я увидел, как пять отморозков, в разноцветных чулках на головах, избивают странного мужчину – в черном платье, с бородой и с крестом на груди. При мне ребята свалили бородача на пыльный асфальт и стали запинывать. Яростно, со всей силы и зло!
– Эй, отойдите от мужика! – попросил я. Чулочники не вняли. Мне пришлось одного из них оттолкнуть от жертвы. Тогда ребята набросились на меня – всей своей шоблой. Я служил в разведке армейского спецназа, где меня научили драться. Через несколько секунд трое из засранцев слабо шевелились на асфальте, а двое убежали. Я помог бородачу подняться и сказал, что за его побои ублюдки заплатили.
– Ты не прав, – слабо улыбнулся бородач. – Они не ублюдки, а хорошие люди, зря ты на них так… И бить не надо было…
– Какого хрена? – не въехал я. – Мне в смысле их вернуть сюда?
– Блаженны плачущие, ибо они утешатся, [1] – ответил бородач и потерял сознание.
Я вызвал «Скорую помощь» и отвез странную жертву в больничку. И поскольку мне было нечего больше делать и не к чему стремиться, то я чисто ради убиения свободного времени, – навестил спасенного. На следующий день. Им оказался отец Филипп, благочинный протоирей, иначе главный священник нашего города. Вчера он шел из храма к себе домой, когда из подворотни нарисовалась православная ненависть, что и уложила протоирея сначала на асфальт, а потом на больничную койку.
Через две недели Филипп вышел из больнички, а во мне был зачат новый человек. Разыскивать чулочников ради собственных извинений я все-таки не сподобился, но и ублюдками их называть перестал. Родил в себе первый подвиг: бросил сквернословить, а немного позже – курить. Филипп мне открыл чудесный, ни на что не похожий, поразительный мир Иисуса Христа! Мир, наполненный добротой, улыбками и любовью к окружающему миру!.. За последующие два месяца я одолел «Новый Завет», а потом Филипп предложил поступить в семинарию. И лучше в московскую. Я сдал на «отлично» все вступительные экзамены… Через год мне пришлось оформить перевод в семинарию Санкт-Петербурга, в связи с просьбой родителей. И вот теперь я снова в Москве и скоро увижу самого патриарха Алексия…
Я прошелся по номеру, потом распаковался, достав из сумки «вещи первой необходимости»: зубную щетку, Библию, запасную пару трусов, будильник, икону Спасителя, крем для рук, гребень и стеклянную литровую бутыль с водой. Будильник и икону я поставил на тумбочку, Библию, крем для рук и бельё – в тумбочку, сумку поставил рядом с тумбочкой. После я выпил полстакана водички, стянул рясу и направился в ванную – омыть тело.
– Слушаю, – ласково произнесла телефонная трубка мужским голосом.
– Добрый день, – сказал я для начала. Получив ответный жест вежливости, продолжил:
– Меня зовут Борис Радостев. Я священник и хочу записаться на приём к патриарху Алексию!
– По какому вопросу? – нежно шепнула трубка.
Я глубоко выдохнул и произнес, тщательно и веско выговаривая каждое слово:
– Я желаю спасти свой храм постройки первой четверти 18-го века! Его грозят снести наши местные чиновники! Я уже прошёл все светские и церковные инстанции!.. Но лишь патриарху под силу разрешить вопрос в пользу Церкви!
Телефонная трубка на несколько секунд задумалась, в ней слышалось задумчивое дыхание. Сцена случилась у стойки портье. Минуту назад я спустился сюда и попросил разрешения позвонить по гостиничному стационару. Был 2000 год, и мобильные телефоны являлись атрибутом лишь немногих. Эльвира занималась новоприбывшим постояльцем, с милой улыбкой и молча она выставила телефон на стойку.
– Подождите минутку, отец Борис, – попросила, наконец, трубка. В ней послышались неясный говор и шуршание бумаг.
Портье положила на стойку учетную карточку и ручку. Сказала приветливо новому постояльцу:
– Распишитесь, добрый молодец!
Сей краснорожий дядька чиркнул закорючку и подхватил с пола объемный чемодан без колесиков. Портье подала ключ, подмигнула:
– Номер 204! Надеюсь, вам понравится в сих чертогах!..
– Я тоже надеюсь… – ворчливо пробормотал дядька, схватил ключ и удалился.
Портье села, но сразу же… встала. Поправила кудрявый локон, глянула на меня призывно. Хотела вновь ко мне наклониться, как мне показалось, но… сдержала свой порыв. Вполне, что порыв был остановлен моим испуганным взглядом.
– Отец Бориска, вам как в рясе, а?.. Не жарко? – иллюстрацией вновь явилась улыбка с милой ямочкой. – Меня мучает элементарное любопытство! Брат по данному поводу лишь отшучивается…
Непосредственность портье прозвучала не навязчиво и просто.
– Нет, телу очень просторно, – улыбнулся я в ответ. – То же самое ощущение, что и в платье. Тело дышит.
– Да-да, понятно! – покивала девушка, мажа меня восхищением будто кремовый пирог. Давненько меня не посещали столь вкусные ассоциации… «Дар Божий или подстава сатаны?» – успел я подумать.
– Отец Борис! – оживилась телефонная трубка. – Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…
Слышимость была отличной. Портье склонила голову набок, глядя на меня с полуулыбкой.
– Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я несколько робко. В Церкви, конечно, все равны – перед Богом. Но иерархия среди священства есть, и не просто есть, а ведет свою родословную от Иисуса Христа. Проще говоря, секретарь патриарха для служителя – это то же самое, что секретарь президента для обывателя.
– Мне тоже приятно… – с паузой ответила трубка. – Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.
– Хорошо, – смиренно констатировал я.
– Тогда до четверга. 12 часов. До свидания…
Я положил трубку, осторожно, стараясь сделать это незаметно, выдохнул. Парочку секунд постоял молча, не поднимая глаз и запоминая информацию. В животе заурчало, я воспринял это как руководство к действию, и начал мягко:
– Скажите, Эльвира… – я смущенно глянул на портье.
– Зовите меня Эля, отец Бориска! – звонко поправила девушка. Она изучающе смотрела на меня, пытаясь определить причину моего смущения.
– Хорошо… Эля, где я могу перекусить?
Священники – удивительные люди, они не стесняются носить странную для большинства одежду, но смущаются озвучивать естественные потребности. Я почему-то был уверен, что эта мысль промелькнула у нас обоих одновременно.
– В гостинице есть ресторан! Сто баксов и целый день сытый! – выдала девушка без раздумий.
Мне впервые в жизни стало неловко, что я бедный человек. Чувство возникло неожиданно и не пропадало. Разделаться с ним вроде того, как я разделался утром с похотью – не было моральных сил. Я мялся и кажется, краснел. Эля всё поняла правильно:
– Но… хороший повар сейчас в… отпуске, и лучше в ресторан не ходить, – прозорливо сказала портье. – В трёхстах метрах отсюда есть классное кафе!.. Прямо на Таганке! Выйдите на улицу перед храмом Мартина Исповедника и направо… до магазина «Звездочка», в этом же здании и кафе. Запомнили?
– Да, – кивнул я.
– Там вкусно и… дёшево! – лучисто улыбнулась девушка.
– Спасибо, Эля! Ну… я пойду? – выглядел я смешно, но не нашел лучшего выхода из ситуации, чем задать тупой вопрос.
Сейчас же меня кто-то ощутимо толкнул в бок. Хамом оказался крепколобый, коренастый человек с решительным лицом. Полностью лысый, с тяжелыми руками.
– Здрасьте! – буркнул он портье, занимая моё место, откуда меня только что потеснил.
– А, господин Сивушов! – поскучнела Эля.
– Приятного аппетита! – кивнула она мне с теплотой, и кисло нахмурилась постояльцу:
– Желаете молвить?
Я отошел, слыша по дороге к двери:
– Я, как честный кинопродюсер, привыкший к комфорту, буду жаловаться вашему начальству на недопустимые условия проживания. Сегодня утром…
Нужное кафе я нашел без проблем. Оно находилось на втором этаже двухэтажного белого особнячка, и по своей сути являлось столовой комплексных обедов. Обстановка несколько «совковская»: фанерный стол с разносами, горка с вилками-ложками, касса с кассиром и два окошка – одно для раздачи, другое для грязной посуды. Чуть в стороне, но в этом же помещении – стойка-магазин с напитками на вынос, барменом и сигаретами.
У окна выдачи обедов наблюдалась небольшая очередь, этот факт позволил мне успеть прочитать меню. Оно стояло на спец. подставке и было написано «от руки»:
МЕНЮ
1-ый комплексный обед
1) Суп гороховый.
2) Картоф. пюре с рыбой.
3) Какао.
4) Хлеб, 2 кус.
2-ой комплексный обед
1) Суп с лапшой.
2) Лапша со шницелем.
3) Чай.
4) Хлеб, 2 кус.
Я поставил разнос в окно выдачи, поднял глаза и на той стороне окошка увидел разбитную бабу лет 50-ти. Раздатчица выглядела мрачно. Судя по её ухмылке – советской тут была не только обстановка, но и обслуживание. Я любезно улыбнулся:
– Будьте добры, комплексный обед номер один.
– Последний только что забрали, – равнодушно просипела баба.
– Давайте тогда второй обед, – вздохнул я. – Но, если можно, без котлеты.
Раздатчица подтянула разнос к себе и выдала сварливо:
– У нас не котлеты, а шницели.
– А разве шницель – это не котлета? – зачем-то полез я на рожон.
– Нет, – кратко ответила баба, наливая суп из невидимой мне посуды. Бухнула тарелку на разнос. Немного подумала и закончила мысль: – И цена у них разная.
Я вспомнил, что я священник и отпустил на волю свою гордыню:
– Хорошо, пусть будет по-вашему… Не могли бы вы мне дать второе блюдо без шницеля?
– Не могу! – отрезала раздатчица, двигая мне заполненный едой разнос. – У нас кафешка, а не ресторан.
Мне ничего не оставалось, как взять разнос и отойти. Немедленно меня догнал злой ехидный вопрос:
– Думала, святоши питаются одним Святым Духом. Ан нет, тоже пожрать любите. Да?
– Если вы желаете вывести меня из себя, то у вас не получится! – ровно разъяснил я, встав на месте, но не поворачиваясь.
– Да пошёл ты нахер! – взвизгнул голос раздатчицы.
– Прости тебя Господь, – я отошел к кассе.
– Я не нуждаюсь в Его прощении! – ударил меня в спину вопль. – Он забрал у меня сына! Слышишь ты, чёртов святоша!?
Я всё-таки обернулся. Раздатчица высунулась из своего окошка, яростно глядя мне вслед, перед носом какого-то юноши в очках. Потом баба погрозила мне кулаком и вдвинула разгневанную харю назад – в окно.
Люди теряют близких, вместе с ними теряют и веру. Так бывает. Они не хотят понять, что Господь творит только добро, а смерть родного человека, причём несправедливая с нашей точки зрения, не Его рук дело. Другой вопрос, что Бог это допускает. Однако, в конце концов, Он наделил нас свободой полного самоопределения и не может слишком часто вмешиваться в человеческое бытие, иначе Его замысел насчёт людей потеряет смысл.
Я рассчитался на кассе и с разносом в руках направился в обеденный зал, выискивая глазами пустое место. Сделал шаг, второй, третий… На четвертом шаге я столкнулся с человеком, он вынырнул откуда-то сбоку и ткнулся в мой разнос. Мой обед закачался, суп поплескался, лапша посыпалась, компот полился… Человек мгновенно оценил ситуацию и его сухие ладони твердо легли поверх моих задрожавших рук. Таким образом, большая часть обеда была спасена.
Моим недоумённым очам предстали проницательные глаза, изящный жёсткий рот, гладко выбритый подбородок… Незнакомец был примерно одного со мной роста. Мы разглядывали друг друга всего пару секунд, потом он сказал с легкой ухмылкой:
– Прости меня, святой отец! – подмигнул, отпустил мои руки и отошел к бару. Я непроизвольно глянул вслед, отметил на нём комбинезон абсолютно синего цвета. Человек подошел к стойке магазина и попросил у бармена:
– Дай-ка мне, приятель, бутылку кваса! И не открывать, строго с собой!
