В сборник выдающегося мастера детектива вошли малоизвестные в Советском Союзе произведения — «Убить легко», «„Н“ или „М“?» и «Чаепитие в Хантербери».
Содержание:
• «Н» или «М»? (роман, перевод И. Русецкого), стр. 3-126;
• Чаепитие в Хантербери (роман, перевод И. Бужинской), стр. 127–234;
• Убить легко (роман, перевод А. Титова, М. Макаровой), стр. 235–359.
В передней Томми Бирсфорд разделся, аккуратно, не спеша, водрузил пальто на вешалку и все так же неторопливо повесил шляпу на соседний крючок. Потом расправил плечи, изобразил на лице бодрую улыбку и вошел в гостиную, где жена его вязала шерстяной подшлемник цвета хаки.
Стояла весна 1940 года.
Миссис Бирсфорд взглянула на мужа, и спицы еще быстрее замелькали у нее в руках. Помолчав с минуту, она спросила:
— Что нового в газетах?
— Блицкриг надвигается, — ответил Томми. — Дела во Франции плохи.
— Да, что и говорить, невесело, — подтвердила Таппенс.
Они опять помолчали. Затем Томми поинтересовался:
— Ну? Что же ты ни о чем не спрашиваешь? Кому сейчас нужна эта тактичность?
— Верно, — согласилась Таппенс. — Излишняя тактичность раздражает. Но ведь ты разозлишься еще больше, если я начну задавать вопросы. Да и зачем? У тебя и так все на лице написано. Ну, ладно, выкладывай. Ничего не вышло?
— Ничего. Я никому не нужен. Честное слово, Таппенс, когда сорокашестилетнему мужчине дают понять, что из него песок сыплется — это уж слишком. Армия, флот, авиация, министерство иностранных дел — всюду одно и то же: вы слишком стары. Может, позднее вы нам понадобитесь.
— Со мной та же история, — вздохнула Таппенс. — Вы хотите быть сестрой милосердия? В вашем возрасте? Нет, благодарим вас. На другую работу? Тоже нет. Они предпочтут мне любую сопливую девчонку, которая и ран-то в глаза не видела и даже бинт стерилизовать не умеет. А ведь я же три года провела на фронте: была и сиделкой и операционной сестрой, водила грузовик и даже генеральскую машину. И, смею утверждать, всюду неплохо справлялась. А теперь я, оказывается, всего-навсего пожилая надоеда, которая не желает тихо сидеть дома и вязать.
— Хорошо, хоть Дебора при деле, — попытался Томми утешить жену.
— Да, у нее все в порядке, — согласилась мать Деборы. — Уверена, что она справляется. И все-таки кажется, Томми, что я бы ей ни в чем не уступила.
— Она, пожалуй, другого мнения, — усмехнулся Томми.
— Дети иногда бывают просто невыносимы, — вздохнула Таппенс. — Особенно когда стараются быть чуткими.
— Терпеть не могу, когда Дерек делает мне скидку на возраст, — проворчал Томми. — Всем своим видом он словно говорит: «Бедный старый папа!»
Сердито фыркнув, Таппенс тряхнула темноволосой головой, и клубок шерсти скатился с ее колен на пол.
— Выходит, мы ни на что больше не годны? Да? А может, нам просто вбивают это в голову? Впрочем, мне самой подчас кажется, что мы вообще никогда ни на что не годились.
— Похоже, — отозвался Томми.
— Допустим. Но ведь было же время, когда мы считали, что делаем важное дело. Теперь я начинаю подозревать, что все это нам просто приснилось. Да было ли это на самом деле, Томми? Правда ли, что однажды немецкие шпионы трахнули тебя по голове и похитили? Правда ли, что однажды мы с тобой выследили опасного преступника, задержали его и завладели важнейшими секретными документами? Правда ли, что некая признательная страна нас щедро вознаградила? Да, нас — тебя и меня. Тех самых Бирсфордов, которыми все пренебрегают, которые никому больше не нужны?
— Угомонись, дорогая. Разговорами делу не поможешь.
— И все-таки, — смахнув слезинку, сказала Таппенс, — больше всего меня обидел наш друг мистер Картер.
— Но он же написал нам весьма любезное письмо.
— И ничего не сделал — даже надежды не подал.
— Так ведь он сейчас не у дел, как и мы. Состарился, поселился в Шотландии и ловит себе рыбку.
— Секретная служба могла бы все же что-нибудь для нас придумать, — не сдавалась Таппенс.
— А может, мы уже и не справимся, — возразил Томми. — У нас теперь, пожалуй, пороху не хватит.
— Не знаю. По-моему, мы все те же. А впрочем, когда дойдет до дела… Но все-таки очень хочется чем-то заняться. Ужасно, когда все время только думаешь и думаешь.
В квартиру позвонили. Таппенс открыла дверь и увидела на пороге широкоплечего мужчину с пышными светлыми усами на румяном жизнерадостном лице. Незнакомец быстрым взглядом окинул хозяйку дома и приятным голосом осведомился:
— Миссис Бирсфорд?
— Да.
— Моя фамилия Грант. Я друг лорда Истхемптона. Он посоветовал мне обратиться к вам и вашему мужу.
— Очень рада. Входите, пожалуйста. — Таппенс провела посетителя в гостиную. — Знакомьтесь — мой муж. А это мистер Грант. От мистера Кар… простите, от лорда Истхемптона.
Прежний псевдоним шефа Секретной службы был для Таппенс привычнее, чем настоящий титул их старого друга. Мистер Грант оказался приятным человеком и держался непринужденно. Таппенс вышла из комнаты, но вскоре вернулась с бутылкой шерри и рюмками. А еще через несколько минут, воспользовавшись паузой, мистер Грант спросил Томми:
— Я слышал, вы ищете себе дело, Бирсфорд?
— Да, ищу. Вы имеете в виду… — У Томми загорелись глаза.
Грант рассмеялся и покачал головой:
— Боюсь, не то, что вы думаете. Этим пусть занимаются молодые, энергичные ребята или те, кто работает у нас уже давно. А вам я могу предложить лишь довольно скучную работу: будете сидеть в канцелярии, подшивать бумаги, перевязывать папки красной тесьмой, расставлять по полкам и прочее.
— Понятно, — лицо у Томми вытянулось.
— В конце концов, это лучше, чем ничего, — подбодрил его Грант. — Словом, загляните ко мне на днях. Министерство снабжения, комната двадцать два. Что-нибудь для вас подыщем.
Зазвенел телефон. Таппенс сняла трубку.
— Алло… Да… Что такое?
На другом конце провода кто-то кричал. Таппенс изменилась в лице.
— Когда?.. Ох, боже мой!.. Разумеется, дорогая, сейчас буду.
Миссис Бирсфорд положила трубку.
— Это Морин.
— Я так и подумал. Ее голос узнаешь даже отсюда.
Едва переведя дыхание, Таппенс продолжала:
— Ради бога простите, мистер Грант, но я должна бежать — моя приятельница упала и вывихнула ногу. Надо пойти помочь ей.
— О чем речь, миссис Бирсфорд! Разумеется.
Таппенс улыбнулась гостю, схватила пальто, наспех оделась и убежала. Входная дверь захлопнулась.
— Посидите еще, — сказал Томми и долил гостю шерри.
— Спасибо. — Грант взял рюмку, пригубил, помолчал и наконец заметил:
— А знаете, я отчасти даже рад, что вашей жене пришлось уйти. Так мы сэкономим время.
— Не понимаю, — удивленно уставился на него Томми.
— Видите ли, Бирсфорд, — неторопливо начал Грант, — я пригласил вас заглянуть ко мне в министерство, потому что уполномочен сделать вам одно предложение.
— Вы имеете в виду…
— Истхемптон рекомендовал вас, — кивнул Грант. — Сказал, что вы — самый подходящий человек.
— Я вас слушаю. — Томми перевел дух.
— Никто не должен ничего знать. Даже ваша жена. Понятно?
— Раз вы настаиваете — хорошо. Но раньше мы работали вместе.
— Знаю. Но мое предложение адресовано только вам.
— Ясно.
— Официально вам предлагается, как я уже сказал, канцелярская работа в шотландском филиале министерства. Он расположен в запретной зоне, куда вы не можете взять жену. На самом же деле вы поедете совсем в другое место.
Томми выжидательно молчал.
— Вы читали в газетах о пятой колонне? — спросил Грант. — Вам известно хоть в общих чертах, что означает это выражение?
— Враг внутри страны.
— Совершенно верно, Бирсфорд. Начиная войну, мы были оптимистами. Я не говорю о тех, кто знал, с чем мы имеем дело. Они-то всегда понимали, как хорошо подготовлен и решителен противник, как силен он в воздухе, какая у него слаженная военная машина. Я имею в виду нацию в целом, добродушного, демократически настроенного англичанина, у которого в голове форменная неразбериха и который верит в то, во что ему хочется верить, — что Германия долго не выдержит, что она на грани революции, что танки у немцев из жести, а сами они от недоедания свалятся с ног на первом же марше и так далее. Так вот, война повернулась совсем по-другому. Уже в начале ее нам пришлось туговато, а теперь становится и вовсе худо. Народ — матросы, летчики, солдаты в окопах — держится стойко, но готовили нас к войне и руководили нами скверно. Самое худшее в этом смысле уже позади. Мы исправили ошибки, постепенно ставим нужных людей на нужные места, словом, начинаем воевать как следует. И мы выиграем войну… если только раньше не проиграем ее. Опасность же проиграть ее грозит нам не извне. Нам грозит та же опасность, что сгубила Трою: деревянный конь в наших стенах. Если угодно, назовем его пятой колонной. Это мужчины и женщины, порой высокопоставленные, порой никому не известные, но одинаково преданные нацизму…
Грант наклонился вперед и тем же приятным сдержанным голосом закончил:
— И мы не знаем, кто они.
— Но… — запротестовал Томми.
— Конечно, — с ноткой нетерпения в голосе перебил его Грант, — всякую мелюзгу арестовать мы можем. Это просто. Но дело не в ней — есть другие. Кое-что мы о них знаем. Нам известно, что, самое меньшее, двое из них занимают ответственные посты в Адмиралтействе, один состоит при штабе генерала Г., трое служат в военно-воздушных силах, двое работают у нас в Интеллидженс сервис и имеют доступ к секретным документам. Откуда иначе просачивались бы к противнику сведения о том, что происходит в верхах?
Открытое лицо Томми выразило полное смятение.
— Но чем же я могу вам помочь? — растерянно выдавил он. — Я не знаю никого из этих людей.
— Совершенно верно, — кивнул Грант. — Вы не знаете никого из них. Но ведь и они вас не знают.
Помолчав, чтобы смысл слов успел дойти до собеседника, он продолжал:
— Эти лица, высокопоставленные лица, знают большинство наших сотрудников. Отказать им в информации мы не имеем права. Окончательно зайдя в тупик, я отправился к Истхемптону. Он давно в отставке, болеет, но голова у него по-прежнему светлая. Он вспомнил о вас. Когда-то вы работали на нас, но с тех пор прошло лет двадцать с лишком. Ваше имя никак не связано с нами. В лицо вас никто не знает. Ну, беретесь?
— Вы еще спрашиваете! Разумеется, берусь, хоть и не знаю, чем могу быть вам полезен: я ведь всего-навсего дилетант.
— Дилетант нам и нужен, дорогой Бирсфорд: у профессионала здесь связаны руки. Вы замените одного из лучших агентов, которого когда-либо имела наша Секретная служба.
Томми вопросительно посмотрел на гостя. Грант кивнул.
— Он умер во вторник в больнице святой Бригитты. Попал под грузовик. Несчастный случай — не случайный, конечно.
— Понятно, — медленно произнес Томми.
— Поэтому у нас есть основания предполагать, — невозмутимо продолжал Грант, — что Фаркуар кое-что пронюхал, напал, наконец, на какой-то след. Но какие сведения он добыл — об этом мы, к несчастью, почти ничего не знаем: он пришел в сознание всего за несколько минут до смерти, пытался что-то сказать, но успел произнести только: «Н. или М., Сонг-Сузи».
— Не слишком вразумительно, — вздохнул Томми.
— Но все-таки вразумительнее, чем вам кажется, — улыбнулся Грант. — Об Н. и М. мы уже слышали раньше: это два наиболее опасных и осведомленных немецких шпиона. Их задача — создавать в чужой стране пятую колонну и быть связными между нею и Германией. Нам известно, что Н. — мужчина, а М. — женщина. Кроме этого мы знаем лишь, что они важные эмиссары Гитлера. В одной шифровке, перехваченной нами перед началом войны, встретилась такая фраза: «Для Англии предлагаю Н. и М. Полномочия неограниченные».
— Понятно. Значит, Фаркуар…
— Похоже, он вышел на след одного из них. Кого именно — этого мы, к сожалению, не знаем. «Сонг-Сузи» звучит, конечно, несколько странно. Но, во-первых, у бедняги Фаркуара было далеко не блестящее французское произношение; во-вторых, в кармане у него нашли обратный билет до Лихемптона. Это курортный городок на южном побережье. Куча гостиниц и пансионов, в том числе один, который называется «Сан-Суси».
— Сонг-Сузи — Сан-Суси, — повторил Томми. — Понимаю.
— Что именно? — поинтересовался Грант.
— Вы хотите, — пояснил Томми, — чтобы я поехал туда и… ну, как бы получше это выразиться… поразнюхал, что к чему?
— Совершенно верно.
Томми вздохнул и расправил плечи.
— Попробую. Только я ведь не из сообразительных.
— Мне говорили, что когда-то вы справлялись, и неплохо.
— Чистая удача! — поспешно вставил Томми.
— Что ж, на нее мы и рассчитываем.
— А что такое «Сан-Суси»? — осведомился Томми.
— Ничего особенного — пансион как пансион, — пожал плечами Грант. — Там таких много. Пожилые дамы, отставные полковники, безупречные старые девы, несколько иностранцев. Словом, публика самая разная.
— И среди нее Н. или М.?
— Не обязательно. Возможно, лицо, связанное с ними. Но вполне вероятно, Н. или М. собственной персоной. Пансион на морском курорте — неприметней места и не придумаешь.
— И вы не имеете представления, кого я должен искать — мужчину или женщину? Грант покачал головой.
— Ну что ж, попытаюсь, — сказал Томми.
— Желаю удачи, Бирсфорд. А теперь перейдем к деталям.
Через полчаса, когда запыхавшаяся Таппенс, сгорая от любопытства, вбежала в комнату, Томми был уже один. Он сидел в кресле и со скептическим видом что-то насвистывал!
— Ну? — выпалила Таппенс, вложив в этот слог целую гамму чувств.
— Ну, — несколько неопределенно ответил Томми, — мне дали работу. Канцелярскую. Дебри Шотландии, все засекречено и так далее, но, в общем, не слишком заманчиво.
— Мы оба или только ты?
— К сожалению, только я.
— Черт бы тебя побрал! Какая низость со стороны нашего мистера Картера! Но что же это такое — шифровка, дешифровка? Смотри, Томми, на такой работе легко свихнуться. Сначала теряешь сон и ночи напролет твердишь: «Девять, семь, восемь-три, четыре, пять-два» или еще что-нибудь в том же духе, а потом у тебя сдают нервы, и ты попадаешь в сумасшедший дом.
— Я-то не попаду.
— Рано или поздно попадешь, — мрачно заверила его Таппенс. — А мне можно с тобой? Просто так, в качестве жены? Чтобы вечером подавать тебе домашние туфли и разогревать ужин?
Томми стало совсем неловко.
— Прости, старушка, мне страшно не хочется тебя оставлять, но…
— Но ты должен, — закончила Таппенс.
— В конце концов, у тебя тоже есть дело, — робко вставил Томми. — Будешь вязать.
— Вязать? — переспросила Таппенс. — Я? Вязать? — и, схватив подшлемник, она швырнула его на пол. У Томми сжалось сердце. Однако Таппенс тут же взяла себя в руки и честно признала, что муж ее должен был принять предложение, не считаясь с нею.
Три дня спустя Томми отбыл в Абердин. Таппенс проводила его на вокзал. Глаза у нее подозрительно блестели, несколько раз она даже моргнула, но в общем выдержала характер и улыбалась до самого конца. Лишь когда поезд тронулся и Томми увидел на убегающем перроне одинокую фигурку жены, он почувствовал, что у него подступает комок к горлу: он покидает Таппенс. Усилием воли Томми взял себя в руки: приказ есть приказ.
Прибыв в Шотландию, он назавтра сел на Манчестерский поезд и еще через день был в Лихемптоне. Здесь он переночевал в центральном отеле, а наутро начал обход частных гостиниц и пансионов, присматривая себе комнату и справляясь об условиях.
«Сан-Суси» оказался кирпичной виллой в викторианском стиле, расположенной на склоне холма. С верхнего ее этажа открывался живописный вид на море. В холле слегка пахло пылью и кухней, ковер на полу был потертый, и все-таки пансион выглядел приятней остальных родственных заведений, которые Томми успел обойти.
Хозяйка пансиона миссис Перенна приняла Томми в своем кабинете — неряшливой — комнатушке, где стоял письменный стол, заваленный бумагами. У самой миссис Перенны, брюнетки средних лет, вид был тоже довольно неопрятный: копна растрепанных вьющихся волос и кое-как подкрашенные губы плохо сочетались с самоуверенной улыбкой и двумя рядами ослепительно белых зубов.
Томми сослался на свою престарелую кузину мисс Медоуз — года два тому назад она останавливалась в «Сан-Суси». Как же, как же, миссис Перенна прекрасно помнит мисс Медоуз. Такая милая старушка, хотя, впрочем, совсем не такая уж старая. Очень подвижная, а чувство юмора какое! Томми осторожно поддакнул. Он знал, что мисс Медоуз действительно существовала — к подобным деталям Секретная служба чрезвычайно внимательна.
Как поживает милая мисс Медоуз?
Томми с огорчением сообщил, что мисс Медоуз больше нет в живых. Миссис Перенна сочувственно прищелкнула языком, и лицо ее приняло подобающее скорбное выражение. Это, однако, не помешало ей тут же обрести прежнюю словоохотливость. Разумеется, у нее найдется подходящая комната. Мистер Медоуз останется доволен. Прелестный вид на море. Мистер Медоуз совершенно прав — сейчас лучше быть подальше от Лондона.
Не переставая болтать, миссис Перенна отвела Томми наверх, показала ему несколько комнат и назвала цену. Томми изобразил на лице уныние. Хозяйка объяснила, что все фантастически дорожает. Томми объяснил, что доходы его, к сожалению, сократились, а при теперешних налогах и прочих обстоятельствах…
— Ах, эта ужасная война! — простонала миссис Перенна.
Томми согласился и прибавил, что, по его мнению, Гитлера надо повесить. Миссис Перенна поддакнула и прибавила, что справляться с хозяйством сейчас страшно трудно — введены карточки, мясо стало редкостью. Но ради родственника мисс Медоуз она готова сбавить пол-гинеи в неделю. Томми забил отбой и обещал подумать. Миссис Перенна проводила его до ворот, болтая еще оживленнее, чем раньше. В общем, она показалась Томми чересчур назойливой, однако он не мог не признать про себя, что в своем роде она довольно привлекательна. Интересно, кто она по национальности? Не чистокровная англичанка, это уж точно: фамилия у нее не то испанская, не то португальская. Впрочем, это указывает лишь на национальность мужа. Возможно, она ирландка, хотя и говорит без акцента: недаром она такая живая и многословная. В конце концов было решено, что мистер Медоуз переберется в пансион на следующий же день.
В шесть вечера Томми был на месте. Миссис Перенна встретила его в холле и тут же отдала распоряжение насчет его багажа придурковатой служанке, которая уставилась на приезжего, выпучив глаза и широко разинув рот. Затем хозяйка провела Томми в помещение, именуемое ею гостиной.
— Разрешите представить вам нашего нового постояльца, — с ослепительной улыбкой возгласила миссис Перенна, обращаясь к пяти особам, которые сидели в комнате, подозрительно поглядывая на незнакомца. — Мистер Медоуз — миссис О'Рорк.
Усатая дама устрашающих размеров, с маленькими, как бусинки, глазками одарила Томми сияющей улыбкой.
— Майор Блетчли.
Майор Блетчли смерил Томми взглядом и слегка наклонил голову.
— Мистер фон Дайним.
Молодой чопорный блондин с голубыми глазами встал и поклонился.
— Мисс Минтон.
Дама не первой молодости, увешанная бусами, оторвалась от вязанья, улыбнулась и хихикнула.
— И, наконец, миссис Бленкенсоп.
Еще одна вязальщица, сосредоточенно созерцавшая неоконченный подшлемник, подняла темноволосую растрепанную голову. У Бирсфорда перехватило дыхание, комната поплыла у него перед глазами. Он встретил взгляд дамы — вежливый равнодушный взгляд совершенно постороннего человека. Восхищение охватило Томми.
Перед ним сидела Таппенс.
Томми так и не понял, как он выдержал тот вечер: он боялся лишний раз взглянуть в сторону миссис Бленкенсоп. К обеду явилось еще трое обитателей «Сан-Суси»: пожилая пара, мистер и миссис Кейли, и миссис Сирот, приехавшая сюда с дочуркой из Лондона и явно тяготившаяся пребыванием в Лихемптоне. За столом ее посадили рядом с Томми. Она тут же впилась в него зеленоватыми водянистыми глазами и чуточку гнусавым голосом спросила:
— Как вы думаете, в городе уже безопасно? Все возвращаются домой, правда?
Но прежде чем Томми успел ответить на этот бесхитростный вопрос, в разговор вмешалась другая его соседка — особа, увешанная бусами:
— А я считаю, что, имея детей, рисковать нельзя. Подумайте о своей милой крошке Бетти! Скоро, по-моему, немцы применят новые газы.
— Каких только глупостей не болтают о газах! — оборвал мисс Минтон майор Блетчли. — Эти субъекты и не подумают возиться с газами. Крупнокалиберные фугаски и зажигательные бомбы — вот на что теперь их ставка. Как в Испании.
Весь стол упоенно отдался спору. Из общего хора выделился высокий голос Таппенс:
— Мой сын Дуглас рассказывал, что…
«Что еще за Дуглас? И почему Дуглас?» — подумал Томми.
После скудного, хотя и с претензиями обеда общество в полном составе перебралось в гостиную. Дамы опять принялись за вязание, а Томми пришлось выслушать длинный и скучный рассказ о подвигах майора Блетчли на северо-западной границе Индии.
Молодой блондин с ярко-голубыми глазами встал и пошел к двери. На пороге он задержался и слегка поклонился собравшимся.
Майор Блетчли прервал повествование и сказал Томми:
— Обратили внимание на парня, который только что вышел? Он эмигрант. Бежал из Германии всего за месяц до войны.
— Он немец?
— Чистокровный. Не еврей. Отец его попал в беду — критиковал нацизм. Два брата сидят в концлагере. Парень удрал как раз вовремя…
Но тут Бирсфордом завладел мистер Кейли, который завел нескончаемый разговор о своем здоровье и так увлекся, что ускользнуть Томми удалось лишь перед самым отходом ко сну.
На другое утро Томми встал рано и отправился прогуляться к морю. Он быстро дошел до мола и уже повернул обратно, как вдруг заметил, что навстречу ему движется знакомая фигурка. Томми учтиво приподнял шляпу.
— Доброе утро… э-э… миссис Бленкенсоп, если не ошибаюсь?
Вокруг не было ни души.
— Встреча Ливингстона со Стэнли, — отпарировала Таппенс.
— Как ты сюда попала? Это же чудо! Форменное чудо!
— При чем здесь чудо? Просто хорошая голова. Надеюсь, это послужит вам уроком — тебе и твоему чванному мистеру Гранту.
— Конечно, послужит. Но выкладывай скорее, как ты ухитрилась выкинуть такую штуку? Я прямо сгораю от любопытства.
— Все очень просто. Как только Грант заговорил о нашем мистере Картере, я сразу поняла, в чем дело. Я сообразила, что тут пахнет не канцелярской работой и что меня к этой работе не допустят. Поэтому я решила принять свои меры: пошла за шерри, спустилась к Браунам и позвонила Морин. Велела ей вызвать меня к телефону и объяснила, что говорить. Она сделала все как надо — визжала так, что на всю комнату было слышно. Ну, а дальше сыграла свою роль я: заболела подруга, я должна уйти, ах, какая досада — и в полном расстройстве выбежала из комнаты. Хлопнула входной дверью, сама осталась в передней, шмыгнула в спальню и приоткрыла дверь в гостиную — ту, что заставлена комодом.
— И все слышала?
— Все, — самодовольно подтвердила Таппенс.
— И даже виду не показала?
— Конечно нет. Я хотела проучить вас — тебя и твоего мистера Гранта. Мистер Картер не поступил бы со мной так подло. Нет, теперь Секретная служба уже не та, что в наше время.
— Но мы снова в ней, и она опять обретет былой блеск, — торжественно возразил Томми. — А почему ты выбрала фамилию Бленкенсоп?
— А что? Фамилия как фамилия.
— Какая-то странная!
— Первая, которая пришла мне в голову. И потом очень удобно для белья.
— При чем тут белье?
— Идиот! С какой буквы начинается фамилия Бленкенсоп? С той же, что Бирсфорд. Метки на белье! Патриция Бленкенсоп — Пруденс Бирсфорд. А почему ты выбрал фамилию Медоуз?
— Во-первых, — начал Томми, — у меня на кальсонах не вышиты мои инициалы. А во-вторых, я ее не выбирал: мне так приказано. Мистер Медоуз, респектабельный джентльмен с незапятнанным прошлым. Я уже выучил свою биографию наизусть.
— Очень мило, — заметила Таппенс. — Ты женат или холост?
— Я вдовец, — с достоинством поправил ее Томми. — Моя жена скончалась десять лет тому назад в Сингапуре.
— Почему в Сингапуре?
— Все мы где-то умираем. А чем тебе не нравится Сингапур?
— Да нет, ничем. Вероятно, это вполне подходящее место для смерти. Я тоже вдова.
— Где и от чего умер твой муж?
— Ах, не все ли равно! Наверное, в какой-нибудь частной лечебнице. Кажется, от цирроза печени.
— Понятно. Все это очень грустно. А чем занимается твой сын Дуглас?
— Служит на флоте.
— Это я уже слышал вчера вечером.
— У меня еще два других — Раймонд и Сирил, младшенький. Один в авиации, другой в пехоте.
— А если кто-нибудь возьмет да наведет справки об этих несуществующих Бленкенсопах?
— Они вовсе не Бленкенсопы. Бленкенсоп был моим вторым мужем. Фамилия первого — Хилл. В телефонной книге целых три страницы Хиллов. Всех Хиллов никому не проверить.
— Это твоя всегдашняя беда, Таппенс, — вздохнул Томми. — Ты вечно перебарщиваешь. Два мужа, три сына — это слишком много. Запутаешься в мелочах.
— Не запутаюсь. А сыновья мне еще пригодятся. И запомни: мне пока что никто не отдает приказов. Я ввязалась в дело ради собственного удовольствия, и я это удовольствие получу.
— Похоже, — согласился Томми и мрачно добавил: — впрочем, если хочешь знать мое мнение, вся эта история — просто фарс.
— Почему ты так думаешь?
— Вот ты живешь в «Сан-Суси» дольше, чем я. Скажи по совести: разве тебе пришло бы в голову, что среди тех, кто сидел вчера за столом, скрывается опасный агент противника?
— Маловероятно, — задумчиво ответила Таппенс. — Хотя, конечно, этот молодой человек…
— Карл фон Дайним? Но ведь эмигранты находятся под надзором полиции.
— Верно. И все же как-то можно устроиться… А этот молодой человек очень недурен собой… А что ты скажешь насчет миссис Перенны?
— Да, — задумчиво протянул Томми. — Это штучка. Не спорю, к ней надо присмотреться.
Таппенс перешла на деловой тон:
— А как будет с нами? Как мы будем сотрудничать?
— Нельзя, чтобы нас слишком часто видели вместе.
— Конечно. Если кто-нибудь заподозрит, что мы знакомы друг с другом не со вчерашнего дня, — все пропало. По-моему… Да, пожалуй, так будет лучше… Сделаем вид, что я за тобой охочусь.
— Охотишься за мной?
— Вот именно. Ты стараешься уклоняться от встреч, но это не всегда удается: ты — мужчина, и к тому же рыцарь по характеру. У меня уже было два мужа, теперь я подыскиваю третьего. Словом, ты вдовец, которого ловят. Иногда я где-нибудь настигаю тебя — в кафе, на прогулке, и всех это очень забавляет.
— На мой взгляд, приемлемо, — одобрил Томми.
— Мужчина, за которым гоняются, — извечный предмет насмешек. Это-то нам и на руку: завидя нас вместе, любой лишь улыбнется и скажет: «Нет, вы только поглядите на беднягу Медоуза!»
Неожиданно Томми схватил Таппенс за руку:
— Смотри! Вон там!
Впереди, у одной из купальных кабинок, стоял молодой человек с девушкой. Оба были поглощены разговором.
— Карл фон Дайним! — прошептала Таппенс. — Интересно, кто эта девушка?
— Кто бы она ни была, такую красавицу встретишь не часто.
Таппенс кивнула и неторопливо оглядела незнакомку. Смуглое темпераментное лицо, пуловер в обтяжку, подчеркивающий стройные формы. Говорит пылко, выразительно. Карл фон Дайним слушает.
— По-моему, тебе пора удалиться, — негромко бросила Таппенс.
Томми повернулся и зашагал в другую сторону. В конце эспланады он наткнулся на майора Блетчли. Тот подозрительно взглянул на Томми и буркнул:
— Доброе утро!
— Доброе утро!
— Я вижу, мы с вами ранние птички, — заметил Блетчли.
— Привычка — я ведь жил на Востоке. Правда, давно, но все-таки до сих пор встаю рано.
— И правильно делаете, — одобрил майор. — Ей-богу, на нынешнюю молодежь тошно смотреть! По утрам горячая ванна, завтрак в десять, а то и позже. Немудрено, что немцы колотят нас! Армия у нас уже не та, что раньше. Там их держат в вате, только что на ночь грелками не обкладывают. Тьфу! Смотреть тошно!
Блетчли углубился в воспоминания. Томми вежливо слушал, пока майор не закончил негодующей тирадой:
— И вы думаете, мой опыт кому-нибудь теперь нужен? Никому. Меня никуда не берут — слишком стар, черт побери! А я мог бы еще растолковать кое-кому из этих щенков, что такое война.
Томми счел за благо переменить тему.
— Что представляет собой эта… э-э… миссис Бленкенсоп, если не ошибаюсь?
— Не ошибаетесь — именно Бленкенсоп. Недурна собой, только старовата и слишком много болтает. Славная женщина, но глупа. Больше ничего о ней не знаю: в «Сан-Суси» Она всего несколько дней. А почему она вас интересует?
— Я только что встретил ее, — пояснил Томми. — Вот и подумал: неужели она всегда встает так рано?
— Затрудняюсь ответить. Обычно женщины не любят гулять до завтрака, — сказал майор и добавил: — И слава богу!
— Аминь! — подхватил Томми. — Надеюсь, я был с нею не слишком груб. Терпеть не могу вести светские разговоры до завтрака. К тому же мне хотелось закончить прогулку.
— Согласен с вами, Медоуз, совершенно согласен. Женщины — хорошее дело, но только не до завтрака. Глядите в оба, старина, — хихикнул Блетчли, — миссис Бленкенсоп — вдова.
— Серьезно?
— Мы-то с вами знаем, что такое вдовушки! Она уже схоронила двух мужей и, по-моему, подыскивает третьего. Будьте начеку, да, начеку — вот мой совет.
С этими словами майор Блетчли бодро повернул обратно и в самом радужном настроении отправился в «Сан-Суси» завтракать.
Тем временем Таппенс неторопливо прошла мимо купальни, довольно близко от поглощенной разговором юной пары. До нее донеслось несколько слов. Говорила девушка.
— Будь осторожен, Карл. Малейшее подозрение…
Таппенс уже вышла за пределы слышимости. Многозначительная фраза?.. Безусловно. Однако истолковать ее можно и в самом невинном смысле. Таппенс повернула назад, снова прошла мимо молодых людей и расслышала обрывок еще одной фразы.
— Самодовольные, противные англичане…
Миссис Бленкенсоп удивленно приподняла брови. Эмигрант Карл фон Дайним, бежавший от нацистских преследований, нашел в Англии кров и убежище. Как он может слышать такое и не возразить? Неумно и нечестно!
Таппенс опять повернула, но на этот раз она не успела еще дойти до купальни, как парочка неожиданно рассталась: девушка перебежала через дорогу и стала удаляться от берега, а Карл фон Дайним направился навстречу Таппенс.
Не остановись она в замешательстве на какую-то долю секунды, немец, вероятно, не узнал бы ее. Теперь же он щелкнул каблуками и поклонился.
— Добрый день, мистер фон Дайним! — защебетала Таппенс. — Прекрасное утро, не правда ли?
— О да! Замечательная погода.
— Я не часто гуляю до завтрака, но сегодня не удержалась. Прошлась совсем немного, а такой аппетит разыгрался…
— Вы в «Сан-Суси»? Я провожу вас, если позволите.
И немец с чопорным видом зашагал рядом с миссис Бленкенсоп.
— Тоже решили нагулять аппетит? — осведомилась Таппенс.
Фон Дайним угрюмо покачал головой.
— Нет, я уже позавтракал. Я иду на работу.
— На работу?
— Да. Я — ученый, химик.
«Так вот кто ты такой!» — подумала Таппенс, украдкой глянув на спутника.
— Я приехал в вашу страну, спасаясь от нацистов, — глухим голосом продолжал молодой человек. — Денег у меня почти не было, знакомых — никаких. Англия приютила меня, и я стараюсь делать для нее, что могу.
Взор его был устремлен в пространство. Таппенс чутьем уловила, что ее спутником подспудно движет какое-то сильное чувство.
— Понимаю, понимаю, — уклончиво поддакнула она. — Это очень похвально.
— У меня два брата в концлагере, — сказал фон Дайним. — Отец погиб там же. Мать умерла от горя и страха.
«Он говорит так, словно заучил все это наизусть», — подумала Таппенс и снова украдкой взглянула на спутника. Фон Дайним все так же бесстрастно глядел в пространство. С минуту они шли молча. С ними поравнялись двое мужчин. Один из них смерил Карла взглядом, и Таппенс услышала, как он бросил другому:
— Пари держу: этот парень — немец.
Кровь бросилась фон Дайниму в лицо. На какую-то секунду он потерял самообладание.
— Слышите?.. Слышите, что они говорят? — взорвался он.
— Не говорите глупостей, милый мальчик! — повелительно оборвала его миссис Бленкенсоп, неожиданно для себя превращаясь в Таппенс. — Нельзя же хотеть слишком многого.
— Что вы имеете в виду? — недоумевая, уставился на нее Карл.
— Вы — эмигрант и должны стойко переносить невзгоды. Вы живы — это главное. Живы и на свободе. А неприятности неизбежны: наша страна ведет войну, вы же — немец. Можно ли требовать от первого встречного, чтобы он, грубо говоря, умел отличать хорошего немца от плохого немца?
Фон Дайним по-прежнему не сводил с Таппенс ярко-голубых глаз, в которых читалась подавленная горечь. Неожиданно он улыбнулся.
— Когда-то о краснокожих говорили: «Хороший индеец — мертвый индеец». А я, чтоб считаться хорошим немцем, должен не опаздывать на работу. Извините. Всего доброго!
Еще один чопорный поклон, и Карл удалился. Таппенс глядела ему вслед и думала: «Миссис Бленкенсоп, вы дали маху. Извольте быть повнимательней. А сейчас — в „Сан-Суси“».
Двери пансиона были распахнуты настежь. Из холла доносился голос миссис Перенны:
— И передашь ему, что я думаю насчет последней партии маргарина. Ветчину возьмешь у Куиллера — в последний раз она у него была на два пенса дешевле. Да получше выбирай капусту… — Заметив Таппенс, миссис Перенна прервала разговор. — Доброе утро, миссис Бленкенсоп! Я смотрю, вы ранняя птичка. Еще не завтракали? В столовой уже накрыто. — И, указав на свою собеседницу, хозяйка пансиона добавила: — Моя дочь Шейла. Вы еще ее не видели: она была в отъезде и вернулась только вчера вечером.
Таппенс с любопытством взглянула на девушку. Живое, красивое лицо, только сейчас оно не дышит трагической силой, а выражает скуку и досаду. «Моя дочь Шейла». Шейла Перенна.
Таппенс прощебетала какие-то любезности и проследовала в столовую. Там уже завтракали трое: миссис Сирот, ее дочурка и необъятная миссис О'Рорк.
— Доброе утро, — поздоровалась Таппенс.
— Доброе утро и вам! — сердечно отозвалась миссис О'Рорк, начисто заглушив робкое приветствие миссис Спрот, после чего с нескрываемым интересом уставилась на Таппенс. — Хорошее дело — прогулка перед завтраком. Всегда нагуливаешь волчий аппетит! — заметила она.
— Это очень вкусный хлеб с молочком, моя маленькая, — уверяла свое чадо миссис Спрот, пытаясь сунуть ложку в ротик мисс Бетти.
Однако наследница Спротов, ловко парировав эту попытку поворотом головы, по-прежнему не сводила с Таппенс больших круглых глаз. Она указала на новоприбывшую пальцем, ослепительно улыбнулась ей и булькающим голоском объявила:
— Га… Га… Бу…
— Вы ей нравитесь! — вскричала миссис Спрот, взирая на Таппенс с таким восхищением, словно судьба особо взыскала миссис Бленкенсоп своими щедротами. — Обычно она дичится чужих.
— У этих ангелочков собственный язык, — прогудела миссис О'Рорк. — Бетти, милочка, скажи «мама».
Бетти решительно взглянула на миссис О'Рорк, насупилась и авторитетно изрекла:
— Бяка!
— Нет, вы только посмотрите, как она старается! Какая славная девочка!
Миссис О'Рорк торжественно поднялась, одарила Бетти свирепой улыбкой и, грузно переваливаясь, удалилась из комнаты.
Склонив головку набок и поглядывая на Таппенс, Бетти опять что-то проворковала.
— Она так и тянется к вам, миссис Бленкенсоп, — чуточку ревниво удивилась миссис Спрот.
Отворилась дверь, и вошел майор Блетчли в сопровождении Томми.
Таппенс немедленно приняла кокетливый вид.
— А, мистер Медоуз! Видите, я вас все-таки обогнала. Но вам еще найдется, чем позавтракать, — вскричала она и грациозным жестом указала ему на место рядом с собой.
— О!.. Гм… Благодарю, — невнятно пробурчал Томми, располагаясь на другом конце стола.
— Бу! — заявила Бетти Спрот, и молоко брызнуло в физиономию майора Блетчли, немедленно засиявшую телячьим восторгом.
— Ну, как сегодня чувствует себя мисс Ку-ку? — осведомился он и, закрывшись газетой, повторил: — Ку-ку!
Бетти радостно закудахтала.
Сомнения все сильнее одолевали Таппенс, «Здесь какая-то ошибка, — думала она. — Тут нет шпионов. Тут их просто не может быть».
Мисс Минтон сидела на веранде и вязала. Это была худая угловатая особа с жилистой шеей. Она носила светло-голубые джемпера, бусы или цепочки на шее и твидовые юбки, неизменно и удручающе обвисавшие сзади.
— Доброе утро, миссис Бленкенсоп, — радушно поздоровалась она с Таппенс. — Хорошо спалось?
Миссис Бленкенсоп не скрыла, что первые две-три ночи ей всегда плохо спится на чужой постели. Мисс Минтон нашла, что это удивительное совпадение — с нею происходит то же самое. Миссис Бленкенсоп подтвердила, что совпадение действительно удивительное, и добавила:
— Что за прелестная вязка!
Мисс Минтон продемонстрировала свою работу. Да, вязка довольно оригинальная и к тому же очень простая. Если миссис Бленкенсоп угодно, она ее в два счета обучит. О, мисс Минтон так любезна, только она, миссис Бленкенсоп, ужасно непонятливая. Вязать по рисунку она совсем не умеет, справляется только с самыми простыми вещами, вроде подшлемников. Но даже здесь она ухитрилась что-то напутать. Да вот, взгляните…
Мисс Минтон устремила многоопытный взор на вязанье цвета хаки и тут же вежливо объяснила, в чем ошибка. Таппенс рассыпалась в благодарностях. Мисс Минтон приняла благодушно-покровительственный вид. О, не за что, не за что — она так давно занимается вязанием.
— А я вот начала только во время этой ужасной войны, — призналась Таппенс. — Теперь так остро сознаешь, что ты просто обязан что-то сделать для победы.
— Еще бы!.. Кстати, вчера вы, по-моему, сказали, что у вас сын на флоте?
— Да, мой старший. Замечательный мальчик, хотя матери и не к лицу говорить такие вещи. Второй мой сын в авиации, а Сирил, самый младший, в пехоте.
— Боже мой! Как вы, наверно, за них переживаете!
«Дерек, родной мой! — подумала Таппенс. — Ты — там, в аду, в этой мясорубке, а я тут прикидываюсь дурой — изображаю чувства, которые и без того испытываю». И самым наставительным тоном сказала вслух:
— Быть мужественными — наш долг. Будем надеяться, что все это скоро кончится. На днях я слышала от одного очень авторитетного лица, что немцам не продержаться больше двух месяцев. В Германии страшная нехватка сырья. Еще немного, и нацистам конец.
На веранде появилась чета Кейли. Мистер Кейли опустился в кресло, и супруга укрыла ему колени пледом.
— Что вы сказали? — раздраженно спросил он.
— Мы говорим, что до осени война обязательно кончится, — ответила мисс Минтон.
— Чепуха! — отрезал мистер Кейли. — Эта война затянется самое малое лет на шесть.
— Что вы, мистер Кейли! — запротестовала Таппенс. — Неужели вы всерьез так думаете?
Мистер Кейли подозрительно завертел головой.
— По-моему, здесь дует. Не лучше ли передвинуть кресло в угол?
Названная операция была немедленно произведена с помощью миссис Кейли, женщины с вечно озабоченным лицом, все помыслы которой, казалось, были устремлены к одной цели — предупреждать желания мистера Кейли. Она захлопотала вокруг супруга, манипулируя подушками и пледом и непрерывно осведомляясь:
— Ну, как теперь, Альфред? Тебе удобно? Не хочешь ли надеть темные очки — сегодня очень яркое солнце?
— Нет, не хочу, — сердито буркнул Кейли. — Ну что ты так суетишься, Элизабет? Мое кашне у тебя? Да не это — шелковое. Ладно, на худой конец сойдет и это. Впрочем, нет, принеси другое. Я боюсь перегреть горло — па таком солнце нельзя сидеть в шерстяном шарфе.
И мистер Кейли вновь обратился к политическим проблемам.
— Да, милые дамы, я кладу на войну шесть лет, — повторил он, с удовольствием внимая протестам собеседниц. — Не обольщайтесь, не принимайте желаемое за действительное. Я знаю Германию. И, смею утверждать, знаю хорошо. До того как уйти на покой, я часто наезжал туда по делам. Мне знаком там каждый город — Берлин, Гамбург, Мюнхен. Уверяю вас, Германия может держаться как угодно долго. Если даже…
Мистер Кейли победоносно продолжал развивать свои взгляды. Голос его то креп, то меланхолически понижался, и паузу он сделал только раз — когда миссис Кейли принесла шелковое кашне и укутала им шею супруга. Миссис Спрот привела Бетти и усадила ее, сунув ей в руки плюшевую собачонку с оторванным ухом и кукольную кофточку.
— Посиди здесь, Бетти, и одень Бонзо — он пойдет гулять. А мама пока тоже оденется.
Голос мистера Кейли все гудел: он приводил новые и новые цифры и статистические данные самого безотрадного свойства. Монологу его вторил веселый щебет Бетти, объяснявшейся с Бонзо на своем собственном языке. Неподалеку от нее, на перила террасы, села птичка. Бетти обвела общество взглядом и, удовлетворенно кивнув головкой, отчетливо произнесла:
— Тичка!
Затем она сунула лапу Бонзо в рукав кофточки, проковыляла к соседнему креслу, подняла подушку, спрятала под ней собачку и, захлебываясь от восторга, объявила:
— Плятай!.. Бу-бу… Плятай!
Мисс Минтон, взяв на себя обязанности переводчика, с гордостью пояснила:
— Это самая любимая ее игра. Она всегда все прячет, — и, притворяясь удивленной, воскликнула: — Где Бонзо? Где Бонзо? Куда он спрятался?
Бетти, заливаясь счастливым смехом, шлепнулась на пол.
Мистер Кейли, комментировавший проблему заменителей сырья и немецкие методы ее решения, заметил, что внимание слушателей отвлеклось, и демонстративно закашлялся. Вошла миссис Спрот, уже в шляпке, подняла Бетти с полу и удалилась вместе с ней. Мистер Кейли вновь оказался в центре внимания.
— Вы говорили, мистер Кейли… — отважилась Таппенс.
Но мистер Кейли уже обиделся.
— Эта женщина вечно оставляет ребенка одного — надеется, что за ним присмотрят другие, — холодно заметил он. — По-моему, мне все-таки стоит надеть шерстяной шарф, дорогая. Солнце уходит.
— Ах, мистер Кейли, пожалуйста, продолжайте. Это так интересно! — взмолилась мисс Минтон.
Мистер Кейли смягчился и, поплотнее укутав жилистую шею шерстяным шарфом, внушительно начал:
— Как я уже сказал, Германия широко развила систему…
Таппенс повернулась к миссис Кейли и спросила:
— А вы что думаете о войне, миссис Кейли?
Миссис Кейли подскочила на стуле.
— Что я думаю?.. Что… Что вы имеете в виду?
— Вы тоже считаете, что война продлится шесть лет?
— Надеюсь, нет, — нерешительно выдавила миссис Кейли. — Слишком уж это долго. Впрочем, не знаю. Раз Алфред говорит…
Таппенс с трудом подавила в себе раздражение. Неужели все ее соотечественники похожи на болтливую мисс Минтон, мелкого тирана Кейли и его безмозглую жену? А чем лучше их миссис Спрот с ее равнодушным лицом и водянистыми глазами? Что она, Таппенс, может здесь обнаружить? Разумеется, ни один из них…
Мысль ее внезапно прервалась. Она почувствовала, что кто-то встал позади нее, преграждая путь лучам солнца.
Таппенс повернула голову. На террасе, глядя на собравшихся, стояла миссис Перенна. В глазах у нее что-то поблескивало. Презрение? Да, уничтожающее презрение.
«Займусь-ка я, пожалуй, нашей хозяйкой», — решила Таппенс.
С майором Блетчли у Томми установились самые дружественные отношения.
— А клюшки для гольфа вы с собой привезли, Медоуз?
Томми сознался, что привез.
— Так я и думал. У меня на людей глаз верный… Превосходно. Мы с вами обязательно сразимся. На здешнем поле уже играли?
Томми ответил отрицательно.
— Неплохое, совсем неплохое. Разве что чуть маловато. Зато отличный вид на море, и почти всегда мало народу. Послушайте, а почему бы нам не заглянуть туда прямо сейчас? Заодно и сыграем.
— Благодарю. Я — с удовольствием.
— Честно скажу, я рад, что вы приехали, — заявил Блетчли, когда они взбирались на холм. — Здесь слишком много женщин. Это действует на нервы. Приятно, что у нас теперь еще один мужчина — так будет полегче. Кейли, сами понимаете, не в счет — это не человек, а ходячая аптека. Конечно, есть еще фон Дайним, но, скажу вам правду, Медоуз: я ему не доверяю.
— В самом деле? — удивился Томми.
— Да. Верьте моему слову, вся эта возня с эмигрантами не доведет до добра. Будь моя воля, я бы их всех интернировал.
— Не слишком ли вы суровы?
— Нисколько. На войне, как на войне. А насчет мистера Карла у меня свои соображения. Во-первых, он не еврей — это сразу видно. Во-вторых, приехал сюда ровно за месяц — заметьте, всего за месяц до начала войны. Это уже само по себе подозрительно.
— Значит, вы полагаете… — вызывая майора на откровенность, вставил Томми.
— Шпионаж! Вот чем он занимается.
— Но в здешних краях нет никаких важных военных объектов.
— В этом-то весь фокус, старина. Поселись он в окрестностях Плимута или Портсмута, его сразу бы взяли под наблюдение. А в нашей дыре его никто не заметит. Тем не менее здесь тоже побережье, верно? Нет, пет, не спорьте! Правительство слишком доверчиво. Вы приезжаете в Англию, корчите грустную мину, рассказываете, что братья у вас в концлагере, и с вами сразу начинают нянчиться. Да вы посмотрите на нашего немца — это же воплощенное высокомерие. Он — нацист, вот он кто!
На этом разговор прервался, так как собеседники добрались до клуба. В гольф Томми играл неважно, но — как он вскоре с радостью убедился — именно такой партнер и требовался его новоявленному приятелю. Майор выигрывал, и это было очень удобно.
— Недурно поиграли, Медоуз, ей-богу, недурно! Надеюсь, будем заглядывать сюда почаще. А вот и Хейдок! Он вам понравится. У него дом на холме, рядом с нами. Отставной моряк. Сейчас возглавляет местную гражданскую оборону.
Капитан 3-го ранга Хейдок оказался крупным жизнерадостным мужчиной, с обветренным лицом, ярко-синими глазами и привычкой не говорить, а кричать. Знакомству с Томми он обрадовался.
— Теперь Блетчли не будет так одиноко в «Сан-Суси». Еще один мужчина — настоящее спасение для него. Там же у вас отбою нет от дам, верно, Блетчли?
— Не знаю. Я не дамский угодник, — отозвался майор.
— Вздор! — загремел Хейдок. — Просто там женщины не в вашем вкусе, вот и все. Пансионные старые девы. Бездельницы, у которых одна забота — сплетничать и вязать.
— Не забывайте; есть еще мисс Перенна, — сказал Блетчли.
— Верно! Шейла — привлекательная девушка, ничего не скажешь. На мой взгляд, даже красавица.
— Я немножко беспокоюсь за нее, — признался Блетчли.
— А в чем дело? Что будете пить, Медоуз? Вы, майор?
Когда выпивка была заказана и все трое уселись на веранде клуба, Хейдок повторил свой вопрос насчет Шейлы.
— Да все этот немец! — раздраженно ответил Блетчли. — Она слишком часто проводит с ним время.
— Думаете, влюбилась в него? Гм… Это скверно. Конечно, он в своем роде красивый парень. Но все равно так не годится. Это же все равно, что связь с врагом. И где только голова у этих девчонок? Разве кругом мало англичан? — Хейдок взглянул на часы: — Скоро последние известия. Пойдемте-ка лучше послушаем.
Сводка в этот день была скупая. Капитан Хейдок одобрительно прокомментировал последние успехи воздушных сил — первоклассные ребята, дерутся, как львы, — и принялся излагать свою излюбленную гипотезу насчет высадки немцев. Рано или поздно они выбросят десант, причем именно здесь, в Лихемптоне, где их не ожидают — слишком уж место захолустное.
— На весь городок ни одной зенитки! Позор!
Дискуссия, однако, не развернулась — майор и Томми заторопились в «Сан-Суси» ко второму завтраку. На прощанье Хейдок с самым сердечным видом предложил мистеру Медоузу заглянуть к нему. Его вилла называется «Приют контрабандистов».
— Вид чудесный, собственный пляж, в доме все удобства. Притащите его ко мне, Блетчли.
Было решено, что завтра Блетчли и Томми зайдут к Хейдоку. Посидят, выпьют.
После второго завтрака в «Сан-Суси» воцарился покой. Мистер Кейли в сопровождении преданной супруги отбыл «отдохнуть». Мисс Минтон повела миссис Бленкенсоп «в посылочный центр» — паковать и надписывать подарки для фронта. Мистер Медоуз незаметно ускользнул в Лихемптон. Прошелся по эспланаде, заглянул в киоск и взял последний номер «Панча», а затем, нерешительно потоптавшись на месте, сел в автобус с табличкой «Старая пристань». Приехав на конечную станцию, Томми вылез и прошелся по пристани. На ней не было ни души, если не считать кучки ребятишек, которые носились взад и вперед, подражая оглушительному крику чаек, да одинокого рыболова, восседавшего на самом краю пирса.
Мистер Медоуз поравнялся с ним и остановился, глядя в воду. Потом любезно осведомился:
— Что-нибудь поймали?
— Почти не клюет, — покачал головой мистер Грант и немного вытравил леску. Затем, не оборачиваясь, спросил:
— Что у вас, Медоуз?
— Пока ничего интересного. Окапываюсь, — ответил Томми.
— Хорошо. Рассказывайте.
Томми присел на ближайшую тумбу, откуда ему была видна вся пристань, и начал:
— Думаю, что пришелся ко двору. Список постояльцев у вас, наверно, уже есть.
Грант кивнул.
— Подружился с майором Блетчли. Сегодня утром играл с ним в гольф. Типичный офицер в отставке. Пожалуй, чуточку слишком типичный. Кейли, по-моему, настоящий инвалид, ипохондрик. Но, конечно, такую роль нетрудно и сыграть. Он сам рассказывал, что в последние годы не раз бывал в Германии.
— Существенно, — лаконично заметил мистер Грант.
— Затем фон Дайним.
— Надеюсь, Медоуз, вам не нужно объяснять, что Карл фон Дайним особенно интересует меня?
— Вы полагаете, он и есть Н.?
Грант покачал головой.
— Нет, мне кажется, Н. не может себе позволить быть немцем.
— Даже эмигрантом и жертвой нацизма?
— Даже им. Мы держим под наблюдением — и немцам это известно — всех подданных вражеского государства, проживающих у нас в стране. Более того — сообщаю это пока строго конфиденциально, — в самое ближайшее время все германские граждане от шестнадцати до шестидесяти лет будут интернированы. Осведомлен об этом противник или нет — не знаю, но во всяком случае такую возможность он предвидит. Поэтому Н. должен быть либо нейтралом, либо, что вероятнее, англичанином. То же, конечно, относится и к М. О Карле же фон Дайниме я думаю в другой связи: он может оказаться звеном в цепи. Н. и М. вовсе не обязательно находиться в «Сан-Суси», раз там фон Дайним. Поэтому вполне вероятно, что на след нас выведет именно он. Тем более что прочие обитатели «Сан-Суси» очень мало похожи на лицо, которое мы ищем.
— Надеюсь, сэр, вы их более или менее прощупали?
— Нет, — не без раздражения вздохнув, бросил Грант. — Именно этого я и не могу себе позволить. Конечно, стоит мне сказать слово, и наши наведут нужные справки, но я не смог идти на такой риск, Бирсфорд: я уже говорил вам, что зараза проникла и в Секретную службу. Прояви я хоть малейший интерес к «Сан-Суси», люди из пятой колонны мгновенно сообразят что к чему. Поэтому в игру вступаете вы, человек со стороны. Поэтому вам придется работать вслепую, без нашей помощи. Вы — наш единственный шанс, и я не вправе рисковать, чтобы не вспугнуть врага. Проверить я смог только одного человека.
— Кого, сэр?
— Самого Карла фон Дайнима. Это несложно — тут нам помогает заведенный порядок: Дайним проверяется не в связи с «Сан-Суси», а просто как подданный враждебной державы.
— И что же дала проверка? — полюбопытствовал Томми.
Его собеседник неопределенно улыбнулся.
— Мистер Карл — именно тот, за кого выдает себя. Отец его был арестован и умер в концлагере. Старшие братья сидят и поныне. Мать год тому назад умерла с горя. Сам он бежал в Англию за месяц до войны и открыто заявил о своем желании сотрудничать с нами.
— Значит, с ним все в порядке? — спросил Томми.
— Не обязательно. Немцы славятся своей дотошностью. Если они заслали к нам фон Дайнима в качестве шпиона, значит, ими сделано все для того, чтобы его рассказы о себе совпали с нашими сведениями о его прошлом. Тут возможны два варианта: либо в осуществлении плана участвует вся семья Дайнимов, что вполне вероятно — при нацистском режиме на людей всегда можно нажать; либо в «Сан-Суси» живет не Карл фон Дайним, а тот, кто играет роль Карла фон Дайнима.
— Понятно, — процедил Томми и тут же непоследовательно добавил: — Он показался мне очень славным парнем.
— Разведчики обычно такими и бывают, — вздохнул Грант. — Любопытная у нас служба. Мы уважаем противника, противник — нас, хотя и мы, и он делаем все, чтобы уничтожить друг друга.
Наступило молчание. Томми задумался над странностями войны. Его размышления прервал голос Гранта:
— Но есть враг, которого нельзя уважать. Это предатели в наших собственных рядах. Люди, готовые продать свою родину, готовые принять посты и чины из рук победившего противника.
— Неужели такие свиньи действительно находятся? — усомнился Томми.
— Да, и притом всюду. У нас, в Секретной службе, — об этом я уже говорил. В армии. На скамьях парламента. В министерствах. Мы должны выловить эту нечисть — и как можно скорее. Начинать надо не снизу — не с мелкой сошки, не с паршивцев, которые ораторствуют в парках и продают пораженческие газетенки: они все равно не знают тех, на кого работают. Мы охотимся за тузами, за теми, кто способен причинить стране непоправимый вред. И они причинят его, если мы не успеем их обезвредить.
— Успеем, сэр, — успокоил собеседника Томми.
— Почему вы так уверены?
— Вы же сами сказали — мы должны успеть.
Человек с удочкой обернулся и пристально посмотрел на своего подчиненного, заново оценив энергичную линию его подбородка. Довольный результатами, он, не повышая голоса, бросил:
— Молодец! — Затем опять вернулся к делу: — Что вы скажете о здешних женщинах? Ничего подозрительного не заметили?
— Нет. Только вот сама хозяйка мне что-то не нравится.
— Навести о ней справки я, конечно, могу, — задумчиво произнес Грант, — но, как я уже сказал, это рискованно.
— Вы правы, рисковать не стоит. Она — единственная, кто вызывает у меня подозрения. Остальные: молодая мать, суетливая старая дева, безмозглая супруга ипохондрика Кейли и старая великанша-ирландка внешне кажутся вполне безобидными.
— Это все?
— Нет. В пансионе живет еще миссис Бленкенсоп. Прибыла три дня назад.
— Ну?
— Это моя жена.
— Что?
От изумления мистер Грант даже повысил голос. Он круто повернулся, глаза его гневно сверкнули.
— Я как будто предупреждал вас, Бирсфорд, что вам запрещается посвящать в это дело жену.
— Так точно, сэр. Сейчас я все расскажу.
И Томми в нескольких словах поведал обо всем, что произошло. Он не смел поднять на шефа глаза и всячески старался, чтобы в голосе его не прозвучала тайная гордость за Таппенс. Последовала минута молчания, затем раздались странные звуки. Грант захохотал.
— Снимаю шляпу перед этой женщиной, — выдавил он наконец. — Такие попадаются одна на тысячу.
— Согласен, — поддержал Томми.
— Ну и посмеется же надо мной Истхемптон, когда я ему расскажу! Он ведь предупреждал меня — не пытайтесь ее отстранить, она все равно вас проведет. Я не послушался, и вот, пожалуйста… Впрочем, это нам урок: надо всегда быть начеку. Я заранее удостоверился, что в квартире только вы и ваша жена. Я действительно слышал в трубке женский голос, умолявший вашу жену немедленно приехать. И все-таки меня надули с помощью старого как мир приема — стука захлопнувшейся двери. Да, ваша жена — умная женщина. — Грант помолчал и добавил: — Передайте миссис Бирсфорд, что я приношу ей свои извинения. Думаю, что никто, даже вы сами, не уговорит вашу жену держаться подальше от опасности.
— Не знаю, стал ли бы я это делать, — задумчиво отозвался Томми. — Понимаете, у нас с Таппенс не такие отношения. Мы всегда за все беремся вместе.
Когда перед самым обедом Таппенс вошла в гостиную, там находилась только одна обитательница «Сан-Суси» — миссис О'Рорк, восседавшая у окна наподобие гигантского Будды.
Встретила она Таппенс с отменной сердечностью.
— А, вот и вы, миссис Бленкенсоп! Присядьте и расскажите, как провели день. Вам нравится Лихемптон?
Таппенс все время казалось, что в миссис О'Рорк есть нечто колдовское: ирландка чем-то напоминала ей великаншу людоедку из детских сказок. Поэтому не без робости она ответила, что Лихемптон ей, несомненно, понравится и что ей будет здесь хорошо.
— Настолько, конечно, — грустно добавила миссис Бленкенсоп, — насколько это возможно для женщины, которая постоянно в тревоге.
— Полно! Не надо так расстраиваться, — утешала ее миссис О'Рорк. — Не сомневайтесь, ваши милые мальчики вернутся к вам целыми и невредимыми. Вы говорили, один из них служит в авиации?
— Да, Раймонд.
— И где же он сейчас? Во Франции? В Англии?
— Пока в Египте, но, судя по тому, что он написал мне в последнем письме… Конечно, он ничего прямо не говорит, но у нас с ним свой личный шифр: определенные фразы означают определенные вещи. По-моему, я имею на это право.
— Разумеется, — не задумываясь, отрезала миссис О'Рорк, — это право матери.
— Понимаете, мне просто необходимо знать, где он.
Миссис О'Рорк наклонила свою буддоподобную голову.
— Полностью разделяю ваши чувства. На вашем месте я тоже обманывала бы цензуру, да, да, обманывала бы. А как ваш второй сын — тот, что на флоте?
Таппенс разразилась целой сагой о Дугласе.
— Я чувствую себя такой одинокой вдали от моих мальчиков: ведь раньше кто-нибудь из них всегда оставался со мной. Вот я и подумала — не уехать ли мне из Лондона в какое-нибудь тихое место, где хорошее обслуживание, — заключила она наконец и умолкла.
— И правильно сделали. В Лондоне жить сейчас невозможно — он такой мрачный! Кстати, я сама старая лондонка. У меня была антикварная лавка. Может, вы даже знаете ее? На Корнэби-стрит, в Челси? На вывеске написано «Кэт Келли». Красивые у меня бывали вещи! Прелесть! Канделябры, люстры, чаши для пунша и тому подобное. И, кроме того, мебель. Прелестные вещи, и клиентура хорошая. А потом война, и все кончилось. Счастье еще, что отделалась я сравнительно небольшими убытками.
У Таппенс мелькнуло смутное воспоминание: магазинчик, набитый стеклом так, что не повернуться; низкий настойчивый голос; крупная властная женщина. Да, да, она бывала в заведении миссис О'Рорк.
— Я не из тех, кто вечно ноет, — продолжала женщина. — А таких в нашем пансионе хватает. Возьмите хоть мистера Кейли с его кашне и пледами. Вечно он плачется, что дело его пошло прахом. Но ведь это неизбежно — на то и война!.. Или маленькую миссис Спрот, которая только и знает, что хнычет о своем муженьке.
— Он на фронте?
— Как бы не так! Служит клерком в страховой конторе, получает гроши и так боится бомбежек, что с самого начала войны отправил жену сюда. Не поймите меня превратно. Я считаю, что он поступил правильно, раз у них ребенок, да еще такой милый, как Бетти. Просто миссис Спрот слишком уж беспокоится о своем супруге, хотя он навещает ее, когда Может. Она уши всем прожужжала о своем Артуре. Ему, видите ли, так не хватает ее! А по-моему, он вовсе без нее не скучает — ему наверняка есть чем заняться.
— Мне так жаль матерей! — вздохнула Таппенс. — Расстаешься с детьми — живешь в вечной тревоге; уезжаешь вместе с ними — мужу одному трудно.
— Вот именно! Кстати, и жить на два дома дороговато.
— В нашем пансионе, по счастью, цены умеренные.
— О, да. Свои деньги здесь оправдываешь. Миссис Перенна хорошая хозяйка. Только странная она какая-то.
— В каком смысле? — полюбопытствовала Таппенс.
— Вы, наверно, думаете, что я ужасная сплетница, — подмигнув ей, сказала миссис О'Рорк. — И то верно. Меня интересуют люди, поэтому я и стараюсь почаще сидеть в этом кресле; отсюда видно, кто входит, кто выходит, кто находится на веранде, что творится в саду… О чем это мы говорили? Ах да, о миссис Перенне и ее странностях. Быть может, я ошибаюсь, но, по-моему, у этой женщины была в жизни большая драма.
— Выдумаете?
— Убеждена. Зачем бы ей иначе напускать на себя таинственность? «Вы из каких мест Ирландии?» — спросила я ее однажды. Так она, представляете себе, еще уперлась — мол, вовсе она не из Ирландии.
— Вы полагаете, она ирландка?
— А кто же еще? Уж я-то своих соотечественниц знаю. Могу даже сказать, из какого она графства. Так ведь нет! Заладила одно: «Я — англичанка, а муж мой был испанец»…
Миссис О'Рорк неожиданно умолкла. В комнату вошли миссис Спрот и, следом за ней, Томми. Таппенс немедленно оживилась.
— Добрый вечер, мистер Медоуз. Вы удивительно посвежели за сегодняшний день.
— Воздух и спорт — вот и весь секрет, — отозвался Томми. — Утром гольф, днем прогулка по берегу.
— А мы с дочкой утром тоже ходили на пляж, — сообщила миссис Спрот. — Бетти хотелось поплескаться в воде, но мне показалось, что на улице слишком холодно. Тогда я стала строить с ней домики из песка, а какая-то собачонка утащила мое вязанье и половину распустила. Теперь придется поднимать петли, а это так трудно и так скучно. Вязальщица ведь я никудышная.
— Как быстро, однако, подвигается ваш подшлемник, миссис Бленкенсоп! — заметила миссис О'Рорк, внезапно перенося все внимание на Таппенс. — Спицы так и мелькают у вас в руках. А ведь мисс Минтон как будто говорила, что вяжете вы не очень-то.
— На своем веку я вязала более чем достаточно, — отпарировала Таппенс с чуточку обиженным видом. — Я так и сказала мисс Минтон, но она, по-моему, очень любит всех учить.
Присутствующие сочувственно рассмеялись. Еще через несколько минут явились остальные постояльцы, и прозвучал гонг. За столом разговор перешел на более увлекательный предмет — шпионаж. Собеседники делились друг с другом классическими и давным-давно известными историями о разведчиках — о монахине, которую выдали слишком развитые бицепсы; о парашютисте-священнике, который, приземляясь, употребил в момент толчка отнюдь не благочестивое выражение; о кухарке-австриячке, прятавшей радиопередатчик в каминной трубе. Словом, шла застольная беседа, какую можно было услышать повсюду. Тем не менее, Таппенс зорко приглядывалась к лицам и поведению соседей в надежде, что кто-нибудь из них выдаст себя словом или взглядом. Однако надежды ее не оправдались.
Молчала только Шейла Перенна, но это можно было приписать ее замкнутости. За весь обед она не проронила ни слова и, едва покончив со вторым, ушла.
После десерта общество поднялось и проследовало в гостиную, куда подали кофе. Один лишь Томми незаметно выскользнул на террасу. Там он увидел Шейлу Перенну. Девушка стояла, перегнувшись через перила, и глядела на море. Томми подошел и стал рядом. Ее частое неровное дыхание подсказало Бирсфорду, что она чем-то сильно расстроена. Он предложил ей сигарету. Шейла взяла.
— Хорошая ночь! — заметил Томми.
— Могла бы быть хорошей, — негромко, но выразительно поправила Шейла.
— Если б не война?.. Вы это имеете в виду?
— Нет. Я ненавижу войну.
— Все мы ее ненавидим.
— Да, но по-другому. А я ненавижу разговоры о ней, ненавижу этот вечный лицемерный припев — патриотический долг, патриотический долг!
— Патриотический долг? — растерялся Томми.
— Да, я ненавижу патриотизм, понятно? Мне тошно от всех этих воплей — отечество, измена родине, смерть за родину, служение родине! Какое дело человеку до страны, где он живет?
— Не знаю, какое, но есть, — просто ответил Томми.
— А вот мне — никакого. Но вы-то, конечно, из тех, кто верит в этот дурацкий фетиш и готов отдать за него жизнь.
— Настанет день, когда вы с удивлением убедитесь, как много он значит и для вас.
— Никогда! Я так настрадалась, что… — Шейла замолчала, затем резко обернулась и спросила: — Знаете, кто был мой отец?
— Нет, — с возрастающим интересом ответил Томми.
— Его звали Патрик Магуайр. Он участвовал в ирландском освободительном движении и был расстрелян как сподвижник Кейсмента. Чего ради он погиб? Для ирландцев он мученик, для англичан — изменник, а для меня — просто глупец.
— Так вот чья тень лежит на вашей жизни!
— Вы правильно сказали — именно тень. Мать переменила фамилию. Несколько лет мы прожили в Испании — мать всем говорит, что отец был наполовину испанец. Куда мы ни попадали, нам всюду приходилось лгать. Мы объехали весь континент. Наконец перебрались сюда, в Лихемптон, и открыли пансион.
— А как на все это смотрит ваша мать? — спросил Томми.
— Вы имеете в виду смерть отца? — Шейла в недоумении замолчала и нахмурилась. — Сама не знаю: мать об этом никогда не говорит. Угадать, что у нее на уме или на сердце, очень трудно. Не понимаю, почему я разоткровенничалась с вами, — оборвала разговор Шейла. — Просто не совладала с собой.
Девушка круто повернулась и вошла в дом.
— Как видишь, Таппенс, все сходится.
Таппенс в раздумье кивнула. Вокруг не было ни души. Впрочем, если их кто-нибудь и видит — не беда. Он совершенно случайно столкнулся с нею, гуляя по берегу.
— Значит, миссис Перенна и есть М.? — спросила Таппенс.
— Да. Подходит по всем статьям.
Таппенс опять задумчиво кивнула.
— Ты прав. Она — как догадалась миссис О'Рорк — ирландка, но скрывает это. Изъездила всю Европу, потом сменила фамилию и открыла здесь пансион. Отличное прикрытие! Муж ее расстрелян англичанами как изменник. Словом, все основания для того, чтобы возглавить пятую колонну в нашей стране. Да, все сходится. Как по-твоему, девушка тоже замешана?
— Ни в коем случае, — помолчав, ответил Томми. — Иначе она бы мне ничего не рассказала. Знаешь, мне даже как-то не по себе.
— Понимаю, — сочувственно кивнула Таппенс.
— Я ведь, как и ты, не люблю врать… — Томми слегка покраснел.
— Вот уж что меня нисколько не угнетает, так это вранье, — перебила Таппенс. — По правде говоря, оно даже доставляет мне удовольствие. Гораздо тяжелее другое в те минуты, когда перестаешь врать, становишься самой собой и добиваешься того, чего иным путем ни за что не добиться. Вот как вчера у тебя с Шейлой. Потому у тебя и скверно на душе.
— Пожалуй, ты права.
— Конечно, права. Мне все это знакомо — то же самое получилось у меня с нашим немцем.
— А что ты о нем думаешь? — спросил Томми.
— По-моему, он тут ни при чем.
— Грант другого мнения.
— Ох, уж этот твой мистер Грант! — усмехнулась Таппенс. — Хотела бы я посмотреть на него, когда ты докладывал обо мне!
— Полно! Он признал свою вину, ты получила официальное задание. Чего тебе еще надо?
— Верно, — улыбнулась Таппенс. — Мы получили задание. И мы его выполним… Значит, ты считаешь, что миссис Перенна и есть то лицо, которое мы ищем?
— Во всяком случае, это очень вероятно. Разве кто-нибудь другой вызывает у тебя подозрение?
Таппенс задумалась.
— Пожалуй, нет. Кое-кого заподозрить вообще немыслимо.
— Кого именно?
— Ну, например, мисс Минтон — она типичная английская старая дева. Потом миссис Сирот и придурковатую миссис Кейли.
— Придурковатой можно прикинуться.
— Безусловно, но суетливая старая дева и молодая мамаша — такие роли, в которых нетрудно переиграть, а обе женщины ведут себя совершенно естественно. Что же касается миссис Спрот, то тут еще и ребенок…
— По-моему, даже у разведчицы может быть ребенок, — возразил Томми.
— Но не при себе, — ответила Таппенс. — Поверь, в такие дела детей не впутывают. Уж я-то знаю.
— Снимаю возражения насчет мисс Минтон и миссис Спрот, — заявил Томми. — Но вот в миссис Кейли я далеко не так уверен.
— И, пожалуй, ты прав: она действительно переигрывает — слишком уж идиотский у нее вид.
— Кейли… — задумчиво произнес Томми. — Кейли тоже вызывает известные сомнения.
— Согласна. Миссис О'Рорк?
— Что ты думаешь на этот счет?
— Затрудняюсь сказать. Кое-что в ней меня настораживает — она слишком много видит.
Таппенс вспомнила, что сказала ей толстая ирландка по поводу вязанья.
— Наконец, остается Блетчли.
— С ним я почти не разговаривала. Это уж по твоей части.
— По-моему, типичный колониальный служака в отставке.
— То-то и оно что типичный. Вся беда в том, что перед нами самые обыкновенные люди, а мы ищем в них отклонение от нормы.
— Я немножко поэкспериментировал над Блетчли, — сказал Томми.
— Каким образом?
— Очень просто — несколько совсем обычных вопросов насчет дат, мест и прочего. Скажем, он упоминает Файюм: хорошо поохотился там в таком-то году, в таком-то месяце. В другой раз, в совершенно другой связи, я опять навожу разговор на Египет: мумии, гробница Тутанхамона, словом, что-нибудь в этом роде. Видел он эти штуки? Давно? Разумеется, спрашиваю к слову, так, чтобы не насторожить. Он отвечает, а я сопоставляю ответы.
— И он ни разу не запутался?
— Ни разу, хотя это испытание не из легких.
— Словом, Блетчли пока не попался.
— Нет. Его ответы вполне естественны.
— Итак, результаты отрицательные?
— Вот именно.
— А теперь, — объявила Таппенс, — я поделюсь с тобой своими соображениями…
По дороге в «Сан-Суси» миссис Бленкенсоп завернула на почту. Купила марок, заодно зашла в телефонную будку. Набрала некий номер и попросила мистера Фарадея — так полагалось называть мистера Гранта. Вышла она из будки улыбаясь, затем заглянула в лавку, купила шерсти для вязанья и неторопливо направилась к дому. Подходя к пансионату, Таппенс заметила какую-то женщину. Прижавшись к ограде, незнакомка заглядывала в сад; во всем ее облике было что-то напряженное и тревожное.
Таппенс инстинктивно поднялась на цыпочки, чтобы приглушить звук своих шагов, и подошла к незнакомке почти вплотную. Почувствовав кого-то у себя за спиной, та вздрогнула и обернулась.
Это была женщина высокого роста, уже немолодая — лет сорока, одетая бедно, пожалуй, даже нищенски. Лицо ее резко контрастировало с одеждой. Светловолосая, с широкими скулами, она в свое время несомненно была красавицей, да и теперь еще оставалась ею.
Появление миссис Бленкенсоп насторожило женщину: на ее лице мелькнула тень тревоги, не ускользнувшая от внимания Таппенс.
— Простите, вы кого-нибудь ищете? — осведомилась она.
— Это «Сан-Суси»? — с иностранным акцентом спросила женщина, выговаривая слова медленно, словно заучила их наизусть.
— Да. Я из этого пансиона. Кто вам нужен?
— Говорите, пожалуйста, мистер Розенштейн здесь живет, да?
— Мистер Розенштейн? К сожалению, нет, — покачала головой Таппенс. — Может быть, раньше жил? Хотите, узнаю?
Странная женщина сделала отрицательный жест:
— Нет, нет, я ошиблась. Простите, пожалуйста. — И круто повернувшись, пошла вниз по холму.
Таппенс глядела ей вслед. Что-то в этой женщине возбуждает подозрение. Речь ее не вяжется с манерой держаться. И, конечно, никакого мистера Розенштейна на самом деле не существует — незнакомка назвала первую фамилию, пришедшую ей в голову. С минуту поколебавшись, Таппенс последовала за женщиной. Почему — она и сама не понимала. Просто инстинкт подсказывал ей: «Догони».
Однако, сделав несколько шагов, она остановилась. Преследовать незнакомку — значит привлечь к себе внимание, может быть, даже выдать себя. Она заговорила с женщиной в тот момент, когда уже собиралась войти в «Сан-Суси». Если она теперь пойдет следом за уходящей, может возникнуть подозрение, что миссис Бленкенсоп совсем не то, чем кажется. Нет, миссис Бленкенсоп должна во что бы то ни стало остаться миссис Бленкенсоп.
Таппенс повернула, вошла в «Сан-Суси» и на минуту задержалась в холле. Как всегда после полудня, дом казался вымершим: Бетти спала, взрослые либо отдыхали, либо гуляли. Таппенс стояла в полутемном холле, размышляя о недавней встрече, как вдруг до ее слуха донесся слабый, но хорошо знакомый звук — где-то сняли или положили телефонную трубку. Телефон в «Сан-Суси» находился в холле. Но от линии сделан отвод в спальню миссис Перенны — там стоит второй аппарат. Томми, вероятно, заколебался бы в такой ситуации. Таппенс не колебалась ни секунды. Она осторожно сняла трубку и поднесла ее к уху. По параллельному телефону кто-то говорил. Голос был мужской.
— …все идет прекрасно, — услышала Таппенс. — Четвертое, как условлено.
— Хорошо, — ответил женский голос.
Аппарат снова звякнул — трубку положили на место. Таппенс нахмурилась. Кто эта женщина, говорившая по телефону? Миссис Перенна? Трудно сказать — по одному слову голос не опознаешь. Вот если бы послушать еще хоть несколько секунд… На освещенный квадрат пола легла тень. Таппенс вздрогнула и положила трубку. В дверях раздался голос миссис Перенны:
— Замечательный сегодня день. Вы уходите, миссис Бленкенсоп, или только что пришли?
Значит, из спальни миссис Перенны говорила не миссис Перенна.
Ответив, что она только что вернулась с очень приятной прогулки, Таппенс направилась к лестнице. Миссис Перенна последовала за ней. Сегодня хозяйка, пансиона казалась еще крупнее, чем обычно, и Таппенс впервые ясно представила себе, как, должно быть, сильна эта атлетически сложенная женщина.
— Мне надо переодеться, — объявила она и заторопилась вверх по лестнице.
На площадке дорогу ей преградила необъятная миссис О'Рорк.
— Боже мой, куда вы так спешите, миссис Бленкенсоп? — басом спросила ирландка, но не подвинулась, а по-прежнему стояла, глядя на Таппенс сверху вниз и улыбаясь.
Как всегда, в улыбке миссис О'Рорк было нечто устрашающее. И внезапно, без всякого повода, Таппенс испугалась. Впереди улыбается огромная ирландка, позади, у начала лестницы стоит миссис Перенна. Ловушка? Таппенс взглянула через плечо. Лицо у миссис Перенны угрожающее. А может, просто почудилось? Вздор, уверила себя Таппенс, вздор! Среди бела дня, в заурядном пансионе приморского курорта… Но весь дом как будто вымер.
А она одна на лестнице, между двумя этими женщинами. Нет, нет, улыбка у миссис О'Рорк в самом деле странная — в ней есть что-то Жестокое. «Как кошка с мышью»… — успела подумать Таппенс.
И вдруг атмосфера неожиданно разрядилась. С верхней площадки лестницы, издавая ликующие вопли, скатилась маленькая фигурка. Крошка Бетти Спрот в кофточке и широких, застегнутых у колен штанишках проскочила мимо миссис О'Рорк и, радостно взывая: «Па… Бу…», ринулась в объятия Таппенс. Обстановка разом изменилась.
— Ах, милочка! — вскричала миссис О'Рорк. — Как она быстро растет! Совсем большая девочка!
Миссис Перенна повернулась и пошла к дверям кухни… Стиснув ручонку Бетти, Таппенс проследовала мимо миссис О'Рорк и влетела в коридор, где маленькую беглянку уже поджидала миссис Спрот. Таппенс вместе с ребенком вошла к ней в номер.
Здесь Таппенс сразу стало легче: вокруг все так по-домашнему. Всюду разбросаны детские платьица и плюшевые игрушки, стоит крашеная детская кроватка, на туалетном столике в рамке красуется телячья и довольно-таки непривлекательная физиономия мистера Спрота, а сама миссис Спрот горько жалуется на безбожные цены в прачечной и к тому же полагает, что миссис Перенна не имеет права запрещать постояльцам пользоваться собственным электрическим утюгом.
Все так естественно, обыденно, спокойно. И все же лишь за минуту до этого на лестнице… «Нервы! — сказала себе Таппенс. — Просто нервы!» Но только ли нервы? Ведь она же слышала этот телефонный разговор. Кто был в комнате миссис Перенны? Миссис О'Рорк? Маловероятно. С другой стороны, только там тебя наверняка никто не подслушает. Разговор был, видимо, очень короткий — торопливый обмен беглыми фразами. «Все идет прекрасно. Четвертое, как условлено». Это может не означать ничего или означать очень многое. Четвертое — что это такое? Дата? Скажем, четвертое число. А, может быть, четвертое кресло, четвертое дерево, четвертое здание. Поди, угадай! С таким же успехом можно предложить и другое объяснение: люди уговорились встретиться и подтверждают день встречи. Миссис Перенна вполне могла разрешить миссис О'Рорк пользоваться телефоном, стоящим у нее в спальне.
А в том, что произошло на лестнице — какая была страшная минута! — виноваты скорее всего чересчур взвинченные нервы. Но ведь вся атмосфера затихшего дома, ощущение чего-то зловещего, какой-то грозной опасности… «Придерживайтесь фактов, миссис Бленкенсоп. И занимайтесь своим делом», — сурово одернула себя Таппенс.
Капитан Хейдок оказался на редкость радушным хозяином. Он страшно обрадовался приходу майора Блетчли и мистера Медоуза и тут же потребовал, чтобы последний осмотрел его владения.
Первоначально на месте «Приюта контрабандистов» стояли два маленьких коттеджа, где жили чины береговой охраны. Стояли эти коттеджи на скале, круто обрывающейся к морю. У подножия скалы располагалась удобная бухточка, но спуск к ней был настолько опасен, что отваживались на него лишь самые отчаянные мальчишки. Позднее коттеджи купил какой-то лондонский делец. Он соединил их, так что получилась небольшая вилла, вокруг которой владелец попытался даже разбить сад. Сам он наезжал сюда только летом и то на короткое время. Затем коттеджи долго пустовали, а еще через несколько лет их продали человеку по фамилии Ган.
— Он был немец и, можете мне поверить, несомненно шпион, — пояснил Хейдок.
— Интересно! — заметил Томми, опуская на стол рюмку, из которой потягивал шерри.
— Чертовски дотошный народ эти немцы, — продолжал Хейдок. — Даю голову на отсечение, они уже тогда готовились к этой кампании. А местность тут, как видите, самая подходящая: сверху удобно подавать сигналы судам, внизу бухта, где легко причалить моторке. Вокруг ни души, вилла ведь стоит на крутой скале. Нет, нет, и не спорьте! Ган безусловно был немецкий шпион.
— А что с ним стало? — осведомился Томми.