Свободный столик я нашел практически сразу. Разгрузился и в течение 10 минут съел всё, кроме котлеты. Я находился в добровольном посту в связи с поездкой к самому патриарху, а пост не допускал кушания мяса. Но не пропадать же добру?.. Котлету можно отдать бомжу или бездомному животному. Я допил чай, потом завернул котлету в салфетку. Немного посидел, отдыхая от еды, бездумно скользя взглядом по залу.
Странно, но за время моей трапезы ни один человек не изъявил желания сесть рядом. Зал переполнен, мой же столик самый ближний к кассе. Неужто, это я такой страшный, в своём наряде и с бородой?.. Я улыбнулся про себя, встал и, подхватив разнос с грязной посудой и котлетой – хотел понести его к окошку. Нога… зацепилась за боковой стул, чуть выдвинув его из-под стола. И я увидел, что на спинке этого стула, на кожаном ремешке, висит изящная подзорная труба. Где-то тридцати сантиметров длиной, без футляра. Через несколько секунд сей предмет был мною ощупан и подвергнут поверхностному осмотру. С первого взгляда было ясно, что данный атрибут – антиквариат, кем-то забытый. Оглядка по сторонам мало мне помогла, но натолкнула на мысль подойти сначала к кассиру, а после к бармену – в магазине напитков.
– Скажите, пожалуйста, вы возвращаете потерянные вещи? – спросил я на кассе. Поток посетителей уже схлынул и кассир занималась разглядыванием своих красивых длинных ногтей.
– Вы что-то потеряли? – сказала она, не поднимая глаз.
– Нет, нашёл и хочу вернуть…
Кассир с ленцой подняла подведенные очи, скучающе провела взглядом по моей руке с раритетом, и выдала, зевая:
– У нас пункт питания, гражданин, а не пункт приёма потерянных вещей. Вам нужно обратиться в ментуру.
– А где ментура, не подскажете? – вопросил я с надеждой.
– Не подскажу, – кассир дернула плечиком. – Ни разу не было нужды туда обращаться.
С барменом разговор вышел гораздо короче: он с ходу предложил мне за найденный антиквариат 20 долларов, а когда я отрицательно качнул головой – то потерял ко мне интерес.
Дорогу в «ментуру» я разузнавать не стал, так как внезапно меня потянуло на любопытство. Нечаянно – возле начала широкого края подзорной трубы, на дереве, по периметру, я увидел выбитую надпись. Золотые буквы были вкраплены в дерево.
– Грехи Москвы?.. Нет, Моско-вии. Грехи Московии!? – удивился я, читая надпись по слогам. Когда прочел – то понял, что надпись на персидском языке, который я учил с целью концентрации воли и внимания.
Я удивился и поймал озвученное любопытство. Промелькнула, правда, мысль о малодушии, но я постарался её не заметить. Как позже выяснилось – малодушия тут всё же не было, а был – Божий промысел. Я купил пакетик у бармена, завернул в него находку. Вернулся в гостиницу. Скорее всего, Элю по возвращении я не видел, точнее – не увидел, и о её реакциях рассказать не получится. Моя голова была занята найденным прибором.
Я закрыл дверь номера на плотный оборот ключа, сел на кровать и рассмотрел прибор, трогая его своими длинными пальцами, с аккуратными подстриженными ногтями. Я ухаживал за руками, осознавая, что руки священника – важный инструмент Господа. Руками держат Библию, ими причащаются и их дают целовать прихожанам.
– Грехи Московии!.. – вновь пробормотал я, щупая надпись и около надписи. – Что это значит?.. Может, ответ внутри?..
Я поднес подзорную трубу к правому глазу и увидел в объективе кипельно-белую стену с ровными рядами окон, завешанными аккуратными чёрными шторами. А подушечки пальцев словно проткнули мелкие иголочки. Ощущение было скорее приятное, нежели болезненное…
– Ничего так себе ответ! – вскричал я, машинально отдергивая прибор от лица. И вновь перед глазами гостиничный номер, с гостиничной обстановкой и прочими атрибутами гостиницы. Неведомая стенка исчезла. Я совершил ряд тех самых действий, кои совершают все люди, когда лицезреют то, что не поддаётся их пониманию. Потряс головой, сглотнул и выдохнул… тупо посмотрел на находку, а потом кругом. Вероятно, это всё рефлексы, что заложены в теле каждого человека на генном уровне. Алгоритм действий прописал, конечно, Бог. Универсальный…
Находка не кусается, но показывает странные вещи. А может и вполне себе чудо?.. Нельзя про чудо сказать – почему же это чудо. Его можно только принимать как данность и наслаждаться им.
– Попробуем… – с надеждой сказал я и вновь приставил прибор к правому глазу. Опять проступила кипельная стена с множеством окон за черными занавесками. Я приподнял окуляр, устремляя его к потолку… потом повернул вправо и влево… наклонил к полу… – кипельная стена тянулась в окуляре беспрерывно и ровно, как будто и не было движений объектива.
Мне стало казаться, что я окружён невидимой стенкой со всех сторон!.. В общем, так и было. Встань и наступишь на окно, недоступное глазу. Я действительно встал и сделал неуверенный шаг вперед – держа прибор у глаза. Пальцы скользнули по надписи и… буквы крутанулись вокруг своей оси. Надпись оказалась неким кольцом из металла, скрепляющим части прибора. Послышался негромкий щелчок. Я увидел близко-близко одно из многочисленных окон, занавеси на нём исчезли (будто их убрала невидимая рука)… И вот передо мной комната, посреди коей стоит круглый обеденный стол под скатертью. За ним восседали три человека: мужчина, женщина и сын. Семья!
Комната, по всей видимости, являлась обеденным залом, что подразумевало наличие ещё и кухни, где еда прежде готовится. И стопроцентно готовится кухаркой. На столе: торт, вазочка с шоколадными конфетами, маленькая бутылка дорогого вина и кофейник, сигареты и спички.
Картина напоминала идиллию, если не брать во внимание черные шторы, кои её и оттеняли. Но более странным было то, что… в этой богатой комнате просто кишело замками и цепями! Телевизор, часы на стене, ковер на полу, шкаф-сервант с бонбоньеркой, и даже стулья с семьей… все эти предметы интерьера были намертво соединены со стеной, батареей и полом, – с помощью озвученного железа. Явно, чтобы не украли. Какой-то странный и дикий гротеск, пока непонятный…
Вовик внешне являлся классическим терпилой: понурый взгляд, в котором таятся слабые остатки былого бунтарства. Сутулые плечи. Немного неуверенные движения, – перед собственно движением всегда секундная пауза. Лет 30–33.
Алиса – это конкретно купчиха. Лет 40, этакая самодовольная стерва. Повадки и тон голоса под стать барственному взгляду.
Гоша – мальчик лет 12, рассудительный негодяй.
За столом стоял ещё 1 пустой стул. Мужчины уплетали торт за обе щеки, слышалось жадное чавканье! Женщина то нервно постукивала вилочкой, то нетерпеливо смотрела на наручные часики… её кусок торта был нетронут. Наконец, она сказала резко:
– Гоша, не чавкай!
– Я кушаю, как умею! – тут же отозвался малолетний хам. – А если тебе не нравится мое чавканье, можешь выйти и… жрать где-нибудь в другом месте!..
– Кто дал тебе право грубить со мной? – удивилась Алиса. Не медля перегнулась через стол и ловко схватила мальчишку за ухо.
– Аай! – Гоша сделал попытку вырвать своё ухо из цепких женских пальцев. Безуспешно: – Ах ты!.. Ааай!..
– Проси прощения, сопляк! – с ненавистью сказала Алиса.
– Не будууу!.. А…. – ухо крутанулось сильнее.
Вовик с усилием прогнал испуг из глаз, и сам оттащил женщину:
– Ну, довольно!
Алиса пренебрежительно скривила губки и рассмотрела свою руку: там алела свежая царапина.
– Маленький негодяй! – сказала она презрительно в сторону Гоши. – Отрастил ногти, как у коня!..
– У коней нет ногтей, дура… – зло ответил пацан, держась за оттянутое ухо. Без слез, сухо.
– Молчи, сволочь! Лучше молчи… – с ленцой протянула Алиса и добавила ехидно: – Вот возьму и выгоню тебя и твоего никчемного папашку на улицу. Тогда выяснится, кто дура!
– Эй, Алиса, а ты это чего? – удивился терпила Вовик. – Мы женаты десять лет! И не надо болтать… ерунду при Георгии. И так у нас не семья, а черт-те что!
– Когда-нибудь я это сделаю! – торжественно изрекла женщина. – Приструни своего долбанного придурка, а сам прикуси язык. Забыл, откуда вас достала? Я напомню!
Вовик растерянно глянул на Гошу – тот насмешливо ухмыльнулся в ответ. «Что, папка, как она тебя» – так и говорил взгляд. Под этим взглядом бунтарские гены десятилетней давности взыграли… мужчина замотал рассерженной головой, тяжело задышал… громко хлюпнул носом – накручивая себя:
– Ты… ты…
– Мерзавка, – спокойно уронил пацан.
И Вовик получил на-старт!
– Ты… – зарвавшаяся стерва! – Он вскочил и – как каждый неуверенный в себе человек – стал брать криком:
– Ты пос-то-ян-но грубишь моему сыну, а меня оскорбляешь и контролируешь! Не сплю ли я с уличной женщиной!.. А сама… не-де-ля-ми пропадаешь в ресторанах и в Греции с волосатыми мужланами! Зачем я на тебе женился? – чтобы быть терпилой?.. Ты… ты… вот ты возьми и оглянись,… как мы живем целый год благодаря Денису!
Вовик повел дрожащей ручкой кругом, наглядно демонстрируя, – зачем же в этой комнате гротеск с цепями и замками!
– Он… он продает из квартиры ценные вещи! Но ты!.. Ты его до сих пор одеваешь в бутиках… – брючки, рубашечки, курточки… А дверные замки то не сменила, хотя я и настаивал!..
Вовик стих также внезапно, как и вспыхнул… глянул свысока на Гошу – тот злорадно ухмылялся. Тогда папка неловко опустился на своё место, скушал кусочек торта и закончил тоном обиженного ребенка:
– А сегодня я узнал, что ты все наше имущество записала на Дениса!
Алиса выслушала браваду равнодушно, в ответ на последние слова вальяжно погрозила мужу пальчиком:
– Мое имущество. Здесь – в семье, всё моё… – она уперлась насмешливым взором в мужнино лицо. И молвила без торопливости, методично перечисляя то, что возводило Вовика в ранг ничтожества:
– Когда мы поженились, у тебя не было даже зубной щетки! А только трехлетний толстый пацан, – тычок в Гошину сторону, – который превращается в такого же халявщика, как и ты!.. Тебе ли предъявлять мне обиды, когда ты живешь за мой счет?!.. Телевизор, который ты смотришь, еда на столе, да и сам стол!.. Посуда, шторы, постельное белье… Кровать, на которой ты меня пытаешься любить раз в декаду, потому что чаще у тебя не алё! Машины, магазинный бизнес, счет в банке, дом на Рублёвке, вилла в Греции – всё моё и только моё! Да о чём я, вашу мать?.. – Вдруг рявкнула Алиса: – Когда даже семейные трусы, в которых ты носишь свои… миллиметры, покупаются на мои деньги!..
Она выпила вина, достала из пачки длинную сигаретку и чиркнула спичкой.
Мужчина скуксил лицо… казалось, что он сейчас заплачет. Взял конфетку из вазы, деловито зашелестел оберткой. Повисла пауза – как предвестник смерти спора, жизненную подпитку он явно исчерпал. Однако Гоша, как и подобает злобному сопляку – успокоиться не захотел:
– Пап, ты бы врезал ей, чего она тебя унижает? – бросил мальчишка как бы между прочим, отрываясь от торта. Вовик засунул конфетку в рот и заметил сквозь жевок:
– Я тебя замуж не тянул, Алиса! Сама под меня легла…
– Хха! – вслух рассмеялась купчиха. – Тяму не хватило бы тянуть, с такой рожей и достатком!.. Я вышла за тебя потому, что увидела в тебе мужчину с большими задатками. А ты оказался не то, что мужик или баба – ты ОНО: мягкая, рыхлая, бесформенная масса, не работавшая ни дня после свадьбы!