— Ну, на этот счет найдется что порассказать, — ответил Хейдок. — Ган ухлопал на эту виллу кучу денег. Для начала вырубил в скале спуск к морю, залил ступени бетоном — затея не из дешевых. Затем перестроил весь дом, оборудовал его ванными и всякими там удобствами. И знаете, кому он поручил все эти работы? Не местному подрядчику, а какой-то, по его словам, лондонской фирме. Только вот мастера, которых она сюда прислала, были сплошь иностранцы. Кое-кто из них не знал по-английски ни слова. Согласитесь, что это в высшей степени подозрительно.
— В самом деле, это несколько странно, — согласился Томми.
— В это время я жил по соседству и заинтересовался, что это он там затеял. Я начал шататься вокруг виллы и приглядываться к рабочим. И смею доложить, им это не понравилось. Ох как не понравилось! Несколько раз они вели себя просто угрожающе. Разве они стали бы так держаться, будь дело чисто?
Блетчли одобрительно кивнул.
— Вам следовало обратиться к властям, — заметил он.
— Так я и сделал, старина. Я прямо-таки извел полицию своими жалобами, — ответил Хейдок и подлил себе шерри. — А чем меня отблагодарили за все мои старания? Вежливым равнодушием. Что такое? Новая война с немцами? Исключено. В Европе царит мир, отношения у нас с Германией самые наилучшие. На меня смотрели как на ископаемое, как на человека, одержимого военным психозом. Этакий твердолобый отставной моряк! Сколько я им ни твердил, что немцы создают сильнейший в Европе воздушный флот вовсе не для того, чтобы летать на прогулки, — все напрасно.
— Никто, никто не верил! — взорвался Блетчли. — Идиоты проклятые!.. Наше время — время мира! Умиротворение! Экий вздор!
— Поджигатель войны — вот как меня тогда называли, — сказал Хейдок, окончательно побагровев и еле сдерживая негодование. — Вот такие, как я, и мешают миру во всем мире. Как же, мир! Я-то знал, что на уме у наших друзей-гуннов, и был убежден, что мистер Ган замышляет недоброе — очень уж не нравились мне эти иностранные рабочие. Не нравилось мне и то, что он столько денег всаживает в виллу. Я снова и снова надоедал полиции.
— Упорный парень! — одобрил Блетчли.
— В конце концов мои сигналы возымели действие, — продолжал моряк. — К нам назначили нового начальника полиции, отставного военного, и у него хватило ума прислушаться ко мне. Его люди взяли виллу под наблюдение. Ган, конечно, немедленно удрал — взял и скрылся однажды ночью. Полиция подучила ордер на обыск и нагрянула сюда. В сейфе, вделанном в стену столовой, был найден радиопередатчик и документы весьма компрометирующего свойства. Под гаражом оказался склад горючего — огромные цистерны. Скажу честно, меня прямо раздуло от гордости. Раньше друзья по клубу потешались над моей шпиономанией, а теперь они разом прикусили языки. Да, нелепая доверчивость — исконный наш порок. В конце концов дом пустили с молотка и приобрел его я, — заключил майор Хейдок. — Хотите осмотреть виллу, Медоуз?
— С удовольствием.
Возможность похвастаться своими владениями привела капитана Хейдока в совершенно ребяческий восторг. В столовой он открыл большой сейф и показал, где был найден тайный передатчик. Потом повел Томми в гараж и продемонстрировал гостю подвал, где Ган хранил цистерны с горючим. Наконец, после беглого осмотра двух великолепных ванных комнат, хитроумной системы освещения и различной кухонной техники, Хейдок по крутой бетонированной лестнице спустился с Томми к бухточке, на ходу разъясняя гостю, как выгодно мог бы противник использовать эту местность во время войны. Побывал Томми и в пещере, давшей имя всей вилле. Майор Блетчли с ними не пошел и сидел на веранде, мирно потягивая вино, из чего Томми заключил, что удачная охота Хейдока на шпиона была основной темой разглагольствований славного моряка, и друзья его уже неоднократно слышали эту историю. Догадка Томми подтвердилась несколько позднее, когда они вдвоем с Блетчли возвращались в «Сан-Суси».
— Хейдок — хороший парень, — заметил майор. — Одна беда — слишком любит повторять одно и то же. Мы столько раз слушали эту историю, что она всем нам осточертела.
Затем разговор перешел на плутни некоего туземца-носильщика, разоблаченного майором в 1923 году, и Томми получил возможность отдаться течению собственных мыслей, отвлекаясь от них лишь для того, чтобы время от времени бросить: «Нет, в самом деле?», «Да что вы?», «Поразительно!» Теперь Томми особенно отчетливо понимал, что умирающий Фаркуар не зря упомянул о «Сан-Суси». След был верный. Здесь, в этой глуши, уже давно что-то готовилось. Приезд сюда немца Гана и затеянная им перестройка виллы неопровержимо доказывали, что именно эта точка побережья — сборный пункт и притягательный центр для вражеской агентуры. Неожиданное вмешательство бдительного Хейдока спутало карты противника. В первом раунде победила Британия. Но почему не допустить, что «Приют контрабандистов» всего лишь передовой опорный пункт в сложной схеме немецкого наступления? Вилла — звено в цепи. Чем мог ответить противник на поражение, которое потерпел здесь? Вероятнее всего тем, что перенес центр свой деятельности в наиболее удобное место по соседству — в «Сан-Суси». Гана разоблачили года четыре тому назад. Как раз в это время миссис Перенна, судя по словам Шейлы, вернулась в Англию и купила «Сан-Суси». Похоже, что это был очередной ход в немецкой игре. Следовательно, Лихемптон — опорный пункт вражеской разведки: здесь осели и установили всевозможные связи ее люди. Томми повеселел.
И главной движущей пружиной всего этого механизма, насколько может судить Томми, является миссис Перенна. Значит, первым делом нужно побольше разузнать о ней, познакомиться с закулисными сторонами жизни ее пансиона, кажущейся постороннему глазу такой обыденной. Переписка миссис Перенны, ее связи, общественная деятельность, отношение к войне — любой из этих моментов может стать ключом к пониманию истинного характера ее поступков. Если миссис Перенна — пресловутая шпионка М. — значит, именно она направляет всю деятельность пятой колонны в Англии. О существовании М. знают, разумеется, лишь немногие заправилы пятой колонны, но М. как-то должна — поддерживать с ними связь, и выйти на эту связь — задача его и Таппенс. В нужный момент несколько решительных людей из «Сан-Суси» всегда смогут захватить и удержать неприступный «Приют контрабандистов». Момент этот еще не наступил, но приближается: овладев французскими и бельгийскими портами на Ла-Манше, немецкая армия немедленно начнет подготовку к вторжению в Англию. Поскольку хозяин на море британский флот, вторжение будет осуществлено с воздуха при поддержке внутреннего врага. А если нити, движущие этим внутренним врагом, сходятся в руках миссис Перенны, времени терять нельзя. Мысли Томми случайно совпали с тем, что говорил в эту минуту майор.
— Тут я понял, что времени терять нельзя, — рассказывал Блетчли, — и схватил Абдулу…
«Почему именно Лихемптон? — размышлял Томми. — Отдаленный район, глухая провинция. Жители консервативны и старомодны. Все это уже большой плюс с точки зрения противника. Что еще? От берега в глубь страны тянется равнина — поле, пастбища. Удобное место для посадки транспортных самолетов и для воздушного десанта. Неподалеку расположены большие химические заводы, где, кстати сказать, работает Карл фон Дайним. Карл фон Дайним. Укладывается ли он в общую схему? Да, отлично укладывается. Грант прав: Карл играет второстепенную роль. Он всего лишь винтик в машине. В любую минуту может быть взят на подозрение и интернирован. Но до этого успеет, пожалуй, выполнить свое задание. Он ведь сам сказал Таппенс, что работает над проблемой обезвреживания газов и обеззараживания местности. А тут для врага открываются такие возможности, о которых страшно подумать. Да, Карл тоже причастен к делу, несколько неохотно решил Томми. — Жаль! Да и работает он, в конце концов, на свою страну. Но те, кто предает отечество, кто взрывает его изнутри, — к таким людям у него, Томми, нет жалости. И честное слово, он накроет их».
— Вот так я его и накрыл, — торжествующе закончил майор. — Недурно сработано, а?
— В жизни не слышал ничего подобного! — не моргнув глазом, ответил Томми.
Миссис Бленкенсоп читала письмо на тонкой заграничной бумаге со штампом цензуры на конверте. Это письмо, кстати сказать, было прямым следствием ее телефонного разговора с «мистером Фарадеем».
— Милый Раймонд! — вздохнула она. — Я была так счастлива, зная, что он в Египте. А теперь у них, видимо, намечается большая передислокация. Все это, конечно, совершенно секретно, и прямо он писать ни о чем не может. Но он сообщает, что готовится замечательная операция и что вскоре меня ожидает большой сюрприз. Я так рада, что знаю, где он теперь будет, но не понимаю, зачем…
— Ну, уж об этом-то ему запрещено писать, — проворчал Блетчли.
— Ну, у нас с ним есть свои маленькие хитрости, — лукаво сказала Таппенс. — Раймонду известно, что я хочу немногого — знать, где он находится. Этого уже достаточно, чтобы меня успокоить. Вот он и сообщает мне все, что надо. Делается это, кстати, очень просто: выбирается определенное слово, а за ним пишутся такие слова, чтобы их первые буквы составляли название местности. Конечно, фразы иногда получаются смешные, но Раймонд очень изобретательный мальчик. Я уверена, что цензура ничего не замечает.
Таппенс удачно выбрала момент для своих признаний: за столом сидели все без исключения обитатели «Сан-Суси».
Блетчли побагровел.
— Прошу прощения, миссис Бленкенсоп, но это чертовски неосмотрительно с вашей стороны. Передислокация наземных войск и авиационных частей — это как раз то, что особенно интересует немцев.
— Но я же никому ничего не рассказываю! — вскричала Таппенс. — Я очень, очень осторожна.
— Все равно вы поступаете крайне неразумно, и у вашего сына еще будут из-за этого неприятности.
— Не думаю. Ведь я его мать, а мать просто обязана знать, что с ее ребенком.
— Вот именно! Я считаю, что вы совершенно правы, — пробасила миссис О'Рорк. — Мы-то, женщины, понимаем: эти сведения из нас не вытянешь даже пыткой.
— Но письмо можно прочесть, — возразил Блетчли.
— Я не бросаю свои письма, где попало, — с оскорбленным видом ответила Таппенс. — Я всегда держу их под ключом.
Блетчли с сомнением покачал головой.
Утро было пасмурное, с моря дул холодный ветер. Таппенс сидела одна в самом дальнем уголке пляжа. Она вынула из сумочки два письма, за которыми, по дороге сюда, зашла в газетный киоск. Письма несколько задержались, так как по месту назначения их переадресовывали в Лихемптон на имя некоей миссис Спендер: Таппенс любила запутывать следы, и дети ее полагали, что их мать гостит у старой тетки в Корнуолле. Таппенс распечатала первое письмо.
«Дорогая мама!
Мог бы рассказать тебе кучу интересных вещей, но, к сожалению, не имею права. Думаю, что немцам с нами скучать некогда. Сегодняшняя сводка: до завтрака сбито пять немецких машин. Правда, нам тоже приходится несладко, но, в конце концов, мы их прижмем к ногтю. Не могу видеть, как их летчики расстреливают из пулеметов несчастных беженцев на дорогах. Мы все от этого становимся, как бешеные. Обо мне не беспокойся. У меня все в порядке. Я ни за что на свете не согласился бы сейчас торчать в тылу. Привет нашему старику. Нашлось ему дело в военном министерстве или все еще нет?
Таппенс с сияющими глазами прочла и перечитала письмо. Затем распечатала второе.
«Милая мамочка!
Как чувствует себя тетя Грейси? Все еще держится? По-моему, ты просто героиня: я бы на твоем месте сбежала оттуда на другой же день. Новостей никаких. Работа у меня очень интересная, но до того секретная, что рассказать о ней ничего не могу. Скажу одно: чувствую, что занимаюсь нужным делом. Не огорчайся, что тебе не дают работать на войну: ужасно смешно смотреть на пожилых женщин, которые вечно навязываются с предложением своих услуг. Сейчас нужны люди молодые, работоспособные. Интересно, чем там, в Шотландии, занят наш старик? Наверное, бумагами. И все же так ему, конечно, лучше — хоть чем-то занят.
Крепко целую.
Таппенс улыбнулась, сложила письма и любовно разгладила их. Затем укрылась за волноломом, чиркнула спичкой, подожгла письма и выждала, пока они не превратились в пепел. Потом, достав вечную ручку и небольшой блокнот, принялась торопливо строчить.
«Лэнгхен, Корнуолл.
Дорогая Деб!
Мы здесь страшно от всего далеки, и мне даже как-то не верится, что идет война. Твое письмо очень меня порадовало. Приятно знать, что работа у тебя интересная. Тетя Грейси совсем одряхлела, да и с головой у нее не в порядке. Она часто вспоминает о прошлом, но, по-моему, путает меня с моей матерью. Местные жители усиленно занялись овощами — все розовые клумбы засажены картошкой. Я помогаю старой Сайке — надо же что-то делать для победы. Твой отец несколько разочарован своей работой, но, как ты выразилась, так ему лучше — хоть чем-то занят.
Крепко целую.
Таппенс вырвала из блокнота еще один листок.
«Милый Дерек!
Бесконечно рада получить от тебя весточку. Если не хватает времени на письма, посылай хотя бы открытки. Я перебралась к тете Грейси. Погощу у нее немножко. Меня все еще держат в резерве — в моих драгоценных услугах никто не нуждается. Чудеса!.. Твой отец, как я тебе уже писала, получил работу в министерстве снабжения. Он где-то на севере. Это лучше, чем ничего, но, конечно, совсем не то, о чем он мечтал. Что поделаешь! Придется нам смириться и скромненько плестись в задних рядах, а вести войну будете вы, глупые мальчишки. Не пишу тебе: „Береги себя“ — я ведь понимаю, что твой долг поступать как раз наоборот. Но все-таки не рискуй без толку.
Обнимаю.
Таппенс запечатала конверты, надписала адреса, наклеила марки и по дороге в «Сан-Суси» отправила письма. Она была уже у подножия холма, когда ее внимание привлекли две фигуры, стоявшие поодаль и поглощенные разговором. Таппенс приросла к месту. Это была вчерашняя незнакомка, и разговаривал с нею Карл фон Дайним.
«Прикрытия никакого», — с огорчением отметила про себя Таппенс. Подойти к собеседникам так, чтобы подслушать разговор, ей не удастся. В довершение всего как раз в эту минуту молодой немец повернул голову и увидел миссис Бленкенсоп. Пара немедленно рассталась. Женщина поспешно спустилась вниз по холму, перешла через дорогу и разминулась с Таппенс. Карл фон Дайним, дождавшись, пока Таппенс поравняется с ним, спокойно и вежливо пожелал ей доброго утра.
— Какое странное лицо у женщины, с которой вы только что разговаривали, мистер фон Дайним! — немедленно начала Таппенс.
— Неудивительно. Восточноевропейский тип. Она полька.
— Неужели? Это ваша знакомая?
— Отнюдь, — сухо ответил Карл. — Я вижу ее впервые.
— Вот как! А я-то думала… — артистически сделала паузу Таппенс.
— Она обратилась ко мне за справкой. Говорили мы по-немецки — она плохо понимает английский язык.
— И что же она ищет?
— Она спросила, не живет ли где-нибудь поблизости некая миссис Готлиб. Я ответил, что не знаю такой. Тогда она сказала, что, наверно, перепутала название пансиона.
— Понятно, — задумчиво протянула Таппенс.
Мистер Розенштейн. Миссис Готлиб. Таппенс украдкой глянула на Карла фон Дайнима. Он шел рядом с ней, и его замкнутое лицо ничего не выражало. Стригшая незнакомка казалась Таппенс все более подозрительной. К тому же Таппенс была почти убеждена, что разговор, которому она помешала, начался задолго до того, как немец заметил ее.
Карл фон Дайним? Вот он стоит с Шейлой. «Будь осторожен…»
«Дай бог, чтобы эта парочка не была ни в чем замешана! Они оба такие молодые! — подумала Таппенс и тут же одернула себя: — Сентиментальная старуха — вот кто вы такая, миссис Бленкенсоп». Нацистам как раз и нужны молодые агенты. Правда, Томми считает, что Шейла ни во что не замешана. Но Томми мужчина, а Шейла красива, так красива, что дух захватывает. Карл и Шейла, а за их спиной загадочная фигура миссис Перенны.
Таппенс медленно поднялась по лестнице к себе в номер.
Вечером, перед сном, Таппенс выдвинула ящик своего письменного стола. В углу ящика стояла японская шкатулочка с ненадежным дешевым замком. Таппенс натянула перчатки, отперла шкатулочку, откинула крышку. Внутри лежала пачка писем. Самое верхнее — то, что пришло сегодня от «Раймонда», — Таппенс со всеми предосторожностями развернула. Губы ее сурово сжались. Еще утром в складке письма лежала неприметная ресничка. Сейчас реснички уже не было.
Она подошла к умывальнику, где стоял пузырек с безобидной этикеткой «Тальк». Затем ловко припудрила тальком письмо и лакированную крышку шкатулочки. Отпечатков пальцев ни на бумаге, ни на крышке не оказалось. Таппенс еще раз удовлетворенно, хотя и мрачно кивнула головой. Там должны были оказаться отпечатки пальцев — ее собственные. Конечно, служанка могла прочесть письма из любопытства, но это маловероятно. И уж вовсе невероятно, чтобы она стала возиться и подбирать ключи к Шкатулке. И потом, разве ей пришло бы в голову стереть отпечатки пальцев?
Кто же тогда? Миссис Перенна? Шейла? Кто-нибудь другой? Кто бы ни был этот человек, он интересуется дислокацией британских войск.
План кампании, составленный Таппенс, был, в общем, очень прост. Во-первых, наметить возможные версии. Во-вторых, провести небольшой эксперимент, чтобы выяснить, есть ли в «Сан-Суси» постоялец, который интересуется дислокацией войск, но старается свой интерес скрыть. В-третьих, установить, кто это.
Именно этот третий этап операции и обдумывала Таппенс, лежа в постели на следующее утро. Размышления ее были прерваны Бетти Спрот, которая невзирая на ранний час проникла в комнату.
Бетти была сегодня особенно энергична и разговорчива. Она тут же вскарабкалась на постель Таппенс — девочка очень привязалась к миссис Бленкенсоп, — сунула ей под нос растрепанную книжку с картинками и тоном, не допускающим возражений, скомандовала:
— Титай!
Таппенс послушно начала читать:
Бетти, заливаясь радостным смехом, восторженно заверещала: «Велх, велх, велх», а затем принялась ползать но полу, играя ботинками Таппенс и деловито лепеча что-то на своем языке.
Поглощенная своими заботами, Таппенс уже не замечала гостью. «Следующий шаг сделать несложно, — думала Таппенс. — Только нужно, чтобы Томми помог». Она уже сообразила, как все устроить…
Когда строишь планы, время летит быстро. Наконец появилась запыхавшаяся миссис Спрот — она уж и не знала, где искать Бетти.
— Вот ты где, скверная девочка! А я-то никак не пойму, куда ты запропастилась! Ах, простите ради бога, миссис Бленкенсоп!..
Таппенс приподнялась на постели. Бетти с ангельски кротким личиком созерцала плоды трудов своих: она вытащила из ботинок Таппенс шнурки и засунула их в стакан с водой, а теперь торжествующе тыкала в него пальчиком. Таппенс расхохоталась.
— Ах ты, маленькая баловница!.. Не беспокойтесь, миссис Спрот, — прервала она извинения соседки, — шнурки скоро высохнут. Я сама во всем виновата: надо было смотреть, чем занимается девочка. Но она вела себя так тихо…
— Вот, вот! — вздохнула миссис Спрот. — Эти малыши всегда такие: раз притихли, значит, обязательно что-нибудь натворят.
Миссис Спрот увела Бетти, и миссис Бленкенсоп поднялась с постели. Пора было приступать к осуществлению плана.
Томми опасливо посмотрел на пакет, который сунула ему Таппенс.
— Та самая штука?
— Да. Осторожней, не просыпь на себя.
Томми поднес пакет к носу и энергично замотал головой.
— Постараюсь. Что за мерзкий запах!
— Асафетида, — пояснила Таппенс. — Одна щепотка, и ты, как пишут в рекламах, «начнешь удивляться, почему твой поклонник охладел к тебе».
Вскоре после этого в «Сан-Суси» произошел ряд событий.
Прежде всего в комнате мистера Медоуза обнаружился какой-то неприятный запах. Мистер Медоуз, человек по натуре не привередливый, сперва лишь вскользь упомянул об этом обстоятельстве, но вскоре тон его стал гораздо более решительным. Он призвал на совещание миссис Перенну, и хозяйка «Сан-Суси» признала, что в номере действительно чем-то пахнет. Запах резкий, неприятный. Возможно, предположила она, неисправен кран газового отопления. Томми нагнулся, осторожно обнюхал горелку и заметил, что, по его мнению, запах идет не оттуда. Он лично считает, что под полом разлагается дохлая крыса. Миссис Перенна не стала отрицать, что ей приходилось слышать о подобных вещах. Но в «Сан-Суси» крыс нет — в этом она совершенно уверена. Возможно, это не крыса, а мышь, хотя она лично никогда мышей здесь не видала. Мистер Медоуз твердо заявил, что такая вонь указывает, по меньшей мере, на крысу, и еще более твердо добавил, что не намерен ночевать в своем номере, пока не будут приняты соответствующие меры. Он вынужден просить миссис Перенну отвести ему другую комнату.
— Разумеется! — ответила миссис Перенна. Она сама как раз собиралась предложить мистеру Медоузу то же самое. Ее останавливало только то, что единственная свободная комната слишком мала и к тому же выходит не на море. Но если мистер Медоуз не возражает… Мистер Медоуз не возражал. Он хочет одного — избавиться от запаха. Миссис Перенна отвела его в комнатку, расположенную — конечно, по чистой случайности — как раз напротив номера миссис Бленкенсоп, и тут же приказала своей придурковатой служанке перенести туда вещи мистера Медоуза. Сама же она немедленно пошлет за столяром, который вскроет пол и выяснит происхождение запаха. Таким образом, дело было улажено к общему удовлетворению.
Вторым событием явилась болезнь мистера Медоуза. Он чихал, глаза у него слезились. Правда, от его большого носового платка слегка припахивало луком, но этого никто не заметил, так как обильная доза одеколона почти заглушила вышеназванный аромат. В конце концов, измученный непрерывным чиханьем и сморканьем, мистер Медоуз решил полежать денек в постели. Утром того же дня миссис Бленкенсоп получила письмо от своего сына Дугласа. Оно так ее потрясло, что вскоре о нем знал весь пансион. Письмо, к счастью, миновало цензуру, объяснила миссис Бленкенсоп. Его привез и бросил в ящик один из друзей Дугласа, приехавший в отпуск. Слава богу, на этот раз Дуглас мог написать ей, ничего не скрывая.
— Из письма видно, — наставительно покачав головой, добавила миссис Бленкенсоп, — как мало мы знаем об истинном положении дел.
После завтрака она отправилась к себе в комнату, открыла японскую шкатулку и спрятала в нее письмо, предварительно положив между страницами несколько крупинок рисовой пудры. Потом захлопнула шкатулку, а выйдя из комнаты, кашлянула, и в ответ на кашель из номера напротив раздалось в высшей степени правдоподобное чиханье. Таппенс улыбнулась и спустилась вниз.
Она заблаговременно предала гласности свое намерение съездить на денек в Лондон: ей надо повидаться с адвокатом и сделать кое-какие покупки. Обитатели «Сан-Суси» в полном составе устроили ей проводы и надавали всевозможных поручений — о, конечно, если только у нее найдется время.
Майор Блетчли уселся подальше от занятых болтовней женщин. Он читал газету, сопровождая чтение громкими комментариями.
— Подлые немецкие свиньи! Их летчики расстреливают из пулеметов беженцев на дорогах. Звери проклятые! Будь моя власть…
Когда Таппенс уходила, Блетчли все еще разглагольствовал о том, что было бы, если бы он руководил военными действиями.
По дороге Таппенс заглянула в сад и осведомилась у Бетти Спрот, что привезти ей из Лондона. Бетти, блаженно сжимавшая в ручонках улитку, благодарно замурлыкала и в ответ на предложение Таппенс: «Киску? Книжку с картинками? Цветные мелки для рисования?» — объявила!
— Бетти лисуй!
Цветные мелки были внесены в список покупок.
Пройдя тропинкой через сад и уже собираясь выйти на дорогу, Таппенс неожиданно наткнулась на Карла фон Дайнима. Немец стоял, прислонившись к ограде и сжав кулаки. Когда он услышал шаги и обернулся, Таппенс увидела, что его обычно бесстрастное лицо искажено страданием. Таппенс невольно остановилась и спросила:
— Чем вы так расстроены?
— Ах, всем сразу! — Голос у Карла был непривычно хриплый. — У вас, кажется, есть такая поговорка: «Ни рыба, ни мясо»?
Таппенс кивнула.
— Вот и я такой же, — с горечью продолжал Карл. — Честное слово, так дальше тянуться не может. Лучше уж сразу со всем покончить.
— Что вы хотите сказать?
— Вы были добры ко мне, — ответил молодой человек. — Вы должны понять меня. Я бежал из своей страны, потому что в ней царят несправедливость и жестокость, а здесь я надеялся найти свободу. Я ненавижу нацистскую Германию, но, увы, я все-таки немец. От этого никуда не денешься.
— Я знаю, вам трудно… — начала было Таппенс.
— Дело не в трудностях. Повторяю вам, я — немец. И когда старый вояка Блетчли, читая газету, бросает: «Подлые немецкие свиньи», у меня темнеет в глазах. Нет, я этого не вынесу!
И, уже спокойнее, Карл добавил:
— Вот я и думаю, что лучше покончить сразу. Да, сразу.
Таппенс схватила его за руку:
— Вздор! — оборвала она. — Ваши переживания вполне понятны. Любой другой на вашем месте испытывал бы то же самое.
— Почему меня не интернируют? В лагере мне было бы легче.
— Возможно. Но пока что вы делаете свое дело. И, как я слышала, нужное дело. Нужное не только Англии, но и всему человечеству. Вы занимаетесь обеззараживанием, так ведь?
Лицо Карла чуточку посветлело.
— Так. И я уже многого добился. Я разработал один метод — очень несложный и легко применимый на практике.
— Ну, вот видите, — подхватила Таппенс, — этим делом стоит заниматься, как и всем, что облегчает страдания людей, что служит созиданию, а не разрушению. А если мы ругаем своих врагов, так это вполне естественно. У вас в Германии то же самое: среди немцев есть тысячи своих майоров Блетчли, исходящих слюной при слове «Англия». Я сама ненавижу немцев, при одном упоминании о них я прихожу в ярость. Но когда я думаю о каждом немце в отдельности, о матерях, с тревогой ждущих писем от сыновей, о крестьянах, чьи посевы гибнут, о тех славных добрых простых немцах, которых я знавала, меня охватывает совсем другое чувство: я понимаю, что они такие же люди, как я. А это — самое главное.
Карл фон Дайним поднес руку Таппенс к губам и поцеловал.
— Благодарю вас. Все, что вы сказали, справедливо и верно. Постараюсь взять себя в руки.
«Боже мой! — думала Таппенс по дороге в Лихемптон. — Как ужасно, что самый симпатичный мне здесь человек — немец!»
Таппенс все делала основательно. Ехать в Лондон ей совсем не хотелось, но ведь если она ограничится прогулкой по окрестностям, ее могут увидеть, и в «Сан-Суси» немедленно станет об этом известно. Нет! Миссис Бленкенсоп сказала, что едет в Лондон, в Лондон она и поедет. Таппенс взяла обратный билет и, отходя от кассы, столкнулась с Шейлой Перенной.
— Хелло! — воскликнула Шейла. — Вы уезжаете? А я зашла на вокзал узнать насчет посылки — она где-то затерялась.
Таппенс изложила свои планы.
— Да, да, помню, вы что-то говорили о поездке, — небрежно бросила Шейла. — Но я не сообразила, что вы едете сегодня. Идемте, я посажу вас в поезд.
Девушка была оживленней и приветливей, чем обычно. Держалась она дружелюбно и проболтала с Таппенс до самого отхода поезда. Разговор вертелся вокруг всяких мелочей жизни в «Сан-Суси». Помахав Шейле из окна и дождавшись, пока девушка скроется из виду, Таппенс уселась в угол купе и погрузилась в серьезные размышления. Случайно ли Шейла оказалась на вокзале в момент ее отъезда? Не доказывает ли это, что враг не пренебрегает никакими мелочами? А вдруг миссис Перенна решила удостовериться, что болтливая миссис Бленкенсоп действительно уехала в Лондон? Очень похоже, что так.
Таппенс удалось посовещаться с Томми только на следующий день: они с самого начала условились не вести никаких разговоров в стенах «Сан-Суси». Миссис Бленкенсоп встретила мистера Медоуза на берегу во время прогулки — он уже несколько оправился от простуды. Они выбрали скамейку и уселись.
— Ну? — спросила Таппенс.
Томми медленно наклонил голову.
— Да, — ответил он. — Кое-что я узнал. Но, боже мой, что это был за день! Я чуть шею себе не свернул, глядя в замочную скважину.
— Неважно! — проявив полную бесчувственность, отрезала Таппенс. — Рассказывай.
— Первой в комнате побывала горничная — застелила постель, прибрала. Затем зашла миссис Перенна, но еще при горничной — за что-то ей выговаривала. Заглянула Бетти — взяла там свою собачку.
— Ну, ну, а потом?
— А потом туда зашел один человек, — медленно сказал Томми.
— Кто?
— Карл фон Дайним.
— Ох!
Сердце Таппенс сжалось. Значит…
— Когда? — спросила она.
— Во время второго завтрака. Он вышел из столовой раньше остальных, поднялся к себе, затем прокрался по коридору в твой номер. Пробыл там с четверть часа.
Томми помолчал и прибавил:
— Думаю, что теперь вопрос решен.
Таппенс кивнула. Да, теперь все ясно. У Карла фон Дайнима может быть лишь одна причина забираться в комнату миссис Бленкенсоп и проводить там четверть часа. Какой, однако, превосходный актер! В его вчерашней тираде звучала неподдельная искренность. Впрочем, в какой-то мере он, наверно, и был искренен.
— Жаль! — процедила Таппенс.
— Мне тоже, — отозвался Томми. — Он славный парень.
— Итак, мы более или менее разобрались что к чему, — продолжала Таппенс. — Карл фон Дайним работает вместе с Шейлой и ее мамашей. Заправляет всем, вероятно, миссис Перенна. Кроме того, есть еще та иностранка, что вчера говорила с Карлом.
— Что мы предпримем теперь?
— Надо пошарить в комнате миссис Перенны — вдруг найдем там ниточку, за которую можно ухватиться. Возьмем под наблюдение и саму хозяйку: мы должны узнать, где она бывает, с кем встречается. Давай вызовем сюда Алберта, Томми.
Томми задумался.
Когда-то Алберт, тогда еще скромный рассыльный в отеле, работал заодно с молодыми Бирсфордами и принимал участие в их делах. Потом он служил у них, а лет шесть тому назад женился и стал счастливым владельцем «Утки и пса», кабачка в южной части Лондона.
— Алберт будет в восторге, — стремительно развивала свою мысль Таппенс. — Он остановится в отеле у вокзала и будет следить за миссис Перенной, а если понадобится — и за кем угодно.
— Неплохо придумано, Таппенс! Алберт — человек подходящий. И вот еще что: нам надо понаблюдать за этой мнимой полькой. По-моему, она представляет другую ветвь организации.
— Совершенно согласна. Сюда она либо приходит за инструкциями, либо доставляет информацию. Как только она появится снова, кто-нибудь из нас пойдет за нею и разузнает о ней поподробнее.
— А как нам пошарить в комнате миссис Перенны и заодно в номере Карла?
— У него мы едва ли что-нибудь обнаружим. Он немец, полиция может в любой момент нагрянуть к нему с обыском. Поэтому он, безусловно, настороже и не держит у себя ничего подозрительного. С Перенной же будет трудно. Когда она уходит, дома обычно остается Шейла. Кроме того, в комнате хозяйки частенько торчит миссис О'Рорк, а по лестнице постоянно снуют миссис Спрот и Бетти.
Таппенс помолчала.
— Удобней всего во время второго завтрака, — сказала наконец она. — Что, если у меня разболится голова и я уйду к себе? Нет, не годится — кто-нибудь обязательно явится ухаживать за мной. Постой, придумала! Перед завтраком я потихоньку скроюсь у себя в номере, а потом скажу, что у меня болела голова.
— А не лучше ли этим заняться мне? Простуда хоть завтра может опять уложить меня в постель.
— Нет уж. Если меня застанут в спальне хозяйки, я всегда вывернусь: скажу, что искала аспирин или что-нибудь в этом роде. Присутствие же там мужчины вызовет куда больше разговоров.
— К тому же скандального характера, — усмехнулся Томми, но улыбка у него мгновенно погасла. — Надо торопиться: сегодня в газетах плохая сводка. Мы должны напасть на след, и поскорее.
Продолжая прерванную прогулку, Томми завернул на почту, откуда позвонил мистеру Гранту и доложил, что «последняя операция прошла успешно и что наш друг К, несомненно причастен к делу». Затем он написал и отправил письмо, адресованное мистеру Алберту Ватту, купил газету и неторопливо отправился в «Сан-Суси». Вскоре его нагнала двухместная машина, и он услышал оглушительный, но приветливый голос капитана Хейдока:
— Хелло, Медоуз! Вас подвезти?
Томми с благодарностью принял предложение и сел в автомобиль.
— Ну, как ваша простуда? В состоянии вы сыграть партию в гольф?
Томми ответил, что охотно сыграет.
— Значит, завтра, часов в шесть. Идет?
— Благодарю! С удовольствием.
Хейдок круто свернул к воротам «Сан-Суси».
— Как поживает прекрасная Шейла?
— По-моему, хорошо, только я редко ее вижу.
— Держу пари, реже, чем вам хотелось бы, — расхохотался Хейдок. — Красивая девчонка, только слишком уж часто встречается с этим проклятым немцем. И что она только в нем нашла?
— Тс-с! — предостерег Медоуз. — Вот он поднимается по холму, следом за нами.
— Плевать! Пусть слышит. Я с удовольствием двину мистера Карла коленом под зад. Каждый порядочный немец дерется сейчас за свое отечество, а не удирает сюда, чтоб избежать опасности.
— Что ж, и это неплохо: в случае вторжения одним немцем будет меньше.
— Вы хотите сказать, что этот уже вторгся к нам? Ха-ха-ха! Недурно сказано, Медоуз. Нет, не верю я в эти басни о вторжении. Никто к нам никогда не вторгался и никогда не вторгнется. У нас, слава богу, еще есть флот!
Сделав эту патриотическую декларацию, капитан выжал сцепление, и машина понеслась к «Приюту контрабандистов».
Когда Таппенс добралась до ворот «Сан-Суси», было уже без двадцати два. Она свернула с дорожки, прошла садом и незаметно проникла в дом через застекленную дверь гостиной. Подождала, пока горничная Марта пройдет через холл, сняла ботинки и одним духом взбежала по лестнице. Затем прошла к себе, надела мягкие домашние туфли и на цыпочках прокралась в спальню миссис Перенны.
Очутившись в комнате, Таппенс огляделась и почувствовала, что ее охватывает отвращение. Не слишком приятное у нее занятие. А если миссис Перенна — всего лишь миссис Перенна, то и вовсе непростительно. Лезть в личную жизнь человека…
«Мы ведем войну!» — взяла себя в руки Таппенс. Она подошла к туалетному столику, быстрыми и точными движениями выдвинула ящики, просмотрела их содержимое. Ничего. Зато один из ящиков бюро, кажется, заперт. Это уже утешительнее. Отправляясь в Лихемптон, Томми получил кое-какой инструмент и указания, как с ним обращаться. Всеми этими сведениями он поделился с Таппенс. Несколько ловких движений, и бюро открылось. В нем оказались шкатулка с драгоценностями и денежный ящик, где лежало двадцать фунтов бумажками и немного серебра. Кроме того, там была еще кипа бумаг. Они-то и представляли для Таппенс наибольший интерес. Она принялась наспех просматривать их — времени в ее распоряжении очень мало. Закладные на «Сан-Суси», чековая книжка, письма… Время летело, Таппенс бегло просматривала документы, изо всех сил пытаясь не пропустить что-нибудь подозрительное. Два письма из Италии от подруги — пустая болтовня о чем попало, на первый взгляд, совершенно безобидная. Письмо некоего Саймона Мортимера из Лондона — деловая записка настолько ничтожного содержания, что Таппенс удивилась — зачем ее хранят. Быть может, мистер Мортимер тоже не так безобиден, как кажется. В самом низу еще одно письмо. Выцветшие чернила, подпись «Пат». Начинается так: «Эйлин, родная, пишу тебе в последний раз…»
Таппенс сложила листок, привела в порядок бумаги и, внезапно насторожившись, задвинула ящик — запереть уже не успеешь… Когда дверь распахнулась и на пороге появилась миссис Перенна, Таппенс растерянно перебирала пузырьки, стоявшие на умывальнике.
— Ах, простите, миссис Перенна! — с расстроенным и глупым видом повернулась к хозяйке миссис Бленкенсоп. — После прогулки у меня страшно разболелась голова. Я решила лечь и принять аспирин, но не нашла. Вот я и подумала, что вы не обидитесь, если… А я знала — у вас есть аспирин: вы на днях давали мисс Минтон.
Миссис Перенна решительно шагнула в комнату, и в голосе ее зазвучали резкие нотки:
— Пожалуйста, миссис Бленкенсоп. Но почему вы не сказали мне?..
— Конечно, мне так и следовало сделать. Но вы завтракали, а я очень не люблю беспокоить людей…
Миссис Перенна проследовала к умывальнику, нашла нужный пузырек и сухо бросила:
— Сколько таблеток?
Миссис Бленкенсоп попросила три, в сопровождении хозяйки добралась до своей комнаты и поспешно отказалась от предложенной ей грелки. На прощание миссис Перенна не удержалась и выпустила последний заряд:
— А ведь у вас есть аспирин — я сама видела.
— Конечно есть, — воскликнула Таппенс. — Я знаю, что он где-то здесь, но все получилось ужасно глупо — я не смогла его найти.
— Ну что ж, отдохните как следует до чая, — сверкнув крупными белыми зубами, посоветовала миссис Перенна и вышла. Таппенс глубоко вздохнула и улеглась в постель — а вдруг хозяйка вернется. Заподозрила она что-нибудь или нет? А какие у нее крупные, белые зубы! «Чтобы поскорее съесть тебя, дорогая…» Глядя на лицо миссис Перенны, Таппенс всегда вспоминала сказку о Красной Шапочке. А руки! Большие, жестокие руки…
Она, кажется, сочла вполне естественным то, что застала Таппенс у себя в комнате. Но все равно, позднее она обнаружит, что бюро не заперто. Появятся у нее подозрения, или она решит, что сама случайно забыла повернуть ключ? Такое случается с каждым. Удалось ли ей, Таппенс, сложить бумаги в том же порядке? Если даже миссис Перенна что-нибудь заметит, она заподозрит прислугу, а не миссис Бленкенсоп. А если даже заподозрит, то в чем? Вернее всего в излишнем любопытстве. С Другой стороны, если миссис Перенна — пресловутый немецкий агент М., то она обязательно догадается, что контрразведка следит за нею.
Можно ли, судя по ее поведению, сказать, что она насторожилась? Вела она себя вполне естественно… если не считать едкого замечания насчет аспирина. И вдруг Таппенс приподнялась и села на постели. Она вспомнила, что ее аспирин, а также йод и пузырек с таблетками соды лежат в глубине письменного стола. Она засунула их туда, распаковывая вещи.
Выходит, не она одна шарит по чужим комнатам. Миссис Перенна первая побывала у нее.
На следующий день в Лондон собралась миссис Спрот.
Не успела она робко намекнуть на то, что ей не на кого оставить Бетти, как все наперебой начали предлагать свои услуги. И когда миссис Спрот, еще раз призвав дочку быть хорошей девочкой, наконец отбыла, Бетти немедленно вцепилась в Таппенс, которая взяла на себя утреннее дежурство.
— Иглай! — потребовала она. — Иглай плятки!
Девочка с каждым днем говорила все лучше и приобрела неотразимую привычку склонять головку набок, озарять собеседника чарующей улыбкой и прибавлять: «Позалуста!» Таппенс собралась было погулять с ребенком, но шел сильный дождь. Поэтому они перебрались в номер миссис Спрот, где Бетти немедленно ринулась к комоду, в нижнем ящике которого хранились ее игрушки.
— Будем прятать Бонзо? — осведомилась Таппенс.
Но Бетти уже передумала.
— Титай каску, — попросила она.
Таппенс вытащила из ящика изрядно растрепанную книжку, но ее остановил вопль Бетти:
— Не… Не… Похая…
Таппенс удивленно посмотрела на ребенка, затем перевела взгляд на книжку. Это была «История маленького Джека Хорнера» с цветными картинками.
— Разве Джек был плохой мальчик? — спросила она. — Потому что он стащил сливу, да?
— Похая! — энергично повторила Бетти и, сделав титаническое усилие, пояснила: — Гьязная!
С этими словами она отобрала книжку, положила ее на место, вытащила из ящика другую и, радостно улыбнувшись, объявила:
— Тистый майтик!
Таппенс все поняла: вместо старых, замызганных и растрепанных книжек у Бетти появились новые. Она улыбнулась: оказывается, миссис Спрот — мамаша из породы «поклонниц гигиены», как мысленно окрестила Таппенс этот тип женщин. Вечно боятся, что ребенок нахватается микробов, съест что-нибудь немытое или сунет в рот грязную игрушку. Сама Таппенс, выросшая на лоне привольной деревенской жизни, презирала все эти преувеличенные страхи и приучила обоих своих детей к «разумному количеству» грязи. Тем не менее она послушно вооружилась чистым экземпляром «Джека Хорнера» и начала читать его ребенку, сопровождая чтение соответствующими комментариями. Затем они перешли к «Гуси, гуси, вы куда?» и «Старушке из башмака», после чего Бетти принялась прятать книжки, а Таппенс, к великому ликованию девочки, — подолгу разыскивать каждую из них.
Утро прошло быстро. Позавтракав, Бетти отправилась спать, и вот тут-то миссис О'Рорк пригласила Таппенс к себе.
В комнате ирландки царил беспорядок. К запаху мятных лепешек и черствого кекса примешивался слабый аромат нафталина. На обоих столах красовались фотографии детей, внуков, племянников, племянниц, внучатых племянников и племянниц миссис О'Рорк. Их было так много, что Таппенс показалось, будто она смотрит в театре реалистическую пьесу конца викторианского периода.
— Вы замечательно умеете ладить с детьми, миссис Бленкенсоп, — любезно заметила миссис О'Рорк.
— Ну, знаете, мои двое… — начала Таппенс.
— Двое? — перебила ее собеседница. — А я поняла так, что у вас трое мальчиков.
— Конечно, трое. Но двое младших почти однолетки. Я о них прежде всего и подумала.
— А-а, понимаю! Да присядьте же, миссис Бленкенсоп. Будьте как дома.
Таппенс послушно опустилась на стул, мысленно спрашивая себя, почему ей не по себе в присутствии старой ирландки. Вероятно, такое же чувство испытывали Гензель и Гретель, когда ведьма зазвала их к себе в избушку.
— А теперь, — потребовала миссис О'Рорк, — расскажите мне, что вы думаете о «Сан-Суси».
Таппенс разразилась дифирамбом пансиону, но собеседница бесцеремонно прервала ее.
— Я не о том. Не кажется ли вам, что тут все как-то странно?
— Странно? Не нахожу.
— А как насчет миссис Перенны? Сознайтесь, она вас интересует. Я же вижу: вы все время к ней присматриваетесь.
— Она… Она очень интересная женщина, — вспыхнула Таппенс.
— Ничего подобного, — отрезала миссис О'Рорк. — Самая обыкновенная женщина, если она, конечно, то, чем кажется. Но, возможно, она только кажется. Вы это имели в виду?
— Право, я не совсем понимаю вас, миссис О'Рорк.
— Неужели вам никогда не приходило в голову, что внешность чаще всего обманчива. Возьмите, к примеру, мистера Медоуза. Загадочный человек. Иногда мне думается: вот типичный англичанин — глуп до мозга костей. А затем я ловлю его слово или взгляд, и они далеко не глупы. Странно, не правда ли?
— Ну, я-то сама считаю мистера Медоуза типичным британцем, — твердо ответила Таппенс и отвернулась к окну.
Эта старуха поразительно действует ей на нервы. Как она умеет создавать вокруг себя атмосферу тревоги и страха! «Я чувствую себя с ней, как мышь в когтях у кошки, — думала Таппенс, глядя в сад. — Эта необъятная монументальная женщина сидит и улыбается, только что не мурлычет, а тебе все равно чудится, что перед тобой кошка, которая играет с чем-то таким, чего она ни за что не упустит… Какой вздор! Просто у меня разыгралось воображение».
Дождь прекратился. Капли с тихим стуком падали с ветвей на землю. «Нет, моя фантазия тут ни при чем. Вовсе я не фантазерка. В этой женщине есть что-то злое. Если бы только мне удалось…» Внезапно течение мыслей Таппенс прервалось.
Кусты в глубине сада раздвинулись, и между ними мелькнуло человеческое лицо. Это была та самая иностранка, с которой говорил на дороге фон Дайним. Сейчас она украдкой наблюдала за домом. На лице никакого выражения, и в то же время — да, да, несомненно — в нем есть что-то угрожающее. Неподвижное, безжалостное лицо. Воплощение какой-то силы, враждебной «Сан-Суси» с его повседневной, банальной, как во всяком английском пансионе, жизнью. Все эти мысли промелькнули в мозгу Таппенс с быстротой молнии. Она резко повернулась, пробормотала извинения, торопливо вышла из комнаты, бегом спустилась по лестнице, пересекла холл и выскочила в сад. Повернула направо и по боковой дорожке побежала туда, где мелькнуло лицо. Но там уже никого не было. Таппенс вышла на дорогу и оглядела склоны холма. Никого. Куда же делась эта женщина? Может быть, ей все это почудилось? Нет, она действительно видела незнакомку.
Таппенс обшарила все кусты, промокла насквозь и, не найдя никаких следов иностранки, направилась к дому с каким-то смутным предчувствием, похожим на страх. Что-то должно произойти. Но что именно? Этого она угадать не могла, никак не могла.
Погода прояснилась, и мисс Минтон уже одевала Бетти, собираясь с ней на прогулку. Они решили пойти в город и купить там целлулоидную утку — ее можно будет пускать поплавать в ванночке Бетти. Девочке от возбуждения не стоялось на месте, и мисс Минтон лишь ценой долгих усилий удалось натянуть на нее шерстяной пуловер, после чего они выбрались, наконец, из пансиона под неумолкающий щебет Бетти. В холле, на мраморном столике, Таппенс заметила две спички, небрежно положенные крест-накрест, из чего заключила, что мистер Медоуз посвящает день слежке за миссис Перенной. Таппенс проследовала в гостиную, где получила возможность насладиться обществом супругов Кейли.
Мистер Кейли пребывал в раздраженном настроении. Он приехал в Лихемптон, чтобы найти здесь полный покой и отдых, но разве дождешься покоя в доме, где есть ребенок? День-деньской эта девочка вопит, носится взад-вперед, прыгает у вас над головой…
Его жена примирительно заметила, что Бетти, право же, прелестная крошка, но это вмешательство не встретило одобрения.
— Несомненно, несомненно, — отозвался мистер Кейли, вертя длинной шеей. — Но мать обязана сделать так, чтобы девочка не шумела. Здесь есть люди больные, чьи нервы требуют тишины.
— Такую малышку не очень-то заставишь молчать, — возразила Таппенс. — Это противоестественно. Если ребенок не шумит, значит, у него что-нибудь не в порядке.
— Ерунда! Ерунда! Нелепое современное воспитание! — забрюзжал мистер Кейли. — Детям нельзя разрешать делать то, что им хочется. Ребенка надо приучать сидеть тихо — нянчить куклу, читать книжку и так далее.
— Но Бетти нет еще трех лет, — с улыбкой возразила Таппенс. — Можно ли требовать, чтобы она уже умела читать?
— Все равно что-то надо сделать. Я переговорю с миссис Перенной. Сегодня, например, девочка запела уже в семь часов утра, еще лежа в кровати. Я всю ночь не спал, задремал только под утро, и шум, конечно, сразу же разбудил меня.
— Почему бы вам не поехать в частную лечебницу? — спросила Таппенс.
— Это дорого, сударыня, да и обстановка там неподходящая: больничная атмосфера угнетающе действует на мое подсознание.
— Врач рекомендовал нам приятное общество, нормальную жизнь, — пояснила миссис Кейли. — Он сказал, что нам лучше не снимать загородный дом, а поселиться в пансионе: там мистер Кейли будет свободен от забот и сможет обмениваться мыслями с другими людьми.
— Кстати, по поводу обмена мыслями, — ловко переменила тему Таппенс. — Мне страшно интересно, что вы думаете о жизни в Германии. Вы как-то сказали, что в — последние годы часто бывали там. Мне хотелось бы знать точку зрения такого опытного, повидавшего мир человека, как вы. Расскажите нам, как же на самом деле живут немцы.
Мистер Кейли немедленно клюнул на приманку и разразился длинным монологом, лишь изредка перемежавшимся возгласами Таппенс: «Ах, как интересно!» и «Какой вы тонкий наблюдатель!» Однако на этот раз она слушала с непритворным вниманием: ободренный сочувствием слушательницы, мистер Кейли показал себя явным поклонником нацизма и чуть ли не в открытую заявил, что Германии и Англии было бы лучше не воевать друг с другом, а объединиться в борьбе против остальной Европы. Конец монологу, длившемуся почти два часа, положило лишь возвращение мисс Минтон и Бетти, сжимавшей в объятиях целлулоидную утку. Таппенс подняла глаза и уловила на лице миссис Кейли странное, трудно определимое выражение. Оно могло означать вполне извинительную ревность жены к другой женщине, завладевшей вниманием ее мужа, а могло объясняться и тревогой за мистера Кейли, чересчур откровенно изложившего свои политические взгляды.
Обитатели «Сан-Суси» сидели за чаем, когда из Лондона вернулась миссис Спрот.
— Надеюсь, Бетти вела себя хорошо и никого не беспокоила? Ты была хорошей девочкой, Бетти? — немедленно осведомилась она.
Затем миссис Спрот уселась за стол и выпила несколько чашек чая, перемежая чаепитие вдохновенным повествованием о сделанных в Лондоне, покупках и давке в поезде. С ней в вагоне ехал один солдат, побывавший во Франции. Он рассказывал ее соседям очень интересные вещи. А продавщица в галантерейном магазине сказала ей, что вскоре введут норму на чулки.
Словом, застольная беседа носила совершенно обычный характер. Продолжена она была на веранде, так как выглянуло солнце и утренний дождь отошел в область предания. Бетти радостно суетилась вокруг веранды, совершая таинственные вылазки в кусты, откуда возвращалась с пригоршней лавровых листьев или камешков, которые она тут же клала на колени кому-нибудь из собеседников и что-то невразумительно объясняла. К счастью, игра не требовала участия взрослых, и они отделывались подобающими случаю возгласами: «Ах, как красиво, детка!», «Да что ты говоришь!» — и так далее.
Едва ли когда-нибудь вечер в «Сан-Суси» проходил спокойнее и невиннее, чем в этот раз. Болтовня, сплетни, различные предположения о ходе войны.
Неожиданно миссис Спрот спохватилась и взглянула на часы.
— Боже мой, скоро семь! Ребенку давно пора спать. Бетти! Бетти!
Взрослые только сейчас заметили, что девочка уже довольно давно не появлялась на веранде.
— Бетти! — с возрастающим нетерпением звала миссис Спрот. — Куда она делась?
— Можете не сомневаться: затевается шалость, — с басистым смешком заявила миссис О'Рорк. — Если ребенок притих, значит, сейчас напроказничает.
— Бетти! Иди сюда!
Ответа не последовало, и миссис Спрот с раздражением встала.
— Придется искать. Не понимаю, куда она запропастилась.
Мисс Минтон предположила, что Бетти где-нибудь спряталась, а Таппенс, вспомнив свое детство, посоветовала посмотреть на кухне. Но Бетти не оказалось ни в доме, ни во дворе. Женщины обыскали весь сад, заглянули во все комнаты. Ребенка нигде не было.
— Скверная девочка! — рассердилась миссис Спрот. — Скверная! Как вы думаете, она не выбежала на дорогу?
Вдвоем с Таппенс они вышли за ворота и оглядели склоны холма. Нигде ни души. Только у дверей дома напротив стоит, опираясь на велосипед, рассыльный из лавки и разговаривает с горничной. По совету Таппенс, они с миссис Спрот перешли через дорогу, и встревоженная мать спросила рассыльного и горничную, не видел ли кто из них маленькой девочки. Оба покачали головами, но горничная вдруг спохватилась:
— На ней было зеленое платьице в клеточку?
— Да, да, — нетерпеливо подтвердила миссис Спрот.
— Я видела ее. С полчаса назад она шла вниз по дороге с какой-то женщиной.
— С женщиной? С какой женщиной? — удивленно переспросила миссис Спрот.
— Как вам сказать? — растерялась горничная. — По-моему, с иностранкой — уж больно вид у нее необычный: одета не по-людски, на голове не шляпа, а что-то вроде шали, а лицо такое странное. Я ее уже пару раз видела и, правду сказать, еще тогда подумала, что она малость не в себе.
Таппенс внезапно вспомнила лицо, выглядывавшее днем из кустов, и предчувствие, которое тогда охватило ее. Она никак не предполагала, что незнакомку может интересовать Бетти. Непонятно… Однако долго раздумывать Таппенс не пришлось — миссис Спрот в полуобморочном состоянии чуть ли не свалилась ей на руки.
— Бетти, дитя мое!.. Ее похитили! Эта женщина… Кто она? Цыганка?
Таппенс энергично замотала головой.
— Нет, она блондинка, очень светлая блондинка. Лицо круглое, скуластое, глаза голубые, широко расставленные. — И, увидев, что миссис Спрот остолбенело уставилась на нее, поспешно объяснила: — Я видела эту женщину днем — она выглядывала из кустов в саду. Я еще раньше заметила, что она шатается вокруг «Сан-Суси». С ней однажды разговаривал фон Дайним. Да, да, по-моему, это она.
— Боже! — простонала миссис Спрот. — Что мне делать?
— Прежде всего — домой, — обняла ее Таппенс. — Выпьете капельку бренди, успокоитесь, а потом позвоним в полицию. Все будет хорошо. Мы найдем Бетти.
— Не представляю себе, как могла Бетти пойти с чужим человеком, — растерянно твердила миссис Спрот, покорно следуя за Таппенс.
— Она еще маленькая, поэтому и не боится людей, — ответила Таппенс.
— Эта ужасная женщина наверняка немка. Она убьет мою Бетти, — всхлипнула миссис Спрот.
— Глупости! — оборвала ее Таппенс. — Все будет хорошо. Я думаю, эта женщина просто ненормальная.
Но она ни на секунду не верила собственным словам. Такая спокойная светловолосая женщина — и вдруг, — душевнобольная, невменяемая? Быть не может! Карл! Знает ли он о случившемся? Неужели он причастен к похищению?
Но уже через несколько минут Таппенс вновь усомнилась в справедливости своих подозрений. Исчезновение Бетти потрясло Карла фон Дайнима не меньше, чем остальных постояльцев. Он не верил своим ушам и, казалось, был совершенно ошеломлен. Как только факты были установлены, майор Блетчли взял дело в свои руки.
— Полно, полно, сударыня! — остановил он плачущую миссис Спрот. — Садитесь, выпейте капельку бренди — это вам не повредит. А я немедленно свяжусь с полицией.
— Постойте, — охнула миссис Спрот. — Может быть, в комнате…
Она вскочила, взбежала по лестнице и ринулась по коридору к себе в номер. А еще через минуту на лестничной площадке вновь раздался топот бегущих ног. Миссис Спрот, как сумасшедшая, слетела с лестницы и вцепилась в руку майора Блетчли, который уже взялся за телефонную трубку.
— Нет, нет! Не надо! — задыхаясь, бросила она.
Все столпились вокруг нее. Наконец она взяла себя в руки и протянула собравшимся какую-то бумажку.
— Я нашла эту записку у себя в комнате на полу. Ее обернули вокруг камня и бросили в окно.
Томми взял бумажку и развернул ее. Размашистый, крупный, но неуклюжий почерк — видно, что писал не англичанин.
«Ваш ребенок в надежном месте. Когда будет нужно, мы сообщим, что вы должны сделать. Если обратитесь в полицию, ребенок будет убит. Никому ни слова. Ждите указаний. В противном случае…»
Вместо подписи череп и кости.
Все заговорили одновременно. «Грязные убийцы!» — загремела миссис О'Рорк. «Негодяи!» — отозвалась Шейла Перенна. «Немыслимо! Немыслимо! Не верю ни единому слову. Дикая, безобразная шутка!» — взорвался мистер Кейли. «Бедная крошка!» — взвизгнула мисс Минтон. «Это просто невероятно», — пробормотал Карл фон Дайним.
— Вздор и чушь! — перекрывая общий хор, зычно отрезал Блетчли. — Вас пытаются запугать. Надо немедленно заявить в полицию. Там быстро во всем разберутся.
С этими словами он вновь направился к телефону, но его остановил вопль потрясенной матери:
— Они убьют ее.
— Чепуха! Не посмеют.
— Нет, нет, не звоните! Я ее мать, я и решаю.
В холле раздались шаги, и вошла раскрасневшаяся миссис Перенна. Очевидно, она очень торопилась, взбираясь на холм.
— Что тут стряслось? — спросила она властным, повелительным голосом. Это была уже не любезная хозяйка пансиона, а просто сильная, решительная женщина.
Ей объяснили, что произошло. Объяснили путано, наперебой, но она сразу ухватила суть дела.
— Полиция? Здесь она не поможет, — категорическим тоном объявила она. — Власти наделают глупостей, а рисковать мы не имеем права. Возьмите закон в свои руки. Ищите ребенка сами.
— Хейдок! — воскликнул Блетчли. — Вот кто нам поможет — у него есть машина. Так вы говорите, у этой женщины необычный вид? К тому же она иностранка? Значит, ее обязательно заметят, а это след, по которому мы и пойдем. Едете, Медоуз?
Миссис Спрот встала.
— Я с вами.
— Полно, сударыня! Предоставьте это нам.
— Я еду с вами.
— Ну что ж… — уступил майор, пробормотав не очень внятную фразу насчет того, что самки всегда опаснее самцов.
Оценив обстановку с быстротой истого моряка, Хейдок, немедленно усадил всех в машину. Томми расположился рядом с капитаном. На заднем сиденье поместились Блетчли, Таппенс и миссис Спрот, ни на шаг не отпускавшая от себя миссис Бленкенсоп, которая к тому же, если не считать Карла фон Дайнима, была единственной из постояльцев, кто знал в лицо таинственную похитительницу.
Хейдок все делал быстро — и соображал, и действовал. Он мгновенно заправил бак бензином, сунул Блетчли карту графства и еще более крупномасштабную карту самого Лихемптона и уже готов был тронуться, как вдруг миссис Спрот спохватилась и побежала к себе наверх — вероятно, за пальто. Однако когда она села в машину и автомобиль понесся вниз по холму, миссис Спрот приоткрыла сумочку и показала Таппенс маленький пистолет.
— Я взяла это в комнате майора Блетчли, — тихо сказала она. — Я вспомнила: он как-то на днях говорил, что у него есть пистолет.
— Но, вы же не собираетесь… — нерешительно начала Таппенс.
— Он может пригодиться, — перебила миссис Спрот, и тонкие ее губы сжались.
Таппенс сидела и удивлялась, какой поразительной силой материнство наделяет даже самую обыкновенную, заурядную женщину. В нормальной обстановке миссис Спрот ни за что не притронулась бы к пистолету — ах, она так ужасно боится огнестрельного оружия. А сейчас — Таппенс не сомневалась в этом — она, глазом не моргнув, пристрелит человека, покусившегося на ее ребенка.
Хейдок предложил прежде всего заехать на вокзал. Последний поезд ушел из Лихемптона минут двадцать тому назад. Не исключено, что беглецы уехали именно этим поездом. На вокзале группа разделилась: Хейдок взял на себя перронного контролера, Томми — кассира, Блетчли — носильщиков. Таппенс и миссис Спрот зашли в дамскую комнату: может быть, незнакомка заходила туда перед отъездом, чтобы переодеться и несколько изменить свой внешний вид.
Поиски не дали никаких результатов. Задача усложнялась. Где искать? По всей вероятности, предположил Хейдок, похитительницу ожидала машина, и женщина, уговорив Бетти пойти с нею, немедленно посадила девочку в автомобиль и уехала. В ответ Блетчли заявил, что именно поэтому и надо заручиться содействием такого учреждения, как полиция: она немедленно разошлет запросы во все концы страны и перекроет дороги.
В эту минуту к ним подошел маленький робкий человечек в пенсне и, запинаясь, проговорил:
— Простите… Не сочтите за обиду, но я случайно слышал, о чем вы расспрашивали носильщика. (Человечек повернулся к майору Блетчли.) О, не подумайте, я не подслушивал… Просто зашел справиться насчет посылки — сейчас посылки идут удивительно долго. Конечно, я понимаю — переброска войск, но все же очень досадно, когда они пропадают — я имею в виду посылки… Так вот, я случайно слышал… Право, удивительное совпадение…
Миссис Спрот рванулась вперед и вцепилась в человечка.
— Вы видели ее? Вы видели мою девочку?
— Так это ваша девочка? Ну, кто бы подумал!
— Пожалуйста, расскажите нам все, что вы видели, — вмешалась Таппенс. — И как можно быстрее. Мы будем вам крайне признательны.
— Разумеется, я мог и ошибиться. Однако приметы так совпадают с вашим описанием…
Таппенс чувствовала, как дрожит миссис Спрот, но сама старалась казаться спокойной и неторопливой. Ей знаком этот тип людей. Суетливые, робкие, они не способны сразу перейти к делу. Если их подгонять, они путаются еще больше.
— Пожалуйста, расскажите все, что вам известно, — попросила она.
— Да ведь я только… Кстати зовут меня Роббинс, Эдвард Роббинс.
— Да, мистер Роббинс?
— Я живу в Уайтуэйзе, на Эрнз Клифф-роуд — знаете, новые дома на новом шоссе. Там селятся все больше такие, как я, — скромные труженики, сумевшие кое-что скопить. Все удобства, прекрасный вид, до холмов рукой подать.
Взгляд Таппенс принудил к молчанию майора Блетчли, уже готового взорваться.
— И вы видели девочку, которую мы ищем? — спросила она.
— Да, и, по-моему, это именно ваша девочка. Вы говорите, с ней была какая-то иностранка? Так вот, на нее-то я и обратил внимание. Нянька или горничная, решил было я. Но ведь шпионы особенно часто пробираются к нам как раз под видом прислуги. А женщина эта выглядела очень уж необычно. Шла она вон туда, в направлении холмов, и вела с собой девочку. Вид у малышки был утомленный, она еле тащилась, а ведь было уже половина восьмого — в это время дети обычно спят. Словом, я начал присматриваться к женщине. Мне показалось, это встревожило ее. Она ускорила шаги, таща за собой девочку, но в конце концов взяла ее на руки и начала по тропинке взбираться на скалу. Это меня тоже смутило: там, знаете ли, ни одного дома до самого Уайтхевена, а это миль пять по холмам. Для любителей ходить пешком — приятная прогулка. Но в данном случае мне это показалось подозрительным. Не собирается ли она кому-нибудь подать сигналы, подумал я. Сейчас ведь только и слышишь о происках врага, а этой женщине явно стало не по себе, когда она заметила, что я слежу за нею.
Капитан Хейдок уже сидел в машине и включил зажигание.
— Значит, это было на Эрнз Клиффроуд? — спросил он. — Как раз на другом конце города, так?
— Так. Поедете по эспланаде, минуете старый город, потом прямо…
Остальные, не дослушав мистера Роббинса, тоже вскочили в автомобиль.
— Благодарю, мистер Роббинс, — крикнула Таппенс, и машина умчалась. Человечек, разинув рот, долго смотрел ей вслед.
Хейдок и его спутники вихрем пронеслись через город, избежав аварии скорее благодаря счастливой случайности, чем водительским талантам капитана. Удача по-прежнему сопутствовала им. В конце концов они влетели в новый квартал, где от шоссе ответвлялось несколько улиц, проложенных в направлении холмов и круто обрывавшихся у их подножия. Третья по счету из этих улиц и оказалась Эрнз Клиффроуд.
Хейдок ловко повернул и поехал по ней, но она вскоре уперлась в нагой склон холма. Дальше, к вершине, вела лишь извилистая тропа.
— Нам, пожалуй, лучше вылезти и пойти пешком, — предложил Блетчли.
— Попробуем въехать, — поколебавшись, решил Хейдок. — Грунт достаточно твердый, хоть и ухабистый. Но, думаю, машина выдержит.
— Да, да, пожалуйста, поедем, — взмолилась миссис Спрот. — Надо спешить.
Машина надсадно ревела, зарываясь колесами в землю, но все-таки благополучно выбралась на вершину холма. Оттуда отлично просматривалась вся местность до самой уайтхевенской бухты.
— Недурно придумано! — заметил Блетчли. — При необходимости эта женщина могла бы переждать ночь, а утром добраться до Уайтхевена и сесть там в поезд.
— Пока что я никого не вижу, — бросил Хейдок.
Он встал с сиденья и смотрел в бинокль, который предусмотрительно захватил с собой. Внезапно тело его напряглось: в поле зрения бинокля появились две крошечные движущиеся точки.
— Ей-богу, они!
Капитан плюхнулся на сиденье, и машина рванулась вперед. Теперь исход погони был предрешен. Преследователей непрерывно подбрасывало, мотало из стороны в сторону, но они быстро настигали беглянок. Две маленькие точки все отчетливей превращались в человеческие фигуры — высокую и низенькую. Еще минута, и седоки увидели женщину, державшую за руку девочку, еще мгновение, и они разглядели зеленое платьице в клеточку. Бетти.
У миссис Спрот вырвался сдавленный стон.
— Теперь все в порядке, моя дорогая, — потрепав ее по плечу, сказал Блетчли. — Мы их нагнали.
Они мчались вперед. Внезапно женщина обернулась и увидела приближающийся автомобиль. Она вскрикнула, подхватила ребенка на руки и бросилась бежать. Но не вперед, а к обрыву.
Через несколько ярдов машину пришлось остановить — почва стала слишком неровной. Миссис Спрот выпрыгнула первой и, не помня себя, кинулась в погоню. Остальные последовали за ней. Когда между ними и незнакомкой осталось ярдов двадцать, не больше, женщина обернулась, готовая защищаться. Бежать ей было некуда — она стояла на самом краю обрыва. С хриплым воплем она еще крепче прижала к себе ребенка.
— Боже мой, да она сейчас бросит девочку вниз! — вскрикнул Хейдок.
Женщина не шевелилась. Лицо ее было искажено ненавистью. Она хрипло бросила какую-то длинную фразу, которую никто не понял, и опять застыла, прижав к себе ребенка и время от времени поглядывая на пропасть, зиявшую у ее ног.
Всем стало ясно: она угрожает сбросить Бетти со скалы.
Преследователи в ужасе приросли к месту — любое их движение лишь ускорит катастрофу. Хейдок сунул руку в карман и выхватил револьвер армейского образца.
— Отпустите ребенка, буду стрелять! — загремел он.
Иностранка только рассмеялась и еще крепче прижала девочку к груди. Они словно срослись.
— Не могу стрелять — боюсь попасть в ребенка, — пробормотал Хейдок.
— Она сумасшедшая, — негромко сказал Томми. — Она сейчас прыгнет вниз вместе с девочкой.
— Не могу… — беспомощно повторил Хейдок.
В этот миг грохнул выстрел. Женщина качнулась и упала, не выпуская девочку из рук.
Мужчины ринулись вперед. Миссис Спрот шаталась. Глаза ее были широко раскрыты, рука сжимала дымящийся пистолет. Наконец, неверными шагами, двинулась вперед и она.
Томми уже опустился на колени рядом с упавшими. Он осторожно повернул женщину и взглянул ей в лицо, «Какая странная, дикая красота!» — мелькнуло у него в голове. Незнакомка открыла глаза, посмотрела на Томми, и зрачки ее потускнели. Она чуть слышно вздохнула и умерла: пуля пробила ей голову.
Маленькая Бетти Спрот, целая и невредимая, выкарабкалась из объятий женщины и побежала к матери, застывшей как статуя.
Только теперь силы окончательно оставили миссис Спрот. Она отшвырнула пистолет, рухнула на колени и прижала к себе девочку.
— Жива, жива!.. Ах, Бетти, Бетти! — всхлипнула она и глухим испуганным шепотом спросила: — Я… Я убила ее?
— Не надо думать об этом. Не надо, — твердо сказала Таппенс. — Думайте о Бетти, только о ней.
Миссис Спрот, рыдая, обнимала ребенка. Таппенс отошла в сторону и присоединилась к мужчинам.
— Форменное чудо! — восторгался Хейдок. — Мне бы такого выстрела не сделать. Прямо не верится, что эта женщина впервые взялась за пистолет. Вот что значит инстинкт. Чудо да и только!
Заседание следственного суда состоялось несколько дней спустя. За это время полиция установила личность убитой, которая оказалась польской эмигранткой Вандой Полонской.
Сразу после драматической сцены на холме Бетти и миссис Спрот, пребывавшая в полубессознательном состоянии, были доставлены в «Сан-Суси», где грелки, крепкий чай, всеобщее сочувственное любопытство и, наконец, основательная доза бренди быстро поставили на ноги совершенно ошеломленную героиню дня.
Капитан Хейдок немедленно снесся с полицией и лично проводил ее представителей на место трагедии. В другое время газеты уделили бы ей не одну полосу. Но сейчас, когда с фронта приходили все более тревожные известия, о ней упомянули лишь в небольшой заметке.
Таппенс и Томми понимали, что им придется выступать на суде. Поэтому, опасаясь, что репортерам придет фантазия сфотографировать основных свидетелей, мистер Медоуз имел неосторожность повредить себе глаз и был вынужден надеть повязку, сделавшую его почти неузнаваемым. Лицо миссис Бленкенсоп исчезло под необъятной шляпой.
Заседание суда началось с опознания погибшей, произведенного некоей миссис Кафонт, дамой с тонкими губами и пронзительным взглядом, которая в течение нескольких месяцев работала в комитете помощи эмигрантам.
Она показала, что Полонская приехала в Англию со своим двоюродным братом и его женой, единственными — насколько ей известно — родственниками покойной. По ее мнению, Полонская была не совсем нормальной. Судя по словам Полонской, она пережила в Польше много ужасного: вся ее семья, в том числе дети, были перебиты немцами. Полонская отнюдь не выказывала признательности за то, что для нее делалось, была молчалива и подозрительна, часто разговаривала сама с собой, словом, проявляла признаки душевного расстройства. Ей подыскали место прислуги, но она вот уже несколько недель как ушла от хозяев, не предупредив их заранее и не отметившись в полиции. Она — факт труднообъяснимый — видимо, располагала также значительной суммой денег. Не исключено, что она была вражеским агентом и лишь симулировала ненормальность.
Затем была вызвана миссис Спрот, которая тут же разразилась рыданиями.
— Это так ужасно! — всхлипывала она. — Так ужасно сознавать, что ты убил человека! Я не хотела этого, мне такое даже в голову не приходило, но вы же понимаете — дело шло о Бетти. Эта женщина, решила я, сейчас сбросит ее с обрыва. Я должна была этому помешать, я… Боже мой, я сама не знаю, как все получилось.
— Вы умеете обращаться с огнестрельным оружием?
— Что вы! Правда, я несколько раз держала в руках ружье — на ярмарках, в тире. Но я никогда не попадала в цель. Боже мой, у меня такое чувство, словно я в самом деле убийца.
Коронер успокоил ее и спросил, состояла ли она в каких-нибудь отношениях с покойной.
— Ах, нет! В жизни ее не видела. По-моему, она была просто сумасшедшая — ведь она даже не знала ни меня, ни Бетти.
Следующим вызвали Хейдока. Он рассказал о мерах, принятых им для розыска похитительницы, и о том, что произошло дальше.
— Вы уверены, что женщина готова была броситься с обрыва?
— Да. Она бы или сбросила вниз ребенка, или сама прыгнула вместе с ним. Вид у нее был такой, словно она совершенно обезумела от ненависти. Нужно было действовать. Я хотел уже выстрелить сам, чтобы ранить ее, но она прикрывалась ребенком, как щитом. А миссис Спрот рискнула и сумела спасти жизнь своей малышке.
Показания миссис Бленкенсоп были краткими — она лишь подтвердила показания капитана Хейдока.
Настала очередь мистера Медоуза.
— Вы согласны с тем, как осветили события капитан Хейдок и миссис Бленкенсоп?
— Да, согласен. Эта женщина безусловно была в таком невменяемом состоянии, что никого не подпустила бы к себе. Она готова была броситься вниз вместе с ребенком.
На этом допрос свидетелей закончился. Коронер разъяснил присяжным, что Ванда Полонская пала от руки миссис Спрот при обстоятельствах, полностью оправдывающих последнюю. Суд не располагает какими-либо данными относительно психического состояния погибшей. Возможно, что ею руководила ненависть к Англии. Что же касается мотивов, побудивших покойную похитить ребенка, то о них можно только догадываться. Не исключено, что это мотивы патологического характера. Полонская, по ее собственным словам, пережила у себя на родине много ужасного, и это, вероятно, помутило ее рассудок. С другой стороны, она, конечно, могла быть и вражеским агентом. Приговор, вынесенный присяжными, соответствовал выводам коронера.
На другой день после луда миссис Бленкенсоп и мистер Медоуз встретились для обмена мнениями.
— Ванда Полонская сошла со сцены, и мы опять в тупике, — угрюмо констатировал Томми.
— Да, — кивнула Таппенс. — Всякие следы исчезли. После нее не осталось ничего — ни документов, ни сведений о том, с кем она общалась и откуда у нее появились деньги.
— Здорово работают, — вздохнул Томми и добавил: — Знаешь, Таппенс, не нравится мне, как обстоят дела.
Таппенс согласилась. Сводки в самом деле далеко не утешительные. Французская армия отступает, и ясно, что падение Парижа — вопрос нескольких дней.
— Кое-что мы все-таки сделали, — напомнил Томми.
— Карл фон Дайним и Ванда Полонская? Мелочь!
— Ты думаешь, они работали вместе?
— Думаю, что да, — задумчиво ответила Таппенс. — Вспомни: я застала их, когда они разговаривали.
— Значит, историю с похищением подстроил Карл фон Дайним?
— По-моему, он.
— Но зачем?
— В этом-то все дело, — согласилась Таппенс. — Ничего не могу придумать. Похищение кажется совершенно бессмысленным.
— Почему понадобилось похищать именно этого ребенка? Кто такие Спроты? Денег у них нет — значит, дело не в выкупе. Ни муж, ни жена на государственной службе не состоят.
— Знаю, Томми. Во всем этом нет никакого смысла.
— А что предполагает сама миссис Спрот?
— У этой женщины цыплячьи мозги, — презрительно сказала Таппенс. — Ни о чем она не думает. Просто заявляет, что от злодеев немцев другого и ждать не приходится.
— Дура! — пожал плечами Томми. — Немцы — люди дела. Если уж они посылают своего агента похищать ребенка, значит им это нужно.
— Понимаешь, — сказала Таппенс, — у меня такое чувство, что миссис Спрот могла бы сообразить что к чему, если бы только дала себе труд подумать. Должны же быть какие-то причины — ну, скажем, сведения, которые случайно попали к ней, хотя сама она, может быть, об этом и не подозревает.
— «Никому ни слова. Ждите указаний», — процитировал Томми фразу из записки, найденной миссис Спрот на полу у себя в номере. — Но в этих-то словах, черт побери, есть смысл!
— Конечно есть. Должен быть. Могу предположить только одно: миссис Спрот или ее мужу что-то дали на сохранение — дали, вероятно, потому, что они совершенно незаметные, заурядные люди, которых никто не заподозрит в хранении этого предмета, каков бы он ни был.
— А ты просила миссис Спрот чуточку пошевелить мозгами?
— Просила, но ее, к сожалению, все это нисколько не интересует. Ей нужно было вернуть Бетти, а теперь она закатывает истерики — ах, она застрелила человека!
— Женщины — странные создания! — вслух размышлял Томми. — В тот день миссис Спрот была похожа на разъяренную фурию и хладнокровно, даже глазом не моргнув, перестреляла бы целый полк, лишь бы вернуть своего ребенка. А потом, когда ей чудом удается убить похитительницу, она выходит из строя и ей делается дурно при одном воспоминании о случившемся.
— Коронер полностью оправдал ее, — сказала Таппенс.
— Естественно. Но я на ее месте, ей-богу, не рискнул бы выстрелить.
— Она тоже, наверно, не рискнула бы, если бы хоть немного умела стрелять, — отозвалась Таппенс. — Но она не представляла себе, как трудно попасть в цель при таких условиях, и это помогло ей.
— Совсем как в Библии, — сказал Томми. — Давид и Голиаф.
— Ой! — вскрикнула Таппенс.
— Что-нибудь случилось, старушка?
— Нет. Просто, когда ты это сказал, у меня в голове мелькнула какая-то мысль. А теперь она исчезла.
— Не велика беда, — съязвил Томми.
— Напрасно иронизируешь. Такое бывает с каждым. Нет, погоди, что же это было?.. Кажется, что-то связанное с Соломоном.
— Кедры? Храм? Куча жен и наложниц?
— Помолчи! — оборвала его Таппенс, зажимая уши руками. — Так мне и вовсе не вспомнить.
— Евреи? Колена израильские? — Подбодрил ее Томми.
Таппенс только покачала головой. Помолчав минуту-другую, она сказала:
— Интересно, кого все-таки напомнила мне эта женщина?
— Покойная Ванда Полонская?
— Да. В первый же раз, когда я увидела ее, мне почудилось в этом лице что-то знакомое.
— Ты думаешь, что где-то уже встречалась с ней?
— Нет. Я уверена, что мы не встречались.
— У миссис Перенны и Шейлы совершенно другой тип.
— Нет, они тут ни при чем, Томми. Кстати, об этих двух особах. Я тут долго думала… Все ломают голову над запиской — ну, над той, которую миссис Спрот нашла у себя в номере на полу, когда пропала Бетти.
— Да?
— Все эти россказни, будто в нее завернули камень и бросили его в окно, — сущий вздор. Просто кто-то подложил ее в комнату, чтобы она сразу попалась на глаза миссис Спрот. И, по-моему, подложила миссис Перенна.
— Значит, она, Карл и Ванда Полонская были в сговоре?
— Да. Ты заметил, что миссис Перенна вошла в самый критический момент? Именно она вынесла окончательное решение — не звонить в полицию. Она взяла все в свои руки.
— Значит, ты все еще считаешь, что М. — это, видимо, она?
— А ты нет?
— Пожалуй, — неуверенно протянул Томми.
— У тебя есть другая версия, Томми?
— Есть, но только ужасно фантастическая.
— Выкладывай.
— Пока не стоит. У меня нет никаких доказательств. Ровным счетом никаких. Но если я не ошибаюсь, мы имеем дело же с М., а с Н.
«Блетчли? — думал Томми. — На вид вроде бы все в порядке. В чем его можно упрекнуть? Типичный англичанин, слишком даже типичный, и к тому же сам хотел позвонить в полицию. Да, но возможно и другое: он прекрасно знал, что мать ребенка ни за что не согласится. Записка с угрозами дала ему полную уверенность в этом, и он мог позволить себе защищать противоположную точку зрения…»
Эти размышления вновь подвели Томми к неотвязному и мучительному вопросу, на который он все еще не находил ответа.
Зачем было похищать Бетти Спрот?
У ворот «Сан-Суси» стояла машина с надписью «Полиция», однако Таппенс, поглощенная своими мыслями, не обратила на нее внимания. Она свернула в аллею, вошла в холл и сразу поднялась к себе, но на пороге остановилась как вкопанная: у окна, повернувшись к ней лицом, стояла высокая девушка.
— Боже мой! — воскликнула Таппенс. — Вы, Шейла?
Девушка подошла к ней, Таппенс отчетливо видела каждую черточку ее бледного трагического лица и сверкающие голубые глаза.
— Я так рада, что вы пришли. Я ждала вас, — сказала Шейла.
— Что случилось?
— Карла арестовали, — ответила девушка ровным голосом.
— О господи! — охнула Таппенс, чувствуя, что сейчас она отнюдь не на высоте положения. Спокойный голос Шейлы ни на минуту не обманул Таппенс: она отлично понимала, что кроется за этим спокойствием. Сообщники они или нет, но девушка любит Карла фон Дайнима, У Таппенс защемило сердце: как жаль это юное создание с таким трагическим лицом!
— Что мне делать? — спросила Шейла.
— Бедная девочка! — беспомощно отозвалась Таппенс.
— Его забрали. Я больше его не увижу, — сказала Шейла голосом, прозвучавшим, как надгробное рыдание, и застонала: — Что мне делать? Что мне делать?
Ноги у нее подкосились, она упала на колени около кровати и горько зарыдала.
Таппенс ласково провела рукой по черным волосам девушки.
— Может быть… Может быть, здесь ошибка, — нерешительно промолвила она. — Вполне вероятно, его просто интернируют. В конце концов, он — подданный вражеского государства.
— Полицейские говорят другое. Сейчас они обыскивают его номер.
— Ну, если там ничего не найдут… — начала было Таппенс.
— Конечно, ничего не найдут. Что там может быть?
— Не знаю. По-моему, вам виднее.
— Мне?
Презрительное изумление Шейлы было таким неподдельным, что все подозрения Таппенс мгновенно рассеялись. Девушка не может быть сообщницей Карла, она ничего не знала ж не знает.
— Если он невиновен… — опять начала Таппенс.
— Какое это имеет значение? — перебила ее Шейла. — Полиции ничего не стоит состряпать любое дело.
— Глупости, дитя мое! — оборвала ее Таппенс. — Так не бывает.
Шейла посмотрела на собеседницу долгим недоверчивым взглядом. Потом сказала:
— Хорошо. Раз вы так считаете, я верю вам.
Таппенс стало неловко.
— Вы слишком доверчивы, Шейла, — бросила она. — Возможно, вы поступили неосмотрительно, доверяясь Карлу.
— Значит, вы тоже против него? Я думала, он вам нравится. Он сам тоже так думал.
До чего же трогательны эти юнцы! Они верят, что все к ним расположены. А ведь это правда — Карл ей нравился.
— Послушайте, Шейла, — устало сказала Таппенс. — Нравится человек или не нравится — это одно, а факты — другое. Наша страна ведет войну с Германией. Есть много способов служить своему отечеству. Один из них состоит в том, чтобы добывать сведения… за линией фронта. Для такой работы нужна смелость: если вы попадетесь… — голос ее дрогнул, — вам конец.
— Значит, по-вашему, Карл… — начала Шейла.
— Служит своей родине именно таким способом… Но ведь и это не исключено, верно?
— Нет, исключено, — отрезала Шейла и направилась к двери: — Ясно. Сожалею, что обратилась к вам за помощью.
— Но что же я могу сделать для вас, милая девочка?
— У вас есть связи. Ваши сыновья в армии и флоте, и вы не раз говорили, что они знакомы с влиятельными людьми. Я надеялась, что вы попросите их сделать… хоть что-нибудь сделать.
Таппенс подумала о своих мифических отпрысках — Дугласе, Раймонде и Сириле.
— Боюсь, они ничем вам не помогут, — ответила она.
— Значит, надеяться нам не на что. Карла возьмут и посадят в тюрьму, а потом на рассвете поставят к стенке и расстреляют. И на этом все кончится, — с высоко поднятой головой пылко произнесла Шейла и вышла, захлопнув дверь.
«Ох уж эти ирландцы, будь они прокляты! — думала Таппенс, обуреваемая самыми противоречивыми чувствами. Откуда у них эта ужасная способность все поворачивать так, что голова у тебя начинает кругом идти? Если Карл фон Дайним шпион, он заслуживает расстрела. На этом я должна стоять, а не поддаваться девчонке, как бы она ни обольщала меня своим ирландским голосом, доказывая, что на моих глазах трагически гибнет герой и мученик!»
И в то же время Таппенс хотелось, ах, как хотелось, чтобы Карл оказался невиновен.
Но как на это надеяться, зная то, что знает она?
Рыбак, сидевший в конце Старой пристани, забросил удочку и начал неторопливо сматывать леску.
— Боюсь, что дело ясное, — сказал он.
— Честно признаюсь, жаль, — отозвался Томми. — Он… В общем, он славный парень.
— Так оно и бывает, друг мой. Работать за линию фронта идут не трусы, не тыловые крысы, а смелые люди. Мы это знаем на собственном опыте. Но вина его доказана — ничего не попишешь.
— Значит, никаких сомнений?
— Никаких. Среди его записей с химическими формулами обнаружен список сотрудников завода, подозреваемых в пронацистских настроениях, — ой собирался их прощупать. Найдены также план диверсионных актов и рецептура удобрений, которые, если бы их пустили в дело, уничтожили бы посевы на большой площади. А это как раз по части нашего мистера Карла.
Проклиная в душе Таппенс, которая взяла с него слово заговорить об этом, Томми неохотно пробормотал:
— А не могло получиться так, что ему просто подсунули всю эту чертовщину?
Губы мистера Гранта искривила демоническая улыбка.
— Понятно! Это идея вашей жены?
— M-м, как вам сказать? В общем, да.
— Что ж, он интересный парень, — снисходительно заметил Грант и продолжал: — Нет, если говорить серьезно, такая возможность практически исключена. У него, кстати, был и запас чернил для тайнописи, а это уже веская улика. И не похоже, чтобы чернила были ему подброшены. Они не стояли у него на умывальнике в пузырьке с надписью: «Принимать по мере надобности». Нет, он их чертовски ловко запрятал. С таким приемом мы столкнулись лишь однажды — тогда это были жилетные пуговицы. Их пропитывают симпатической жидкостью, а затем, когда возникает необходимость, бросают в воду, и чернила готовы. Карл фон Дайним пользовался не пуговицами, а шнурками от ботинок. Ловко придумано!
— Погодите, погодите!..
В голове Томми промелькнула какая-то мысль. Туманное, расплывчатое воспоминание…
Таппенс оказалась куда сообразительнее. Не успел он пересказать ей свой разговор с Грантом, как она сразу же все поняла.
— Шнурки от ботинок? Томми, да это же все объясняет!
— Что — все?
— История с Бетти, идиот! Разве ты не помнишь, какую странную вещь она сделала однажды у меня в комнате? Вытащила шнурки из ботинок и засунула в стакан с водой. Я еще удивилась тогда, как она до этого додумалась. Теперь я понимаю: она видела, как то же самое проделывал Карл, и начала подражать ему. Он рисковал слишком многим — девочка могла невольно выдать его; вот он и сговорился с той женщиной, что она похитит Бетти.
— Итак, с этим ясно, — сказал Томми.
— Да. Хорошо, когда все становится на свое место — можно сделать еще шаг вперед.
Наступили тяжелые времена. К изумлению и отчаянью ошеломленных французов, их правительство неожиданно капитулировало. Неясно было, что станет с французским флотом. Берега Франции оказались в руках немцев, и над Англией нависла реальная угроза вторжения.
— Карл фон Дайним был лишь звеном в цепи, — сказал Томми. — А начинается она с миссис Перенны.
— Да, и нам нужны улики против нее. А добыть их нелегко.
— Конечно. Если она — мозг всей организации, то постарается не оставлять никаких следов.
— Значит, ты предполагаешь, что М. — это миссис Перенна?
Томми кивнул.
— Ты в самом деле считаешь, что девушка ни в чем не замешана? — помолчав, спросил он.
— Совершенно в этом уверена.
— Ну что ж, тебе виднее, — вздохнул Томми. — Но если это так, ей будет несладко. Сперва человек, которого она любит, потом — мать… Немного же останется у нее в жизни!
— Что поделаешь.
— Конечно. А что, если мы не правы и М. или Н. — кто-то совсем другой?
— Опять та же песня? — холодно оборвала его Таппенс. — Тебе не кажется, что ты принимаешь желаемое за действительное?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Что ты слишком носишься с Шейлой Перенной.
— Ты мелешь вздор, Таппенс.
— Это не вздор, Томми. Она вскружила тебе голову.
— Ничего подобного, — рассердился Томми. — Просто у меня свои соображения.
— Выкладывай — какие?
— Пока еще помолчу. Посмотрим, кто из нас прав.
— Ну, а я считаю, что нам пора вплотную заняться миссис Перенной — выяснить, где она бывает, с кем встречается, словом, все. Должно же быть какое-то связующее звено. Скажи-ка Алберту, чтобы он взялся за нее — и сегодня же.
— Сделай это сама. Я занят.
— Чем?
— Игрою в гольф, — ответил Томми.
— Как в добрые старые времена, правда, мэм? — сказал Алберт.
Он сиял от счастья. Даже теперь, перевалив далеко за тридцать и слегка располнев, Алберт остался в душе тем же романтичным мальчишкой, который работал вместе с Таппенс и Томми в давние, полные приключений дни.
— Помните нашу первую встречу? — спросил он. — Я еще тогда начищал медные ручки в шикарном отеле. Эх, и скотина был тамошний швейцар! Только и знал, что придираться ко мне. А потом появились вы и насказали мне всякой всячины про какую-то преступницу по прозвищу Шустрая Рита. Впрочем, кое-что в этой истории оказалось правдой. И с того дня я без оглядки пошел за вами, верно? Да, много всего мы пережили, пока не осели, так сказать, на месте.
Алберт перевел дух, и, воспользовавшись этим, Таппенс по естественной ассоциации осведомилась о здоровье миссис Алберт.
— Ну, с моей хозяйкой все в порядке. Пишет только, что никак не привыкнет к Уэльсу…
— Не знаю, Алберт, — перебила его Таппенс, — вправе ли мы втягивать вас в это дело.
— Глупости, мэм! — загорячился Алберт. — Разве я сам не просился на фронт? Но на призывном пункте все такие важные — со мной даже разговаривать не стали. Ждите, мол, пока призовут ваш возраст. А я — мужчина в расцвете сил, и у меня в голове одно — как бы этим, простите за выражение, сволочам немцам ребра посчитать. Газеты пишут, что нам угрожает пятая колонна. Я, конечно, не знаю, куда делись остальные четыре, но пятая так пятая… Словом, я готов любым способом помогать вам. Приказывайте.
— Тогда слушайте, что надо сделать.
Закончив партию в гольф, Томми принял предложение Хейдока и отправился к нему обедать. В «Приюте контрабандистов», как всегда, царил образцовый порядок. Высокий, средних лет слуга, прислуживавший за столом, выполнял свои обязанности с такой профессиональной ловкостью, какую обычно встретишь лишь в первоклассных лондонских ресторанах. Томми не преминул отметить этот факт, как только слуга вышел из столовой.
— Да, с Апплдором мне повезло.
— Где вы его откопали?
— Сам пришел, по объявлению. Рекомендации представил отличные, на вид был не чета тем, кто приходил наниматься до него, да и жалованье запросил довольно скромное. Я тут же его и нанял.
На веранде, за кофе, Томми словно невзначай осведомился:
— О чем это вы собирались рассказать мне в клубе? Кажется, что-то забавное насчет Блетчли?
— Да, да, вспоминаю… Послушайте, Медоуз, а почему он так вас интересует? Вам известно о нем что-нибудь дурное?
— Что вы! Конечно нет, — поспешно заверил Томми, которому оставалось теперь только сидеть и наблюдать. Рыба клюнула на приманку. Мысль капитана заработала в подсказанном ему направлении.
— Он всегда казался мне до идиотизма типичным англичанином, — сказал Хейдок.
— Вот именно.
— Ага! Понимаю. Вы хотите сказать, что он чересчур уж типичен, — задумчиво продолжал капитан. — Теперь, хорошенько поразмыслив, должен признаться, что не встречал никого, кто знал бы Блетчли до его появления здесь, — к нему никто не приезжает.
— Вот как? — отозвался Томми.
— А ну, выкладывайте, что вы о нем слышали, — потребовал Хейдок.
— Ничего, ровным счетом ничего.
— Да бросьте вы осторожничать со мной, Медоуз! До меня доходят самые разные слухи. Все они стекаются ко мне, понятно? У меня на шпионов нюх, это знает каждый. Ну, так что собирались сказать? Что Блетчли не то, чем кажется?
— Это только предположение.
— Кто же он, по-вашему? Гунн? Чепуха! Он такой же англичанин, как мы с вами.
— О, я уверен, что на этот счет у Блетчли все в порядке.
— Еще бы!.. Хотя постойте! Мне рассказывали о нем одну странную историю. Но тогда я не придал ей значения… Ого! Что это? Вы заметили? На море сверкнул огонь. Где мой бинокль?
Капитан ринулся в дом, выскочил оттуда с биноклем, осмотрел горизонт и принялся описывать систему сигнализации, которую использует враг, дли того чтобы поддерживать связь с различными точками английского побережья, хотя его утверждения явно расходились с фактами. Затем набросал мрачную картину успешного вторжения немцев, которое произойдет в самое ближайшее время.
— У нас во всем полный хаос, все разлажено. Впрочем, вы сами это знаете не хуже, чем я, Медоуз, — вы ведь состоите в корпусе добровольной гражданской обороны. Когда во главе стоит такой человек, как старик Эндрюс…
Знакомая песня! Больное место капитана Хейдока. Он убежден, что командование должно быть передано ему, и твердо решил при первой же возможности выжить полковника Эндрюса с его должности.
Слуга уже подал виски и ликеры, а Хейдок все еще разглагольствовал:
— …а нас по-прежнему, как черви, подтачивают шпионы. Они повсюду. Та же картина, что в прошлую войну, — парикмахеры, лакеи.
«Лакеи? — думал Томми, откинувшись в кресле и глядя на профиль Апплдора, сновавшего вокруг стола. — Этому парню скорее подошло бы другое имя — не Апплдор, а Фриц… Почему бы и нет? Правда, он безукоризненно говорит по-английски, но разве мало немцев владеет нашим языком? Они научились ему за долгие годы службы в английских ресторанах. Физически они тоже сильно смахивают на англичан: блондины, глаза голубые, форма черепа… Нет, форма черепа их и выдает. Кстати, где это я недавно видел точно такую же голову?»
И, повинуясь внезапному импульсу, Томми произнес вслух несколько слов, как бы развивавших очередную мысль Хейдока.
— Мы все носимся с этими проклятыми анкетами, — гремел капитан. — А какой от них толк, Медоуз? Набор дурацких вопросов…
— Знаю, знаю, — отозвался Томми. — Например: «Ваша фамилия?» Ответ — Н. или М.
Раздался звон и треск бьющейся посуды. Апплдор, идеально вышколенный слуга, оступился, и струйка мятного ликера брызнула на руку и манжету Томми.
— Простите, сэр, — пробормотал слуга.
— Идиот! Увалень проклятый! Где у вас глаза, черт побери? — взорвался Хейдок, и его красное лицо совсем побагровело от ярости. Апплдор рассыпался в извинениях. Томми стало неловко за слугу, как вдруг, словно чудом, гнев капитана испарился, и к Хейдоку вернулись его всегдашние радушие и сердечность.
— Идемте, помоетесь. Мятный ликер — чертовски липкая штука.
Томми последовал за хозяином в дом и вскоре очутился в роскошной ванной, оснащенной целой кучей всяких технических новинок. Он принялся отмывать липкие сладкие пятна, а капитан, оставшийся в соседней комнате, тем временем беседовал с ним. Томми выпрямился и повернулся, чтобы вытереть руки. В то же мгновение мыло, положенное им на раковину, соскользнуло на пол. Томми, не заметив этого, нечаянно наступил на кусок ногой.
В следующую секунду он уже выделывал немыслимое балетное антраша на блестящем линолеуме. Он прокатился по всей комнате, нелепо размахивая руками, и наконец схватился одной за правый кран ванны, а другой больно стукнулся о настенный шкафчик. Не случись катастрофы с мылом, такой сложный пируэт никогда не удался бы Томми. Нога его с размаху ударилась о нижнюю панель ванны и проехала по ней. То, что последовало за этим, показалось Томми цирковым фокусом. Повернувшись на невидимой оси, ванна отошла от стены, и перед Томми открылась полутемная ниша, где стоял предмет, назначение которого угадывалось с первого взгляда. Это был радиопередатчик.
Голос капитана умолк. Хейдок внезапно появился на пороге, и в мозгу Томми все мгновенно стало на свои места. Как он был слеп! Это веселое, пышущее здоровьем лицо добродушного англичанина — только маска. Как он до сих пор не разглядел под ней истинного Хейдока — надменного, вспыльчивого офицера-пруссака? Но, слава богу, происшествие в столовой открыло ему глаза. Оно напомнило ему другой такой же случай: он видел когда-то, как прусский вояка с подлинно юнкерской грубостью отчитывал солдата. Точно так же обрушился сегодня и капитан Хейдок на своего провинившегося и растерянного подчиненного.
Все прояснилось, прояснилось, как по волшебству. Сначала противник засылает сюда Гана, который с помощью иностранных рабочих оборудует виллу и, в соответствии с заранее намеченным планом, делает все, чтобы навлечь на себя подозрения и тем самым перейти к следующему этапу операции — к разоблачению его как немецкого агента, осуществляемому бравым английским моряком Хейдоком. А затем тот — и выглядит это вполне естественно — приобретает «Приют контрабандистов» и принимается изводить всех своих знакомых рассказами о том, как досталась ему вилла. И вот уже Н. осел в указанном ему месте; морские коммуникации у него обеспечены, передатчик надежно замаскирован, штаб его располагается под рукой, в «Сан-Суси», и сам он готов претворить в жизнь немецкий план.
Все эти мысли пронеслись в мозгу Томми с быстротой молнии. Он сознавал, слишком хорошо сознавал, что ему грозит, не может не грозить смертельная опасность. Выход один — прикинуться доверчивым английским тугодумом. Он повернулся к Хейдоку и расхохотался, надеясь в душе, что смех его звучит достаточно естественно.
— Ей-богу, у вас в доме всюду сюрпризы! Что это за штука? Еще одна выдумка Гана? В прошлый раз вы мне ее не показали.
Хейдок молча стоял в дверях, загораживая Томми дорогу. Все его крупное тело напряглось.
«Противник мне не по силам, — подумал Томми. — А тут еще этот проклятый слуга!»
Хейдок по-прежнему высился на пороге, как каменная глыба. Затем внезапно расслабил мышцы и рассмеялся.
— Чертовски занятно получилось у вас, Медоуз! Вы прокатились по полу, как балетный танцор. Такое бывает раз на тысячу. Вытирайте руки и пойдем в комнату.
Томми вышел из ванной и последовал за ним. Он держался настороже, каждый мускул его был напряжен. Теперь, когда он сделал такое открытие, ему нужно любой ценой выбраться из этого дома. Но проведет ли он Хейдока?
Голос капитана звучал достаточно естественно. Небрежно, словно невзначай (так ли?), обняв Томми за плечи, моряк провел его в гостиную, повернулся и притворил за собой дверь.
— Послушайте, старина, мне надо вам кое-что сказать, — начал он искренним, дружелюбным, но чуточку смущенным тоном и жестом предложил Томми сесть, — Досадно, конечно, что так вышло, чертовски досадно. Мне остается одно — доверить вам свою тайну. Только смотрите, Медоуз, — держать язык за зубами, понятно?
Томми изобразил на лице жадное любопытство.
Хейдок сел и доверительно придвинул свой стул к собеседнику.
— Понимаете, Медоуз, дело обстоит так. Об этом никто не знает, но я из Секретной службы. Отдел М. И. 42Б. Икс. Слышали о таком?
Томми покачал головой и прикинулся еще более заинтересованным.
— Так вот, это совершенно секретно. Мы работаем, так сказать, на внутреннем кольце связи — передаем отсюда кое-какую, информацию. Но если это выплывет, будет беда, понятно?
— Еще бы! — воскликнул Медоуз. — Как интересно! Можете не сомневаться, я буду молчать.
— И правильно сделаете — это жизненно необходимо. Повторяю, все это совершенно секретно.
— Вполне вас понимаю. Но до чего же увлекательная у вас работа! Право, увлекательная! Мне так хочется порасспросить вас о ней. Но, наверно, это не полагается?
— Да, не стоит. Вы же понимаете, что значит «совершенно секретно»?
— Конечно, конечно! Извините, пожалуйста, что так получилось. Поразительный случай! — ответил Томми и подумал про себя: «Ей-богу, он мне не поверил. Не может он вообразить, что я приму его россказни за чистую монету!»
Нет, это совершенно невероятно. Впрочем, тщеславие многих губило. Капитан Хейдок — умница, крупная личность. А кто такой этот жалкий Медоуз? Всего лишь туповатый британец, образец той породы людей, которые верят всему чему угодно. Дай бог, чтобы Хейдок подольше пребывал в этом убеждении!..
Томми продолжал болтать, всячески выказывая интерес и любопытство. Он понимает, что вопросов задавать нельзя, но… Насколько он может судить, у капитана Хейдока очень опасная работа. Приходилось ли капитану работать в самой Германии? Хейдок отвечал искренне и охотно. Сейчас он больше, чем когда-либо, казался подлинным британским моряком — прусский офицер бесследно исчез. Но теперь Томми глядел на него новыми глазами и только диву давался, как мог он так заблуждаться. Ни в форме черепа, ни в линии рта — ничего британского. Наконец мистер Медоуз поднялся. Наступил миг последнего испытания. Сойдет или нет?
— Право, мне пора — час уже поздний. Еще раз извините и будьте уверены — ни одна живая душа не услышит от меня ни слова.
Не прерывая приятной беседы, мистер Медоуз, довольный и возбужденный, направился к двери.
Вот он уж в холле… Теперь к выходу…
Сквозь другую, приоткрытую дверь справа он видит Апплдора, Слуга расставляет посуду на подносе — утром он должен подать завтрак хозяину. (Эти дурни выпустят-таки его!)
Мужчины постояли у входа. Поболтали, уговорились — в субботу опять играем в гольф.
На дороге раздались голоса — с прогулки на мыс возвращались двое мужчин, немного знакомых Томми и Хейдоку. Томми окликнул их. Они остановились. Все четверо постояли у ворот, обменялись несколькими словами. Затем Томми сердечно простился с хозяином и в обществе обоих мужчин зашагал по дороге.
Ушел! Идиот Хейдок клюнул на удочку!
Томми услышал, как капитан подошел к дому, проследовал в холл, захлопнул за собой дверь. Чуть не крича от радости, Томми бодро спустился по холму бок о бок со своими новыми знакомыми. Само провидение в последнюю минуту послало их сюда.
У ворот «Сан-Суси» Томми распрощался со спутниками, вошел в сад и, негромко насвистывая, направился по аллее к дому. Но едва он поравнялся с росшими в темном уголке кустами рододендронов, как на голову ему обрушилось что-то тяжелое. Он упал ничком и провалился в темную бездну.
— Вы объявили три пики, миссис Бленкенсоп?
Да, миссис Бленкенсоп объявила три пики.
От телефона, слегка запыхавшись, вернулась миссис Спрот.
— Экзамены по противовоздушной обороне опять перенесли. Как это мне надоело! — воскликнула она.
— А потом миссис Кейли объявила две черви, и я пошла с двойки треф, — продолжала мисс Минтон.
— А я объявила три пики, — сказала миссис Бленкенсоп.
— Я — пас, — отозвалась миссис Спрот.
Миссис Кейли молчала. Наконец она заметила, что партнерши выжидательно смотрят на нее.
— Ах, боже мой, простите! — вспыхнула она. — Я думала, не пойти ли мне к мистеру Кейли. Он ведь совсем один на веранде.
Миссис Кейли обвела глазами присутствующих.
— Если не возражаете, я взгляну, как он там. Мне послышался какой-то странный шум. Боюсь, не упала ли у него книга, — сказала она и через застекленную дверь вышла на террасу.
— Почему бы миссис Кейли не привязать к руке веревочку? — заметила Таппенс. — Тогда в случае надобности мистеру Кейли оставалось бы лишь дернуть за нее.
— Приятно видеть такую любящую жену! — восхитилась мисс Минтон.
Три женщины помолчали.
— А где Шейла? — осведомилась мисс Минтон.
— Пошла в кино, — ответила миссис Спрот.
— А миссис Перенна? — поинтересовалась Таппенс.
— Сказала, что останется у себя — ей надо проверить счета, — отозвалась мисс Минтон. — Бедняжка! Проверять счета так утомительно!
— Не весь же вечер она этим занималась, — возразила миссис Сирот. — Когда я говорила в холле по телефону, она откуда-то вернулась.
— Интересно, откуда? — вставила мисс Минтон. — Наверно, не из кино — сеанс еще не кончился.
— Она была без шляпы и пальто, — продолжала миссис Спрот. — Волосы растрепанные, сама вся запыхалась, словно долго бежала. Взлетела по лестнице прямо к себе, а мне не сказала ни слова. Только сердито взглянула. Да, да, очень сердито, хотя я вроде ничего не сделала.
В дверях веранды появилась миссис Кейли.
— Нет, вы подумайте! — воскликнула она. — Мистер Кейли сам, без моей помощи обошел весь сад. Говорит, что с наслаждением прогулялся — ночь такая теплая.
Она села, и женщины снова взялись за карты.
В комнату вошла миссис Перенна.
— Хорошо погуляли? — спросила мисс Минтон.
Миссис Перенна ответила ей недобрым раздраженным взглядом.
— Я не выходила из дому, — отрезала она.
— Ах, простите! Я, наверно, ошиблась. Но миссис Спрот сказала, что вы недавно вернулись.
— Я только вышла за дверь посмотреть, какая погода, — ответила миссис Перенна.
Тон у нее был неприязненный. Она враждебно посмотрела на кроткую миссис Спрот, которая вся вспыхнула и явно испугалась.
— Нет, вы подумайте только, — внесла свой вклад в общий разговор миссис Кейли. — Мистер Кейли сам обошел весь сад.
— Зачем? — в упор спросила миссис Перенна.
— Сегодня такая теплая ночь, — пояснила миссис Кейли. — Он даже забыл надеть второе кашне, и теперь все еще не хочет возвращаться в дом. Я так боюсь, что он простудится.
— Бывают вещи пострашнее простуды, — оборвала ее миссис Перенна. — В любую минуту нам на голову может свалиться бомба, и мы взлетим на воздух.
— Ах, боже мой! Надеюсь, этого не случится.
— Да? А вот я не прочь, чтобы это случилось.
И миссис Перенна проследовала на террасу.
Четыре дамы, игравшие в бридж, посмотрели ей вслед.
— Она сегодня какая-то странная, — пробормотала миссис Спрот.
Мисс Минтон наклонилась над столом.
— Вам не кажется…
Она оглянулась, и остальные придвинулись поближе.
— Вам не кажется, что она пьет? — свистящим шепотом закончила мисс Минтон.
— Ах, боже мой! В самом деле? — вскрикнула миссис Кейли. — Это многое бы объяснило. По временам она действительно какая-то… непонятная. Как вы думаете, миссис Бленкенсоп?
— О, я этого не думаю. Мне кажется, она просто чем-то встревожена. Вам ходить, миссис Спрот.
— Кажется, Бетти проснулась? — подняла голову миссис Спрот.
— Нет, она спит, — твердо возразила Таппенс.
Миссис Спрот, явно поглощенная своими материнскими заботами, с нерешительным видом заглянула в карты.
— Значит, от нечего делать сражаемся в бридж? — прогудел низкий голос.
В дверях террасы, тяжело дыша и сверкая глазами, стояла миссис О'Рорк. Недружелюбно улыбнувшись, она вошла в комнату.
— Что это у вас в руках? — с внезапным интересом осведомилась миссис Спрот.
— Молоток, — любезно отозвалась миссис О'Рорк. — Я нашла его в аллее — кто-нибудь, наверно, забыл.
— Странно! Кому он мог там понадобиться? — удивилась миссис Спрот.
— Действительно странно, — согласилась миссис О'Рорк и, размахивая молотком, проследовала в холл.
Сегодня она была в каком-то особенно приподнятом настроении.
— Позвольте, а какие у нас козыри? — спросила мисс Минтон.
Минут пять игра продолжалась без помех, а затем вошел Блетчли, вернувшийся из кино, и начал подробно излагать содержание «Странствующего менестреля», фильма, действие которого происходит в годы царствования Ричарда I.
Роббер так и не удалось закончить: миссис Кейли, взглянув на часы, обнаружила, что час уже поздний, и с воплем ужаса ринулась в сад на поиски мистера Кейли. Последний, упиваясь ролью калеки, брошенного на произвол судьбы, трагически вздрагивал, кашлял и твердил замогильным голосом:
— Ничего, ничего, дорогая! Надеюсь, бридж доставил тебе удовольствие? Не беспокойся обо мне. Даже если я простудился, это, право, не имеет значения. Сейчас война!
На другой день, за завтраком, Таппенс заметила, что атмосфера несколько напряжена. Миссис Перенна разжала губы только для того, чтобы отпустить несколько едких замечаний, после чего не вышла, а прямо-таки вылетела из комнаты. Блетчли, намазывавший на хлеб толстый слой повидла, негромко усмехнулся.
— Кажется, потянуло холодком, — заметил он. — Ну что ж, этого следовало ожидать.
— Что-нибудь случилось? — осведомилась мисс Минтон и, затрепетав от радостных предвкушений, вытянула вперед тонкую шею.
Майор окинул глазами аудиторию. За столом сидят мисс Минтон, миссис Бленкенсоп, миссис Кейли и миссис О'Рорк. Миссис Спрот и Бетти уже вышли. Пожалуй, можно рассказать.
— Речь идет о Медоузе, — сообщил он. — Всю ночь где-то прокутил. До сих пор не вернулся.
— Что? — вырвалось у Таппенс.
— Наш Медоуз — парень не промах, — рассмеялся Блетчли. — Мадам Перенна, естественно, злится.
— Ах, боже мой! — вскрикнула мисс Минтон, заливаясь краской.
Миссис Кейли была явно шокирована. Миссис О'Рорк только усмехнулась.
— Миссис Перенна мне все уже рассказала, — призналась она. — Что поделаешь! Мужчина — всегда мужчина.
— Но с мистером Медоузом могло что-нибудь случиться, — проблеяла мисс Минтон. — Вдруг он угодил под автомобиль?
— Думаю, что именно так он все и объяснит, — ответил майор. — Налетела машина, сбила его, и бедняга пришел в себя только утром.
— Может быть, он в больнице?
— Нам дали бы знать: у него при себе удостоверение личности.
— Боже мой! — вздохнула миссис Кейли. — Что скажет мистер Кейли?
Ответа на этот риторический вопрос не последовало. Таппенс с видом оскорбленного достоинства встала и вышла из комнаты.
— Бедный старина Медоуз! — прыснул со смеху Блетчли, как только дверь за ней затворилась. — Его отлучка не по вкусу прелестной вдовушке. Она уже думала, что подцепила его.
— Майор Блетчли! — проблеяла мисс Минтон.
— Помните Диккенса? — подмигнув, отозвался отставной вояка. — «Остерегайся вдовушек, Сэмми!»
Непредвиденное исчезновение Томми несколько встревожило Таппенс, но она попыталась успокоить себя. Вероятно, он кое-что разузнал и пошел по горячим следам. Понимая, как в их условиях трудно поддерживать связь. Бирсфорды заранее договорились не поднимать паники преждевременно, если одному из них придется отлучиться, не предупредив другого. Договорились они и о некоторых уловках, к которым будут прибегать в подобных случаях. По словам миссис Спрот, миссис Перенна вчера вечером куда-то уходила. А так лак сама хозяйка категорически отрицает этот факт, ее отлучка становится особенно интересным поводом для размышлений. Возможно, Томми выследил ее и обнаружил нечто такое, что требует его неустанного наблюдения. Тогда он, без сомнения, либо свяжется с Таппенс одним из условных способов, либо скоро вернется.
И все-таки Таппенс не удавалось подавить в себе тревогу. Она решила, что роль миссис Бленкенсоп вполне позволяет ей проявить известное любопытство и даже беспокойство, и без долгих размышлений отправилась на поиски миссис Перенны.
Миссис Перенна не проявила склонности распространяться на эту тему и сразу же дала понять, что подобное поведение ее постояльца нельзя ни извинить, ни обойти молчанием.
День прошел, а мистер Медоуз так и не объявился. Под вечер, уступив настояниям обитателей «Сан-Суси», хозяйка крайне неохотно согласилась наконец позвонить в полицию. Пришел сержант и занес в записную книжку обстоятельства дела. При этом выяснились некоторые факты. Мистер Медоуз вышел из дома капитана Хейдока в половине одиннадцатого. Оттуда он вместе с неким мистером Уолтерсом и доктором Кэртисом дошел до самых ворот «Сан-Суси», где распрощался со спутниками и свернул в аллею. С этой минуты мистер Медоуз как бы растаял в пространстве.
Таппенс наметила для себя две версии.
Во-первых, Томми мог заметить в аллее миссис Перенну и юркнуть в кусты, а затем пойти за ней по пятам. Если у нее было с кем-то свидание, он, вероятно, последовал за этим человеком, а она вернулась в «Сан-Суси». В таком случае он, видимо, цел и невредим, и чем старательнее полиция будет его искать, тем больше затруднений доставит ему. Вторая версия была куда менее приятной. Наглядно она представлялась Таппенс либо в образе миссис Перенны, которая «с растрепанными волосами и вся запыхавшись» возвращается в «Сан-Суси», либо в образе миссис О'Рорк, появляющейся в дверях веранды с тяжелым молотком в руке.
Молоток этот наводил Таппенс на размышления самого трагического свойства. В самом деле, как он очутился в аллее? Кому и зачем он там понадобился? На второй вопрос ответить было куда труднее, чем на первый. Тут многое зависело от того, когда именно вернулась домой миссис Перенна. Это произошло, несомненно, около половины одиннадцатого, но, к сожалению, ни одна из дам, игравших в бридж, не взглянула на часы. Миссис Перенна сердито заявила, что выходила только посмотреть, какая на улице погода. Но человек, вышедший на минуточку за двери дома, не может запыхаться. Хозяйка была явно раздражена тем, что ей не повезло и миссис Спрот увидела ее: она рассчитывала, что все четыре дамы поглощены бриджем.
Когда же это точно было?
Из разговоров Таппенс выяснила, что все ее партнерши высказываются на этот счет крайне неопределенно. Если время совпадает, наиболее подозрительной фигурой становится миссис Перенна. Но возможны и другие варианты. В момент возвращения Томми отсутствовало еще трое обитателей «Сан-Суси». Майор Блетчли был в кино, но он ходил туда один. Кроме того, он так настойчиво и с такими подробностями пересказывал содержание фильма, что подозрительный человек мог бы усмотреть в этой настойчивости желание установить свое алиби. Затем есть еще мистер Кейли, который, несмотря на свою мнительность, ни с того ни с сего отправился один гулять по саду. Не забеспокойся миссис Кейли о состоянии своего супруга, никто не узнал бы об этой прогулке и все считали бы, что мистер Кейли, укутанный в плед, покоится, как мумия, в кресле на террасе. Кстати, идти на такой риск, как длительное пребывание ночью на воздухе, — это на него очень непохоже.
И наконец, опять-таки остается миссис О'Рорк, с улыбкой размахивающая молотком…
— В чем дело, Деб? Чем мы так расстроены, девочка?
Дебора Бирсфорд вздрогнула от неожиданности, но тут же рассмеялась: перед девушкой, сочувственно глядя на нее карими глазами, стоял Тони Марсден. Тони ей нравился. Умный парень и считается в шифровальном отделе восходящей звездой, хотя работает недавно.
— А, пустяки, — ответила она, — семейные дела. Ты ведь знаешь, что это такое.
— Да, родственники — нудная штука. Твои старики что-нибудь выкинули?
— По правде сказать, меня беспокоит мама.
— Почему? Что случилось?
— Понимаешь, она уехала в Корнуолл к старой тетке. Ей семьдесят восемь, она выжила из ума и совершенно невыносима.
— Мрачная картина! — сочувственно отозвался молодой человек.
— Конечно, с маминой стороны это очень великодушно. Но она и без того подавлена — ей, видите ли, не дают работать на победу, никто не нуждается в ее услугах. В прошлую войну она была сестрой в госпитале и занималась еще всякой всячиной, но теперь, разумеется, другое дело. Так вот, маму все это так расстроило, что она решила пожить в Корнуолле у тети Грейси, покопаться в саду и так далее.
— Здравое решение! — одобрил Тони.
— Да, для нее это самый лучший выход. В ней ведь до сих пор столько энергии! — снисходительно сказала Дебора.
— Значит, все в порядке?
— Не совсем, хотя еще позавчера, получив ее письмо, я была просто счастлива за нее.
— Что же тебя беспокоит?
— А то, что я попросила Чарлза — он как раз поехал в те края к своим — навестить маму. Он заехал к ней, а ее там не оказалось.
— Как не оказалось?
— Так. Она туда и не приезжала. Вовсе не приезжала.
— Странно! — несколько растерявшись, пробормотал Тони. — А где твой… э-э… отец?
— Мой старик? Где-то в Шотландии. Служит в одном из этих унылых министерств, где только и делают, что подшивают бумаги да снимают с них копии.
— Твоя мать, наверное, поехала к нему.
— Нет, это в секретной зоне, и женам въезд туда воспрещен.
— Гм… Ну, значит, она уехала… в другое место.
Тони окончательно пришел в замешательство — особенно потому, что Дебора не сводила с него больших грустных глаз, в которых застыла тревога.
— Но зачем? Это очень странно. Ведь все мамины письма полны рассказами о тете Грейси, саде и прочем.
— Понятно, понятно, — заторопился Тони. — Конечно, ей хочется, чтобы ты думала… Но в наше время… Словом, я хочу сказать, что человеку нужно иногда проветриться.
Тревога в глазах Деборы немедленно сменилась гневом.
— Если ты полагаешь, что мама решила провести конец недели с кем-нибудь… посторонним, то ошибаешься. Мои родители любят друг друга, по-настоящему любят. Мама никогда…
— Конечно, никогда, — опять заторопился Тони. — Извини, пожалуйста. Я вовсе не хотел…
Гнев Деборы утих, но она тут же снова нахмурилась.
— Самое странное, что на днях мне кто-то сказал, будто видел маму в Лихемптоне. Я, разумеется, ответила, что это невозможно — я ведь думала, что она в Корнуолле. Но теперь…
Рука Тони, подносившая спичку к сигарете, повисла в воздухе. Спичка потухла.
— В Лихемптоне? — быстро переспросил он.
— Да. Вот уж неподходящее место для мамы. Общество отставных полковников, старых дев и сплошное безделье.
— Что и говорить, место неподходящее, — отозвался Тони, раскурил сигарету и словно невзначай спросил: — А чем занималась твоя мать в ту войну?
— Тем же, что и другие: работала в госпитале, водила машину — не свою, конечно, а генеральскую, — перечислила Дебора.
— А я думал, что она, как и ты, была на секретной службе.
— Ну, что ты! На это у нее не хватило бы ума. Впрочем, они с папой были, кажется, одно время чем-то вроде сыщиков: секретные документы, шпионы и прочее. Конечно, милые старики все преувеличивают — им кажется, что это было страшно важно.
Когда на другой день Дебора пришла со службы домой, ей показалось, что в комнате что-то изменилось. Чтобы разобраться, в чем дело, ей потребовалось несколько минут. Затем она позвонила и сердито осведомилась у хозяйки, где большая фотография, обычно стоявшая на комоде. Миссис Роули была и огорчена и обижена. Она ничего не знает. Она не притрагивалась к карточке. Может быть, Гледис… Та заверила, что она тоже не касалась фотографии.
— Может быть, это газовщик — он тут приходил днем, — с надеждой в голосе добавила она.
Однако Дебора категорически отказалась допустить, чтобы служащий газовой компании неожиданно воспылал симпатией к немолодой женщине и унес ее фотографию. Гораздо более вероятно, решила про себя Дебора, что Гледис разбила стекло и поспешила скрыть следы преступления, бросив и рамку и карточку в мусорный ящик.
Тем не менее Дебора не стала поднимать шум. При случае она попросит мать прислать ей другую фотографию, и все.
Наступила очередь Таппенс потолковать с рыбаком, сидящим в конце пирса. Вопреки здравому смыслу она надеялась, что мистер Грант скажет ей что-нибудь утешительное. Но надежды ее не оправдались. Грант тоже не получал от Томми никаких известий.
— Значит, нет оснований предполагать, что он… что с ним что-то случилось? — спросила Таппенс, стараясь придать голосу твердость и деловитость.
— Никаких. Но допустим, что они есть. Как вы поступите?
— Я… Буду продолжать, разумеется.
— Вот и правильно. Плакать будем после боя. А сейчас мы в самой его гуще, и время не ждет. Одна информация, которую вы нам дали, подтвердилась. Вы подслушали разговор о «четвертом». Это четвертое следующего месяца, дата большого прыжка на нашу страну.
— Вы уверены?
— Совершенно. Наши враги — люди методичные. Планы у них всегда составлены точно и разработаны до деталей. Итак, дата — четвертое. Все теперешние налеты — пустяки, так сказать, разведка боем: немцы прощупывают пашу оборону и интересуются, как мы реагируем на бомбежки. А четвертого нанесут настоящий удар.
— Но раз вам это известно…
— Мы знаем дату вторжения. Знаем или предполагаем, где оно, примерно, произойдет, и по мере сил готовимся. Но тут снова всплывает старая история с осадой Трои. Троянцам, как и нам, было известно, что за силы угрожают им извне. А нам нужно знать, кто угрожает нам изнутри, что за люди сидят в деревянном коне, потому что именно они могут открыть врагу ворота крепости. Мы обязаны вовремя узнать, кто эти люди.
— Не могли бы вы пустить кого-нибудь из ваших по следу миссис Перенны?
— Уже сделано. Информация, полученная нами, Такова: «Миссис Перенна — член Ирландской республиканской армии, подозревается в антианглийских настроениях». Информация абсолютно точна, но никаких других улик у нас нет. У нас нет фактов, которые нужны нам, как воздух. Поэтому не отступайтесь, миссис Бирсфорд. Не отступайтесь и сделайте все, что в ваших силах.
— Четвертое? — повторила Таппенс. — Значит, осталось меньше недели?
— Ровно неделя.
Таппенс стиснула руки.
— Мы должны справиться. Я говорю «мы», потому что чувствую — Томми идет по следу. Поэтому он и не вернулся. Ох, только бы мне тоже кое в чем разобраться! А что, если…
И Таппенс нахмурилась, обдумывая план новой атаки.
— Понимаете, Алберт, это вполне возможно.
— Я, конечно, понимаю, что вы имеете в виду, мэм. Но честно признаюсь, идея мне не по душе.
— И все-таки она может сработать.
— Вполне, мэм. Но вы ставите под удар себя, и это мне не нравится. Да и хозяину тоже не понравилось бы.
— Обычные способы мы уже перепробовали. Я хочу сказать: мы сделали все, что можно сделать, оставаясь под прикрытием. Думаю, что у нас есть теперь лишь один шанс — сыграть в открытую.
— Хотел бы я знать, где сейчас капитан Бирсфорд!
— Я тоже, — с тоской отозвалась Таппенс.
— Все это как-то неестественно — исчезает, не сказав ни слова, а потом даже весточки не шлет. Вот почему…
— Что, Алберт?
— Вот почему я и говорю, что уж если он пошел в открытую, так, может, вам все-таки лучше оставаться в тени?
— Алберт помолчал, собираясь с — мыслями, потом закончил:
— Я вот что хочу сказать. Допустим, они засекли капитана. Но о вас-то они могут и не знать. Поэтому вам лучше оставаться под прикрытием.
— Сама не знаю, на что решиться, — вздохнула Таппенс.
— А как вы хотели все это устроить, мэм?
— Я думала потерять письмо, написанное моей рукой, — неуверенно начала Таппенс. — Подниму из-за этого шум, притворюсь очень расстроенной. Затем его найдут в холле, и служанка, вероятнее всего, положит конверт на стол. А тогда уж тот, кто нам нужен, обязательно заглянет в него.
— А что будет в письме?
— Ну, примерно следующее: мне удалось установить личность интересующего вас человека и завтра я обо всем подробно доложу. Вы же понимаете, Алберт: тогда Н. или М. будут вынуждены пойти в открытую и постараться убрать меня.
— Да, и не исключено, что это им удастся.
— Если я буду начеку — нет. Думаю, что они попробуют заманить меня в ловушку — куда-нибудь, где побезлюдней. И вот тут-то на сцену выйдете вы, потому что о вас никто ничего не знает.
Едва Таппенс вышла из местной библиотеки, зажав под мышкой том, который ей отрекомендовали как «интересную книжечку», чей-то голос окликнул ее:
— Миссис Бирсфорд!
Она вздрогнула, круто повернулась и увидела высокого смуглого молодого человека с приятной, немного смущенной улыбкой.
— Вы… Вы, наверно, меня не помните?
Таппенс давным-давно привыкла к этой фразе. Она даже точно знала, какие слова будут сказаны дальше.
— Я… Я как-то заходил к вам домой с Деборой.
Приятели Деборы! Их было у нее очень много, и все они были для Таппенс на одно лицо. Одни, как этот молодой человек, брюнеты, другие — блондины, но все из того же теста: приятные, воспитанные, с чуточку длинноватыми — на взгляд Таппенс — волосами.
И надо же, чтобы один из них встретил и узнал ее именно сейчас! Но ничего, она быстро от него отделается.
— Я — Энтони Марсден, — представился молодой человек.
— Как же, помню! — соврала Таппенс и протянула ему руку.
— Как хорошо, что я разыскал вас, миссис Бирсфорд! — продолжал Тони Марсден. — Понимаете, я служу там же, где Дебора, а тут получилась довольно неприятная история.
— Неужели? Какая же? — осведомилась Таппенс.
— Понимаете, Дебора узнала, что вы вовсе не в Конуолле, как она думала. Это может поставить вас, в несколько затруднительное положение, не тек ли?
— А, черт! — огорченно воскликнула Таппенс. — Как же это так получилось?
Тони Марсден объяснил и робко добавил:
— Дебора, конечно, не имеет представления, чем вы занимаетесь на самом деле…
Молодой человек скромно умолк, затем продолжал:
— Насколько я представляю себе, очень важно, чтобы она и дальше ничего не знала. Я работаю, в общем, по той же части, что и вы. Официально я начинающий сотрудник шифровального отдела. На самом же деле мне дана инструкция выражать умеренно профашистские взгляды — восторгаться немецкой системой намекать на то, что деловое сотрудничество с Гитлером — вещь неплохая, и так-далее, а самому наблюдать за тем, какой отклик встречают мои высказывания. Понимаете, у нас сейчас много провалов, и мы хотим выяснить, кто за этим стоит.
«Всюду разложение», — подумала Таппенс.
— Как только Деб рассказала мне о вас, — снова начал молодой человек, — я сразу решил: поеду-ка я туда сам и предупрежу миссис Бирсфорд — пусть придумает историю поубедительней. Понимаете, случилось так, что мне известно, чем вы здесь занимаетесь и насколько это важно. Если кто-нибудь пронюхает, кто вы такая, все пропало. Вот я и подумал, не стоит ли вам сделать вид, что вы уехали к капитану Бирсфорду в Шотландию. Вы всегда можете сказать, что вам разрешили работать вместе с ним.
— Пожалуй, могу, — задумчиво отозвалась Таппенс.
— Надеюсь, вы не сочли мое вмешательство бестактным? — встревоженно спросил Тони Марсден.
— Нет, напротив, я вам очень благодарна.
— Я… Я… Понимаете, я очень люблю Дебору, — несколько непоследовательно выпалил Тони.
Таппенс с интересом взглянула на собеседника.
— Мой муж не в Шотландии, — помолчав, неторопливо сказала она.
— Как!
— Он здесь, со мной. По крайней мере, был со мной, потому что сейчас он исчез.
— Послушайте, это скверно! Но, может быть, я ошибаюсь? Он вышел на какой-то след?
— По-моему, да, — кивнула Таппенс. — Поэтому я и не считаю его исчезновение таким уж плохим предзнаменованием. Думаю, что рано или поздно он даст мне знать о себе нашим условным способом.
И она слегка улыбнулась.
— Я, разумеется, не сомневаюсь, что вы с ним не новички в игре, — с некоторым замешательством отозвался Тони. — Но все-таки будьте осторожны.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнула Таппенс. — Красавиц героинь в романах всегда заманивают в ловушку. Но у нас с Томми свои, особые методы. И пароль тоже особый — Таппенс.
— Как? — уставился на нее Тони с таким видом, словно перед ним сумасшедшая.
— Извините. Я забыла вам объяснить, что в семье меня зовут Таппенс — не по имени, а по прозвищу.
— Понятно, — ответил молодой человек, и лоб его разгладился. — Недурно придумано!
— Надеюсь.
— Простите за навязчивость, но не могу ли я быть вам полезен?
— Пожалуй, можете, — задумчиво сказала Таппенс.
После долгого, как вечность, беспамятства Томми различил огненный шар, плывущий в пространстве. В центре этого шара гнездилась боль. Затем вселенная стала сжиматься, огненный шар замедлил свое движение, и Томми внезапно обнаружил, что ядро этого шара — его собственная голова, которая раскалывалась на части. Постепенно он ощутил свое тело. Руки и ноги похолодели и скрючены, распухшие губы не в силах произнести ни звука, ужасно хочется есть. Огненный шар движется все медленнее. Теперь это уже не шар, а голова Томаса Бирсфорда, лежащая на чем-то твердом. На чем-то очень твердом. На чем-то подозрительно напоминающем камень. Да, он лежит на голых камнях. Ему больно, он не в состоянии пошевелиться, он голоден и закоченел в неудобной позе. Конечно, постели в заведении миссис Перенны не слишком мягкие, но не может быть…
Вспомнил! Хейдок! Радиопередатчик! Слуга-немец! Ворота «Сан-Суси»… Кто-то подкрался к нему сзади и ударил по голове. Оттого она так и болит. А он-то радовался, что удалось уйти! Значит, Хейдок вовсе не такой дурак, каким прикинулся.
Хейдок? Но ведь капитан вернулся в «Приют контрабандистов» и захлопнул за собой дверь. Как он умудрился спуститься с холма и подстеречь Томми в саду «Сан-Суси»? Нет, это невозможно — Томми заметил бы его.
Значит, слуга? Конечно, Хейдок мог послать его в засаду. Но ведь, проходя через холл, Томми собственными глазами через приоткрытую дверь видел Апплдора в кухне. Или ему только померещилось, что он видит слугу? Возможно, так оно и было.
Глаза Томми, уже привыкшие к темноте, различали маленький, тускло освещенный прямоугольник. Окошечко или отдушина. Воздух вокруг сырой и затхлый. Очевидно, Томми лежит в подвале. Руки и ноги у него связаны, во рту кляп, для надежности прихваченный повязкой. «Похоже, что я крепко влип», — подумал Томми и осторожно попробовал пошевелиться, но тщетно.
В эту минуту раздался негромкий скрип, и где-то позади распахнулась дверь. Вошел человек со свечой. Он поставил ее на пол, и Томми узнал Апплдора. Слуга опять исчез, но вскоре вернулся с подносом, на котором были кувшин с водой, стакан, кусок хлеба и сыр. Апплдор нагнулся и раньше всего проверил, надежно ли связаны руки и ноги Томми. Затем взялся за кляп.
— Сейчас я выну кляп, — спокойным, ровным голосом начал он, — и вы сможете поесть и напиться. Но стоит вам пикнуть, и я опять заткну вам рот.
Томми попытался кивнуть, но задача оказалась ему не по силам, и он лишь несколько раз открыл и закрыл глаза. Апплдор, истолковав это как знак согласия, осторожно снял повязку.
Рот был теперь свободен, но Томми потребовалось несколько минут, прежде чем он сумел привести челюсти в движение. Апплдор поднес к его губам стакан. Сперва глотать было, трудно, потом стало легче. Напившись, Томми сразу почувствовал себя лучше.
— Вот теперь хорошо. Увы, я уже не так молод, как раньше. А теперь давайте еду.
Слуга поднес ко рту пленника сыр и хлеб, и Томми принялся жадно жевать.
— Что будет следующим номером программы? — осведомился он, запив еду водой.
Вместо ответа Апплдор снова взялся за кляп.
— Я хочу видеть капитана Хейдока, — торопливо сказал Томми.
Апплдор только покачал головой, ловко вернул кляп на прежнее место и вышел.
Оставшись один в темноте, Томми опять погрузился в размышления, но вскоре задремал. Из беспокойного она его вывел звук открывающейся двери. На этот раз Апплдор явился вместе с Хейдоком. Они вынули кляп и ослабили веревки, связывающие пленнику руки, чтобы тот мог сесть и расправить занемевшие члены. В руках у Хейдека был пистолет.
Томми — правда, без особенной уверенности в успехе немедленно начал играть свою роль.
— Послушайте, Хейдок, что все это значит? — негодующе заговорил он. — На меня накидываются, меня похищают…
— Не тратьте зря порох. Не стоит, — покачав головой, негромко перебил его капитан.
— Не думайте, что если вы сотрудник Секретной службы, то это уже дает вам право…
— Полно, Медоуз! — опять покачал головой Хейдок. — Вы же ни на секунду не поверили в то, что я вам наговорил.
Томми не выказывал, однако, никаких признаков замешательства: он рассудил, что Хейдок ничего наверняка не знает.
— Кем вы себя возомнили, черт вас побери! — негодовал он, — Какие бы ни были у вас полномочия, вы не смеете вести себя так. Я еще в состоянии не выбалтывать наших военных секретов.
— Вы отличный актер, — холодно возразил Хейдок, — но имейте в виду: мне безразлично, кто вы — сотрудник Секретной службы или просто любитель.
— Повторяю вам…
— Заткнитесь, черт вас побери! Раньше мы, пожалуй, еще стали бы выяснять, кто вы такой и кто вас подослал. Сейчас это уже не имеет значения — осталось слишком мало времени, понятно? Вы никому не успели сообщить о том, что видели, — и это главное.
— Как только станет известно, что я исчез, полиция начнет поиски.
— Сегодня вечером она уже посетила меня, — сверкнув зубами, неожиданно улыбнулся Хейдок. — Славные ребята! Оба — мои приятели. Они расспросили меня о мистере Медоузе — их очень беспокоит его исчезновение. Как он выглядел в тот вечер? Что говорил? Им даже в голову не пришло — да и как могло прийти? — что человек, о котором они говорят, находится как раз у них под ногами — под тем самым местом, где они сидят. Вы ведь ушли от меня живым и здоровым понятно? Полиция никогда не додумается искать вас здесь.
— Вы не можете до бесконечности держать меня взаперти, — пылко возразил Томми.
— В этом и нет необходимости, милейший, — ответил Хейдок, опять обретая поистине британское хладнокровие. — Вы пробудете здесь всего сутки. Завтра ночью в бухту зайдет катер, и мы отправим вас в небольшое путешествие для поддержания здоровья, но, честно говоря, я сомневаюсь, что вы вернетесь из него живым.
— Интересно, почему вы не прикончили меня сразу?
— Сейчас слишком жарко, милейший, а наши морские коммуникации, к сожалению, временно перерезаны. Если бы случилось… Словом, труп в помещении всегда дает о себе знать.
— Понятно, — согласился Томми.
Он действительно все понял. Исход совершенно ясен. Его оставят в живых до прихода катера, затем убьют или одурманят, а тело вывезут в открытое море. Если даже потом его труп будет найден, никто не усмотрит никакой связи между смертью мистера Медоуза и «Приютом контрабандистов».
— Я зашел только для того, — самым непринужденным тоном продолжал Хейдок, — чтобы узнать, не можем ли мы что-нибудь сделать для вас… э-э… впоследствии.
— Благодарю, — подумав, ответил Томми. — Просить вас отвезти прядь моих волос или что-нибудь в этом роде одной даме в Сен-Джонс-Вуд я все-таки не буду.
Он чувствовал, что любой ценой должен создать впечатление, будто действовал один, на свой страх и риск. Пока они не заподозрили Таппенс, игра еще может быть выиграна, хотя ему самому в ней уже не участвовать.
— Как вам угодно, — бросил Хейдок. — Но если вам хочется что-нибудь передать вашей… э-э… приятельнице, мы позаботимся, чтобы это было сделано.
Значит, Хейдок все-таки не прочь кое-что разузнать о безвестном мистере Медоузе? Прекрасно! Вот и пусть себе строит догадки.
— Некому передавать, — покачав головой, ответил Томми.
— Отлично, — с видом полного безразличия закончил разговор Хейдок и кивнул Апплдору.
Слуга затянул веревку, водворил на место кляп, и оба вышли. Заперев за собой дверь.
Томми остался наедине со своими мыслями, а они были далеко не веселого свойства. Ему не только угрожает быстро надвигающаяся смерть. Он лишен, кроме того, всякой возможности передать добытые им сведения. Конечно, остается еще Таппенс. Но что она может? Подозрения ее никогда не падут на Хейдока. К тому же она, вероятно, вообще никого не подозревает. Просто думает, что Томми напал на какой-то след. Вот чем все кончилось! Провал, постыдный провал!
Но что это?.. Томми насторожился. Что за странные звуки? Да нет, просто кто-то напевает. А он лежит и не может даже пискнуть, чтобы привлечь к себе внимание.
Пение приближалось. Ну и слух же у парня! Все время фальшивит.
Однако, как ни искажен мотив, узнать его можно. Это песенка времен первой мировой войны, воскресшая в дни второй.
Внезапно Томми вздрогнул и напрягся. Эти фальшивые ноты ему удивительно знакомы. Переврать мотив, именно в этом месте, именно таким образом может лишь один человек на свете!
«Ей-богу, Алберт!» — решил Томми.
Алберт рыщет вокруг «Приюта контрабандистов», Алберт рядом, а он валяется в углу, скрученный, не в силах ни пошевелиться, ни издать звука! Постой, постой! Так ли уж не в силах? Существует один звук, который можно издавать и с закрытым ртом. Конечно, с открытым — легче, но все-таки можно и так. И Томми отчаянно захрапел. Короткий всхрап, еще раз, еще раз, пауза. Долгий всхрап, еще раз, еще раз, пауза. Короткий, короткий, короткий…
Свидание с Таппенс встревожило Алберта. Положение дел ему решительно не нравилось. Прежде всего ему не нравилась война.
Эти немцы, мрачно размышлял он, орут «Хайль Гитлер!», маршируют строевым шагом, захватывают страну за страной, бомбят, строчат из пулеметов и вообще расползлись повсюду, как зараза. Пора их остановить, но пока что это никому не удается.
А тут еще миссис Бирсфорд, на редкость хорошая женщина, впутывается в скверную историю и вот-вот угодит в беду. А ведь она сцепилась с людьми из пятой колонны — эх, ну и грязная же они сволочь! Подумать только, среди них есть даже англичане. Позор, одно слово позор! А хозяин, который один умел удерживать слишком стремительную хозяйку, взял да исчез.
В конце концов Алберт решил, что главное — найти хозяина, и, как верный пес, отправился его искать. Никаких заранее разработанных планов у него не было, и приступил он к розыскам точно так же, как искал сумочку жены или собственные очки, когда этим существенно важным предметам случалось куда-нибудь запропаститься.
В данном случае сведения о Томми обрывались на том, что, пообедав с капитаном Хейдоком в «Приюте контрабандистов», он вернулся в пансион «Сан-Суси», у ворот которого его и видели в последний раз. Исходя из этого, Алберт поднялся до ворот «Сан-Суси» и минут пять с надеждой взирал на них. Но так как вдохновение его не осенило, он медленно и сокрушенно поплелся к «Приюту контрабандистов».
На этой неделе Алберт тоже побывал в кино, и «Странствующий менестрель» произвел на него сильное впечатление. Просто поразительно, до чего романтично! А судьба героя напоминает его собственную. Как и звезда экрана Лэрри Купер, он играет роль верного Блонделя, который разыскивает своего господина, заточенного в темницу.
Алберт тяжело вздохнул: ему вспомнилась нежная мелодия «О, Ричард, мой король», которую верный трубадур так чувствительно распевал под всеми лежавшими на его пути башнями. Экая жалость, что у него нет слуха — не умеет он схватить мотив. Правда, в последнее время опять пошли в ход старые песни.
Алберт остановился и оглядел ворота «Приюта контрабандистов», аккуратно выкрашенные белой краской. Вот, значит, куда ходил обедать хозяин. Алберт поднялся еще немного вверх и вышел на холмы. Нигде ни души. Только трава да овцы.
Ворота «Приюта контрабандистов» распахнулись, пропуская машину, в которой сидел крупный мужчина в гольфах. Рядом с ним стояли клюшки. Он вывел автомобиль на дорогу и покатил вниз по холму.
«Капитан Хейдок, не иначе», — сообразил Алберт, снова спустившись вниз, и стал приглядываться к «Приюту контрабандистов». Недурное местечко. Славный садик, красивый вид. «Ты меня любила б всей душою», — напевал он, одобрительно взирая на виллу.
Из дома, через боковую дверь, вышел человек с мотыгой и скрылся за калиткой сада. В Алберте, который разводил у себя на заднем дворе салат и настурции, мгновенно проснулось любопытство. Он приблизился к вилле и вошел в открытые ворота. Да, недурное местечко.
«Ты меня любила б всей душою», — прогудел еще раз Алберт. Опять сбился! Эта строчка уже была. Вот потеха! Капитан, кажется, держит свиней. Ишь, как протяжно хрюкают! Постой-ка, под землей они, что ли? Любопытно! Разве погреб место для свиней?
Да нет, какие там свиньи! Просто кто-то похрапывает. Завалился спать в подвале и храпит… Денек подходящий — сам бог велел вздремнуть, только вот место для сна странное какое-то.
Жужжа, как шмель, Алберт подошел к дому. Вот откуда храп — из этой отдушины. Храп, храп, храп, выдох, выдох, выдох, храп, храп, храп. Странно, очень странно! В этих звуках есть что-то страшно знакомое…
— Ого! — чуть не вскрикнул Алберт. — Да это же SOS! Точка, точка, точка, тире, тире, тире, точка, точка, точка.
Он быстро оглянулся вокруг, опустился на колени и что-то тихо выстучал по железной решетке подвальной отдушины.
Уснула Таппенс в самом радужном настроении, но ей пришлось поплатиться за это жестоким упадком духа в бессонные предутренние часы, когда мрачные предчувствия особенно легко овладевают человеком.
К завтраку, однако, она повеселела, и причиной такой перемены было письмо, лежавшее на тарелке миссис Бленкенсоп и надписанное неуверенным почерком с наклоном влево.
Послание это ничем не напоминало корреспонденцию, аккуратно поступавшую к Таппенс от Дугласа, Раймонда, Сирила и других мифических лиц, и состояло сегодня из ярко раскрашенной открытки с изображением песика Бонзо, на которой каракулями было выведено: «Прости, что не могла написать. Все хорошо. Моди». Таппенс отодвинула открытку в сторону и распечатала, письмо. Оно гласило:
«Милая Патриция!
К сожалению, тете Грейси стало хуже. Врачи, конечно, не говорят ничего определенного, но я понимаю, что дело идет к концу и надежды мало. Если хочешь повидать ее перед смертью, постарайся приехать сегодня в Йерроу поездом 11.20. Наш друг встретит тебя с машиной.
Даже при таких печальных обстоятельствах буду счастлива видеть тебя, дорогая.
Таппенс еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от радости, не без труда изобразила на лице похоронное выражение и с тяжелым вздохом опустила письмо на стол. Вслед за тем она изложила его содержание об5еиМ слушательницам — миссис О'Рорк и мисс Минтон, которые с неподдельным сочувствием выслушали ее рассказ.
После завтрака Таппенс позвонила портному, отменила примерку юбки и пальто, а затем разыскала миссис Перенну и объявила, что, вероятно, отлучится на несколько дней. Как полагается в таких случаях, хозяйка выразила ей свое соболезнование. Вид у миссис Перенны был усталый, выражение лица — тревожное.
— О мистере Медоузе все еще никаких известий, — сказала она. — Не правда ли, очень странно?
— Он наверняка стал жертвой несчастного случая, — вздохнула миссис Бленкенсоп. — Я сразу это сказала.
— Нет, миссис Бленкенсоп, будь это несчастный случай, нам бы уже дали знать.
— А что еще могло произойти? — спросила Таппенс.
— Не знаю, право, что и думать, — покачала головой миссис Перенна. — Видите ли, миссис Бленкенсоп, нам почти ничего не известно о мистере Медоузе.
— Что вы хотите этим сказать? — резко бросила Таппенс.
— Пожалуйста, не воспринимайте мои слова так болезненно. Я лично ни минуты этому не верю.
— Чему?
— Слухам, которые о нем ходят.
— Слухам? Но я ничего не слышала.
— Ну, вам, пожалуй, и не скажут. Не знаю точно, откуда пошли эти слухи, но думаю, что первым заговорил об этом мистер Кейли. Вы же понимаете, он человек подозрительный.
— Пожалуйста, расскажите, в чем дело, — попросила Таппенс, призвав на помощь все свое терпение и силясь сдержаться.
— Мистер Кейли сказал — разумеется, это лишь предположение, — что мистер Медоуз, возможно, вражеский агент, человек из этой ужасной пятой колонны.
Таппенс постаралась вложить в свои слова все возмущение, на которое была способна миссис Бленкенсоп.
— Какой вздор! В жизни не слышала ничего глупее!
— Лично я того же мнения. Но мистер Медоуз не раз встречался с нашим молодым немцем и, кажется, даже подробно расспрашивал его о работе химического завода. Вот люди и подозревают, что они были сообщниками.
— Значит, вы думаете, что в истории с Карлом нет ошибки? — спросила Таппенс.
Лицо миссис Перенны передернулось.
— Мне очень хочется, чтобы все было не так.
— Бедная Шейла! — мягко сказала Таппенс.
Глаза миссис Перенны запылали.
— Сердце бедной девочки разбито. Ну почему все сложилось именно так? Почему она не могла выбрать кого-нибудь другого?
— В таких делах не выбирают, — покачала головой Таппенс.
— Вы правы, — глухо и горько отозвалась миссис Перенна. — Жизнь устроена так, что вас обязательно ранят в сердце…
Ее прервало покашливание. Густой горловой кашель. На пороге, заполнив собою весь дверной проем, стояла миссис О'Рорк.
— Не помешала? — осведомилась она.
— Нисколько, миссис О'Рорк, — ответила хозяйка. — Мы тут гадали, что могло случиться с мистером Медоузом, Удивляюсь, почему полиция до сих пор его не разыскала.
— Ох уж эта полиция! — презрительно подхватила миссис О'Рорк. — Какой от нее толк? Никакого. Штрафовать шоферов да шпынять несчастных владельцев собак, не успевших вовремя зарегистрировать пса, — вот и все, на что она способна.
— А что вы сами думаете, миссис О'Рорк? — поинтересовалась Таппенс.
— Разве вам неизвестно, что поговаривают о Медоузе?
— Что он фашист и вражеский агент? Да, слышала, — холодно ответила Таппенс.
— Возможно, так оно и есть, — задумчиво сказала миссис О'Рорк и добавила, с улыбкой глядя в упор на Таппенс: — Я, знаете ли, с самого начала стала приглядываться к этому Медоузу: в нем было что-то интригующее. Он совсем не казался человеком, который ушел на покой и не знает, куда себя деть.
— А когда полиция напала на его след, взял и исчез? — закончила Таппенс.
— И это возможно, — ответила миссис О'Рорк. — А вы как думаете, миссис Перенна?
— Затрудняюсь ответить, — вздохнула хозяйка. — История, во всяком случае, пренеприятная — вызывает слишком много разговоров.
— Вы так и не сказали нам, что думаете вы сами, миссис О'Рорк, — настаивала Таппенс.
Миссис О'Рорк ответила своей обычной свирепой улыбкой.
— Я думаю, что он просто отсиживается где-нибудь в безопасном местечке.
Таппенс пошла к себе — пора было собираться. Навстречу ей, из комнаты супругов Кейли, выбежала Бетти. На личике ее сияла озорная улыбка.
— Что ты натворила, бесенок? — спросила Таппенс.
— Гуси, гуси… — замурлыкала Бетти.
— Вы куда? Вверх… — Таппенс подхватила девочку на руки, подкинула ее в воздух и опустила на пол, закончив: — И вниз, туда-сюда.
В этот момент появилась миссис Спрот и увела ребенка одеваться для прогулки.
Таппенс пошла к себе в номер и водрузила на голову шляпку. Она терпеть не могла шляп — Пруденс Бирсфорд никогда их не носила, но прекрасно понимала, что Патриции Бленкенсоп без них не обойтись. А ведь кто-то перекладывал шляпки в шкафу, отметила про себя Таппенс. Значит, у нее в номере рылись? Ну что ж, пусть ищут — здесь нет ничего, что могло бы бросить хоть тень подозрения на безупречную миссис Бленкенсоп. Артистически забыв на туалете полученное утром письмо, Таппенс спустилась вниз, вышла из дому и ровно в десять миновала ворота «Сан-Суси». Времени хоть отбавляй. Она взглянула на небо и нечаянно ступила в большую темную лужу, но, по всей видимости, не заметив этого, проследовала дальше.
Сердце ее неистово колотилось. Удача, их ждет удача!
Станция Йерроу была расположена на порядочном расстоянии от городка. У платформы Таппенс ждала машина. Приятный молодой человек, сидевший за рулем, приложил руку к фуражке, хотя внимательному наблюдателю такой жест показался бы несколько неестественным. Таппенс недоверчиво постучала ногой по правому заднему скату.
— Не спустит?
— Ничего. Нам недалеко, мэм.
Молодой человек повел автомобиль не в направлении деревни, а к холмам. Перевалив через ближайший холм, они свернули на проселок, который круто спускался в глубокую лощину. Впереди, на опушке рощицы, появился человек и стал у обочины дороги. Машина остановилась и Таппенс вышла. Навстречу ей спешил Тони Марсден.
— С Бирсфордом все в порядке, — без предисловия сообщил молодой человек. — Вчера мы выяснили, где он. Правда, он угодил в лапы противника и сейчас в плену, но до ночи мы его выручить не можем по одной простой причине: когда стемнеет, к некоей точке побережья подойдет катер, который нам нужно захватить во что бы то ни стало. Поэтому Бирсфорду придется еще немного потерпеть — мы не хотим раскрывать карты до последней минуты. Вы ведь понимаете…
— Конечно, конечно, — отозвалась Таппенс, все внимание которой поглотила куча шелка, лежавшая за деревьями. — А что там такое?
— Это… — начал Тони и тут же заколебался. — В этом-то вся штука. Мне приказано сделать вам одно предложение. Но… э-э… откровенно говоря, мне оно не нравится.
— Не нравится? Почему? — смерила его Таппенс холодным взглядом.
— Как бы это… А, черт! Вы же мать Деборы. Что скажет мне Деб, если… если…
— Если я пострадаю? — докончила Таппенс. — На вашем месте я просто не стала бы ей ничего говорить.
— А знаете, вы — замечательная, просто замечательная! — восторженно воскликнул Тони.
— Хватит комплиментов! — отрезала Таппенс. — Я достаточно высокого мнения о себе, поэтому вам нет нужды повторяться. Итак, в чем состоит ваш великий замысел?
— Видите вон там остатки парашюта? — спросил Тони, указывая на груду измятого шелка.
— Ага! — отозвалась Таппенс, и глаза ее засверкали.
— Это был одиночный парашютист, — продолжал Марсден. — К счастью, в здешней гражданской обороне замечательные ребята. Они засекли и сцапали ее сразу после приземления.
— Ее?
— Да. Это была женщина в форме сестры милосердия.
— Жаль, что не ряса, — вставила Таппенс. — Я столько раз слышала истории о монахинях-шпионках, которых брали в автобусах: они платили за проезд, рукав закатывался и обнажал волосатую мускулистую руку.
— Нет, она не монахиня и не переодетый мужчина. Она довольно хрупкая брюнетка среднего роста и средних лет.
— Словом, похожая на меня? — перебила Таппенс.
— Угадали, — согласился Тони.
— Дальше, — скомандовала Таппенс.
— А дальше дело за вами, — с расстановкой сказал Марсден.
— За мной оно не станет, — улыбнулась Таппенс. — Куда мне ехать и что делать?
— К сожалению, инструкции могу дать лишь самые скудные. В кармане парашютистки была найдена записка на немецком языке: «Идти в Лезерберроу, на восток от каменного креста. Сент-Эсефс-роуд, 14, доктор Биньен».
Таппенс оглянулась. На вершине ближнего холма высился каменный крест.
— Он самый, — подтвердил Тони. — Дорожные указатели, разумеется, снятый. Но Лезерберроу — довольно большой городок, и, взяв от креста прямо к востоку, вы непременно попадете туда.
— Далеко идти?
— Миль пять, самое меньшее.
— Полезная прогулка перед завтраком, — с легкой гримаской заметила Таппенс. — Надеюсь, доктор Биньен предложит мне поесть, когда я доберусь до места.
— Знаете вы по-немецки, миссис Бирсфорд?
— Ровно столько, чтобы объясниться в отеле. Придется говорить исключительно по-английски — скажу, что таковы инструкции.
— Чертовский риск! — промолвил Марсден.
— Чепуха! Ну, кому придет в голову, что агента подменили? Или уже все кругом знают, что здесь изловили парашютистку?
— Оба парня из гражданской обороны, доложившие о поимке, задержаны начальником полиции. Он не хочет рисковать — боится, что они похвастаются приятелям, как ловко провели операцию.
— Ну что ж, идемте.
— Мы захватили с собой одежду и привезли специалистку по гриму — она из полиции. Следуйте за мной.
Неподалеку, в рощице, оказался полуразрушенный сарай. На пороге стояла деловитая женщина средних лет. Она оглядела Таппенс и одобрительно кивнула головой. В сарае Таппенс села на перевернутый чемодан и подверглась необходимым процедурам.
Таппенс протянула руку и взяла у женщины зеркало. Затем посмотрелась в него и чуть не вскрикнула от изумления. Рисунок бровей стал совершенно иным, и это придало Таппенс новое, незнакомое выражение. Тяжелые морщины в уголках рта сделали Таппенс на несколько лет старше. Лицо приобрело благодушное и глуповатое выражение.
Затем Тони деликатно вышел из сарая, и Таппенс сбросила с себя платье и облачилась в форму сестры милосердия, но башмаки оставила свои. Непривычный наряд жал в плечах, но в целом сидел неплохо.
С интересом обследовала Таппенс и сумочку: пудра, ни намека на губную помаду, два фунта четырнадцать шиллингов шесть пенсов английскими деньгами, носовой платок и удостоверение личности на имя Фреды Элтон, Шеффилд, Манчестер-роуд, 4.
Таппенс переложила в сумочку собственную пудру и губную помаду и встала. Она готова в путь.
— Я — свинья, — отвернувшись, хрипло бросил Тони Марсден. — Я не имею права отпускать вас на такое рискованное дело…
— Не волнуйтесь, мой мальчик, — похлопала его по плечу Таппенс. — Хотите верьте, хотите нет, но вся эта история меня по-настоящему забавляет.
— Вы просто замечательная! — еще раз повторил Тони
Изрядно вымотанная Таппенс остановилась напротив дома № 14 на Сент-Эсефс-роуд и обнаружила, что доктор Биньен — зубной врач.
Уголком глаза она видела Тони Марсдена — молодой человек сидел в потрепанной дешевой машине, остановившейся в дальнем конце улицы.
Таппенс шла пешком до самого Лезерберроу: было решено точно следовать инструкциям — возможно, за нею следят. И в самом деле, над холмами прошли два неприятельских самолета, притом так низко, что пилоты вполне могли заметить сестру милосердия, одиноко шагавшую по дороге.
Тони с женщиной из полиции поехали в противоположном направлении, сделали большой круг и только после этого повернули на Лезерберроу, где заняли позицию на Сент-Эсефс-роуд. Можно начинать.
«Ворота распахиваются, и на арену выходит христианка, обреченная на съедение львам, — подумала Таппенс. — Зато уж не скажешь, что жизнь у меня скучная».
Она перешла через улицу и позвонила, на ходу размышляя о том, очень ли нравится Деборе этот молодой человек. Дверь отворила пожилая женщина с тупым крестьянским лицом. Тип явно не английский.
— Доктор Биньен дома? — спросила Таппенс.
— Вы, наверно, сестра Элтон? — оглядев ее с ног до головы, осведомилась женщина.
— Да.
— Тогда пройдите к нему в кабинет.
Служанка посторонилась, дверь захлопнулась, и Таппенс вошла в узкий, застеленный линолеумом коридор.
Служанка проводила ее на второй этаж, открыла кабинет.
— Подождите здесь. Доктор сейчас придет, — и, закрыв за собой дверь, вышла.
Сейчас распахнется дверь и появится доктор Биньен. Интересно, кем он окажется? Незнаком он ей, или она уже встречала его раньше? Если это тот, кого она надеется увидеть…
Дверь отворилась.
Вошедший оказался совсем не тем, кого ждала Таппенс. Ей даже в голову не приходила такая возможность.
Перед ней стоял капитан Хейдок.
В мозгу Таппенс вихрем закружились догадки о роли, которую сыграл капитан Хейдок в исчезновении Томми, но она решительно отмела эти мысли. Настала минута, когда ей потребуется весь ее ум и самообладание. Узнает ее капитан или нет — вот что главное. Сама-то она настолько подготовила себя к любой неожиданности, к любой встрече, что была почти уверена — она ничем не выдала своего удивления. Таппенс встала и, как подобает заурядной немке в присутствии венца творения — мужчины, приняла почтительную позу.
— Итак, вы прибыли, — сказал Хейдок.
Говорил он по-английски и держался, как обычно.
— Да, — ответила Таппенс и, словно вручая верительные грамоты, представилась: — Сестра Элтон.
— Сестра Элтон? Превосходно, — улыбнулся Хейдок с, таким видом, словно услышал шутку, и, оглядев Таппенс с головы до ног, одобрительно сказал: — Выглядите вы безупречно.
Таппенс наклонила голову, но промолчала: пусть инициатива остается за Хейдоком.
— Задание вам, вероятно, известно? — продолжал Хейдок. — Садитесь, пожалуйста.
— Подробные инструкции я должна получить от вас, — послушно сев, ответила она.
— Совершенно верно, — отозвался Хейдок. В тоне его звучала легкая насмешка.
— Дату знаете? — осведомился он.
— Четвертое.
Хейдок был явно изумлен. Глубокая морщина прорезала его лоб.
— Значит, она вам известна? — негромко переспросил он.
Таппенс промолчала, затем сказала:
— Так что же я должна делать? Объясните, пожалуйста.
— Все в свое время, моя милая, — ответил Хейдок. — Вы, несомненно, слыхали о «Сан-Суси»?
— Нет.
— Значит, вы не слыхали о «Сан-Суси», — как-то странно усмехнулся Хейдок. — Я крайне этим удивлен. У меня, знаете ли, сложилось впечатление, что весь последний месяц вы прожили именно там.
Наступила мертвая тишина, которую нарушил вопрос капитана:
— Ну-с, что вы теперь скажете, миссис Бленкенсоп?
— Не понимаю вас, доктор Биньен. Меня сбросили сюда на парашюте только сегодня утром.
Хейдок опять ухмыльнулся. До чего неприятная ухмылка!
— Несколько ярдов парашютного шелка, брошенного в кусты, — и видимость создана. Я ведь тоже не доктор Биньен, милейшая. Для посторонних доктор Биньен — мой зубной врач. Человек он любезный и время от времени предоставляет в мое распоряжение свой кабинет.
— Вот как? — сказала Таппенс.
— Вот так, миссис Бленкенсоп. Или вы, может быть, предпочитаете, чтобы я называл вас вашим настоящим именем, миссис Бирсфорд?
Негромкий щелчок, и в руке капитана тускло блеснула вороненая сталь. В голосе его зазвучала угроза.
— Поднимать шум и звать на помощь соседей не, советую — вы умрете раньше, чем успеете раскрыть рот. Впрочем, если даже вы крикнете, на это никто не обратит внимания. Как вам известно, у зубного врача пациенты часто кричат.
— Как видно, вы предусмотрели все, — спокойно начала Таппенс. — Но не подумали о том, что у меня есть друзья, которые знают, где я нахожусь?
— А! Вы все еще надеетесь на голубоглазого рыцаря? Правда, в данном случае глаза у рыцаря карие. Мне жаль огорчать вас, миссис Бирсфорд, но юный Энтони Марсден — один из самых убежденных наших сторонников в вашей стране. Как я уже заметил, несколько ярдов парашютного шелка дают поразительный эффект. Вы, например, удивительно легко клюнули на приманку.
— Не понимаю, зачем вам весь этот дурацкий маскарад.
— Ах, не понимаете? Так вот, нам просто не хотелось, чтобы ваши друзья слишком быстро нашли вас. Если они выйдут на ваш след, он сразу приведет их в Йерроу и к человеку, который ждал вас в машине. А вот тот факт, что в Лезерберроу во втором часу дня появилась сестра: милосердия с лицом, нисколько не похожим на ваше, вряд ли будет поставлен в связь с вашим исчезновением.
— Отлично придумано, — сказала Таппенс.
— Поверьте, я восхищаюсь вашим мужеством, — продолжал Хейдок. — Искренне сожалею, что приходится прибегать к насилию, но нам необходимо точно знать, что вы успели выведать в «Сан-Суси».
Таппенс молчала.
— Не советую запираться, — невозмутимо добавил Хейдок. — Зубоврачебный инструмент и кресло открывают, знаете ли, известные… э-э… возможности.
Таппенс лишь смерила его презрительным взглядом,
Хейдок откинулся на спинку стула.
— Должен сознаться, — медленно произнес он, — воля у вас сильная, как у многих женщин вашего типа. Но что вы скажете о другой половине картины?
— О чем это вы?
— Я говорю о Томасе Бирсфорде, вашем муже, который в последнее время жил в «Сан-Суси» под именем мистера Медоуза, а сейчас в отлично упакованном виде лежит в подвале моей виллы.
— Не верю! — отрезала Таппенс.
— Потому что получили письмо от некоей Таппенс? Неужели вы не поняли, что это всего-навсего удачный ход юного Энтони? Вы замечательно подыграли ему, рассказав о вашем семейном коде.
— Томми… Значит, Томми… — задрожал голос Таппенс.
— Ваш Томми там же, где был все это время, — у меня в руках. Теперь все зависит от вас. Если вы честно ответите на вопросы, он получает шанс на спасение. Если нет… что ж, мы вернемся к первоначальному плану. Вашего мужа оглушат ударом по голове, вывезут в море и выбросят за борт…
Таппенс опять с минуту помолчала, потом спросила:
— Что вы хотите знать?
— Я хочу знать, на кого вы работаете, как осуществляете связь с этим человеком или этими людьми и о чем вы уже успели доложить.
— Но я же могу наврать вам все, что мне взбредет в голову, — пожала плечами Таппенс.
— Не наврете — я проверю каждое ваше слово.
Хейдок придвинул свой стул поближе к Таппенс и снова стал обаятельным.
— Дорогая моя, я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете, и, поверьте, бесконечно восхищаюсь вами и вашим мужем. У вас есть и смелость и выдержка. Именно такие люди, как вы, понадобятся новому государству, которое будет создано в вашей стране, когда мы сметем ваше нынешнее, выжившее из ума правительство. Позвольте же мне объяснить вам то, что понимают лишь немногие из ваших соотечественников. Наш фюрер вовсе не собирается покорять вашу страну в том смысле, в каком вы все толкуете слово «покорит». Он стремится создать новую Британию, сильную своей собственной силой и управляемую не немцами, а англичанами, притом лучшими из англичан — людьми умными, воспитанными, смелыми. Это будет «прекрасный новый мир», как сказано у Шекспира. — Он наклонился к Таппенс: — Мы хотим покончить с хаосом и бездарностью, со взяточничеством и коррупцией, И в этом новом государстве нам понадобятся такие люди, как вы и ваш муж, — умницы и смельчаки, враги в прошлом и друзья в будущем. Вы удивитесь, если я расскажу вам, сколько людей в вашей стране, да и в других тоже, сочувствуют нам и разделяют наши убеждения. Попытайтесь же взглянуть на происходящее моими глазами; потому что, уверяю вас, события как раз и…
Голос Хейдока звучал неотразимо убедительно. Он казался подлинным воплощением британского моряка с его прямотой и честностью.
Таппенс смотрела на него и подбирала для ответа какое-нибудь крылатое слово, но на ум ей пришла лишь одна фраза, по-детски наивная и в то же время грубая.
— «Гуси, гуси, вы куда?» — бросила она.
Эти слова возымели такое магическое действие, что Таппенс на секунду растерялась. Хейдок вскочил со стула, лицо его побагровело от гнева, недавнее сходство с сердечным британским моряком начисто исчезло. Перед Таппенс стоял тот, кого уже видел однажды Томми — разъяренный пруссак. Сперва капитан разразился залпом немецких ругательств, потом, вновь перейдя на английский, заорал:
— Проклятая идиотка! Разве ты не понимаешь, что с головой выдала себя таким ответом? Теперь и тебе, и твоему муженьку конец! — И, еще более возвысив голос, Хейдок позвал: — Анна!
В комнату вошла женщина, впустившая Таппенс в дом. Хейдок сунул ей в руки пистолет.
— Карауль ее. Если будет нужно, стреляй. — С этими словами он выбежал из кабинета.