– Ты сама посоветовала уйти из школы, где я работал учителем! – запальчиво возразил Вовик. – Мол, уделяй все время творчеству… И я тружусь не меньше, чем ты!.. Просто рассказы, которые пишу – плохо покупают…
– Ххех, твою писанину, вообще, не покупают! И я была права, когда рекомендовала бросить школу, зарплаты в которой не хватит на обед в приличном кафе. Не говоря о ресторане…
Терпила поймал ехидную ухмылку сына и выдал самодовольно:
– Но рассказы будут покупать! Я пробьюсь в мировую литературу!
– Ты твердишь это с тех пор, как заполучил в Загсе штамп. Я тебя читала и вот что скажу… Мировая литература и дальше будет жить без нищеброда Вовика и ничего не потеряет! Ты поверь… – Алиса небрежно затрамбовала окурок в пепелке, с милой улыбкой глотнула вина.
Гоша произнес с издёвкой, на всякий случай отодвинувшись от стола подальше и зажав уши руками:
– Твоего сыночку завтра скушает кокс. А послезавтра ты сама… сдохнешь от горя. Если сегодня не сдохнешь от злобы… Правда же, пап?
Алиса… почему-то растерянно глянула на мужа и пасынка. И… вместо знакомых лиц увидела – рожи двух чертей! Женщина испуганно вздрогнула. Наваждение прогнал стук терпильского кулака о стол:
– Всё! Довольно склок! Сегодняшний план по скандалам мы выполнили.
– Пап, кстати, ты и я – единственные наследники! – невозмутимо продолжил Гоша. – Когда она и её сыночка откинут копыта…
Тут же мальчишка получил несильный шлепок по загривку и предупреждение:
– Слы-шишь меня, Георгий?..
Если бы Гоша мог выражать витиеватые мысли – то он сказал бы примерно следующее: «Типа, я, конечно, замолчу, но мое молчание ситуацию в целом не спасет, пап…». Но в 12 лет такие мысли не выражаются, они ощущаются – не более.
– Я тебя слышу, – согласился Гоша.
Алиса подлила вина дрожащей рукою, поднесла бокал к губам и… повернулась к двери вместе со стулом:
– Денисик! Ты так тихо зашел… Мы ждем тебя целый вечер, сыночка…
На пороге комнаты находился очень худой и бледный юноша лет 20. Глаза суетливо бегали.
– Утром едем в клинику, помнишь?.. – участливо вопросила Алиса и нахмурилась: – И где же курточка? Я же утром купила тебе курточку за семьсот долларов. Опять…
– …пустил по вене! – докончил Гоша со смехом.
– Бабло! Сто зеленых! Ты их дашь!.. – Денисик с неприязнью глянул на мать.
– Сыночка… – ласково сказала Алиса, подходя к наркоше: – Попей слабого чаю и ложись-ка спать.
– Мне нужна доза! Дай сотку, и я пойду затарюсь! – парень вяло оттолкнул мать.
– Нет! – твердо возразила Алиса. – Доктор предупредил, чтобы больше я тебе не потакала! Он дал успокаивающие таблетки, которые смягчат синдром абстиненции. – Она порылась в кармане халатика и вытащила упаковку таблеток.
– Меня ни хрена не вставит, только кокс!..
– Да ладно!.. – заржал Гоша.
Денисик молча и быстро метнулся к столу. Схватил вилку, а другой рукой взялся за волосы сопляка. Приставил вилку к его горлу и рыкнул:
– Живо сотку, курица! Или я проткну твоего пасынка!
Первым среагировал, однако, Вовик. Он вскочил и сделал прыжок к наркоману:
– Денис! Отпусти моего сына! Немедленно!
– Стой на месте, Вовик-гад! – парень так сильно прижал вилку к Гошиному горлу, что на горле проступила кровь.
– Ааа! – в ужасе заверещал Гоша.
Вовик тормознул, в бессилии затоптался на месте:
– Ну… дай ты этому психу деньги! – попросил он плаксиво жену. – Если он убьет моего сына, я за себя не отвечаю!
Алиса с жалостью смотрела на Дениса. Вот нервно покусала нижнюю губу. Достала из лифчика ключики. Сказала мужу властно:
– Иди, открой мой сейф. Возьми сто долларов и принеси!
Вовик выхватил ключи и выбежал из обеденного зала. А Алиса… произнесла спокойно и по-деловому:
– Всё, Денисик, убери вилку! Видишь, Вовик пошел за деньгами, – она присела.
– Как принесет бабло, так и… – тяжело выдохнул парень.
Алиса выпила вина и закурила. Произнесла умиротворенно:
– Если ты зарежешь маленького кретина, тебе дадут срок. Наверняка… Через десять часов доктор начнет лечение! Два месяца и ты – здоров!.. Станешь солидным юношей, будешь вместе со мной управлять делами… А, сыночка?..
Женщина закинула ногу за ногу, обнажив красивую коленку. Неприязненно мазнула по лицу Гоши, по которому бежали слезинки.
– Мам, я ща ниче не вкуриваю! – хныкая, сказал наркоман. – Все потом, когда вмажусь… Утром порулим к доку, обещаю… Но прежде…
Вбежал Вовик, левой рукой подал Денису зелёную купюрку:
– Иди, колись! И отпусти Георгия!
Наркоша исполнил просьбу, схватил деньги и рванул к выходу.
– Секундочку, сыночка! – вдруг зло прошептал Вовик и крепко взял пасынка за плечо. Развернул его к себе. Правая рука прыгнула в карман халата и достала оттуда револьвер 22 калибра. Ствол ткнулся в кадык парню, грохнул выстрел. Денисик без стонов завалился на ковер, стукнувшись затылком о цепь.
– Мой револьвер?.. Что ты наделал… – только и успела выдавить Алиса. Немедленно муж разрядил в неё всю обойму. Потом он положил оружие на стол и грустно посмотрел на сына:
– Так-то, Георгий… Больше терпилой быть не хочу. Осуждаешь?
Сын внимательно изучил мертвую мачеху, завалившуюся на спинку стула. Ответил убежденно:
– Ты верно сделал, пап. Только… теперь тебя посадят, а меня сдадут в интернат. А я не хочу в интернат!
– Передай-ка тортик. Надо заесть тревогу… – попросил отец. Сын подал нетронутое блюдечко покойницы. Отец откусил сладкого антидепрессанта и сказал с набитым ртом:
– Сейчас приберёмся, как будто нас здесь и не было. А револьвер я скину в реку… Уедем на Рублёвку, и будем ждать печального известия.
– Полиция сразу поймёт, что… мотив… Ты – первый наследник, – остудил сын. Он сполз со стула. Поднял с пола сто долларов, что выпали из руки Денисика, положил их в карман.
– У полиции работа такая – понимать. Но кроме понимания нужны доказательства. А их у полиции не будет… – размыслил Вовик, не отрываясь от пирожного. – Ты пойми, Георгий… Дверь в квартиру бронированная… Кухарка в отпуске. Отпечатки на сейфе?.. Я их уничтожу. Скажем, весь вечер были за городом… Алиби будет под сомнением, ведь его никто не сможет подтвердить. Но все сомнения толкуются в пользу подозреваемого! У твоей мачехи было много врагов…
Тем временем Гоша подошел к Алисе и плюнул на мёртвое лицо! И сказал сердито:
– Она… Пап, она такое…
– Знаю. Я всё знаю, – подытожил отец обыденно, без эмоций. – Но то, что сейчас сделал ты – неправильно. Плевать на мертвых – это чересчур, слишком чересчур, Георгий!
Терпила отставил уже пустое блюдце и предложил:
– Помоги-ка мне прибрать. – Он начал составлять посуду. Гоша не очень охотно отошел от ненавистного трупа и стал помогать.
– Через пару месяцев, когда всё стихнет – мы уедем в американские штаты. У меня там школьный друг… Квартиру, бизнес, машины – всё продадим! Нас ждет Нью Лайф, сынок!.. – развивал Вовик, ободряюще улыбаясь.
– А вдруг америкосы тебя не пустят? Из-за следствия? И оно может чего нарыть. Всякое бывает! – плеснул сомнением сын.
– Ну, риск, что все откроется, есть… всегда… Но… все эти следователи… получают маленькое жалованье! А идеалисты-фанаты существуют только на экране!
– Это да, – согласился Гоша.
…я обнаружил, что стою посреди своего гостиничного номера. И только после до меня дошло, что просмотр закончен, – прибор зажат в бессильной руке, а сама рука на уровне колена.
– Грехи Московии, – повторил я как заклинание. Ноги подрагивали и я присел на коечку. Однако сидеть оказалось ещё хуже, чем стоять. Я шагнул к столу и попил водички. Дышать стало легче. Я выдохнул и глянул на прибор, спокойно лежащий на кровати. Каково же настоящее его название? Тот, кто оставил его в кафе, явно не будет обращаться в милицию! У Этой личности совсем другие методы поиска, которые нам и не мечтались. К тому же… прибор попал ко мне неслучайно. Точно!
Развить мысль я не успел, – в дверь номера постучали. Я сунул прибор под подушку, отер лицо потной ладонью и отворил дверь. На пороге стояла Эльвира, в изящных ручках находились тарелка под салфеткой и стеклянная бутылочка.
– Добрый вечер, – сказала она приветливо.
– Вечер!? – вылупил я глаза. Мне казалось, что я слетал в какое-то другое измерение, с той самой скоростью, что позволяет за 15 минут совершить вояж на Марс. В два часа дня я был на Марсе и вот уже снова здесь, а тут… вечер.
– Вас это удивляет? – хлопнула недоуменными глазками портье.
– Гм… да… – тревожный вид Эльвиры ввергнул меня в некое смущение. – В общем, да. Я тут… занимался кое-чем. Не заметил, как пролетело время.
– Войти-то можно? – переминалась девушка.
Предложение портье избавило меня от объяснений, я с радостью пропустил гостью внутрь номера. Она с нежной полуулыбкой опустила тарелку и бутылку на стол, сделала мне приглашающий жест.
– Что это? – задал я дурацкий вопрос.
– Я принесла вам поесть, – девушка обнажила внутренность тарелки, там соблазнительно вытянулись три пирожка. – Домашние, сама пекла. Правда, вчера вечером, но я разогрела их в ресторане. С картошкой и капустой.
– Спасибо, Э…ля. Но, не стоило, право. Я сегодня ел, – живот недовольно заурчал.
– Вы питаетесь один раз в день, отец Бориска? – не въехала девушка.
– Вообще-то, мне хватает одного обеда в день. Знаете, Эля, постоянное недоедание очень стимулирует умственную деятельность! – я постарался сделать гордый вид. Живот снова предательски буркнул, и так громко, – что моё мнимое равнодушие к еде сошло на нет. Как в моих собственных глазах, так и в глазах портье. Эля взяла пирог двумя пальчиками и поднесла близко к моему лицу. Пирог был восхитителен! Румяный и с корочкой!
– Недоедание развивает гастрит, который может привести к язве желудка, – мягко возразила Эля. – Вы умный и так, отец Бориска, и нормальное трехразовое питание не убавит у вас разума.
Я сглотнул слюну. В следующий момент пирог опустился в мою ладонь и я его – как дурак, начал вертеть пальцами. Эля открыла бутылочку открывалкой, что достала из кармана форменной одежды, налила стаканчик газировки, подвинула мне. Присела. Подмигнула мне.
«Спасибо, милая Эля!», – хотел я сказать, но лицемерный бес вытолкнул из моего рта лишь:
– Хорошо! – я опустился на стул, куснул пирога. Затем подвинул к себе пустой стакан, перелил половину газировки туда, долил из своей бутылки воды в стакан. И начал чинно кушать.
– Это святая вода? – кивнула Эля на бутыль. Просто, без эмоций.
– Да. Полезная, богатая серебром, святая родниковая водичка. Служу я в Ориенибауме, в его окрестностях есть хороший родник. Я его освятил.
– Никогда не слышала про такой город, – удивилась портье. – Это вообще в России?..
– Это сорок километров от Питера, – ответил я, стараясь чтобы слова не застревали в пироге. – Ориенибаумом я зову город по старинке. Вообще-то, ещё с сорок шестого года – это город Ломоносов.
– Понятно… – протянула Эля. По её виду было видно – однако, что ей ничего не понятно. Возникла пауза, в коей лишь слышались звуки, что неизменно возникают при поглощении еды. Данные звуки я держал за плотно закрытым ртом, но все равно они были слышны. Меня сейчас занимали две вещи: успокоить желудок и вернуться к изучению чудесного прибора. Девушка ныне меня не волновала. Зато, по всей видимости, я волновал её. Иначе бы Эля сюда не пришла. Впрочем, возможно это всего лишь чувство давней благодарности…
– Зачем вы газировку разбавили святой водой? – вдруг спросила гостья. В тоне явно зазвучала ирония. – Постоянно укрепляетесь в вере или демонов боитесь?