Таппенс умоляющими глазами посмотрела на Анну, которая с бесстрастным лицом стояла перед ней.
— Неужели вы будете стрелять в меня?
— Не заговаривайте мне зубы, — равнодушно ответила Анна. — В прошлую войну ваши убили Отто, моего сына. Тогда мне было тридцать восемь, теперь шестьдесят два, но я ничего не забыла.
Таппенс смотрела на широкое бесстрастное лицо служанки. Оно напоминало ей польку Ванду Полонскую. То же самое выражение — угрожающее, жестокое, бесповоротно решительное. Материнство, неумолимое материнство! Спорить с такой бесполезно: матери, потерявшей ребенка, ничего не докажешь.
В тайниках памяти Таппенс что-то зашевелилось. Какое-то назойливое воспоминание, что-то такое, что она всегда знала и никак не может выразить. Соломон… Какое отношение имеет к этому Соломон?
Дверь открылась. Вернулся Хейдок.
— Где они? Куда вы их спрятали? — вне себя от злости зарычал он.
Таппенс остолбенело уставилась на него. Что за чушь он несет? Она ничего не брала и ничего не прятала.
— Выйди! — приказал Хейдок Анне.
Служанка отдала ему пистолет и поспешно вышла. Хейдок опустился на стул и, сделав над собой усилие, взял себя в руки.
— Вам не удрать с вашей добычей, — сказал он. — Вы в моей власти, а у меня есть способы, довольно неприятные способы, которые развязывают людям язык. Выкладывайте, куда вы их дели?
Таппенс мгновенно сообразила, что у нее появилась возможность поторговаться. Если бы только узнать, что представляют собой вещи, которые, по мнению Хейдока, оказались у нее!
— А откуда вы знаете, что они у меня? — осторожно поинтересовалась она.
— Из ваших же слов, дура вы этакая! При вас их нет. Это нам известно: вы ведь полностью переоделись.
— А если я отослала их кому-нибудь по почте?
— Не валяйте дурака. Начиная со вчерашнего дня все, что вы отправляли по почте, проверялось нами. Никому вы ничего не посылали. Вы могли сделать с ними только одно — спрятать их в «Сан-Суси» утром, перед отъездом сюда. Даю вам ровно три минуты на то, чтобы вспомнить, куда вы их спрятали. — Хейдок положил на стол карманные часы. — Три минуты, миссис Томас Бирсфорд.
На камине тикали часы. Таппенс сидела с каменным лицом, на котором никак не отражался неистовый бег ее мыслей. И вдруг ее озарило словно вспышкой молнии. Теперь она поняла все, увидела картину в целом, с ослепительной ясностью представила себе каждую деталь и сообразила наконец, кто же был центром и осью организации.
— Осталось десять секунд, — обрушился на Таппенс голос Хейдока.
Как во сне, она следила за его движениями. Вот он поднял пистолет, считает:
— Раз, два, три, четыре, пять…
Хейдок досчитал уже до восьми, когда грохнул выстрел, и капитан свалился со стула головой вперед. На его лице застыло изумление. Он был так поглощен созерцанием своей жертвы, что даже не заметил, как за его спиной медленно приоткрылась дверь.
В мгновение ока Таппенс была на ногах. Она растолкала людей в форме, теснившихся в дверях, и вцепилась в рукав человека в твидовом пиджаке.
— Мистер Грант!
— Ну, ну, моя дорогая, теперь все в порядке. Вы держались потрясающе!
— Скорее! — нетерпеливо отмахнулась Таппенс. — Нельзя терять ни секунды. Вы на машине?
— Да, — недоуменно воззрился на нее Грант.
— Машина хорошая? Нам нужно немедленно попасть в «Сан-Суси». Только бы не опоздать, иначе оттуда могут позвонить, а здесь никто не ответит.
Через две минуты они уже мчались по улицам Лезерберроу, затем вылетели на шоссе. Мистер Грант не задавал вопросов и довольствовался тем, что спокойно наблюдал за Таппенс, не спускавшей глаз со спидометра и обуреваемой самыми мрачными предчувствиями. Шофер, в соответствии с полученными инструкциями, выжимал из машины все, на что она была способна. Сама же Таппенс задала лишь один вопрос:
— Что с Томми?
— Все в порядке. Освобожден полчаса тому назад.
Таппенс кивнула.
Они уже приближались к Лихемптону. Автомобиль молнией пронесся по извилистым улицам города и въехал на холм. Таппенс с Грантом выскочили и побежали по аллее.
Входная дверь, как всегда, не заперта. Нигде ни души. Таппенс взлетела по лестнице, мимоходом заглянула к себе в комнату и заметила, что постель разбросана, а ящики комода выдвинуты. Но она лишь тряхнула головой и, пробежав дальше по коридору, ворвалась в номер супругов Кейли. Комната была пуста. Всюду безмятежная тишина, слегка попахивает аптекой. Таппенс ринулась к-кровати и рванула покрывало. Простыни и подушки полетели на пол. Таппенс пошарила под матрацем, обернулась и с ликующим видом протянула мистеру Гранту детскую книжку с картинками.
— Держите. Здесь все.
— Что за…
Они обернулись. С порога, широко раскрыв глаза, на них смотрела миссис Спрот.
— А теперь, — сказала Таппенс, — разрешите представить вам госпожу М. Да, да, это миссис Спрот. Как я сразу не догадалась!
Наступило гнетущее молчание, разрядившееся лишь с появлением миссис Кейли.
— Ах, боже мой! — воскликнула она, в полном отчаянии взирая на разворошенную постель супруга. — Что скажет мистер Кейли?
— Как я сразу не догадалась! — еще раз повторила Таппенс.
Она подкрепляла свои расшатавшиеся нервы обильной дозой старого бренди, поочередно даря улыбкой Томми, мистера Гранта и Алберта, который восседал перед пинтой пива и ухмылялся во весь рот.
— Выкладывай все по порядку, — потребовал Томми.
— Нет, сначала ты, — возразила миссис Бирсфорд.
— Рассказывать особенно нечего. По чистой случайности я наткнулся на замаскированный радиопередатчик. Думал, что сумею улизнуть, но Хейдок перехитрил меня.
— Он немедленно позвонил миссис Спрот, — кивнув, перебила его Таппенс. — Та схватила молоток, выбежала в аллею и подстерегла тебя. Отсутствовала она всего минут пять, не больше. Я, правда, заметила, что она немного запыхалась, но, конечно, ничего не заподозрила.
— Все остальное — целиком заслуга Алберта, — продолжал Томми. — Он, как верный пес, начал шнырять вокруг виллы. Я притворился спящим и захрапел… по азбуке Морзе, а он принял сигнал. Затем он помчался к мистеру Гранту, и они, уже вдвоем, навестили меня, когда стемнело. Я снова захрапел, и в конце концов мы договорились, что я останусь в погребе и дам нашим возможность сцапать экипаж катера, когда он подойдет.
— Виллу мы взяли сегодня утром, после отъезда Хейдока, — пояснил Грант. — А катер захватили вечером.
— Ну, Таппенс, теперь твоя очередь. Да рассказывай же! — взмолился Томми.
— Хорошо. Начну с того, что все это время я вела себя как последняя дура. Подозревала кого угодно, только не миссис Спрот. Однажды я ужасно перепугалась — у меня сложилось впечатление, что мне угрожает большая опасность. Это произошло сразу после того, как я подслушала телефонный разговор насчет четвертого числа. В тот момент рядом со мной находилось три человека. Я отнесла свои мрачные предчувствия на счет миссис Перенны или миссис О'Рорк и, разумеется, была кругом не права. На самом деле опасность исходила от незаметной миссис Спрот. Томми может подтвердить, что я шла по ложному следу до самого его исчезновения. После этого мы с Албертом принялись составлять новый план, но тут нам на голову свалился Энтони Марсден. Сперва мне казалось, что тут все в порядке — обыкновенный молодой человек из числа поклонников Деборы. Но два обстоятельства заставили меня призадуматься. Во-первых, чем дольше я с ним говорила, тем больше убеждалась, что никогда не видела его и что к нам домой он не заходил. Во-вторых, несомненно, зная все, что касается Лихемптона и моего задания, он всерьез полагал, что Томми — в Шотландии. Это уже и вовсе меня насторожило. Если Марсден мог что-нибудь знать, то лишь о Томми — я ведь лицо более или менее неофициальное. Странно, очень странно! — решила я. В свое время мистер Грант говорил мне, что пятая колонна просочилась всюду — даже туда, куда почти невозможно пробраться. Почему бы одному из этих людей не работать в том же отделе, где служит Дебора? Доказательств у меня не было, но подозрения возникли, и я расставила Марсдену ловушку. Я сказала ему, что у нас с Томми есть свой, особый пароль. Такой пароль у нас действительно был, но служила им открытка с собачкой Бонзо, а не мое семейное прозвище — Таппенс, как я уверила Марсдена. Расчет оказался верен, и Энтони попался на удочку. Сегодня утром я получила письмо, которое окончательно его выдало. А так как мы с Албертом обо всем условились заранее, мне осталось лишь позвонить портному и отменить примерку. Это означало, что рыбка клюнула.
— Ну, тут и я, понятное дело, не дал маху, — вмешался Алберт. — Переодеваюсь рассыльным, подгоняю к воротам «Сан-Суси» тележку — я ее у булочника достал — и проливаю целую лужу какой-то дряни. Не знаю только, что это была за штука. По запаху, похоже, анис.
— А затем, — продолжала Таппенс, — я выхожу из дому и ступаю ногой в лужу. Рассыльный с тележкой без всяких осложнений следует за мной до вокзала. У кассы кто-то встает в очередь прямо за мной и слышит, как я беру билет до Йерроу. Вот уж дальше вашим было, видимо, труднее.
— Нет, — сказал мистер Грант, — собакам помог запах. На станции в Йерроу они взяли след, оставленный шиной, которую вы пробовали ногой. След привел в рощицу, затем наверх, к каменному кресту, а уж оттуда, по холмам, прямо в Лезерберроу. Врагам в голову не приходило, что мы идем за вами: они ведь уехали только после того, как убедились, что вы уже далеко отошли.
— И все равно я набрался страху, — вставил Алберт. — Легко ли знать, что вы во вражеском логове, и не знать, что с вами? Мы обошли дом, влезли в окно и сгребли эту немку, когда она спускалась по лестнице. Поспели в самый раз.
— Я и не сомневалась, что вы поспеете, — сказала Таппенс. — Мне надо было только подольше тянуть. Я уже собиралась сделать вид, что готова во всем сознаться, но увидела, что дверь открывается. Поразительно другое: именно в этот миг меня словно осенило и я поняла, какой дурой была все это время.
— Как же ты догадалась? — спросил Томми.
— «Гуси, гуси, вы куда?» — выпалила Таппенс. — Когда я бросила эту фразу капитану Хейдоку, он буквально побагровел и уж, конечно, не потому, что я ответила и глупо и грубо. Нет, я сразу сообразила, что для него эти слова что-то значат. А, кроме того, на лице Анны было точь-в-точь такое же выражение, как у той польки. Ну, тут я, понятно, вспомнила царя Соломона, и все встало на свое место.
— Вот что, Таппенс, — с отчаянием воскликнул Томми, — если ты не перестанешь говорить загадками, я сам застрелю тебя. Скажи на милость, что встало на свое место? И при чем тут царь Соломон?
— Неужели ты не помнишь, как к Соломону явились две женщины с ребенком и каждая утверждала, что это ее ребенок. «Прекрасно! — ответил Соломон, — Рассеките его пополам». Та, что лишь притворялась матерью, воскликнула: «Рубите!», но настоящая мать сказала: «Нет, пусть лучше он достанется другой». Понимаете, она не могла допустить, чтобы убили ее дитя. Так вот, в тот вечер, когда миссис Спрот застрелила польку, вы все решили, что она лишь чудом не попала в Бетти. Уже тогда мне следовало все понять. Будь это ее ребенок, она никогда не рискнула бы выстрелить. Такая смелость означала лишь одно: Бетти — не ее дочь. Поэтому она и убила ту женщину.
— Зачем?
— Затем, что матерью девочки, несомненно, была Полонская, — дрогнувшим голосом ответила Таппенс. — Несчастная, затравленная эмигрантка, без гроша в кармане, она с благодарностью согласилась на то, чтобы миссис Спрот удочерила Бетти.
— Но с какой стати было миссис Спрот удочерять девочку?
— Маскировка! Тонкий психологический расчет! Никто ведь не предположит, что матерая шпионка, выполняя задание, впутает в это дело своего малыша. Поэтому я и сбрасывала со счетов миссис Спрот. Да, да, именно из-за ребенка. Но родная мать Бетти только и мечтала, как бы вернуть себе девочку. Она раздобыла адрес миссия Спрот, приехала сюда, долго слонялась вокруг дома и, дождавшись удобного случая, выкрала ребенка. Миссис Спрот, разумеется, чуть не сошла с ума: ей надо было любой ценой предотвратить вмешательство полиции. Тогда она написала записку, сделала вид, что нашла ее у себя в номере, и вызвала на помощь капитана Хейдока. А потом, когда мы настигли несчастную польку, решила избавить себя от лишнего риска и застрелила ее. Она не просто умела обращаться с оружием — она была первоклассным стрелком. Да, она — убийца, и мне ее нисколько не жаль. Были еще два обстоятельства, — помолчав, продолжала Таппенс, — которые могли бы навести меня на верный след. Во-первых, сходство между Вандой Полонской и Бетти: недаром эта женщина мне все время кого-то смутно напоминала. И, во-вторых, нелепая игра со шнурками от ботинок, затеянная девочкой. Гораздо логичнее было предположить что Бетти подражает не Карлу фон Дайниму, а своей мнимой матери. Но как только миссис Спрот заметила, чем занимается ребенок, она подбросила в номер Карла разные подозрительные вещи. Самой опасной среди них был шнурок, пропитанный симпатическими чернилами. Она ведь знала, что мы непременно обнаружим эти улики.
— Очень рад, что Карл оказался невиновен, — перебил жену Томми. — Он мне нравился.
— Надеюсь, его не расстреляли? — спросила Таппенс.
— С Карлом все в порядке, — ответил мистер Грант. — Кстати, на этот счет у меня есть для вас маленький сюрприз.
— Как я счастлива за Шейлу! — с просветлевшим лицом воскликнула Таппенс. — Какими же мы были идиотами, подозревая миссис Перенну!
— Она действительно имела отношение к Ирландской республиканской армии, но и только, — пояснил мистер Грант.
— Кое-какие подозрения я питала насчет миссис О'Рорк, а одно время даже насчет супругов Кейли.
— А я подозревал Блетчли, — признался Томми.
— Подумать только! Все это время рядом с нами была истинная преступница — бесцветная миссис Спрот, а мы ее считали лишь… матерью Бетти.
— Я бы не назвал ее бесцветной, — поправил мистер Грант. — Очень опасная женщина, превосходная актриса и, к сожалению, англичанка по национальности.
— В таком случае меня не восхищает даже ее ловкость — она работала не на свою страну, — отозвалась Таппенс и обратилась к мистеру Гранту: — Вы нашли то, что искали?
— Да. И содержалось это в потрепанных детских книжках.
— В тех самых, которые Бетти называла «похими»? — вскричала Таппенс.
— Они в самом деле плохие, — сухо согласился мистер Грант. — «Маленький Джек Хорнер» скрывал в себе весьма полные сведения о дислокации нашего флота, «Джонни Хед в воздухе» — такие же сведения об авиации, «Человечек с ружьем», в соответствии с названием, — о наземных силах.
— А «Гуси, гуси, вы куда?», — полюбопытствовала Таппенс.
— После надлежащей обработки реактивом в книжке был обнаружен сделанный симпатическими чернилами полный список высокопоставленных лиц, собиравшихся помочь немцам при вторжении. Среди этих лиц оказались два начальника полиции, один вице-маршал авиации, два генерала, директор военного завода, министр, ряд старших полицейских офицеров, командиры гражданской обороны и всякая мелкая, сошка — армейские офицеры, моряки, а также сотрудники нашей Секретной службы.
Томми и Таппенс остолбенели.
— Невероятно! — выдавил Томми.
Грант только покачал головой.
— Вы недооцениваете немецкую пропаганду. Она играет на том, что сидит в тайниках души — на честолюбии, на жажде власти. Все, кого я назвал, готовились предать свое отечество не ради денег, а из своеобразной мании величия. В других странах было то же самое — мания величия и стремление к личной славе. Надеюсь, вы понимаете, что при поддержке таких людей, которые бы отдавали противоречивые приказы и путали все наши карты, вторжение наверняка увенчалось бы успехом.
— А теперь? — спросила Таппенс.
— А теперь, — с улыбкой заключил мистер Грант, — пусть попробуют. Мы приготовили немцам достойную встречу.
— Знаешь, дорогая, был момент, когда я вообразила о тебе черт знает что, — сказала Дебора.
— Неужели? Когда же это? — спросила Таппенс, с нежностью глядя на темноволосую головку дочери.
— Когда ты удрала к отцу в Шотландию, а я пребывала в убеждении, что ты гостишь у тети Грейси. Я уже решила, что у тебя роман.
— Серьезно, Деб?
— Ну, не совсем, конечно. В твоем-то возрасте… И потом я знала, как крепко вы со стариком привязаны друг к другу. Просто один идиот, некий Тони Марсден, вбил мне это в голову. Кстати, — думаю, что тебе можно сказать, мама, — позднее выяснилось, что он из пятой колонны. Он и в самом деле вечно вел какие-то странные разговоры. Заявлял, что если Гитлер победит, все будет так же, как раньше, и даже лучше.
— А тебе… гм… он нравился?
— Тони? Что ты! Он был такой надоедливый. Извини, я обещала этот танец.
И Дебора унеслась в объятиях молодого. блондина, нежно улыбаясь своему партнеру. Таппенс несколько минут следила за кружащейся парой, цотом перевела взгляд на высокого юношу в летной форме, который танцевал с белокурой девушкой.
— Право, Томми, у нас очень красивые дети, — сказала она.
— Смотри! Шейла! — перебил Томми и встал.
К столику подошла Шейла Перенна.
— Как видите, я сдержала слово и пришла, — сказала она. — Но я так и не понимаю, почему вы меня пригласили.
— Потому что мы вас любим, — с улыбкой ответил Томми.
— Серьезно? За что? Я же отвратительно вела себя по отношению к вам… Но все равно, спасибо.
— Сейчас мы найдем вам хорошего партнера, и вы потанцуете, — объявила Таппенс.
— Я… — начала было Шейла и запнулась — через зал к ним шел Карл фон Дайним. Шейла ошеломленно глядела на него. — Ты? — чуть слышно вымолвила она.
— Я собственной персоной, — отозвался Карл.
— Я знала, что ты признан невиновным, но не думала, что тебя выпустят из лагеря.
— Интернировать меня нет никаких оснований, — покачав головой, ответил Карл. — Прости, Шейла, но я обманывал тебя. Понимаешь, я вовсе не Карл фон Дайним. Мне пришлось принять это имя по ряду соображений. Карл фон Дайним был моим другом. Мы познакомились с ним несколько лет тому назад здесь, в Англии, а перед самой войной возобновили наше знакомство в Германии, куда я ездил… с особым заданием.
— Ты состоял на секретной службе? — спросила Шейла.
— Да. Во время моего пребывания там со мной начали происходить непонятные вещи. Несколько раз я чуть не погиб. Планы мои становились известны, хотя разгадать их сами немцы, конечно, не могли. Я понял, что дело плохо: разложение, выражаясь любимым словечком нацистов, проникло и в то ведомство, где я служил. Меня предавали наши же люди. Мы с Карлом были немного похожи друг на друга (у меня бабушка немка) — поэтому, кстати, меня и направили в Германию. Карл не был нацистом. Он интересовался только своей химией, которой когда-то занимался и я. Незадолго до войны он решил бежать в Англию. Братья его сидели в концлагере, и он думал, что выехать ему будет нелегко, но все трудности, словно по волшебству, разрешились сами собой. Когда Карл рассказал мне об этом, у меня возникли подозрения. С какой стати немецким властям облегчать Карлу отъезд из Германии, если братьев его упрятали в лагерь, да и сам он на заметке из-за своих антинацистских убеждений? Создавалось впечатление, что нацистам почему-то выгодно, чтоб он оказался в Англии. Мы с Карлом жили в одном доме. Однажды, к великому своему горю, я нашел его мертвым в постели: он покончил с собой в минуту депрессии, оставив письмо, которое я прочел и спрятал. Мое собственное положение стало к тому времени совсем уж ненадежным. Поэтому я решил устроить подмену и превратиться в фон Дайнима — это давало мне возможность не только выбраться из Германии, но и узнать, почему нацисты так благосклонно отнеслись к желанию Карла уехать. Я натянул на покойника свой костюм, перенес тело к себе и уложил в постель: я знал, что моя хозяйка наполовину слепа. С документами Карла фон Дайнима я приехал в Англию и отправился по адресу, по которому надлежало явиться покойному — в «Сан-Суси». Все время, что я прожил там, я старательно играл роль Карла. Вскоре я выяснил, что кто-то заранее принял меры, чтобы мне дали работу на химическом заводе. Сначала я думал, что нацисты будут заставлять меня работать на них. Однако со временем мне стало ясно, что моему бедному другу предназначалась совсем другая роль — он должен был стать козлом отпущения. Когда меня взяли на основании сфабрикованных улик, я ничего не рассказал. Мне важно было подольше оставаться Карлом фон Дайнимом — я хотел посмотреть, как развернутся события. Правда всплыла на свет божий всего несколько дней тому назад, когда меня узнал один из наших сотрудников.
— Ты должен был довериться мне, — сказала Шейла.
— Жаль, что ты так считаешь, — мягко ответил он.
Взгляды их встретились. Гнев в глазах девушки растаял:
— Да, ты должен был поступить именно так.
— Дорогая… — Он встал. — Пойдем танцевать.
Молодые люди ушли. Таппенс вздохнула.
— Кстати, — спросила она, — зачем он тогда забрался ко мне в комнату? Это же навело нас на ложный след.
— По-моему, он счел личность миссис Бленкенсоп недостаточно подлинной, — рассмеялся Томми. — Словом, мы подозревали его, а он нас.
Вскоре близнецы вернулись и вместе со своими партнерами уселись за столик. Дерек сказал отцу:
— Рад был узнать, что тебе дали работу.
— А я рада, что маме разрешили перебраться к отцу и тоже подыскали занятие, — вставила Дебора. — Видишь, как она повеселела! Ты там не очень скучала, мама?
— Там было вовсе не скучно, — отозвалась Таппенс.
— Вот и чудесно! — заявила Дебора. — Когда война кончится, я кое-что порасскажу тебе о своей работе. Она, действительно страшно интересная, только совершенно секретная.
— Неужели? — восхитилась Таппенс.
— Еще бы! Летчиком, правда, быть еще интереснее, — ответила Дебора, с завистью взглянув на брата.
Дерек встал, его белокурая партнерша тоже.
— Не стоит пропускать танец — я ведь сегодня последний день в отпуске.
— Пошли, Чарлз! — скомандовала Дебора, и обе парочки упорхнули.
«Только бы с ними ничего не случилось! Только бы они уцелели!» — твердила про себя Таппенс.
— Как насчет девочки? — спросил Томми. — Возьмем?
— Ты о Бетти? Ох, Томми, как хорошо, что и ты подумал о том же самом! Мне казалось, что во мне просто говорит материнский инстинкт… Нет, ты серьезно?
— Вполне. Почему бы нам не удочерить ее? Малышка совсем одна на свете, а нам будет приятно видеть, что у нас под боком растет этакое юное существо.
— Ох, Томми!
Таппенс взяла руку мужа и сжала ее.
— Мы всегда хотим одного и того же, — счастливым голосом сказала Таппенс.
— Ты только посмотри на эту парочку! — негромко бросила брату Дебора, поравнявшись с ним. — Они за руки держатся!.. Все-таки ужасно милые у нас старики. Мы просто обязаны быть к ним повнимательнее — им война принесла только скуку.
«Элинор Кэтрин Карлайл, вы обвиняетесь в убийстве Мэри Джеррард 27 июля сего года. Признаете ли вы себя виновной?»
Элинор Карлайл стояла, выпрямившись. Голова ее поражала гордой благородной посадкой, глаза — живой синевой, волосы были угольно-черными. Брови, выщипанные в соответствии с модой, образовывали две тонкие линии.
В зале суда воцарилось молчание — гнетущее и напряженное.
Сэр Эдвин Балмер, защитник, вздрогнул от недоброго предчувствия: «Бог мой, еще, чего доброго, она признает себя виновной… Сдала, явно сдала…»
Губы Элинор Карлайл разжались: «Я невиновна». Защитник облегченно перевел дух и провел носовым платком по лбу, думая, что дело чуть было не кончилось катастрофой.
Сэр Сэмюел Эттенбери, представитель обвинения, встал: «Позволю себе, ваша честь и достопочтенные господа присяжные, изложить вновь уже известные вам факты. Итак, 27 июля в три с половиной часа дня Мэри Джеррард скончалась в Хантербери, Мейденсфорд…»
Голос обвинителя звучал громко и в то же время вкрадчиво. На Элинор он оказывал какое-то гипнотизирующее воздействие, заставляя забывать об окружающем. В ее сознание проникали лишь отдельные фразы.
«…Случай, по сути дела, поражает простотой… Долг обвинения… доказать наличие побудительного мотива и возможности….
Судя по всему, ни у кого, кроме обвиняемой, не было причин убивать эту несчастную девушку Мэри Джеррард. Почти ребенок, воплощенное очарование, без единого, смело можно сказать, врага во всем мире…»
Мэри, Мэри Джеррард! Каким далеким все это кажется сейчас. Словно сон…
«Считаю своим долгом особо обратить ваше внимание на следующее:
1. Какие возможности отравить жертву были у обвиняемой?
2. Какими причинами она при этом руководствовалась?
Я должен и могу представить суду свидетелей, способных помочь вам сделать правильный вывод….
В отношении отравления Мэри Джеррард я постараюсь доказать, что у обвиняемой и только у нее была возможность совершить это преступление…»
Элинор чувствовала себя так, словно заблудилась в густом тумане. Пелену тумана прорывали отдельные слова.
«…Сандвичи… Рыбный паштет… Пустой дом…»
Слова кололи Элинор, словно булавки, на какое-то мгновение возвращая ее к действительности.
Суд. Лица. Целые ряды лиц! Одно особенно примечательно — с большими черными усами и проницательными глазами. Эркюль Пуаро, слегка склонив голову набок, задумавшись, рассматривает ее.
Она подумала: «Он пытается понять, почему я сделала это… Ему хотелось бы прочитать мои мысли, узнать, что я думала, что чувствовала…» Чувствовала? Какая-то пелена на глазах, потрясение, после которого ощущаешь себя больной и разбитой… Лицо Родди… Это милое, родное лицо с длинным носом и тонко очерченным подвижным ртом… Родди! Всегда Родди — с тех пор, как она себя помнит, с тех дней в Хантербери… О Родди, Родди… Другие физиономии… Сиделка О’Брайен, со слегка приоткрытым ртом и свежим веснушчатым лицом, вся подалась вперед. Сиделка Хопкинс выглядит довольной, словно сытая кошка, и… неумолимой. Лицо Питера Лорда. Питер Лорд, такой добрый, такой здравомыслящий, такой… такой надежный! Но сегодня он непохож на себя: переживает, глубоко переживает происходящее. А вот ей, так сказать, главной героине, все это совершенно безразлично.
Вот она, спокойная и холодная, стоит перед судом, обвиняемая в убийстве.
Что-то словно пробудилось в Элинор; облако, окутавшее ее сознание, начало рассеиваться.
Суд!.. Люди… Подавшись вперед, с глазами, вытаращенными от возбуждения, они рассматривают ее, Элинор, с жутким злорадным любопытством и с затаенным жестоким наслаждением слушают, что говорит о ней этот высокий человек.
«Факты чрезвычайно просты и не вызывают сомнений. Я вкратце изложу их вам. С самого начала…»
Элинор подумала: «Начало… Начало? День, когда прибыло то ужасное анонимное письмо! Это было началом…»
Анонимное письмо! Элинор Карлайл держала открытое письмо в руке и смотрела на неги, не зная, что делать. Ей никогда не приходилось сталкиваться с подобными вещами. Противная штука: плохой почерк, ошибки в правописании и синтаксисе, дешевая розовая бумага.
«Это, чтобы предупредить вас, — гласило письмо. — Не хочу называть имен, но кое-кто присосался к вашей тетушке, как пиявка, и если вы не побережетесь, потеряете все. Девчонки очень хитрые, а старые дамы верят им, когда они к ним подлизываются. Лучше приезжайте и сами взгляните, что делается. Не годится, чтобы вы и ваш молодой человек потеряли свое добро, а она очень ловкая, а старая миссис может окочуриться в любой момент.
Элинор еще с отвращением смотрела на это послание, когда открылась дверь и горничная доложила: «Мистер Уэлман», — и вошел Родди.
Родди! Как всегда, когда она его видела, Элинор испытывала смешанное чувство: внезапную радость и сознание того, что она не должна эту радость показывать. Ведь было совершенно ясно, что Родди, хотя и любил ее, чувствовал к ней далеко не то, что она к нему. Первый взгляд на него заставил сердце Элинор так забиться, затопил все ее существо такой нежностью, что ей стало почти физически больно. Просто глупо, что у человека — да, да, совершенно ничем не примечательного молодого человека — есть такая власть над другим. Чтобы один лишь взгляд на него вызывал у тебя головокружение и какое-то странное, неосознанное желание… может быть, даже желание заплакать… А ведь предполагается, что любовь приносит радость, а не боль… Но если любовь слишком сильна… Ясно одно: ей нужно быть очень осторожной, держаться непринужденно и даже небрежно. Мужчины не любят, когда им досаждают восхищением и обожанием. Во всяком случае, Родди этого не любит.
Приветствие Элинор прозвучало легко и беззаботно:
— Хэлло, Родди!
— Хэлло, дорогая! Вид у тебя просто трагический. Что это, неоплаченный счет?
Элинор покачала головой:
— Нет, это, видишь ли… анонимное письмо.
Брови у Родди поползли вверх. Его подвижное лицо как-то сразу изменилось и застыло. Он издал возглас неудовольствия.
Элинор сделала шаг к письменному столу:
— Пожалуй, лучше всего порвать…
Она могла бы сделать это, и Родди не остановил бы ее, ибо чувство брезгливости к подобным вещам явно преобладало у него над любопытством. Однако внезапно Элинор передумала:
— Может, тебе его все-таки лучше сначала прочесть. Потом мы его сожжем. Это насчет тети Лауры.
Брови Родди поднялись еще выше:
— Тети Лауры?
Он взял письмо, прочел его и, весь передернувшись, вернул Элинор.
— Да, — сказал он, — сжечь, и дело с концом! Ну и странные же есть на свете люди!
— Думаешь, это кто-нибудь из прислуги? — спросила Элинор.
— Пожалуй, да. — Он колебался. — Интересно, о ком говорится в этой штуке?
Элинор задумчиво обронила:
— Это, должно быть, о Мэри Джеррард.
Родди нахмурился, пытаясь припомнить:
— Мэри Джеррард? Кто это?
— Девочка из сторожки. Неужели не помнишь? Тетя Лаура всегда любила эту малышку и была так добра к ней. Платила за нее в школу… и даже за уроки музыки и французского.
— Ах, да, припоминаю: этакая худышка с белесыми лохмами.
Элинор кивнула.
— Ты, верно, не видел ее с того лета, когда мама и отец были за границей. Правда, ты бывал в Хантербери реже, чем я, да и она в последнее время служила в Германии кем-то вроде компаньонки, но мы часто играли вместе, когда были детьми.
— Что она представляет собой сейчас? — поинтересовался Родди.
— Очень мило выглядит. Хорошие манеры и все такое. Теперь никто не принял бы ее за дочь старика Джеррарда.
— Значит, стала чем-то вроде леди?
— Да. Думаю, из-за этого ей сейчас трудновато приходится в сторожке. Миссис Джеррард умерла несколько лет назад, а с отцом Мэри не ладит. Он фыркает по поводу ее образования, говорит, что она задается.
Родди заявил с раздражением:
— Люди никогда не думают о том, сколько причиняют вреда, давая кому-то «образование»! Часто это не доброта, а, наоборот, жестокость.
Элинор, однако, думала о другом:
— Судя по всему, она действительно часто бывает в господском доме. Я знаю, она читает вслух тете Лауре после того, как у той был удар.
— А что, сиделка ей читать не может?
— Сиделка О’Брайен, — ответила с улыбкой Элинор, — говорит с ирландским акцентом, от которого можно с ума сойти! Неудивительно, что тетя предпочитает Мэри.
Пару минут Родди нервно расхаживал по комнате. Потом он сказал:
— Знаешь, Элинор, я думаю, нам нужно съездить туда.
В голосе Элинор прозвучало отвращение.
— Из-за этого?..
— Нет, нет, вовсе нет. А впрочем, черт побери, давай будем честными: да! Это мерзкая писулька, но в ней может быть и правда. Я имею в виду, что старушка здорово больна, а… — Родди взглянул на Элинор со своей обаятельной улыбкой, признавая несовершенство человеческой натуры, и закончил: — …а деньги имеют значение и для тебя и для меня, Элинор.
— О да, — быстро согласилась она.
Родди серьезно продолжал:
— Не сочти меня таким уж расчетливым, но в конце концов тетя Лаура всегда сама говорила, что мы ее единственные родственники. Ты — ее племянница, дочь ее брата, а я племянник ее мужа. Она то и дело давала нам понять, что после ее смерти все перейдет к тебе или ко мне, а вероятнее всего — к нам обоим. И это большие деньги, Элинор.
— Да, пожалуй, — задумчиво согласилась она.
— Содержание Хантербери обходится недешево. Дядя Генри, когда он встретился с твоей тетей Лаурой, был человеком состоятельным. Да и она сама была богатой наследницей. Ей и твоему отцу досталось после родителей прекрасное состояние. Жаль, что твой отец так увлекся биржевыми спекуляциями.
Элинор вздохнула.
— Бедный папа, у него никогда не было делового чутья. Перед смертью денежные дела очень беспокоили его.
— Да, твоя тетя Лаура оказалась более деловой. Она вышла за дядю Генри, они купили Хантербери, и она как-то говорила мне, что ей всегда везло с помещением капитала.
— Дядя Генри по завещанию все оставил ей, не так ли?
Родди кивнул:
— Да, жаль, что он умер так скоро. А она так и не вышла замуж во второй раз. Верная душа, ничего не скажешь. И к нам всегда очень добра. Ко мне относилась так, словно я ее родной племянник. Если приходилось туго, она всегда меня выручала. К счастью, я не очень часто заставляю ее делать это.
— Со мной она тоже была очень щедра, — с благодарностью вставила Элинор.
— Тетя Лаура молодчина, — согласился Родди. — Но, видишь ли, Элинор, быть может, мы оба жили, ну… выше своих средств, что ли… Да и с работой тоже… Я, например, работаю у «Льюиса и Хьюма». Надрываться не приходится, и местечко это меня устраивает. Я сохраняю уважение к самому себе, ибо как-никак, а тружусь, но заметь, не беспокоюсь о будущем, потому что рассчитываю на тетю Лауру.
Элинор вздохнула:
— О нас тоже можно сказать, что мы пиявки.
— Чепуха! Просто нам давали понять, что со временем у нас будут деньги. Естественно, это отражается на нашем поведении.
Элинор раздумывала над чем-то.
— Ведь тетя никогда не говорила нам конкретно, как она распорядится своими деньгами.
— Да какое это имеет значение? Ведь мы собираемся пожениться, так что совершенно безразлично, поделит ли она состояние между нами или оставит его кому-то одному.
Он с нежностью улыбнулся и добавил:
— Все-таки хорошо, что мы любим друг друга. Ведь ты любишь меня, Элинор?
— Да.
Ответ ее прозвучал холодно, как по обязанности.
— Да, — передразнил ее Родди. — Ты просто прелесть, Элинор. Этакая снежная королева, ледяная и недоступная. Наверное, за это я тебя и люблю.
Элинор затаила дыхание, но голос ее звучал спокойно:
— Вот как?
— Да. — Родди нахмурился. — Некоторые женщины такие хваткие и наглые, просто до омерзения… или, наоборот, удержу не знают в своем собачьем обожании, ну, душат им человека, и только. Терпеть этого не могу! С тобой же я никогда ни в чем не уверен, в любой момент ты можешь окатить меня этим твоим холодным, отчужденным взглядом и заявить, что передумала, — и при этом даже глазом не моргнешь. Ты изумительна, Элинор. Такая законченная, изысканная, словно произведение искусства!.. Я думаю, наш брак будет очень счастливым… Мы любим друг друга, но не слишком. Мы хорошие друзья. В наших вкусах много общего. Мы знаем друг друга наизусть. Ты мне никогда не надоешь, потому что ты такая изменчивая, такая неуловимая. Я вот могу надоесть тебе, уж очень я заурядный.
Элинор покачала головой.
— Никогда ты не надоешь мне, Родди, никогда!
Родди поцеловал ее и сказал:
— Тетя Лаура неглупа и, наверное, сообразила, как у нас обстоит дело, хотя мы не были у нее с тех пор, как все между собой решили. Пожалуй, неплохой предлог поехать туда?
— Да, я как раз думала…
Родди закончил фразу за нее:
— …что мы бываем там реже, чем могли бы. Мне это тоже приходило в голову. Когда у нее случился первый удар, мы приезжали почти каждую неделю, а теперь не были там почти два месяца…
— Мы бы приехали немедленно, если бы она нас позвала.
— Да, разумеется. И мы знаем, что за ней хороший уход, и сиделка О’Брайен нравится ей. Но все равно, может быть, мы были немного невнимательны. Я говорю сейчас без всякой мысли о деньгах.
Элинор кивнула:
— Я знаю.
— Так что это гнусное письмо принесло какую-то пользу. Мы отправимся туда, чтобы защитить свои интересы. И еще потому, что действительно любим нашу дорогую старушку!
Он чиркнул спичкой и, поджигая письмо, задумчиво проронил:
— Интересно, чьих рук это дело?.. Кто-то «за нас», как мы говорили, когда были детьми. Что ж, всякое бывает… Матушка Джима Партингтона отправилась на Ривьеру, по уши влюбилась там в молодого врача-итальянца и оставила ему все состояние, до последнего фартинга. Джим с сестрами пробовали опротестовать завещание, да куда там…
Элинор улыбнулась:
— Тете Лауре нравится новый доктор, преемник доктора Рэнсома, но не до такой уж степени! Да и в этом противном письме говорится о девушке. Это, должно быть, Мэри.
— Мы поедем туда и сами все увидим, — завершил разговор Родди.
Сиделка О’Брайен, шурша всем, что было на ней накрахмаленного, проследовала из спальни миссис Уэлман в ванную комнату. Обернувшись через плечо, она сказала:
— Сию минуту поставлю чайник. Вы ведь не откажетесь от чашечки чая?
Сиделка Хопкинс и не собиралась отказываться:
— Я, милочка, всегда не прочь выпить чашечку. Что может быть лучше чашки хорошего крепкого чая!
О’Брайен, наполняя чайник водой и ставя его на газовую плитку, говорила:
— У меня все в этом шкафу — чайничек для заварки, чашки, сахар, а Эдна приносит мне свежее молоко два раза в день. Ни к чему без конца звонить и беспокоить прислугу. А плитка здесь замечательная, чайник закипает моментально.
О’Брайен была высокая рыжеволосая женщина лет тридцати, с ослепительно белыми зубами, веснушчатым лицом и милой улыбкой. Пациенты любили ее за бодрость и энергию. Хопкинс, медсестра, приходившая каждое утро, чтобы помочь в уходе за отличавшейся солидной комплекцией больной дамой, была добродушного вида женщина средних лет, производившая впечатление бойкой и смышленой.
Сейчас она одобрительно говорила:
— Этот дом поставлен как надо.
Другая кивнула, соглашаясь.
— Несколько старомодно кое-что, нет центрального отопления, но зато сколько угодно каминов, и девушки услужливы. Миссис Бишоп, домоправительница, держит горничных в ежовых рукавицах.
Хопкинс фыркнула:
— Эти теперешние девчонки сами не знают, чего хотят, а уж насчет работы…
— Мэри Джеррард хорошая девушка, — примирительно заметила О’Брайен. — Просто не знаю, что миссис Уэлман делала бы без нее. Слышали, как она требовала ее сегодня? Ну, что же, девочка мила, и обращение у нее приятное.
Хопкинс внесла свою лепту в беседу:
— Мне жалко Мэри. Этот несносный старик, ее папаша, делает все, чтобы отравить ей жизнь.
— Да уж, от старого черта доброго слова не дождешься, — согласилась О’Брайен. — А вот и чайник вскипел.
Не прошло и минуты, как горячий крепкий чай уже дымился. Сиделки расположились за столом в комнате О’Брайен, соседней со спальней миссис Уэлман.
— Мистер Уэлман и мисс Карлайл приезжают сегодня, — сообщила О’Брайен. — Утром пришла телеграмма.
— То-то я смотрю, — оживилась Хопкинс, — старая леди так возбуждена. Давненько они здесь не бывали, а?
— Уже больше двух месяцев. Милый джентльмен мистер Уэлман только выглядит чересчур гордым.
Хопкинс заявила:
— А я видела недавно ее фотографию в «Тэтлер» — с подругой в Ньюмаркете.
— Она ведь очень известна в обществе, правда? — поинтересовалась О’Брайен. — И всегда так чудно одета. Вы думаете, она действительно красивая?
— Трудно сказать, ведь эти светские дамы так мажутся, что и не сообразишь, каковы они на самом деле. Я лично считаю, что по внешности она и в подметки не годится Мэри Джеррард.
О’Брайен поджала губы и чуть-чуть склонила голову набок.
— Тут вы, может, и правы, но Мэри не хватает стиля.
На это Хопкинс назидательно заметила:
— Были бы тряпки, стиль будет.
Восседая над чашками с ароматным напитком, женщины ближе придвинулись друг к другу. О’Брайен рассказывала:
— Странная вещь случилась сегодня ночью. Я, знаете, вошла часа в два, чтобы, как всегда, поудобнее устроить бедняжку, а она и не спит. Как только увидела меня, сразу заговорила: «Фотографию, дайте мне фотографию». Я, сами понимаете, отвечаю: «Конечно, миссис Уэлман, но, может, лучше подождать до утра?» А она все свое: «Нет, я должна взглянуть на нее сейчас». Тогда я спросила: «А где это фото? Вы ведь хотите одну из фотографий мистера Родерика?» Но она так странно сказала: «Кого? Родерика? Нет, Льюиса». А потом начала приподниматься на подушках, да с таким трудом… Я приподняла ее, она достала ключи из маленькой шкатулки, что стоит возле ее постели на столике, и велела мне открыть второй ящик конторки, а там и правда фотография, большая, в серебряной рамке. И такой, знаете, красивый мужчина! А через все фото написано «Льюис». Старомодное все, конечно, видно, он снимался много лет назад. Я принесла фотографию ей, и она смотрела на нее долго, долго. Потом вздохнула и сказала мне, чтобы я убрала ее назад. И, поверите ли, когда я обернулась, она уже спала, да так сладко, ровно младенец.
— Думаете, это был ее муж? — с любопытством спросила Хопкинс.
— Вовсе нет! Сегодня утром я мимоходом поинтересовалась у миссис Бишоп, как звали покойного мистера Уэлмана, и она сказала, что Генри.
Женщины обменялись взглядами. У Хопкинс был длинный нос, и сейчас кончик его слегка подергивался от приятного возбуждения. Она размышляла вслух:
— Льюис, Льюис… Что-то я не могу припомнить здесь таких.
— Ведь это было много лет назад, милочка, — напомнила ей другая.
— Верно, а я здесь недавно. И все-таки…
О’Брайен повторила мечтательно:
— Такой красивый мужчина. Похож, знаете, на кавалерийского офицера.
Хопкинс прихлебывала свой чай.
— Это очень интересно.
Потом с глубоким вздохом завершила беседу:
— Быть может, его убили на войне.
Когда Хопкинс, приятно освеженная чаем и разговором на романтическую тему, наконец вышла из дома, ее догнала Мэри Джеррард.
— Можно мне пойти в деревню вместе с вами, сестра?
— Ну, разумеется, дорогуша.
Мэри сказала, чуть задыхаясь:
— Мне нужно поговорить с вами. Я так беспокоюсь, так беспокоюсь…
Женщина постарше окинула ее добрым взглядом. В свои двадцать один год Мэри Джеррард была очаровательным созданием. Что-то в ее облике наводило на мысль о дикой розе: длинная гибкая шея, волосы цвета бледного золота и ярко-синие глаза.
— А что случилось? — сочувственно спросила Хопкинс.
— Да ничего особенного, просто время идет, а я ровно ничего не делаю. Миссис Уэлман была удивительно добра, дала мне такое дорогое образование. Я думаю, теперь мне уже пора начать самой зарабатывать на жизнь. Надо научиться чему-нибудь настоящему, понимаете.
Собеседница кивнула, и Мэри продолжала:
— Я пыталась объяснить это миссис Уэлман, но это так трудно… Она, кажется, просто не понимает меня. Все говорит, что времени еще сколько угодно.
— Не забывайте, она очень больна, — вставила медсестра.
Мэри залилась краской.
— О, я знаю. Наверное, не надо приставать к ней. Но я так тревожусь, да и отец все время придирается ко мне. Без конца ворчит, что я строю из себя леди. Но я действительно хочу наконец делать что-то! Беда в том, что научиться чему-нибудь почти всегда дорого стоит. Я теперь неплохо знаю немецкий, и, может, это мне пригодится. А вообще-то мне хотелось бы стать медсестрой. Мне нравится ухаживать за больными.
— Для этого нужно быть сильной, как лошадь, — трезво заметила Хопкинс.
— А я сильная! И мне по-настоящему нравится это дело. Мамина сестра, которую я и не видела, ну, та, что уехала в Новую Зеландию, была медсестрой. Так что это у меня в крови.
— Как насчет того, чтобы заняться массажем? — продолжала Хопкинс. — Этим можно недурно зарабатывать.
Мэри, по-видимому, была в нерешительности.
— Но ведь выучиться на массажистку дорого стоит, правда? Я надеялась… но мне просто стыдно быть такой жадной… Она уже столько сделала для меня.
— Вы имеете в виду миссис Уэлман? Чепуха! По-моему, она обязана вам в этом помочь. Она дала вам шикарное образование, но на нем одном далеко не уедешь. Вы ведь не хотите стать учительницей?
— Ну, для этого я недостаточно умна.
— Ум уму рознь. Послушайтесь моего совета, Мэри: пока не торопитесь. Мне кажется, миссис Уэлман должна помочь вам в жизни на первых порах, и я не сомневаюсь, что именно так она и собирается поступить. Но дело в том, что она любит вас и не хочет расставаться с вами. Бедной старухе, наполовину парализованной, приятно видеть около себя хорошенькую молодую девушку. И вы действительно умеете правильно вести себя у постели больной, ничего не скажешь.
— Если вы и впрямь думаете так, — тихо проговорила Мэри, — мне будет не так стыдно бездельничать. Милая миссис Уэлман… Я очень, очень люблю ее. Она всегда была так добра ко мне, и я сделаю для нее все на свете.
Ответ Хопкинс прозвучал довольно сухо:
— Тогда лучшее, что вы можете сделать, это оставаться там, где вы есть, и перестать трепыхаться. Это все скоро кончится. Она держится молодцом, но… У нее будет второй удар, а потом третий. Я-то насмотрелась на такие случаи. Так что терпение, душенька. Если вы скрасите старой леди последние дни ее жизни, — это будет доброе дело с вашей стороны. А потом найдется время подумать обо всем прочем.
Они приближались к массивным чугунным воротам. С порога сторожки с видимым трудом, ковыляя, спускался пожилой сгорбленный мужчина. Хопкинс весело окликнула его:
— Доброе утро, мистер Джеррард! Погода-то сегодня просто чудо, а?
— Только не для меня, — проворчал старик Джеррард, искоса бросив на женщин недружелюбный взгляд. — Вам бы такой прострел, так вы бы…
— Я думаю, это из-за того, что на прошлой неделе было сыровато. Если сейчас будет солнечно и сухо, все у вас как рукой снимет.
Однако эти приветливые слова, казалось, привели старика в еще большее раздражение.
— А, сиделки, медсестры, все вы на один лад. Наплевать вам на чужие страдания. Вот и Мэри тоже заладила одно: «Буду медсестрой, буду медсестрой». Это после всяких там французских и немецких заграниц…
Мэри ответила резковато:
— Меня вполне устроит работа в больнице!
— Ну, а еще больше тебя бы устроило вообще ничего не делать, не так ли? Тебе бы только задирать нос да щеголять новыми замашками. Тоже мне, леди! Лентяйка ты, и больше ничего.
У Мэри от обиды выступили на глазах слезы:
— Это не правда, папа! Ты не имеешь права так говорить.
Хопкинс вмешалась с подчеркнутым добродушием:
— Ну, ну, это все от неважного самочувствия. Вы же на самом деле так не думаете, Джеррард. Мэри хорошая девушка и хорошая дочь.
Старик взглянул на девушку чуть ли не с откровенной злобой.
— Она мне не дочь теперь — со своим французским, и своей историей, и черт знает с чем еще! Тьфу!
Он повернулся и вновь вошел в сторожку. У Мэри в глазах стояли слезы.
— Видите, как с ним трудно? Никогда он по-настоящему не любил меня, даже когда я была маленькой. Только мама всегда заступалась за меня.
Но медсестра торопилась на обход и поспешила расстаться с Мэри, бросив той на прощание несколько добрых, но ничего не значащих слов. Девушка осталась одна, чувствуя, что на душе у нее стало еще тяжелее.
Миссис Уэлман лежала на старательно взбитых подушках. Глаза — еще почти такие же глубокие и синие, как у ее племянницы Элинор, — были устремлены в потолок. Это была крупная, полная женщина с красивым, пожалуй, несколько хищным профилем. Лицо ее отличалось выражением гордости и решительности.
Взгляд больной поблуждал по комнате и остановился на фигуре у окна. Он приобрел мягкое, почти нежное выражение. После долгого молчания она позвала:
— Мэри…
Девушка быстро обернулась.
— О, вы не спите, миссис Уэлман!
— Я давно уже не сплю. Я думаю… о многом. О тебе, например. Ты очень добра ко мне, и я тебя полюбила.
— Ах, миссис Уэлман, это вы столько сделали для меня! Не знаю, что бы со мной было без вас. Вы дали мне все.
— Не знаю, не знаю…
Больная беспокойно зашевелилась. Ее правая рука задергалась, в то время как левая оставалась неподвижной и безжизненной.
— Всегда стараешься сделать как лучше, но так трудно сообразить, что именно лучше. Всю жизнь я была слишком уверена в себе…
— Нет, нет, — вставила Мэри. — Я убеждена, что вы всегда поступали хорошо и правильно.
— Ты не знаешь, девочка… У меня есть большой недостаток, Мэри: я горда. Это может обернуться злом. У всех в нашей семье была эта сатанинская гордость, у Элинор она тоже есть.
Мэри быстро сказала, стараясь отвлечь больную от ее мыслей:
— Вам будет приятно увидеть мисс Элинор и мистера Родерика. Это подбодрит вас. Они уже давно здесь не были.
Миссис Уэлман улыбнулась.
— Они хорошие, очень хорошие дети. И оба любят меня. Я знаю, стоит мне только позвать, и они мгновенно приедут. Но мне не хочется злоупотреблять этим. Они молоды и счастливы — вся жизнь перед ними. Ни к чему им так рано видеть медленное умирание и мучения… Я всегда надеялась, что они поженятся, но ни разу не заговорила об этом. Молодые люди так своенравны. Это, пожалуй, только оттолкнуло бы их друг от друга. Еще когда они были детьми, мне казалось, что Элинор неравнодушна к Родди. Но вот в нем я вовсе не била уверена. Он странное существо. Генри был таким же — сдержанным и застенчивым.
Она замолчала, думая о покойном муже.
— Как давно это было… Мы прожили вместе всего пять лет, когда он умер. Мы, конечно, были счастливы, но сейчас даже это счастье кажется каким-то нереальным…
— Вы, должно быть, чувствовали себя очень одинокой — потом? — нерешительно спросила Мэри.
— Потом? О да, страшно одинокой… Мне было двадцать шесть лет, а сейчас уже за шестьдесят. Столько времени прошло! А теперь еще и это…
— Вы имеете в виду вашу болезнь?
— Да. Я всегда боялась именно удара, паралича. Тебя умывают и кормят, словно грудного младенца: до чего же это противно и унизительно! Беспомощность — вот что меня больше всего бесит. Эта О’Брайен — добродушное существо и не сердится, когда я на нее фыркаю. Но все равно мне гораздо приятнее видеть здесь тебя, Мэри.
— Правда? — Девушка вспыхнула от удовольствия. — Я… я так рада, миссис Уэлман.
Лаура Уэлман устремила на нее проницательный взгляд.
— Ты беспокоишься о будущем, не так ли? Предоставь это мне, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы у тебя были свои средства и ты могла бы приобрести профессию. Но наберись еще чуточку терпения, для меня так важно видеть тебя здесь.
— О, миссис Уэлман, разумеется, разумеется… Я ни за что не брошу вас. Если я вам нужна…
— Ты мне очень нужна. — Голос старой леди был необычайно глубоким и звучным. — Ты для меня все равно что дочь, Мэри. На моих глазах ты превратилась здесь, в Хантербери, из смешной, неуклюжей малышки в прелестную девушку. Я горжусь тобою, дитя мое. Надеюсь только, я сделала для тебя лучшее из того, что могла.
Мэри заговорила быстро и несколько несвязно:
— Если вы думаете, что я недовольна теперь, когда благодаря вам получила воспитание, ну… неподходящее для таких, как я, что мне, как говорит отец, не к лицу такие барские замашки, то это не так. Я вам страшно благодарна. А начать зарабатывать я хочу для того, чтобы не думали, будто я присосалась к вам ради денег…
Лаура Уэлман прервала девушку неожиданно резким и властным тоном:
— Вот, значит, что Джеррард вбивает тебе в голову? Не обращай внимания на своего отца, Мэри. Не может быть и речи о том, что ты «присосалась» ко мне. Я прошу тебя остаться здесь еще недолго только ради меня. Скоро все будет кончено.
— О нет, миссис Уэлман! Доктор Лорд говорит, что вы можете прожить еще годы и годы.
— Спасибо, не хочу! Я как раз на днях говорила ему, что в приличном цивилизованном государстве должен быть способ помочь человеку безболезненно уйти из жизни, если он сам того желает. «И не будь вы трусом, доктор, — сказала я ему, — вы бы сделали это и сейчас».
— О, и что же он ответил? — в ужасе спросила Мэри.
— Непочтительный мальчишка только ухмыльнулся, милочка, и заявил, что вовсе не хочет, чтобы его из-за меня повесили. Он сказал: «Если бы вы завещали мне все ваши деньги, миссис Уэлман, тогда, само собой, другое дело». Нахальный юнец. Но он мне нравится. Его визиты помогают мне больше, чем все его лекарства.
— Да, он очень милый, — согласилась Мэри. — Сестра О’Брайен его прямо обожает, да и сестра Хопкинс тоже.
— Хопкинс в ее-то возрасте следовало бы быть поумнее, а уж О’Брайен… — Больная замолчала. — Что это, машина подъехала.
Мэри выглянула из окна.
— Да, это машина. Мисс Элинор и мистер Родерика приехали.
Миссис Уэлман разговаривала с племянницей.
— Я так рада, Элинор, за тебя и за Родди.
Элинор улыбнулась ей.
— Я знала, тетя Лаура, что ты обрадуешься.
Больная спросила после некоторого колебания:
— Ты… любишь его, Элинор.
Тонкие брови девушки слегка приподнялись.
— Разумеется.
Лаура Уэлман быстро заговорила:
— Проста меня, дорогая. Я знаю, как ты сдержанна. Трудно понять, что ты думаешь и чувствуешь. Когда вы оба были много моложе, мне казалось, что ты, пожалуй, слишком привязана к Родди, и это неразумно. Я была рада, когда ты уехала за границу заканчивать образование. Ты вернулась совсем другой, была, по-видимому, совершенно равнодушна к Родди, и, надо же, это меня тоже огорчало. Привередливая я старуха, никак не угодишь, правда? Но мне всегда думалось, что у тебя, как бы это сказать, слишком страстная натура. Такие часто встречались в нашем роду, и люди эти были не очень-то счастливы в жизни… Но когда ты вернулась из-за границы и была так холодна к Родди, мне это было не по душе. Видишь ли, я всегда надеялась, что вы будете вместе. Ну, сейчас, слава богу, все устроилось! Но ты мне так и не сказала: ты действительно любишь его?
Элинор ответила спокойно и серьезно:
— Я люблю Родди достаточно, но не слишком сильно.
Миссис Уэлман кивнула в знак одобрения.
— Думаю, ты будешь счастлива. Родди нуждается в любви, но не выносит бурных страстей. Властность в женщинах отталкивает его. Если он будет любить тебя чуточку больше, чем ты его, это только к лучшему.
Она продолжала пристально смотреть на племянницу и вдруг спросила почти резким тоном:
— В чем дело, Элинор? Ты выглядишь как-то странно. Что-нибудь не в порядке.
Потом ее голос смягчился:
— Девочка моя, ты что, несчастна?
— Ну, конечно, нет, тетя. Что это тебе взбрело в голову.
Элинор встала, подошла к окну и уже оттуда спросила в свою очередь:
— Скажи мне честно, тетя Лаура, ты считаешь, что любовь — это всегда счастье?
Лицо миссис Уэлман омрачилось.
— В том смысле, какой ты в это вкладываешь, вероятно, нет. Когда слишком любишь, это приносит больше горя, чем радости. Но все равно, Элинор, через это надо пройти. Кто никогда по-настоящему не любил, тот, можно сказать, и не жил.
Дверь открылась, пропустив сиделку О’Брайен.
— Миссис Уэлман, доктор пришел.
У тридцатидвухлетнего доктора Лорда были песочного цвета волосы, некрасивое, но приятное лицо, все в веснушках, и квадратная челюсть — признак характера упрямого и решительного.
— Доброе утро, миссис Уэлман, — приветствовал он пациентку.
— Доброе утро, доктор. Познакомьтесь с моей племянницей, мисс Карлайл.
На лице врача отразилось откровенное восхищение. Протянутую ему руку он пожал так осторожно, словно боялся сломать ее.
Миссис Уэлман продолжала:
— Элинор и мой племянник приехали, чтобы подбодрить меня.
— Чудесно! — воскликнул доктор Лорд. — Именно то, что вам нужно. — Он все еще не отрывал взгляда от Элинор.
Та двинулась к двери и спросила, обернувшись:
— Я смогу поговорить с вами, прежде чем вы уйдете, доктор?
— О да… разумеется… конечно…
Какое-то время врач и пациентка беседовали только о ее болезни и медицине вообще, но внезапно миссис Уэлман переменила тему:
— Как я понимаю, моя племянница хочет поговорить с вами. Кстати, как она вам понравилась? Вы ведь раньше с ней, не встречались?
Лицо доктора Лорда стало пунцовым. Казалось, вспыхнули даже его светлые брови. Он, запинаясь, ответил:
— Очень… очень привлекательная особа, и, я думаю, умница… и все такое.
Больную явно забавлял этот разговор. Она подумала: «Как он еще, в сущности, молод», — а вслух сказала:
— Вам надо бы жениться, доктор.
Родди вышел в сад. Он пересек широкий газон, прошел по мощеной дорожке и незаметно для себя забрел в ухоженный огород. Мысли его обратились к будущему. Не исключено, что когда-нибудь им с Элинор предстоит жить здесь, в Хантербери. Лично ему сельская жизнь по душе, но вот Элинор… Может, она предпочтет обосноваться в Лондоне? А вообще-то, одобрительно подумал он, Элинор прямо совершенство: на нее приятно смотреть, с ней приятно говорить — и при этом она такая сдержанная, рассудительная. Будущее рисовалось ему в самых радужных красках. Надо полагать, они с Элинор скоро поженятся. На первых порах им, видимо, придется трудновато, но особых причин для беспокойства нет. Он искренне надеется, что тетя Лаура проживет еще долго… Она всегда так заботилась о нем, брала его сюда на каникулы, неизменно интересовалась всеми его делами. Его мысли отвлекались от неизбежной смерти тетки (Родди вообще терпеть не мог ни неприятных мыслей, ни неприятных переживаний). Но зато… э… потом будет просто замечательно жить здесь, особенно если достаточно денег на содержание усадьбы. Интересно, как тетушка распорядится своим состоянием? Впрочем, особого значения это не имеет. Правда, часто очень много зависит от того, у кого деньги — у мужа или у жены, но Элинор — не тот случай. У нее уйма такта, да и на деньги она вовсе не жадная. Нет, нет, что бы ни случилось, беспокоиться не о чем, удовлетворенно подумал Родди и, преисполненный благодушия, продолжал свою прогулку, углубившись теперь в небольшой лесок, куда он прошел через калитку из окруженного оградой сада. Жаль, что нарциссы здесь уже отцвели, но какая прелесть эти пятна солнечного света на зеленой траве! На мгновение Родди охватило какое-то неясное беспокойство, словно облачко окутало его душу, бывшую за секунду до этого такой умиротворенной, такой всем довольной. Он смутно подумал, даже не подумал, а почувствовал: чего-то мне не хватает, мне что-то нужно, но что, что?..
Золотой свет, пробивающийся сквозь густую зелень ветвей, мягкий душистый воздух — все это вдруг наполнило его каким-то неосознанным чувством тревоги и нетерпения. Родди показалось, что даже кровь в его жилах заструилась быстрее, а сердце забилось учащеннее.
Из гущи деревьев вышла и направилась к нему девушка, девушка в мерцающем ореоле кудрей цвета бледного золота, на щеках которой лежал легкий румянец, нежный, как цвет лепестков шиповника.
Родди подумал: «Какая красота, какая немыслимая, потрясающая красота». Он стоял как зачарованный, не в силах не то что двинуться, а даже вздохнуть. Только одно ощущение было у него: окружающий мир завертелся каруселью, все в нем перемешалось в сумасшедшем, пестром, ликующем беспорядке.
Девушка внезапно остановилась, потом нерешительно приблизилась к нему. Голос ее звучал неуверенно:
— Вы не помните меня, мистер Родерик? Правда, ведь это было так давно… Я Мэри Джеррард, из сторожки.
Родди, до этого стоявший, словно громом пораженный, постепенно вновь обретал дар речи.
— Так вы Мэри Джеррард?
— Я, конечно, изменилась с тех пор, как вы видели меня.
— Да, — пробормотал молодой человек, — вы очень изменились. Я и не узнал бы вас.
Он по-прежнему смотрел на нее, не видя и не слыша ничего вокруг. Не слышал он и шагов за своей спиной. Их услышала Мэри и вскинула глаза.
Элинор постояла минуту неподвижно, потом сказала:
— Хэлло, Мэри.
— Добрый день, мисс Элинор. Приятно снова увидеться с вами. Миссис Уэлман очень ждала вас.
— Давно мы с вами не встречались, Мэри. Кстати, сиделка О’Брайен послала меня за вами. Она хочет, чтобы вы помогли ей поднять миссис Уэлман.
Мэри быстро ответила:
— Ну, конечно, сию минуту.
Тут же она побежала к дому. Элинор молча смотрела ей вслед. Бежала Мэри легко и красиво, в каждом ее движении была прирожденная грация.
Родди тихонько промолвил:
— Аталанта, царица амазонок…
Если он ждал какого-то отклика от Элинор, то обманулся в ожиданиях: девушка промолчала.
— Ну, пойдем, Мэри, такой чудный фильм.
— Спасибо, Тед, но мне, правда не хочется.
Тед Бигленд сказал сердито и обиженно:
— Не пойму я тебя теперь, Мэри. Ты стала совсем другая.
— Вовсе нет, Тед.
— Да, уж я вижу. Я думаю, это потому, что ты была в этой шикарной школе, а потом в Германии. Мы уже недостаточно хороши для тебя. Ты почти леди, Мэри.
Девушка сказала с каким-то озлоблением:
— Почти — это не бог весть что… А, впрочем, кто сейчас обращает на это внимание.
Величественная фигура, затянутая в черное, внезапно выросла перед молодыми людьми. Тед отступил на несколько шагов и почтительно поздоровался:
— Добрый вечер, миссис Бишоп. Миссис Бишоп милостиво кивнула.
— Добрый вечер, Тед Бигленд. Добрый вечер, Мэри.
Она проследовала мимо, словно фрегат под всеми парусами.
Мэри задумчиво посмотрела ей вслед:
— Она не любит меня.
— Просто ревность и зависть, — изрек с важным видом Тед. — Больше ничего.
— Может, ты и прав, — медленно произнесла Мэри. — А теперь извини, Тед, мне пора. Я и так уже опаздываю.
— Куда ты идешь?
— К сестре Хопкинс, она пригласила меня к чаю.
Тед сделал гримасу.
— Не понимаю, что ты в ней нашла. Это ведь самая жуткая сплетница во всей деревне. Сует свой длинный нос всюду.
— Она всегда добра ко мне.
— Да я ничего такого и не имею в виду, в общем, она не вредная, только болтает много.
— До свидания, Тед.
Девушка поспешила прочь, и он проводил ее взглядом, в котором смешались недоумение, грусть и обида.
Хопкинс занимала небольшой коттедж на дальнем конце деревни. Она только что вернулась домой, когда вошла Мэри.
— А вот и вы! Я немного запоздала, старой миссис Колдекотт снова плохо. Кстати, я видела вас с Тедом Биглендом…
— Да. — Ответ Мэри был лишен всякого энтузиазма.
— Понимаю, — быстро сказала Хопкинс. — Он, конечно, славный малый, на хорошем счету у себя в гараже, да и отец его позажиточнее многих других фермеров в округе. А все же, милочка, мне кажется, вы можете срубить дерево и повыше. С вашим-то образованием и внешностью… Я бы на вашем месте все-таки занялась массажем. Дело это интересное, будете встречаться с разными людьми, да и времени свободного будет побольше.
— Я подумаю, — ответила Мэри. — Миссис Уэлман говорила со мной на днях. Вы были тогда правы: она говорит, что ей будет не хватать меня. Но она сказала, чтобы я не беспокоилась о будущем, и что она обо всем позаботится.
В голосе Хопкинс проскользнуло сомнение:
— Будем надеяться, она запишет это черным по белому. Больные люди иногда чудят, знаете ли.
Мэри спросила:
— Как вы думаете, миссис Бишоп действительно не любит меня или мне это просто кажется?
Медсестра на мгновение задумалась.
— Ей не нравится, когда молодым людям весело или когда другие к ним хорошо относятся. Наверное, она думает, что миссис Уэлман слишком привязалась к вам, и это ей как кость поперек горла.
Она беззаботно рассмеялась.
— На вашем месте я бы не ломала над этим голову, Мэри, милочка. А теперь откройте-ка этот пакет, ладно? Там сдобные пышки к чаю.
Текст телеграммы:
«Вчера ночью у вашей тети был второй удар. Пока непосредственной опасности нет, но лучше вам приехать, если возможно.
Получив телеграмму, Элинор сразу же позвонила Родди, и теперь оба они поездом направлялись в Хантербери.
За неделю, прошедшую после их визита туда, девушка Мало видела Родерика. Это случилось всего дважды, и каждый раз между ними ощущалась какая-то натянутость. Родди прислал ей цветы, что раньше обычно не делал. А в тот раз, когда они вместе обедали, он казался более внимательным и предупредительным, чем прежде, словно, подумала Элинор, старательно играл в пьесе роль влюбленного жениха. Впрочем, она тут же одернула себя: «Не будь дурой… Ничего не случилось. Тебе уже начинает что-то мерещиться».
Ее собственное обращение с молодым человеком стало, быть может, еще более холодным, почти надменным.
Однако сейчас, потрясенные горестным известием, они беседовали так же непринужденно, как бывало.
Родди сказал:
— Бедная наша старушка А ведь когда мы ее видели в последний раз, она чувствовала себя не так уж плохо.
— Я страшно переживаю за нее, — заговорила Элинор. — Теперь она станет еще беспомощнее, а при ее-то характере это Для нее просто пытка. Честное слово, Родди, людей в таких случаях надо бы избавлять от напрасных мучений, если они сами хотят этого.
— Ты права. Усыпляют ведь животных. Наверное, с людьми это невозможно потому, что тогда ради денег все начнут избавляться от своих милых и богатых родственников — даже если те будут не столь уж серьезно больны.
— Ну, это решали бы врачи.
— Не забывай, что и врач может оказаться мерзавцем.
— Такому человеку, как доктор Лорд, по-моему, можно доверять.
Родди кивнул и небрежно проронил:
— Да, он кажется довольно порядочным и славным малым.
Доктор Лорд склонился над постелью, за ним маячила сиделка О’Брайен Нахмурившись от напряжения, врач пытался уловить смысл нечленораздельных звуков, с трудом вырывавшихся из непослушных губ больной. Он сказал:
— Да. Да. Только не волнуйтесь и не торопитесь. Просто чуть приподнимите правую руку, если хотите сказать «да». Вас что-то беспокоит?
Ответом был утвердительный знак.
— Что-нибудь срочное? Да. Вы хотите за кем-нибудь послать? За мисс Карлайл и мистером Уэлманом? Они уже на пути сюда.
Снова миссис Уэлман попыталась произнести что-то не повинующимся ей языком Лорд внимательно вслушивался.
— Вы хотите, чтобы они приехали, но дело не в этом? Хотите видеть еще кого-то? Родственника? Нет. Какое-нибудь дело? Понимаю. Что-то, связанное с деньгами? Юрист? Вы хотите видеть вашего юриста? Чтобы дать ему распоряжения? Ну, ну, все в порядке. Успокойтесь, времени хватит. Вы говорите «Элинор»? — Он скорее догадался, о ком идет речь, чем разобрал исковерканное имя. — Она знает вашего юриста и договорится с ним? Хорошо. Мисс Элинор будет здесь через полчаса. Я приду сюда с ней, и мы все уладим. Предоставьте это мне.
Он постоял еще минуту, глядя на расслабившееся тело на постели, и затем вышел на площадку лестницы. О’Брайен последовала за ним. Сестра Хопкинс как раз поднималась по ступенькам. Она вымолвила, слегка задыхаясь:
— Добрый вечер, доктор.
— Здравствуйте, сестра.
Врач дал необходимые инструкции. Хопкинс должна была остаться на ночь и дежурить, сменяя О’Брайен. Лорд спешил закончить разговор с сиделками, чтобы успеть сойти вниз и встретить родных больной, которые, по его подсчетам, должны были появиться с минуты на минуту.
В холле он увидел бледную и встревоженную Мэри Джеррард. Та спросила:
— Ей не лучше?
— Я могу гарантировать ей спокойную ночь, но это, пожалуй, и все, что можно сделать.
Голос Мэри дрожал.
— Это так жестоко, так несправедливо…
Доктор сочувственно кивнул.
— Да, иногда это выглядит именно так. Я думаю… Что это, автомобиль?
Лорд быстро направился к двери, а Мэри побежала наверх.
Войдя в холл, Элинор сразу же спросила:
— Ей очень плохо?
Врач ответил просто и серьезно:
— Боюсь, да. Боюсь, для вас это будет неожиданным ударом. Она тяжело парализована. Речь совершенно невнятна. Кстати, она хочет, чтобы послали за юристом. Вы знаете, о ком идет речь, мисс Карлайл?
Элинор ответила, не задумываясь:
— Это мистер Седдон с Блумсбери-сквер. Но сейчас, вечером, его там наверняка нет, а домашнего адреса я не знаю.
Лорд сказал ободряюще:
— Можно сделать все и завтра. Но не надо, чтобы больная нервничала. Если вы сейчас подниметесь со мной, мисс Карлайл, мы, я думаю, сумеем успокоить ее.
Оба они поднялись по лестнице, оставив внизу Родди, явно довольного тем, что он избавлен от тягостного визита в комнату больной.
Лаура Уэлман, дыша прерывисто и с трудом, лежала словно в каком-то оцепенении. Элинор стояла над ней, потрясенная неузнаваемо изменившимся, искаженным лицом. Вдруг правое веко миссис Уэлман вздрогнуло и приподнялось. Она узнала племянницу и попыталась что-то сказать, но та быстро заговорила сама:
— Я здесь, тетя Лаура. Тебя что-то беспокоит? Хочешь, чтобы я послала за мистером Седдоном?
В ответ раздались лишь хриплые нечленораздельные звуки, но Элинор догадалась об их смысле.
— Мэри Джеррард?
Дрожащая правая рука медленно приподнялась. С непослушных губ вновь сорвалось какое-то клокотание. Доктор Лорд и Элинор напряженно вслушивались, пытаясь разобрать хоть что-нибудь. Элинор вдруг уловила одно слово.
— Позаботиться? Ты хочешь позаботиться о ней в своем завещании? Оставить ей денег? Понимаю, дорогая тетя. Это очень просто. Мистер Седдон приедет завтра, и все будет сделано, как ты хочешь.
Полутруп на постели, казалось, вздохнул с облегчением. Отчаяние исчезло из открытого умоляющего глаза. Элинор взяла руку тетки в свои и почувствовала слабое пожатие пальцев.
Миссис Уэлман с невероятным трудом выдавила:
— Ты… все ты…
— Да, да, родная, положись на меня. Я позабочусь, чтобы все было, как ты желаешь.
Элинор вновь почувствовала слабое пожатие пальцев, потом оно прекратилось, веко вздрогнуло и опустилось. Доктор Лорд осторожно вывел девушку из комнаты. О’Брайен заняла свое место около постели. На площадке Мэри Джеррард разговаривала с Хопкинс. Она порывисто обратилась к Лорду:
— Прошу вас, доктор, разрешите мне войти туда.
Тот кивнул:
— Только тихо и не беспокойте ее.
Мэри вошла в комнату больной. Лорд начал, обращаясь к Элинор:
— Ваш поезд опоздал, вы… — и осекся.
Элинор смотрела вслед Мэри. Внезапно она отдала себе отчет в наступившем молчании, повернула голову и вопросительно взглянула на врача. Тот, в свою очередь, смотрел на нее, и лицо его выражало недоумение. Щеки Элинор порозовели от смущения, и она поспешно заговорила.
— Прошу прощения, доктор. Что вы сказали?
Лорд медленно ответил:
— Что я сказал? Уже не помню. Но вы… вы держались там… — он кивком указал на дверь, ведущую в комнату, — просто изумительно. Такая выдержка и самообладание…
Элинор сжала губы, а потом нехотя обронила:
— Я научилась… не показывать своих чувств.
Врач сказал задумчиво:
— Все равно время от времени маска обязательно соскальзывает…
Девушка быстро отвернулась и пошла вниз по лестнице. Питер Лорд последовал за ней с тем же недоумением и странно серьезным выражением лица. Внизу, в холле, где их ждал Родди, он сказал Элинор:
— Теперь я должен уйти. Сделано все, что можно. Я загляну завтра рано утром. До свидания, мисс Карлайл, постарайтесь по возможности не очень волноваться.
На мгновение он задержал ее руку в своей. Его пожатие было успокаивающим и дружеским. «Как странно он смотрит на меня, — мелькнуло в голове у Элинор, — как будто ему меня жаль».
Когда дверь за врачом закрылась, Родди засыпал ее вопросами. Она объяснила:
— Тетю Лауру беспокоит… одно дело. Я обещала ей, Что мистер Седдон приедет сюда завтра утром. Нужно будет обязательно позвонить ему пораньше.
— Она хочет составить новое завещание? — спросил Родди.
— Ничего такого она не говорила.
— Тогда зачем… — Он остановился, не докончив фразы.
Мэри Джеррард бегом спускалась по ступенькам. Она быстро пересекла холл и исчезла за дверью в кухне. Элинор заговорила, и голос ее прозвучал странно хрипло:
— Да? Так что ты хотел спросить.
Родди ответил рассеянно, думая о чем-то своем:
— Я… я забыл. Да это и не важно…
Он все еще смотрел на дверь, за которой скрылась Мэри Джеррард. Руки Элинор сжались в кулаки, она почувствовала, как длинные, отточенные, ногти впились в ладони. Мысли вихрем кружились в ее мозгу: «Я этого не вынесу, не вынесу… Это мне не мерещится, это правда. Родди, Родди, я не могу потерять тебя! Почему этот врач так смотрел на меня наверху? Он о чем-то догадался… О боже, как ужасно все это… Что же делать, что делать?»
На следующее утро Элинор разбудила не горничная, а сама миссис Бишоп, шуршащая всеми своими старомодными одеяниями и обливающаяся слезами.
— О мисс Элинор, она скончалась.
— Что?!
— Ваша дорогая тетушка, моя добрая хозяйка… Она умерла во сне. Подумать только, после всех этих лет! Ведь я прослужила здесь восемнадцать лет!
Элинор медленно проговорила:
— Значит, тетя умерла во сне, без страданий… для нее это было благом.
Миссис Бишоп рыдала уже вовсю.
— Так внезапно, а доктор сказал, что зайдет сегодня утром, и все, все как обычно…
Девушка прервала ее:
— Ну, не так уж внезапно. Все-таки она довольно долго болела.
Набросив халат, Элинор поспешила в комнату Родди и объявила с порога:
— Тетя Лаура умерла, Родди. Она скончалась во сне.
Тот приподнялся и глубоко вздохнул:
— Бедная тетя! Слава богу, еще такая легкая смерть… Просто Страшно подумать, что ей пришлось бы еще долго промучиться в таком положении, как вчера.
Элинор была несколько удивлена.
— Разве ты все-таки заходил к ней? Ты же, кажется, оставался внизу.
Родди кивнул с несколько смущенным видом.
— Видишь ли, Элинор, мне стало стыдно, что я словно боюсь взглянуть на нее, когда она… такая. Я пошел туда вчера вечером. Сиделка, эта толстуха, зачем-то вышла из комнаты, так что даже не знает, что я был там. Я проскользнул туда на минутку, посмотрел на тетю и тут же вышел. Она выглядела просто ужасно. Не правда ли, сейчас мы с тобой чувствуем лишь облегчение, что со всеми страданиями для нее покончено?
Элинор молча кивнула.
— В чем дело, сестра, что-нибудь потеряли? — спросила сиделка О’Брайен.
Сестра Хопкинс с несколько покрасневшим лицом рылась в маленьком чемоданчике, который она оставила в холле накануне вечером.
В ответ Хопкинс проворчала:
— Ума не приложу, как это могло со мной случиться.
— А что такое?
— Знаете Элизу Райкин, у которой саркома? Ей нужно делать уколы морфина утром и вечером. Вчера вечером я использовала последнюю таблетку из старой трубочки по пути сюда и могла поклясться, что новая, полная, тоже здесь.
— Поищите еще, эти трубочки такие маленькие.
Хопкинс еще раз перетряхнула содержимое чемоданчика.
— Ее здесь нет. Должно быть, я все-таки оставила ее дома в шкафу. Подумать, как может подвести человека память! Я ведь прекрасно помню, что взяла ее с собой.
— А вы нигде не оставляли чемоданчик по пути сюда?
— Разумеется, нет! — отрезала Хопкинс.
— Да ничего, найдется, — попробовала успокоить ее собеседница.
— Конечно. Единственное место, где я оставляла чемоданчик, это в холле, а здесь никто ничего не возьмет. Просто я запамятовала. Досадно только, что теперь мне придется возвращаться домой, в этакую даль, а потом тащиться обратно.
О’Брайен заметила сочувственно:
— Надеюсь, у вас будет не слишком утомительный день после такой-то ночи… Бедная леди! Я, впрочем, и не думала, что она долго протянет.
— Я тоже, но доктор, надо полагать, удивится.
О’Брайен присовокупила с легким оттенком неодобрения:
— Он всегда надеется на благополучный исход.
Хопкинс, уже готовая к уходу, закончила разговор:
— Он еще так молод, у него нет нашего опыта. — И с этими малоутешительными словами закрыла за собой дверь.
Доктор Лорд всем своим видом выражал крайнее изумление.
— Значит, она отдала концы?
— Да, доктор.
Врач на секунду глубоко задумался, а потом вдруг приказал:
— Принесите-ка мне немного кипятку.
Сиделка О’Брайен была удивлена и заинтригована, но твердо помнила, что ее дело не задавать вопросы, и выполнять полученные распоряжения. Если бы врач приказал ей пойти и снять шкуру с живого крокодила, она лишь пробормотала бы автоматически «слушаю, доктор» и отправилась бы за шкурой.
Родерик Уэлман недоверчиво переспросил:
— Вы хотите сказать, что моя тетка умерла, не оставив завещания?
Мистер Седдон, тщательно протирая стекла очков, подтвердил:
— Судя по всему, это так.
— Как странно!
Юрист осторожно кашлянул:
— Не так уж странно, как вы думаете. Тут что-то вроде суеверия. Люди предпочитают думать, что у них еще масса времени. Я не раз беседовал с вашей тетушкой, убеждая ее составить завещание, но она упрямилась, и вот… — Он беспомощно развел руками.
— Но, безусловно, после первого удара… — вмешалась Элинор.
Мистер Седдон покачал головой.
— Когда стало хуже, она и слышать не желала ни о чем подобном.
Элинор сказала медленно, словно в раздумье:
— Значит, вот почему она так беспокоилась вчера вечером, так добивалась, чтобы за вами поскорее послали…
— Совершенно верно, — подтвердил юрист.
Родди занимала другое, он спросил с ошеломленным видом:
— Но что же будет теперь?
— С состоянием миссис Уэлман? — Мистер Седдон снова кашлянул. — Поскольку она умерла, не оставив завещания, все ее имущество переходит к ближайшей родственнице, то есть к мисс Элинор Карлайл. Налог на наследство, боюсь, будет довольно велик, но и после этого останется весьма и весьма значительная сумма.
— Но Родерик… — начала Элинор.
Юрист посмотрел на них обоих словно извиняясь.
— Мистер Уэлман всего лишь племянник покойного мужа миссис Уэлман. Тут нет кровного родства.
— Вот именно, — спокойно резюмировал Родди.
Элинор медленно произнесла:
— Разумеется, это не имеет особого значения, так как мы собираемся пожениться.
Наступила очередь мистера Седдона сказать: «Вот именно». Он сказал это как-то чересчур торопливо.
После ухода юриста Элинор вернулась к разговору о свадьбе.
— Так как же, Родди? — стараясь, чтобы голос ее звучал ровно, спросила она.
— Что как?
— Собираемся мы пожениться или нет?
— Мы ведь, кажется, договорились. — Ответ был равнодушным, даже чуточку раздраженным.
Девушка не выдержала:
— О Родди, неужели ты не можешь сказать все честно?
Тот замялся, а потом глухо проговорил:
— Не знаю, что это нашло на меня…
— Зато я знаю, — пробормотала Элинор внезапно пересохшими губами.
Родди словно спохватился.
— Вероятно, мне не нравится идея жить на деньги моей жены.