– Ни то, ни другое, – я снисходительно улыбнулся. Миряне любят приписывать священству всё то, что не приписывают никому другому.
– У меня начальная стадия диабета, – объяснил я кратко. – Ограничиваю, по возможности, сахар в крови.
– Скушайте ещё, – подвинула блюдо портье.
Я послал своего беса ко всем его чертям и на сей раз сказал с благодарностью:
– Спасибо, Эля! Не привык переедать.
– Дорогу осилит идущий, – усмехнулась девушка и поднялась. – Я работаю до утра, вырвалась на минуту… Утром принесу горячего супчика, из ресторана. Попрошу метрдотеля, чтоб оставил чашечку с вечера. – Она пошла прочь. – До свиданья, отец Бориска.
– Погодите, Эля! – я поспешно кинулся следом. Нагнал у открытой двери номера. Спросил страстно:
– Почему вы заботитесь обо мне? Из-за курсовой работы шестилетней давности?
Вопрос родился во мне без всякой логики по отношению к происходящим событиям. Сам по себе. Хотя повод у вопроса был, конечно. Эля взглянула весело, ответила без раздумья:
– Должен ведь кто-то о вас заботиться. Помимо Бога. Как считаете?
Я навострил уши, чувствуя, что сейчас узнаю нечто то, что до сей поры было скрыто от меня. И не ошибся.
– Бог сообразил с самого начала, что мужчина не приспособлен жить один, и создал женщину. И переложил на неё часть Своих функций, в частности, житейскую заботу о мужчинах. Что мы – женщины и делаем. – Эля цокнула язычком, быстро повернулась и вышла.
Когда Логика нам неприятна – мы её отрицаем. Будто от такого отрицания Она станет менее логичной. Памятуя эту истину – я не стал одевать на себя благочестивые одежды, а произнес едва слышно:
– Что естественно, то не безобразно.
Я прикрыл дверь и отошел в номер. Достал прибор из-под подушки, осторожно повернул надпись-колёсико. Щелчка не последовало. Однако… Не надо менять мир, а надо изменить своё отношение к нему. И когда это случится – то изменится и мир.
– Московия… так в средневековье называли Русь… Зачем Господь дал мне прибор? Вероятно, с целью, пока мне неведомой.
Конечно, я не сомневался, что именно Бог дал мне возможность лицезреть грехи столицы! Сатане ни к чему это, елико ему нет нужды любоваться на своё порождение.
Я откинулся на стену за спиной, полулёжа. Поднёс прибор к правому глазу:
– Коли Бог хочет сделать из меня наблюдателя чужих грехов, – я подчиняюсь.
Поворот надписи-кольца. Щелчок. И горячный шёпот, изошедший из моего нутра при виде очередной картины в окуляре:
– Господи Иисусе!
– Так, ещё чуть…
– Тяни-тяни!
– Ставь!
– Е-есть…
Мужички стукнули гроб на край могильной ямы. Отпустили веревки, стёрли пот.
– Давай-ка сразу подале? – предложил один.
– Верно, – согласился второй.
Они, пыжась, подхватили гроб с торцов и шагнули в сторону от могилы.
– Ста… ставим, блять!..
Гроб тяжело упал на сырую землю.
– Сцуко, здоровый боров.
– Мертвецы вообще тяжелые.
Реплики прозвучали апатично, – так говорят о неинтересных вещах. Затем мужички присели прямо на гроб. Достали сигаретки, прикурили. Сцена случилась недалеко от кладбищенской стены. По традиции жанра светила луна, довольно неплохо освещая дислокации и сюжет. Если глянуть сверху – то можно было понять, что кладбище не маленькое. Вполне, что Ваганьково, – то, что находится в московском районе 1905 года, а может даже Новодевичье.
Рядом со стеной зияла свежевырытая могила, откуда минуту назад был вытянут (на двух веревках) красный гроб с нашитым на нём черным крестом. Деревянный ящик достали двое мужичков в затрапезной одежде, обоим лет где-то по 30-ти. Бывшие зэки, – явно! Один часто кашлял как во время разговоров, так и без оных, – туберкулез, к Ванге не ходи.
– Как считаешь, удачно зашли? – прозвучал заинтересованный вопрос от рыжего Иннокентия.
– Самого жмура я не видел, но видел похороны, – кашлянул Митя. – Это… было круто!
– Тогда… тогда почему этого… дятла похоронили в таком нищем гробике? – Иннокентий слегка пристукнул кулаком по крышке, под которой покоилась трупная начинка.
– Хрен его знает, – беспечно кашлянул Митя. – Вполне, что гробик сострогали скромняшечкой, дабы оградить трупачок от ублюдков вроде нас.
– А есть ишо варианты? – полюбопытствовал Иннокентий.
– Есть, Кеша, – зевнул приятель. – Быть мож… таков наказ покойника, который… последовал примеру Ивана Васильевича Грозного. Царь Иван наказал похоронить себя в монашеской рясе, что и было воплощено челядью.
– Для чего? – не врубился Кеша, недоуменно щурясь. – Поиздержался што ль?..
– Та не, – усмехнулся Митя. – Царь Иван просто бздел попасть в ад за то, што сгубил уйму народа, залил кровью Русь. И вот дабы показать Богу раскаяние и смирение, он и лёг в свой склеп в одежде монаха.
– Ааа… Кинул Господу леща, – сообразил Кеша. – Мыслил, что типа Бог его помилует и в ад не пошлёт.
– Ага. Вполне, што наш жмур тоже мыслил похожим образом, – Митя откашлялся и подхватил топор с земли. – А может и не мыслил. Давай робить, в общем, ща узнаем…
За несколько секунд веревки были сдернуты с гроба. После мужички – с помощью топора и выдерги, отломали крышку. Слышались скрежет выдираемых гвоздей и пыхтенье.
– Харэ! – наконец, подытожил один из грабителей. Мужички отбросили инструмент и вновь отёрли пот. Отряхнули руки. Осталось поднять крышку.
– Ты знаешь, Кеша, почему живым гаврикам принято выкать, а жмурикам – тыкать? – вдруг прозвучал вопрос в могильной тишине.
– Живым тоже тыкают, – удивился Иннокентий. – Я ж не выкаю тебе, а ты… мне. А?
– Я говорю, ваще, о правилах в обчестве, – пояснил подельник. – Мы с тобой кореша и без церемоний. А в… трамвае, в аптеке, в…
– В магазине?
– Да, и в магазине… – незнакомые граждане выкают. Ты ж не гришь халдею «Дай мне пива»? А ты гришь «Дайте пива»!
– Ну… верно… – задумался Кеша.
– А жмуров всегда тыкают. Им всегда грят: Пусть те земля будет пухом.
– И… что с того? – удивился приятель. – Какого хрена?
Митя с превосходством ощерился:
– У живого гаврика есть душа. А у жмура души нетути, она отлетает в момент смерти. Поэтому ему тыкают, а гаврику выкают. Так-то, Кеша. Вся соль в душе!
– О, бля! – поразился подельник, с веселым удивлением глядя на Митю. – Ну ты ваще бля!.. Знаешь… я вот што скажу – добрый бы из тебя получился монах, если б не выгнали из обители за пьянку.
Торжество, на удивление, исчезло из глаз Мити, он… как-то грустно усмехнулся. И рыкнул:
– Харэ болтать! Робим!
Мужички приподняли крышку на «попа», выдирая остатки гвоздей… Толкнули её – крышка упала на землю.
– Фууу! – оба глянули на мертвеца.
В деревянном ящике лежал молодой мужчина с прямым пробором на голове. Руки крест-накрест, а на мизинце мутно переливался в лунном свете жёлтый перстень с большим зелёным камнем.
– Ой-ёй! – Митя с усилием приподнял трупческую руку. – Знатный изумрудик!
– И кафтанчик в цвет, нулёвый, – обрадовано произнес напарник, трогая воротник серого фирменного костюма, в который был облачен труп. – Тыщ пять бакинских, не менее…
Мужички без долгих разговоров подхватили труп за ноги и голову:
– Раз… Два…
– Три!.. – труп был вынут из гроба и положен рядом. Сам гроб мужички скинули назад – в могильную яму. Затем, с изрядной сноровкой, раздели покойника. После Митя занялся съёмом перстня, а Кеша отошел к ногам, – снять туфельки. Любое кольцо не так просто снять с пальца трупа, Митя тихо матерился и безуспешно дергал холодную, тяжелую, твердую руку покойника.
– Твою маму!.. Кеша! – не выдержал он. – Дай мне перо-бабочку, ща отрежу палец ему…
Приятель не спешил подавать испрошенное и Митя нетерпеливо обернулся. Последнее, что он увидел – это лезвие топора, занесенное в темно-синих небесах. Лезвие, с противным чавканьем, глубоко и точно вонзилось Мите между лопаток. Бывший монах прошептал нечто невнятное и упал ничком на жмура!
– Так-то лучше, – Кеша приподнял топор за топорище – инструмент приподнялся вместе с наживлённым на него человеком, так глубоко сидел в спине. Убийца отставил пакет с фирменной одеждой в сторонку и взялся обеими руками за топорище. Стал отходить, мертвый подельник на топоре волочился следом. Кеша столкнул труп в могилу вместе с топором в спине и вернулся к выкопанному жмуру. Опустился перед ним на коленки, взялся за кольцо основательно и… дёрнул изо всех сил. Безуспешно! Тогда… убийца выхватил нож-бабочку, выкинул лезвие и два раза с нажимом – полоснул по мизинцу. Палец отскочил, а перстень плавно соскользнул в жаждущие лапы Иннокентия.
– Супер! – осквернитель наставил украшение на луну, любуясь. Огромный зелёный камень в золотом обрамлении, в свете причудливого лунного света. Фееричное зрелище!
В шею Кеши вонзился клинок длинной финки. Он натужно всхрипнул… из носа истекла кровь, и подонок рухнул на жмура! На то самое место, где пять минут назад лежал убитый им приятель. И практически в той же позе.
Здоровенная ладонь с грязными ногтями схватила Кешу за плечо, рванула. Труп перевернулся с живота на спину. Над Кешей склонился косматый, бородатый мужик в телогрейке. Поднял перстень, глянул на него с прищуром, крякнул:
– Седни у меня ниче так улов. – Он без суеты и деловито… – положил драгоценность в карман, любимую финку отправил следом, прежде обтерев о Кешу, заглянул в пакет с костюмом за пять тыщ и одобрительно хмыкнул. Потом сбросил в могилу покойников.
– Эх, – мужик поднял лопату-штыковку с кучи земли, рядом с ямой. – А сторожем быть тоже… ниче так себе работа…
Он начал кидать землю, засыпая яму с тремя покойниками. Насвистывая в такт своим движениям какую-то явно разухабистую мелодию.
Мое сознание разбудил солнечный луч, погладивший лицо. Я приоткрыл глаза и с наслаждением потянулся. Затёкшие члены благодарно вздохнули. Я по-прежнему полулежал, прислонившись к стене – спиной, ощутимая нагрузка на позвоночник!
– Семь часов утра, – послышался женский голос. – Пора завтрака.
Я неловко повернул голову к окну – там находилась портье, она стояла вполоборота ко мне и рассматривала улицу в прибор.
– Эля… – выдавил я. Не имея возможности осмотреть себя в столь неудобном положении – я быстренько себя ощупал и понял, что одет. Это немного успокоило. Я рывком сел на кровати, пружины нежно скрипнули.
– Доброе утро, отец Борис, – продолжила девушка. Мне показалось, что она улыбается, хотя по профилю определить эмоцию было трудно. Эльвира повернулась ко мне, глядя на меня в прибор. После убрала его, подмигнула:
– Я принесла вам супчик, как и обещала.
– Ааа… эм… – языком овладел столбняк. Человек со сна гораздо менее умеет выражать свои мысли, нежели в любом другом состоянии.
– Я стучала! – сказала Эля. – А когда вы не открыли – то толкнула дверь на всякий случай. Она оказалась не заперта. Я и вошла.
Поскольку я не сводил с неё суматошного взора – портье добавила:
– Я неправильно поступила, да?.. – голос дрогнул.