Лицо Элинор побелело:
— Дело не в этом… — Она вдруг умолкла. Потом решилась: — Это из-за Мэри Джеррард, да?
Вид у Родди был растерянный и несчастный.
— Похожё, что так, но как ты догадалась?
Внезапно все его спокойствие исчезло.
— Ох, Элинор, я сам не знаю, что со мной. Наверное, я просто схожу с ума. Это случилось, когда я увидел ее тогда, в тот первый день, в лесу… Все кругом словно перевернулось… Ты не можешь понять этого.
— Почему же? Прекрасно могу. Продолжай…
— Поверь, я не хотел влюбляться в нее, я был так счастлив с тобой! Дорогая, какой же я мерзавец, что говорю об этом так…
— Ерунда, расскажи мне все.
— Ты необыкновенная, Элинор. Мне легче теперь, когда я все рассказал тебе. Ты мне очень дорога, поверь! То, другое, просто наваждение. Оно все изменило, все мои мысли и взгляды, и вот ты видишь…
Элинор спросила слегка дрожащим голосом:
— А ей ты что-нибудь говорил?
— Да, сегодня утром. Я, дурак, совсем потерял голову. Конечно, она мигом отшила меня — из-за тети Лауры и из-за тебя.
Девушка сняла с пальца обручальное кольцо с бриллиантом.
— Думаю, тебе лучше взять это назад.
Принимая кольцо и не глядя на нее, тот пробормотал потерянно:
— Если бы ты знала, каким негодяем я себя чувствую.
Голос Элинор снова звучал совершенно спокойно:
— Ты думаешь, она выйдет за тебя замуж?
Родди покачал головой.
— Во всяком случае, не сейчас… Она еще не любит меня, но, быть может, позже…
— Возможно, ты и прав. Дай ей время опомниться, не встречайся с ней пока, а потом, что же, попытайся еще раз.
В голосе Родди прозвучало искреннее волнение:
— Элинор, милая! Какой ты замечательный друг! — Он порывисто поднял к губам ее руку и поцеловал. — Знаешь, Элинор, я люблю тебя ничуть не меньше, чем прежде. Иногда Мэри кажется мне просто сновидением. Временами я жалею, что увидел ее… Нам было так хорошо вместе, родная. Не будь ее…
Девушка повторила задумчиво, словно про себя:
— Не будь ее…
— Дивные были похороны, — с чувством вынесла окончательный приговор Хопкинс.
О’Брайен горячо поддержала ее:
— Еще бы! И какие чудные цветы. Особенно арфа из белых лилий и крест из чайных роз. Изумительно.
Хопкинс вздохнула и положила себе еще кусок кекса. Приятельницы сидели в кафе, с наслаждением обсуждали подробности только что окончившейся церемонии. Сестра Хопкинс продолжала:
— Мисс Карлайл очень добра. Она сделала мне хороший подарок, хотя вовсе не была обязана… Правда, при таком-то наследстве…
— Странно, что старуха не оставила завещания, — начала другая.
Хопкинс перебила ее:
— Это было грешно с ее стороны. Людей надо просто заставлять писать завещания… Без этого не оберешься неприятностей.
— Интересно — продолжала свою мысль О’Брайен, — кому достались бы деньги, если бы завещание все-таки было?
— Знаю одно, — уверенно объявила Хопкинс, — что-нибудь досталось бы Мэри. Мэри Джеррард.
О’Брайен, давая волю своему неуемному ирландскому воображению, с восторгом подхватила эту идею:
— Вы правы, сестра Хопкинс! Я даже думаю, что, напиши миссис Уэлман завещание, она удивила бы всех. Кто знает, она, может, оставила бы Мэри Джеррард все, до последнего гроша.
— Вряд ли. — Хопкинс явно не верила в подобную возможность. — Все-таки я считаю, приличнее оставлять свое добро тем, кто есть плоть от плоти и кровь от крови твоей.
— Разные бывают плоть и кровь, — туманно изрекла ирландка и вдруг заговорила о другом: — Кстати, нашли вы тогда дома тот морфин, помните?
Другая медсестра нахмурилась и неохотно ответила:
— Нет. Никак не могу сообразить, куда он девался. Наверное, я положила трубочку с ним на край каминной полки, когда запирала шкаф, а она возьми и скатись в корзинку для бумаг.
— Понятно, — сказала О’Брайен, — ведь вы не оставляли чемоданчик нигде, кроме холла в Хантербери, так что…
— Вот именно, — ухватилась за ее слова Хопкинс. — Ничего другого и не могло быть, верно?
Элинор, казавшаяся особенно юной и подтянутой в черном траурном платье, сидела в библиотеке за массивным письменным столом, покойной тетки. Она только что закончила разговор с прислугой и с экономкой миссис Бишоп. Теперь в комнату нерешительно вошла Мэри Джеррард.
— Вы хотели видеть меня, мисс Элинор? — спросила она.
Элинор подняла взгляд от разложенных на столе бумаг.
— Да, Мэри. Пройдите сюда и сядьте.
Мэри села в указанное Элинор кресло. Яркий свет, падавший из окна, подчёркивал ослепительную белизну ее кожи и золотое мерцание волос. Элинор, слегка загородив лицо рукой от света, исподтишка наблюдала за девушкой. Она думала: «Неужели можно так ненавидеть кого-то, как я ненавижу ее, и не показывать этого?»
Вслух она произнесла своим негромким мелодичным голосом:
— Вы, конечно, знаете, Мэри, что моя тетя всегда интересовалась вами и думала о вашем будущем?
В ответе Мэри прозвучали волнение и благодарность:
— Миссис Уэлман была бесконечно добра ко мне.
Элинор продолжала деловым тоном:
— Хотя перед смертью тетя почти потеряла дар речи, я поняла, что она хотела позаботиться о вашей судьбе. Поэтому, выполняя ее волю, я, как только меня введут в права наследства, переведу на ваше имя две тысячи фунтов стерлингов, которыми вы можете распоряжаться как угодно.
Румянец на щеках Мэри стал гуще.
— Две тысячи! О, мисс Элинор, вы так добры, я даже не знаю, что сказать…
В голосе другой девушки прорвались металлические нотки.
— Мне вовсе не нужно, чтобы вы что-то говорили. Я бы хотела, впрочем, знать, есть ли у вас какие-нибудь планы.
Мэри ответила, не раздумывая:
— О, да. Я хочу выучиться на массажистку. И сестра Хопкинс советует.
— Ну, что же, очень разумно. Я попрошу мистера Седдона выдать вам какую-то сумму поскорее, если можно, сразу же.
— Вы очень, очень добры, — с благодарностью повторила Мэри.
— Я лишь выполняю волю тети Лауры, — коротко ответила Элинор. Она поколебалась, потом сказала: — Я думаю, это все.
Мэри поняла, что больше ее не желают здесь видеть. Она поднялась, тихо произнесла еще несколько слов признательности и вышла из комнаты.
Элинор сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. По ее бесстрастному, словно застывшему лицу никто не мог бы догадаться, о чем она думает…
Наконец, будто очнувшись, девушка поднялась и пошла разыскивать Родди. Она нашла его в гостиной и, обращаясь к нему, сказала:
— Ну, с одним делом покончено! Пятьсот фунтов миссис Бишоп, сотню кухарке и по пятьдесят обеим горничным. Остается старик Джеррард в сторожке. Наверное, надо дать ему что-нибудь вроде пенсии…
Она сделала паузу и потом быстро продолжала:
— Я даю две тысячи Мэри Джеррард. Мне кажется, тетя сделала бы то же самое, как ты думаешь?
Родди ответил, отворачиваясь к окну и избегая ее взгляда:
— Ты совершенно права, Элинор. Ты всегда поступаешь так разумно.
Элинор на секунду затаила дыхание, а затем заговорила так стремительно, что слова наскакивали одно на другое:
— Еще одно, Родди. Я хочу, чтобы ты получил свою долю. Это будет только справедливо.
Родерик повернулся к ней, его длинное породистое лицо было бледно от гнева:
— Не нужны мне эти треклятые деньги! Они твои по закону, и кончим с этим! Я не возьму у тебя ни гроша и не нуждаюсь в твоих благодеяниях.
— Родди!
Молодой человек опомнился.
— Прости, дорогая, я сам не знаю, что несу… Такой у меня в голове кавардак.
Помолчав, он нерешительно спросил:
— Ты не знаешь, что собирается делать… Мэри Джеррард?
— По ее словам, хочет учиться на массажистку.
Наступило молчание. Затем Элинор, откинув назад голову, заговорила быстро и уверенно:
— Послушай моего совета, Родди. Я знаю, как тебе сейчас тяжело. Сделай вот что: отправляйся за границу, скажем, на три месяца. Тебе будет нетрудно это устроить. Сейчас ты думаешь, что любишь Мэри Джеррард. Может быть, это и так. Но пока не время говорить с ней об этом. Наша помолвка окончательно расторгнута. Следовательно, уезжай как свободный, ничем не связанный человек и за эти три месяца разберись в себе. Если ты поймешь, что действительно любишь Мэри, что ж, возвращайся, скажи ей, что ты уверен в своем чувстве, и тогда, возможно, она тебя иначе выслушает.
Родди подошел к ней и взял за обе руки.
— Ты чудо, Элинор! Какая у тебя ясная и трезвая головка — и никакой мелочности. Ты даже представить себе не можешь, как я тобой восхищаюсь. Я сделаю, как ты советуешь, уеду и постараюсь понять, действительно ли мне без нее не жить или я просто обманываю сам себя, как последний идиот. Ах, Элинор, ты всегда была в тысячу раз лучше и благороднее меня. Спасибо тебе за все!
Повинуясь внезапному порыву, он поцеловал ее в щеку и почти выбежал из гостиной. Хорошо, что он не обернулся и не видел ее лица.
Спустя несколько дней Мэри рассказала сестре Хопкинс об открывшихся перед ней перспективах на будущее. Практичная особа горячо поздравила девушку, не позабыв воздать должное щедрости Элинор Карлайл.
— А мне все-таки кажется, — задумчиво проговорила Мэри, — что она меня недолюбливает.
— Надо думать! — рассмеялась медсестра. — Ну, не прикидывайтесь невинной овечкой, Мэри. Мистер Родерик влюбился в вас сразу и по уши. А вам он как, девочка моя?
Мэри колебалась.
— Я… не знаю. Не думаю, чтобы он мне особенно нравился. Но, разумеется, он очень милый. — Девушка поспешила переменить тему разговора: — Как вы думаете, сестра, что мне делать с папой? Он хочет, чтобы я отдала ему часть денег.
Хопкинс ответила сразу и категорически:
— Не глупите, Мэри. Миссис Уэлман это наверняка не понравилось бы. Вообще, я думаю, не будь вас, этот старый лодырь давно вылетел бы с работы.
— Все-таки странно, — задумчиво произнесла девушка, — что миссис Уэлман так и не написала завещания.
Хопкинс только покачала головой.
— Таковы уж люди. Всегда они тянут с этим делом, боятся накликать смерть.
— Какое нелепое суеверие!
Ее собеседница лукаво прищурилась.
— А вы, Мэри, составили завещание?
Та удивленно взглянула на нее.
— Да мне раньше и завещать-то было нечего, вот разве что теперь… А, впрочем, куда торопиться?
— Вот, пожалуйста, — сухо и даже чуть осуждающе прокомментировала Хопкинс. — Вы точно такая же, как все. Если вы молодая и здоровая девушка, это еще не значит, что завтра вас, скажем, не может сбить машина на улице.
Мэри рассмеялась.
— Я даже не знаю, как составлять завещание.
— Проще простого. Бланк можно взять в почтовом отделении. Если хотите, можем зайти туда прямо сейчас.
В коттедже Хопкинс они разложили на столе бланк и всерьез обсудили дело. Медсестра явно наслаждалась этой затеей.
Мэри поинтересовалась:
— Кто получит деньги, если я не оставлю завещания?
— Надо думать, ваш отец, — несколько неуверенно ответила Хопкинс.
— Нет уж, — нахмурилась девушка. — Лучше я оставлю их моей тетушке в Новой Зеландии. Правда, я не помню ее адреса, мы не получали от нее вестей уже несколько лет.
— Наверное, это и необязательно, — успокоила ее Хопкинс. — Вы знаете ее имя и фамилию?
— Мэри, Мэри Рили.
— Тогда все в порядке. Просто напишите, что вы оставляете все Мэри Рили, сестре покойной Элизы Джеррард из Хантербери, Мэйденсфорд.
Мэри склонилась над бланком и начала заполнять его. Внезапно она вздрогнула: чья-то тень заслонила от нее солнечный свет. Она подняла голову и увидела Элинор Карлайл, заглядывавшую в окно коттеджа. Элинор спросила:
— Чем это вы так заняты, Мэри?
Хопкинс ответила со смехом:
— Она составляет завещание.
— Завещание? — Неожиданно Элинор тоже рассмеялась, как-то странно, почти истерически. Потом смех оборвался, и она сказала: — Значит, вы пишете завещание, Мэри? Это забавно, это очень забавно…
Вновь засмеявшись, она быстро пошла прочь по улице, а обе женщины удивленно смотрели ей вслед.
Элинор, все еще смеясь, успела сделать только несколько шагов, как вдруг кто-то сзади дотронулся до ее руки. Она резко остановилась и обернулась. Доктор Лорд, слегка нахмурившись, смотрел ей прямо в глаза.
— Чему это вы смеетесь? — бесцеремонно спросил он.
Элинор вспыхнула:
— По правде говоря, сама не знаю. Я заглянула в коттедж вашей медсестры и увидела, как Мэри Джеррард пишет свое завещание. Почему-то это меня рассмешило… Право, не знаю, что это со мной.
Врач, по-прежнему не отводя от нее взгляда, поинтересовался.
— Вы еще долго пробудете здесь?
— Завтра уезжаю.
Тон у нее был сухой, и она, протянула Лорду руку, явно желая положить конец неожиданной встрече. Тот задержал ее руку в своей и заговорил серьезно и настойчиво:
— Прошу вас, мисс Карлайл, скажите мне, о чем вы думали только что, когда смеялись?
Элинор нетерпеливо вырвала руку.
— Просто мне показалось это забавным!
— Что Мэри Джеррард составляет завещание? Но почему? Это вполне разумный поступок, предотвращающий массу осложнений.
Элинор, по-видимому, потеряла остатки терпения.
— Конечно, каждый должен составить завещание. Я имела в виду совсем другое.
Неожиданно доктор Лорд спросил:
— Как насчет вас?
— Меня?
— Только что вы сказали, что каждый должен составить завещание. Вы составили свое?
Она минуту смотрела на него, потом вновь разразилась смехом.
— Как странно! — воскликнула девушка. — Нет, я еще не успела подумать об этом. Но вы подали мне идею, доктор. Я сейчас же напишу мистеру Седдону.
— И правильно сделаете, — одобрил Лорд.
Сидя дома в библиотеке, Элинор проглядела только что написанное ею письмо.
«Уважаемый мистер Седдон, прошу Вас составить для меня завещание и прислать его мне на подпись. Завещание очень простое. Я оставляю все, что у меня есть, Родерику Уэлману без каких бы то ни было условий.
Вдруг Элинор вспомнила, что у нее вышли все марки. Впрочем, кажется, наверху, в спальне, должно быть еще несколько штук. Она пошла наверх. Когда Элинор вернулась в библиотеку с марками в руке, Родди стоял у окна. Он сказал:
— Итак, завтра мы уезжаем. Прощай, старое, доброе Хантербери. Хорошие деньки провели мы здесь.
— Я собираюсь продать поместье. Ты не против?
— Нет, нет! Это, пожалуй, самое лучшее, что можно сделать.
В наступившем молчании Элинор взяла свое письмо, вложила его в конверт, запечатала и наклеила марку.
Из письма сестры О’Брайен сестре Хопкинс.
«14 июля, Лабораф-корт.
Дорогая Хопкинс.
Наконец собралась написать вам. Дом здесь неплохой, хотя и не такой уж уютный и удобный, как в Хантербери. Хочу рассказать вам о любопытном совпадении, которое наверняка вас заинтересует. Здесь, в гостиной, стоит на рояле фото в серебряной рамке, и, поверите ли, это то самое, подписанное „Льюис“, на которое, помните, хотела тогда взглянуть миссис Уэлман. Я, конечно, была заинтересована, да и кто бы не заинтересовался на моем месте? Так что я спросила у дворецкого, кто это, и он сказал, что это брат хозяйки, жены моего теперешнего пациента (у бедняги воспаление легких). Его звали сэр Льюис Райкрофт. По-видимому, он жил недалеко отсюда и был убит на войне. Я спросила, был ли он женат, и дворецкий сказал, что да, но бедная леди Райкрофт вскоре после замужества была помещена в клинику для умалишенных. По его словам, она еще жива. Интересно, правда?.. Они с миссис У., наверное, очень любили друг друга, но не могли пожениться из-за того, что у него жена в сумасшедшем доме и ему не дали бы развода. Прямо как в кино… А она помнила его все эти годы и смотрела на его фото как раз перед смертью».
Из письма сестры Хопкинс сестре О’Брайен.
«14 июля, Роуз-Коттедж.
У нас в основном все по-прежнему. Хантербери продается. Я на днях встретила миссис Бишоп, и она, конечно, очень расстроена. Она, видно, была уверена, что мисс Карлайл выйдет за мистера Уэлмана и будет жить здесь. Но теперь мисс Карлайл уехала в Лондон. Она иногда бывала такой странной, что я не знала, что и думать. Мэри Джеррард тоже отправилась в Лондон и собирается учиться на массажистку.
Кстати, помните, вы рассказывали мне о фотографии с подписью „Льюис“, что видели у миссис Уэлман. Я тут разговорилась со старой миссис Слэттери, которая знает наперечет всю окрестную знать. Разговор зашел об именах, и я сказала, что имя Льюис встречается в здешних местах нечасто, но она сразу вспомнила о сэре Льюисе Рейкрофте из Форбс-парка. Он был убит в конце войны.
Тогда я сказала: он был большим другом миссис Уэлман из Хантербери, не так ли? Она как-то странно на меня посмотрела и говорит: да, они очень дружили, а по слухам, и не только дружили. Сначала она больше ничего не хотела рассказывать, а потом сказала: миссис Уэлман была вдовой, но они не могли пожениться, потому что у него уже была жена в сумасшедшем доме.
Подумать только, что сейчас развод получить так легко, а тогда его не давали даже в таких случаях! Помните этого симпатичного парня Теда Бигленда, что увивался за Мэри? Он был у меня и просил ее лондонский адрес, но я не дала. Я считаю, Мэри может найти себе кое-кого получше. Во всяком случае, мистер Р. У. просто потерял голову из-за нее. Попомните мои слова, поэтому его помолвка с мисс К. и расстроилась. И если хотите знать мое мнение, она им обоим это припомнит.
Старик Джеррард из сторожки быстро сдает, но такой же грубый и сварливый, как всегда. Он тут договорился до того, что Мэри, дескать, не его дочь. Но я его живо окоротила, можете мне поверить. Кажется, его жена была горничной миссис Уэлман».
Письмо от доктора Лорда мисс Элинор Карлайл, 24 июля:
«Дорогая мисс Карлайл, старый Джеррард скончался сегодня. Буду рад, если смогу Вам чем-нибудь помочь.
Письмо от Элинор Карлайл Мэри Джеррард, 25 июля:
«Дорогая Мэри, огорчена известием о смерти Вашего отца. Я продаю Хантербери некоему майору Сомервеллу. Он хочет перебраться туда как можно скорее. Я сама приеду, чтобы разобрать бумаги покойной тети и вообще привести все в порядок. Не сможете ли Вы поскорее забрать вещи Вашего отца из сторожки? Надеюсь, у Вас все в порядке и Ваши занятия не очень Вас утомляют.
Письмо от Мэри Джеррард сестре Хопкинс, 25 июля:
«Дорогая сестра Хопкинс, большое спасибо, что Вы написали мне об отце. Я рада, что он не очень страдал. Мисс Элинор пишет мне, что дом продан и что нужно поскорее освободить сторожку. Сможете ли Вы приютить меня, если я завтра приеду на похороны.
В четверг 27 июля, утром, Элинор Карлайл вышла из дверей «Кингс армс» и минуты две стояла, поглядывая в оба конца главной улицы Мэйденсфорда. Внезапно с возгласом радостного удивления она быстро пересекла улицу.
— Миссис Бишоп!
— Как, мисс Элинор?! Понятия не имела, что вы здесь. Кто же вам прислуживает в Хантербери?
Элинор покачала головой.
— Я остановилась не там, а в «Кингс армс». Ведь я сюда всего на пару дней. Мне надо разобрать бумаги и вещи в доме. Вы знаете, я продала Хантербери, миссис Бишоп. Дом слишком велик для меня одной.
Бывшая домоправительница всхлипнула. Элинор поспешно перевела разговор на тему, более приятную для достойной дамы: не хочет ли та взять себе на память что-нибудь из мебели, оставшейся в Хантербери, и если да, то что именно.
Миссис Бишоп рассыпалась в благодарностях, а потом сказала:
— Я пока живу здесь у моей сестры. Не могла бы я чем-нибудь помочь вам в доме, мисс Элинор? Я могу пойти туда с вами, если желаете.
— Благодарю, миссис Бишоп, не надо. Есть такое, что хочется делать в одиночку.
Миссис Бишоп несколько обиделась.
— Как вам будет угодно, мисс Элинор. — Затем она добавила: — Эта, как ее, дочь Джеррарда, здесь. Она остановилась у сестры Хопкинс. Я слышала, сегодня утром они собирались в сторожку.
Элинор кивнула и пояснила:
— Да, я просила Мэри разобраться там. Майор Сомервелл, новый владелец, хочет переехать как можно скорее.
Обменявшись рукопожатием, женщины расстались. Элинор зашла в булочную и купила свежий хлеб, затем в другом магазине взяла полфунта масла и немного молока. Под конец она заглянула к бакалейщику.
— Я бы хотела какого-нибудь паштета для сандвичей.
— Слушаю, мисс Карлайл. — Мистер Эббот, хозяин, сам поспешил обслужить ее, отодвинув локтем приказчика. — Что пожелаете: семгу с креветками, индейку с говяжьим языком, семгу с сардинами, ветчину с языком.
Доставая банку за банкой, он выстраивал их в ряд на прилавке. Элинор сказала:
— Теперь просто страшно есть рыбные паштеты. Они ведь часто бывают причиной отравления, не так ли?
Мистер Эббот был шокирован:
— Могу заверить вас, что это превосходный сорт, абсолютно надежный. У нас никогда не было никаких жалоб.
— Тогда я возьму семгу с анчоусами и семгу с креветками. Больше ничего, благодарю вас.
Был солнечный летний день. В Хантербери Элинор почтительно приветствовал младший садовник Хорлик, оставленный здесь для присмотра. Он хотел продолжать службу в Хантербери, и Элинор обещала замолвить за него словечко перед новым хозяином.
— Благодарю вас, мисс, — сказал садовник. — Мы все, видите ли, надеялись, что поместье останется в руках семьи. Еще раз благодарю вас, мисс.
Элинор пошла по направлению к дому. Ее внезапно затопила волна гнева и безудержной обиды.
«Мы все надеялись, что поместье останется в руках семьи…»
Она и Родди могли бы жить здесь! Она и Родди! Он тоже смотрел на Хантербери как на свой дом. Элинор и он вполне могли бы быть сейчас здесь вместе, готовя дом не к продаже, а к другой, счастливой жизни в нем, если бы не эта роковая случайность: встреча с девушкой, чья красота напоминает красоту дикой розы. Что, собственно, было известно Родди о Мэри Джеррард? Ничего, меньше, чем ничего. Настоящую ли Мэри он полюбил? Вполне возможно, она обладает превосходными качествами, но разве Родди знал что-нибудь о них? Нет, просто это жизнь еще раз подшутила — безумно и жестоко. Разве сам Родди не сказал, что это «наваждение»? Может быть, в глубине души он сам не прочь избавиться от него? Если Мэри Джеррард, например, умрет, не наступит ли день, когда Родди признает: «Все случилось к лучшему. Теперь я это вижу. У нас не было ничего общего…» И добавит с легкой грустью: «Боже, как она была прелестна».
Если что-нибудь случится с Мэри Джеррард, Родди вернется к ней, Элинор. В этом она была уверена. Если что-нибудь случится с Мэри…
Элинор повернула ручку боковой двери. Она шагнула из потоков теплого солнечного света в окутанный тенями дом и невольно вздрогнула. Все здесь казалось холодным, темным, недобрым. У девушки было такое чувство, словно в этом доме ее кто-то или что-то подстерегает.
Из холла она прошла в буфетную. Воздух в комнате был немного затхлым, и Элинор распахнула окно. Выложив на стол пакеты — масло, хлеб, небольшую бутылку молока, — она спохватилась: «Я же хотела купить еще кофе». В одной из жестянок на полке оставалось немного чаю, но кофе не было. «Впрочем, это не важно», — подумала Элинор.
Развернув две стеклянные банки с рыбным паштетом, она минуту смотрела на них. Затем вышла из буфетной и поднялась наверх. В комнате миссис Уэлман Элинор, открыв все шкафы и ящики, прилежно занялась разборкой одежды, складывая ее в аккуратные стопки.
В сторожке Мэри Джеррард беспомощно оглядывалась по сторонам. Она и представить себе не могла, что здесь все так захламлено. Потом на нее нахлынули воспоминания детства. Раздражительный и неласковый, отец и тогда не любил ее. Мэри неожиданно спросила у Хопкинс.
— Папа ничего не говорил, ничего не просил передать мне перед смертью?
— О нет, он перед этим около часа был без сознания.
Девушка медленно сказала:
— Все-таки, наверное, мне нужно было приехать и поухаживать за ним. В конце концов это был мой отец.
Хопкинс откликнулась с некоторым замешательством:
— Ну, это-то не имеет никакого значения. В наши дни дети и родители относятся друг к другу совсем иначе, чем прежде.
Она еще довольно долго распространялась на эту тему, после чего женщины обсудили, что делать с мебелью, и занялись разборкой вещей. Вслед за одеждой покойного старика очередь дошла до большой коробки, полной бумаг.
— Пожалуй, надо все это просмотреть, — без особого восторга сказала Мэри.
Они уселись за стол друг против друга, поставив коробку между собой.
— Чего только не хранят люди, — воскликнула медсестра, набирая пригоршню бумаг. — Газетные вырезки, старые письма, всякий хлам!..
Мэри разворачивала какой-то документ.
— А вот папино и мамино брачное свидетельство. Выдано в Сент-Олбэнсе в 1919 году…
— Внезапно ее голос прервался, а в глазах отразились недоумение и испуг.
— Сестра…
— Что такое?
Голос Мэри дрожал.
— Разве вы не видите? Сейчас у нас 1939 год. А мне двадцать один. В 1919 мне был год. Значит, папа и мама поженились только после того, как?.. — Она не закончила фразу.
Хопкинс нахмурилась.
— Ну, и что из этого? Очень многие пары отправляются в церковь гораздо позже, чем следовало бы. Но если они все-таки женятся, то кому какое до этого дело?
Но девушка все не могла успокоиться.
— Вы не думаете, что поэтому отец не любил меня? Быть может, мама заставила его жениться на ней?
Хопкинс колебалась, Она слегка прикусила губу и сказала:
— Я думаю, это было не совсем так. — На секунду замолчала и решилась: — Ну, ладно, если вы так переживаете из-за этого, лучше вам узнать правду: Джеррард вам вообще не отец.
Мэри, потрясенная, смотрела на нее.
— Так вот, значит, почему он так ко мне относился!
— Может быть, — уклонилась от прямого ответа ее собеседница.
На щеках Мэри вспыхнули красные пятна.
— Может, это дурно с моей стороны, но я рада! Мне всегда было стыдно, что я не люблю своего отца, но если он мне вовсе не отец… А как вы об этом узнали?
— Джеррард много болтал перед смертью. Разумеется, я ничего не сказала бы вам, не подвернись этот документ.
Мэри погрузилась в свои мысли.
— Интересно, — задумчиво проговорила она, — кто мой настоящий отец?
Женщина постарше явно пребывала в нерешительности. Она открыла было рот, потом снова закрыла его. По-видимому, она не знала, как поступить. Вдруг на пол комнаты упала чья-то тень. Мэри и Хопкинс обернулись и увидели в дверях Элинор Карлайл. Та поздоровалась:
— Добрый день.
Сестра Хопкинс приветливо откликнулась:
— Добрый день, мисс Элинор. Чудная погода, не правда ли?
Элинор продолжала:
— Я приготовила несколько сандвичей. Не хотите ли перекусить со мной? Теперь как раз час, а вам далеко возвращаться домой для ленча. У меня здесь хватит на всех.
Хопкинс была приятно удивлена.
— Как это мило с вашей стороны, мисс Элинор. Действительно, не хочется прерывать работу и идти в деревню. Я надеялась, мы кончим сегодня утром. Обход я сделала пораньше, но здесь мы замешкались.
Мэри проговорила с благодарностью:
— Спасибо, мисс Элинор, вы очень добры.
Все трое прошли к дому, где Элинор оставила дверь открытой. В холле было прохладно, и Мэри слегка вздрогнула. Элинор взглянула на нее.
— В чем дело?
— О, пустяки, просто как-то не по себе, когда входишь сюда с яркого света.
Элинор сказала тихо:
— Странно, я тоже почувствовала это сегодня утром.
Сестра Хопкинс, однако, только рассмеялась.
— Ну-ну, вы еще, пожалуй, скажете, что в доме водятся привидения. Я, например, ничего не чувствую.
Элинор улыбнулась. Она провела всех в гостиную справа от парадной двери. Окна в комнате были открыты, и выглядела она очень уютной. Пройдя через холл в буфетную, Элинор тотчас вернулась, неся большое блюдо с сандвичами, и протянула в сторону Мэри:
— Хотите?
Мэри взяла один. Элинор мгновение наблюдала за тем, как белые ровные зубы девушки впились в хлеб. Она слегка вздохнула и стояла в задумчивости, прижимая блюдо к груди, но, заметив, что Хопкинс смотрит на сандвичи откровенно Жадным взглядом, вспыхнула и поспешно протянула блюдо ей. Потом она взяла сандвич себе и сказала извиняющимся тоном:
— Я хотела приготовить кофе, но забыла купить… Однако там есть немного пива…
Хопкинс грустно проговорила:
— Если бы я догадалась захватить чаю для заварки.
Элинор припомнила:
— Там, в буфетной, осталось чуть-чуть в жестянке.
Лицо медсестры прояснилось.
— Я мигом поставлю чайник. Молока, наверное, не найдется?
— Немного есть.
— Тогда все в порядке! — воскликнула Хопкинс и поспешно вышла из комнаты.
Девушки остались одни. Атмосфера была странно напряженной, и разговор не клеился. Мэри ежилась под пристальным, испытующим взглядом Элинор. Потом вдруг, собравшись с духом, прервала молчание:
— Мисс Элинор, вы не должны думать…
Быстрый надменный взгляд другой остановил ее.
— Чего я не должна думать?
Голос был словно сталь.
— Я… я забыла, что собиралась сказать, — пролепетала Мэри.
Хопкинс вошла с подносом, на котором красовались коричневый заварочный чайник, молоко и три чашки. Не замечая царившей скованности, она весело провозгласила:
— Вот и чай готов!
Хопкинс поставила поднос перед Элинор, но та покачала головой:
— Я не буду.
Она пододвинула поднос поближе к Мэри. Девушка налила две чашки. Медсестра вздохнула с видом полного удовлетворения:
— Чай свежий и крепкий.
Элинор встала и отошла к окну.
Хопкинс заботливо обратилась к ней:
— Может, все-таки выпьете чашечку, мисс Элинор? Это пойдет вам на пользу.
Но та лишь пробормотала:
— Нет, благодарю вас.
Хопкинс осушила свою чашку, поставила ее на блюдце и объявила:
— Пойду сниму чайник с плиты. Я оставила его там на случай, если нам понадобится еще кипяток.
Она вышла своим энергичным шагом. Элинор отвернулась от окна. Она заговорила, и в ее голосе неожиданно прозвучала отчаянная мольба:
— Мэри…
Та быстро откликнулась:
— Да, мисс Элинор.
Свет медленно померк на лице Элинор, осталась лишь застывшая маска.
— Нет, ничего.
В комнате вновь наступило гнетущее молчание. Мэри думала: «Как все странно сегодня. Словно… мы все ждем чего-то».
Элинор наконец отошла от окна и поставила на поднос пустое блюдо из-под сандвичей. Мэри вскочила:
— Позвольте мне, мисс Элинор!
Ответ другой девушки прозвучал отрывисто:
— Нет, оставайтесь здесь. Я все сделаю сама.
Элинор понесла поднос из комнаты. Через плечо она бросила взгляд на Мэри, такую юную, полную жизни и красоты.
Хопкинс была в буфетной. Она вытирала лицо носовым платком. Когда вошла Элинор, она сказала:
— Честное слово, здесь жарковато.
Элинор механически ответила:
— Да, буфетная выходит на юг.
Хопкинс забрала у нее поднос.
— Разрешите мне вымыть это, мисс Карлайл. Вы что-то неважно выглядите.
— О нет, я в полном порядке.
Она взяла полотенце.
— Я буду вытирать.
Хопкинс засучила рукава и налила из чайника горячей воды в посудомойку. Элинор, глядя на ее запястье, заметила равнодушно:
— Вы обо что-то поцарапались.
Сестра засмеялась:
— Это о вьющиеся розы возле сторожки. Шип попал мне в руку, но это ничего, я потом его вытащу.
Вьющиеся розы у сторожки… Воспоминания вновь овладели Элинор. Они с Родди играли в войну Алой и Белой роз, ссорились, потом мирились. Далекие дни детства с их чистотой и счастливой открытостью… Волна отвращения к самой себе вдруг затопила душу Элинор. До чего же она дошла сейчас! В какую черную пропасть ненависти и злобы позволила себе скатиться! Ее даже пошатнуло. Она думала: «Я была сумасшедшей, просто сумасшедшей…»
Хопкинс с любопытством смотрела на нее.
— Она была сама не своя, — рассказывала позднее сестра. — Говорила так, словно не понимала, о чем, а глаза были такие блестящие и странные.
Чашки и блюдца бренчали в мойке. Элинор взяла со стола пустую стеклянную банку из-под паштета и сунула ее туда-же. Потом она заговорила и сама удивилась тому, как твердо звучит ее голос.
— Я разобрала наверху кое-какую одежду. Может быть, посмотрите, сестра, и скажете, кому в деревне она могла бы пригодиться?
Хопкинс была преисполнена готовности услужить. Прибрав все в буфетной, они вместе поднялись наверх. Проведя там с Элинор около часу и связав одежду в узлы, Хопкинс спохватилась:
— А где же Мэри?
— Она оставалась в гостиной.
— Но не может же она оставаться там так долго. Не вернулась ли она в сторожку?
Хопкинс поспешила вниз по лестнице. Элинор последовала за ней. Они вошли в гостиную. Сестра воскликнула:
— Подумать только, она уснула!
Мэри Джеррард сидела в кресле у окна в безвольной позе. В комнате раздавался какой-то странный звук: прерывистое, затрудненное дыхание. Хопкинс подошла к девушке и потрясла ее за плечо:
— Проснитесь, милочка…
Внезапно она замолчала, склонилась ниже, всмотрелась… и начала трясти Мэри с мрачной энергией. Потом она обернулась к Элинор. Что-то угрожающее было в ее голосе, когда она спросила:
— Что все это значит?
Элинор растерянно ответила:
— Я не понимаю, что вы имеете в виду. Что с ней, ей нехорошо?
Медсестра говорила быстро и решительно.
— Где здесь телефон? Скорее вызовите доктора Лорда.
Элинор была в недоумении.
— Да что случилось?
— Что случилось? Девушке плохо, она умирает!
Элинор отпрянула назад.
— Умирает?
Хопкинс медленно произнесла:
— Она отравлена…
Во взгляде медсестры, безжалостно устремленном на Элинор, застыло тяжкое подозрение.
Эркюль Пуаро, слегка склонив к плечу свою яйцеобразную голову и вопросительно приподняв брови, наблюдал за молодым человеком с приятным, хотя и хмурым сейчас лицом, который энергично расхаживал взад и вперед по комнате.
— Так в чем же все-таки дело, друг мой? — спросил наконец Пуаро.
Питер Лорд остановился как вкопанный.
— Мсье Пуаро, только вы во всем мире в состоянии помочь мне. Я слышал о вас от Стиллингфлита. Он рассказал о случае, когда абсолютно все были убеждены, что речь идет о самоубийстве, а вы доказали, что это убийство.
— Среди ваших пациентов был случай самоубийства, который вас почему-то тревожит? — спросил Пуаро.
Лорд отрицательно покачал головой и, усевшись напротив собеседника, начал рассказывать:
— Одну молодую девушку арестовали и будут судить за убийство. Я хочу, чтобы вы нашли доказательства ее невиновности.
Брови Пуаро поднялись еще выше. Затем он деликатно осведомился:
— Вы и эта молодая леди обручены? Вы любите друг друга?
Лорд засмеялся каким-то уж очень невеселым смехом.
— Ничего подобного! У нее настолько плохой вкус, что она предпочла длинноносого надутого болвана с лицом, как морда меланхоличной кобылы. Глупо с ее стороны, но это так.
— А, — заметил Пуаро, — я понимаю.
Молодой врач сказал, не скрывая горечи:
— Вы правильно понимаете. К чему тут недомолвки? Я был нокаутирован с первого взгляда… Ничто не может говорить против нее больше, чем говорят факты уже сейчас. Все, буквально все свидетельствует о том, что она виновна. Я прошу вас пустить в ход всю вашу сообразительность и найти какую-то лазейку. У нее, правда, есть защитник, некто Балмер, но это пропащее дело. У него здорово подвешен язык, и он будет бить на эмоции, но судью этим не проймешь. Нет, на защиту надеяться нечего.
— Допустим, — сказал Пуаро, — она на самом деле виновна. Вы все-таки хотите, чтобы ее оправдали?
Питер Лорд ответил не колеблясь:
— Да.
Эркюль Пуаро задвигался в кресле и проговорил:
— Вы интересный субъект, доктор. Ну, что же, расскажите мне об этом деле поподробнее.
Лорд начал свой рассказ.
— Все очень просто, до ужаса просто. Эта девушка, Элинор Карлайл, только что получила в наследство после тетки, не оставившей завещания, поместье Хантербери-Холл и порядочное состояние. У покойного мужа тетки есть племянник Родерик Уэлман. Он был помолвлен с Элинор Карлайл — давнишнее дело, они знают друг друга с детства. В Хантербери была еще одна девушка — Мэри Джеррард, дочь привратника. Старая миссис Уэлман всегда страшно носилась с нею, платила за ее образование и все такое. Так что внешне девушка походила на настоящую леди. Родерик Уэлман, по-видимому, сильно увлекся ею. В результате помолвка была расторгнута.
Теперь факты: Элинор Карлайл решила продать поместье, и некий Сомервелл купил его. Элинор приехала туда, чтобы разобрать теткины вещи и тому подобное. Мэри Джеррард, чей отец только что умер, освобождала от его вещей сторожку. Это подводит нас к утру 27 июля. Элинор Карлайл остановилась в местном трактире, у них там что-то вроде маленькой гостиницы. На улице она встретила бывшую экономку, миссис Бишоп, и та предложила помочь ей в доме. Элинор отказалась, быть может, чуть резковато. Затем она зашла в магазин, купила рыбный паштет и сказала что-то насчет пищевого отравления. Абсолютно невинное замечание, но и оно говорит против нее. Она отправилась в дом, а примерно в час дня Зашла в сторожку, где Мэри Джеррард с помощью местной медсестры Хопкинс — жутко пронырливая баба, кстати сказать, — разбирала вещи, и предложила им позавтракать вместе с нею сандвичами в доме. Они пошли с ней, съели сандвичи, а спустя приблизительно час или чуть позже меня вызвали туда, и я нашел Мэри Джеррард без сознания. Я сделал все возможное, но увы! Вскрытие показало, что незадолго до смерти в ее организм была введена большая доза морфина. А полиция нашла обрывок от аптечной этикетки со словами «гидрохлор… морфин» на том самом месте, где Элинор Карлайл готовила сандвичи.
— Что еще ела или пила Мэри Джеррард?
— Она и сестра Хопкинс пили чай. Хопкинс приготовила его, а Мэри разлила по чашкам. В нем ничего не могло быть. Я знаю, защитник будет упирать на то, что сандвичи ели все трое и, следовательно, было невозможно отравить одного какого-то определенного человека.
Пуаро покачал головой.
— А между тем это вполне возможно. Вы раскладываете сандвичи, в одном из которых яд, и протягиваете кому-то блюдо. Этот человек почти наверняка возьмет ближайший к нему сандвич. Вы говорите, Элинор Карлайл сначала протянула блюдо Мэри Джеррард?
— Да.
— Хотя в комнате была медсестра, женщина старше той по возрасту?
— Да.
— Это выглядит не очень красиво.
— Да какое это имело значение на импровизированном завтраке?
— Кто готовил сандвичи?
— Элинор Карлайл.
— Был еще кто-нибудь в доме?
— Ни души.
Пуаро снова покачал головой.
— Плохо дело. И девушка не пила и не ела абсолютно ничего, кроме чая и сандвичей?
— Ничего. Содержимое желудка доказывает это совершенно неопровержимо.
Пуаро продолжал расспросы.
— Предположительно, Элинор Карлайл надеялась, что смерть девушки объяснят пищевым отравлением. Но как она рассчитывала объяснить тот факт, что пострадал лишь один из присутствующих?
— Иногда так бывает. Кроме того, были две баночки паштета, очень похожие по виду. Можно было бы утверждать, что в одной банке паштет был доброкачественный и что случайно весь испорченный паштет достался Мэри.
— Но если идея была выдать этот случай за пищевое отравление, почему не выбрать другой яд? Ведь признака отравления морфином абсолютно не напоминают симптомы пищевого отравления. Тут скорее, подошел бы атропин.
Врач медленно произнес:
— Это правда. Но есть еще одна деталь. Эта чертова медсестра клянется, что потеряла трубочку с таблетками морфина.
— Когда?
— О, за несколько недель до этого, в ночь, когда умерла старая миссис Уэлман. Сестра говорит, что оставила свой чемоданчик в холле, а утром недосчиталась трубочки с морфином. Чепуха, я думаю. Вероятнее всего, расколотила ее еще раньше у себя дома и сама забыла.
— Она вспомнила об этом случае только после смерти Мэри Джеррард?
Питер Лорд ответил с явной неохотой:
— По правде говоря, она упомянула об этом в то время в разговоре с дежурной сиделкой.
Эркюль Пуаро с интересом смотрел на врача.
— Мне кажется, друг мой, — мягко сказал он, — вы о чем-то умолчали.
Тот не стал отпираться.
— Ладно, наверное, лучше вам узнать все: власти просят разрешения на эксгумацию трупа старой миссис Уэлман.
— И что же?
— А то, что они, по всей вероятности, обнаружат то, что ищут, — морфин.
— Вы знали об этом?
Питер Лорд с побледневшим под густыми веснушками лицом глухо пробормотал:
— Я подозревал… Но я думал, что старуха приняла морфин сама. Она ненавидела болезнь, беспомощность. А решительности ей было не занимать.
Мгновение он помолчал, потом добавил:
— Меня удивила ее смерть. Я не ожидал ее. Я выслал сиделку из комнаты и произвел по возможности тщательный осмотр. Разумеется, без вскрытия было невозможно сказать что-либо наверняка. К тому же если она сделала это по собственной воле, то стоило ли поднимать шум? Лучше всего подписать свидетельство о смерти, и пусть себе покоится с миром. В конце концов полной уверенности у меня не было. Но мне и в голову не приходило, что здесь что-то нечисто. Я был уверен, что она сделала это сама.
Пуаро спросил:
— Как, по-вашему, она раздобыла морфин?
— Понятия не имею, но, как я вам уже говорил, это была женщина решительная и с незаурядным умом.
— Могла ли она получить его от сиделок?
Лорд покачал головой.
— Исключено, абсолютно исключено.
— От своих родных?
— Возможно, если она сыграла на их чувствах.
Эркюль Пуаро обратился к другой теме:
— Вы сказали, что миссис Уэлман не оставила завещания? Проживи она подольше, она написала бы его?
Его собеседник криво усмехнулся.
— Дьявольская у вас проницательность, мсье Пуаро! Да, она собиралась составить завещание. Речь у нее была уже неразборчива, но она сумела выразить это свое желание. Элинор Карлайл должна была на следующее утро срочно позвонить юристу.
— Значит, Элинор Карлайл знала, что ее тетка собирается написать завещание? И знала, что если завещания не будет, то она, Элинор Карлайл, унаследует все?
Врач торопливо и взволнованно сказал:
— Она говорит, что не знала этого, понятия не имела о том, что завещания нет.
— Так она говорит, друг мой, но на самом деле она могла знать. Перейдем к другому. Могла ли Элинор Карлайл взять морфин из чемоданчика сестры?
— Да. Так же как любой другой: Родерик Уэлман, сестра О’Брайен, кто-нибудь из слуг.
Пуаро откинулся в кресле.
— Предположим, Элинор Карлайл взяла морфин и дала его тетке. Были какие-нибудь разговоры о пропаже морфина?
— Никто в доме ничего не знал. Медсестры говорили об этом только друг с другом.
— Как, по вашему мнению, — спросил Пуаро, — поступит прокурор, ведущий это дело, если в трупе миссис Уэлман будет обнаружен морфин?
Ответ Питера Лорда прозвучал предельно мрачно:
— Если Элинор оправдают по нынешнему пункту обвинения, ее, вероятно, вновь арестуют и предъявят обвинение в убийстве тетки.
Пуаро задумался.
— Но мотивы разные. В случае с миссис Уэлман мотивом преступления была бы выгода, в то время как в случае с Мэри Джеррард убийство предположительно совершено из ревности. Какую линию собирается выбрать защита?
Лорд доложил:
— Балмер намерен упирать на отсутствие мотива преступления. Будет доказывать, что затея с помолвкой объясняется исключительно стремлением угодить миссис Уэлман и что, как только та умерла, Элинор сама, по своей воле расторгла помолвку. Родерик Уэлман даст показания в этом смысле. Я думаю, он и сам почти верит в это.
— В то, что Элинор Карлайл не питала к нему никакой особой любви?
— Да.
— Но в этом случае у нее не было причин убивать Мэри Джеррард.
— Вот именно.
— Тогда кто же убил эту девушку?
— В том-то и загвоздка! Если не она, то кто? Вот чай, но его пили и Мэри и сестра Хопкинс. Защита попытается выдвинуть версию, что Мэри приняла морфин сама, когда другие две вышли из комнаты, что это фактически самоубийство.
— Были у нее причины для подобного шага?
— Абсолютно никаких.
Пуаро неутомимо продолжал расспрашивать:
— Что вообще представляла собой эта Мэри Джеррард?
Его собеседник задумался, затем сказал:
— В ней было много детского. Этакий очаровательный ребенок… и очень красивая.
После минутного размышления Пуаро продолжал:
— По словам Родерика Уэлмана, он и Элинор Карлайл привязаны друг к другу, но не более того. Вы согласны с этим?
— Как я могу это знать, черт побери?
Пуаро покачал головой.
— Войдя в эту комнату, вы сказали мне, что Элинор Карлайл доказала свой плохой вкус, отдав предпочтение длинноносому надутому болвану. Под этим, насколько я понимаю, вы подразумевали Родерика Уэлмана. Значит, она любит его?
Тихо, голосом, в котором прорывались горечь и отчаяние, молодой человек ответил:
— Да пропади все пропадом, она любит его, любит до безумия.
— Значит, — бесстрастно констатировал Пуаро, — мотив для преступления все-таки был.
Питер Лорд стремительно повернулся к нему с лицом, вспыхнувшим от гнева.
— Ну и что? Возможно, она и сделала это. Меня это не волнует. Говорю вам, я не хочу, чтобы ее повесили! А если ее довели до этого? Любовь способна перевернуть человека. Допустим, она сделала это. Неужели в вас нет и капли жалости?
— Я не одобряю убийства, — сухо ответил Пуаро.
Лорд воззрился на него, отвел взгляд в сторону, потом вновь посмотрел на собеседника и вдруг разразился смехом.
— Ого, как добродетельно и самодовольно! Да кто просит у вас одобрения? Я не требую, чтобы вы лгали. Истина есть истина, не так ли? Если вы обнаружите что-то, что говорит в пользу обвиняемого, вы ведь не утаите этого только потому, что этот человек виновен, правда?
— Безусловно, не утаю.
— Дьявольщина! Тогда почему же вы не можете сделать то, о чем я вас прошу?
— Но, друг мой, — спокойно сказал Эркюль Пуаро, — я готов выполнить вашу просьбу.
Питер Лорд минуту молча смотрел на него, потом вынул носовой платок, вытер покрывшееся потом лицо и повалился в кресло.
— Уф! — выдохнул он. — Вы меня прямо в пот вогнали. Я никак не мог понять, куда вы клоните.
Пуаро охотно объяснил:
— Я выяснял факты, говорящие против Элинор Карлайл. Теперь я знаю их. Насколько я понимаю, морфин, которым была отравлена Мэри Джеррард, мог содержаться только в сандвичах. Никто до этого не прикасался к сандвичам, кроме Элинор Карлайл. У Элинор Карлайл была причина для убийства Мэри Джеррард; по вашему мнению, она способна на такое убийство и, по всей вероятности, совершила его. Я не вижу причин думать иначе. Это, друг мой, одна сторона вопроса. Перейдем к другой. Взглянем на дело иначе: если Элинор Карлайл не убивала Мэри Джеррард, то кто это сделал? Или Мэри Джеррард сама лишила себя жизни?
Питер Лорд выпрямился в кресле. На его лбу появилась морщинка. Он прервал рассуждения Пуаро.
— Вы не совсем точны.
— Я?! — Пуаро был оскорблен в лучших чувствах. — Я… не совсем… точен?!
Врач продолжал настаивать.
— Да. Вы сказали, что никто, кроме Элинор, не притрагивался к сандвичам. Этого вы не можете знать.
— Но ведь в доме больше никого не было.
— Насколько мне известно. Но мы забываем об одном коротком промежутке времени, когда Элинор вышла из дома и направилась в сторожку. Сандвичи оставались на блюде в буфетной, и кто-нибудь мог воспользоваться этим.
Пуаро глубоко вздохнул.
— Вы правы, признаю. Действительно был момент, когда кто-то другой мог подмешать яд в сандвичи, и мы должны постараться получить представление об этом «кто-то».
Он сделал паузу и продолжал:
— Кто-то другой, не Элинор Карлайл, желает смерти Мэри Джеррард. Почему? Кому-нибудь выгодна ее смерть? Было у нее, что завещать?
Лорд покачал головой.
— Не сейчас. Еще через месяц у нее было бы две тысячи фунтов стерлингов. Элинор Карлайл собиралась перевести на ее имя эту сумму, считая, что таково было желание тетки. Но имущественные дела старой леди еще не улажены окончательно.
— Значит, денежный мотив отпадает, — сделал вывод Пуаро.
— Вы говорите, Мэри Джеррард была красива. Это всегда ведет к осложнениям. Были у нее поклонники?
— Вероятно. Тут я не особенно в курсе.
— А кто в курсе?
Питер Лорд ухмыльнулся.
— Я лучше сведу вас с сестрой Хопкинс. Она знает все, что происходит в Мэйденсфорде.
— Кстати, расскажите мне немного об обеих медсестрах.
— О’Брайен — ирландка. Это хорошая, опытная сестра. Немного глуповата. Может приврать, так, знаете, не со зла, а ради красного словца.
Пуаро кивнул.
— Хопкинс, — продолжал врач, — практичная неглупая женщина средних лет, довольно добрая и расторопная, но излишне любит совать нос в чужие дела.
— Так что если тут замешан какой-то молодой человек из деревни, сестра Хопкинс знает об этом?
— Можете не сомневаться. Но вряд ли нам это что-нибудь даст. Мэри долго не была дома, она провела два года в Германии. Бог мой! — воскликнул врач, осененный новой идеей. — Может, это какой-нибудь малый оттуда свел с ней счеты?
Пуаро отнесся к этой мысли скептически, но Лорд продолжал цепляться за нее.
— То, о чем думаете вы, — охладил его пыл Пуаро, — слишком отдает мелодрамой. Но один возможный вариант действительно есть.
— Какой же?
— В тот июньский вечер кто-то взял трубочку с морфином из чемоданчика сестры Хопкинс. Возможно, Мэри видела это.
— Она сказала бы об этом.
— Нет, нет, дорогой мой. Попробуйте рассуждать логично. Что подумал бы любой, увидев, как Элинор Карлайл, Родерик Уэлман, сестра О’Брайен или кто-то из слуг открывает чемоданчик и вынимает маленькую стеклянную трубочку? Да просто, что этот человек выполняет просьбу медсестры, которая послала его зачем-то. Мэри Джеррард могла сразу же забыть этот случай, но случайно упомянуть о нем позднее в разговоре с тем самым человеком. Сама она при этом не питала ни малейших подозрений. Но представьте себе самочувствие лица, виновного в смерти миссис Уэлман! Мэри видела, любой ценой нужно заставить ее молчать. Могу заверить вас, друг мой, что тот, кто совершил одно убийство, не задумываясь, совершит второе.
Пуаро на мгновение задумался и потом продолжал:
— Похоже, мы возвращаемся к исходной точке. Кто, вероятнее всего, мог взять морфин? Элинор Карлайл. Мы можем предположить, что она хотела гарантировать себе получение крупного наследства. Мы можем быть великодушнее и предположить, что она действовала из чувства жалости, Стремясь избавить тетку от дальнейших мучений Но так или иначе она взяла морфин, и Мэри Джеррард видела это. Итак, мы снова приходим к пустому дому и к Элинор Карлайл, только на этот раз у нее другой мотив: спасти собственную шею от петли. Кстати, есть у этой Элинор Карлайл родственники: отец, мать, сестры, кузины?
— Нет, она сирота, — совсем одна на свете.
— Как трогательно! Защитник наверняка разыграет эту тему как по нотам. Кто же унаследует ее деньги, если она умрет?
— Не знаю, не думал об этом.
— Напрасно, — неодобрительно сказал Пуаро. — О таких вещах всегда нужно думать. Написала она завещание, например?
Питер Лорд вспыхнул и нерешительно ответил:
— Я… я не знаю.
Его неуверенность не укрылась от внимания Пуаро, который в конце концов вытянул из врача рассказ о том, как Элинор заглянула в окно коттеджа Хопкинс и как она потом смеялась над увиденным там.
Пуаро задумчиво проговорил:
— Итак, она сказала: «Вы пишете свое завещание, Мэри. Забавно, очень забавно». И вам было совершенно ясно, что происходило в ее уме. Она думала, быть может, что Мэри Джеррард недолго осталось жить…
Лорд прервал его:
— Я ведь только вообразил себе это. Точно я ничего не знаю.
— Нет, друг мой, это не просто воображение, — сказал Пуаро.
Эркюль Пуаро сидел в коттедже сестры Хопкинс. Доктор Лорд привел его сюда, представил, а потом, повинуясь взгляду Пуаро, испарился, оставив того наедине с хозяйкой. Сестра Хопкинс, сначала несколько шокированная явно иностранным видом гостя, быстро оттаивала, обрадованная возможностью поболтать. Она говорила с мрачным удовлетворением:
— Да, страшное дело. Мэри была такая прелестная девушка, красавица, настоящая кинозвезда. И при этом такая скромная, приличная, нисколько не задавалась, несмотря на все внимание, которое ей оказывали.
Пуаро ловко ввернул вопрос:
— Вы имеете в виду отношение к ней миссис Уэлман? Кстати, это не казалось вам странным?
— Как знать… Может, это было, наоборот, вполне естественно. Я хочу сказать… — Хопкинс несколько смешалась… — Я хочу сказать, Мэри была очень мила, а старики любят видеть около себя молодые лица.
— Мисс Карлайл, я полагаю, часто приезжала навестить свою тетушку? — вставил Пуаро.
Ответ Хопкинс был напоен ядом:
— Мисс Карлайл приезжала, когда это ее устраивало.
— Вам не нравится мисс Карлайл? — невинно осведомился Пуаро.
Его собеседница буквально взорвалась:
— Надо думать! Отравительница! Бездушная убийца!
За этим последовали новые похвалы по адресу Мэри.
Улучив момент, Пуаро спросил:
— В деревне у нее наверняка были поклонники?
— Были, например, Тед Бигленд, — сообщила ему сестра. — Он здорово ухаживал за Мэри и обиделся, когда она не захотела иметь с ним дело. Представьте себе, он винил в этом меня! Можно подумать, я была не вправе давать советы неопытной девушке. Я не хотела, чтобы она продешевила.
Пуаро задал новый вопрос.
— Почему, собственно, вы принимали в ней такое участие?
— Н-не знаю… — Хопкинс колебалась. — В Мэри было что-то романтическое, что ли…
— А ведь она была всего-навсего дочерью привратника, не так ли?
— Да… да, конечно. Во всяком случае… — Она колебалась, глядя на Пуаро, который, в свою очередь, смотрел на нее сочувственно и понимающе. — Вообще-то, — проговорила наконец Хопкинс, повинуясь непреодолимому желанию посплетничать. — Мэри не была дочерью старика Джеррарда. Он сам мне сказал. Ее отцом был один джентльмен.
Пуаро пробормотал:
— Я понимаю, а ее мать?
Собеседница вновь заколебалась и, помешкав, сообщила:
— Ее мать была горничной старой миссис Уэлман. Она вышла за Джеррарда уже после рождения Мэри.
— Как загадочно и романтично, — с приличествующим моменту выражением лица откликнулся Пуаро.
Хопкинс безмерно наслаждалась беседой.
— Не правда ли? Совершенно случайно я узнала кое-что об этом деле. По правде сказать, это сестра О’Брайен навела меня на след, но это уже другая история.
Пуаро рискнул спросить:
— Вы знаете, быть может, кто был настоящий отец Мэри Джеррард? — и получил неохотный ответ.
— Может, знаю, а может, и нет. Грехи отцов, говорят, падают на детей. Но я не из сплетниц и не скажу больше ни слова.
Пуаро счел разумным отступить и перейти к другой теме.
— Есть еще один щекотливый момент, но я уверен, что могу положиться на ваши деликатность и знание жизни.
Добродушное лицо сестры Хопкинс расплылось в самодовольной улыбке.
— Я имею в виду мистера Родерика Уэлмана. Как я слышал, он был увлечен Мэри Джеррард?
— Он был без ума от нее!
— Она поощряла его в ухаживаниях?
В ответе Хопкинс прозвучало возмущение:
— Мэри вела себя очень хорошо. Никто не мог сказать, что она завлекала его!
— Но, я полагаю, со временем из этого могло бы что-нибудь выйти?
— Возможно, — признала Хопкинс. — Но Мэри не стала бы спешить. Она сказала ему здесь, что он не должен так говорить с нею, пока обручен с мисс Элинор. И повторила то же самое, когда он заявился к ней в Лондоне.
Пуаро спросил с глубока заинтересованным видом:
— А что вы сами думаете о Родерике Уэлмане? Например, очень ли он любил свою тетку? Много ли времени проводил около нее, когда она была так больна?
— Вы имеете в виду, когда с ней приключился второй удар? В ту ночь, когда она умерла? Я полагаю, он даже не входил к ней в комнату.
— Вот как.
Хопкинс быстро добавила:
— Она не звала его. И мы понятия не имели, что конец близок. Знаете, многие мужчины так: боятся зайти к больному в комнату. И это вовсе не от бессердечия: просто они не хотят расстраиваться.
Пуаро, однако, настаивал:
— Вы уверены, что мистер Уэлман не входил в комнату своей тетки перед тем, как она умерла? Не мог ли он, например, сделать это, когда вас там не было?
Хопкинс моментально ощетинилась:
— Я не бросаю своих пациентов без присмотра, мистер Пуаро.
— Тысяча извинений. Я не то имел в виду. Я просто думал, может, вы спустились вниз вскипятить воду или взять какое-то лекарство…
Смягченная его раскаянием, Хопкинс сказала:
— Я спускалась вниз, чтобы заменить воду в грелках. Это заняло у меня минут пять, не больше.
— А, значит, мистер Уэлман мог в это время заглянуть в комнату… Но довольно об этом. Следовательно, вы больше ничего не можете сказать мне о Мэри Джеррард?
После заметной паузы сестра Хопкинс ответила:
— Я ничего не знаю.
— Вы уверены в этом?
Та сказала несколько невпопад:
— Вы не понимаете… Я любила Мэри.
— И это все, что вы можете мне сказать?
— Да, все, — и это мое последнее слово!
В присутствии величественной миссис Бишоп, затянутой в черные шелка, Пуаро держался подчеркнуто скромно, как и подобает ничтожному иностранцу. Войти в доверие к достойной леди было делом нелегким. Во-первых, она крайне неодобрительно относилась к любым иностранцам. Во-вторых, ни в грош не ставила доктора Лорда, представившего ей Пуаро. Доктора она считала безответственным мальчишкой и дерзким выскочкой.
Понадобился умело оброненный Пуаро намек на то, что он в качестве знаменитого детектива вхож в высшие круги общества (коими миссис Бишоп безоговорочно восхищалась), чтобы заставить бывшую домоправительницу разговориться на интересующие его темы. Одной из таких тем была Элинор Карлайл.
— Я думаю, — сказал Пуаро, — миссис Уэлман хотелось еще при жизни пристроить свою племянницу?
Миссис Бишоп кивнула.
— Конечно. Она так радовалась помолвке мисс Элинор и мистера Родерика. Покойная хозяйка всегда надеялась, что они поженятся. Да и они обожали друг друга.
— И все-таки помолвка расстроилась.
Краска бросилась в лицо миссис Бишоп, в ее голосе послышались раскаты грома:
— Из-за происков некоей змеи, притаившейся в траве, мистер Пуаро, да, да.
Пуаро казался должным образом потрясенным и заинтригованным таким заявлением, и воодушевленная миссис Бишоп продолжала:
— В нашей стране не принято говорить о мертвых плохо… Но эта девушка, мистер Пуаро… О, это была хитрюга, каких мало. Кого угодно могла обвести вокруг пальца. Сестру Хопкинс, например, да и мою бедную дорогую хозяйку. Бедняжка быстро сдавала, и эта молодая особа втерлась к ней в доверие. А та в ней просто души не чаяла, никаких денег не жалела. Дорогие школы и образование за границей — и все ради дочери старого Джеррарда! Но ему это было совсем не по вкусу, смею вас уверить. Она лезла туда, где ей было совсем не место, вот что я вам скажу.
Пуаро покачал головой и издал что-то вроде сочувственного квохтанья.
— А уж как она кокетничала с мистером Родериком! Но мужчины все одинаковы: падки на лесть и смазливую мордочку. А ведь у нее был Тед Бигленд, такой славный и достойный парень. Но куда там! Наша важная леди была слишком хороша для него.
Наступила очередь Пуаро.
— Вы очень заинтересовали меня, миссис Бишоп, — медоточиво журчал он.
— У вас редкостный дар несколькими словами точно обрисовать характер. Я ясно представляю теперь себе Мэри Джеррард. Интересно, чем все это могло кончиться?
— Вот именно! — воскликнула миссис Бишоп.
— Я вижу теперь что смерть моей дорогой хозяйки была на самом деле благом. Дело шло к тому, что она могла оставить этой девушке все, до последнего пенни. А та только этого и добивалась. Но, слава господу, зло не всегда торжествует, и на свете еще есть справедливость.
— Да, — сказал ее собеседник, — Мэри Джеррард мертва и обстоятельства ее смерти, по-видимому, совершенно необъяснимы.
Бывшая экономка только отмахнулась.
— Уж эти полицейские со своими новомодными идеями! Мыслимо ли, чтобы такая приличная и воспитанная молодая леди, как мисс Элинор, кого-то отравила?! Ах, надо было мне все-таки пойти с нею тогда, в тот несчастный день, хотя она и не хотела этого.
— Но, — почтительно вставил Пуаро, — у вас, безусловно, были другие важные дела.
— Да нет, ничего особенного. Я просто пошла на кладбище, чтобы положить несколько цветков на могилу миссис Уэлман в знак уважения к ее памяти, вы понимаете?
Пуаро смотрел на нее с восхищением.
— Я завидую вам, миссис Бишоп. Как это прекрасно, когда тебе не в чем упрекнуть себя по отношению к умершим! Я уверен, мистеру Родерику Уэлману не по себе, когда он думает, что так и не повидался со своей тетушкой в ту ночь, хотя, разумеется, он не мог знать, что она отойдет в мир иной так внезапно.
— Но вы ошибаетесь, — живо перебила его почтенная дама. — Мистер Родди входил в комнату своей тети. В тот момент я сама как раз была на площадке лестницы. Я слышала, как сестра Хопкинс сошла вниз, и решила выйти посмотреть, не нужно ли что-нибудь хозяйке. Знаете, что за народ эти сиделки… Так что я видела, как мистер Родди проскользнул в комнату своей тети. Я не знаю, узнала она его или нет, но, во всяком случае, ему не в чем упрекнуть себя.
— Миссис Бишоп, я вижу, вы женщина весьма здравомыслящая, и на ваше суждение можно положиться, — продолжал ворковать Пуаро, — как вы думаете, отчего умерла Мэри Джеррард?
Та фыркнула.
— Подумаешь, тайна! Конечно, отравилась этим паштетом от Эббота. Он же месяцами держит банки на полках.
— Но морфин… — робко заикнулся Пуаро.
— Я ничего не знаю насчет морфина, но зато знаю врачей: поручите им обнаружить что угодно, и они обнаружат это. Тухлый рыбный паштет их не устраивает, это для них, видите ли, слишком просто!
— А вы не думаете, что Мэри Джеррард совершила самоубийство?
— Она? Самоубийство? Это когда она нацелилась выскочить замуж за мистера Родди? Да ни за что на свете!
Пуаро не стоило труда вызвать Теда Бигленда на откровенность. Тот, пожалуй, был даже рад случаю поговорить об умершей девушке.
— Значит, сэр, вы хотите допытаться, кто убил Мэри? Трудное дело.
— Следовательно, вы не уверены, что ее убила мисс Карлайл?
Тед нахмурился почти по-детски и медленно ответил:
— Мисс Элинор — настоящая леди. Трудно представить себе, сэр, чтобы она была способна на такое.
— Но тем не менее, — настаивал Пуаро, — Мэри Джеррард умерла и умерла не своей смертью. Прошу вас, подумайте как следует, друг мой. Не знаете ли вы что-нибудь, что поможет мне найти ее убийцу?
Парень медленно покачал головой.
— Кажется просто невероятным, что кто-то убил Мэри. Она была… она была как цветок.
И внезапно на какой-то миг Эркюль Пуаро увидел мертвую девушку другими глазами. Словно этот прерывающийся от искренней скорби голос на секунду вновь вернул ее к жизни во всем обаянии юности. В его памяти одна фраза сменяла другую. Питер Лорд сказал о ней: «Очаровательный ребенок». Сестра Хопкинс: «Настоящая кинозвезда». Миссис Бишоп: «Хитрюга, каких мало». И, наконец, это задушевное, как бы перечеркивающее все другие суждения: «Она была как цветок».
Стряхнув с себя минутную задумчивость, вызванную этими мыслями, Пуаро продолжал расспросы:
— Вы ведь работаете в гараже, не так ли? Вы были на работе в тот день, когда… это произошло?
— Да, проверял машину одного джентльмена. Что-то в ней заело, и пришлось прилично погонять ее по дорогам, Чтобы разобраться, в чем дело. День был такой славный, на изгородях кое-где еще были цветы жимолости. Мэри любила жимолость…
Пуаро перешел к другой теме.
— Скажите, сестра Хопкинс любила Мэри?
— В общем, да, но только она из тех, кто всегда чересчур лезет со своими советами и поучениями.
Пуаро медленно продолжал:
— Предположим, сестра Хопкинс знает что-то, что говорит не в пользу Мэри. Как вы думаете, в состоянии она придержать язык и никому не проболтаться об этом?
Тед взглянул на него с любопытством, но ответил:
— Сомневаюсь, чтобы она могла придержать язык насчет чего бы то ни было. Эта самая заядлая сплетница во всей деревне. Но если она могла бы сделать это ради кого-то, то только ради Мэри. А почему вы спрашиваете?
Его собеседник не уклонился от ответа.
— Видите ли, от разговоров с людьми остается определенное впечатление. Сестра Хопкинс казалась как нельзя более чистосердечной и откровенной. Но у меня такое ощущение, что она о чем-то умалчивает. Это не обязательно что-то важное. Вероятно, это не имеет никакого отношениям совершенному преступлению. Но она говорит не все, что знает. Мне также кажется, что это «что-то» — что бы это ни было — не делает чести Мэри Джеррард.
Тед только беспомощно развел руками. Пуаро вздохнул:
— Оставим пока это. Со временем я узнаю правду.
Пуаро с интересом смотрел в длинное, подвижное лицо Родерика Уэлмана и быстро дал ему в уме безошибочную оценку: комок нервов. Действительно, нервы Родди находились в самом плачевном состоянии: его руки подергивались, глаза были налиты кровью, а голос звучал хрипло и раздраженно. Визиту детектива он отнюдь не обрадовался, но Пуаро проявил спокойную настойчивость.
— Я надеюсь, вам не неприятно, что я пытаюсь помочь мисс Элинор Карлайл?
— Нет, конечно, нет, но…
— Но что я могу сделать, хотите вы спросить? Я могу попытаться выяснить истину и, возможно, обнаружу факты, которые помогут обвиняемой.
Во взгляде Родди промелькнуло сомнение, и он вздохнул:
— Ах, если бы…
Пуаро продолжал:
— Вы поможете мне, если скажете, что лично думаете обо всем этом деле.
Родди встал и беспокойно зашагал по комнате.
— Что я могу сказать? Все это так абсурдно, так фантастично. Чтобы Элинор, Элинор, которую я знаю с тех пор, как она была ребенком, кого-то отравила! Да еще из ревности? Даже мысль об этом смешна, но как убедить в этом присяжных? Они верят только фактам, а факты против нее.
Пуаро задумчиво кивнул.
— Вы, мистер Уэлман, человек с сердцем и умом. Факты осуждают мисс Элинор Карлайл. Вы, с вашим знанием ее характера, оправдываете ее. Так что же, по-вашему, произошло в действительности? Что могло произойти?
Родди являл собой картину полнейшей растерянности.
— Тут сам черт ногу сломит! Полагаю, медсестра не могла сделать этого?
— Она не приближалась к сандвичам, это доказано, и не могла отравить чай, не отравившись сама. В этом я абсолютно уверен. Кроме того, зачем ей было убивать Мэри Джеррард?
Родерик воскликнул:
— Зачем кому бы то ни было убивать Мэри Джеррард?
— В этом, — согласился Пуаро, — самая загадочная сторона дела. Ни у кого не было причин убивать Мэри Джеррард (кроме Элинор Карлайл, добавил он про себя). Следовательно, по логике вещей, Мэри Джеррард не была убита. Но, увы, она убита. Я заранее прошу у вас прощения, мистер Уэлман: так трудно быть одновременно детективом и настоящим джентльменом. Приходится говорить неприятные вещи, задавать людям вопросы об их личных делах, даже об их чувствах. Поймите мое положение, Мистер Уэлман. Тогда мы быстро покончим с тягостной темой, чтобы больше к ней не возвращаться. Правда ли, мистер Уэлман, что вы, скажем, были увлечены Мэри Джеррард?
Родди стоял у окна. Машинально играя кистью от шнура шторы, он ответил:
— Да.
— Вы были даже влюблены в нее?
— Полагаю, что да.
— Значит, вы в этом не уверены?
Его собеседник замялся.
— Не знаю… Она была так прелестна. Как мечта, как сновидение… Было во всем этом что-то нереальное. Как только я впервые увидел ее, я сразу потерял голову… Просто какое-то безумие. А сейчас все ушло, кончено, словно ничего и не было…
Пуаро кивнул.
— Я понимаю. Вас не было в Англии в момент ее смерти?
— Нет. Я уехал за границу 9 июля и вернулся 1 августа. Телеграмме Элинор пришлось попутешествовать за мной. Я поспешил домой, как только получил это известие.
Пуаро больше не расспрашивал, вместо этого он заговорил сам:
— Да, такова жизнь. Весеннее утро, девичье личико — и все упорядоченное, налаженное существование летит кувырком. Что, собственно говоря, знали вы о Мэри Джеррард, мистер Уэлман?
Родди ответил с запинкой:
— Теперь я вижу, что очень мало. Мне кажется, она была доброй и милой, но, по сути дела, я не знаю ничего, абсолютно ничего. Наверное, поэтому у меня нет чувства утраты… Да, она была мила, не особенно умна, судя по всему… В ней, впрочем, была утонченность, необычная для девушки ее класса.
— Не была ли она из тех, кто невольно наживает себе врагов?
— Нет, нет, — энергично покачал головой Родди. — Не могу представить себе, чтобы кто-нибудь по-настоящему ненавидел ее. Но какая-то недоброжелательность, конечно, была, письмо доказывает это.
Пуаро встрепенулся.
— Какое письмо?
Родди вспыхнул, по-видимому, досадуя на себя за неосторожно вырвавшиеся у него слова.
— О, ничего важного.
Пуаро повторил свой вопрос более настойчиво:
— Какое письмо, мистер Уэлман?
— Анонимное письмо, — крайне неохотно ответил тот.
— Когда оно пришло? Кому было адресовано?
С явным нежеланием Родди дал требуемые разъяснения.
— Интересно, — пробормотал Пуаро. — Могу я взглянуть на это письмо?
— Я сжег его. Ничего другого оно не заслуживало.
Пуаро досадливо прищелкнул языком и продолжал расспросы:
— И, получив это письмо, вы с мисс Карлайл поспешили в Хантербери?
— Да, мы поехали туда. Я бы не сказал, что мы особенно спешили.
— Вы были несколько встревожены, правда? Но это так естественно! Наследство, обещанное вам, оказалось под угрозой. А ведь деньги имеют такое большое значение.
— Не такое уж большое, как вы, видимо, считаете, — чопорно вставил Родди.
— Вот как! Поистине примечательное бескорыстие.
Молодой человек вспыхнул.
— Конечно, деньги играли для нас какую-то роль. Но главной нашей целью было повидаться с тетей и убедиться, что с ней все в порядке.
— Итак, вы отправились туда с мисс Карлайл, — продолжал Пуаро, словно не слыша его. — В то время ваша тетка не составила завещания. Вскоре ей снова становится хуже. Она хочет распорядиться о наследстве, но, быть может, к выгоде мисс Карлайл, умирает, не успев сделать этого.
Лицо Родди потемнело.
— Послушайте, куда это вы клоните?
Ответ был быстр и беспощаден:
— Вы только что говорили мне, мистер Уэлман, что убийство из ревности противоречит всему характеру Элинор Карлайл. Но может быть и другая версия. Подумайте сами: у Элинор Карлайл есть основания опасаться, что ее лишат наследства в пользу совсем чужой девушки. Об этом предупреждает ее письмо, это подтверждается невнятным бормотанием ее тетки. Внизу, в холле, лежит чемоданчик медицинской сестры. Взять из него трубочку с морфином — минутное дело. А потом, насколько я знаю, она сидит одна в комнате больной, пока вы и сиделки обедаете.
Родди воскликнул:
— Боже милостивый, на что вы намекаете, мсье Пуаро? Что Элинор убила тетю Лауру? Да вы с ума сошли!
— Но вы ведь знаете, — сказал Пуаро, — что запрошено разрешение на эксгумацию тела покойной миссис Уэлман?
— Да, и я знаю, что они ничего не найдут.
Пуаро покачал головой.
— Я в этом совсем не уверен. И вы сами понимаете, что одному и только одному человеку была выгодна смерть миссис Уэлман именно в тот момент. Кто мог дать морфин больной? Вы должны взглянуть фактам в глаза и признать, что легче всего это было сделать Элинор Карлайл.
— Как насчет медсестер?
— Разумеется, у каждой из них была такая возможность Но сестра Хопкинс была встревожена исчезновением трубочки с морфином и сразу упомянула об этом. Ее никто не заставлял делать это. Свидетельство о смерти было благополучно подписано. Если она виновна, зачем привлекать внимание к пропаже морфина? Кроме того, что могла дать ей смерть миссис Уэлман? Ровно ничего. То же относится к сестре О’Брайен. Она могла отравить больную, могла взять морфин из чемоданчика другой медсестры, но зачем ей это? Есть и еще один вариант: вы сами.
Родди был ошеломлен.
— Я?!
— Конечно. Вы могли взять морфин и дать его миссис Уэлман. Ведь р ту ночь вы были с ней одни в комнате в течение какого-то, пусть короткого, времени. Но опять же, зачем вам это? Если бы она прожила подольше и написала завещание, вы могли бы быть упомянуты в нем. Итак, у вас тоже не было мотива для убийства. Такой мотив был только у двух лиц.
— Двух?
— Да. Во-первых, у Элинор Карлайл.
— А во-вторых?
— Во-вторых, — отчеканивая каждое слово, произнес Пуаро, у автора анонимного письма. Кто-то написал это письмо, кто-то, кто ненавидел или, по меньшей мере недолюбливал Мэри Джеррард. Кто-то, кто не хотел, чтобы она получила выгоду от смерти миссис Уэлман. Есть у вас хоть какое-нибудь предположение насчет того, кто мог быть автором анонимного письма, мистер Уэлман?
Тот покачал головой.
— Абсолютно никакого. Это была безграмотная писанина на дешевой бумаге.
Пуаро махнул рукой.
— Ничего не значит. Такое письмо мог написать образованный человек, желавший скрыть этот факт. Поэтому так жаль, что вы уничтожили письмо. Образованные люди, подделывающиеся под необразованных, обычно чем-нибудь да выдают себя.
Родди сказал с сомнением в голосе:
— Мы с Элинор думали, что, может быть, это кто-то из слуг… Но я, право, ума не приложу, кто именно.
— Как насчет миссис Бишоп, домоправительницы?
Молодой человек был явно шокирован.
— О нет, это такое респектабельное существо. Она пишет письма почерком с завитушками и обожает длинные слова… — Тут, видимо, ему в голову пришла новая мысль. — Вы не думаете, мсье Пуаро, что моя тетка могла сама принять морфин?
Пуаро вопросительно посмотрел на него.
— Она ненавидела свою беспомощность, — пояснил Родди, — и часто говорила, что предпочла бы умереть и покончить со всем этим.
— Да, но для этого ей, парализованной, нужно было встать с постели, спуститься вниз и взять морфин из чемоданчика.
Родди медленно сказал:
— Но кто-нибудь мог бы сделать это для нее.
— Кто именно?
— Ну, скажем, одна из сиделок.
— Абсолютно невозможно. Они слишком хорошо понимают, чем это им грозит.
— Тогда… кто-нибудь еще…
Он замолчал, открыл рот и снова закрыл его. Пуаро спокойно спросил:
— Вы что-то вспомнили, не так ли.
В голосе молодого человека прозвучали сомнение и нерешительность.
— Да… нет… я, честное слово, не знаю…
Странная улыбка показалась на губах Пуаро.
— Так когда же мисс Карлайл говорила это?
Родерик глубоко вздохнул и посмотрел на Пуаро с суеверным ужасом.
— Вы прямо ясновидящий, мсье Пуаро. Это было в поезде, когда мы ехали в Хантербери, получив известие, что у тети Лауры второй удар. Элинор говорила, как ей ужасно жаль ее, как тетя ненавидит болезнь и беспомощность. Элинор сказала, что людей надо бы избавлять от напрасных мучений, если они сами того хотят.
— И вы?
— Я согласился с нею.
Пуаро заговорил очень серьезно, почти сурово:
— Только что, мистер Уэлман, вы исключили возможность того, что Элинор Карлайл убила свою тетку ради денежной выгоды. Считаете ли вы столь же невозможным, что она убила миссис Уэлман из чувства сострадания.
Явно борясь с собой, молодой человек ответил:
— Я… нет, я этого не считаю.
Эркюль Пуаро наклонил голову.
— Я был уверен, что вы ответите именно так.
В юридической конторе «Седдон, Блэзеруик и Седдон» Эркюля Пуаро встретили с крайней настороженностью, чтобы не сказать с подозрением.
— Ваше имя мне, разумеется, известно, мсье Пуаро, — сказал сам мистер Седдон, придирчиво разглядывая неожиданного гостя, — но я, право, не понимаю, какое отношение имеете вы к данному делу.
— Я действую, мсье, в интересах вашей клиентки.
— Вот как? И кто же, простите, заручился для этой цели вашими услугами?
— Я здесь по просьбе доктора Лорда, впрочем, у меня есть рекомендательное письмо и от мистера Родерика Уэлмана. Вас же я беспокою только для того, чтобы получить ответы на несколько вопросов.
Мистер Седдон предупредил:
— Без согласия моей клиентки я не могу, конечно, гарантировать, что отвечу на них.
— Естественно. Итак, к делу. Есть ли у Элинор Карлайл враги?
Юрист позволил себе высказать легкое удивление.
— Насколько я знаю, нет.
— Составляла ли когда-либо покойная миссис Уэлман свое завещание?
— Нет. Она всегда откладывала это.
— Составила ли завещание Элинор Карлайл?
— Да.
— Уже после смерти тетки? Кому же она оставила свое имущество?
— На это, мсье Пуаро, я не могу ответить вам без разрешения моей клиентки.
Пуаро сказал:
— Тогда мне придется побеседовать с вашей клиенткой.
Мистер Седдон отпарировал с холодной улыбкой:
— Боюсь, это будет нелегко.
Его собеседник встал и гордо выпятил грудь.
— Все, — торжественно заявил он, — легко для Эркюля Пуаро.
Старший инспектор Марсден был сама любезность.
— А, мсье Пуаро, пришли наставить меня на путь истинный по какому-нибудь из моих дел?
— Нет, нет, просто любопытство с моей стороны, больше ничего.
— Счастлив услужить вам. А о ком идет речь?
— Об Элинор Карлайл.
— А, девица, которая отравила Мэри Джеррард? Интересный случай. Кстати, она ведь спровадила на тот свет и старушку. Итогового заключения еще нет, но тут, по-видимому, не может быть никаких сомнений. Морфин. Хладнокровная бестия. Глазом не моргнула при аресте и ни в чем не созналась. Но ее песенка все равно спета.
— Вы уверены, что она виновна?
— На все сто процентов.
Пуаро вздохнул и сказал:
— Мне бы хотелось повидать ее.
Инспектор понимающе улыбнулся.
— Министр внутренних дел в вас души не чает. Вам будет нетрудно это устроить.
— Ну? — нетерпеливо спросил Питер Лорд.
Эркюль Пуаро покачал головой.
— Элинор Карлайл убила Мэри Джеррард из ревности… Элинор Карлайл убила свою тетку, чтобы унаследовать ее деньги… Элинор Карлайл убила свою тетку из сострадания… Выбор, как видите, широкий. До сих пор все, что я выяснил, указывает в одном направлении. Никто ничего не выиграл от смерти Мэри Джеррард, никто не питал к ней ненависти, кроме Элинор Карлайл. Есть только один вопрос, который мы, возможно, вправе задать себе: не ненавидел ли кто-нибудь Элинор Карлайл?