– Где вы взяли прибор, что у вас в руке!? – спросил я, обнажая причины своей тревоги.
– Ч-что?.. – Эля недоумённо глянула на прибор. – Лежал рядом с вашей кроватью, на полу.
– И что вы сейчас увидели!? – мне вдруг захотелось заорать, но я сдержался.
Взгляд Эльвиры отразил тревогу, она… явно хотела вымолвить что-то участливое, но… сдержалась. Пожала плечиком:
– Что можно увидеть в подзорную трубу?.. Улицу. Дома. Людей…
Я поднялся, молча и требовательно протянул руку. Девушка с опаской сделала шажок и подала прибор. Я цепко схватил трубу и прижал её к груди. Портье явно не знала, то ли плакать от моей одержимости, то ли смеяться – вид растерянного священника всегда немного комичен.
– Неужто мне всё приснилось!? – пробормотал я. Я глянул на стол, приметил там остатки вчерашнего ужина и понял, что… Бог позаботился о том, дабы наблюдать грехи мог один я. Для всех других данная вещь была обычным оптическим прибором, – таким образом, прибор – это что-то вроде шкатулки с двойным дном. Я захотел засмеяться, но лишь улыбнулся. С довольным выражением лица глянул на портье.
– Я забыл вчера запереть дверь, – сообщил я безмятежно.
Эльвира списала моё недавнее странное поведение на послесонное состояние и тоже повеселела.
– Вы кушайте, – она сдвинулась к столу, сдернула с него белую салфетку. Под тканью оказалась тарелочка, испускающая ароматный пар. – А я пошла отсыпаться после суточного дежурства. До вечера! Думаю, что дорогу найдете…
Девушка ушла к выходу.
– Какую дорогу?.. – машинально удивился я.
Портье тотчас же возвернулась к столу, взяла с него листок бумаги (лежал рядом с тарелкой), развернула, поднесла под мой нос на расставленных пальцах:
– Видите? Это адрес моей квартиры, очень подробный, с подъездом и этажом. Улица Марксистская, здесь 20 минут ходу.
Моим глазам предстали несколько отпечатанных фраз. А также схема от руки.
– Вижу, – согласился я. – Но зачем…
– Хочу расспросить вас о вашей курсовой! – объяснила девушка просто. – Часиков в шесть буду ждать. Приготовлю знатную курицу.
Она вновь отошла к выходу, не забыв аккуратно положить адрес назад – на стол.
– Постойте, Эля! – вскинулся я нетерпеливо.
– Да! – девушка остановилась. Медленно повернулась. Спросила удивлённо: – Позвольте узнать причины вашего отказа. Может, я вам не нравлюсь?..
Вероятно последняя фраза мне лишь послышалась. В глазах портье лишь недоумение и нет ни тени «женской обиды».
Сестра моего однокурсника не похожа на честную давалку и поэтому моему целомудрию вряд ли что угрожает. А поесть домашних пирожков не есть грех.
– Я не отказываюсь, – изнутри у меня изошел смущенный кашель. – Я только… хочу попросить постную пищу. Кхм… Я в добровольном посту, и скоромного не кушаю.
– Даа, – теперь недоумевала девушка. – Ну… хорошо… То есть… Конечно, я придумаю аналог курицы!.. Есть ещё вопросы?..
Я немного подумал и решительно кивнул:
– Да, есть один вопрос. Но он… интимный.
– Я не замужем, – кокетливо сморщила личико Эльвира.
«Это видно», – улыбнулся я про себя, а вслух вымолвил:
– Я всего лишь хочу узнать адрес общественной бани. Желательно поблизости от гостиницы. Хочу омыть тело перед визитом к патриарху.
– Ну уж нет! – категорически заявила Эльвира. Она погрозила мне пальчиком. – Даже не думайте! Хотите подцепить «грибок» или что похуже?.. Помоетесь у меня!
– Нет! – вскрикнул я в испуге прежде, чем успел подвергнуть ситуацию анализу.
– Да! – торжественно изрекла портье. Она упёрла ручки в бока, наклонилась надо мной и молвила задушевно:
– Вы будете мыться один! В ванной есть крепкий шпингалет, на который вы закроетесь! Полотенце дам прежде.
Я сидел за столом и пытался кушать тёплый супчик с лапшой. Как только портье ушла – моё сознание атаковала целая армия мыслей из категории «Добро и зло»! Или «Любовь и ненависть», – так точней, наверняка. Я помешивал ложкой в простывающем бульоне и думал, думал, думал… Прибор греха лежал рядом, не давая моим мыслям соскальзывать с благочестивой колеи, рядом с ним покоилась Библия, так, на всякий случай.
Случай на Ваганьковском кладбище вытолкнул на поверхность моей памяти высказывание одного русского святителя: «Превыше земного закона есть справедливость, а выше справедливости может быть только милосердие». Надругательство над мёртвыми заставило меня продолжить фразу. От себя я добавлял: «Да, милосердие – это высшая ценность в мире, но есть люди, которые его недостойны. Они заслуживают именно справедливого суда, к тому же без судей. Око за око, как говорили древние!».
Я в сердцах чуть не плюнул в супчик… поскорее отодвинул его от себя, от греха. Во мне проснулся командир взвода военной разведки, лет 20-ти от роду, умеющий восстанавливать подлинную справедливость. Огнём и мечом, и только так!.. Однако мне уже не 20 лет и я давно не машу кулаками, а верю в слова Христа «Любите ближних». А чем более человек тебе неприятен – тем и твоя любовь ценнее. Никакой пользы нам от того, что любим любящих нас. Любовь к нелюбимым есть любовь к Христу. Сын Божий всепрощающ. Мне до него ещё как-то далековато…
Я вскочил и сделал по номеру задумчивый круг. Беспрерывно теребя бороду.
Кажется, я начал понимать, зачем Господь оставил мне прибор греха. Он желает испытать мою веру. Выдержу ли я духовно, просматривая страшные пороки? Не заполонят ли меня ненависть и отвращение?.. Почти невозможно приказать сердцу любить, когда тебя переполняют ужас и неприятие! Христос всё же смог. Распятый, он просил Отца простить своих мучителей. И мне надо повторить сей подвиг с поправкой на то, что физических жертв от меня не требуется.
Я сел и взял в руки Библию. Помедлил, приводя дух в нейтральное состояние, – Святую книгу нужно открывать как минимум не с грязными помыслами.
– Так, запомним, – размыслил я вслух. – Бог дал мне крест и я пронесу его, как в своё время он нёс свой.
Ближайшие полчаса мой скромный гостиничный номер наполняли библейские стихи, звучащие в идеальной тишине особенно торжественно:
– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное.
– Блаженны плачущие, ибо они утешатся.
– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.
– Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.
– Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
– Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.
– Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены Сынами Божиими. [2]
Через некоторое время я спустился в холл. У стойки портье меня встретила пухленькая бабца лет 30, объективно безобразная. И речь не о чертах лица или фигуре, а об эмоциональной составляющей её человеческой сущности.
Глаза излучали лютую неприязнь. У меня возникло чувство, что она ненавидела весь мир в силу непонятно каких причин.
– Слушаю вас, господин поп, – немедленно показала свою суть портье.
Я смолчал и она продолжила ехидно:
– Итак, чего желает ваше преосвященство?.. – бабца встала и прямо-таки рявкнула: – Короче, чего надо?
Было бессмысленно с ней спорить. Ярая богохульница… Зло – это лишь низшая ступень добра. Что-то вроде персонального плинтуса, и эта девушка сейчас как раз под ним. И не вылезет, пока сама не захочет… Но обиду мне удалось прогнать:
– Я хочу спросить, где находится ближайшая баня.
– Попы моются? – удивилась портье. – Даже не знала…
А чего я ожидал?.. Странно, что такую работницу держит на такой должности начальство отеля. Всё ж «совок» канул в Лету, и твой клиент – это твои деньги…
– Несчастное дитя, – произнес я тихонечко, отходя.
– Сукин сын! – практически крикнула портье. И выставила мне вслед средний палец руки, иначе говоря «Fuck». Я не видел сей жест, но был уверен, что он имеет место быть.
Да, я решил прийти вечерком к Эле, но помыться намеревался всё же в общественной бане. За полчаса я обошел целиком Таганку. Никто из двух десятков человек – к кому я обратился, не подсказал адрес бани. Более того, меня однообразно игнорировали. Кто-то не отвечал, кто-то буркал нечто невнятное, а… одна женщина просто шарахнулась! В отчаянии я заприметил милицейскую машину, наклонился к открытой фортке и спросил на предмет бани. Жирный страж порядка показал мне молчаливый кулак.
Быть может это всё Господь подстроил? Выступает в роли сводника?.. Богу, конечно, видней… Совсем рядом я заприметил большой парк, и ступил под его своды. Парк оказался шикарным, с множеством деревьев и скамеек под их тенью. Сейчас нужно разыскать укромное местечко и продолжить наблюдательный процесс.
Один в свободное время веселится, другой строгает доски, третий пишет или рисует, пятый посещает танцпол, а восьмой – учит английский язык… Я до вчерашнего дня насыщался духовно – читал и анализировал святые книги. И отныне… часть времени придётся уделять созерцанию сцен насилия и убийств.
Сидя на скамейке в углу парка – я достал из полиэтиленового пакета прибор, взялся поудобней.
Я сейчас нахожусь в Москве, и прибор показывает московские грехи. Когда приеду домой, вероятно, прибор покажет и грехи Ориенибаума. Да! Теперь я понимаю замысел Господа до конца! Ведь видя жителей моего городка в Стене греховности, я могу не просто наблюдать за ними, но и воздействовать на их поступки. Кроме того… я теперь имею возможность помогать милиции в раскрытии преступлений…
– Спасибо, Господи, что дал возможность спасать заблуждающихся! – сказал я твёрдо и поднёс прибор к правому глазу. Движение пальцами по кольцу. Щелчок. И я… увидел людоеда!
На стене улыбался президент.
Людоед являлся невзрачным мужичонкой, наголо бритым. Лет тридцати. Он имел оттопыренные уши и толстые губы. Сидел против следователя Бузеева, на руках наручники – застегнутые спереди, на лице – ухмылка.
– Ну-с, Залихватский, как же ты дошел до такой жизни? – вдумчиво спрашивал Бузеев. Следователь был обычным следователем – мужик 45-ти лет, с интеллигентным лицом и побритыми ладошками.
– Какая разница? – равнодушно усмехнулся людоед вместо ответа. В целом, он сидел очень даже свободно, будто не в кабинете прокуратуры, а на лавочке возле дома. В идиллию мешали поверить только наручники.
– Оставим философию, – легко согласился Бузеев. – Ответь по существу: зачем ел мясо?
– Вам не понять, – защерился людоед.
– Слушай сюда, Залихватский, – задушевно шепнул следователь. – Если ты будешь заявлять отговорки типа «вам не понять» или «какая разница», то ты получишь пожизненную крытку. «Чёрный лебедь», – видел по телеку?..
Людоед убрал ухмылку и с неким удивлением глянул на Бузеева.
– Я расстараюсь, ну очень расстараюсь и найду для суда железные доказательства. Понимаешь?.. – следователь вгляделся в задержанного. Тот слегка кивнул, в глазах плавало беспокойство волка, увидевшего флажки.
– Но если ты честно ответишь на мои вопросы, то… это отразится в материалах дела, и ты, возможно… Возможно, но получишь двадцать лет строгого режима, – Бузеев перегнулся через стол к людоеду и закончил почти весело:
– Знаешь, Залихватский… В данном кабинете за 21 год работы я видел разных. Были наркоманы, алкоголики, пара маньяков. И хотя я не являюсь ни тем, ни другим, ни третьим, я всех понимал. Работа такая. – Он вытащил сигарету из пачки, лежащей на столе, прикурил себе, а пачку протянул. – Угощайся.
– Не курю, – швыркнул носом людоед. – Дайте мне лучше полстакана водки?
– Могу предложить крепкого чаю, но после допроса, – флегматично заявил Бузеев. – Идет?
Залихватский немного подумал и эмоционально произнес:
– Пообещайте вытянуть меня на срок! Я не хочу сидеть пожизненно! А может… – во взоре мелькнуло подозрение, – вы говорите про срок специально, чтобы я раскололся? И ваши слова ничего не значат? Тогда я ничего не скажу.
– Сделаю всё, что в моих силах, – пообещал советник юстиции. – Спроси у любого в камере – слово я держу.
– Ну… хорошо, – решился людоед. – Что вас интересует?
– Зачем ты ел мясо?
– Вкусное очень. Вообще, первый раз я убил безо всякой мысли о еде, – интимно шепнул Залихватский, оглянувшись на дверь. – Бухали с приятелем, возникла ссора. Не помню, из-за чего, я был готов… Приятель меня ударил. Я схватил топор и дал ему по башке. Потом лег спать. Просыпаюсь утром – гляжу, труп на полу. Очень испугался тюрьмы… Оттащил трупик в ванную и разрубил на части.
– Когда это было? – следователь затушил окурок, придвинул протокол.
– Ровно три года назад, – без раздумий ответил людоед. – Как раз на Рождество.
– То есть в ночь с шестого на седьмое января?
– Ага.
– Фамилия приятеля?
– Забубённый. Игорь. Отчества не знаю.
– А дальше?
– Разделать-то я труп разделал, – с небольшими паузами рассказывал Залихватский, вспоминая. – А выносить из дома боялся. Светло, утро, мало ли… А меня мутило с похмелья. От свежерубленного мяса шёл такой аромат… И… решил попробывать. Чем останки достанутся бродячим животным, так лучше я их сам оприходую. Забубённому уж всё равно, кто будет им питаться.
Людоед замолчал, по лицу плавала блаженная улыбка человека, вспоминающего нечто для себя приятное. Бузеев цепко отслеживал реакции «подопечного» и чуть морщился.
– Потом я взял кухонный нож, наточил на плитке, – в тоне зазвучало бахвальство. – Срезал с ляжки большой кусман и съел сырым, с солью и без хлеба!
– И как? – с интересом спросил следователь.
Залихватский показал большой палец в жесте «Супер»:
– Шикарно! Сырое мясо вкуснее, чем жареное или вареное. Позже я готовил мясо по-разному, но бросил. Всё не то. Попробуйте сырое, не пожалеете…
Следователь не смог сдержать гримасу отвращения.
– Куда девал кости? – спросил он, склоняясь над протоколом.
– Выкинул в мусорный бак в двух километрах от дома, – людоед ностальгическая улыбнулся. – Четырём сотням людишек могилкой стал мусорный бак.
Залихватский увидел, что его слова записывают, и вдохновенно заговорил. Его «понесло»:
– Я кушал Забубённого, пил спирт, и тут… ко мне постучалась… бомжиха-побирушка. Я впустил её в квартиру, мы выпили… А после перерезал ей горло. Освежевал, разрубил, мясо в холодильник.
– Съел?
– Частично. Тут как раз кончился спирт. А без водярки я не могу… я ж алкоголик. Тогда я перекрутил мясо бомжихи, взял фарш и продал его рыночным торговцам-мясникам за полцены, – людоед мило улыбался. – После догнал, что продажа человечинки – выгодное занятие. Устроил бизнес. Заманивал бомжей к себе в квартиру, поил и убивал. Быть может… и вы ели моё мясо, – осклабился Залихватский. – Вы ведь ходите на рынок за мясом? Я на разных продавал…
Бузеев перестал писать, а людоед ухмыльнулся прямо ему в лицо:
– Знаете, гражданин следователь, я многих перепробовал. Среди бомжей попадались бывшие учителя, инженеры, врачи, и даже один бывший начальник… Вот только следователей не было, – меж толстых губ убийцы высунулся язык – большой, с белым налётом.
Бузеев непроизвольно откинулся на спинку кресла – подальше от стула задержанного, вставил в рот новую сигарету. Прикурить не успел. Открылась без стука дверь, и на пороге нарисовались двое крепких парней: короткие стрижки, грубые лица, кожаные куртки.
Залихватский остро глянул через плечо, лицо искривила усмешка.
– Какого хрена уголовный розыск врывается ко мне? – удивился Бузеев. – Рамсы попутали, да?..
Оперативники замялись на пороге.
– Да, тут… – один достал бумагу.
– Короче! – второй вырвал бумагу и уверенно подошел к следователю: – Это не терпит отлагательств. – Положил бумагу на стол.
Напарник встрепенулся и тоже подошел. Теперь оперативники стояли по бокам следователя. Тот взял бумагу, повертел в руках. Лист был совсем чистым.
– Что за?..
Иголка шприца воткнулась Бузееву в плечо. Тот дёрнулся.
– Тихо! – советнику юстиции зажали рот.
В Бузеевское плечо истек кубик прозрачной жидкости. Затем шприц был упакован назад – в оперский карман. Следователь обмяк. Оперативники быстренько прибрали бумагу и сделали по реверансику:
– Кушать подано, Залихватский!
Во взгляде людоеда брезжила надежда, он даже привстал со своего стула:
– Кто вы?
– Благотворители, – усмехнулись оперативники. – Мы знаем, какой бурдой кормят в СИЗО. И решили попотчевать тебя свежачком.
– Хорошо, – согласился людоед. – Вы благотворители. Только я-то при чём?..
Милиционеры переглянулись.
– Видишь ли, Залихватский, твой следователь отпускает на свободу вполне себе богатых козлов, – объяснил один. – После того, как их долго и упорно ловят опера. А шантрапу вроде тебя загоняет в камеры. Нам данный расклад совсем не по душе.
– От тебя никакой опасности порядочным гражданам, – развил мысль другой. – Хавал бы и дальше грязных бомжей. Они всё равно не люди. А тут… тюрьма и кандалы, ай-яй-яй…
– Короче! Жри этого ублюдка, – один показал на тело следователя. – Чтоб ему, суке, и после смерти не было покоя!
– Изуродуй его хорошенько, – поддержал второй. – А за нами не заржавеет. Выведем из прокуратуры, и гуляй.
Залихватский немножко подумал и заявил без затей:
– Складно трепете. Но… вполне, что вы сводите свои счёты со следователем. Ща я его съем, а вы меня застрелите. И повесите убийство на меня.
Оперативники вновь переглянулись – людоед чётко переглядку отследил и нахмурился.
– У нас нет пистолетов, – милиционеры распахнули курточки, погладили себя по бокам. – Видишь?..
Людоед… наклонил голову в знак согласия:
– Вижу.
– Ты умный сукин сын! – подмигнули розыскники. – Не зря тебя вычисляли целых три года.
– Ладно, – людоед вытянул руки. – Снимите наручники.
– Не, не снимем, – извинительным тоном вымолвил один. – Вдруг ты, почуяв запах крови, на нас кинешься? Мы ж не знаем, как там у маньяков… в их голове.
– Снимем наручники за оградой прокуратуры, – дополнил второй. – Зуб даём!
Казалось, людоед ничуть не расстроился. Он сделал шаг к трупу:
– Правильно! Маньяков нужно бояться…
– Скажи, ты, правда, съел четыреста человек? – посторонились розыскники.
– Съел и продал четыреста людишек, – поправил Залихватский. Он широко облизнулся. Осклабился: – Оставить вам по кусочку?
Людоед взял труп за волосы… приподнял голову и – рыча – вцепился в левый глаз. Послышался звук рвущейся плоти и чавкающие звуки.
Оперативники стыдливо опустили глаза, беспрестанно морщась. Обед происходил всего-то в паре метров от них.
Залихватский – обернулся к свидетелям обеда. Морда была в каплях крови. Сказал, жуя:
– Вкуснотища!
В тот момент, когда он повернулся назад – к трупу – щёлкнули два затвора и грохнули четыре выстрела. Людоед покачнулся… хотел глянуть на оперативников, но не смог – жизненные силы ушли и маньяк упал на пол. Пули засели глубоко в спине.
Милиционеры деловито убрали пистолеты туда – откуда их и достали, а именно – за пояса сзади. Сплюнули с облегчением. В кабинете было тихо.
– Точно яд не обнаружат? – спросил один, чтобы нарушить гнетущую паузу.
– Лепила дал 102 процента. Яд растворяется в крови и его невозможно отличить от кровяных телец. Решат, что Бузеев умер от болевого шока, что неизбежен, когда… тебя кушают живьём.
Откуда-то извне стало доноситься хлопанье дверей, неясные возгласы, кто-то что-то крикнул… И вот – дверь кабинета вновь отворилась. Сюда вошла полноватая дама в костюме с погонами, на которых желтели шесть звезд, за ней – двое в камуфляже и с автоматами (ОМОН), а также человек в белом халате и с чемоданчиком.
– Что? Здесь? Произошло? – спросила женщина, с прищуром глядя на оперативников. И те рассказали:
– Мы зашли к следователю за поручением. Видим, кто-то рычит и его терзает.
– На звук двери убийца обернулся… И мы узнали людоеда Залихватского. Вы бы видели его рожу, товарищ прокурор!
Оперативники расступились, открыв глазам пришедших два трупа. Прокурор сделала несколько шажков к покойникам, но… тут же вернулась. Неожиданно покачнулась. Человеком в белом халате и с чемоданчиком трепетно взял женщину за руку:
– Светлана Петровна!..
– У Бузеева нет верхней губы и века… – ответила женщина без эмоций. Потом повернулась к милиционерам: – Вы правильно сделали, что открыли огонь на поражение!
Она разухабисто прошлась по кабинету. Сказала властно:
– Сейчас мы проводим вскрытие и оперативно-розыскные действия. Эксперт на месте, надо вызвать анатома… – Прокурор недоуменно огляделась:
– Где, интересно, носит конвойного, что доставил Залихватского из СИЗО? Он должен сидеть здесь. Опасный преступник…
– Хорошо, что уже поздний вечер и в прокуратуре никого нет, – обронил человек с чемоданчиком.
Омоновцы недвижно возвышались у двери, поглаживая автоматы. Лица были бесстрастны.
– Одно радует, – грустно усмехнулась прокурор, – что дела нет. Всё ясно. Убийца мёртв, благодаря оперативникам уголовного розыска. Они сработали чётко и слаженно. Правда, бумаг придется пописать, но… это уже другой момент.
Розыскники приосанились, самодовольство явно проступили на лицах – по всей видимости на какой-то такой подобный разговор они и рассчитывали.
– Демонтаж камеры! – вдруг сказал человек в белом халате.
– Что? – удивились присутствующие.
– Надо демонтировать видеокамеру, – объяснил эксперт. – Вон, видите, у портрета президента – чёрный кругляш? Это и есть объектив скрытой камеры. Я лично вмонтировал.
Оперативники насторожились.
– Запись допроса скрытой камерой незаконна, – машинально сказала прокурор.
– Бузеев попросил не для суда, а для себя. Покойный писал книгу о маньяках, собирал материал. Вот и решил заснять допрос, чтобы потом ничего не упустить.
– Ой-ой, здорово! – размыслила женщина и впервые слабо, но улыбнулась. – Запись является вещественным доказательством преступления и, следовательно, из противозаконного деяния превращается в улику!
– Несомненно, – поддержал эксперт.
– С помощью записи мы установим, что явилось причиной агрессии Залихватского! – взбудоражено излагала прокурор. – Да и операм писать меньше на предмет применения оружия… Камера зафиксировала, что оружие оправдано. Так-так-так!
Розыскники окончательно приуныли.
Омоновцы всё гладили свои автоматы с бесстрастными лицами.
…Темные шторки на окне сами собой сомкнулись и я с облегчением отнял прибор от глаза. Поморгал этим глазом, приучая его к дневному свету. Впрочем, солнце явственно катилось на запад, наступал вечер. Я уж привык к тому, что наблюдаемые мною грехи занимали в реальном времени 10–15 минут, а по факту проходило несколько часов.
Ни неприятия, ни сожаления я ныне не испытал. Мной овладело равнодушие. Если несчастная семья вызывала жалость, а грабители-подонки ненависть в чистом виде, то… данные сволочи не всколыхнули во мне эмоций. Никаких! Может я жалел покойников, однако не настолько, чтобы осуждать их убийц. И наоборот…
– Этот крест оказался тяжелее, чем я предполагал, – выдавил я из себя реноме. Зашуршал пакетом, кладя туда прибор. Пора было идти в гости.
– Что, святой отец, Бог поднимает голову в нашей стране? – услышал я рядом мужской голос.
Я огляделся. Рядом, на лавочке, сидел мужичонка неопределенного возраста, маленькой телесной конституции, в драном пиджаке и рваной кепке. Заросший густой щетиной (не путать с бородой), несвежий, немытый… Типичный бомж.