Доктор Лорд выглядел подавленным.
— Насколько я знаю, нет. Вы хотите сказать, что кто-то, совершив это преступление, взвалил вину за него на Элинор?
Пуаро кивнул.
— Это весьма спорное предположение, и в его пользу говорит разве что чрезмерное множество улик против нее. Я не могу отделаться от мысли, что есть что-то, какое-то недостающее звено, в головоломке и что звено это касается Мэри Джеррард. Друг мой, до вас здесь доходят всякие слухи, сплетни… Слышали ли вы что-либо не к чести Мэри Джеррард? Намек на скандал? Сомнение в ее порядочности? Одним словом, хоть что-нибудь, но обязательно говорящее против нее?
Врач медленно произнес:
— Надеюсь, вы не собираетесь идти по этому пути. Не очень-то красиво пытаться найти что-то порочащее бедную девушку, которая мертва и не может защитить себя. Я, впрочем, не верю, чтобы у вас что-нибудь вышло из этого.
— Не думайте, друг мой, — мягко объяснил Пуаро, — что я пытаюсь найти грязь там, где ее нет. Но добрая сестра Хопкинс не отличается умением скрывать свои чувства. Она любила Мэри, и, мне кажется, в прошлом этой девушки было что-то, что сестра Хопкинс всячески старается скрыть. Она не думает, что это имеет какое-то отношение к убийству. Но я должен знать буквально все. Не исключено, что Мэри причинила зло какому-то третьему лицу, и тогда у этого лица, возможно, были причины желать ее смерти.
— Но, — возразил врач, — сестра Хопкинс, должно быть, тоже понимает это.
— Сестра Хопкинс — неглупая женщина, но вряд ли можно сравнивать ее интеллект с моим. Она может не увидеть того, что, без сомнения, увидит Эркюль Пуаро. Итак, надо найти недостающее звено, о котором я только что говорил. Сегодня я навещу и другую сестру, О’Брайен. Быть может, она сумеет помочь мне.
Питер Лорд, однако, был настроен скептически.
— Вряд ли… О’Брайен здесь всего месяц или два, не больше.
— Я знаю. Но у сестры Хопкинс длинный язык. Она не сплетничала в деревне, опасаясь, что это может повредить Мэри Джеррард. Но сомневаюсь, чтобы она могла удержаться и не сказать хоть что-нибудь человеку со стороны, да еще коллеге. Нет, нет, друг мой, тут есть кое-какие шансы.
Беседа Пуаро с О’Брайен шла как по маслу: поболтать медсестра любила не меньше, чем ее приятельница Хопкинс.
— Итак, — спросил Пуаро, — вы не сомневаетесь, что именно Элинор Карлайл убила Мэри Джеррард?
— А кто же еще? Не на моих ли глазах в тот вечер старая леди пыталась что-то сказать, а мисс Элинор обещала, что все будет сделано по ее желанию? И разве я не видела, какое было у нее лицо, когда она однажды смотрела вслед Мэри? Черная ненависть была на ее лице, а в сердце у нее было убийство, можете мне поверить, мистер Пуаро. Говорят, что старую миссис Уэлман собираются выкопать и что мисс Карлайл отравила ее тоже.
— Но если это так, то зачем она это сделала?
— Да из-за денег, конечно. Не меньше двухсот тысяч фунтов, вот что ей досталось, а уж ума ей и так не занимать.
Пуаро спросил:
— Если бы миссис Уэлман успела написать завещание, кому, по вашему мнению, достались бы деньги?
— Ах, не мне об этом говорить, — ответила О’Брайен, всем своим видом, однако, показывая, что собирается заняться именно этим, — но я думаю, все, до последнего пенни, перешло бы к Мэри Джеррард.
— Почему?
Этот простой вопрос, видимо, поставил сестру в тупик. Пуаро тем временем продолжал расспросы:
— Была ли Мэри Джеррард хитрой, расчетливой девушкой?
— Я бы не сказала… Она, знаете, была не из таких. Просто люди иногда делают вещи, о причинах которых никто не догадывается.
Пристально глядя на нее, Пуаро сделал смелый ход:
— Вы с сестрой Хопкинс решили, что будет лучше, если кое о чем так никто ничего и не узнает?
Собеседница насторожилась.
— Не пойму, что это вы имеете в виду.
— О, ничего относящегося к преступлению, — поспешил успокоить ее Пуаро. — Я имею в виду то, другое дело.
О’Брайен кивнула.
— К чему ворошить то, что было и быльем поросло. Она ведь была такая почтенная пожилая дама и умерла всеми почитаемой.
Эркюль Пуаро тоже кивнул в знак согласия. Разговор принял неожиданный оборот, но его лицо не выражало ни удивления, ни замешательства.
О’Брайен продолжала:
— Это было так давно. Я, знаете, сама очень романтична и могу понять, каково приходится мужчине, имеющему жену в сумасшедшем доме, жену, от которой его может освободить только смерть.
Пуаро, все еще понятия не имея, о чем, собственно говоря, идет речь, тем не менее с готовностью подтвердил:
— Да, это ужасно, вы правы…
О’Брайен спросила:
— Рассказала вам сестра Хопкинс, как мы с ней писали друг другу об этом деле и как наши письма разминулись в пути?
— Нет, этого она мне не рассказывала, — правдиво ответил Пуаро.
— Подумать только, ведь я увидела в другом доме то же фото, а сестра Хопкинс в тот же день услышала все об этом от докторовой экономки!
— Это, — вставил Пуаро, — весьма интересно.
Он пустил еще один пробный шар:
— Мэри Джеррард, она знала… об этом?
— А кто бы ей рассказал? Уж конечно, не я и не Хопкинс. Да и какая ей от этого была бы польза?
— Вы правы, — со вздохом согласился Пуаро, — пользы ей от этого не было бы никакой.
Элинор Карлайл…
Через разделяющий их стол Пуаро испытующе смотрел на нее. Они были одни, если не считать тюремщика, который наблюдал за ними через стеклянную стенку.
Пуаро отметил умное лицо с высоким белым лбом и изысканную форму ушей и носа. Прелестные четкие линии, говорящие о гордости, сдержанности и о. чем-то еще, быть может, о затаенной страстности.
Он сказал:
— Мое имя Эркюль Пуаро. Меня прислал доктор Питер Лорд. Он думает, я могу быть вам полезен.
Элинор проговорила, словно припоминая что-то:
— Питер Лорд…
На лице ее мелькнула улыбка и сразу исчезла. Она сказала вежливо, но холодно, не поднимая глаз:
— Это очень любезно с его стороны, но не думаю, чтобы вы могли что-либо сделать.
Пуаро не смутился:
— Может быть, вы все-таки ответите на мои вопросы?
Элинор наконец подняла глаза — живые глаза прелестного синего цвета. Взгляд был прямой и пытливый.
— Вы верите, что я невиновна?
Ответом был контрвопрос:
— А вы действительно невиновны?
Она иронически улыбнулась.
— Это образец ваших вопросов? Ведь так легко ответить «да», не так ли.
Неожиданно человек по другую сторону стола сказал:
— Вы очень устали, правда?
Ее глаза слегка расширились, и она ответила:
— Да… Я буду рада, когда все кончится.
Минуту Пуаро молча смотрел на нее. Потом проговорил:
— Я видел… назовем его для удобства вашим кузеном… мистера Родерика Уэлмана.
Краска медленно залила белое гордое лицо, и Пуаро понял, что на один из своих вопросов, даже не задав его, он уже получил ответ.
Элинор переспросила:
— Вы видели… Родди?
— Да. Он делает для вас все, что может. Кстати, мистер Уэлман богат?
— Своих денег у него немного.
— А привычки у него дорогостоящие, верно?
Рассеянно, словно думая о другом, девушка ответила:
— Это не казалось нам важным. Мы знали, что когда-нибудь…
Внезапно она остановилась. Пуаро быстро подхватил:
— Вы рассчитывали на наследство? Это вполне понятно.
Затем он продолжал:
— Вероятно, вы слышали о результатах вскрытия тела вашей тетушки. Она умерла от отравления морфином.
— Я не убивала ее.
— И не помогали ей убить себя?
— Убить себя?.. О, я понимаю. Нет, не помогала.
— Знали вы, что ваша тетка не составила завещания?
— Нет, я и понятия не имела об этом, — ответ прозвучал равнодушно, как бы механически.
— А сами вы составили завещание?
— Да.
— В тот самый день, когда доктор Лорд говорил с вами об этом?
— Да.
Снова лицо девушки залил румянец.
— Позвольте спросить, кому вы оставили ваше состояние, мисс Карлайл?
— Я оставила все Родди, Родерику Уэлману.
— Знает он об этом?
— Разумеется, нет.
— Завещание составлял для вас мистер Седдон?
— Да. Я написала ему.
— Вы отправили письмо сами?
— Нет, оно ушло из дому вместе с другими письмами.
— Итак, вы написали его, вложили в конверт, запечатали, наклеили марку и бросили в почтовый ящик, откуда его затем взял почтальон, не так ли? Вы не размышляли над письмом и не перечитывали его?
Элинор удивленно смотрела на него.
— Я пошла за марками, а вернувшись, перечитала его, чтобы удостовериться, что все изложено ясно.
— Был кто-нибудь в комнате вместе с вами?
— Только Родди.
— Знал он, что вы делаете?
— Я уже сказала вам, что нет.
— Мог кто-нибудь прочитать письмо, пока вы ходили за марками? Конкретнее, не мог ли его прочитать мистер Родерик?
Голос Элинор был звонок и насмешлив, когда она сказала:
— Могу заверить вас, мсье Пуаро, что мой кузен, как вы его называете, не читает чужих писем.
— Так принято думать. Но если бы вы знали, как часто люди делают то, чего делать не следовало бы!
Девушка только пожала плечами. Как бы мимоходом Пуаро задал новый вопрос:
— Ведь именно в тот день вам впервые пришла мысль убить Мэри Джеррард.
И в третий раз краска залила лицо Элинор.
— Это вам Питер Лорд сказал?
Пуаро заговорил мягко, без нажима:
— Значит, это было именно тогда? Когда вы заглянули в окно и увидели, что она пишет свое завещание? Тогда вы вдруг подумали, как это будет забавно и удачно, — если Мэри Джеррард внезапно умрет.
Элинор сказала, задыхаясь:
— Он знал… Он взглянул на меня и догадался.
— Да, — согласился Пуаро, — доктор Лорд знает многое. О, он не дурак, этот молодой человек с веснушчатым лицом и рыжими волосами.
— Это правда, что он послал вас помочь мне?
— Правда, мадемуазель.
Девушка вздохнула.
— Я не понимаю, не понимаю его.
Пуаро заговорил почти повелительным тоном:
— Послушайте, мисс Карлайл. Вы должны рассказать мне все, что произошло в тот день, когда умерла Мэри Джеррард: где вы были, что делали. Более того, я хочу знать даже, что вы думали.
Она молча смотрела на него. Затем на ее губах проступила странная кривая улыбка.
— Вы, должно быть, немыслимо наивный человек. Неужели вы не понимаете, как легко я могу солгать вам?
Эркюль Пуаро благодушно ответил:
— Это не имеет значения.
Девушка смотрела на него в недоумении, и он пояснил свою мысль:
— Дело в том, мадемуазель, что ложь раскрывает не меньше, чем правда. Иногда даже больше. Итак, начнем. Вы встретили вашу домоправительницу, добрую миссис Бишоп. Она хотела пойти с вами и помочь вам, но вы не позволили, Почему?
— Я хотела побыть одна… Чтобы подумать…
— Понятно. Куда вы направились потом?
Элинор вызывающе вскинула голову.
— Я купила паштет для сандвичей.
— Две банки?
— Две.
— И пошли в Хантербери. Что вы делали там?
— Я поднялась в комнату тети и начала разбирать ее вещи. Затем я спустилась в буфетную, приготовила сандвичи, уложила их на блюдо и отправилась в сторожку. Мэри и сестра Хопкинс были там. Я пригласила их в дом позавтракать. Мы все вместе прошли туда и ели сандвичи в гостиной.
— А потом?
— Потом? — Элинор смотрела на собеседника каким-то неподвижным взглядом.
— Я вышла в буфетную. Странное у меня было состояние, я была, словно во сне. Сестра мыла там посуду.
— Да, да, но что произошло потом, о чем вы тогда подумали?
— На запястье у сестры был след как от укола. Я упомянула об этом, и она сказала, что укололась о розу близ сторожки. Розы близ сторожки… Когда-то мы с Родди играли в войну Алой и Белой роз… И там, в буфетной, все вдруг вновь нахлынуло на меня, словно детство вернулось. Эта отвратительная пелена ненависти, окутывавшая мой мозг, исчезла будто по волшебству. Я уже не ненавидела Мэри и не хотела ее смерти… — Она остановилась на мгновение. — Но тем не менее, когда мы вернулись в гостиную, она умирала.
Вновь наступило молчание. Пуаро не сводил с собеседницы пристального взгляда. Та вспыхнула.
— Ну что же, вы снова спросите меня, убила ли я Мэри Джеррард?
— Я не буду спрашивать вас ни о чем. Есть вещи, которых я не хочу знать.
Доктор Лорд, как и было условлено, встречал поезд на станции. Он внимательно всматривался в лицо вышедшего из вагона Пуаро, но не мог прочесть на нем ровно ничего. Молодой врач вздохнул и сказал:
— Я постарался получить ответы на все интересующие вас вопросы. Во-первых, Мэри Джеррард уехала отсюда в Лондон 10 июля. Во-вторых, у меня холостяцкое хозяйство, и нет никакой экономки. Вы, должно быть, имеете в виду миссис Слэттери, домоправительницу моего предшественника. Я могу сводить вас к ней сегодня утром, если хотите. Затем вы хотели побывать в Хантербери. Это легко устроить. По правде говоря, меня удивляет, что вы еще ни разу там не были. Ведь именно на месте преступления можно обнаружить какой-нибудь ключ к тайне.
Пуаро снисходительно улыбнулся.
— Вы слишком увлекаетесь детективными романами. Было бы излишним разыскивать в Хантербери что-то после того, как там поработала наша расторопная полиция.
— Но вот сейчас вы же хотите там побывать, — возразил Питер.
— Да, сейчас это необходимо. Видите ли, теперь я знаю, что именно ищу. Прежде чем пустить в ход зрение, следует пораскинуть мозгами.
— Следовательно, вы полагаете, там еще может оставаться что-то… интересное?
Пуаро спокойно ответил:
— Да, мне кажется, мы кое-что там найдем.
— Что-нибудь доказывающее невиновность Элинор?
— А вот этого я не говорил.
Лорд остановился как вкопанный.
— Вы что, хотите сказать, что еще считаете ее виновной?
— Ответа на этот вопрос, друг мой, вам придется немного подождать, — серьезно произнес Пуаро.
Пуаро завтракал с доктором у него дома, в уютной квадратной комнате с окном, выходящим в сад.
— Вытянули вы из старухи Слэттери, что хотели? — полюбопытствовал его гостеприимный хозяин.
Пуаро кивнул.
— А что, собственно, вы рассчитывали от нее услышать?
— Слухи и сплетни. Разговоры о прошедших днях. Корни некоторых преступлений надо искать в прошлом. Я думаю, мы столкнулись как раз с одним из таких преступлений.
Его собеседник заговорил несколько раздраженно:
— Не могу понять, куда вы гнете. И к чему держать меня в неведении?
Тот покачал головой.
— Пока в этой тьме еще даже не брезжит свет. Меня по-прежнему сбивает с толку тот факт, что ни у кого, кроме Элинор Карлайл, не было причин убивать Мэри Джеррард.
— Вы не можете быть уверены в этом, — возразил врач. — Не забывайте, что какое-то время она была за Границей.
— Помню, помню… Я навел кое-какие справки. У меня есть собственные шпионы.
— Можете ли вы положиться на других?
— Конечно. Не бегать же мне самому, высунув язык, и дилетантски делать то, что за небольшую сумму прекрасно сделает профессионал. Уверяю вас, друг мой, у меня есть очень полезные помощники, в том числе один бывший взломщик.
— Господи боже, да на что он вам?
— В последний раз я поручил ему тщательно обыскать квартиру мистера Уэлмана.
— Что же он там искал?
Пуаро уклонился от прямого ответа, сказав несколько загадочно:
— Всегда лучше точно знать, в чем именно тебе солгали.
— Уэлман сказал вам не правду?
— Безусловно.
— Кто же еще солгал вам?
— Да, я думаю, каждый: сестра О’Брайен из-за свойственной ей романтичности, сестра Хопкинс из упрямства, миссис Бишоп из недоброжелательства. Вы сами…
— Какого черта! — бесцеремонно прервал его собеседник. — Уж не думаете ли вы, что я лгу вам?
— Пока еще нет, — признал Пуаро с лукавым огоньком в глазах.
В Хантербери они отправились пешком. Там их встретил молодой, симпатичный на вид парень, работавший в саду. Он почтительно приветствовал доктора Лорда.
— Доброе утро, Хорлик. Пуаро, это Хорлик, садовник. Он был здесь в тот день.
— Где же вы работали в то время?
— Главным образом на огороде, сэр.
— Оттуда дом не виден?
— Нет, сэр.
— Так что, если бы кто-нибудь подошел к дому, скажем, к окну буфетной, вы бы его не увидели?
— Нет, сэр.
В разговор вмешался доктор Лорд.
— Неужели вы не видели никого и ничего: ни человека, болтающегося близ усадьбы, ни, например, машины у ворот.
Лицо Хорлика выразило недоумение.
— Машины, сэр? Там, возле задней калитки, была ваша машина, а больше ничего.
Лорд был поражен.
— Моя машина?! Это совершенно невозможно. Я в то утро ездил в Уитенбери и вернулся только к двум часам.
Хорлик выглядел смущенным.
— А я был уверен, что видел вашу машину, — сказал он с сомнением.
Врач быстро закончил беседу:
— Ну, это не имеет значения. До свидания, Хорлик.
Когда они отошли, Питер Лорд возбужденно заговорил:
— Наконец-то кое-что! Чья машина была у калитки в то утро?
— А вы уверены, что не ваша? Вы не могли перепутать день?
Доктор заверил его, что об этом не может быть и речи.
— Тогда, друг мой, мы, кажется, действительно наткнулись на что-то существенное. Давайте-ка посмотрим, может ли кто-нибудь подойти к дому незамеченным.
На полпути к зданию от аллеи отходила тропинка, ведущая сквозь кустарник. Они пошли по ней, и спустя несколько минут Питер схватил спутника за руку, указывая на одно из окон дома.
— Вот окно буфетной, где Элинор Карлайл готовила сандвичи.
— И отсюда, — подхватил Пуаро, — всякий мог видеть, как она это делает. Насколько я помню, окно было открыто?
— Оно было распахнуто настежь, ведь день был очень жаркий.
Эркюль Пуаро размышлял вслух:
— Значит, если кто-то хотел, оставаясь незамеченным, понаблюдать за тем, что происходит внутри, он должен был найти себе здесь удобный наблюдательный пункт.
Оба начали внимательно оглядываться вокруг. Питер Лорд вдруг подозвал к себе Пуаро, отошедшего на несколько шагов.
— Посмотрите там, вон за теми кустами. Здесь недавно кто-то стоял, и довольно долго. Видите, как утоптана земля по сравнению с окружающим участком.
Пуаро подошел к нему.
— Да, это подходящее местечко. Его не видно с аллеи, а через открытое окно можно прекрасно наблюдать за тем, что делается в буфетной. Ну-с, что же делал наш неизвестный друг, стоя здесь? Может быть, курил?
Мужчины нагнулись, внимательно глядя себе под ноги, разгребая упавшие ветки и листья. Внезапно Пуаро издал сдавленный возглас. Молодой врач бросился к нему.
— Что такое?
— Спичечная коробка, друг мой. Пустая спичечная коробка, глубоко втоптанная в землю, мокрая и полураздавленная.
Детектив осторожно поднял находку.
— Смотрите, на этикетке надпись на иностранном языке! — воскликнул Лорд. — Да это по-немецки!
— А Мэри Джеррард была недавно в Германии.
Молодой человек ликовал:
— Ну, наконец-то! Вы не можете отрицать, что теперь у нас в руках нечто конкретное. Сами посудите, у кого из местных могли быть иностранные спички.
Пуаро, однако, явно не разделял восторга своего спутника. В его взгляде отражалось замешательство.
— Все это не так просто, как вы думаете, — проговорил он. — Тут есть одно серьезное «но», неужели вы сами не видите?
— Я не вижу, скажите мне…
Пуаро вздохнул.
— Ну, если вам это не бросается в глаза… Ладно, давайте пройдем в дом.
Питер Лорд открыл ключом заднюю дверь и провел своего спутника в буфетную. Там они огляделись, и врач пояснил:
— Вот на этом столе Элинор Карлайл готовила сандвичи. Обрывок аптечной этикетки нашли в этой вот щели на полу, под раковиной для мытья посуды.
Встретив спокойный взгляд Пуаро, он загорячился:
— Нет никаких доказательств того, что Элинор прикасалась к этой окаянной трубочке с морфином. Говорю вам, кто-то наблюдал за ней снаружи, из кустов. Она пошла в сторожку, а этот человек проскользнул сюда, распечатал трубочку, раскрошил несколько таблеток и сунул их в верхний сандвич. Он даже не заметил, что клочок этикетки оторвался и завалился в щель. Потом этот тип поспешил назад, сел в свою машину, и поминай, как звали.
Пуаро снова вздохнул.
— И вы все еще ничего не видите? Просто удивительно, до чего несообразительным может быть умный человек.
Лорд с трудом сдерживал гнев.
— Вы что, не верите, что кто-то стоял в кустах, заглядывая в окно?
— Нет, в это-то я верю.
— Ну, значит, мы должны разыскать этого типа!
Несколько загадочно Пуаро пробормотал:
— Не думаю, чтобы нам для этого пришлось далеко ходить. Ну, хорошо, давайте осмотрим дом.
Они стояли в комнате, где умерла Мэри Джеррард. Питер Лорд распахнул одно из окон и сказал, слегка вздрогнув:
— Здесь словно в могиле…
Пуаро думал о своем.
— Ах, если бы стены могли говорить! Здесь, в этой комнате, надо искать истоки этого странного дела.
Он еще несколько минут постоял молча, а потом встряхнулся.
— Мы обошли весь дом и видели все, что можно было увидеть. Покажите мне теперь сторожку, друг мой.
Там, как и в доме, все тоже было в порядке. Комнаты, хотя и пыльные, чисто прибраны, почти пусты. Мужчины пробыли в помещении всего несколько минут. Когда они вновь вышли на крыльцо, залитое солнечным светом, Пуаро ласково притронулся рукой к листьям вьющихся роз, опутывавших решетку.
— Знаете, милый доктор, как называется этот сорт роз? Это Зефирен Друфэн…
Врача розы не интересовали, он только раздраженно буркнул:
— Ну, и что из этого?
Эркюль Пуаро продолжал:
— Когда я встретился с Элинор Карлайл, она говорила мне о розах. Именно в тот момент я начал видеть, нет, нет, еще не дневной свет, а лишь его проблеск, как бывает, когда приближаешься к выходу из туннеля.
Питер Лорд хрипло спросил:
— Что она говорила вам еще?
— Она рассказывала о своем детстве, об играх здесь, в этом саду, о том, как ссорились они с Родериком Уэлманом, когда играли в войну Алой и Белой роз. Он предпочитал белую розу Йорков — холодную и неласковую, а она, по ее словам, любила красную розу Ланкастеров — полную аромата, тепла и жизни. И в этом, друг мой, разница между Элинор Карлайл и Родериком Уэлманом.
— Разве это что-нибудь объясняет?
Пуаро кивнул:
— Это позволяет понять Элинор Карлайл, женщину, по натуре гордую и страстную, до отчаяния влюбленную в мужчину, который неспособен любить ее… А теперь давайте вернемся на минутку на то место в кустах.
Они шли молча. Лицо Питера Лорда стало еще более хмурым и озабоченным. Когда они пришли на место, Пуаро погрузился в свои мысли, а врач пристально наблюдал за ним. Неожиданно детектив заговорил с досадой и раздражением:
— В сущности, это элементарно просто. Неужели вы не видите уязвимого места в вашей теории? Согласно ей, какой-то человек, предположительно знавший Мэри Джеррард в Германии, приехал сюда с намерением убить ее. Но посмотрите, друг мой, посмотрите же! Пустите в ход свои глаза, если уж ум вам ничего не подсказывает. Что вы видите отсюда? Окно, не так ли? И в нем девушку, Элинор Карлайл, занятую приготовлением сандвичей. Но позвольте вас спросить: каким образом человек, наблюдавший за Элинор Карлайл, мог знать, что эти сандвичи будут предложены Мэри Джеррард? Никто, абсолютно никто не знал этого, кроме самой Элинор Карлайл. Ни сама Мэри Джеррард, ни сестра Хопкинс. Так если человек стоял здесь, наблюдая, если он потом влез в окно и подсыпал яд в сандвичи, какой вывод из этого следует? Что мог этот человек думать и предполагать? Только одно: что эти сандвичи, съест сама Элинор Карлайл…
Пуаро позвонил у двери коттеджа сестры Хопкинс. Та встретила его не очень приветливо, но тем не менее ему было разрешено переступить порог. Очутившись в доме, он не мешкая приступил к делу.
— Знаете, зачем я пришел сюда? Я хочу, чтобы вы рассказали мне правду.
Сестра Хопкинс была возмущена и разгневана:
— Что вы под этим подразумеваете, хотела бы я знать? Всегда и везде я говорю правду. Я рассказала на следствии о пропаже морфина, хотя многие на моем месте умолчали бы об этом. А ведь я знала, что меня будут порицать за халатность, за то, что я оставила свой чемоданчик внизу. Так оно и получилось, и, могу вас заверить, это не пошло на пользу моей, служебной характеристике. Но мне было все равно: я знала что-то относящееся к делу и рассказала об этом. Так что оставьте при себе свои намеки, мистер Пуаро! О смерти Мэри Джеррард я рассказала абсолютно все, что знала, ничего не утаила. Да я в этом присягу готова дать!
Пуаро не делал попыток прервать ее, давая раздраженной женщине возможность выговориться. Когда та выдохлась и замолчала, он заговорил спокойно и доброжелательно:
— Я вовсе не утверждаю, будто вы умолчали о чем-то связанном с преступлением. Я прошу вас рассказать мне правду не о смерти, а о жизни Мэри Джеррард.
Явно озадаченная и несколько смущенная этими словами, его собеседница произнесла:
— Не знаю, что вы, собственно, имеете в виду…
— Я помогу вам. Я расскажу то, о чем знал из намеков сестры О’Брайен и со слов старой миссис Слэттери, которая прекрасно помнит события двадцатилетней давности. Итак, более двадцати лет назад два человека полюбили друг друга. Одним из них была овдовевшая за несколько лет до этого миссис Уэлман, женщина, способная на глубокое и страстное чувство. Другим был сэр Льюис Райкрофт, имевший несчастье жениться на женщине, которая вскоре после свадьбы безнадежно потеряла рассудок. Тогдашние законы лишали его возможности развестись, а леди Райкрофт, чье физическое здоровье было превосходным, могла прожить и до девяноста лет. О романе между этими двумя людьми, я полагаю, догадывались, но внешне они соблюдали все приличия и были крайне осторожны. Затем сэр Льюис Райкрофт был убит на войне.
— Ну, и что же? — спросила сестра Хопкинс.
— Я предполагаю, — продолжал Пуаро, — что после его смерти родился ребенок, и ребенком этим была Мэри Джеррард. Но если, с моей стороны, это лишь предположение, то вы, возможно, располагаете неопровержимыми доказательствами. Так ли это?
Сестра Хопкинс, нахмурившись, сидела минуты две Молча. Потом она резко поднялась, пересекла комнату, открыла ящик письменного стола, достала оттуда конверт и принесла его Пуаро. Она сказала:
— Я объясню вам, как это попало ко мне в руки. После смерти Мэри я заканчивала уборку в сторожке и наткнулась на этот конверт. Видите, что на нем написано?
Пуаро прочел подпись, сделанную выцветшими чернилами:
«Переслать Мэри после моей смерти».
— Это писал не Джеррард, — пояснила сестра Хопкинс, — а мать Мэри, умершая 14 лет назад. Она адресовала это письмо девочке, но старик держал его у себя, так что Мэри не получила его. И слава богу! До самой смерти она могла высоко держать голову, и ей нечего было стыдиться.
Помедлив, она продолжала:
— Письмо запечатано, но, когда я нашла его, я, сознаюсь, вскрыла конверт. Ведь Мэри была мертва, а я все равно кое о чем уже догадывалась. Никого, кроме нее, это не касается, но мне почему-то не хотелось уничтожать письмо. Впрочем, лучше прочтите его сами.
Пуаро извлек из конверта листок бумаги, исписанный мелким угловатым почерком:
«Я пишу правду на тот случай, если она когда-нибудь понадобится. Я служила горничной у миссис Уэлман из Хантербери, и она была очень добра ко мне. Я попала в беду, но она не отвернулась от меня и вновь взяла меня к себе на службу, когда все было кончено. Но ребенок умер. Моя хозяйка и сэр Льюис Райкрофт любили друг друга, но не могли пожениться, потому что у него уже была жена, которую заперли в сумасшедший дом. Он был настоящий джентльмен и обожал миссис Уэлман. Его убили, а она вскоре после того сказала мне, что у нее будет ребенок. Потом она отправилась в Шотландию и взяла меня с собой. Ребенок родился там, в Ардлохри. Боб Джеррард, который бросил меня, когда я попала в беду, снова начал писать мне. Мы договорились, что он женится на мне, мы поселимся в сторожке и ребенок будет считаться его дочерью. Если мы будем жить в поместье, никого не удивит, что миссис Уэлман интересуется девочкой и заботится о ней. Она думала, что для Мэри будет лучше, если та никогда не узнает правду. Миссис Уэлман дала нам обоим порядочно денег, но я помогла бы ей и без этого.
Я была довольно счастлива с Бобом, но он так и не привязался к Мэри. Я молчала обо всем и никому ничего не говорила, но, думаю, что надо написать правду на случай, если я умру.
Эркюль Пуаро глубоко вздохнул и вновь сложил письмо. Сестра Хопкинс спросила с беспокойством:
— Что вы собираетесь с этим делать? Они все теперь мертвы. Ни к чему ворошить старое. Пусть мертвые мирно спят в своих могилах, вот что я скажу.
Пуаро ответил:
— Нужно думать о живых.
— Но это не имеет никакого отношения к убийству.
Голос Пуаро звучал серьезно:
— Вы ошибаетесь: возможно, это имеет к нему самое прямое отношение.
И он вышел из коттеджа, а сестра Хопкинс смотрела ему вслед, открыв от изумления рот.
Задумчиво шагавший по дороге Пуаро вдруг услышал за собой нерешительные шаги. Он обернулся и увидел Хорлика, молодого садовника из Хантербери. Тот смущенно теребил в руках кепку.
— Простите, сэр, не могу ли я поговорить с вами?
— Разумеется, друг мой. В чем дело?
Пальцы Хорлика начали еще ожесточеннее мять кепку.
— Это насчет той машины.
— А, машины, которая была у калитки в то утро?
— Да, сэр. Доктор Лорд говорил сегодня, что она не его, но это не так. Это была его машина, я готов поклясться в этом.
Пуаро напомнил с легкой улыбкой:
— Но доктор Лорд говорит, что в то утро он был в Уинтенбери.
Хорлик не знал, куда деваться от смущения.
— Да, сэр, я слышал. Но все равно это была его машина, сэр, я готов присягнуть в этом.
— Благодарю вас, Хорлик, — мягко сказал Пуаро. — Вероятно, именно это и придется сделать.
Было в помещении суда жарко? Или, наоборот, очень холодно? Элинор Карлайл не могла бы ответить на этот вопрос. Ее попеременно то сжигал лихорадочный жар, то сотрясал озноб. Конца речи обвинителя она не слышала.
В уме она вновь, этап за этапом, переживала все случившееся, начиная с того дня, когда пришло то злополучное письмо, и кончая моментом, когда полицейский офицер объявил ей: «Элинор Катрин Карлайл, у меня на руках ордер на ваш арест по обвинению в убийстве путем отравления Мэри Джеррард 27 июля сего года, и я обязан предупредить вас, что все сказанное вами будет зафиксировано в письменной форме и может быть использовано в качестве доказательства в ходе суда над вами».
И вот она стоит перед судом, а сотни глаз устремлены на нее с беспощадным любопытством.
Только присяжные не смотрят на нее. Они старательно отводят взгляды. Элинор подумала: «Это потому, что они знают, какой приговор скоро вынесут».
Доктор Лорд дает показания. Неужели это тот самый Питер Лорд, энергичный молодой врач, который был в Хантербери таким добрым и дружелюбным? Сейчас он держится сухо, подчеркнуто по-деловому. Монотонно звучат ответы на задаваемые ему вопросы: да, его вызвали по телефону в Хантербери-холл; слишком поздно для того, чтобы можно было что-либо сделать; Мэри Джеррард скончалась спустя несколько минут после его прихода; причиной смерти является, по его мнению, отравление морфином.
Защитник сэр Эдвин Балмер поднимается для перекрестного допроса.
— Вы были лечащим врачом покойной миссис Уэлман?
— Да.
— Во время ваших визитов в Хантербери в июне вам случалось видеть вместе обвиняемую и Мэри Джеррард?
— Несколько раз.
— Каким было обращение обвиняемой с Мэри Джеррард?
— В высшей степени естественным и вежливым.
— Вы никогда не замечали «ревнивой ненависти», о которой столько говорилось здесь?
Питер Лорд, решительно выпятив подбородок, твердо ответил:
— Нет, никогда.
Элинор подумала: «Но он видел, видел… Он лжет ради меня. Он знал…»
После перерыва суд возобновил работу.
Доктор Алан Гарсиа, видный патологоанатом, подробно, во всех деталях распространяется насчет содержимого желудка умершей: хлеб, рыбный паштет, чай, следы морфина. В организм поступило примерно четыре грана морфина, в то время как смертельной может стать доза даже в один гран.
Поднимается довольно благодушно настроенный защитник.
— Нет никаких особых признаков, доказывающих, что морфин был именно в рыбном паштете, а не попал в организм каким-то другим путем?
— Нет.
— Следовательно, морфин мог быть и просто проглочен, скажем, в виде таблетки?
— Теоретически, да.
Слово для перекрестного допроса предоставляется обвинителю, сэру Сэмюэлу Эттенбери:
— Вы, однако, считаете, что морфин был принят одновременно с пищей и питьем?
— Я убежден в этом.
— Благодарю вас.
Инспектор Брилл приносит присягу и дает показания с автоматизмом, выработанным долгой практикой.
— Вызов в дом… Слова обвиняемой: «Это, наверное, недоброкачественный рыбный паштет»… Обыск… Одна банка из-под паштета была уже вымыта, другая оставалась наполовину заполненной… Дальнейший обыск в буфетной…
— Что именно вы обнаружили?
— В щели между досками пола я нашел маленький кусочек бумаги.
Клочок бумаги передается присяжным для ознакомления.
таблет
гидрохлори
морфин 1/2
— Что, по-вашему, это было?
— Обрывок этикетки из тех, что наклеиваются на стеклянные трубочки с морфином.
Неторопливо поднимается защитник.
— Вы нашли этот клочок бумаги в щели на полу?
— Да.
— Но вы не обнаружили остатка этикетки, трубочки или флакона, к которым могла бы быть прикреплена эта этикетка?
— Нет.
— В каком состоянии был найденный вами клочок бумаги?
— Он был чистым, если не считать легкого налета пыли с пола. Следовательно, он пролежал в щели недолго.
— Вы хотите сказать, что он оказался на полу в тот самый день, когда вы нашли его, не раньше?
— Да.
С недовольным ворчанием защитник садится.
На месте для свидетелей сестра Хопкинс. Ее лицо красно, губы поджаты.
— Ваше имя Джесси Хопкинс?
— Да.
— Вы дипломированная районная медицинская сестра и проживаете по адресу Роуз-коттедж, Мэйденсфорд?
— Да.
— Где вы были 28 июня сего года?
— В Хантербери-холл. У миссис Уэлман сделался второй удар, и я пришла помочь сестре О’Брайен.
— У вас был при себе небольшой чемоданчик?
— Да.
— Перечислите присяжным, что в нем находилось.
— Перевязочные материалы, шприц для инъекций и кое-какие медикаменты, включая стеклянную трубочку с таблетками гидрохлорида морфина.
— Где вы оставили свой чемоданчик?
— Внизу, в холле.
— Это было вечером 28-го. Когда вы снова заглянули в чемоданчик?
— На следующее утро, как раз перед уходом.
— Там чего-нибудь недоставало?
— Да, трубочки с морфином.
— Сказали вы кому-нибудь об этом?
— Да, сестре О’Брайен, сиделке, ухаживавшей за больной.
— Чемоданчик оставался в холле, через который то и дело проходили люди?
— Да.
Новые и новые вопросы и ответы на них. Как сестра Хопкинс сопровождала Мэри в сторожку: появление Элинор; неожиданное приглашение позавтракать; блюдо с сандвичами, протянутое Мэри первой; предложение Элинор вымыть посуду и ее последующая просьба помочь разобрать одежду наверху.
Элинор думала: «Да, это все так, и она верит этому. Она убеждена, что я виновна. И каждое сказанное ею слово правда, вот в чем ужас».
Вновь взглянув через зал суда, она увидела лицо Эркюля Пуаро, смотревшего на нее с задумчивым, Почти добрым выражением. Смотревшего на нее слишком понимающе.
Тем временем свидетельнице передан кусок картона с наклеенным на него обрывком этикетки.
— Вы знаете, что это?
— Клочок аптечной этикетки.
— Можете вы сказать присяжным, какой именно?
— Да, этикетки с трубочки с таблетками морфина — вроде той, которой я недосчиталась.
— Вы уверены в этом?
— Абсолютно уверена.
В заседании суда объявляется перерыв.
На следующий день слово для перекрестного допроса свидетельницы получает защитник. Все его благодушие как рукой сняло. Он задает вопросы резко и отрывисто.
— Насчет этого знаменитого чемоданчика. 28 июня он всю ночь пролежал в холле в Хантербери?
— Да, — признала Хопкинс.
— У вас, что же, привычка разбрасывать опасные медикаменты там, где они могут попасть в чьи угодно руки?
— Конечно, нет.
— Ах, конечно, нет. Но на этот раз произошло именно это?
— В общем, да.
— Значит, любой в доме мог при желании взять этот морфин?
— Полагаю, что да…
— Никаких предположений: да или нет?
— Да.
— Было кому-нибудь известно, что у вас в чемоданчике морфин?
— Я не знаю.
— Говорили вы кому-нибудь об этом?
— Нет.
— Следовательно, мисс Карлайл не могла знать, что там у вас хранится морфин?
— Она могла заглянуть в чемоданчик.
— Это кажется не очень-то вероятным, не так ли?
— Ну… я не знаю.
— Были люди, которые с большей вероятностью могли знать, что в чемоданчике морфин. Например, доктор Лорд. Вы ведь давали морфин по его указанию, не так ли?
— Разумеется.
— Мэри Джеррард тоже знала, что у вас есть морфин?
— Нет, она не знала.
— Она часто бывала у вас в коттедже, правда?
— Не так уж часто.
— Да ну? А я утверждаю, что она бывала у вас очень часто и что именно она лучше кого-либо другого в доме могла знать, что в вашем чемоданчике хранится морфин.
— Я с этим не согласна.
Сэр Эдвин сделал паузу.
— Вы сказали утром сестре О’Брайен о пропаже морфина?
— Да.
— Я утверждаю, что, по сути дела, вы сказали ей следующее: «Я оставила морфин дома. Мне придется вернуться за ним».
— Я этого не говорила.
— Разве вы не высказали предположение, что морфин остался на каминной полке у вас дома?
— Ну, когда я не смогла найти его, то подумала, что это, должно быть, так.
— Фактически вы сами не знали, что сделали с ним?
— Нет знала. Я положила его в чемоданчик.
— Тогда почему же вы предположили, что оставили его дома?
— Потому что подумала, что это, вероятно, так и было.
— Должен вам сказать, что вы крайне небрежны в своих действиях.
— Ничего подобного!
— И в своих высказываниях тоже.
— Вовсе нет, я никогда ничего не говорю наобум.
— Говорили вы, что укололись о розовый куст 27 июля — в день смерти Мэри Джеррард?
— Не вижу, какое это может иметь отношение к делу.
Вмешивается судья:
— Действительно ли это важно для хода судебного разбирательства, сэр Эдвин?
— Да, милорд, это важный аспект защиты: я намереваюсь доказать, что словам данной свидетельницы доверять нельзя.
Он повторил вопрос:
— Итак, вы по-прежнему утверждаете, что 27 июля укололись о розовый куст?
— Да, — вызывающе ответила Хопкинс.
— И когда же это случилось?
— Перед тем, как мы перешли из сторожки в дом.
— Что это был за куст?
— Вьющиеся розы у самой сторожки, с розовыми цветами.
— Вы уверены в этом?
— Совершенно уверена.
Защитник неожиданно атаковал ее с другой стороны:
— Действительно ли 6 июля умершая девушка, Мэри Джеррард, составила завещание?
— Да.
— Вы убеждены, что она сделала это не потому, что была в подавленном настроении и не уверена в своем будущем?
— Вздор!
— Это то самое завещание, подписанное Мэри Джеррард, засвидетельствованное Эмили Биггс и Роджером Уэйдом, продавцами из магазина готового платья, и оставляющее все имущество Мэри Рили, сестре Элизы Рили?
— Совершенно верно.
Завещание передается присяжным.
Показания дает сестра О’Брайен.
— Какое заявление сделала вам медсестра Хопкинс утром 29 июня?
— Она сказала, что из ее чемоданчика исчезла трубочка с гидрохлоридом морфина.
— Насколько вам известно, чемоданчик оставался на ночь в холле?
— Да.
— Мистер Уэлман и обвиняемая вместе были в доме в момент смерти миссис Уэлман, то есть в ночь с 28 на 29 июня?
— Это так.
— Расскажите нам, что произошло 29 июня, на следующий день после смерти миссис Уэлман.
— Я видела мистера Родерика Уэлмана с Мэри Джеррард. Он говорил ей о своей любви и пытался поцеловать ее.
— Он был в то время помолвлен с обвиняемой?
— Да.
— Что случилось потом?
— Мэри пристыдила его и напомнила, что он обручен с мисс Элинор.
— Как, по вашему мнению, относилась обвиняемая к Мэри Джеррард?
— Она смертельно ненавидела Мэри, — уверенно ответила свидетельница.
Из вступительной речи защитника:
«Обвинение утверждает, будто никто, кроме Элинор Карлайл, не мог убить Мэри Джеррард. Но так ли это? Нет, нет и нет! Не исключено, что Мэри Джеррард покончила жизнь самоубийством. Не исключено, что кто-то подмешал яд в сандвичи, пока Элинор Карлайл была в сторожке. И, наконец, есть третья возможность. Один из основных принципов судебного разбирательства гласит: если можно доказать наличие альтернативной версии, согласующейся с имеющимися фактами, обвиняемый должен быть оправдан. Я намерен доказать вам существование еще одного лица, которое не только имело такую же возможность отравить Мэри Джеррард, но у которого была гораздо более веская причина сделать это. Я также вызову в суд людей, которые докажут, что один из свидетелей обвинения дал заведомо ложные показания. Но прежде я вызову обвиняемую, чтобы она сама рассказала вам все и чтобы вы могли судить о необоснованности выдвинутых против нее обвинений».
Она принесла присягу и теперь дает заранее вытверженные наизусть ответы на вопросы, которые мягко и ободряюще задает ей защитник.
Да, ее помолвка с Родериком Уэлманом была расторгнута по обоюдному согласию: нет, она не брала морфин из чемоданчика сестры Хопкинс; да, она пригласила двух других женщин позавтракать с ней только для того, чтобы избавить их от утомительного хождения в деревню и обратно в жаркий летний день; да, кто угодно мог проникнуть в буфетную, пока ее там не было.
Другие, уже знакомые ей вопросы.
— Что произошло, когда все вы вернулись в дом?
— Мы прошли в гостиную, я принесла блюдо с сандвичами и предложила их двум другим женщинам.
— Пили вы что-нибудь вместе с ними?
— Я пила воду. В буфетной было пиво, но сестра Хопкинс и Мэри предпочли чай. Сестра Хопкинс прошла в буфетную и приготовила его. Она принесла его на подносе, и Мэри разлила чай по чашкам.
— Вы не пили чай?
— Нет.
— Но Мэри Джеррард и сестра Хопкинс обе пили его?
— Да.
— Что было потом?
— Сестра Хопкинс вышла и выключила газ. Спустя несколько минут я собрала посуду на поднос и отнесла в буфетную. Сестра Хопкинс была там, и мы вместе вымыли посуду.
— Были ли у сестры Хопкинс засучены в этот момент рукава?
— Да. Она мыла посуду, а я вытирала ее.
— Вы что-нибудь говорили насчет следа на ее запястье?
— Да, я спросила ее, не оцарапалась ли она.
— И что она ответила?
— Она сказала: «Это шип с розового куста близ сторожки. Я потом вытащу его».
— Как она выглядела и вела себя в этот момент?
— Мне показалось, она неважно себя чувствовала от жары. Ее лицо вспотело и было какого-то странного зеленоватого цвета.
— Что произошло потом?
— Мы поднялись наверх, и она помогла мне разобрать тетины вещи. Когда мы час спустя вернулись в гостиную, Мэри была без сознания. Сестра Хопкинс сказала мне, чтобы я позвонила доктору. Он приехал как раз перед тем, как она умерла.
Сэр Эдвин театральным жестом расправил плечи.
— Мисс Карлайл, убили ли вы Мэри Джеррард?
(Ну, теперь ее очередь. Голову выше, смотреть прямо перед собой.)
— Нет!
К перекрестному допросу приступает обвинитель Внимание! Сейчас ей предстоит поединок с врагом. Уже не будет вопросов, ответы на которые она вызубрила заранее Началось все, однако, довольно мирно.
— По вашим словам, вы были помолвлены с мистером Родериком Уэлманом?
— Да.
— Вы хорошо относились к нему?
— Очень хорошо.
— А я вот утверждаю, что вы не просто хорошо относились к нему, а любили и отчаянно ревновали, когда он полюбил Мэри Джеррард.
— Нет! (Достаточно ли возмущенно прозвучало это «нет»?)
В голосе обвинителя нарастала угроза.
— Я далее утверждаю, что вы сознательно решили устранить эту девушку с дороги в надежде, что Родерик Уэлман вернется к вам.
— Ничего подобного. (Презрительно, немного устало. Это прозвучало лучше.)
Вопрос за вопросом. Страшные, коварные вопросы. К некоторым из них она была готова, другие застают ее врасплох. Как мучительна эта необходимость все время помнить свою роль, невозможность хотя бы раз сказать: «Да, я ненавидела ее… Да, я хотела ее смерти. Все время, пока я нарезала сандвичи, я думала о том, как было бы хорошо, если бы она умерла».
Но надо оставаться холодной и спокойной, отвечать как можно короче и бесстрастнее. Ведь на карте стоит жизнь.
На месте для свидетелей Родди. Бедняга, сразу видно, до чего ему все это тошно. И выглядит он каким-то… нереальным.
Но ведь реального ничего и не осталось. Все перепуталось белое стало черным, верх — низом, а восток — западом. Да и я уже не Элинор Карлайл, а «обвиняемая». И повесят меня или отпустят на свободу, ничто уже не будет прежним Ах, если бы было хоть что-то разумное, надежное, за что можно было бы зацепиться, чтобы не скользить все глубже в эту ужасную пустоту. (Быть может, только Питер Лорд со своим веснушчатым лицом производит впечатление чего-то отрадно обычного, и это успокаивает.) До какого места дошел сэр Эдвин в своем допросе?
— Не будете ли вы столь любезны сказать, каким было отношение мисс Карлайл к вам?
Родди отвечал своим сдержанным тоном.
— Я бы сказал, что она была глубоко привязана ко мне, но ни о какой страстной любви, разумеется, не могло быть и речи.
— А теперь скажите, каковы были ваши отношения с Мэри Джеррард?
— Я находил ее очень привлекательной.
— Вы были влюблены в нее?
— Чуть-чуть.
— Когда вы видели ее последний раз?
— Должно быть, 5 или 6 июля.
Голос сэра Эдвина не сулил ничего хорошего.
— Я думаю, вы видели ее и после этого.
— Нет, я уехал за границу.
— Когда же вы вернулись в Англию?
— Когда получил телеграмму… дайте вспомнить. Это было, значит, 1 августа.
— А по-моему, вы были в Англии 27 июля.
— Нет.
— Ну, ну, мистер Уэлман. Не забывайте, что вы даете показания под присягой. Из отметок в вашем паспорте явствует, что вы вернулись в Англию 25 июля и вновь уехали 27 июля ночью.
Сэр Эдвин говорил слегка угрожающим тоном. Элинор, внезапно вернувшись к действительности, нахмурилась: с чего это защитник набрасывается на собственного свидетеля? Родерик заметно побледнел. Минуты две он молчал, а. потом выдавил из себя:
— Да… это правда…
— Итак, вы приехали и 25 июля посетили Мэри Джеррард в Лондоне?
— Да.
— Цель вашего визита?
— Я снова просил ее… выйти за меня замуж.
— Что же она ответила?
— Она отказала мне.
— Вы ведь небогатый человек, мистер Уэлман?
— Да, я небогат.
— И у вас много долгов, не так ли?
— Какое вам до этого дело?
— Знали вы о том, что мисс Карлайл по завещанию оставила вам все свои деньги?
— Впервые слышу об этом.
— Были вы в Мэйденсфорде утром 27 июля?
— Нет!
— Благодарю вас, это все.
Альфред Джеймс Уоргрейв.
— Вы владелец розария и живете в Эмсуорте?
— Да.
— Ездили вы 20 октября в Мэйденефорд, чтобы осмотреть розовый куст у сторожки в Хантербери-холл?
— Да.
— Можете вы охарактеризовать этот куст?
— Это вьющиеся розы, известные под названием Зефирен Друфэн. У них розовые цветы с сильным ароматом и нет шипов.
— Следовательно, уколоться о такой розовый куст невозможно?
— Абсолютно невозможно. У этих роз нет шипов.
Перекрестного допроса не последовало.
— Ваше имя Джеймс Артур Литтлдейл? Вы дипломированный фармацевт и работаете в оптовой фармацевтической фирме «Дженкинс и Хейл»?
— Совершенно верно.
— Можете вы сказать мне, что это за клочок бумаги?
Свидетелю передается одно из вещественных доказательств.
— Это обрывок одной из наших этикеток.
— Каких именно?
— Этикеток, которые мы прикрепляем к стеклянным трубочкам с таблетками для инъекций.
— Можете ли вы на основании этого обрывка определить, что было в трубочке, к которой была прикреплена этикетка?
— Да. Я совершенно уверен, что трубочка, о которой идет речь, содержала предназначенные для инъекций таблетки гидрохлорида апоморфина в дозировке 120 грана каждая.
— Но не гидрохлорида морфина?
— Ни в коем случае.
— Почему?
— На такой этикетке слово «Морфин» пишется с заглавной буквы. Тут же, как ясно можно разглядеть под лупой, хотя этикетка и оборвана, буква «М» строчная. Следовательно, это не все слово «морфин», а лишь составная часть слова «апоморфин».
Вещественное доказательство вместе с целыми этикетками, представленными для сравнения, передается присяжным.
Сэр Эдвин возобновляет допрос.
— Что представляет собой гидрохлорид апоморфина?
— Его формула С17Н17О2. Это производное морфина, получаемое путем нагревания его вместе с разбавленной соляной кислотой в герметически закрытом сосуде. Морфин при этом теряет одну молекулу воды.
— Каковы особые свойства апоморфина?
— Апоморфин является самым быстродействующим и эффективным рвотным средством из всех известных до сих пор. Он действует уже через несколько минут после введения в организм.
— Значит, если кто-нибудь проглотит смертельную Дозу морфина, а затем через несколько минут сделает себе инъекцию апоморфина, что произойдет?
— Почти немедленно последует сильнейший приступ рвоты, и морфин будет выведен из организма.
— Допустим, два человека ели одни и те же сандвичи и пили чай из одного и того же чайника, а потом один из них сделал себе укол апоморфина. Что произойдет, если в пищу или питье был подмешан морфин?
— Пища или питье, содержащие морфин, будут немедленно извергнуты из организма человека, впрыснувшего себе апоморфин.
— И с этим человеком ничего не случится?
— Ничего.
Внезапный гул возбуждения в зале и строгий окрик судьи, призывающего к молчанию.
— Вы Амелия Мэри Седли, постоянно проживающая по адресу Окленд, Бунамба, Чарльз-стрит, 17?
— Да.
— Знаете вы некую миссис Дрейпер?
— Да. Я знаю ее более двадцати лет.
— Известна вам ее девичья фамилия?
— Да. Я была на ее свадьбе. Ее тогда звали Мэри Рили.
— Она уроженка Новой Зеландии?
— Нет, она приехала из Англии.
— Вы присутствуете в суде с самого начала процесса?
— Да.
— Видели вы эту Мэри Рили — или Дрейпер — в зале суда?
— Да.
— Где?
— На месте для свидетелей, где она давала показания.
— Под каким именем?
— Под именем Джесси Хопкинс.
— И вы абсолютно уверены, что эта Джесси Хопкинс — женщина, которую вы знаете как Мэри Рили, или Дрейпер?
— Абсолютно уверена.
— Когда вы в последний раз видели Мэри Дрейпер — до сегодняшнего дня?
— Пять лет назад. Она уехала в Англию.
Сэр Эдвин отвесил поклон обвинителю:
— Ваша очередь.
Сэр Сэмюэл Эттенбери начал в некотором замешательстве:
— Вы, э… миссис Сздли, вероятно, ошиблись.
— Я не ошиблась.
— Вас могло ввести в заблуждение случайное сходство.
— Я знаю Мэри Дрейпер достаточно хорошо.
— Джесси Хопкинс — дипломированная медсестра.
— Мэри Дрейпер до своего замужества была медсестрой в больнице.
— Вы понимаете, что обвиняете свидетеля обвинения в лжесвидетельстве?
— Я прекрасно понимаю, что делаю.
— Эдвард Джон Маршалл, в течение нескольких лет вы жили в Окленде, Новая Зеландия, а сейчас проживаете по адресу Дептфорд, Рен-стрит, 14?
— Это так.
— Знаете вы Мэри Дрейпер?
— Я знал ее несколько лет в Новой Зеландии.
— Видели вы ее сегодня в суде?
— Видел. Она называет себя Хопкинс, но это миссис Дрейпер, можете не сомневаться.
Судья поднял голову. Он заговорил негромко и четко:
— Считаю целесообразным вновь вызвать свидетельницу Джесси Хопкинс.
Пауза. Какой-то шум.
— Ваша светлость. Джесси Хопкинс покинула здание суда несколько минут назад.
— Эркюль Пуаро.
Пуаро проследовал на место для свидетелей, принес присягу, подкрутил усы и ждал, слегка склонив голову набок.
— Мсье Пуаро, узнаете вы этот документ?
— Безусловно.
— Каким образом оказался он в ваших руках?
— Мне дала его районная медсестра Хопкинс.
Защитник обращается к судье:
— С вашего разрешения, милорд, я зачитаю этот Документ вслух, а потом он может быть передан присяжным.
Из заключительной речи защитника:
— Господа присяжные, к настоящему моменту вы наверняка убедились, что обстоятельства дела весьма отличны от тех, какими они представлялись вначале. Вчера, после сенсационных показаний, данных мсье Эркюлем Пуаро, я вызвал других свидетелей, доказав с полной очевидностью, что Мэри Джеррард была незаконной дочерью Лауры Уэлман. Следовательно, ближайшей родственницей миссис Уэлман была не ее племянница Элинор Карлайл, а ее прижитая вне брака дочь, известная под именем Мэри Джеррард. Значит, после смерти миссис Уэлман Мэри Джеррард унаследовала огромное состояние. В этом, господа присяжные, ключ ко всему. Мэри Джеррард получила в наследство около двухсот тысяч фунтов стерлингов. Но сама она не знала об этом. Не знала она также, кем была на самом деле женщина, называвшая себя Хопкинс. Вы можете подумать, господа, что у Мэри Рили, или Дрейпер, были какие-то вполне законные основания сменить фамилию на Хопкинс. Но если так, то почему она не явилась в суд и не дала необходимых разъяснений?
Все, что мы знаем, сводится к следующему: по настоянию Хопкинс Мэри Джеррард написала завещание, оставив все, что у нее было, «Мэри Рили, сестре Элизы Рили». Мы знаем, что сестра Хопкинс в силу своей профессии имела доступ к морфину и апоморфину и была знакома с их свойствами. Кроме того, доказано, что сестра Хопкинс лгала, утверждая, будто уколола руку о розовый куст, лишенный шипов. Для чего было ей лгать, если не для того, чтобы спешно объяснить происхождение следа, оставленного иглой для инъекций? Вспомните также, что, как заявила под присягой обвиняемая, когда она вошла в буфетную, у сестры Хопкинс был нездоровый вид, а лицо ее было зеленоватого оттенка — вполне естественно, если предположить, что перед этим ее отчаянно рвало.
Хочу подчеркнуть еще один момент: проживи миссис Уэлман одни сутки дольше, она составила бы завещание и, несомненно, должным образом позаботилась бы о Мэри Джеррард, но не оставила бы ей всего состояния, будучи твердо уверена в том, что ее непризнанной дочери лучше оставаться в другой сфере жизни.
Не мне давать оценку уликам против какого-то другого лица, помимо обвиняемой. Мое дело лишь доказать, что у этого другого лица были такие же возможности и гораздо более сильные побудительные мотивы для совершения преступления.
Из заключительного слова судьи, лорда Беддингсфилда, адресованного присяжным:
— Если обвинение убедило вас, что обвиняемая и только она одна совершила преступление, ваш долг — объявить ее виновной.
Если альтернативная версия, выдвинутая защитой, возможна и согласуется с известными фактами, обвиняемая должна быть оправдана.
Настоятельно призываю вас обдумать приговор тщательно и всесторонне, опираясь исключительно на факты, предложенные вашему вниманию.
Элинор вновь привели в суд.
В зал гуськом вошли присяжные.
— Господа присяжные, вынесли ли вы приговор?
— Да.
— Взгляните на обвиняемую и скажите, виновна она или невиновна.
— Невиновна…
Элинор вывели через боковую дверь. Она смутно узнавала лица, радостно улыбающиеся ей… Родди… Детектив с большими усами…
Но обратилась она к Питеру Лорду:
— Я хочу уехать отсюда.
И вот теперь оба они в автомашине, уносящейся прочь из Лондона. Молодой врач ничего не говорил, и Элинор наслаждалась этим молчанием, как наивысшим благом, Внезапно она заговорила сама:
— Мне хотелось бы куда-нибудь, где тихо и где нет… Человеческих лиц…
— Все устроено. Вы едете в санаторий. Тихое зеленое местечко. Никто не будет беспокоить вас там.
Девушка благодарно кивнула. Она хотела забыть, забыть все. Прошлое ушло, исчезло, испарилось — вся прежняя жизнь с прежними чувствами. Она сама была каким-то новым, беззащитным и напуганным существом, начинающим все заново.
Они ехали уже через предместье. Элинор вновь заговорила:
— Это все вы, вы…
— Нет, это Пуаро. Он просто маг и волшебник.
Элинор упрямо покачала головой.
— Это вы. Вы заставили его сделать это…
Лорд усмехнулся.
— Пожалуй, что и заставил.
Девушка спросила:
— Вы знали, что я не делала этого, или?..
Он ответил просто:
— Я так не был уверен до конца.
— Из-за того, что я почти сказала «виновна» тогда, в самом начале Но, видите ли, я ведь думала об этом… Когда я купила паштет и готовила сандвичи, я словно играла сама с собой в какую-то страшную игру и твердила мысленно: «Вот я подмешиваю в сандвичи яд, она Съест их и умрет — и тогда Родди вернется ко мне».
Врач понимающе улыбнулся.
— Такое бывает, и это даже неплохо. Вы даете выход своим чувствам в такой игре, и ни до чего серьезного дело не доходит.
Элинор подтвердила:
— Правда. Я внезапно словно стряхнула с себя какое-то наваждение. Когда эта женщина упомянула о розах близ сторожки, я будто очнулась и вновь стала нормальным человеком.
— Видите ли, — объяснил медик, — думать об убийстве совсем не то, что замышлять его. Если вы долго думаете об убийстве, обязательно наступит такой момент, когда все лучшее, человеческое в вас возьмет верх, и вы поймете, что все это, в сущности, просто глупо.
Внезапно на глазах Элинор выступили слезы.
— Знаете, там, в суде, я иногда смотрела на вас, и это придавало мне мужества. Вы выглядели таким… таким обыкновенным. О, простите, я, кажется, уже начинаю грубить…
Он вновь улыбнулся.
— Я понимаю. Когда на тебя обрушивается кошмар, единственная надежда — уцепиться за что-нибудь обыкновенное. Да и вообще я считаю, обыкновенные вещи — самые лучшие.
Впервые за все время, проведенное в машине, Элинор повернула голову и взглянула на своего спутника.
«Какое милое у него лицо, — подумала она, — милое, забавное и надежное, что ли…»
Наконец они приехали. На холме перед ними высилось белое здание спокойных, гармоничных очертаний.
— Вам будет хорошо здесь, — сказал Питер Лорд. — Никто вам не будет досаждать.
Неожиданно она положила ладонь на его руку.
— А вы будете навещать меня?
— Разумеется.
— Часто?
— Так часто, как вы захотите.
— Тогда, пожалуйста, приезжайте как можно чаще.
— Теперь вы видите, друг мой, — наставительно говорил Эркюль Пуаро, — что ложь, которую преподносят вам люди, столь же полезна, как и правда.
— Неужели вам лгал каждый? — удивился Питер Лорд.
Пуаро кивнул.
— О да! А единственный человек, для которого правда была превыше всего, приводил меня в замешательство больше всех других.
— Сама Элинор… — пробормотал врач.
— Она самая. Все указывало на нее как на убийцу, а она, признав себя виновной в стремлении к убийству, если не в самом убийстве, готова была отказаться от унизительной, по ее мнению, борьбы и взять на себя вину за преступление, которого не совершала. Она вынесла себе обвинительный приговор, ибо судила себя строже, чем это сделало бы большинство людей на ее месте.
— Да, она такая, — задумчиво подтвердил Лорд.
Пуаро продолжал:
— С первого момента моего расследования существовала явная возможность того, что Элинор Карлайл все-таки виновна. Но я помнил об обещании, данном вам, и со временем обнаружил, что серьезные улики существуют и против другого лица.
— Сестры Хопкинс?
— Сначала нет. Прежде всего мое внимание привлек Родерик Уэлман. И тут мои подозрения были вызваны ложью с его стороны. Он сказал мне, что покинул Англию 9 июля и вернулся 1 августа. Но сестра Хопкинс случайно упомянула о том, что Мэри Джеррард уехала в Лондон 10 июля, спустя день после того, как Родерик Уэлман покинул Англию. Так когда же у Мэри Джеррард была встреча с Родериком Уэлманом в Лондоне? Я воспользовался услугами моего друга — взломщика — и, ознакомившись с паспортом Уэлмана, установил, что он был в Англии с 25 по 27 июля. Значит, в этом случае он сознательно солгал.
Ни на секунду я не забывал о том островке времени, когда блюдо с сандвичами оставалось в буфетной, а Элинор Карлайл была в сторожке. Но я понимал, что при этом варианте намеченной жертвой должна быть сама Элинор Карлайл, а не Мэри Джеррард. Был ли у Родерика Уэлмана побудительный мотив для убийства мисс Карлайл? Да, и очень веский. Она завещала ему все свое состояние, и мне удалось выяснить, что Уэлман мог знать об этом факте.
— И почему же вы решили, что ев невиновен?
— Из-за еще одной лжи и при этом лжи мелкой и глупой. Сестра Хопкинс сказала, что оцарапалась о розовый куст и шип остался у нее в руке. Но я отправился туда, увидел куст — на нем не было никаких шипов… Следовательно, сестра Хопкинс солгала и солгала настолько глупо и на первый взгляд бесцельно, что это привлекло к ней мое внимание. Я призадумался насчет сестры Хопкинс, мысленно еще раз проанализировал ее показания и понял нечто, до чего не додумался раньше: сестра Хопкинс что-то знала о Мэри Джеррард и очень хотела, чтобы это «что-то» всплыло наружу.
Лорд был удивлен.
— Я думал, дело обстояло как раз наоборот.
— Это только казалось. Она превосходно играла роль человека, что-то знающего, но желающего это «что-то» скрыть. Пораскинув мозгами, я увидел, что каждое произнесенное ею слово преследовало диаметрально противоположную цель. Моя беседа с О’Брайен подтвердила это предположение. Было ясно, что сестра Хопкинс ведет какую-то свою игру. Я сопоставил две лжи: ее и Родерика Уэлмана. Могла ли какая-то из них иметь вполне невинное объяснение?
В случае с Родериком я сразу же ответил на этот вопрос утвердительно. Такому самолюбивому человеку — как он, было бы крайне неприятно сознаться, что у него не хватило силы воли для того, чтобы остаться за границей на какой-то определенный срок и что он раньше назначенного времени вернулся в Англию и вновь начал надоедать отвергнувшей его девушке. Поэтому он предпочел просто умолчать об этом коротком визите на родину, не остановившись даже перед прямой ложью.
Но существует ли столь же невинная причина для лжи у сестры Хопкинс? Чем больше я думал, тем более странным казалось мне все это. К чему было Хопкинс лгать насчет следа на своем запястье? Что в нем такого особенного?
Я начал задавать себе кое-какие вопросы. Кому принадлежал похищенный морфин? Сестре Хопкинс. Кто мог ввести этот морфин старой миссис Уэлман? Сестра Хопкинс. Да, но зачем привлекать внимание к его исчезновению? Если сестра Хопкинс была виновна, ответ на этот вопрос мог быть только один: другое убийство, убийство Мери Джеррард, было уже задумано и подходящий козел отпущения найден, но необходимо было показать, что у этого козла отпущения имелась возможность заполучить морфин.
Добавим к этому анонимное письмо, посланное Элинор. Оно должно было вызвать неприязнь между двумя девушками. Хопкинс, несомненно, рассчитывала, что, получив письмо, Элинор приедет и постарается воспрепятствовать влиянию Мэри на миссис Уэлман. То, что Родерик Уэлман сразу до безумия увлекся Мэри, было сюрпризом, которым Хопкинс не преминула воспользоваться. Ведь теперь можно было приписать козлу отпущения еще один мотив для совершения убийства: ревность.
Но какую цель преследовали эти два преступления? К чему было сестре Хопкинс убивать Мэри Джеррард? Я начинал понемногу, если можно так выразиться, различать слабый свет в конце туннеля. Сестра Хопкинс имела большое влияние на Мэри и, в частности, воспользовалась им для того, чтобы побудить девушку составить завещание. Но завещание было не в пользу Хопкинс, а в пользу тетушки Мэри, живущей в Новой Зеландии. И тут я вспомнил, что кто-то в деревне случайно упомянул, что эта самая тетушка была медицинской сестрой и работала в больнице. Свет становился ярче. Вырисовывался замысел преступления. Я еще раз побывал у сестры Хопкинс. Мы оба очень мило играли комедию. Под конец она позволила уговорить себя рассказать то, что все время жаждала выложить. Только рассказала она, вероятно, чуть раньше, чем собиралась. Но случай был так хорош, что она не устояла перед искушением. К тому же рано или поздно истина все равно должна была стать известной. С хорошо разыгранной неохотой она извлекла на свет божий письмо. И тут, друг мой, на смену догадкам пришла уверенность! Письмо выдало ее с головой.
Питер Лорд нахмурился и спросил:
— Каким образом?
— Но, дорогой мой, это же так просто! На письме была надпись: «Переслать Мэри после моей смерти». Но содержание явно показывало, что Мэри Джеррард не должна была знать правду. Да и слово «переслать», а не «передать» на конверте говорило о многом. Письмо предназначалось не Мэри Джеррард, а другой Мэри. Это своей сестре Мэри Рили в Новой Зеландии Элиза Рили писала правду. Хопкинс вовсе не находила письма в сторожке после смерти Мэри. Много лет назад она получила его в Новой Зеландии, куда оно было переслано ей после смерти сестры.
— Допустим, — сказал Питер Лорд, — вы ошиблись, и Хопкинс и Мэри Дрейпер совершенно разные люди.
Пуаро ответил холодно:
— Я никогда не ошибаюсь.
Его собеседник рассмеялся, а Пуаро продолжал:
— Мы сейчас знаем кое-что об этой Мэри Рили, или Дрейпер. Новозеландская полиция не смогла собрать достаточно улик для передачи дела в суд, но к тому моменту, когда она неожиданно покинула страну, наблюдение за ней продолжалось уже некоторое время. У нее была пациентка, старая дама, которая оставила своей «милой сестре Рили» приличное наследство и смерть которой несколько озадачила лечащего врача. Муж Мэри Дрейпер застраховал жизнь в пользу своей жены, и кончина его была внезапной и необъяснимой. Вероятно, на ее совести и другие жизни. Это, безусловно, опасная и беспощадная женщина. По-видимому, письмо сестры подтолкнуло ее на новую авантюру. Когда земля Новой Зеландии начала гореть у нее под ногами, она вернулась на родину и стала работать по специальности под именем Хопкинс (это, кстати сказать, имя ее бывшей сослуживицы, умершей за границей). Ее целью был Мэйденсфорд. Не исключено, что она подумывала о шантаже. Но старая миссис Уэлман была не из тех, кого можно безнаказанно шантажировать, и сестра Рили, или Хопкинс, благоразумно отказалась от этой затеи. Безусловно, она навела справки и знала, что миссис Уэлман — очень богатая женщина, а какое-то случайное замечание старой леди открыло ей, что та еще не составила завещания.
Итак, в тот июньский вечер, когда сестра О’Брайен сообщила коллеге, что миссис Уэлман требует юриста, Хопкинс, не колеблясь, начала действовать. Миссис Уэлман должна умереть, не оставив завещания, чтобы ее незаконная дочь могла унаследовать все! Хопкинс уже подружилась с Мэри Джеррард и приобрела на девушку большое влияние. Ей оставалось только убедить Мэри написать завещание и оставить все деньги сестре своей покойной матери. Обратите внимание, как осторожно сформулировано завещание: никакого упоминания о родстве, лишь «Мэри Рили, сестра покойной Элизы Рили». Подписав завещание, Мэри Джеррард тем самым подписала свой смертный приговор. Этой женщине теперь нужен был только удобный случай. Она, я полагаю, уже наметила способ убийства с последующим применением апоморфина, чтобы обеспечить себе алиби. Вероятно, Хопкинс собиралась как-нибудь заполучить Элинор и Мэри в свой коттедж, но неожиданное приглашение Элинор облегчило ей задачу. Обстоятельства сложились так, что Элинор не могли не признать виновной.
— И если бы не вы, — медленно сказал Лорд, — ее бы осудили.
— Нет, нет, друг мой, это вам она обязана жизнью.
— Мне? Но я ничего не сделал. Я только старался… — Он осекся. Пуаро ехидно улыбался:
— Да, уж старались вы изо всех сил, просто из кожи вон лезли. Вы изнывали от нетерпения, полагая, что я действую недостаточно энергично. И вы осмелились лгать мне, Эркюлю Пуаро! Ах, дорогой мой, рекомендую вам в будущем заниматься корью и коклюшем, а не сыскным делом, в котором вы ничего не смыслите.
Питер Лорд вспыхнул до корней волос.
— Значит, вы все время знали?
Пуаро строго сказал:
— Вы за руку приводите меня к просвету в кустах и помогаете мне найти спичечный коробок, который сами же только что подбросили туда. Да это просто ребячество! Вы беседуете с садовником и буквально заставляете его сказать, что он видел на дороге вашу машину, а затем вдруг начинаете уверять, что машина была вовсе не ваша.
— Ну и болван же я был, — простонал врач.
— Что вы делали в Хантербери в то утро.
Питер Лорд покраснел так, что на него было жалко смотреть.
— Идиотство… Я услышал, что она здесь, и отправился к дому, надеясь увидеть ее. Я не собирался с ней говорить. Я хотел… ну только взглянуть на нее. Через просвет в кустах я видел, как она нарезает сандвичи, и… в общем, смотрел на нее, пока она не ушла.
Пуаро негромко спросил:
— Вы с первого взгляда полюбили Элинор Карлайл, не так ли?
— Надо полагать, так.
Наступило долгое молчание. Наконец молодой человек нарушил его.
— Эх, да что тут говорить! Надо надеяться, теперь она и этот ее… Родди будут жить долго и счастливо. Она простит ему случай с Мэри Джеррард. В конце концов это действительно было лишь наваждение.
Пуаро покачал головой.
— Нет-нет… Между прошлым и будущим лежит глубокая пропасть. Если человек вступает в полную теней долину смерти, а потом вновь выходит из нее на солнечный свет, для него начинается новая жизнь, и этой новой жизнью Элинор Карлайл обязана вам. Вы дали ей эту жизнь. Она вам благодарна, правда?
Питер Лорд нехотя ответил:
— Да, она благодарна — сейчас. Но нужен ей не я, а он.
Пуаро снова покачал головой:
— Вы ошибаетесь. Она никогда не нуждалась в Родерике Уэлмане. Элинор Карлайл любила его, да, безответно, до отчаяния.
Лицо Лорда сразу словно осунулось. Он хрипло проговорил:
— Никогда она не будет любить меня так.
— Возможно, и не будет. Но вы нужны ей, друг мой, потому что только с вами может она начать жизнь заново.
Врач молчал.
Голос Эркюля Пуаро зазвучал необычайно мягко:
— Поймите же, наконец… Она любила Родерика Уэлмана. Ну, и что? Эта любовь не принесла ей ничего, кроме горя. А с вами она может быть счастлива…
Англия после долгих лет разлуки! Сможешь ли ты снова ее полюбить? Люк Фицвильям задавал себе этот вопрос, спускаясь по сходням на пристань. Эта мысль не оставляла его все время и в таможне. Она снова вернулась, когда Люк сел на поезд «Морской экспресс», отправляющийся из порта в Лондон. Англия! Англия в летний день, с ее серым небом, с ее пронизывающим ветром. А люди? Толпы, с такими же, как небо, серыми лицами, чем-то встревоженные, озабоченные. А дома? Отвратительные стандартные серые дома, точно большие, повсюду разбросанные курятники.
Люк с трудом оторвал свой взгляд от окна — безрадостное зрелище — и стал перелистывать только что купленные газеты и журналы: «Таймс», «Дейли Кларсон», «Панч». Больше всего его интересовала информация о скачках. Он поставил на «свою» лошадь и хотел узнать о ее шансах. В «Кларсоне» Люк нашел презрительную фразу: «Среди других участников наименьшие шансы имеют Джуб, Сантони и Джери Бой. Вероятный аутсайдер…». Но Люка уже это не волновало, его глаза были устремлены на ставки — «его» Джуб котировался как 1 к 10.
Он взглянул на часы — четверть четвертого, — вероятно, скачки уже закончились. «Хорошо бы поставить на Кларигольда, который числился вторым фаворитом». Люк развернул «Таймс» и погрузился в более серьезное чтение.
Вскоре поезд замедлил ход и остановился. Люк выглянул в окно: большая пустынная станция. В конце платформы — газетный киоск с длинным плакатом «Результаты дерби». Через секунду Люк уже бежал к киоску. Испачканный свежей типографской краской, экстренный выпуск сообщал: «Джуб, Мазепа, Кларигольд…» «Молодец, старина Джуб, сто фунтов в кармане, а эти жучки из газет только морочат публику». Он купил листок информации и, все еще улыбаясь, обернулся… Поезда не было.
— Когда, черт побери, этот поезд отправляется по расписанию?! — спросил он у носильщика, мрачно наблюдавшего, как его радость быстро перешла в возмущение.
— Какой поезд? Здесь не было никакого поезда с трех часов.
— Здесь был поезд. Я сам на нем приехал — «Морской экспресс».
— «Морской экспресс» вообще не останавливается до самого Лондона.
— Но тем не менее он остановился именно на этой станции.
Поставленный перед фактом носильщик изменил свои доводы:
— Раз поезд здесь не должен останавливаться, вам не надо было выходить на платформу.
— Но что же мне делать дальше? — сказал Люк.
— Вы не должны были здесь выходить, вы нарушили правило, — повторил укоризненно тугодум-носильщик.
— Допустим, что это так, — философски заметил Люк, — но ошибка уже произошла, прошлого не вернешь, и вы, как служащий железнодорожной компании, что могли бы мне посоветовать?
— Вы спрашиваете, что же лучше всего предпринять?
— Да, — подтвердил Люк, — именно в этом заключается моя просьба. Какой ближайший поезд останавливается на этой станции и когда?
— Поезд из Рескона, в четыре двадцать пять.
— Если в четыре двадцать пять — это мой поезд, — сказал несколько успокоившийся Люк.
Яркая вывеска гласила, что он — на железнодорожном узле Вичвуд. В это время поезд, из одного вагона и старинного маленького паровозика с большой трубой, медленно подошел к станции. Из вагона вышли всего семь или восемь пассажиров. Они перешли через виадук и направились к платформе, по которой прохаживался Люк.
Мрачный носильщик неожиданно оживился и начал перетаскивать к краю платформы чемоданы, тюки, корзины. Другой носильщик стал ему помогать, с грохотом передвигая большие молочные бидоны.
И вот к перрону подошел поезд, который следовал в Лондон. Купе второго и третьего классов были заполнены, а в первом — всего несколько пассажиров. Сюда и направился Люк. Он шагнул из тамбура в коридор; дверь в купе рядом была открыта, там сидела пожилая леди. Она напомнила Люку одну из его теток — тетю Мильред, которая храбро разрешала мальчику дотрагиваться до ужей, — Люку не было тогда еще и десяти лет. Тетя Мильред, конечно, была лучшая из теток, какую только можно иметь. Люк вошел в это купе и сел на свободное место.
После интенсивной погрузки бидонов, чемоданов, тюков и другого багажа поезд наконец медленно тронулся. Люк вынул газеты и попытался найти новости, которые могли бы заинтересовать человека, уже читавшего утреннюю прессу. Тут у него мелькнула мысль, что старая леди вряд ли будет долго молчать. И не ошибся.
— Только час десять до Лондона. — Она закрыла окно, положила зонтик на место. — Другие утренние поезда едут не меньше, чем час сорок, и то, если не задержатся на какой-нибудь станции. — Она немного помолчала. — Конечно, большинство предпочитает ехать утром. Когда хочешь использовать полнее день, нужно отправляться пораньше. Я тоже пыталась утром, но куда-то исчез Пух, мой персидский кот, могу вас уверить, прекрасный кот, только у него последнее время болели ушки. И, конечно, я не могла уехать, пока он не нашелся!
— Разумеется, нет, — пробормотал Люк и снова хотел углубиться в чтение. Не тут-то было.
— Поэтому из двух зол я выбрала меньшее — и вот еду чуть ли не вечером. В этом есть свои плюсы — никто не толкает, можно спокойно поговорить — тем более когда едешь первым классом. Разумеется, первым классом накладно. Налоги растут, доходы падают, зарплата горничных и других слуг повышается. Но я еду по весьма важному и неотложному делу. Хотелось бы еще раз все обдумать в тишине… (Люк подавил улыбку.) И когда люди едут первым классом по столь серьезным делам, то не жалко затрат… Хотя я хорошо знаю, что в наши дни никто и не думает о будущем. — И добавила: — Военные, да еще в отпуске, любят ездить с комфортом — первым классом. Я, конечно, имею в виду офицеров — это им полагается по чину.
— Я не военный. — Люк выдержал испытующий взгляд.
— О, извините меня, я только подумала: вы такой загорелый, не иначе — в отпуск, с Востока.
— Я действительно возвращаюсь домой с Востока, — сказал Люк, — но не в отпуск.
Он решил прекратить дальнейшие расспросы:
— Я полицейский.
— Из полиции? В самом деле? Это интересно. Сын моей лучшей подруги также служит по этой части. Очень интересные совпадения — наша с вами поездка в одном поезде и тем более в одном купе. Видите ли, дело, ради которого я еду в Лондон, требует моего присутствия в Скотланд-Ярде!
— В самом деле? — спросил Люк и подумал: неужели будет болтать до самого Лондона?
— Да, я собралась ехать утром, но исчез мой кот Пух… Как вы думаете, не слишком ли поздно я еду? Ведь часы приема в Скотланд-Ярде не ограничены?
— Я не думаю, что они принимают строго в определенное время, — сказал Люк.
На некоторое время установилась тишина. Леди выглядела чем-то встревоженной.
— Я думаю, что лучше всего обратиться прямо к начальству, — сказала она, — Джон Вид хороший парень — это наш констебль в Вичвуде, — грамотно говорит, приятный мужчина, но, знаете ли, я чувствую, он не тот человек, которому можно поручить серьезное дело. Он хорошо справляется с пьяницами или с шоферами, превышающими скорость. Но я совершенно уверена, он не тот человек, которому можно поручить дело об убийстве.
— Об убийстве?! — Люк даже вздрогнул.
— Да, убийство, — как ни в чем не бывало продолжала леди, — я тоже была поражена вначале. Не могла поверить в это. Думала — мое воображение.
— Вы не ошиблись? — вежливо спросил Люк.
— О нет, я могла сомневаться в первый раз, но не во второй и, тем более, не в третий.
— Не хотите ли вы сказать, что было несколько убийств?
Леди спокойно подтвердила свое предположение:
— Боюсь, что их много. Вот почему, я думаю, лучше всего обратиться прямо в Скотланд-Ярд и рассказать обо всем. Не правда ли, это самое лучшее, что можно сделать?
— Да, наверное, вы правы, — задумчиво посмотрел на нее Люк. «Они уж, наверное, знают, как поступать с такими деревенскими старушками. Не менее полудюжины приезжают каждую неделю в Лондон с сообщениями об ужасных убийствах. В Скотланд-Ярде должен быть специальный отдел, занимающийся такими делами». И он вообразил пожилого интенданта или хорошо обученного вежливого юного инспектора, тактично говорящего: «Спасибо, мадам, мы очень вам признательны. Теперь вы можете возвратиться обратно и больше не волноваться». Он мысленно улыбнулся при виде этой картины: «Почему у них возникают такие фантазии? Наверное, виновата скучная жизнь, — вот и возникает страстное желание чего-то необычного, страшной драмы…»
— Вы знаете, я, кажется, где-то читала… Это было дело Аберкомба он отравил много людей прежде, чем возникло подозрение. К чему это я говорю?.. О, вспомнила — он бросал какой-то особый взгляд на свою жертву. И вскоре этот человек погибал. Я не могла поверить в такие ужасы, когда читала, но это правда!