– Или это временно? – усмехнулся «попутчик».
– Думаю, что власти одумались, – ответил я, чуть помедлив.
– Семьдесят советских лет думали, – отозвался мужик. – Приличный срок, а? Три поколения.
Мужичонка выглядел вполне трезвым и поэтому цели затеянного разговора для меня были не ясны. Пьяному-то охота поболтать, а пьяному бомжу тем паче… Но бомж, глаголящий о Боге просто так – это нонсенс!.. А может это и не бомж вовсе?.. Тогда кто?..
– Для Господа времени не существует. Для него тысяча лет, как один день, – осторожно сказал я. – Семьдесят лет для Бога – цветы во поле…
– Любое дитя, как тесто. Из него можно вылепить и пасхальный кулич, и фигурку вождя, – гнул мужик. – Мне на иконах рисовали Ленина, а моим детям рисуют Иисуса Христа. А детям детей вполне будут рисовать Путина…
– Люди во все времена жили по Божьему промыслу, – ответил я с небольшой паузой. – И будут жить. Иногда сложно прийти к Богу, иногда – нет, согласен… Только истинные врата одни. Вы… кто вы?
– Нельзя одной рукой пить святую воду, а другой поднимать стакан с водкой – изобретением Сатаны, – выдал с усмешкой мужик. – Человек как редкая сволочь – именно так и делает. Днём носит по улицам портреты Сталина или Ельцина, а вечером тайно, чтоб никто не видел, бежит в церковь поклониться настоящим иконам.
Мужик достал из кармана пачку папирос и закурил. Потом придвинулся ко мне, поманил меня пальцем:
– Иди-ка сюда.
В безропотно подставленное мною ухо мужик сказал:
– Ибо благодатию мы спасены через веру. [3] Ты, я, они… Так вот, священник! – он встал, сказал умиротворённо: – Меня зовут Даня. Но моё имя известно лишь паре приятелей с Марксисткой улицы, с коими мы вместе живем в подвальчике. Моя прошлая жизнь – до бомжатника, не интересна ни хрена, а будущего у меня нет. Купи мне пивка, а, священник?..
Даня показал короткий путь к нужному мне дому на Марксистской. Как оказалось, это было по соседству с домом, где находился его подвальчик. Интересная картина: идут рядком рослый здоровяк в рясе, с пакетиком в руке и маленький человек с испитым лицом, с бутылкой пива и котлетой (ещё из столовой комплексных обедов).
В пустынных дворах нам встретился милицейский патруль из трёх человек.
– Привет, бродяги! – сказал их жирный командир. Как две капли похожий на того стража, что 4 часа назад показал мне молчаливый кулак. – Какого хера вы тут шляетесь?
– Бес попутал… – процедил Даня, поводя испуганными глазами. Жирдяй вырвал у него бутылку пива, отбросил брезгливо. Даня сожалеюще крякнул, суетливо запихал в рот остатки мяса, и… повернувшись – тупо и просто убежал. Рысцой! Никто за ним не погнался.
– Так! – сказал командир и двое его подручных тотчас же схватили меня под руки.
– Ну-ка! – жирдяй потянул к себе пакет, но я держал крепко.
– Нельзя трогать то, что здесь лежит! – страстно произнес я.
– Дай бомжаре, Витя, – попросили подручные.
Тогда… этот милицейский боров стукнул меня по носу. Головой! Боров был высоким и сильным, наверняка тоже из бывших десантников. Я дёрнулся в дюжих руках, и почувствовал как пакет у меня вырвали. Из носа закапали красные капли, падая на бороду и рясу. Во мне всколыхнулось вполне себе зло! Я напряг, было, руки, дабы вырваться из ублюдочных лап и дать скоротечной рукопашный бой в условиях незнакомой местности. Но меня… оставили моральные силы. Физика бушевала, а дух затвердил о предначертанности происходящих событий. В ключе появления и исчезновения бомжа – это было логичным. Да и только что я наблюдал смертоубийственный грех из жизни милиции… что тоже укладывалось в логическую цепочку пока непонятной мне ситуации.
Жирный страж достал прибор из пакета. Командир и его помощники в восхищении присвистнули. Наверняка они оценили раритет, а я в их глазах был лишь грязным бомжем, что где-то спёр сей предмет.
– Неплохо! – не выдержал один их сержантиков, что меня держал.
Командир поразмышлял парочку секунд, наконец, кивнул патрульным – те с готовностью меня отпустили. Развернули и дали пинка.
– Чеши отсюда! – кратко произнес жирдяй. Он был уверен – бомж без просьб убежит от стопроцентного тюремного срока за кражу антиквариата. Радуясь милицейской алчности в лице отдельно взятых представителей! Только… я развернулся и… попросил:
– Отдайте прибор.
– Ч-что?! – изумился жирдяй.
Я понял, что ситуацию исчерпал и молча пошел прочь. Одной рукой зажимая нос, – ряса была основательно измазана кровью. Правда на темном фоне её было почти не видно. Чрезвычайно любопытны пути у Господа! То он дарит прибор, то отнимает. А может… это вовсе не Его подстава, а лишь случайность?.. Опять же, драться с милицией, какая бы она ни была – себе дороже, по-любому! За ними Система, которую через 10 лет назовут Вертикалью… Против лома нет приёма.
Я уже почти вышел из двора, и вдруг… встал посреди дороги. Не сводя глаз с асфальта. Прямо передо мной лежал лом. Явно новенький, игриво блестящий и подмигивающий мне, – в самом центре столицы. Лом больше походил на Знак, нежели бомж и стражи порядка вместе взятые.
– Придётся, пожалуй, вернуться… – пробормотал я.
Дальнейшее было делом несложной и привычной для меня техники. Взмахнув ломом – я оживил в себе все те навыки борьбы, кои не применял уже несколько лет. С хрустом ломаемой кости жирдяй рухнул на колени, схватился за повреждённый локоть:
– Ну ты, мля… – заревел он, морщась от боли. – Руку сломал!
Подручные не стали испытывать судьбу и свои автоматики не применили. И к рациям не кинулись. А покорно легли мордами в асфальт. Я забрал прибор греха, сковал бандитов в форме – наручниками, и ушел. Правда, перепутал направления и ноги меня понесли в совсем другую сторону от дома Эли. Понял я ошибку спустя десять минут, выйдя из дворов на какую-то проезжую улицу, поблизости. Я хотел поймать машинку, дабы умотать с улицы до того, как объявят план «Перехват бомжа в рясе и с окровавленным носом», но тут передо мной остановилась белая потрепанная иномарка.
– Садись! – попросил полнолицый, румяный шофёр, с небольшой ухоженной бородой, в красной рубахе.
Через восемь минут мы приехали во двор серой многоэтажки. Улица Марксистская, д. № 1. Машинка остановилась у второго подъезда. Едва это случилось – я произнес нетерпеливо:
– Я весь внимание!
– Довёз бы вас до квартиры, но, к сожалению, а может, к счастью, автомобили в подъездах не могут передвигаться. – Румяный водитель залихватски подмигнул.
– Да я не о том! – взбрыкнул я. – Вы ведь наверняка хотели мне что-то сообщить.
– Гм. Нет, как будто, – бородач озадаченно почесал темя.
– Ну как же, – не согласился я. – Когда Господь вас послал ко мне, Он наверняка просил передать что-то на словах.
– Я похож на посланника Господа? – искренне засмеялся водитель.
– Стопроцентно! – в моем тоне сквозила убежденность. – Я уже разбираюсь в таких вещах. Сначала вы приняли облик бомжа! А потом дали лом!
Румяный бородач лишь недоумённо крякнул.
– Потом вы остановили автомобиль. Позвали меня в салон, развернулись в противоположную сторону от той, куда ехали. Провезли и помогли отыскать нужный дом. При том, что всё сделали бескорыстно и не задали ни одного вопроса. Кто же вы после этого, если не ангел во плоти?
– М-да, – усмехнулся шофёр. – В некотором роде, может я и Божий посланник…
– Я был прав! – обрадовался я. – Итак…
– Отец Борис, я не знаю ни о каком бомже и прочем… А объяснение моего личного поступка – тривиально, – объяснил румяный бородач. – Просто я тоже священник. Иеромонах. [4] Мы – служители Господа, должны помогать друг другу в это непростое для Церкви вре….
– А откуда вы знаете моё имя? – взалкал я, не дослушав.
– Вы ж мне сказали своё имя, как только сели! – поразился водитель.
Осознанная тобою ошибка – перестает быть ошибкой. Это не стопроцентно, а это абсолютно.
– Хм… действительно… Простите, обознался, – повинился я.
– Ничего, – успокоил иеромонах. – Это хорошо, что вам видятся ангелы. Значит, есть тому причины.
– Да-да!.. Позвольте узнать ваше имя, коли вы уж знаете моё.
– Андрей.
– И где вы служите? – спросил я просто, чтобы поддержать знакомство. Однако иеромонах помялся и ответил очень уж неохотно:
– У меня нет своего прихода… Служу я в Москве и… не хотел бы раскрывать место службы.
– Нет, всё-таки вы ангел, – заявил я недоверчиво. – А под иеромонаха работаете. Не пойму только, зачем?
Иеромонах поколебался, пристально глянул на меня и… протянул кусочек картона:
– Я вижу, что вы из настоящих служителей, отец Борис. Не знаю, что с вами случилось, только вы – настоящий, что бы ни случилось, – он покивал и глянул на часы. – Мне пора.
Ангелы не раздают визитки. И не ездят на иномарках. Я взял бумажный кусочек доверия и вылез из авто с неловкой улыбкой:
– Спасибо, отец Андрей!
– Будет трудно – звоните, – ободрил румяный бородач и дал по газам. Машинка развернулась, бибикнула «До свидания» и покатила прочь. Тогда я рассмотрел визитку. И обнаружил, что… в жизни нет случайностей, а есть закономерности, принимаемые нами за случайности.
– Меня зовут отец Андрей. Я иеромонах, секретарь патриарха…
– Очень приятно, отец Андрей! – воскликнул я несколько робко.
– Мне тоже приятно… – с паузой ответила трубка. – Я могу записать вас к патриарху на послезавтра.
– Хорошо, – смиренно констатировал я.
– Тогда до четверга. 12 часов. До свидания…
Эля удивилась моему внешнему виду, но смолчала. Радушно проводила в ванную комнату и нежно погладила ручкой здоровенный шпингалет:
– Располагайтесь, – и с паузой добавила: – Отдайте мне свою рясу.
Люди делятся на две категории. Одни не выдерживают испытания злом, и рано или поздно сами делаются частью неправедной паутины, по которой бегает паук – дьявол. Других зло закаляет и они, наоборот, становятся ещё чище.
Так размышляя, я отмокал в ванной, полной воды с пенкой. Извне доносились неясные звуки – Эля явно хлопотала по кухне.
Дьявол ловит нас на мелочах, в том числе и на тяге к подражанию. К примеру, малолетка, услышав, как взрослые дяди выражаются матом, начинает повторять их слова. Сначала механически, не понимая смысла. Затем уже сознательно, считая, что это признак зрелости. Да, что там ребенок… Когда те самые дяди, насмотревшись фильмов о крутых парнях – желают быть такими же. А стоит человеку один раз войти во грех, – далее развитие греховности в сердце подобно снежной лавине. Если, конечно, нет веры.
Мне стало грустно. Вот ты здоров. Потом… вдруг что-то заболело, не с того ни с чего. Это тело. Также бывает и с душой. С душой священника тем паче.
Люди разные. Кто-то курит, но это его единственный грех. А кто-то не останавливается на табаке и… согрешив единожды, уже не в силах остановиться. И бывает, что проходит путь с невинного непонятного матерного слова в пятилетнем возрасте – до убийства через двадцать лет.
Вообще, природа человека, на мой взгляд, не менее загадочна, чем божественная. Года два назад я вывел парадоксальное суждение: человеческая душа может сконцентрировать в себе больше зла, чем сам дьявол. Ведь, по сути, дьявол… он только сеет сомнения в душе. Поддастся человек сомнению или нет – его личное дело, и никакой бес тут ни при делах. Библейская Ева поддалась, тем самым открыв ящик Пандоры для всего человечества…
Предо мной прошли три истории из чьей-то жизни и все были убийственны, в прямом смысле. В первом случае причиной явился гнев, второй раз – зависть, а последнее убийство случилось из-за подлости. Вполне, что это список смертных грехов, и вполне, что просмотр будет продолжаться до тех пор, пока я не зафиксирую все. Католическая традиция выводит их семь, но… их может быть и 8, и 25, и 125… Богу видней…
– Тоже вариант, – пробормотал я.