— Что — правда?
— Взгляд человека…
Люк уставился на нее. По лицу женщины пробежала легкая тень, а припухлые щеки побледнели.
— В первый раз я заметил этот взгляд, брошенный на Эмми Гиббс — и она умерла. А потом были Картер и Томми Пирс. Вчера такой взгляд упал на доктора Хамблеби, а он очень хороший человек. Картер, тот был пьяница, Томми Пирс — ужасно наглый и дерзкий мальчишка, постоянно мучил маленьких, крутил им руки и больно щипал. Я не слишком огорчилась за них. Но Хамблеби — совсем другое дело, И самое страшное — если бы я к нему пошла и предупредила, он ни за что бы не поверил. Наверное, только бы рассмеялся! И констебль Джон Вид также не поверил бы нисколечко. Но в Скотланд-Ярде, я думаю, к этому делу отнесутся по-другому, ведь раскрытие серьезных преступлений — их прямой долг и обязанность! — Она повернулась к окну: — Смотрите, мы уже прибываем, скоро станция. — Леди замешкалась, собирая вещи и укладывая их в сумку: — Спасибо вам, большое спасибо. Было так приятно поговорить с вами. Вот моя визитная карточка… Моя фамилия Пинкертон.
— Очень подходит для вас, даже слишком, мисс Пинкертон,[1] — улыбнулся Люк, но тут же добавил, заметив ее смущение: — Меня зовут Люк Фицвильям.
Когда поезд остановился и они вышли на перрон. Люк предложил леди взять такси.
— О нет, благодарю вас, я поеду на метро…
— Как хотите, желаю вам удачи.
Мисс Пинкертон горячо пожала ему руку.
— Знаете, вначале я подумала, что вы мне не верите, но это, наверное, только показалось.
Люк почувствовал, что краснеет.
— Да, но в вашем рассказе сразу несколько убийств! Трудно совершить их и остаться вне подозрений, не так ли?
— Нет, нет, мой дорогой мальчик, — покачала головой мисс Пинкертон, — очень легко убивать — и долгое время, и никто вас не заподозрит. На преступника обычно падает в последнюю очередь.
— Может быть, вы и правы, — задумчиво сказал Люк. — Всего вам доброго, успешного визита в Скотланд-Ярд.
Мисс Пинкертон быстро затерялась в толпе. Но ее рассказ не выходил из головы Люка. «Столько жертв, точно на поле боя… В Скотланд-Ярде ей раскроют глаза…»
Джимми Лорример был близким и стариннейшим другом Люка. Обычно он останавливался у Джимми, когда наезжал в Лондон. И сейчас они весело, может быть даже слишком, провели вечер.
Наутро Люк с тяжелой головой пил кофе и лениво просматривал свежие газеты. Одна заметка так сильно его заинтересовала, что Люк не обратил внимание на какой-то вопрос Джимми.
— Извини, пожалуйста, но я потрясен, — сказал Люк.
— Что тебя так удивило — политические новости?
— Нет, старина. — Люк только усмехнулся. — Страшная штука: старая леди, с которой я ехал вчера в поезде, сбита автомобилем.
— Ты уверен?
— Может быть, это и не она, но фамилия погибшей — Пинкертон. Шофер не остановился, и машина, прибавив скорость, скрылась.
— Скверное дело, — промолвил Джимми.
— Да, такая была симпатичная старая перечница. Я очень огорчен. Она очень напоминала мою тетку Мильред.
— Сбить человека и после этого смыться, будто ничего не произошло. Такие шоферы просто преступники… А какая марка твоей новой машины? Ты сегодня собираешься ехать на ней?
— «Форд». Я уже говорил тебе об этом.
Разговор вскоре вошел в обычное русло. Джимми неожиданно спросил:
— Какого дьявола ты все время напеваешь?
Люк действительно тихо бормотал: «Чепуха, чепуха — муха вышла за шмеля».
— Глупая песенка из детства. Не знаю, как пришла на ум…
Спустя неделю Люк, небрежно просматривая первую страницу «Таймс», воскликнул пораженный:
— О! Будь я проклят!
— Что случилось? — обернулся Джимми.
Люк не ответил. Джимми переспросил. Выражение лица Люка было таким, что Джимми растерялся.
— Что случилось, Люк? Ты выглядишь так, словно увидел привидение.
Люк выронил газету, подошел к окну и вернулся обратно. Джимми наблюдал за ним с все возрастающим удивлением.
Наконец Люк бросился в кресло и мрачно сказал:
— Джимми, старина, ты помнишь мой рассказ о старой леди-попутчице?
— Которую потом сбил автомобиль?
— Да, да. Слушай, Джимми! Кажется, я тебе говорил — у них свободно разгуливает убийца, который так обнаглел, что чуть ли не предупреждает о своей следующей жертве. Сейчас я предоставлю тебе факты, только факты. Они произошли на самом деле. Слушай меня…
— Спокойней, спокойней, держи себя в руках.
— Она упомянула имена нескольких жертв, ее особенно волновала следующая жертва, на которую убийца уже бросил свой роковой взгляд.
— Да? — с сомнением сказал Джимми.
— Имя будущей жертвы напомнила мне глупая детская песенка, которую я пел ребенком: «Чепуха, чепуха — муха вышла за шмеля».
— Интересно, но какое это имеет значение?
— То значение, мой дорогой осел, что предстоящей жертвой должен быть Хамблеби[2] — доктор Хамблеби. Леди Пинкертон переживала, поскольку он «очень хороший человек».
— Ну и что? — спокойно спросил Джимми.
— Как что? Посмотри.
Люк развернул газету и очертил ногтем сообщение в колонке некрологов:
«13 июля в своем доме в Вичвуде скончался Джон Эдвард Хамблеби, доктор медицины, муж Джесси Роз Хамблеби. Похороны в пятницу. Просьба — без цветов».
— Видишь, Джимми? Что ты скажешь по этому поводу?
Джимми с ходу не смог ответить. Он заметно помрачнел. В его голосе была явная неуверенность:
— Я думаю — это новое ужасное совпадение.
— Так ли, Джимми? Снова и снова — совпадение?
— Что же это? — Джимми нервно ходил из угла в угол.
— Предполагаю: все слова этой старой блеющей овечки были правдой, — Люк резко повернулся, — и ее фантастические истории — реальность.
— Приди в себя, старина! В это поверит только идиот или тупица. Такие вещи в жизни не бывают.
— А что ты скажешь о деле Аберкомба? Разве кто-нибудь мог поверить, что он отправит на тот свет столько людей?
— И даже больше, чем установлено официально, — подтвердил Джимми. — У моего родственника был кузен, который занимал пост коронера. Я слышал от него об этом субчике. Они застукали Аберкомба, когда тот пытался отравить мышьяком местного ветеринара. Затем они вскрыли могилу — труп жены Аберкомба был нафарширован этим ядом. С такой жестокостью он отправил в мир иной брата своей жены и многих других. Долго он оставался безнаказанным. Мой родственник говорил, что на самом деле этот Аберкомб отправил к праотцам пятнадцать человек. Подумать только!
— Вот видишь, значит, такие вещи возможны.
— Даже чаще, чем хотелось бы.
— Так может сказать только полицейский. Пора бы тебе забыть о службе в полиции. Ты теперь в отставке, частное лицо.
— Полицейский всегда остается полицейским, я так думаю. — Люк резко качнул головой. — Я уверен, что дело заслуживает самого пристального и беспристрастного расследования.
— Другими словами, ты тоже намерен направиться в Скотланд-Ярд?
— Нет, туда еще не время. Как ты уже говорил, смерть Хамблеби могла быть случайностью.
— В чем же твоя идея?
— Отправиться на место преступления и самому во всем разобраться. Это единственный разумный путь узнать всю правду.
— Ты серьезно хочешь заняться этим делом, Люк? — уставился на него Джимми.
— Абсолютно.
— Однако согласись, что, может быть, вся затея и яйца выеденного не стоит?
— Это было бы лучшим из того, что только можно представить.
— Да, — Джимми нахмурился. — Но ты сам вряд ли надеешься на подобный исход.
— Мой дорогой друг, я просто хотел бы выяснить правду.
Джимми понял серьезность его намерений. Помолчал.
— У тебя есть какой-нибудь план действий? Хотя бы как ты объяснишь свое неожиданное появление в этом местечке?
— Я предполагаю, причина у меня найдется.
— Никаких предположений. В любой английской деревне каждая муха видна за милю!
— Я готов замаскироваться, — усмехнулся Люк. — Кем я мог бы стать? Художником? Но я не умею рисовать.
— Для современных художников, — заметил Джимми, — это не имеет никакого значения — А что скажешь о писателе? Поселиться в деревенской гостинице, чтобы творить. Или заделаться рыболовом? Но есть ли там подходящая речушка? Или стать инвалидом, жаждущим свежего воздуха? Я не исключаю и такой вариант. Подумай, Джимми, может быть, есть более подходящая причина?
— Подожди секунду, дай-ка мне газету с некрологом об этом докторе.
Быстро пробежав траурное сообщение, он воскликнул:
— Я знаю, что делать! Люк, старина, все можно обстряпать легче легкого и наверняка. Все будет о'кей. — При этом его вид выражал плохо скрываемую радость. — Природа наградила меня множеством родственников — мой отец был тринадцатым в семье. Можешь представить, сколько у твоего друга кузин и кузенов. Теперь слушай внимательно: один из них живет в Вичвуде.
— Джимми, ты просто чудо!
— Это действительно здорово.
— Расскажи мне о нем.
— Это она — ее имя Бриджит Конвей. Два последних года — личный секретарь лорда Вайтфильда.
— Владельца мерзких и препротивных еженедельников?
— Да, Вайтфильд и сам — маленький гадкий человек! С огромными претензиями. Вичвуд его родина, и лорд из тех снобов, которые к месту и не к месту хвалятся своим деревенским происхождением. Добившись успеха, он возвратился в родную деревню, купил большой дом. Дом, кстати, раньше принадлежал семье Бриджит. Лорд пытается превратить его в «образцовое имение».
— И твоя кузина — секретарь Вайтфильда?
— Подымай выше, — с огорчением сказал Джимми, — кузина неплохо устроилась. Они объявили о помолвке.
— О, — удивился Люк.
— Вайтфильд, конечно, богатая добыча, купается в деньгах. У Бриджит был раньше большой роман. Ну, знаешь, — обычная история: ее суженый нашел себе побогаче, и иллюзии о любви, о преданности были развеяны. Но сейчас все устраивается к лучшему. Бриджит, вероятно, будет вертеть им, как хочет, а он — есть с ложечки прямо из ее рук.
— Под каким предлогом я мог бы там появиться?
— Ты поедешь туда как ее кузен. У Бриджит их столько, что одним больше, одним меньше — роли не играет. Я все устрою. Мы всегда были большими приятелями. Теперь — причина твоего приезда? Ради колдовства, мой мальчик, колдовства.
— Какого колдовства, что ты мелешь?
— Суеверия снискали этой деревушке особую славу. Вичвуд — одно из последних мест, где бывали шабаши ведьм, — бедняжек жгли здесь еще в прошлом столетии. Не правда ли, хорошие традиции? Ты якобы будешь писать книгу о сходстве и различиях суеверий на Востоке и в Англии. Купи блокнот и с важным видом расспрашивай местных жителей, пусть они тебя просветят. Остановишься у лорда в его замке. Это будет тебе хорошей рекомендацией.
— А как к этому отнесется Вайтфильд?
— Он совершенно не образован и легковерен и принимает за чистую монету даже те вещи, которые печатаются в его собственных газетах. Бриджит во всем руководит им. Что касается Бриджит, то с ней будет все в порядке, я за нее ручаюсь!
— Джимми, дружище, то, что ты предлагаешь, выглядит весьма заманчиво, — глубоко вздохнул Люк. — Ты просто молодчина. Только бы все вышло с твоей кузиной…
— Не волнуйся. Предоставь это дело мне. — Джимми немного помолчал. — У меня к тебе только одна просьба.
— Какая? Постараюсь ее выполнить.
— Если ты и в самом деле обнаружишь это чудовище, позволь мне присутствовать при его смерти.
— Сейчас я вспомнил кое-что из рассказа моей попутчицы, — взглянув на него, медленно произнес Люк. — Я сомневался тогда, что можно убить несколько человек и остаться вне подозрений, а она ответила: «Вы ошибаетесь на самом деле убить легко…» — Он помолчал. — Я хотел бы знать правду, Джимми.
— Какую?
— Действительно ли — убить легко…
У Люка был стандартный «Форд» — приобрел по сходной цене. И сейчас, въехав на вершину холма, он заглушил мотор. Солнце ярко светило, день был жаркий. Перед ним лежала деревня. От длинной главной улицы лучами расходились переулки. Все замерло, и трудно было представить более мирную и невинную картину, чем Вичвуд, утопавший внизу в солнечном свете.
«Я, вероятно, сумасшедший, — подумал Люк. — Доверился явной фантазии. Как я мог приехать сюда выслеживать убийцу, основываясь только на бессвязной болтовне странной попутчицы и случайном некрологе? — Он покачал головой. — Возможны ли такие вещи или… чем черт не шутит? Люк, мой мальчик, это ты должен узнать сам. Конечно, можешь оказаться легковерным ослом, если твой полицейский нюх подведет тебя и ты не пойдешь по горячему следу».
Люк завел мотор, включил скорость и медленно поехал вниз по петляющей дороге. Она привела на главную улицу. Здесь стояли лавки, небольшие чопорные аристократические дома в стиле доброго короля Георга, а также живописные коттеджи, перед которыми были разбиты цветочные клумбы. Повсюду — подстриженные газоны.
Люк остановился и узнал у деревенских мальчишек, с интересом рассматривающих его автомобиль, что цель его поездки находится в полумиле отсюда.
Люк продолжил свой путь.
Дорога из красного кирпича завернула за угол и вывела к нелепому зданию, построенному в виде замка. Солнце тем временем зашло за тучу. Неожиданный сильный порыв ветра сорвал стаю листьев с деревьев. В тот момент из-за угла дома появилась девушка. Ее прическа разметалась. Черные волосы, длинное бледное лицо. Он легко мог бы представить себе эту девушку летящей на помеле по небу.
— Вы, наверное. Люк Фицвильям? — направилась она прямо к нему. — А я Бриджит Конвей.
Они поздоровались, и вблизи Люк увидел ее такой, какой она была на самом деле — высокая, стройная, с чуточку впалыми щеками, с ироническим взглядом черных глаз.
Молчание становилось неудобным. Люк, стараясь казаться непринужденным, произнес:
— Прежде всего я должен принести искренние извинения за свой неожиданный приезд. Правда, Джимми меня уверил, что у вас достаточно просторно и если я пробуду здесь некоторое время, это не очень стеснит мисс.
— О, мы очень рады вас видеть. — И неожиданно широкая улыбка озарила ее лицо. — Джимми и я всегда принимали участие в делах друг друга. И если вы собираетесь писать книгу о фольклоре или о суевериях, то лучшего места трудно найти. Здесь много легенд.
— Великолепно. Как раз то, что мне нужно.
Они направились к дому. Здание обнаруживало черты, свойственные стилю времен королевы Анны. Он вспомнил — дом, по словам Джимми, раньше был собственностью семьи Бриджит. Наверное, это были их счастливые дни, подумал он с грустью, невольно бросив взгляд на Бриджит. И вновь восхитился строгим профилем, копной небрежно рассыпавшихся волос, стройной фигурой. По его предположению, ей было где-то около тридцати.
Внутри дом оказался весьма комфортабельным. Он был обставлен со вкусом. Бриджит провела его в комнату. За чайным столиком, у окна, сидели двое.
— Гордон, это Люк — кузен, о котором я тебе уже говорила, — представила гостя Бриджит.
Лорд Вайтфильд привстал. Он был совершенно лыс, лишь остатки волос сохранились на затылке и около ушей. Небольшой рост, крупное лицо с как бы надутым ртом и выпуклыми глазами не украшали Вайтфильда. Одежда сидела на нем неважно. Бросался в глаза выступающий вперед живот.
— Рад видеть вас — очень рад, — поприветствовал он. — Вы недавно вернулись с Востока, как я слышал? Интересно… Бриджит сказала, вы пишете книгу. А я говорю, что был бы рад хорошей книге.
Бриджит представила Люку женщину, сидевшую за столом:
— А это моя тетка, мисс Акструтер. — Люк пожал руку женщине средних лет с довольно глупым выражением лица.
Мисс Акструтер, как Люк скоро узнал, была предана душой и телом единственной страсти — садоводству. Ее мысли целиком занимала проблема — где и как лучше разводить редкие растения. После знакомства с Люком мисс Акструтер продолжила прерванный разговор:
— Вы знаете, Гордон, идеальное место для насоса было бы как раз позади розария, тогда вы получите прекрасную возможность поливать сад прямо из артезианской скважины.
— Обсудите это с Бриджит, — произнес лорд недовольно и откинулся в кресле. — Установка насоса настолько мелкая проблема, что она меня никак не занимает.
— Этот вопрос совершенно не достоин твоего внимания, Гордон, — подтвердила Бриджит, наливая чай гостю. Вайтфильд, явно удовлетворенный ее словами, сказал более миролюбиво:
— Правильно. Это не то занятие, которое дает хорошую прибыль. От цветов большого дохода не получишь. Я, конечно, люблю цветы в саду или в оранжерее, и мне нравятся грядки алой герани.
Мисс Акструтер, которая обладала прекрасной способностью говорить о вещах, интересующих лишь ее, не обращала ни на кого внимания:
— Я считаю, что новые розы прекрасно уживутся в этом климате. — Она погрузилась в изучение каталогов по цветоводству.
Удобно расположив свое маленькое тело в кресле, лорд Вайтфильд мелкими глотками пил чай, разглядывая гостя. Люк с легкой дрожью приготовился к объяснению — зачем он приехал в Вичвуд, но скоро понял — это ни к чему. Лорда интересовал только он сам, и никто более.
— Я часто думаю, — заявил Вайтфильд самодовольно, — хорошо бы мне самому написать книгу.
— Да? — переспросил Люк.
— Я мог бы это сделать, уж поверьте мне, — добавил Вайтфильд. — И вышла бы очень увлекательная книга. Я встречался с множеством людей, заслуживающих внимания. Беда в том, что я очень занят, у меня нет свободной минуты.
— Конечно. Ведь у вас столько дел, — облегченно вздохнув, согласился Люк.
— Вы не можете представить, какой груз взвален на мои плечи, — подхватил лорд. — Я слежу за каждой публикацией в моих газетах. Я считаю, что лично несу ответственность за формирование общественного мнения. Каждую неделю миллионы людей думают и чувствуют точно так, как я хочу. Очень важные задачи и очень большая ответственность. Я не боюсь ее. Смею сказать: я все делаю с величайшей ответственностью. — Лорд выпятил грудь и победоносно взглянул на Люка.
— Вы — величайший человек, Гордон, — спокойно улыбнулась Бриджит. — Однако не хотите ли еще немного чаю?
— Да, я великий человек, — не стал скромничать Вайтфильд, — но я не хочу больше чаю. — Потом он любезно осведомился у гостя: — Знаете ли вы кого-нибудь здесь?
Люк отрицательно покачал головой и добавил:
— По крайней мере тут Живет человек, которого я обязан навестить, — знакомый моих друзей, доктор Хамблеби.
— О! — лорд выпрямился в кресле. — Доктор Хамблеби? Бедняга!
— Почему бедняга?
— Умер неделю назад…
— Такая печальная новость, очень сожалею.
— Только не думаю, чтобы он вам понравился, — добавил Вайтфильд. — Упрямый, вредный, бестолковый.
— Следует учесть, — вставила Бриджит, — доктор постоянно спорил с Гордоном.
— По вопросу о нашем водоснабжении… — уточнил Вайтфильд. — Должен вам сказать, мистер Фицвильям, — я думаю всегда о народе. Принимаю близко к сердцу благополучие этого городка — я здесь родился. Да, родился.
С глубоким разочарованием Люк понял: они оставили тему доктора Хамблеби и вернулись к теме лорда Вайтфильда.
— Я не стыжусь этого и пусть все знают, мне все равно, — продолжал лорд, — я не получил никакого наследства. Мой отец содержал сапожную мастерскую — да, простую сапожную мастерскую. Подростком я служил в этой мастерской и выдвинулся только благодаря своим собственным усилиям. Я решил вырваться из узкого круга, и я достиг этого. — Нравоучительные моменты карьеры лорда Вайтфильда предназначались Люку, и оратор закончил с триумфом: — И вот, чего я достиг, и пусть весь мир знает, как я этого достиг! Я не стыжусь своего происхождения — нет, сэр, — я вернулся туда, где родился. Вы знаете, что теперь находится на месте, где раньше была мастерская? Мужской клуб. Все по высшему классу и самое современное! Нанял лучших архитекторов страны. Должен сказать — они подготовили препаршивый проект здания, точно работный дом или тюрьма…
— Но вы проявили твердость, — прервала его Бриджит, — у вас по архитектуре были свои соображения!
— Да, они попытались столкнуть меня с этого пути! Я сказал — нет. — Лорд хихикнул с удовлетворением. — Дом будет таким, как я хочу. Архитекторы не соглашались со мной — я требовал других! В конце концов нашелся молодой человек, который понял мои планы и воплотил их в жизнь.
— Он потворствовал вашим худшим полетам фантазии, — недовольно поморщилась Бриджит.
— Мисс хотела оставить это место таким, каким оно было, — лорд похлопал ее по руке. — Нельзя жить в прошлом, моя дорогая. Мне не нравятся дома из красного кирпича. Я всегда мечтал о замке — и теперь моя мечта осуществилась!
— Да, — сказал Люк, осторожно подбирая нужные слова, — это так важно знать, чего ты хочешь.
— Я обычно знаю, чего я хочу! — самодовольно глянул на него лорд.
— Однако вы не смогли добиться своего в выборе схемы водоснабжения, — усмехнулась Бриджит.
— О, да! — подтвердил лорд. — Но доктор Хамблеби был круглый идиот, к тому же старики всегда упрямы. Они не слушают или не хотят ничего слушать.
— Доктор Хамблеби был, вероятно, прямым и нелицеприятным человеком, не так ли? — рискнул уточнить Люк. — Наверное, у него было много врагов?
— Н-нет, я бы этого не сказал, — лорд Вайтфильд растерянно почесал нос. — Э-э-э, как ты думаешь, Бриджит?
— Он был у нас очень популярен. Сама я, правда, только один раз с ним встречалась, когда растянула ногу. И сразу поняла, какой он славный человек и хороший врач.
— Да, он, может быть, и пользовался уважением в нашей местности, хотя я лично знаю одного или двух вполне достойных людей, которые были от него не в восторге.
— Почему же? — сдерживая волнение, спросил Люк.
— В таком маленьком местечке, как наше, всегда враждуют по поводу и без повода, — лорд равнодушно посмотрел в окно.
— Да, и я так думаю, — Люк делал очередной ход. — Интересно, каково здесь соотношение полов? — Это был простой вопрос, но Люк много от него ожидал.
— Шесть женщин на одного мужчину, — сказала Бриджит.
— Кто же эти мужчины?
— Аббот, владелец юридической конторы, молодой доктор Томас — компаньон Хамблеби, мистер Вейк, пастор и кто же еще, Гордон? О! Мистер Элсворси, у него антикварный магазин, и он ужасно, ужасно сладкоречив. Наконец, я совсем забыла про майора Хортона с его тремя бульдогами.
— Мои друзья упоминали еще о какой-то болтливой старой деве.
— Это относится к большинству местных жительниц, — рассмеялась Бриджит.
— Как же ее звали? А, кажется, вспомнил: мисс Пинкертон!
— Вам все время не везет! — сказал лорд с хриплым смешком. — Она тоже умерла. Попала под автомобиль — мгновенная смерть.
— У вас, говорят, здесь сразу несколько смертей? — осторожно спросил Люк.
— Наша местность — одна из самых здоровейших в Англии. — Лорд Вайтфильд сдержанно хмыкнул. — Если не считать случайностей, но они могут произойти где угодно.
— А ведь, действительно, Гордон, — помрачнела Бриджит, — в прошлом году было столько похорон.
— Чепуха, моя дорогая.
— А что случилось с доктором Хамблеби? — не выдержал Люк. — Тоже несчастный случай?
— Нет, не совсем, — покачал головой лорд. — Хамблеби умер от заражения крови — это часто бывает с врачами. Поранил палец ржавой иглой или еще чем-нибудь, не обратил внимания, и произошел сепсис. Он умер в три дня.
— Да, — тихо сказала Бриджит, — у врачей больше, чем у кого-либо, шансов заразиться, особенно если они не осторожны. Это очень грустно. Жена Хамблеби осталась с разбитым сердцем.
— Не стоит грустить. Все мы во власти провидения, — утешал ее Вайтфильд.
«Была ли здесь воля провидения? — думал Люк. — Заражение крови? Конечно, все может быть…»
На следующее утро Люк тщательно продумал план своей операции и готов был действовать решительно. Когда он спустился к завтраку, лорд Вайтфильд доедал жареные почки и собирался пить кофе. Бриджит уже позавтракала и задумчиво смотрела в окно.
После обмена приветствиями Люк сел за стол и, придвинув к себе тарелку, начал:
— Трудно вызвать людей на откровенность. Я имею в виду, конечно, не таких, как вы или… э-э… Бриджит! (Он вовремя спохватился, что не стоит называть ее мисс Конвей.) Вы бы рассказали все, что знаете, но вам, конечно, неизвестны те вещи, которыми я интересуюсь, — это суеверия. Вам трудно даже представить, насколько крепко они укоренились в этой части страны. Например, в одной маленькой деревушке пастору даже пришлось убрать старый гранитный столб, который стоял около церкви, поскольку прихожане упорно ходили вокруг него в старом ритуальном танце. Невероятно живучи языческие поверия.
— То, что вы говорите, совершенно справедливо, — заметил лорд Вайтфильд. — Людям необходимо образование. Я, кажется, уже рассказывал, что подарил прекрасную библиотеку местным жителям, использовав старый дом, где раньше собирались на песнопения. Теперь это отличная библиотека…
— Прекрасное дело, — Люк твердо решил предотвратить нежелательный поворот разговора. — Вы, разумеется, представляете всю подноготную невежества, которое еще существует. Это как раз то, о чем я хотел бы узнать, старые обычаи, небылицы… Как ни странно, деревенские жители вообще любят поговорить о смерти.
— Особенно о похоронах, — откликнулась Бриджит, стоявшая у окна.
— Думаю, это и будет моим отправным пунктом, — продолжал Люк. — Если бы я смог достать в вашем приходе перечень последних похорон, то разыскал бы родственников и поговорил с ними. Этот перечень, наверное, есть у приходского священника?
— Мистер Вейк очень заинтересуется вашим делом, — оживилась Бриджит. — Он старый добряк и к тому же собиратель древностей. Полагаю, он будет весьма полезен…
Люку сразу захотелось, чтобы ценитель древностей знал чуточку меньше о проблемах суеверий и не смог бы разоблачить его, Вслух же Люк сказал:
— Хорошо. Однако, наверное, вы и сами помните умерших в этом году?
— Что ж, давайте попробуем. — Бриджит задумалась. — Картер — он был владельцем отвратительной маленькой пивнушки под звучным названием «Семь звезд»…
— Горький пьяница, — добавил лорд Вайтфильд, — один из тех буянов, которые со всеми ссорятся, настоящая скотина. Слава богу, что от него избавились.
— Маленький Томми Пирс, — перечисляла Бриджит. — И, конечно, Эмми, как же фамилия девушки? — ее голос задрожал.
— Эмми? — переспросил Люк.
— Эмми Гиббс — она была горничной в этом доме, а затем жила у мисс Вейнфлет.
— Глупая девчонка перепутала бутылки в темноте, — сказал хозяин.
— Она думала, что пьет микстуру от кашля, а это оказалась ядовитая краска для шляпок, — пояснила Бриджит.
— Какая трагедия! — Люк удивленно поднял брови.
— Возникли даже предположения, что она сделала это намеренно, поссорившись с молодым человеком. — Бриджит говорила медленно, будто нехотя. Затем наступила долгая пауза. Люк инстинктивно почувствовал: что-то недоговаривает.
— Эта тема дьявольски неприятна, — произнес Люк. — Побеседовать о помолвках и свадьбах гораздо легче, но будет ли такой разговор достаточно откровенным?
— А я думаю — это вполне возможно, — сказала Бриджит.
— Наговоры или кто кого сглазил — тоже интересно, — продолжал Люк с показным энтузиазмом. — Вы что-нибудь слышали?
Лорд медленно покачал головой. Бриджит призналась:
— Мы не любим слушать подобные сплетни…
— Не сомневаюсь, — Люк не дал ей закончить фразу. — Видимо, мне надо действовать среди простых людей, чтобы получить то, что хочу. Надо отправиться к священнику в первую очередь, а затем будет ясно, куда податься. Да, а что это за мальчик? Где его неутешные родственники?
— Миссис Пирс содержит табачный и газетный киоски на главной улице, — ответила Бриджит.
— Итак, я отправляюсь в путь.
— Я могла бы составить вам компанию, если не возражаете? — И Бриджит с легкостью отвернулась от окна.
— О, конечно, да! — Люк согласился, хотя предпочел бы отказать. Куда проще иметь дело с пожилым священником — любителем древностей. «Вообще-то ничего — это заставит меня быстрее войти в роль и играть ее более убедительно».
— Подождите меня минуту, Люк, — попросила Бриджит, — я сменю обувь.
Как бы невзначай она назвала его просто — Люк, — и это вызвало в нем какое-то теплое чувство.
Когда они вышли из дома, порыв ветра растрепал черные длинные волосы Бриджит и с силой бросил ей в лицо.
— Теперь я буду вашим поводырем, — с легкой иронией промолвила Бриджит.
— Весьма рад.
— Как отвратительно выглядит этот дом, — обернувшись, сказал раздраженно Люк, — неужели никто не мог его остановить?
— Мой дом — моя крепость. Это буквально относится к обители Гордона. Он обожает свою крепость.
Понимая, что его замечание не отвечает правилам хорошего тона, Люк все же не сдержался:
— Кажется, этот дом принадлежал когда-то вашему отцу. Наверное, вам не безразлично видеть его перестроенным, да еще так ужасно?
— Мне не нравятся драмы, которые вы все время выдумываете, — она пристально взглянула на Люка.
— Вы, конечно, правы, постарайтесь забыть мои слова… — Люк замолчал, но ему мучительно хотелось узнать подробней о жизни Бриджит Конвей.
Через несколько минут спутники подошли к церкви. Рядом стоял дом священника. Они застали хозяина в кабинете. Альфред Вейк — пожилой, сутуловатый человек с голубыми глазами — рассеяно взглянул на посетителей, несколько удивленный их визитом.
— Мистер Фицвильям остановился у нас, — сказала Бриджит, — он пишет книгу и хотел бы проконсультироваться.
Мистер Вейк с интересом посмотрел на молодого человека. Люк пустился в объяснения. Он заметно волновался — священник, без сомнения, куда лучше знал все обряды и обычаи, чем он, наспех нахватавшийся из случайных книг и журналов.
Бриджит стояла рядом и внимательно слушала.
Люка приободрило то, что мистер Вейк оказался любителем римских древностей. Люк рассказал о цели своего приезда в Вичвуд и смело признался в слабом знакомстве с темой.
— Я уже просил мисс Конвей перечислить людей, умерших недавно. Если бы вы уточнили этот перечень, я бы выбрал наиболее подходящую семью и встретился с родственниками покойного.
— Да, да. В этом вам несложно помочь. Гилис, служитель нашего прихода — хороший парень, правда, совершенно глухой… После тяжелой зимы и предательской непостоянной весны смертей у нас было куда больше, чем обычно.
— Иногда, — осторожно сказал Люк, — несчастья связывают с каким-либо отдельным лицом, обладающим черным сглазом, который якобы наводит мор на людей.
— Да, бывает. Но я не знаю такого человека у нас в окрестностях. Конечно, не исключаю возможностей такого сглаза, но я о нем ничего не слышал… А вот совсем недавно мы потеряли доктора Хамблеби и бедную Лавинию Пинкертон — прекрасные были люди…
— Мистер Фицвильям знал друзей доктора Хамблеби, — прервала его Бриджит.
— Его смерть многим причинила боль. У доктора была куча друзей.
— Несомненно, у такого человека имелись и враги, — сказал Люк. — Я говорю только то, что слышал, — поспешил добавить он.
— Он говорил то, что думал, и не всегда был тактичен, — кивнул головой мистер Вейк. — Некоторые обижались на него. Но доктора очень любили, особенно бедняки.
— Вы знаете, я всегда чувствовал, — озабоченно сказал Люк, — чья-то кончина всегда дает какую-то пользу другому.
— Я понимаю, о чем вы говорите, — священник задумался. — Возможно, но это не всегда правда. Что касается Хамблеби, то никто и не отрицает, что доктор Томас здесь действительно выиграл.
— В чем именно?
— Томас, я уверен, хороший человек, и доктор Хамблеби так говорил. Но местным жителям он не очень пришелся по душе. Томас не мог привлечь к себе столько пациентов. Он очень огорчался поэтому, становился нервным и несдержанным. У них были свои противоречия: Томас — целиком за применение новых методов лечения, а Хамблеби предпочитал придерживаться старых, испытанных. Они часто ссорились между собой и по другим причинам, но я не люблю сплетничать…
— Я думаю, мистер Фицвильям как раз это и хотел услышать от вас, — сказала тихо, но отчетливо Бриджит.
Люк бросил на нее быстрый, испытующий взгляд.
— Боюсь, что он слишком любознателен, — усмехнулся мистер Вейк и покачал головой. — Но скажу прямо: Роза, дочь доктора Хамблеби — очаровательная девушка и, конечно, Джефри Томас потерял голову. Между тем, по мнению отца, она была слишком молода.
— Так он был против? — спросил Люк.
— Определенно. Это, естественно, усиливало неприязнь между компаньонами. Но я твердо уверен — доктора Томаса глубоко потрясла смерть Хамблеби.
— Неожиданный сепсис — заражение крови, — сказала Бриджит.
— Да, небольшая царапина… Доктора всегда рискуют.
— На самом деле… — начал Люк, но мистер Вейк неожиданно его прервал:
— Почему мы так долго говорим об этом? Неужели вас заинтересовали наши сплетни? Что ж, продолжим. Бедная девушка Эмми Гиббс — одна из помощниц церкви… Вы многое сможете узнать о ней, мистер Фицвильям. Есть даже подозрение, что это самоубийство. А такая смерть, как вам известно, не бывает без суеверий. Здесь, неподалеку, живет ее тетка. Хотя она не слишком достойная женщина и не очень любила племянницу, зато ужасно болтливая.
— Спасибо, я это учту, — поблагодарил Люк.
— Затем Томми Пирс. Одно время он даже пел в деревенском хоре — голос прекрасный, ангельский, но далеко не ангельский характер. Мы в конце концов вынуждены были от него отказаться — плохо, очень плохо влиял на других мальчиков. Бедный паренек, по-моему, всюду старались от него избавиться. Работал на почте разносчиком телеграмм — быстро уволили. Пошел служить к мистеру Абботу — тоже прогнали. Он работал некоторое время и у вас помощником садовника, не так ли, мисс Конвей? Но лорд Вайтфильд не простил ему какую-то дерзость. Мисс Вейнфлет была так добра, что взяла сорванца на временную работу — мыть окна в библиотеке. Лорд Вайтфильд вначале был против, а потом неожиданно согласился — как оказалось, на горе парню.
— Почему — на горе?
— Потому, что паренек вскоре погиб. Мыл верхние окна в библиотеке и, видно, вытворял свои глупые штучки, танцевал или еще что-нибудь в этом роде, — потерял равновесие и упал. Скверное дело.
— Кто-нибудь видел, как он упал? — поинтересовался Люк.
— Нет, он мыл окна со стороны сада. В больнице сказали, что он верно, пролежал на земле около получаса.
— А кто его нашел?
— Мисс Пинкертон. Она пришла в ужас, обнаружив окровавленного мальчишку, — совершенно случайно наткнулась на Томми.
— Это ее сильно потрясло, — произнес задумчиво Люк.
— Молодая жизнь оборвалась из-за глупой случайности, — мистер Вейк с грустью покачал головой. — У Томми-озорника, возможно, была возвышенная душа…
— Он был отъявленный хулиган, — прервала Бриджит. — Вы это хорошо знаете, мистер Вейк. С наслаждением мучил кошек и бездомных собак, щипал и издевался над мальчишками, что поменьше его.
— Да, я знаю, хорошо знаю, — мистер Вейк грустно улыбнулся. — Но вы представьте, моя дорогая мисс Конвей, иногда жестокость бывает вовсе не от природы, а из-за слабого воображения. Дети часто не отдают отчета в своих поступках, как и лунатики. Я убежден, что это и является корнем жестокости. — Он развел руками. — То же самое и у взрослых.
— Да, вы правы, — неожиданно резко сказала Бриджит. — Человек, который так и не повзрослел, самый опасный человек — думает, что ему все дозволено…
Люк удивленно посмотрел на нее. Кого она имеет в виду?
Мистер Вейк пробормотал как бы про себя несколько новых имен.
— Я еще кое-кого вспомнил: бедную миссис Роз, старого Бена. Холодная погода в марте доконала Бена Стенбери, — правда, ему было девяносто два года.
— Эмми Гиббс умерла в апреле, — сказала Бриджит.
— Да, бедное дитя. Какая ужасная ошибка! — вздохнул Люк и перехватил пристальный взгляд Бриджит. Она быстро опустила глаза. «Что-то скрывают», — подумал Люк с раздражением.
Когда они оставили священника и вышли на улицу, он снова спросил:
— Кто такая Эмми Гиббс?
Прошло несколько минут, прежде чем Бриджит ответила — как показалось Люку, несколько принужденно:
— Эмми была самой неподходящей горничной, какую я только знала.
— Поэтому вы ее уволили?
— Она могла часами кокетничать с молодыми людьми. Гордон — большой моралист и человек старых взглядов. Как-то сделал девушке замечание, а она дерзко ему ответила.
— Она была хорошенькой?
— Даже очень.
— Когда Эмми по ошибке выпила вместо микстуры от кашля отраву, рядом никого не было?
— Нет.
В этот момент идущий навстречу мужчина снял шляпу и сердечно поприветствовал Бриджит.
— Мой кузен, мистер Фицвильям. Пишет о местных суевериях книгу. А это — мистер Аббот.
Люк посмотрел на мистера Аббота с интересом — адвокат, в конторе которого служил Томми Пирс! У Люка было стойкое предубеждение к адвокатскому сословию. Его всегда раздражали чрезмерная обтекаемость речей, крючкотворство. Мистер Аббот, однако, не вполне соответствовал этому типу адвокатов: цветущий вид, приятные манеры.
— Пишете книгу, э-э? Повесть?
— Фольклор, — уточнила Бриджит.
— Вы выбрали очень удачное место, — одобрил мистер Аббот. — Необыкновенно интересное местечко.
— Я уже убедился, — кивнул Люк, — Нельзя ли попросить вас мне помочь? Вы, наверное, знаете что-нибудь о местных суевериях?
— К сожалению, я слабо посвящен в эти проблемы, хотя может быть, может быть…
— Ходят ли здесь, к примеру, слухи о привидениях?
— Об этом я ничего не могу сказать.
— А нет ли у вас в домах повешенных?
— Н-не знаю.
— Но, надеюсь, слышали что-нибудь хотя бы о детских суевериях. Известно, если мальчики умирают насильственной смертью, их души бродят повсюду — не то, что души усопших девочек.
— Очень интересно, — сказал мистер Аббот, — но я и об этом ничего не скажу…
Люк, наконец, решил спросить напрямую:
— Здесь, кажется, жил мальчик — Томми Пирс. Работал одно время в вашей конторе. Я думаю, его дух как раз здесь и бродит.
— Томми Пирс? — Розовое лицо мистера Аббота покраснело. — Ничего не могу сказать о нем хорошего — вечно совал свой нос куда не следует, и к тому же — ужасный нахал.
— Духи беспокойных людей как раз и бродят по земле. Те же, кто уважает законы и послушен, редко тревожат этот мир.
— А кто видел дух Томми? Что за странная история?!
— Ия так считаю. — Люк попытался переменить предмет разговора. — Вероятно, много суеверных слухов доходит до местного врача?
— Вам лучше обратиться к доктору Томасу. Хороший человек Томас — вполне современный мужчина… Не то что старый Хамблеби. Абсолютный упрямец.
— Вы имеете в виду споры вокруг новой схемы водоснабжения? — спросила Бриджит.
— Хамблеби стоял стеной на пути прогресса, до самой смерти. — Лицо Аббота стало пунцово-красным. — Он выступал против нового — против лучшей системы подачи воды в поселок. Причем был очень груб и несдержан. Его вполне можно было привлечь к суду за оскорбление личности.
— Но юристы редко прибегают к закону, не так ли? — тихо спросила Бриджит с иронической улыбкой.
— Очень хорошо сказано, мисс Бриджит! — Аббот громко рассмеялся. — Вы не ошиблись. Мы — люди, хорошо знающие закон, — редко к нему прибегаем, ха-ха! Однако мне нужно спешить. Дайте мне знать, если я могу быть вам чем-то полезен, мистер э-э…
— Фицвильям, — подсказал Люк. — Благодарю вас. Я воспользуюсь вашим предложением.
Они пошли дальше, и Бриджит усмехнулась:
— Ваш метод, как я успела заметить, заключается в том, чтобы спровоцировать собеседника?
— Мой метод не совсем честный, вы это имели в виду?
— Да, именно об этом я хотела вам сказать.
Возникла некоторая неловкость. Прежде чем Люк сообразил, как выпутаться, она промолвила:
— Если хотите узнать поподробнее об Эмми Гиббс, можем зайти к одному человеку, который вам поможет.
— Кто этот человек?
— Мисс Вейнфлет. Эмми жила у нее до самой смерти.
— О, я буду вам очень признателен.
— Ее дом как раз недалеко отсюда.
Они прошли по улице к большому дому в георгианском стиле.
— Здесь теперь библиотека, — заметила Бриджит.
Рядом прилепился маленький домик, выглядевший совершенно кукольным. Были ослепительно белыми и дверной молоток, и занавески на окнах.
Бриджит открыла калитку. Они подошли к входной двери. Тут на крыльцо вышла немолодая женщина. Она полностью соответствовала представлению Люка о деревенских старых девах. Худую фигуру облегало твидовое пальто. Ее шляпка плотно сидела на хорошо причесанной голове. Глаза пристально, с некоторым удивлением смотрели сквозь пенсне.
— Доброе утро, мисс Вейнфлет, — поприветствовала Бриджит. — Это мистер Фицвильям.
Люк поклонился.
— Он пишет книгу о суевериях, связанных со смертью, и вообще об ужасах.
— О, как интересно! — и мисс Вейнфлет с любопытством поглядела на Люка. (Весь ее облик напомнил ему мисс Пинкертон.)
— Я думаю, вы могли бы помочь, — сказала Бриджит. Люк снова почувствовал иронические нотки.
— Вас, наверное, интересует Эмми Гиббс? — Казалось, она оценивает гостя. Затем, приняв решение, открыла дверь: — Входите, пожалуйста. Я могу пойти по своим делам несколько позже.
В небольшой гостиной было ослепительно чисто, приятно пахло лавандой. На камине — пастухи и пастушки из дрезденского фарфора. На стенах — несколько акварелей, две пастели и три вышитые шелком картины, а также множество фотографий.
Мисс Вейнфлет предложила своим гостям присесть в кресла и предупредительно сказала:
— Я не курю и поэтому не могу предложить вам сигарету, но вы, пожалуйста, курите, если хотите.
Люк отказался, а Бриджит закурила.
Сидя в кресле со скрещенными руками, мисс Вейнфлет некоторое время изучала своих гостей, а затем, видимо удовлетворенная видом Люка, опустила глаза:
— Вы хотите узнать о бедняжке Эмми? Очень печальная история.
— Но, говорят, это было… самоубийство? — спросил Люк.
— Я ни на секунду не верю этому, — отрицательно покачала головой мисс Вейнфлет. — Эмми — не такая девушка.
— Какая же она была? Хотелось бы знать ваше мнение.
— Надо прямо отметить, ее нельзя было назвать хорошей служанкой, но в наши дни не приходится выбирать. Она неряшливо делала свою работу и все норовила полюбезничать с парнями. Конечно, она была очень молода и это естественно для девушек ее возраста и круга… — Мисс Вейнфлет помолчала. — Не принято плохо говорить об умерших, это не по-христиански, но я не люблю скрывать правду. Эмми восхищалась собой. Вы, верно, уже слышали о мистере Элсворсе — он недавно приобрел здесь антикварную лавку? Так вот, он сделал несколько небольших акварелей и два наброска с нее. Это совсем вскружило Эмми голову. Даже поссорилась с молодым человеком, с которым была помолвлена, — с Джимми Харвеем, — работает механиком в гараже и очень ее любил. — Мисс Вейнфлет перевела дыхание. — Не могу забыть эту ужасную ночь. Эмми неважно себя чувствовала. Немудрено простудиться — она носила шелковые чулки и туфли на картонной подметке. После полудня, совсем больная, отправилась на прием к доктору…
— К доктору Хамблеби или к доктору Томасу? — прервал ее Люк.
— К доктору Томасу. Он дал Эмми бутылку микстуры от кашля, и она ушла. Что-то совершенно безвредное, я так думаю. Она рано легла спать. На рассвете я услышала ужасные крики. Быстро поднялась наверх и попыталась открыть дверь в ее комнату, но дверь была заперта изнутри. Окликнула, но не получила ответа. Кухарка была со мной. Мы обе очень испугались, выбежали на улицу. К счастью, наш констебль Вид делал свой утренний обход. Он сумел забраться по водосточной трубе на крышу, а оттуда через окно в ее комнату. Бедная девушка! Это было ужасно. Врачи ничем не смогли помочь, и она умерла в больших мучениях через несколько часов.
— И все из-за краски для шляпок?
— Да, она содержит щавелевую кислоту, ведь это яд. Бутылка была такая же, как и с микстурой. Бутылку с лекарством нашли на умывальнике, а бутылку с краской около ее кровати. Она, вероятно, в темноте перепутала их. По крайней мере, такая версия была выдвинута на следствии.
Мисс Вейнфлет вздохнула, умные глаза пристально смотрели на Люка. Ему показалось, что она не все договаривает. Затем последовало долгое, тягостное молчание. Люк чувствовал себя как актер, забывший свою роль. В конце концов он несмело спросил:
— Так вы исключаете самоубийство?
— Исключаю, — поспешно ответила мисс Вейнфлет. — Если бы она решилась на такой шаг, то, верно, могла бы найти более подходящее средство. А бутылка с краской у нее была очень давно. И главное, она не из тех, кто способен покончить с собой.
— Так, что же случилось на самом деле? — прямо спросил Люк.
— Я думаю, что ей просто очень не повезло. — Она сжала губы и взглянула на гостя.
В этот момент за дверью раздалось отчаянное мяуканье. Мисс Вейнфлет поднялась, приоткрыла дверь, и в гостиную вбежал великолепный рыжий персидский кот. Он приостановился, как бы удивленно посмотрел на гостей и запрыгнул на ручку кресла.
— Откуда ты, Пух? Где ты гулял все утро? — обратилась к нему воркующим голосом мисс Вейнфлет.
— Какой прекрасный кот. Давно он у вас? — насторожился Люк. Он уже слышал о персидском коте.
— О нет, — покачала головой мисс Вейнфлет. — Он принадлежал моей старой приятельнице, мисс Пинкертон. Когда она погибла под колесами этих ужасных автомобилей, я не могла отдать животное незнакомым людям. Лавиния была бы очень расстроена. Хозяйка просто обожала Пуха. Действительно, красив, не правда ли?
Люк проявил все признаки восхищения.
— Будьте осторожны с ушками, — поспешно добавила мисс Вейнфлет, — они у Пуха в последнее время очень болят.
Бриджит и Люк пожелали хозяйке всего доброго, надеясь на скорую встречу с нею.
— Мне бы тоже очень хотелось с вами встретиться. — Быстрый вопросительный взгляд мисс Вейнфлет остановился на Бриджит. Люк почувствовал, что между женщинами существует взаимопонимание. Он пообещал себе докопаться до этой причины.
Мисс Вейнфлет вышла вместе с ними. Они задержались на несколько минут на верхней ступеньке лестницы, восхищаясь отражением деревьев в пруду.
— Изумительное место, настоящая девственная природа, — заметил Люк.
— Да, таким я его помню с самого детства, — оживилась мисс Вейнфлет. — Когда дом, в котором мы жили, перешел во владение моего брата, то он не захотел и не мог его содержать. Дом пошел с молотка. К счастью, лорд Вайтфильд решил остаться здесь жить и купил его. Устроил там библиотеку и музей. Я дважды в неделю работаю в библиотеке — конечно, бесплатно. Я думаю, вам будет интересно посетить наш маленький музей, где собраны местные достопримечательности.
— С удовольствием принимаю ваше предложение.
— Лорд Вайтфильд настоящий благодетель Вичвуда, — сжала губы мисс Вейнфлет, — и меня огорчает, что некоторые здешние жители ужасно неблагодарны.
Люк не стал задавать больше вопросов, и они распрощались.
— Вы хотите продолжать исследования, или мы вернемся домой берегом реки? — выйдя за ворота, спросила Бриджит. — Это была бы прекрасная прогулка.
Люк охотно согласился, и они направились к реке по главной улице поселка. На одном из последних домов красовалась вывеска, написанная позолоченными буквами в готическом стиле. Вывеска гласила, что здесь продаются антикварные изделия.
— Довольно приличная керамика, такие вещи нравились моей тетке. — Люк остановился, рассматривая предметы в одном из окон. — Интересно, сколько они стоят?
— Может быть, зайти и справиться у хозяина магазина?
— Вы так думаете?.. Я люблю старинные гончарные изделия в антикварных лавках. Иногда их можно купить по дешевке.
— Боюсь, вам здесь это не удастся, — усмехнулась Бриджит. — Элсворси знает цену своим изделиям. Я не раз в этом убеждалась.
В холле магазина располагались несколько столиков, на которых стояла фарфоровая и оловянная посуда… По обеим сторонам холла — две комнаты, полные всякой всячины.
Люк прошел в левую и стал рассматривать керамику. В глубине комнаты показалась фигура человека. Мистер Элсворси выглядел довольно изысканно и моложаво. Это подчеркивал яркий, кирпичного цвета костюм.
Люка представили, и мистер Элсворси переключил на него все свое внимание.
— Интересуетесь старинной английской керамикой? Великолепные изделия, не правда ли? Я люблю все мои безделушки и ненавижу их продавать. Но я всегда мечтал жить в деревне и иметь небольшой магазинчик… Прекрасное место Вичвуд. Изумительный воздух и красивейшая природа.
— Такая уж у него художественная натура, — пробормотала Бриджит.
— Не надо таких слов, мисс Конвей. — Элсворси быстро обернулся и воздел худые белые руки. — Нет, нет, умоляю вас, не говорите о моем изысканном вкусе и любви к искусству. Я недостоин этого, я только торговец.
— Но вы еще и художник, не так ли? — спросил Люк. — Я слышал, пишете акварелью?
— Кто вам сказал? — воскликнул мистер Элсворси. — Очаровательное место, но здесь невозможно что-либо скрыть. Это как раз то, что мне нравится, — в отличие от большого города, здесь каждый знает друг о друге все. Болтовня и даже злые сплетни — прелестны, если, конечно, правильно их воспринимать.
Люк не обратил внимания на последние слова мистера Элсворси и вернулся к своему вопросу.
— Мисс Вейнфлет говорила, что вы сделали несколько набросков с одной девушки — Эмми Гиббс.
— О, Эмми! — вскричал мистер Элсворси. Потом он отступил назад, схватил машинально пивную кружку и стал ее внимательно рассматривать. — Было ли это? Да, я действительно сделал несколько набросков. — Он, казалось, совершенно расстроился.
— Она была премилой девушкой, — сказала Бриджит.
— Вы так думаете?! — тут же с апломбом воскликнул мистер Элсворси. — По-моему, очень ординарная, я всегда так считал.
— Если вы интересуетесь керамикой, — он повернулся к Люку, — могу предложить пару птичек — прелестные вещицы.
Люк похвалил птичек и спросил о цене. Элсворси назвал цену.
— Спасибо, — сказал Люк, — но я не могу лишить вас этих вещиц.
— Я всегда остаюсь внакладе, что бы ни продавал, — сказал Элсворси. — Глупо с моей стороны, правда? Посмотрите на пташек, я предлагаю практически за бесценок, всего за гинею. Вижу, что вы по-настоящему интересуетесь, и был бы очень рад их просто подарить, но ведь это магазин.
— Нет, благодарю вас, — сказал Люк.
Мистер Элсворси проводил их до двери, потирая руки. Люку показалось, что кожа на них какая-то неестественная, бледно-зеленого цвета.
— Низкий торгаш этот мистер Элсворси, — бросил он, когда лавка осталась позади.
— Извращенный ум и неприятные манеры, — добавила Бриджит.
— На самом деле — зачем он сюда приехал, что заставило его поселиться в Вичвуде?
— Знаю, он любитель черной магии, или что-то в этом роде.
— О, мой бог! Он именно тот парень, который мне нужен! — воскликнул Люк. — Надо бы поговорить с ним!
— Вы полагаете? — обернулась к нему Бриджит. — Впрочем, он, наверное, располагает обширными сведениями по своей теме.
— Хотел бы встретиться с ним в самые ближайшие дни.
Бриджит промолчала. Спутники вышли из поселка, свернули на тропинку и направились к реке. На берегу они увидели небольшого человечка с обвислыми усами. Рядом — три бульдога, которых хозяин то и дело окликал хриплым голосом:
— Неро, иди сюда, Нелли, брось это, я тебе говорю! Август, Август, ты что, не слышишь?..
Завидев идущих, владелец собак снял шляпу и поклонился Бриджит. Он уставился на Люка с явным удивлением, а затем продолжил свои увещевания.
— Майор Хортон и его бульдоги, — полувопросительно кивнул Люк в его сторону.
— Совершенно верно.
— Мы практически увидели всех, кто интересовал нас в Вичвуде?
— Да, по существу всех.
— Я почему-то чувствую себя не очень ловко, — сказал Люк и повторил слова Джимми Лорримера: — Незнакомый человек в английской деревне виден за милю.
— У майора Хортона даже его чувства — на виду, — сказала Бриджит.
— Солдафоны везде такие, — проворчал Люк довольно угрюмо.
— Не хотите ли посидеть на берегу реки? У нас много времени. — И они сели на упавшее дерево.
— Да, майор Хортон — военный, прямо за милю это ясно. Вы, наверное, не поверите — всего год назад он целиком находился под каблуком у своей жены.
— Трудно представить — такой человек…
— Его жена была женщиной, с которой невозможно ни о чем договориться. Она имела состояние и никогда не упускала случая подчеркнуть это.
— Бедняга Хортон… Хотя и сам, видно, грубиян. Он очень хорошо относился к жене. Просто удивительно, как Хортон все сносил.
— Вряд ли она была здесь особенно популярна.
— Ее не любили. Она пыталась унизить Гордона. Да и меня — своей навязчивой опекой. Она у всех здесь вызывала недовольство.
— Справедливое провидение покарало ее.
— Да, около года назад она умерла. Острое желудочное заболевание. Во время болезни грубила и своему мужу, и доктору Томасу, и медицинским сестрам, которые ухаживали за ней. В конце концов скончалась. Бульдоги и муж сразу же сильно воспряли духом.
Они помолчали. Бриджит лениво срывала травинки. Люк хмуро смотрел на реку, на противоположный берег. Снова тревожные мысли охватили его. Что может быть хуже видеть в каждом новом человеке возможного убийцу? «К черту, — подумал Люк, — я слишком долго был полицейским…»
Холодный голос Бриджит вернул его к действительности.
— Мистер Фицвильям, может, вы все-таки объясните, что привело вас сюда?
Люк как раз зажигал спичку, чтобы закурить сигарету. Он замер на несколько мгновений, спичка догорела и обожгла пальцы.
— Черт возьми! — вскричал Люк. Он отбросил спичку и стал трясти рукой. — Извините, но вы меня поразили.
— В самом деле? — она неловко улыбнулась.
— Так и предполагал, что умный человек сможет меня раскусить. Вы, конечно, не поверили в книгу о фольклоре.
— Нет, с той самой минуты, как я увидела вас.
— Значит, не верили мне с самого начала?
— Да.
— Действительно, история, которую я рассказал, не слишком похожа на правду. Я понимаю, мужчина может захотеть написать книгу, но для этого совсем не обязательно приезжать сюда и представляться кузеном. Ваши подозрения основывались на этом?
— Нет, — отрицательно покачала головой Бриджит, — у меня была своя версия. Я считала, что вы попали в какое-то затруднительное положение. Подобное бывало и с приятелями Джимми и с моими… Вы не такой человек.
— Разве у меня недостаточно пороха, чтобы написать книгу? Не щадите мое самолюбие. Я хорошо знаю свои возможности.
— Вполне можете написать книгу, но не на эту тему. Суеверия — это не по вашей части! Вы не тот человек, для которого много значит прошлое. Вас интересует, главным образом, настоящее.
— Хм… — Люк скривился. — Черт возьми, вы не зря заставили волноваться, когда я впервые увидел вас! Даже с первого взгляда показались мне слишком умной.
— А кого вы, собственно, предполагали здесь встретить? — спросила сухо Бриджит.
— Сказать по правде, я как-то не задумывался…
— Хорошенькую маленькую секретаршу, у которой достанет ума, воспользоваться случаем и женить на себе шефа? — холодно продолжала она.
Люк смущенно вздохнул.
— Я вас хорошо понимаю и не обижаюсь, — она бросила на Люка насмешливый взгляд.
— Примерно так я и думал, — набрался храбрости Люк, — но недолго… Вы полагаете, лорд Вайтфильд тоже не поверил мне? Честно говоря, мне и самому эта версия не очень-то нравилась.
— Нет, Гордон может поверить во что угодно. Даже если бы вы сказали, что приехали сюда изучать привычки водяных жуков и писать об этом монографию, он бы не усомнился — таков Гордон.
— И все-таки я боюсь — лорд не столь легковерен. Это меня волнует.
— Мне вообще не очень нравится ваш стиль, — сказала Бриджит. — В большинстве случаев меня вы просто смешите. — Она помолчала минуту, а потом сказала: — Зачем же вы приехали сюда, мистер Фицвильям?
Они вновь вернулись к началу. Люк предполагал это и теперь уже несколько секунд соображал, как же ему ответить. Он посмотрел на Бриджит и встретил пристальный взгляд умных глаз, которые так и притягивали его.
— Я думаю, будет лучше, — наконец промолвил Люк, — не лгать вам.
— Действительно, так будет много лучше.
— Но согласитесь, правда не всегда удобна… Можно узнать, что вы сами думаете обо мне?
Она задумчиво кивнула головой и негромко сказала:
— Предполагаю, вы приехали сюда в связи со смертью девушки, Эмми Гиббс. Разве это не так?
— Отчасти да. — Он замолчал, нахмурившись. Бриджит неподвижно сидела напротив и тоже молчала, не мешая ему высказываться.
Наконец Люк собрался с мыслями:
— Я приехал сюда на охоту за диким зверем, если так можно выразиться, по фантастическим и, вероятно, абсурдным подозрениям. Эмми Гиббс только одна из жертв. Но меня действительно интересует — как на самом деле погибла девушка. Вы думаете, в этой смерти есть что-то очень подозрительное?
— Да, история очень странная. Именно потому я и повела вас к мисс Вейнфлет. Ведь она тоже так думает.
— О! — в голове Люка мгновенно всплыл образ далеко не глупой старой девы. — Что же конкретно вас настораживает, мисс?
— Прежде всего — краска для шляпок. Я вам объясню. Двадцать лет назад женщины, я знаю, перекрашивали шляпки — один сезон ходили в красной, другой — в голубой, третий — в зеленой. Поэтому и держали бутылки с красками разного цвета. Но теперь шляпки значительно дешевле и их проще выбросить, когда они выходят из моды, чем перекрашивать.
— Даже девушкам из круга Эмми Гиббс?
— Да, скорее я сама покрасила бы свою шляпку, чем она. Бережливость несвойственна современным девушкам. Есть и другая причина моих сомнений: это красная, — она повторила: — красная краска.
— Ну и что?
— Но ведь Эмми Гиббс была рыжая. Вы никогда не увидите красную шляпку на рыжих волосах. Даже мужчины понимают такие вещи.
— Увы, далеко не все.
— У Джимми много старых друзей в Скотланд-Ярде. Вы, случайно, не из них?
— Я не официальный следователь и даже не частный детектив с Бейкер-стрит, — быстро ответил Люк. — Я только отставной полицейский. Джимми может это подтвердить. Я ввязался в дело, можно сказать, по чистой случайности. — Он передал подробно свой разговор с мисс Пинкертон в поезде. Как видите, это достаточно фантастично. Я приехал разыскивать тайного убийцу — человека известного и уважаемого. Если мисс Пинкертон права, тогда именно этот человек убил Эмми Гиббс и многих других.
— Я понимаю, — сказала Бриджит.
— По части Эмми: он мог переставить бутылки, проникнув в дом снаружи. Это легко предположить.
— Да, я тоже так думаю. Мистер Вид, наш констебль, добрался до ее окна по водосточной трубе. Конечно, опасно, но для действительного убийцы — ловкого мужчины не представляет особого труда. Далее он поменял местами бутылку с микстурой и бутылку с краской.
— Надеясь, что она спросонок выпьет в темноте не из той бутылки и все будет выглядеть как ошибка или самоубийство?
— Да, — подтвердила Бриджит.
— Не возникало ли подозрений по поводу конкретного человека на следствии?
— Нет.
— Я предполагаю — вопрос о красках вообще не волновал следователя?..
— Думаю, что нет.
— А мисс Вейнфлет? Вы это обсуждали с ней?
— О, нет, — улыбнулась Бриджит. — Мы не затрагивали в разговорах ничего подобного. Я даже не знаю, как далеко она зашла в своих рассуждениях на эту тему. Могу только сказать: у нее есть какие-то подозрения и, по-моему, они возрастают. Она очень умна. Вы это могли заметить. Училась в университете и в молодости подавала большие надежды. Ее ум, несмотря на однообразие местной жизни, ничуть не притупился, как бывает у многих.
— Например, у мисс Пинкертон. Несколько туповата и болтлива, и сначала я не воспринял серьезно историю, которую она рассказала.
— Картер, Томми Пирс, Эмми Гиббс, доктор Хамблеби… — сказала Бриджит задумчиво. — Верно, это выглядит слишком фантастичным, чтобы быть правдой! Кому потребовалось убивать столько людей — таких разных и без видимых причин?
— Как, по-вашему, кто был заинтересован в смерти Эмми Гиббс?
— Не могу себе представить, — покачала головой Бриджит.
— А что скажете о Картере? Каким образом умер он сам?
— Упал в реку и утонул. Шел домой темной ночью, как всегда пьяный, по узенькому мостику через реку. Перильца только с одной стороны. Оступился и упал.
— Но ведь его могли и столкнуть в реку?
— О, да.
— И кто-то мог с такой же легкостью подтолкнуть мальчишку Томми, когда он мыл окна, стоя на подоконнике?
— Да, вполне возможно.
— Таким образом, мы приходим к выводу — легко убить трех человек и остаться вне подозрений.
— Но у мисс Пинкертон все же возникли подозрения, — возразила Бриджит.
— Да, так оно и было. В этой игре сможет выиграть только тот, кто верит в невозможное.
Бриджит согласно кивнула головой.
— Я думаю, — продолжил Люк, — не имеет смысла спрашивать у вас, за кем нужно охотиться? Здесь, наверное, нет подозрительных типов со страшными тусклыми глазами и маниакальным смехом?
— Все, кого я знаю в Вичвуде, представляются мне вполне добропорядочными, респектабельными и совершенно ординарными людьми.
— Ожидал, что именно так вы и скажете.
— Так вы думаете — этот человек не сумасшедший? — спросила Бриджит.
— Уверен. Он очень хитрый. Вряд ли на него может пасть хоть тень подозрения.
— Этим человеком может быть кто угодно, — сказала Бриджит. — Пекарь, мясник, рабочий на ферме, дорожный мастер или разносчик молока.
— Мисс Пинкертон говорила, что убийца бросает какой-то особый взгляд на свою жертву. Делаю предположение — конечно, только предположение, не более — преступник, очевидно, из ее круга.
— Может, вы и правы! Иной раз самые незначительные нюансы в разговоре могут оказаться полезными.
— Должен сказать, после того, как вы все узнали, испытываю большое облегчение. Теперь мы можем действовать вместе.
— Я постараюсь вам помочь.
— Такая помощь была бы просто неоценимой. Вы действительно хотите ввязаться в это мрачное дело?
— Конечно.
— А что скажет лорд Вайтфильд? — с неожиданным для себя раздражением произнес Люк. — Как думаете?
— Он ничего не узнает. Мы, естественно, ничего ему не скажем.
— А если все же поделиться с ним, лорд поверит в существование убийцы?
— Гордон, вероятно, будет дрожать от страха и наймет полдюжины бравых молодцов, чтобы защитить себя от соседей. Он вполне способен на это.
Люк посмотрел на нее и, казалось, собирался что-то сказать, но передумал и взглянул на часы.
Они поднялись и молча направились к дому.
Во время ленча Люк имел интереснейший разговор с мисс Акструтер о цветах, которые растут в Англии. Он получил самую подробную информацию о выращивании цветов в Вичвуде. Лорд Вайтфильд также дал «советы молодому человеку на основе собственной практики». Наконец, слава богу, он остался один — в своей спальне.
Люк взял лист бумаги и составил следующий перечень:
Доктор Томас
Мистер Аббот
Майор Хортон
Мистер Элсворси
Мистер Вейк
Мистер Джонс
Молодой человек — поклонник Эмми.
Булочник, сыродел, мясник, дорожный рабочий и т. д.
Затем он взял другой лист бумаги и надписал сверху: «жертвы». Ниже — еще ряд имен:
Эмми Гиббс — отравление.
Томми Пирс — выпал из окна.
Гарри Картер — оступился и упал в реку (пьяница, наркоман?)
Доктор Хамблеби — заражение крови.
Мисс Пинкертон — попала под автомашину.
Затем Люк добавил:
Миссис Роз?
Старый Бон?
Подумав еще, дописал сюда же: миссис Хортон. Он прочел написанное и закурил сигарету. Потом взял ручку снова:
Доктор Томас. Возможные факты против него.
Определенные противоречия между ним и доктором Хамблеби.
Эмми Гиббс посетила его после полудня накануне своей смерти.
Не было ли чего между ними? Шантаж?
Томми Пирс? Нет видимой связи. Может быть, Томми знал что-нибудь об отношениях доктора и Эмми Гиббс?
Гарри Картер. Нет видимой связи.
Был ли доктор Томас в Вичвуде в тот день, когда мисс Пинкертон отправилась в Лондон?
Люк вздохнул и продолжил далее.
Мистер Аббот. Возможные факты против него.
Юрист кажется мне подозрительным. Мои предубеждения?
Таких людей — цветущих, доброжелательных и т. д. — чаще всего подозревают, особенно в книгах. Однако то, что изображают в книгах, не всегда соответствует реальной действительности.
Мотивы убийства доктора Хамблеби — между ними очевидная антипатия.
Хамблеби пренебрегал мнением Аббота. (Достаточный мотив для возмездия.) Этот антагонизм могла легко заметить мисс Пинкертон.
Томми Пирс? Рылся в конфиденциальных бумагах Аббота. Не нашел ли он такое, чего ему не следовало знать?
Гарри Картер? Нет очевидной связи.
Эмми Гиббс? Нет видимой связи.
Отсутствовал ли мистер Аббот в день гибели мисс Пинкертон?
Майор Хортон. Возможные факты против него.
Неизвестно о его связях с Эмми Гиббс, Томми Пирсом и Картером.
Что случилось с женой Хортопа? Ее могли отравить мышьяком.
Томас был приглашен для лечения (дополнительное подозрение на Томаса).
Мистер Элсворси. Возможные факты против него.
Увлекается черной магией. Может воображать кровь и убийства.
Был связан с Эмми Гиббс. Ничего не известно о его связях с Томми Пирсом и Картером.
Хамблеби? Мог знать о его ненормальных склонностях.
Мисс Пинкертон? Отсутствовал ли Элсворси в день ее смерти?
Мистер Вейк. Возможные факты против него.
Маловероятно. На религиозной почве? Картер, Томми, Эмми — все они были в той или иной степени неприятными людьми. Убрать их во славу господа?
Мистер Джонс: нет сведений.
Молодой человек — поклонник Эмми. У него мог быть повод для убийства Эмми, но, кажется, парень здесь ни при чем.
Прочие: нет фактов.
Люк внимательно прочел написанное и покачал головой. Какой-то абсурд.
Только Евклид в своей геометрии мог раскладывать все по частям.
Люк свернул листки и сжег их в камине.
Он сказал себе: «Это дело явно не из легких».
Доктор Томас откинулся в кресле, поглаживая холеной рукой свои мягкие длинные волосы, зачесанные назад. Хотя ему было около тридцати, он выглядел значительно моложе. Копна рыжих волос, слегка удивленное выражение лица, бело-розовая кожа — все это делало его похожим на школьника. Однако внешний вид оказался обманчивым: диагноз, который он поставил — ревматический артрит, — полностью соответствовал заключению видных докторов лондонской больницы, выданному Люку всего неделю назад.
— Спасибо, — сказал Люк. — Я с вами согласен — физиотерапия может дать не тот эффект. Мне бы не хотелось стать инвалидом…
— О, я не думаю, что вам это грозит, мистер Фицвильям, — по-мальчишески широко улыбнулся доктор Томас.
— Вы меня успокоили. Хотел еще посоветоваться со специалистами, но теперь такой необходимости нет.
— Посетите их, если вам так будет спокойнее.
— Нет, нет — я полностью доверяю вам.
— Спасибо. Но я человек без комплексов… Если последуете моим советам, совершенно уверен, это вам поможет.
— Вы меня убедили. А то я вообразил, что артрит скрутит меня в узел и сделает малоподвижным.
Доктор Томас покачал головой с удовлетворенной улыбкой.
— Мужчины становятся такими мнительными, когда заболевают, — сказал Люк. — Думаю, что доктор должен чувствовать себя всезнающим магом и соответственно влиять на своих пациентов.
— Да, взаимное доверие много значит в нашей профессии.
— «Доктор так сказал»… Эти слова больные произносят с благоговением, — склонил голову Люк.
— Если бы только знали пациенты своего доктора, — пробормотал насмешливо собеседник и пожал плечами. — Вы пишете книгу о магии, мистер Фицвильям?
— Откуда вы знаете?! — несколько наигранно воскликнул Люк.
— О! — Доктор Томас выглядел смущенным, — новости здесь распространяются моментально. В Вичвуде так мало интересного.
— Что касается моей книги, то слухи о ней несколько преувеличены, хотя я и интересуюсь местными суевериями. Это верно.
— А вы сами верите в привидения? — с усмешкой спросил доктор.
— По вашему тону видно: для вас они — не более чем плод воображения. Что касается меня лично, то я думаю: в привидения верят только темные люди… Много суеверий связано с насильственной смертью. Например, убитому человеку не лежится спокойно в могиле, или — когда убийца прикоснется к телу жертвы, из пальцев убийцы начинает сочиться кровь.
— Я не думаю, что в наше время так много суеверных людей.
— Гораздо больше, чем вы предполагаете. Конечно, в этом местечке вряд ли совершено столько убийств, что можно было бы подтвердить или опровергнуть подобные поверья. — Люк внимательно следил за выражением лица доктора, но Томас был очень спокоен. И Люк с усмешкой сказал:
— Ваше мирное местечко, безусловно, не подходит для грязных дел. Но тем не менее кто-то вытолкнул из окна маленького Томми?
— Многие были бы рады свернуть шею этому мальчишке, — широко улыбнулся в ответ доктор Томас, — но вряд ли его вытолкнули из окна на самом деле.
— Я иногда думаю: смерть некоторых людей была бы только полезной для общества. Например, клубные завсегдатаи могли бы закончить свою жизнь, отравившись ликером или бренди. Затем есть женщины, профессионально перемывающие косточки самым ближайшим друзьям. Или постоянно клевещущие старые девы, или твердолобые консерваторы, которые препятствуют всему новому. Если бы их убрать, как резко изменилась бы к лучшему наша жизнь!
— Вы действительно оправдываете убийства по расчету? — еще шире улыбнулся доктор Томас.
— А вы согласны — это принесло бы только пользу?
— О, несомненно.
— Но по-настоящему в подобное вы не верите, — сказал Люк. — Что касается меня, то я не отношусь так скрупулезно к человеческой жизни. Любой человек, который стоит на пути прогресса, должен быть убран — я так понимаю!
— Да, но какой судья может определить — нужен или нет тот или иной человек? — доктор Томас взъерошил волосы.
— В этом и заключается основная трудность, — согласился Люк. — Католики считают: неверующие мешают жизни. Атеисты, напротив, видят в церковниках только носителей суеверий. Пацифист готов уничтожить всех солдат и так далее. В этом деле судьями могли бы стать ученые. Они беспристрастны и к тому же специалисты в своей области. Врачи, например. Исходя из всего сказанного, мне кажется, вы были бы неплохим судьей.
— Вы имеете в виду — определять: нужен или нет человек для Жизни?
— Да.
— Моя работа заключается в том, чтобы возвращать людей к жизни. — Доктор Томас покачал головой. — В большинстве случаев это очень тяжелый, а то и неблагодарный труд.
— Теперь для примера возьмем такого человека, как Картер.
— Картер? — быстро спросил доктор Томас. — Вы имеете в виду хозяина кабачка «Семь звезд»?
— Именно его. Лично мне Картер не известен. Но моя кузина, мисс Конвей, говорила — сущий негодяй.
— Да, пил, избивал жену, запугивал дочь. Он был скандалистом и ухитрился поссориться почти со всеми в округе.
— Мир стал лучше без него?
— Я согласен, что любой такого же мнения.
— Следовательно, если бы кто-нибудь столкнул его в реку, то принес бы пользу обществу?
— Вы пользовались методом, о котором так распространяетесь, там на Востоке? — сказал сухо доктор Томас.
— О, нет! — рассмеялся Люк. — Ведь это только моя теория, а не практика… Когда смотришь на убийцу, видишь зачастую приятного, вежливого, можно даже сказать, добропорядочного человека.
— Это несколько преувеличено, — заметил доктор Томас, — но вообще-то в ряде случаев недалеко от правды.
— Скажите — это меня весьма интересует, — вы когда-нибудь встречали человека — возможного убийцу? — отрывисто спросил Люк.
— Что за странный вопрос?!
— Так ли? Вы как врач общаетесь с самыми разными людьми. Среди них мог попасться маньяк-убийца. Вы, очевидно, заметили бы это гораздо раньше других.
— У вас какая-то идея фикс о мании убийства, — раздраженно заметил Томас. — Вы говорите о человеке, который бежит с пеной у рта, потрясая ножом. Могу вам твердо сказать, что маньяк не отличается от других людей, более того, он может быть даже робким. Часто — это тихий и боязливый человек.
— Действительно так?
— Конечно. Маниакальный безумец убивает, по его мнению, с целью самозащиты… Но правда и то, что многие убийцы совершенно нормальные люди, как вы или я.
— Доктор, вы меня пугаете. После всего сказанного я не удивлюсь, если вы предположите, что на моем счету, скажем, пять-шесть убийств!
— Это на вас не похоже, — улыбнулся доктор Томас.
— В самом деле? Я возвращаю вам этот комплимент — не могу поверить, что и вы можете быть убийцей.
— Вы, конечно, не считаете мои профессиональные ошибки.
Оба рассмеялись. Люк начал прощаться.
— Боюсь, что отнял у вас слишком много времени, — извинился он.
— О, я не слишком занят, Вичвуд — весьма здоровое место. Приятно поговорить с человеком, приехавшим сюда из другого мира.
— Я удивляюсь… — Люк посмотрел на доктора.
— Чему?
— Мисс Конвей сказала мне, и я вижу — не ошиблась, — что вы очень хороший, просто самый блестящий человек из здешних. Удивляюсь — неужели вы решили похоронить себя в этой дыре? Здесь невозможно развернуться вашему таланту.
— Такая практика, как здесь, — хорошее начало, весьма ценный опыт для будущего.
— Но вы же не собираетесь похоронить здесь свою жизнь?.. Ваш коллега Хамблеби был, как я слышал, нечестолюбивым человеком — он прожил в этом месте много лет. Говорят, он был старомоден?
— Временами с них приходилось трудно… Очень подозрительно смотрел на новые способы лечения. Но был прекрасным представителем старой школы.
— У него осталась хорошенькая дочь, — сказал Люк шутливо.
Ему было приятно видеть, как доктор густо покраснел.
Люк посмотрел на собеседника дружелюбно. По-видимому, доктора Томаса можно будет исключить из числа подозреваемых.
— Мы говорили о преступлениях, так вот, я мог бы предложить вам хорошую книгу на эту тему. «Комплекс неполноценности и убийства», перевод с немецкого Крейдмахера.
— Спасибо, — поблагодарил Люк.
— Вот она. — Доктор Томас приподнялся и достал с полки книгу. — Некоторые теории весьма спорны, но есть любопытные факты. Например, о юных годах Менхельда — франкфуртского палача. Или — глава об Анне Хелм, маленькой няньке, убийце детей. Все это представляет определенный познавательный интерес.
— Она убила около дюжины своих питомцев, прежде чем власти задержали ее, — обнаружил знание предмета Люк.
— Да, она была очень симпатична и весьма привязана к детям, — кивнул доктор Томас. — Очень переживала над каждой жертвой. Поразительный психологический феномен.
— Как это ей удавалось столько времени выходить сухой из воды? — спросил Люк.
— На самом деле в этом нет ничего особенного, — сказал доктор Томас. — Это очень легко.
— Что — легко?
— Остаться вне подозрений, — он улыбнулся своей открытой мальчишеской улыбкой. — Надо быть осторожным, вот и все! Умный человек всегда осторожен, даже во сне. Только и всего. — Он снова улыбнулся, махнул рукой на прощание Люку.
Было что-то снисходительное в улыбке доктора. В течение всего разговора Люк считал себя зрелым человеком, а доктора Томаса — юным и немного наивным. Но в последний момент он почувствовал, что их роли переменились.
В маленькой лавочке на Хайт-стрит Люк купил пачку сигарет и последний номер еженедельной газеты, которая приносила лорду Вайтфильду существенную часть его доходов. Изучив результаты футбольных состязаний, Люк огорченно понял — его надежды на выигрыш в тотализаторе ста двадцати фунтов провалились.
Миссис Пирс, владелица лавочки, посочувствовала джентльмену и сообщила: подобные разочарования случаются и у ее супруга. Между ними сразу же установились дружеские отношения.
— Мистер Пирс очень интересуется футболом, он большой любитель, — сказала миссис Пирс. — Он тоже страшно расстраивается в случае проигрыша. Но, по правде говоря, все ведь не могут выигрывать, кто-то должен и проигрывать.
Люк предпочел даже несколько углубиться в эту тему и сказал, что, к сожалению, беда никогда не приходит одна.
— Да, уж я-то хорошо это понимаю. Когда женщина имеет мужа и шестерых детей — да еще двое у нас умерло, — она знает, почем фунт лиха.
— Вы правы, — подтвердил Люк. — Вы сказали — умерло двое?
— Один — немногим более месяца назад.
— Это очень печально.
— Не только печально, сэр. Удар, настоящий удар. У меня все кругом пошло, когда сообщили. Вы знаете, если мальчишка причиняет столько огорчений другим, как-то не приходит в голову: ведь и с ним самим может случиться несчастье. Что касается Джейн, то она была подлинным ангелочком. Многие даже говорили: «Она слишком хороша для жизни». Это правда. Бог взял ее к себе…
Люк искренне посочувствовал ей и попытался вернуться от ангелочка Джейн к куда менее святому Томми.
— Значит, ваш сын умер совсем недавно? Несчастный случай?
— Да, несчастный случай, сэр. Мыл окно, потерял равновесие и свалился вниз с самого верхнего этажа.
— Видел ли кто-нибудь, как это произошло? — спросил Люк.
— Кажется, мимо проходил майор и обратил на Томми внимание.
— Майор Хортон?
— Да, джентльмен с бульдогами. После случившегося он говорил, что Томми вытворял в окне всякие трюки. Безрассудная отчаянность — вот что было несчастьем Томми. Много горя сынок причинил мне, но все его проступки просто шалости. Мальчишки в его возрасте часто несносны. Но действительного вреда он никому и никогда не делал. Это я точно знаю.
— Вы правы. Мало ли что творят мальчишки. Взрослые часто забывают, что они тоже были детьми.
— Ваши слова очень правильные, сэр, — кивнула миссис Пирс. — К сожалению, некоторые джентльмены, не хочу называть имен, очень серьезно реагируют на безвинные шалости.
— Вы имеете в виду бывших хозяев Томми? — спросил Люк.
— Томми всегда мастерски копировал других людей. Трудно было удержаться от смеха, когда он показывал, как мистер Элсворси уговаривает покупателя приобрести редкие вещи в его магазине. Или мистер Хопс — наш церковный староста — собирает пожертвования. Как-то раз он изображал самого лорда в его поместье перед садовницами. Они просто умирали от смеха. В этот момент Томми страшно не повезло — случайно проходил лорд и все увидел. Мальчика тут же уволили. Может, это и справедливо; лорд Вайтфильд не таил долго злобу и помог Томми устроиться на другую работу.
— Но остальные хозяева не были столь великодушны?
— Люди есть люди. Однако нельзя сказать ничего дурного о мистере Абботе. Приятен в обращении, любит доброе слово и шутку.
— Томми тоже подшутил над ним?
— О, нет, — возразила миссис Пирс. — Мальчик был немного любопытен, как и всякий в его возрасте. Кроме того, если бумаги частные и не для постороннего глаза, то они не должны лежать на видном месте, — вот что я должна сказать.
— Конечно, — подтвердил Люк. — Частные бумаги в конторе адвоката должны храниться в сейфе.
— Я тоже так думаю, и мистер Пирс полностью со мной согласен.
— И что же это были за бумаги — завещание?
Люк предполагал, что этот вопрос поставит миссис Пирс в затруднительное положение. Но ответ последовал немедленно.
— О, нет, сэр. Ничего серьезного. Просто частное письмо — от леди. Томми даже не успел прочесть ее имени. Ведь шум был поднят по существу из ничего, вот что я вам скажу.
— Мистер Аббот, наверное, очень вспыльчивый человек, — заметил Люк.
— Возможно. Хотя он всегда такой вежливый, с ним так приятно поговорить. Правда, я слышала от других, не любит, когда ему перечат. Он и доктор Хамблеби были прямо на ножах. Сейчас мистеру Абботу неприятно об этом вспоминать. Когда человек умер, нельзя вернуть грубого слова, брошенного ему.