Причиной разговора стал перстенек с маленькими сверкающими камешками. На среднем пальце радушной хозяйки.
– Не бриллианты красят девушку. Вот уж воистину…
– Но делают жизнь прекраснее…
– Красота порождает красоту.
– Мне кажется не всегда, всё зависит от душевной красоты…
– Зависит, Эля. Но не всё.
– Возможно.
Мы сидели на уютной кухоньке портье и вкушали не очень вкусную, но вкусно приготовленную постную пищу. Диалог возник сам по себе – неожиданно, и также вдруг… оборвался.
За окном смеркалось. Горел яркий светильник. Моя ряса сохла на балконе – после чуткой стирки, а моё тело облегал халат толстяка Виталия – моего бывшего однокурсника и брата Эли. Мы молчали, сидя друг против друга – в полуметре.
– Скажите, отец Бориска…
– Да, Эля?..
– Вы… давали обет безбрачия?
– Нет…
– Тогда… Можно, я стану вашей матушкой?
Эля глянула призывно, опустила нежную ручку – на мои пальцы:
– Попадьёй!
Ровно в семь часов утра в моей квартире на Марксистской улице раздался наглый и уверенный дверной звонок. Сразу же ещё один… и ещё. Я проснулась и встать не захотела. Тогда… звонок затрезвонил так часто и бесцеремонно, что… я быстренько вскочила и приготовив для посетителя ругательную тираду – прошла по коридору и открыла входную дверь.
На пороге меня ждал мальчишка лет десяти – светловолосый и зеленоглазый. В форме почтальона и с почтовой сумкой на ремне.
– Тебе чего… мальчик? – хлопнула я глазками. Я ожидала дурака из ЖЭК, случайного алкаша, перепутавшего дверь, курьера с работы, в конце концов!.. Но… не вырядившегося юнца.
– Почта Советского Союза! – бойко ответил мальчишка.
– Что за хреновина! – я не стала разыгрывать из себя благочестивую дуру, и назвала вещи своими именами. – Какая, к дьяволу, почта?..
– Ты что, ледя, не проснулась? – встревожился пацан. – Та самая почта, которая доставляет письма, журналы и пенсии!
Оказалось, что малолетний клоун грамматически правильно выговаривает слова. Например, слово «что» – так и произносил – «что».
– Будем считать, что розыгрыш удался, – покивала я грозно.
Почтальон порылся в сумке и подал запечатанный конверт.
– Вот. Заказное!
И поскольку я не реагировала, а если реагировала – то совсем не так, как хотел гость – то он добавил нервно:
– Эй, ледя, отпусти-ка дверную ручку и возьми письмо! Ты не одна вообще-то… мне ещё сегодня в Уганду лететь. Автостопом, между прочим…
Я все-таки взяла письмо. Тут же нахальный юнец сунул мне ведомость и ручку:
– Распишись в получении.
Я насмешливо глянула на клоуна, не замечая его руки:
– Скажи-ка мне, кто именно тебя – маленького актера, нанял? И… зачем?..
– Блин, я что – похож на актера?.. – взбрыкнул вестник.
– Абсолютно! – заверила я.
– Это ещё почему? – удивился гонец.
– Не знаю как в Уганде, но в России почтальонами работают люди, достигшие как минимум 18-ти лет, – зевнула я. Когда рассказываешь очевидные вещи – всегда почему-то тянет спать.
– В какой-такой России?.. – открыл вестник недоумённый рот. – России нет, а есть Советский Союз. А?..
– Бэ! – усмехнулась я.
Мимо прошел милиционер – сосед с верхнего этажа. Радушно мне кивнул:
– Доброе утро, – и удалился.
Гонец погладил грустным взглядом российский шеврон на кителе, и пробормотал неохотно:
– Говорила мне Баба Яга, учи историю…
Он смущенно помял фуражку на голове и выдал:
– Признаю свой конфуз. Но… это не важно. Тебе надо расписаться в получении и передать письмо парню, что дрыхает в гостевой комнате.
Вестник вновь протянул ведомость и ручку. Тыкнул пальцем в бумагу.
Однако! Похоже, я тут совсем ни при делах! Очень интересно! Я тотчас же расписалась, где и было испрошено.
– Пока, ледя! – мальчишка подмигнул мне довольный. – Будешь у нас в деревне, захаживай. Ты симпотная!..
Он поправил сумку и заспешил вниз по лестнице.
Я закрыла дверь и обернулась. Моим глазам предстал отец Бориска – в семейных трусах и растерянный.
– Вы отдали прибор греха ему? – спросил священник без предисловий, кивнув на выход. – Как они выглядят – ангелы? Расскажите?..
Здорово, Борис. Объясняю. Последние десять лет за Московией присматривала моя дочь по имени «дьявол». Это её вотчина. Я не влезал, дабы не давить, пусть девочка привыкает к самостоятельности.
Однажды – за всего один день, я получил на неё столько жалоб, сколько не получал за все годы. В день 17 августа 1998 года от Рождества Христова. [5] Тогда мне и пришлось вникнуть в русскую жизнь. И я понял, что теряю Московию. Я лишил дьявола власти и Сам занялся разбором тех дров, что моя дочка наломала. Я уже почти всё сделал и тут… повстречался с тобой. А незадолго до сего – потерял апокриф. Прибор греха – иначе говоря. Встреча с тобой и потеря апокрифа – это две разные Случайности в одном и том же месте, никак друг с другом не связанные. Так получилось.
Не так просто разыскать человека в златоглавом городе, – даже для Меня. И вот пока я вёл твой розыск – ты увидел кой-какие грехи. Но. Я осознал в тебе честного и правильного священника – я всегда горжусь такими людьми, благо их не так уж и много. Мне понравились твои мысли и устремления, во время просмотров. И Я… хочу лично с тобой пообщаться. Жди меня в гости и приготовь кофе с сахарком. Бог.
П. С. Баба, у которой ты ночевал – хорошая баба.
Было 7 мая 2000 года. К патриарху мне попасть не удалось. Точней, и не желалось… Ведь мне пришло известие, что… наш мэр внезапно сбежал за границу, боясь ареста, и все мои проблемы таким образом были решены. Однако проблемы меня уже и не касались. Как только я приехал домой – то был вызван к благочинному для… поздравлений! Оказывается, церковное начальство возвело меня в ранг протоиерея и дало приход в храме Мартина Исповедника, в Москве – в самом центре города! А возвернувшись в Москву – я узнал, что… этот храм – тот самый, что я наблюдал из окна гостиницы. Сама же гостиница… её престарелый владелец вдруг собрался и уехал куда-то (говорили в монастырь), а отель завещал… Эле! Как наиболее подающей надежды работнице, к которой он испытывал отцовские чувства. То есть произошла череда чудес, всю полноту коих смогли оценить только я и бывшая портье. Через месяц мы обвенчались, а потом… у нас родился сын. Эля вела гостиницу, а я служил в храме. Жизнь текла тихо-мирно и по абсолютной благодати.
Как только я напечатал на компьютере слово «благодати» – в кабинет вбежал Ярослав.
– Папа, я хочу мяса! – заявил малец, заглядывая мне в глаза.
– Потерпи, сынок. Пасха через четыре дня, – попросил я с улыбкой.
– Но я хочу раньше!..
– Ярослав, не лезь к папе. Он работает, – в кабинете появилась моя жена Эля. С полным подносом в руке.
– Уже заканчиваю, – ответил я. – Литературный агент прислал электронное письмо. Завтра приедет, заберёт готовый вариант рукописи. Наконец-то придумал название – «Апокриф».
– Хорошее название, – покивала Эля. – Апокриф – греческое слово, в переводе означает «тайный».
– Люди сочтут историю вымыслом. Но книге более подходит жанр – мемуары.
Ярослав понял, что мясо не будет раньше, чем сказано, и разочарованно удалился.
– Ладно, пока… Вечером мы с Ванькой придём на службу.
Эля ловко составила с разноса – передо мной, – блюдце с мёдом, тарелку с сухариками, большую кружку чая. Промурлыкала:
– Твоему труду прочат статус бестселлера. Значит… много денег заработаем.
Она зашла сзади, обняла меня за шею. Я прижался к её руке бородой и ответил мягко:
– Эля, я сел за книгу не ради заработка… Я желаю донести знание о том, что Бог всеведущ и наблюдает за нами. За любым человеком, как бы высоко он не поднялся!
– Не вижу между нами противоречий, – усмехнулась Эля.
– Я хочу, дабы человек, вбирающий чтиво, – очищался посредством грязи! – выдал я страстно.
– Знаю, ты у меня самый умный и правильный, – Эля поцеловала мою щеку, и выпрямилась. – Только, Бориска, людям наплевать на глубину. Им главное подать грязь, и чем её больше – тем лучше!
– Если хотя бы один человек поймает благодать после чтения – то значит автор трудился не зря, – я мечтательно улыбнулся.
– Растлится после чтения гораздо больше, чем один, – произнесла матушка. – И вот это точно. Работай, дорогой…
Она ушла.
– Любой добрый поступок можно извратить во зло, – сказал я ей вслед. – И наоборот.
Я потянулся. Попил чаю и пожевал сухариков с мёдом. Потом встал и через окно полюбовался на пятиглавую церковь. Храм Мартина Исповедника.
Господь, действительно, не вникал в дела Московии как минимум 10 лет. Для понимания этого не нужно даже Его признания. То, что сотворил дьявол в 1990-е гг., не поддаётся разуму. Повальная нищета на фоне кучки жиреющих олигархов и их приспешников; дикий, бесконтрольный бандитизм; финансовые пирамиды, падение нравов…
Я воочию убедился, что пути Господни неисповедимы. Бог не желал проверять мою веру, внимать моим молитвам и составлять вместе со мной список смертных грехов… Ничего такого. Он просто-напросто апокриф потерял!
Я вернулся к столу с компьютером и склонился над клавиатурой. Быстренько соорудил подзаголовок:
«К дому на пригорке подлетело синее легковое Авто с московскими номерами!».
Я уловил боковым зрением, что кто-то вошел в кабинет. Этот «кто-то» оказался мужчиной высокого роста, проницательными очами, изящным жёстким ртом и гладко выбритым подбородком. Во рту тлела трубка.
– Меня зовут Бог, – сказал он с усмешкою. – И я приехал на беседу. Надеюсь, ты припас кофе с сахарком?.. Разговор будет долгим.
К дому на пригорке подлетело синее легковое Авто с московскими номерами! Из-за руля прямо-таки выпрыгнул Бог. Оставив дверку открытой, а мотор включенным – он легко проскочил двор и крыльцо… Вбежал в библиотеку, натужно кряхтя – отодвинул пустой стеллаж… Распахнул тюремную дверцу! На тюремной лавке лежал детский скелет, — белый как первый снег, и неподвижный. Лицо было повернуто к окошечку под потолком. Лишь слабенькое подрагивание плеч выдавало в нём принадлежность к живому человеку.
— Дочь, — негромко позвал Бог от порога.
Скелет чуть пошевелился, поворачивая истомленное чело к выходу.
— Дочь, — повторил Бог. – Нельзя… без дьявола — никак! Так сказал человек с чистым сердцем…
На лице дочери дрогнул мускул, затем второй… Она заворочалась на лавке, приподнимаясь.
Бог крикнул, да так, что задрожали стены:
— Езжай в Москву, дьявол! Так будет лучше… Наверняка. – Он кивнул и ушел прочь.
Дочь села на лавке, опираясь об неё слабыми руками. Неуклюже… встала. И, пошатываясь, направилась к выходу.
***
Через некоторое время дочь Бога можно было видеть на московской улице Покровке, возле Храма. Дьявол хищно улыбалась.
2005, 2013, 2020
Примечания
1
Мф. 5:4. Нагорная проповедь.
2
Нагорная проповедь. Ев. от Мф. 3:9.
3
Слова апостола Павла, сказанные им в Библии.
4
Иеромонах – это монах, носящий сан священника.
5
В этот день правительство России объявила дефолт по внешнему долгу, что стало началом масштабного финансового и экономического кризиса в России. Народ голодал буквально.