— Очень правильно, очень правильно, — покачав головой, пробормотал Люк. — Наверное, случайное совпадение: плохое слово доктору Хамблеби — и доктор умирает, грубое обращение с вашим Томми — и мальчик выпадает из она. Я думаю, эти два случая должны заставить мистера Аббота придерживать свой язык в будущем.
— Гарри Картер тоже разругался с мистером Абботом всего за неделю до смерти. Но здесь мистер Аббот не виноват. Когда Картер пришел к его дому, понося джентльмена во весь голос, то сам еле стоял на ногах. Бедная жена Картера, она много терпела от мужа, его смерть была только облегчением.
— У него осталась дочь, не так ли?
— Да, — сказала миссис Пирс, — но я не люблю сплетен… Были разные толки. Люси Картер — очень хорошенькая молодая девушка, и ничего дурного за ней не замечали, но слухи пошли, и никуда от них не денешься — особенно после того, как Картер кричал…
Люк понял, о ком шла речь.
— Мистер Аббот действительно выглядит таким человеком, который обращает внимание на хорошеньких девочек, — заметил он.
— Джентльмены могут не иметь в виду ничего плохого, — просто несколько комплиментов, но на это сразу обращают внимание, особенно в таком маленьком местечке, как наше.
— Это очаровательное местечко, такое спокойное!
— Приезжие художники тоже так говорят, но многое здесь изменилось за мою жизнь. Его светлость делает для Вичвуда больше всех. Мы знаем это.
— Вы не считаете, что его замыслы далеко не всегда удачны? — спросил Люк, улыбаясь.
— Наверное, сэр. Ведь он не настоящий дворянин, не то что мисс Вейнфлет или мисс Конвей. Конечно, лорд Вайтфильд богатый человек, но ведь он не дворянин от рождения.
— Безусловно.
— Извините меня, — сказала миссис Пирс, — но вы — кузен мисс Бриджит, насколько мне известно. Нам очень приятно, что она скоро снова станет хозяйкой поместья.
— Наверное, — произнес Люк без особого восторга. — Думаю, так и будет. — Он неожиданно замолчал, быстро расплатился за покупки и вышел из лавочки миссис Пирс.
«Конечно, это ее личное дело, каждый делает то, что хочет. Я здесь только для того, чтобы раскрыть преступление. Какое мне дело, за кого выйдет замуж эта черноволосая ведьма?..» Он медленно шел вдоль улицы и тщетно пытался не думать о Бриджит. «Вернемся к делу. Что нового я узнал? — сказал он сам себе. — Появились кое-какие факты против мистера Аббота: поссорился с Хамблеби, разругался с Картером, был зол на Томми Пирса. И все трое — мертвы. Его отношение к Эмми Гиббс? Что за частное письмо читал любопытный мальчишка? Знал ли он, от кого? Можно предположить, что знал. Тогда Аббот искал бы способ заткнуть ему рот».
Люк ускорил шаги. Все вокруг почему-то вызывало в нем раздражение. «Чертова деревушка. Она все больше действует мне на нервы. Такая мирная — и столько ужасных убийств! Или, может, я сам схожу с ума? Или Лавиния Пинкертон сумасшедшая?» В нем на мгновение возникло ощущение нереальности окружающего…
Люк поднял глаза на хмурую скалу, нависающую над деревушкой, и неожиданно увидел две фигуры, которые двигались по тропинке вдоль подножия горы. Он легко узнал Бриджит и Элсворси. Молодой человек энергично жестикулировал своими длинными руками, повернув голову к Бриджит. Ее черные волосы разметал ветер — совсем как в первую их встречу. «Она просто меня околдовала», — подумал он. Люк неподвижно стоял, глядя издали на эти две фигуры, весь во власти охватившего чувства.
«Кто может разрушить эти чары? Наверное, никто».
Легкий шум позади заставил его быстро обернуться. К нему подошла привлекательная девушка с вьющимися каштановыми волосами. Она покраснела и с легким замешательством спросила:
— Мистер Фицвильям?
— Да, это я.
— А я — Роза Хамблеби. Бриджит говорила, что ваши друзья знали моего отца.
Люк почувствовал: сквозь его восточный загар проступает краска.
— Это было очень давно. Друзья знали его совсем молодым.
— Я понимаю. — Роза выглядела немного разочарованной, но тем не менее спросила: — Говорят, вы пишете книгу?
— Делаю кое-какие заметки.
— Это безумно интересно.
— К сожалению, книга может оказаться невыносимо скучной.
— О, нет. Этого не случится.
Люк улыбнулся ей и подумал: «Вашему доктору Томасу очень повезло, такая симпатичная девушка, эта Роза». И сказал:
— Есть люди, которые ухитряются даже из самых интересных вещей сделать нечто скучное. Я, скорее всего, к таким и принадлежу.
— Почему вы себя невысоко цените? Что побуждает вас быть таким?
— Не знаю, но неуверенность, увы, все больше растет во мне.
— Наоборот. Вы кажетесь мне человеком, который способен сделать самую скучную вещь ужасно занимательной!
— Приятно слышать такие хорошие слова от такой хорошенькой девушки. Спасибо.
— Вы сами суеверны? — улыбнулась Роза.
— Трудно сказать. Ведь можно интересоваться вещами, в которые не веришь.
— Да, — сказала она, но в голосе девушки звучало сомнение.
— А вы суеверны? — в свою очередь спросил Люк.
— Н-нет, но иногда предрассудки наплывают сами, как волны.
— Как волны?
— Да. То удачи, то неудачи. Например, совсем недавно мне казалось, что над Вичвудом навис злой рок. Умер отец, а перед этим попала под машину мисс Пинкертон. И — бедный мальчик, который выпал из окна. Я даже начала ненавидеть это место и думать: неплохо бы вообще уехать отсюда.
Девушка была взволнована. Люк задумчиво смотрел на нее.
— У вас возникла тревога, и вы ее почувствовали?
— О! Я знаю — это глупости. Такое настроение, очевидно, было потому, что мой бедный папа так внезапно, неожиданно для всех нас умер. И мисс Пинкертон. Она говорила…
— Что она говорила?.. Леди очень напоминала мою любимую тетку.
— О, вы ее знали? — лицо Розы засветилось. — Мисс Пинкертон мне так нравилась! Леди очень уважала моего отца. Но иногда мне казалось, что она обладает даром предвидения, как это говорят шотландцы — вещуньи.
— Почему?
— Потому, что все время волновалась за жизнь моего отца. Всегда предостерегала и меня. А в тот день, как раз перед поездкой в Лондон, леди была страшно взволнована… Вы знаете, мистер Люк, я думаю, мисс Пинкертон из тех людей, которые обладают седьмым чувством. Она, наверное, знала: с ней должно что-то произойти — так же, как и с моим отцом. Это ужасно — предчувствовать подобные вещи! — Девушка даже приблизилась к нему.
— Бывают такие моменты в жизни, когда человек может предвидеть будущее, — заметил Люк.
— Да, я с вами полностью согласна, но все-таки меня не покидает беспокойство…
— Вы не должны волноваться, — мягко сказал Люк, — плохое уже позади. Не надо думать все время о прошлом. Жить надо будущим.
— Я знаю, но понимаете ли… — Роза заколебалась. — Есть еще кое-какие сомнения… Ваша кузина…
— Моя кузина? Бриджит!
— Мисс Пинкертон очень беспокоилась и за нее, особенно в последнее время. Часто спрашивала меня о Бриджит. Я думаю, леди боялась за ее жизнь.
Люк резко повернулся, вглядываясь в склоны горы. Он ощутил непреодолимое чувство страха. Бриджит — там, с неприятным человеком, у которого мерзкие руки, покрытые зеленоватой кожей… Воображение, все воображение! Элсворси — просто безобидный дилетант, который изображает из себя хозяина, коммерсанта. Как будто угадав его мысли, Роза спросила:
— Вам понравился мистер Элсворси?
— Определенно нет.
— Джофрею — так зовут доктора Томаса — он тоже не нравится.
— А вам самой?
— Он, по-моему, ужасный человек. Много разных слухов ходит о нем. Мне говорили, что Элсворси устроил гульбище на лужайке за Вичвудом — много его друзей приехало сюда из Лондона, препротивные люди. А Томми Пирс там прислуживал.
— Томми Пирс? — оживился Люк.
— Да, его даже одели в красную рясу.
— Когда это было?
— Совсем недавно. Я думаю, в марте.
— Кажется, Томми Пирс участвовал во всех делах, какие случались в округе.
— Он был ужасно любопытный и всегда хотел знать обо всем.
— Вероятно, мальчишка знал даже больше, чем ему положено, — сказал Люк мрачно.
— Мерзкий мальчик. Любил разорять осиные гнезда, дразнить бродячих собак, гонять кошек — это ему очень нравилось. — И огорченно заметила: У нас о каждом все известно. Плохо здесь жить.
— О, нет, — сказал Люк.
Роза вопросительно взглянула на собеседника.
— Ни один человек не может знать всей правды о другом, — многозначительно ответил Люк, и лицо Розы омрачилось.
— Да, — промолвила она, — мы не знаем даже о самых близких и дорогих. Но я хотела бы, чтобы вы больше не говорили таких страшных вещей.
— Они пугают вас?
— Я должна идти. — Она порывисто отвернулась. — Если желаете — навестите нас. Мама будет очень рада, ведь вы знали друзей моего отца.
Роза медленно пошла вниз по дороге. Ее голова была опущена, как будто под тяжестью невеселых мыслей. Люк смотрел вслед: волна жалости охватила его. Хотелось уберечь и защитить эту девушку. От кого? Задав себе этот вопрос, он покачал головой, — Роза Хамблеби помолвлена с приятным молодым человеком, который сам способен защитить ее. Тогда почему ты, Люк Фицвильям, страдаешь? «Становлюсь сентиментальным, — подумал Люк. — Мужчина-защитник процветал в викторианскую эпоху, но что же ему делать теперь? Как бы то ни было, — сказал себе Люк, приближаясь к горе, — мне просто понравилась эта девушка. Она слишком хороша для Томаса — такого холодного, расчетливого».
Звуки шагов прервали размышления Люка. Он взглянул вверх — по тропинке спускался мистер Элсворси. Он внимательно смотрел под ноги и улыбался самому себе. Выражение его лица не понравилось Люку. Элсворси не шел, а пританцовывал, как будто у него в голове — бравурные ритмы. Странная улыбка кривила губы Элсворси и была неприятной.
Люк остановился, и Элсворси буквально в двух шагах заметил наконец человека, стоявшего перед ним. Элсворси смотрел на Люка и как будто не узнавал его. Затем лицо джентльмена резко преобразилось. Если минуту назад он был похож на танцующего сатира, то теперь выглядел просто изнеженным и самодовольным человеком.
— О, мистер Фицвильям, доброе утро.
— Доброе, — ответил Люк. — Любуетесь красотами природы?
— Нет, дорогой мой, нет. Я ненавижу природу. Меня всегда удивляют те, кто восхищается природой.
— Так что же вы тут делали?
— В провинциальной дыре можно найти очень приятные развлечения, если иметь для этого соответствующий нюх, Я люблю жизнь, мистер Фицвильям!
— Я тоже.
— Mens sana in corpore sano,[3] — вежливо-ирончески сказал Элсворси.
— Далеко не всегда, — возразил Люк.
— Мой дорогой друг, здравый смысл — скучная вещь. Каждый должен быть немножко сумасшедшим, с легкими завихрениями, и тогда жизнь покажется в новом свете, в совершенно неожиданном ракурсе… Но я, очевидно, задержал вас. У каждого свои дела.
— Да, вы правы, — и, слегка поклонившись, Люк пошел дальше. «Что можно сказать об этом человеке, он просто осел!»
Какое-то неясное беспокойство заставило его ускорить шаги. Эта странная, хитрая и торжествующая улыбка на лице Элсворси… Или Люку просто показалось? И не пожелал сказать, что он здесь делал… Волнение Люка росло. «Бриджит? Все ли с ней в порядке? Ведь они шли вдвоем, а возвращается Элсворси один?»
Солнце скрылось за тучей. Небо стало пасмурным и грозным. Ветер дул сильными порывами.
Тропинка свернула в сторону, и Люк вышел на большую поляну, покрытую зеленой травой. Как он сразу понял, это был Луг Ведьм. По местным поверьям, именно тут традиционно собирались ведьмы на свой шабаш.
Бриджит была здесь. Она сидела, прислонившись к камню, обхватив голову руками. Люк быстро подошел к ней:
— Бриджит!
Она медленно подняла голову. Выражение ее лица поразило Люка. Как будто она была где-то далеко и теперь с трудом возвращается к сегодняшней жизни.
— Я вижу… с вами все в порядке? — неловко сказал Люк.
Прошла минута или больше. Люк чувствовал, что его слова прошли долгий путь, прежде чем достигли сознания мисс. С видимым трудом она взяла себя в руки.
— Конечно, все хорошо. А что со мной должно было случиться? — В голосе явственно ощущался холод и какая-то неприязнь.
— Вижу, я не вовремя нарушил ваше одиночество.
— Так что же со мной могло произойти? — повторила вопрос Бриджит.
— Видите ли, мелодраматическая атмосфера, в которой мы живем, заставляет меня постоянно тревожиться. Если я потеряю вас хотя бы часа на два — боюсь найду холодный труп в канаве. Как будто мы на сцене шекспировской трагедии. — И Люк счел целесообразным перевести разговор на другую тему: — Так это и есть Луг Ведьм?
— Да.
— Вам только не хватает метлы, — взглянул на нее Люк.
— Спасибо, мистер Элсворси сказал мне то же самое.
— Я только что с ним встретился, — сказал Люк.
— О чем вы говорили?
— Он поставил себе задачу — выбить меня из колеи.
— И преуспел в этом?
— Он меняется каждую минуту, человек с сильными вывихами.
— Вы тоже обратили на это внимание? — спросила Бриджит. — Да, есть в нем что-то необычное… — Она помолчала. — Я не сомкнула глаз всю прошлую ночь, думала о нашем деле. Если здесь живет убийца, я должна знать его! Ведь я знаю здесь всех и каждого. Думала, думала и в конце концов решила: он определенно сумасшедший.
Вспоминая слова доктора Томаса, Люк спросил:
— А вы не предполагали, что убийца — вполне нормальный с виду человек, как мы с вами?
— Нет, он не как все. Эти мысли привели меня к Элсворси. Из местных жителей он один со странностями. Очень эксцентричен, и вы не станете этого отрицать.
— Такие люди обычно совершенно безобидны и никогда не пойдут на убийство.
— Думаю, он не такой уж безобидный. Согласитесь, у него противные руки — какие-то зеленоватые.
— Руки мистера Элсворси, наверное, на всех производят неприятное впечатление. Однако нельзя заподозрить человека в убийстве только из-за оттенка его кожи.
— Это очевидно… Я пыталась помочь вам, — сказала Бриджит.
— Ну и что же вы узнали? Расскажите.
— Кажется, у него скверные друзья. Они приезжают сюда и устраивают дикие гульбища; наряжаются кто во что горазд и непристойно пляшут.
— Могу кое-что добавить, — сказал Люк. — Томми Пирс принял участие в одном из таких сборищ. Мальчишка был служкой, и его одели в красную рясу.
— Думаете, он рассказал кому-нибудь об увиденном? — спросила Бриджит.
— Да, и вполне мог стать жертвой фанатизма.
— Это выглядит фантастично, но совсем не кажется невероятным, если иметь в виду людей, подобных Элсворси, — сказала задумчиво Бриджит и неожиданно рассмеялась. — Я хорошо сыграла свою роль сегодня утром. Особенно, когда рассказала, что моя пра-прабабушка испытывала гонения как ведьма. Я даже предполагаю, что буду приглашена на ближайшую оргию.
— Бриджит, ради бога, будьте осторожны! — воскликнул Люк.
Она взглянула на него с удивлением.
— Я встретил только что дочь доктора Хамблеби. Роза сказала, что мисс Пинкертон очень беспокоилась за вас, — пояснил он.
Бриджит рассмеялась. Она порывисто поднялась, и ее черные длинные волосы разметались.
— Не волнуйтесь. Дьявол заботится о себе сам.
Люк откинулся в кресле. Напротив, за большим столом, расположился мистер Джонс, владелец местного банка.
— Я вполне удовлетворен беседой, но, боюсь, занял у вас слишком много времени, — сказал Люк.
Мистер Джонс отрицательно покачал головой. Его маленькое круглое лицо с приплюснутым носом выражало доброжелательность.
— Нет, что вы, мистер Фицвильям! Мы рады оказать незнакомцу посильную помощь. — И заметил: — Потребуется еще много времени для искоренения суеверий. Лорд Вайтфильд — подчеркнул он, — щедрый благодетель наших мест, понимает всю пагубность отсутствия образования и прилагает все усилия, чтобы современные юноши не испытывали нехватки знаний.
— Этот недостаток не помешал лорду добиться успеха в жизни, — сказал Люк.
— Благодаря своим дарованиям и способностям.
— Или случаю, — подсказал Люк. Мистер Джонс несколько удивился. — Случай очень много значит, — добавил Люк. — Возьмите, например, убийцу. Почему иногда ему удается уйти от правосудия? Счастливый случай… Или возьмем Картера, владельца пивнушки. Пил шесть дней в неделю. Однажды ночью оступился с мостка и упал в реку. Снова случай.
— Это — счастье для многих, — сказал мистер Джонс.
— Кого вы имеете в виду?
— Хотя бы его жену и дочь.
Постучавшись, в кабинет вошел клерк с бумагами. Люк поставив подпись и получив чековую книжку, поднялся:
— Очень рад, что все так быстро устроилось. Мне в этом году немного повезло на скачках, а вам?
Мистер Джонс улыбнулся и сказал, что он не азартный человек и не играет на скачках. Да и миссис Джонс в этом отношении придерживается строгих взглядов.
— Вы даже не ездите смотреть на скачки?
— Нет.
— А кто-нибудь здесь этим увлекается?
— Майор Хортон — заядлый игрок. И мистер Аббот — хотя он и редко выигрывает.
— Так же, как и многие другие, — сказал Люк и, попрощавшись, удалился
Он закурил сигарету и по дороге решил — вряд ли есть смысл оставлять мистера Джонса в списке подозреваемых. Невозможно представить его в роли убийцы. Однако визит к мистеру Джонсу был не напрасным. По крайней мере, Люк получил небольшую, но весьма ценную информацию: майор Хортон и мистер Аббот были на дерби. Они могли находиться в Лондоне в то время, когда мисс Пинкертон попала под машину.
Хотя Люк теперь не подозревал доктора Томаса, он чувствовал бы большую удовлетворенность, если бы точно знал: в тот день доктор находился в Вичвуде. Он сделал заметку, чтобы уточнить это. Люк подошел к своему автомобилю, который стоял на обочине. Сел в него и завел двигатель. Мотор неожиданно забарахлил. Это побудило Люка заехать на автостанцию.
Приятный с виду молодой механик с веснушчатым лицом внимательно выслушал его. Оба подошли к машине, открыли капот.
— Джим, подойди на минутку, — окликнул кто-то механика.
«Значит, это и есть Джим Харвей, который ухаживал за Эмми Гиббс?» Парень быстро вернулся, извинился за задержку, и они продолжали разговор. Люк согласился оставить машину для ремонта.
— Повезло ли вам на дерби в этом году? — прощаясь, спросил Люк.
— Нет, сэр. Я ставил на Кларигольда.
— Бывает, ведь это же игра, — покачал головой Люк. — А вы сами присутствовали на дерби?
— Нет, сэр. Не удалось. Я уже купил билеты туда и обратно, но хозяин даже слушать не захотел. В этот день было много работы.
Люк выразил сожаление, и они расстались.
Джим Харвей также выпадал из списка подозреваемых. Вряд ли этот симпатичный юноша — таинственный убийца.
Как и в прошлый раз, Люк встретил майора Хортона на берегу реки с его бульдогами. Майор так же громко кричал:
— Нелли, Нелли, я тебе говорю! Неро, Неро, сейчас же иди сюда! Выпуклые глаза уставились на Люка. — Извините, вы — мистер Фицвильям? А я — Хортон, майор Хортон. — И тут же предложил:
— Давайте сыграем завтра партию в теннис. Мисс Конвей любезно пригласила меня. Ваша кузина, не так ли?
— Да.
Тут разговор прервался, поскольку все три бульдога дружно атаковали неизвестно откуда взявшуюся белую дворняжку.
— Август — Неро — Нелли! Сюда! Сейчас же!
Когда бульдоги наконец послушались, майор Хортон возвратился к беседе. Люк поглаживал Нелли.
— Прекрасная собака, не правда ли? — сказал майор. — Я люблю бульдогов. Предпочитаю именно эту породу. Мой дом недалеко отсюда, может, выпьем по рюмочке?
Люк согласился, и они направились к дому. По дороге майор Хортон все время говорил о своей любви к собакам. Люк выслушал подробный рассказ о многочисленных призах Нелли, о скрытых интригах, не позволивших Августу стать призером на главной выставке года, и о триумфе Неро.
Наконец они подошли к дому. Майор открыл входную дверь, которая не была заперта. Они миновали маленькую светлую комнату для собак, затем прошли в кабинет. Майор Хортон занялся приготовлением напитков. Люк осмотрелся. По стенам — множество фотографий бульдогов, на книжных полках — журналы. В центре висела картина, написанная маслом.
— Моя жена, — пояснил майор, оторвавшись от сифона. — Исключительная женщина — твердый характер.
— Это заметно, — сказал Люк, рассматривая портрет.
Она была в розовом платье, в руках — корзина с лилиями. Каштановые волосы расчесаны на прямой пробор, губы плотно сжаты, как будто чем-то недовольна. Глаза — холодно-серые — смотрели болезненно и раздраженно.
— Прекрасная женщина, — повторил майор, наливая виски в стакан Люка. — Умерла год назад. Мне ее очень не хватает.
— Да… — Люк не знал, как поддержать разговор.
— Присаживайтесь, — майор придвинул одно из кресел.
— Это для вас большая потеря, — посочувствовал Люк.
— Мужчине необходима жена, — грустно покачал головой майор. — Без нее он становится тряпкой — просто тряпкой.
— Но позвольте…
— Мой мальчик, я знаю, что говорю. Поверьте мне… Не хочу сказать, что женитьба — дорога в рай. Черт побери, говоришь себе, я не хочу попадать под ее каблук! Но это неизбежно, и такое положение дисциплинирует мужчину.
Люк подумал, что семейная жизнь майора Хортона больше напоминала военный поход, чем райскую идиллию.
— Женщины — удивительные создания. Слава богу, они поддерживают у нас вкус к жизни, — философски сказал майор.
Люк хранил вежливое молчание.
— Вы женаты? — спросил собеседник.
— Нет, не успел еще.
— Вы обязательно к этому придете. Поверьте мне, мой мальчик.
— Приятно слышать хорошие отзывы о семейной жизни. Особенно сейчас, когда разводы стали такими частыми и легкими.
— Да! — воскликнул хозяин. — Молодое поколение не радует меня. Никакой выдержки, никакой стойкости! Нет морального духа!
Люк хотел спросить, почему выдержка и присутствие духа необходимы для семейной жизни, но вовремя сдержался.
— Поверьте, — сказал майор, — Лидия была женщиной, как говорят, одной из тысячи. Все уважали ее.
— Да?
— Не терпела никаких глупостей. Ей достаточно было взглянуть на человека, и тот сникал, совершенно сникал. Это испытывали в первую очередь современные девушки, наши служанки. Они думали, что им позволена любая дерзость. Лидия очень скоро ставила на место любую. Знаете, у нас сменилось пятнадцать кухарок и горничных за один год! Пятнадцать!
Люк предпочел не высказывать своего мнения по этому поводу.
— Она тут же выгоняла в шею, если ей перечили.
— Может быть, некоторые сами уходили? — спросил Люк.
— Да. Скатертью дорога — вот что говорила в таких случаях Лидия!
— Какой характер! — воскликнул Люк. — Но ведь это не всегда удобно?
— Я никогда не вмешивался в ее дела. Мне нетрудно самому разжечь плиту и приготовить еду. Я не гнушаюсь и помыть посуду, если больше некому. Вам вряд ли миновать эту чашу!
Люк охотно согласился.
— Я не из тех мужей, которые позволяют женам заниматься хозяйством сверх меры, — сказал майор. — И, кроме того, Лидия была слишком изысканной, чтобы вести домашнее хозяйство.
— Она была хрупкой женщиной? — спросил Люк.
— Она обладала сильным характером, — покачал головой хозяин. — Но Лидия очень страдала, когда заболела. И никакого сочувствия со стороны врачей. Доктора иногда так жестоки. Они понимают только физическую боль. Неординарные заболевания им недоступны. Например, Хамблеби. Все говорили, что он хороший врач.
— Вы не согласны?
— Полный невежда. Не знаю, слышал ли он вообще о неврозах. Хамблеби разбирался только в краснухе, лихорадке и переломах. Пришлось с ним расстаться. Я пригласил доктора Томаса.
— Ну и как он вам, больше понравился?
— Он гораздо умнее. Если кто и помог ей в последний раз, так это доктор Томас. Ей стало лучше, но потом — резкое обострение.
— Очень страдала?
— Да, очень. Острая боль и слабость. Как она, бедняжка, жестоко мучилась. А эти больничные сиделки — от них такой же прок, как от дедушкиных часов. Повернут сюда, повернут туда — вот и вся помощь. Никогда не берите больничных сиделок! — майор покачал головой и вновь наполнил стаканы. Такие противные. Лидия даже говорила, что они ее отравят. Это, конечно, обычные фантазии тяжелобольных. Но сиделки ее не любили.
Люк чувствовал определенную неловкость и решил перевести разговор на другую, интересующую его тему.
— У вашей жены все же были преданные друзья в Вичвуде.
— Да, были, — сказал майор неохотно. — Лорд Вайтфильд посылал ей персики и виноград из своих парников. А эти старые девы навещали ее — Элеонора Вейнфлет и Лавиния Пинкертон.
— Мисс Пинкертон часто наведывалась?
— Да, приходила регулярно. Хоть и старая дева, но очень добрая. Интересовалась диетой Лидии и лекарствами, которые ей назначили. Всем хороша женщина, но уж очень суетлива.
Люк понимающе кивнул.
— Не выношу суеты, — добавил майор. — В нашем местечке вообще очень много женщин. Трудно даже найти партнера для игры в гольф.
— А этот молодой человек из антикварной лавки?
— Вы имеете в виду Элсворси? Он не играет в гольф, — хмыкнул майор.
— Давно он здесь появился?
— Около двух лет. Пренеприятнейший человек. Ненавижу этих длинноволосых. Смешно, однако, что он понравился Лидии. Никогда не поймешь, почему женщине нравится мужчина, Лавиния даже хотела приобрести для моей жены какое-то шарлатанское снадобье в ярко-красном стеклянном кувшине со знаками зодиака — Элсворси рекомендовал, говорил, что оно из трав, собранных в полнолуние. Женщины легковерны. Могут поверить во что угодно.
Люк почувствовал, что теряет в беседе инициативу.
— Вы не могли бы сказать, что за человек мистер Аббот, местный адвокат? — спросил Люк. — Хорошо ли он знает законы? У меня возникло небольшое спорное дело, я бы хотел с вами посоветоваться — стоит ли обращаться к нему?
— Говорят, он большой крючкотвор. Лично я ничего хорошего о нем сказать не могу. Мы с адвокатом поссорились. Не видел его с тех пор, как он оформлял завещание Лидии. Думаю, он просто хам.
— И, кажется, вообще вздорный человек, — подтвердил Люк. — Ухитрился поссориться со многими здешними жителями.
— Беда заключается в том, что мистер Аббот невероятно обидчив, сказал майор. — Тот, кто спорит с ним, совершает святотатство, считает Аббот. Вы, наверное, уже слышали об их споре с Хамблеби?
— Разве у них была стычка?
— Прямо враждовали. Поверьте, это меня нисколько не удивляло: Хамблеби упрям, как осел, а Аббот не терпит возражений!
— Смерть доктора была очень неожиданной.
— Хамблеби? Да, я тоже так думаю. Но ее причина — обычная неосторожность. Заражение крови — опасная вещь. Всегда мажьте йодом ранку. Я обычно так делаю. Простейшее, но верное средство. Хамблеби пренебрег этой пустяковиной — вот и пострадал.
Люк не был уверен, что майор прав. Но решил промолчать. Затем взглянул на часы, заторопился.
— Что, уже время ленча? — спросил майор. — Кажется, так и есть. Рад был с вами познакомиться. Может, как-нибудь продолжим наш разговор. Вы, кажется, служили на Востоке? А здесь пишете книгу о суевериях, или что-то в этом роде?
— Да, я…
— Я мог бы быть вам полезен, — прервал майор. — Рассказал бы несколько интересных вещей на вашу тему. Когда я был в Индии, мой мальчик…
Люк потерял минут десять, выслушивая обычные истории о факирах, фокусниках, укротителях змей, йогах.
Люк вышел из дома и, перебирая в памяти рассказ майора, еще раз изумился странностям семейной жизни. Или, неожиданно подумал Люк, все это — прекрасно разыгранная комедия?
Игра в теннис после полудня удалась. Лорд Вайтфильд был в хорошем настроении, часто шутил. Игроков было восемь: сам лорд Вайтфильд, Бриджит, Люк, Роза Хамблеби, мистер Аббот, доктор Томас, майор Хортон и Кэтти, дочь мистера Джонса.
Во второй партии Люк вместе с Бриджит играли против Розы Хамблеби и лорда Вайтфильда. Роза оказалась хорошим игроком, с сильным ударом, — ей доводилось принимать участие в соревнованиях. Девушка часто исправляла ошибки лорда. Бриджит и Люк были довольно средними игроками и вначале проигрывали. Но после нескольких неожиданно блестящих ударов Люка они стали побеждать. И тут все заметили, что лорд Вайтфильд начинает терять присутствие духа: постоянно спорил о месте падения мяча, ругал Розу за промахи и, в общем, вел себя, как капризный ребенок. Победа, казалось, была близка, но Бриджит допустила несколько грубых ошибок, не замечая стараний партнера, и они стали проигрывать.
— Простите, я играю не лучшим образом, — извинилась Бриджит.
Она обладала сильным ударом, но мяч летел не туда, куда надо. Партия закончилась в пользу лорда Вайтфильда и его партнерши со счетом восемь — шесть. Потом обсудили состав игроков на следующую партию. Партнером Розы оказался мистер Аббот — против доктора Томаса и мисс Джонс.
Лорд Вайтфильд присел, вытер лоб и удовлетворенно улыбнулся. К нему опять вернулось хорошее настроение. Он заговорил с майором Хортоном по поводу серии статей, которые печатала одна из его газет, — о насущных нуждах Британии.
— У нас, кажется, есть время, — обратился Люк к «черноволосой ведьме». — Вы обещали показать мне парники и огороды лорда Вайтфильда.
— Зачем это вам?
— Хорошо бы съесть морковку прямо с грядки.
— А как насчет зеленого горошка?
— Не возражаю, даже еще лучше.
По тропинке от теннисного корта они вскоре вышли на огороды. В этот час здесь никто не работал.
— Вот вам и горошек, — сказала Бриджит.
Однако Люка ни горошек, ни морковь совсем не интересовали.
— Почему вы подвели в этой партии? — спросил он недовольно.
— Простите, но я вообще плохо играю в теннис, — удивленно подняла брови Бриджит.
— Не так уж плохо! Ваши ошибки преднамеренны. Каждый удар — на полмили за площадку!
— Мои попытки улучшить свою игру были тщетны, — холодно сказала Бриджит.
— Просто притворялись.
— Вы, конечно, правы, мой дорогой Ватсон.
— А зачем это делали?
— Гордон не любит проигрывать.
— А как же я? Думаете — я люблю проигрывать?
— Боюсь, мой дорогой Люк, эти вещи несопоставимы.
— Не могли бы вы сказать точнее?
— Пожалуйста, если хотите. Никто не ссорится со своим хлебом с маслом. Так вот, Гордон и есть мой хлеб и масло, а вы — нет.
— Почему вы так упорно желаете выйти замуж за этого абсурдного и совершенно не подходящего для вас маленького человечка?! — задохнулся от негодования Люк.
— Как его секретарь я получаю всего шесть фунтов в неделю, а будь его женой — распоряжалась бы сотнями тысяч, не говоря уже о бриллиантах и жемчугах, которые я получу, став леди Вайтфильд.
— Но соответственно у вас будут и другие обязанности.
— Почему мы должны так мелодраматично воспринимать самые обычные вещи в этой жизни? — сказала холодно Бриджит. — Если вы представляете себе Гордона в качестве любящего мужа, то ошибаетесь. Он просто маленький человечек, который никогда не вырастет. Ему необходима мать, которая бы опекала, но никак не жена. К сожалению, мать Гордона умерла, когда ему было всего четыре года. А сейчас лорд хотел бы, чтобы его приласкали, посочувствовали и главное — терпеливо слушали о лорде Вайтфильде и его успехах.
— У вас хорошо подвешен язык — собираетесь этим воспользоваться?
— Я — молодая женщина, наверное, не глупая, современная, но, к сожалению, без денег. Я предпочитаю вести честную жизнь. Моя работа в качестве жены Гордона практически ничем не будет отличаться от работы секретаря Гордона. Через год, в лучшем случае, он вспомнит, что меня следовало бы перед сном поцеловать. Разница будет заключаться только в зарплате или, точнее, доходах.
Они молча глядели друг на друга, бледные от злости.
— Что же вы молчите, мистер Фицвильям, — насмешливо промолвила Бриджит. — Вы старомодны, не так ли? Почему вы не изрекаете прописную истину о том, что я продаю себя за деньги?
— Вы хладнокровный дьявол! — произнес сквозь зубы Люк
— Это все-таки лучше, чем быть чувствительной дурочкой. Я твердо это знаю!
— Отчего вы так категоричны? — сказал Люк с усмешкой.
— Знаю, что значит — любить мужчину. Вы, наверное, встречали Джонни Корнельса? Мы были помолвлены. Я его просто обожала, как говорят, пылинки с него сдувала, тем тяжелее была рана. Он бросил меня и женился на симпатичной пухленькой вдовушке с поместьем и с доходом тридцать тысяч фунтов в год. Такие вещи развенчивают любую романтику. Что вы скажете по этому поводу?
— Да, такое случается.
— И это случилось.
Последовала пауза. Гнетущее молчание легло между ними, Бриджит первая нарушила его.
— Надеюсь, вам теперь понятно, почему вы не имели права разговаривать со мной в таком тоне, — сказала она с легкой иронией. — Вы живете в доме Гордона.
— Теперь уже вы произносите прописные истины, — с трудом сдержался Люк. — Нет, я имею право так говорить с вами!
— Почему? Что за чепуха?! — вспыхнула Бриджит.
Лицо Люка исказилось, как от физической боли.
— Я имею такое право, оно принадлежит человеку, который любит. А я вас… люблю, чертовски люблю!
— Вы… — она отступила назад.
— Да, смешно? Я приехал сюда и неожиданно встретил вас. Вы выходили из-за угла дома — и в этот самый миг… Вот как это случилось. Вы говорили о необыкновенных историях, так вот это и есть моя сказка. Вы просто околдовали меня. Чувствую — если бы вы указали на меня своим пальчиком и сказали: «Превратись в туман», — я бы исчез.
Он приблизился к ней.
— Я люблю вас до безумия, Бриджит Конвей. Как же мне радоваться, если вы собираетесь выйти замуж за этого пузатого напыщенного маленького лорда, который капризничает, когда проигрывает теннисную партию?
— Что же, по-вашему, я должна делать?
— Выйти замуж за меня! Однако мое предложение вызовет у вас бурю смеха.
— Я буду долго смеяться — право, не знаю, над кем и над чем.
— Хорошо, мы выяснили наши отношения… Наверное, следует вернуться на теннисный корт? Может быть, на этот раз вместе со мной захотите выиграть?
— Вижу, что вы — по крайней мере в теннисе — немногим отличаетесь от Гордона! — сказала Бриджит, улыбаясь.
Люк внезапно схватил ее за плечи:
— У вас поистине дьявольский язык, Бриджит.
— Боюсь, что на самом деле я вам не слишком нравлюсь. Люк.
— Я никогда не думал, что вы можете мне понравиться, но я люблю вас.
— Возвращаясь в Англию, вы, наверное, рассчитывали жениться, не так ли? — Бриджит пристально наблюдала за ним.
— Да.
— Хорошо представляю себе девушку, которая подошла бы вам. Я прямо вижу ее перед собой.
— Вы так догадливы, дорогая Бриджит.
— Это — хорошенькая мисс, типичная англичанка, которая любит природу и лошадей. Вы и сами представляли ее себе — одетая в твидовую юбку, носком своей туфельки подталкивает ветки в костер.
— Вы нарисовали очень привлекательную картину.
— Я уверена, что так оно и есть. Однако мы когда-нибудь вернемся на теннисный корт? Вы могли бы составить партию с Розой Хамблеби — хорошо играет, и вы бы наверняка одержали победу.
Последовало молчание. Люк медленно отпустил ее плечи. Бриджит резко повернулась и быстро пошла к теннисному корту.
Партия как раз закончилась, и Роза не хотела больше играть:
— Мне вполне достаточно двух партий подряд.
Роза была непреклонной. В конце концов четверо мужчин сыграли сами.
После тенниса был чай.
Лорд Вайтфильд разговаривал с доктором Томасом, подробно, с чувством описывая свой визит в лабораторию Веллермана.
— Я хотел сам лично понять последние открытия науки, — говорил он с пафосом. — Я отвечаю за все, что пишут в моих газетах, в том числе и за научную информацию. Ведь наш век — это век науки. Наука должна полней проникать в народ.
— Конечно, недооценка научных знаний весьма опасна, — сказал доктор Томас.
— Наука и разум… вот к чему мы должны стремиться — провозгласил лорд Вайтфильд.
— Может, подробней расскажете, что представляет из себя лаборатория и чем она занимается? — прервала Бриджит.
— Я это и собираюсь сделать. Веллерман нашел время показать мне все. Я просил, чтобы меня сопровождал подчиненный, но Веллерман отказал.
— Естественно, — сказал Люк.
Лорд Вайтфильд взглянул на него удовлетворенно.
— И он лично все объяснил: культуру микробов, сыворотки и цель работы. Даже согласился написать статью в одну из моих газет.
— Они используют для опытов морских свинок — это жестоко, — пробормотала мисс Акструтер. — Хотя, конечно, не столь ужасно, как опыты на собаках и кошках.
— Людей, которые берут для опытов собак, я бы всех перестрелял, — нервно заявил майор Хортон.
— Я в этом и не сомневаюсь, Хортон, — сказал мистер Аббот. — Вы цените собак куда больше, чем людей.
— Да, — сказал майор. — Собаки никогда не предадут, в отличие от людей.
— Но их гадкие зубы могут впиться вам в ногу, — усмехнулся мистер Аббот. — Не правда ли, Хортон?
— Собаки хорошо разбираются в характере людей. Они знают, кого кусать, а кого нет.
— Один из ваших псов чуть не прокусил мне ногу на прошлой неделе. Что вы об этом скажете, Хортон?
Бриджит тактично прервала их спор:
— Может, еще немного поиграем?
Последовали две партии, затем Роза Хамблеби распрощалась.
— Я провожу вас, — обратился к ней Люк, — и поднесу ракетки. Вы не на машине?
— Нет, здесь совсем рядом.
Они пошли по дороге к дому Хамблеби. Роза бросила несколько тривиальных фраз, на которые Люк коротко ответил. Девушка, казалось, не замечала его.
Когда они подошли к воротам дома, лицо Люка просветлело.
— У меня значительно улучшилось настроение.
— А разве оно было плохим?
— Мисс Хамблеби, могу ли я быть немного дерзким?
— Уверена, что не можете.
— Я хотел сказать: по-моему, доктор Томас — счастливый человек.
Роза вспыхнула и улыбнулась одновременно.
— Так это правда? Вы обручены?
— Недавно, — Роза кивнула головой. — Мы пока не объявляли официально. Видите ли, мой отец был против, и нехорошо перед его памятью широко об этом говорить.
— Полагал, что вы слишком молоды? — посочувствовал Люк.
— Да, так он говорил.
— Думаете, за этими словами скрывалось нечто большее?
— Да, боюсь, ему не нравился Джофрей.
— Я считаю, он просто не хотел с вами расставаться.
Роза согласилась, но чувствовалась какая-то недомолвка.
— Понимаете ли, папа и Джофрей — разные люди, — сказала она. По некоторым вопросам у них были серьезные разногласия. Джофрей очень расстраивался из-за этого. Вместе с тем, видя, что отец его недолюбливает, вел себя еще скованней. Поэтому отец, собственно, и не знал Джофрея как следует.
— Предубеждения очень трудно преодолеть. Однако разве отец говорил вам что-нибудь конкретное против Томаса?
— О, нет.
— Ваш Джофрей не пьет, не картежник, не играет на скачках.
— О, нет. Я даже не могу представить, чтобы Джофрей знал лошадей, которые выиграли в этот раз на дерби.
— Смешно, но я совершенно уверен — я видел доктора Томаса в день скачек.
— Ошибаетесь. Он провел почти весь день в Ашвуде, принимая трудные роды.
— Какая у вас прекрасная память — можно позавидовать.
Роза рассмеялась:
— Я запомнила потому, что ребенка назвали Джубом — по кличке чемпиона дерби.
Люк удовлетворенно кивнул.
— Не хотите ли зайти к нам? Мама была бы очень рада познакомиться с вами.
— Вы уверены?
Роза кивнула головой.
Она провела гостя в комнату, которая была в полумраке.
— Мама, это — мистер Фицвильям.
Вдова доктора Хамблеби приподнялась с кресла и пожала ему руку. Роза быстро вышла из комнаты.
— Рада видеть вас, мистер Фицвильям. Роза говорила, что ваши друзья знали моего мужа.
— Да, миссис Хамблеби. — Он ненавидел себя, повторяя эту порядком надоевшую ложь, но другого выхода не было.
— Жалею, что вы лично его не знали.
— Я много слышал о нем здесь, — заметил Люк.
Он не видел выражения лица вдовы, но отсутствие эмоций подчеркивало глубину скорби.
— Мир людей жесток, мистер Фицвильям, вы это знаете?
— Да, может быть, — Люк был несколько удивлен.
Она повторила:
— Нет, вы знаете об этом?. Очень важно представлять, как много зла вокруг. Каждый должен бороться с ним всеми силами. Джон боролся.
— Я уверен в этом, — сказал мягко Люк.
— Он знал, что зло живет именно здесь. Он знал… — И неожиданно она разрыдалась.
— Извините меня… — пробормотал Люк.
Она так же неожиданно перестала плакать, овладев собой.
— Вы должны простить меня, — она протянула руку, и Люк пожал ее. — Приходите еще, как только сможете. Это будет приятно для меня и для Розы. Вы ей очень понравились.
— И мне она очень нравится. Ваша дочь — самая прекрасная девушка, которую я когда-либо встречал.
— Она нежна ко мне.
— Доктор Томас — счастливейший человек.
— Да, — голос миссис Хамблеби снова задрожал. — Я не знаю, но это так сложно…
Когда Люк покидал ее, вдова одиноко стояла в полутьме комнаты, нервно сжимая руки.
По пути домой Люк размышлял о том, что он узнал из сегодняшних разговоров.
Доктора Томаса не было в Вичвуде почти весь день, когда проходили скачки. Но у него машина, и он легко мог добраться до Лондона — всего 35 миль. Предположим, доктор действительно принимал трудные роды. Но весь ли день, как он говорит? Люк вспомнил вдову Хамблеби — что означала ее фраза: «Так много зла вокруг…»? Был ли это просто нервный шок или…
Но, о чем бы он ни думал, в конце концов его мысли возвращались к Бриджит.
На следующее утро Люк принял решение. Он чувствовал, что все возможное с помощью косвенных вопросов уже выяснил. Очевидно, рано или поздно он вынужден будет открыться.
Для выполнения своего плана Люк намеревался прежде всего встретиться с мисс Вейнфлет. Эта женщина произвела на него благоприятное впечатление. Теперь ему хотелось узнать о тех ее подозрениях, которые могут быть близки к истине.
Люк появился в доме леди сразу же после церковной утренней службы. Мисс Вейнфлет встретила Люка без особого восторга, но не удивилась. Суховатые руки были скрещены на груди, а умные глаза смотрели пристально. Он почувствовал — будет не так просто раскрыть цель своего визита. Наконец он собрался с духом:
— Мисс Вейнфлет, вы — умная женщина и вряд ли поверили, что я приехал сюда исключительно ради книги о местных суевериях.
Мисс Вейнфлет склонила голову и молча продолжала слушать. Люк решил ограничиться полуправдой.
— Я приехал сюда, чтобы выяснить обстоятельства смерти бедной девушки Эмми Гиббс.
— Так вас сюда направила полиция?
— О, нет. Я не переодетый сыщик. — И добавил насмешливо: — Просто частный детектив.
— Это Бриджит Конвей вас пригласила?
Люк мгновение колебался. Не рассказав всю историю, услышанную от мисс Пинкертон, трудно объяснить свое присутствие здесь. Тем временем мисс Вейнфлет с ноткой превосходства в голосе продолжала:
— Бриджит такая практичная и деятельная! Боюсь, что если бы этим делом занялась я, то не стала бы действовать до тех пор, пока сама полностью не убедилась бы в своих подозрениях.
— Но ведь вы убеждены, не так ли?
— Нет, мистер Фицвильям, это не тот случай, когда можно быть полностью уверенной. Однако, если ни с кем не советоваться, легко представить в мелодраматическом плане любые вещи, не обращая внимания на реальные факты. — Мисс Вейнфлет недовольно продолжала: — Вы навестили меня только для того, чтобы снова и снова обсуждать одни предположения?
— Вы хотите, чтобы я назвал вещи своими именами, — улыбнулся Люк. — Очень хорошо… Думаете, Эмми Гиббс была убита?
Мисс Вейнфлет вздрогнула:
— Не все ясно в ее смерти. Далеко не все.
— Во всяком случае, вы определенно не считаете, что ее смерть естественна?
— Нет.
— Вы также слабо верите в несчастный случай?
— Конечно, это маловероятно, слишком много неувязок…
— Может быть, вы предполагаете, что это самоубийство?
— Определенно — нет.
— Тогда, — заключил Люк, — остается одна версия — убийство.
Мисс Вейнфлет заколебалась, но затем решительно ответила:
— Да. Я так считаю!
— Хорошо. Теперь мы разобрались — что к чему.
— Но у меня нет очевидных доказательств, на которых можно основываться. Всего лишь гипотеза.
— Может быть. Но ведь мы с вами разговариваем начистоту. И если вы полагаете, что Эмми Гиббс убита, то кто же возможный убийца? У кого была причина для убийства?
— У нее случилась ссора с молодым человеком из гаража — Джимми Харвеем, очень положительным и симпатичным молодым человеком, — медленно сказала мисс Вейнфлет. — Я читала в газетах — молодые люди убивают из ревности своих возлюбленных. Но не верится, что Джимми способен на это.
Люк утвердительно кивнул.
— Кроме того, — продолжала она, — я не могу себе представить, чтобы он избрал такой путь: влезть в окно и поменять бутылку микстуры на бутылку яда.
Люк пошел на риск и прервал ее:
— Это, конечно, не тот способ, которым может отомстить обманутый влюбленный. Я с вами полностью согласен. Мы вряд ли можем подозревать Джимми Харвея… Скорее всего, Эмму кто-то хотел убрать с дороги так, чтобы убийство казалось случайностью, оно было тщательно спланировано. Кто здесь способен на такое?
— У меня, к сожалению, нет на этот счет никаких идей.
Люк поглядел на нее задумчиво. Он чувствовал, что женщина недостаточно правдива.
— Что бы вы сказали, если бы я попробовал тоже сделать это — взобраться со двора в ее окно?
— Ничего. Я думаю, это хорошая мысль
Люк вышел через заднюю дверь и оказался во дворе. Он без особых усилий достиг карниза по водосточной трубе. Далее было совсем несложно добраться до окна, и вот он уже в комнате. Через несколько минут он вернулся к мисс Вейнфлет, спустившись по лестнице, вытирая руки платком.
— Это гораздо проще, чем выглядит со стороны. Надо иметь небольшие мускулы, вот и все. Может, остались какие-нибудь следы на подоконнике или снаружи?
— Я ничего не знаю, — покачала головой мисс Вейнфлет. — Но констебль повторил этот путь.
— Таким образом, если какие-нибудь следы и оставались, он сам их и уничтожил. Глупость полиции зачастую на руку преступникам! — И спросил: — Эмми Гиббс любила поспать?
— Да, трудно было добудиться по утрам. Но в тот раз только глухой мог не слышать, как я ее звала!
— Теперь, мисс Вейнфлет, приступим к вопросу о мотивах преступления. Начнем с наиболее очевидных вещей. Имела ли Эмми связь с мистером Элсворси? Интересно знать ваше личное мнение.
— Если важно мое собственное мнение, то я скажу твердо — да.
— Была ли смерть Эмми хоть как-то связана с черной магией?
— Если снова — личное мое мнение, то вполне возможно.
— Вы случайно не помните, имелись ли у нее в наличии деньги?
Мисс Вейнфлет заколебалась:
— Я так не думаю. Если бы у нее вдруг появились случайные деньги, я бы была в курсе.
— Но есть, правда, и другая версия — девушка могла знать больше, чем ей положено.
— Что же именно?
— Например, об опасности, которая грозит кому-нибудь в Вичвуде. Она служила во многих домах. Не исключено, что она узнала какую-нибудь тайну, например, мистера Аббота.
— Мистера Аббота?
— Или о профессиональных ошибках доктора Томаса, — быстро продолжил Люк, — которые привели к тяжелым последствиям.
— Но я уверена… — начала мисс Вейнфлет и умолкла.
— Или другой вариант — Эмми была горничной в доме Хортонов в то время, когда Лидия Хортон умерла, не так ли?
Последовала пауза. Затем мисс Вейнфлет сказала:
— Не понимаю, при чем здесь вообще Хортоны, ведь Лидия умерла больше года назад.
— Да, но именно тогда Эмми и была у них горничной.
— Что же из этого следует?
— Я сам не знаю, просто мои размышления… Лидия Хортон умерла от острого желудочного заболевания. Не правда ли? Ее смерть была неожиданной?
— Да, для меня — совершенно внезапной. Ей стало много лучше, казалось, она на пути к выздоровлению, но затем — острый кризис…
— А что говорили медицинские сестры?
— По моему опыту, — заметила мисс Вейнфлет, — больничных сестер ничем нельзя удивить, разве только выздоровлением.
— Ее смерть поразила вас? — настаивал Люк.
— Да, я проведала ее за день до смерти. Лидия выглядела значительно лучше, разговаривала и шутила — это было ей несвойственно, даже когда Лидия была здоровой.
— А что Лидия сама думала о своей болезни?
— Говорила, сестры ее травят. Одну даже отослала обратно в больницу. Но и об оставшихся была самого нелестного мнения.
— Полагаю, вы не относились серьезно к ее высказываниям?
— Конечно, нет. Она была женщиной, которая всех подозревала. И, может быть, нехорошо так говорить об умерших, но она любила быть в центре внимания. Ни один доктор не мог понять ее болезнь. Сама она считала, что это — еще никем не описанный случай. Впрочем, Лидия иногда говорила — кто-то пытается убрать ее с дороги.
— Она подозревала своего мужа? — как можно спокойней сказал Люк.
— О, такая мысль никогда не приходила ей в голову. — Мисс Вейнфлет помолчала, а затем тихо спросила: — Вы его подозреваете?
Люк также тихо ответил:
— Насколько я знаю, миссис Хортон была такой женщиной, какую ни один мужчина долго не мог выдержать. И я знаю — она оставила мужу большое наследство.
— Да, это так.
— А что вы сами думаете по этому поводу, мисс Вейнфлет?
— Вы снова хотите узнать мое личное мнение?
— Да, именно ваше.
Мисс Вейнфлет сказала очень твердо:
— Я считаю, что майор Хортон прекрасно относился к своей жене и даже в мыслях сделать ей плохого никогда не мог.
Люк посмотрел на собеседницу и встретил ясный взгляд, который не оставлял сомнения.
— Хорошо, — сказал он, — я вполне вас понял. Вы, вероятно, знали бы, если что не так.
— Вы думаете, что мы, женщины, хорошие наблюдатели?
— Даже первоклассные… Мисс Пинкертон была с вами согласна? Я хотел сказать — она разделяла ваши подозрения?
— Лавиния никогда не говорила со мной на такие темы.
— А что она думала о смерти Эмми Гиббс?
Мисс Вейнфлет нахмурилась, как будто вспоминая.
— Трудно сказать что-нибудь конкретное. У Лавинии иногда бывали странные идеи. Она думала о странностях, происходящих в Вичвуде.
— Например: Томми Пирса кто-то толкнул и он выпал из окна?
Мисс Вейнфлет уставилась на него с удивлением.
— Как? Почему вы так говорите, мистер Фицвильям?
— Она сама упомянула об этом.
Мисс Вейнфлет нетерпеливо наклонилась вперед:
— Когда это было?
— В тот день, когда она попала под машину, — сказал Люк спокойно. — Мы ехали вместе в одном купе в Лондон.
— Кого же она подозревала?
— Человека с кровожадным взглядом, — хмуро сказал Люк. — Взглядом палача. Она заметила, что этот кто-то уже посмотрел на доктора Хамблеби и опасалась за его жизнь.
— Так оно и случилось, — прошептала мисс Вейнфлет. — Боже мой, боже мой! — Она откинулась в кресле, а глаза так и сверлили Люка.
— Кто этот человек? — спросил Люк. — Сосредоточьтесь, мисс Вейнфлет, вы знаете, вы должны знать.
— Я не знаю. Она об этом никогда не говорила мне.
— Но вы, наверное, кого-то подозреваете?
Но мисс Вейнфлет энергично покачала головой:
— Нет, я ничем не могу вам помочь. Вы хотели бы, чтобы я высказала соображения, заметьте, мои собственные соображения на основе подозрений моей подруги. Это полностью исключено.
— Конечно, ваше мнение не может быть и не будет обвинением.
Но мисс Вейнфлет была непоколебима.
— Мне нечего добавить. Я могу только предполагать, о ком Лавиния думала. Но она могла ошибиться. Тогда я введу вас в заблуждение — со всеми вытекающими последствиями. Это было бы с моей стороны крайне непорядочно.
Мисс Вейнфлет твердо сжала губы и, непреклонная в своей правоте, посмотрела на Люка.
Люк понял, что большего ему не добиться. Честность мисс Вейнфлет и еще что-то смутное и непонятное были против него.
Люк признал свое поражение. Ничего не оставалось, как принести мисс Вейнфлет извинения за отнятое время, но он твердо решил при случае снова вернуться к этому вопросу.
— Разумеется, вы можете поступать, как находите нужным. Спасибо за помощь.
— Если потребуется, можете всегда обратиться ко мне.
— Непременно. Надеюсь, вам не нужно говорить о сугубой конфиденциальности нашего разговора.
— Я никому не скажу ни слова. Передайте большой привет Бриджит, — сказала на прощание мисс Вейнфлет. — Такая красивая девушка и умная к тому же. Я надеюсь, она будет счастлива.
Когда Люк удивленно взглянул на нее, она добавила:
— Она, кажется, выходит замуж за лорда Вайтфильда… Между ними такая большая разница в летах.
— Да, действительно.
— Вы знаете, — вздохнула мисс Вейнфлет. — Я ведь много лет назад была с ним помолвлена.
Люк застыл в недоумении. Она склонила голову и грустно улыбнулась.
— Это было давно. Мальчик подавал надежды. Вы знаете, я всячески помогала ему в самообразовании. Я так гордилась им и восхищалась его настойчивостью. — Она снова вздохнула. — Мои родители восприняли эту помолвку, как скандальный случай. Классовые различия были очень сильны. — И добавила после минутной паузы: — Я всегда следила за его карьерой с большим интересом.
Несколько успокоившись, она распрощалась.
Люк пытался собраться с мыслями. Мисс Вейнфлет, вероятно, немногим более пятидесяти. Лорду Вайтфильду тоже примерно столько же, а может, на год или два меньше. Между тем возраст лорда — не помеха для женитьбы на Бриджит.
— Черт возьми! — произнес Люк. Все время эти проклятые мысли. За работу, Люк, скорей за работу!
Миссис Черч, тетка Эмми Гиббс, даже по виду была неприятной женщиной. Ее остренький нос, хитрые глазки и пронзительный голос вызывали у Люка отвращение.
Вот почему он повел разговор грубым, вызывающим тоном и, как ни странно, добился таким образом успеха.
— Все, что от вас требуется, — отвечать на вопросы точно и определенно. Если попытаетесь обмануть меня, это может иметь очень неприятные для вас последствия.
— Да, сэр. Я все поняла. Я так и сделаю. Постараюсь рассказать обо всем, что знаю. Я никогда не врала полиции.
— И правильно делали. Итак — я задаю вопросы, а вы на них отвечаете возможно подробней. Я хочу знать все о вашей старшей племяннице Эмми Гиббс — с кем она дружила; сколько у нее было денег, говорила ли она когда-нибудь, что есть люди, которые хотят убрать ее с дороги. Начнем — кто ее друзья?
Миссис Черч посмотрела на него своими маленькими глазками.
— Вы, надеюсь, истинный джентльмен, сэр?
— Я, кажется, ясно спрашиваю: с кем она встречалась и кто были ее друзья?
— Трудно об этом промолчать, сэр. Особенно, когда девушка вынуждена служить. Но у нее их было не слишком много.
— Она предпочитала мужской пол, — догадался Люк. — Продолжим. Расскажите мне об этих мужчинах.
— Джимми Харвей. Он работает в гараже и часто встречался с ней. Приятный, серьезный молодой человек. «Другого такого ты и не сыщешь», — часто говорила я девушке.
— А остальные? — прервал Люк.
Она бросила на собеседника хитрый взгляд.
— Думаю, вы слышали об этом джентльмене, владельце странной лавочки. Мне он не нравится. И я это не скрываю. Я не люблю легкомысленных людей. Но разве современные девушки прислушиваются к добрым советам. Они все делают по-своему. Часто, правда, потом об этом сожалеют.
— О чем же сожалела Эмми? — грубо спросил Люк.
— Я не знаю, сэр.
— Она была на приеме у доктора Томаса в день своей смерти. Какова истинная причина этого посещения?
— Эмми просто почувствовала себя неважно — сильный кашель и болела голова. Видите, ничего похожего на ваши предположения. Я уверена, вы не правы.
— Мне достаточно ваших слов на этот счет. Как далеко зашли отношения между ней и Элсворси?
Миссис Черч искоса взглянула на него.
— Я не могу сказать что-либо определенное. Эмми не доверяла мне своих секретов.
— Но, тем не менее, они зашли достаточно далеко? — настойчиво спросил Люк.
Миссис не задумываясь ответила:
— У этого человека здесь плохая репутация. Он занимается странными делами. И друзья, которые к нему приезжают, — весьма сомнительные личности. И сборища, которые они устраивают в полнолуние на Лугу Ведьм.
— Эмми там бывала?
— Да, однажды. Провела всю ночь. Его сиятельство мистер Вайтфильд узнал об этом и говорил с ней в очень грубой форме о недопустимости подобного поведения. Девушка ответила ему тем же. И хозяин уволил ее, что и следовало ожидать.
— Она служила у Хортона, не так ли?
— Около года, сэр.
— Почему она ушла оттуда?
— Потому что нашла лучшее место, ей там больше платили.
Люк понимающе кивнул.
— Она была у Хортонов в то время, когда миссис Хортон умерла?
— Да, сэр. Она очень жаловалась — большие хлопоты, все работы по дому были на ней: сделай то, подай это, пойди туда, забери то и так далее.
— Она не встречалась с мистером Абботом, адвокатом?
— Нет, сэр. Правда, Эмми как-то была в конторе, но я не знаю, по какому поводу.
Люк решил, что этот факт безусловно заслуживает внимания. Однако поскольку госпожа Черч, по-видимому, ничего здесь не могла добавить, он заговорил о другом.
— Кто еще из джентльменов ухаживал за ней?
— Нет, ничего серьезного не было.
— Вспомните, миссис Черч. Вы должны говорить только правду.
— Это был не джентльмен.
— Вы могли бы выразиться более ясно?
— Вы, конечно, слышали о кабачке «Семь звезд», сэр? Нет, я имею в виду не Гарри Картера, а парнишку, который там прислуживал, — вечно подшофе. Она несколько раз прошлась с ним.
Люк задумчиво кивнул и изменил объект разговора.
— Ей нравилось работать у мисс Вейнфлет?
— Она находила ее глуповатой, сэр. Плата также была не очень. Но после того как уволили, трудно найти хорошее место.
— Я полагаю, она предпочла бы куда-нибудь уехать.
Миссис Черч покачала головой и медленно произнесла:
— Эмми не хотела покидать Вичвуд. У нее здесь были свои интересы.
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду Джимми и этого джентльмена из магазинчика всяческих редкостей… Мисс Вейнфлет, у которой служила Эмми, очень приятная леди, но ужасно привередлива. Постоянно требовала чистить медь и серебро, стирать белье, выбивать матрацы. Эмми не любила суетиться из-за пустяков…
Люк понял, что нет смысла продолжать расспросы. Все возможное у госпожи Черч он уже выманил. Но под конец все же предпринял последнюю попытку:
— Обстоятельства смерти Эмми остаются очень загадочными. Вы ведь не считаете, что это просто случайность? Если нет, то как все могло произойти?
— Грязная история.
— Действительно, но кто же виновник ее смерти?
Миссис Черч вытерла руки о передник.
— Будет ли мне какое-нибудь вознаграждение, если я направлю полицию на правильный путь?
— Вполне возможно, — сказал Люк.
— Я не могу сказать определенно, — миссис Черч облизала пересохшие губы, — но джентльмен из антикварной лавки очень подозрителен. Вы помните дело Кастера. Полиция обнаружила останки бедной девушки рядом с бунгало убийцы, потом полиция нашла еще пять или шесть трупов женщин, с которыми расправился Кастер. Может быть, мистер Элсворси из таких?
— Это ваши предположения, и ничего более?
— Безусловно, сэр.
— Где был Элсворси после полудня в день дерби? Это очень важно.
— В день дерби? Две недели назад в четверг? — Она покачала головой: — Я не помню, а точнее, просто не знаю. Он обычно в этот день уезжает из Вичвуда. Понимаете, его магазинчик рано закрывается по четвергам.
— Рано закрывается? Я понял, — сказал Люк.
Он покинул миссис Черч. При этом Люк пренебрег ее намеками, что время, мол, дорого стоит, и она хотела бы получить денежную компенсацию.
Разговор с миссис Черч оказался весьма полезен. Хотя и не дал ничего кардинально нового, но содержал много интересных деталей.
Люк провел тщательный анализ всех имеющихся у него сведений. Да, подозрения концентрировались вокруг четырех человек — Томаса, Аббота, Хортона и Элсворси. Это соответствовало тому, что рассказала мисс Пинкертон: она видела преступника в человеке из высших социальных слоев.
Итак, ясно — это не булочник, не бакалейщик. Видимо, преступник личность, подозрение на которую должно показаться совершенно фантастическим, более того: любого, кто выдвинет подобное обвинение, примут просто за сумасшедшего.
Круг резко сузился, осталось четыре кандидата. Пришло время рассмотреть улики против каждого.
Элсворси только недавно появился в Вичвуде и пользовался плохой репутацией. Следовательно, если бы мисс Вейнфлет подозревала Элсворси, то вряд ли стала бы скрывать свои сомнения. Не назвав же его имени, мисс тем самым обеляла Элсворси.
Из числа других Люк также исключил майора Хортона. Мисс Вейнфлет так горячо защищала майора, что предположения о его виновности сами собой отпадали.
Оставались доктор Томас и мистер Аббот. Каждого из них можно было заподозрить одинаково. Оба, несомненно, высоко квалифицированные профессионалы, не замешаны ни в каких скандалах. Пользуются репутацией людей честных и порядочных.
Люк рассмотрел дело с другой точки зрения. Мог ли он сам исключить из числа подозреваемых Элсворси и Хортона? Люк ответил себе отрицательно.
Мисс Пинкертон мертва и ничем не могла помочь. Люк должен сам взвесить все очевидные факты и выдвинуть новые предположения. Он начал с Элсворси.
«Представим, что он на самом деле убийца, — сказал себе Люк. — Расположим возможные его жертвы в хронологическом порядке. Первая — миссис Хортон. Майор говорил, что именно Элсворси передал его жене какое-то снадобье. В нем мог содержаться яд, подобный мышьяку. Следующая жертва — Эмми Гиббс. Почему он ее убил? Очевидно, она могла быть ему помехой: раскрыла бы тайну ночных оргий… Лорд Вайтфильд мог причинить Элсворси много вреда, если бы узнал о его развращенности… Таким образом, Элсворси решился убрать Эмми.
Теперь — Картер. Зачем ему убивать Картера? Не исключено — бедняга тоже знал об оргиях. А может, любовная интрига с дочерью Картера? Джентльмен домогался ее любви? Услышав об этом, возмущенный отец нагрубил „жениху“ — Элсворси, озлобившись, столкнул Картера в воду.
Теперь — Томми Пирс. Почему Элсворси убил мальчишку? Может быть, Томми много болтал, пришлось заткнуть ему рот.
Доктор Хамблеби. Почему Элсворси убил доктора?
Причина самая простая. Доктор заметил психическую неполноценность и маниакальные наклонности Элсворси. Вероятно, в связи с этим он был готов что-нибудь предпринять и тем самым подписал себе смертный приговор. Как Элсворси вызвал заражение крови у Хамблеби? Или Хамблеби умер от чего-то другого, а ранка на пальце — просто совпадение?
Последняя жертва — мисс Пинкертон. В четверг Элсворси закрывает свою лавку пораньше. Элсворси мог знать, что мисс Пинкертон его подозревает. И хотел предотвратить ее появление в Скотланд-Ярде.
Это — предположения против Элсворси.
Теперь, что говорит за него.
Мисс Пинкертон утверждала, что убийца — совершенно нормальный человек, более того — человек, которого никто не может заподозрить. А на Элсворси подозрение пало бы в первую очередь. Нет, преступник скорее похож на доктора Томаса.
Теперь о Томасе. Что можно сказать за и против? Я исключил его из числа подозреваемых после первой же встречи с ним. Приятный скромный парень. Но он полностью соответствует моему представлению об убийце — или я вообще ничего не понимаю. Убийца и должен быть милым, скромным.
Рассмотрим все подробно. Почему доктор Томас мог убить Эмми Гиббс? Это кажется совершенно невероятным. Однако мисс была у него на приеме как раз в день своей смерти, и он дал ей микстуру от кашля. Интересно, кого из докторов вызвали, когда случилось несчастье — Томаса или Хамблеби? Если Томаса — он мог захватить с собой старую бутылку с краской для шляпок, поставить ее незаметно на стол, а другую забрать. Вполне реально, если обладать достаточной выдержкой, быть наглым и жестоким.
Томми Пирс? Снова не видно мотивов. Главная трудность с доктором Томасом — мотивы. Возьмем Картера. Почему Томасу надо было избавиться от него? Может быть, Эмми, Томми и Картер знали о докторе Томасе то, что им не следовало знать. Или — это связано со смертью миссис Хортон. Доктор Томас лечил ее. Женщина умерла от неожиданного обострения болезни. А Эмми Гиббс, в то время служившая у Хортонов, что-то заметила.
Теперь — Томми. Мальчишка тоже узнал что-то нежелательное о докторе Томасе и сказал об этом Картеру. Картер, в свою очередь, за стаканом вина ляпнул самому Томасу. И Томас решил — все они должны замолчать. Это, конечно, голые предположения.
Наконец, Хамблеби. Здесь все объяснимо. Для убийства есть и мотивы и благоприятные условия. Если не у доктора Томаса, то у кого были лучшие возможности вызвать у Хамблеби заражение крови — хотя бы в то время, когда перевязывали ранку на руке? Все это для доктора Томаса легче легкого.
Мисс Пинкертон? Тут дело потруднее. Но есть факты. Доктора Томаса не было в Вичвуде в день дерби почти целый день. Он объяснил это трудными родами. Так действительно могло быть, но факт остается фактом. Что еще? Взгляд, который он на меня бросил при расставании, — полный превосходства. Такой взгляд характерен для человека, который удачно провел другого и доволен этим».
Люк вздохнул и снова углубился в размышления.
«Аббот? Он также подходит на роль убийцы. Нормальный, обходительный, всеми уважаемый и так далее. Весьма тщеславен, и ему доверяют много тайн. Эмми Гиббс как-то зашла к нему в контору. Для чего? По какому делу? Затем — письмо от леди, которое видел Томми. Письмо от Эмми Гиббс или от миссис Хортон? Что вызвало у Аббата такой гнев, когда мальчишка стал читать письмо? Картер? Здесь замешана дочка хозяина кабачка. Аббот не хотел скандала, а такой грубиян и пьяница, как Картер, грозил скандалом. И мальчишку и Картера достаточно было немного подтолкнуть. Действительно, убить так просто.
Что еще? Гибель Лавинии Пинкертон. Представим себе, что мисс Пинкертон каким-то образом, чисто случайно, узнала секреты адвоката Аббота… его тайну… Но у мисс нет доказательств. Очевидно, она пытается их найти и начинает разговаривать на эту тему с людьми. Аббот очень проницательный человек. Он подозревает, что она может до всего докопаться. Особенно, если отправится со своими подозрениями в Скотланд-Ярд… Он тоже едет в Лондон и там находит ее…»
Люк снова прервал свои размышления. Его так увлекли мысли об Абботе-убийце, что трудно было перейти к анализу других подозреваемых. Потребовалось несколько минут, прежде чем он заставил себя собраться с мыслями о майоре Хортоне.
«Хортон убил свою жену! Начнем с этого. Причина убийства ясна — он получает большое наследство после ее смерти. Чтобы удачно провести дело, искусно притворяется заботливым мужем — даже немного переигрывает. Очень хорошо — убийство совершено, кто следующий? Эмми Гиббс. Да, вполне объяснимо. Эмми служила у них в доме, могла заметить, например, как майор что-то подсыпает в чай или суп своей больной жене. Трюк с краской для шляпок как раз в духе майора Хортона.
Томми Пирс? Мы снова возвращаемся к его гадким выходкам. Можно предположить: в письме, которое тайно читал мальчишка, миссис Хортон рассказывала о том, что муж пытается ее отравить. И это стало известно майору…
Дико, но не исключено. Майору становится очевидным, что Томми опасен, и Томми следует за Эмми и Картером. Как говорила мисс Пинкертон: „Убить легко“. Мой бог, действительно легко.
Теперь мы сталкиваемся с еще более трудным делом — Хамблеби! Мотивы? Очень проблематичны. Хамблеби лечил вначале миссис Хортон, и, может быть, он что-то узнал об истинных причинах ее болезни. Не потому ли Хортон побудил жену сменить доктора на более юного и менее наблюдательного?
Мисс Пинкертон? Здесь все очевидно. У Хортона есть машина, я сам ее видел в гараже у дома майора. Хортона не было в тот памятный день в Вичвуде».
Люк нахмурил брови.
«Итак, убийца один из них… Я не думаю, что это Элсворси, но он из всех наиболее подходящий! Томаса только с большим трудом я представляю убийцей. Это может быть и Аббот. Подозрений здесь, пожалуй, даже больше, чем против других. А если настоящий убийца — Хортон! Кадровый вояка, долгие годы чувствующий свое ничтожество. Он способен пойти на это! Кто же убийца?
Больше доказательств — вот что я должен искать. Если бы еще один случай — только один, тогда я выяснил бы все определенно… Мой бог! — ужаснулся Люк. — Как я могу этого хотеть — еще одно новое убийство?!»
Люк зашел в бар «Семь звезд», чтобы выпить свою обычную пинту пива, и сразу же почувствовал какое-то неудобство. Оживленные разговоры быстро прекратились. Люк бросил несколько обычных фраз о видах на урожай, о погоде, о предстоящих футбольных соревнованиях, но никто не поддержал разговора.
За стойкой стояла очаровательная девушка с темными волосами и ярким румянцем на щеках. Это, наверное, и была мисс Люси Картер.
Он сказал ей несколько комплиментов со всей возможной галантностью. Люси ответила:
— Бросьте, я уверена, что вы не думаете ничего подобного!
Знакомство явно не завязывалось. Люк допил пиво и вышел.
Он брел вдоль берега реки и остановился у мостика. В этот момент сзади послышался пьяный голос:
— Как раз то самое место, где Гарри свалился в реку.
Люк обернулся и увидел пьянчужку — одного из тех, кто сидел в баре.
— Упал здесь прямо в тину и свернул шею.
— Как же он мог упасть, ведь здесь такое спокойное место? — спросил Люк. — Таким путем он ходил много лет и вряд ли когда был трезвым?
— Можно сказать — каждый вечер. Налижется, а потом идет к реке и через мостик.
— Может быть, у него были враги? — предположил Люк. — Он ведь по любому случаю начинал буянить, стоило ему напиться.
— Но кто мог столкнуть человека только за то, что он пьяница?
Люк не обратил внимания на эту реплику. Пьянчужка же был шокирован собственной мыслью и продолжал:
— Да, это была неприятная история. Но ведь Гарри никому не сделал ничего дурного…
После этой эпитафии они расстались. Люк направился по направлению к бывшему старому замку. Библиотека находилась в первых двух комнатах. Рядом — музей.
Люк осмотрел экспонаты. Несколько римских гончарных изделий, монеты, диковинки южных морей, малайские головные уборы, разные индийские божки с подписью: «Подарок майора Хортона».
Люк вернулся в холл — здесь никого не было. Он поднялся этажом выше и нашел комнату, полную нераспечатанных журналов и книг. На третьем этаже было полно всякого хлама.
Люк подошел к окну. Может быть, именно здесь Томми Пирс мыл окна, весело напевая свою простенькую мелодию, когда услышал шаги но лестнице. Кто-то вошел. Томми, чтобы показать свое усердие, наполовину высунулся из окна и усиленно стал тереть стекло. И тогда этот «кто-то» подошел сзади, мирно разговаривая с ним, и неожиданно сильно толкнул мальчишку…
Люк спустился вниз. Никто не заметил, как он поднимался наверх раньше, не заметили и теперь.
«…Любой мог это сделать!» — подумал Люк.
Он услышал шаги. Мисс Вейнфлет шла с книгами под мышкой. Она натягивала перчатки и была чем-то озабочена. Увидев Люка, выразила живейшее удовлетворение.
— О, мистер Фицвильям, вы, наверное, осматривали наш музей. Я боюсь, он вас не очень заинтересовал. Лорд Вайтфильд обещал подарить нам несколько новых интересных экспонатов.
— Это будет очень кстати.
— Да, что-то самое современное. Он обещал нам передать модели современных аэропланов, машин и кораблей. Думаю, это самые блестящие вещи. В числе экспонатов — машины для производства пищевых продуктов. Лорд Вайтфильд имеет тесные контакты с компанией по контролю за этими продуктами. Он рассказывал мне, что в лаборатории Веллермана видел много штаммов микробов и культур бактерий. Я прямо дрожала от страха. Он говорил также о москитах, мухе Цеце. Я, к сожалению, мало что поняла.
— Это, вероятно, трудно было понять и самому лорду, — насмешливо сказал Люк. — На мой взгляд, у вас куда больше ума, мисс Вейнфлет.
— Приятно слышать это от вас, мистер Фицвильям, — спокойно ответила мисс Вейнфлет, — но женщины обычно мыслят более поверхностно, чем мужчины.
Люк подавил в себе желание продолжить критику умственных способностей лорда Вайтфильда.
— Я осмотрел экспонаты музея, а затем поднялся наверх.
— Вы видели окно, из которого упал Томми? — всплеснула руками мисс Вейнфлет. — Это было ужасно.
— Поговорим о чем-нибудь другом. Я недавно повстречался с миссис Черч. Вот уж, действительно, неприятная женщина! Я должен был задать пару прямых вопросов.
Мисс Вейнфлет покачала головой, на ее лице отразилось волнение.
— В таком местечке, как наше, все новости распространяются очень быстро, прямо мгновенно.
— Вы уверены, что теперь, завидя меня на улице, каждый скажет: «Вот идет переодетый полицейский». Я думаю, это уже не имеет значения.
— Я так не считаю, — печально вздохнула мисс Вейнфлет. — Я очень опасаюсь, как бы не узнал ОН и не догадался, что напали на его след. Неужели вы не понимаете — это очень опасно! Очень!
— Вы имеете в виду — теперь убийца захочет убрать меня?
— Да.
— Смешно, — сказал Люк. — Никогда не думал! Хотя я понимаю — вы правы. Но это только сыграет мне на руку.
Мисс Вейнфлет сказала настойчиво:
— Имейте в виду — у него большой опыт.
— Безусловно, — тихо промолвил Люк.
— Это все мне очень не нравится! — воскликнула мисс Вейнфлет.
— Вам не следует волноваться. Обещаю, что буду по возможности осторожным. Но хотел бы немного порадовать вас. Я уже почти приблизился к разгадке.
Мисс Вейнфлет посмотрела на него с удивлением. Люк приблизился к даме и сказал почти шепотом:
— Мисс Вейнфлет, если я назову имена двух мужчин — доктора Томаса и мистера Аббота, что вы скажете по этому поводу?
— О!.. — воскликнула мисс Вейнфлет. Ее пенсне упало с носа — еле удержала. — Я ничего не могу сказать… — Мисс Вейнфлет отвернулась и как-то странно всхлипнула.
Люк понял, что дальнейшая беседа бессмысленна.
— Вы идете домой? — спросил он.
— Нет, я хочу отнести эти книги миссис Хамблеби. Мы могли бы пойти вместе.
Они спустились по ступенькам, повернули налево и пошли по дорожке, вдоль зеленых травяных газонов. Люк обернулся и обратил внимание на строгие линии дома:
— Наверное, это было чудесное здание.
Мисс Вейнфлет вздохнула.
— Да, мы все были счастливы тогда. А теперь я рада, что его не снесли. Ведь так много старых домов разрушено.
— Я знаю, это очень грустно.
— Особенно если учесть, что новые дома неважно строят.
— Я сильно сомневаюсь — будут ли они стоять так же долго, как старые?
— Но, конечно, новые удобнее. И в них нет длинных коридоров с постоянными сквозняками.
Люк согласился. Когда они подошли к воротам дома доктора Хамблеби, мисс Вейнфлет приостановилась и сказала:
— Такой прекрасный вечер. Я хотела бы, если вы не возражаете, пройти немного дальше. Я наслаждаюсь воздухом.
Немного удивленный Люк вежливо согласился. Дело в том, что назвать вечер прекрасным было довольно трудно. Дул сильный ветер, срывая листья с деревьев. Мисс Вейнфлет, придерживая свою шляпу одно рукой, смеялась и болтала о пустяках.
Они пошли коротким путем к дому лорда. Тропинка вела к заднему входу в имение Вайтфильда. Здесь на воротах не было железного орнамента, но два пилястра увенчивались тяжелыми зубчатыми ананасами. Почему ананасами? Люк понять не мог. Когда спутники приблизились к воротам парка, они услышали чьи-то сердитые голоса.
Лорд Вайтфильд объяснялся с человеком в шоферской униформе.
— Вы уволены! — кричал лорд. — Вы слышите, я вас увольняю!
— Подумаешь, чем напугали! Вы еще пожалеете! И не раз.
— Нет, нисколечко! Взять мою машину. Мою машину и при этом напиться. Вы даже не отрицаете этого. Вам хорошо известно, что я не выношу три вещи — пьянство, аморальность и дерзость.
— Вечно указываете — не делайте этого, не делайте того! А кто вы сами? Думаете, мы не знаем — ваш отец был сапожником. Изображаете из себя черт-те кого, ходите, как петух. А чем вы лучше меня, хотел бы я знать!
Лорд Вайтфильд закипел от негодования, его лицо стало багрово-красным:
— Как вы смеете так говорить со мной? Как вы смеете?
Молодой человек шагнул вперед:
— Если бы вы не были таким жалким пузатым поросенком, я бы свернул вам челюсть, ей-богу, свернул.
Лорд Вайтфильд испуганно отступил, споткнулся о корень дерева и упал. Люк подошел к ним и сказал шоферу:
— Убирайтесь отсюда! И немедленно!
— Я приношу свои извинения, сэр. Не знаю, что на меня нашло…
— Выпили пару лишних стаканчиков и уже буяните. — Люк помог лорду Вайтфильду встать на ноги.
— Я, я очень извиняюсь… — бормотал шофер.
— Вы за это еще поплатитесь, Риверс, — сказал лорд. Его голос дрожал. Шофер потоптался на месте и медленно пошел прочь.
— Какая дерзость! — воскликнул лорд. — Никакого уважения, никакого понимания. Что я только не сделал для этих людей — приличная зарплата, хорошие условия труда. И никакой благодарности. — Он примолк, заметив молча стоявшую мисс Вейнфлет. — Это вы? Я глубоко сожалею, что вам пришлось видеть эту безобразную сцену. Язык этого человека…
— Я боюсь, он просто потерял голову, лорд Вайтфильд, — сказала мисс Вейнфлет примиряющим тоном. — Он просто пьян, вот чем все объясняется!
— Знаете ли вы, что произошло? Взял мою машину — мой автомобиль! Думал, я не скоро вернусь… Бриджит проводила меня до станции, и я уехал по делам в Лондон. Проходимец захотел покатать эту девчонку — Люси Картер — на моем автомобиле!
— Совершенно недопустимая вещь, — как можно мягче сказала мисс Вейнфлет. — Но я уверена — он сейчас протрезвел и очень переживает. Вы должны простить его, — заявила мисс.
Лорд Вайтфильд покачал головой.
— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Он плохо кончит, этот парень. — Лорд уже вполне пришел в себя и выпятил грудь. — Пойдемте в дом, выпьем по стаканчику шерри.
— Спасибо, но я должна идти к миссис Хамблеби. Доброй ночи, мистер Фицвильям. Теперь с вами уже ничего не случится. — Она многозначительно улыбнулась и, простившись, быстро ушла.
В ее поведении чувствовалась такая забота, что его неожиданно осенило. Мисс Вейнфлет провожала его, как будто хотела от кого-то защитить…
Голос лорда прервал его размышления:
— Весьма разумная женщина, Гонория Вейнфлет.
— Да, я успел в этом убедиться.
Лорд Вайтфильд, увлекая за собой Люка, двинулся по дорожке к дому. Неожиданно он хихикнул.
— Я был помолвлен с ней много лет назад. Гонория была хорошенькой и веселой девушкой, не такой сухарь, как теперь. Странно об этом вспомнить сейчас. Ее родители были видными людьми.
— Да?
— Старый полковник Вейнфлет здесь всем распоряжался, — продолжал лорд. — Старой закалки и гордый, как Люцифер! — Лорд Вайтфильд как-то глухо засмеялся, видимо, своим мыслям. — Для них наша помолвка была как гром среди ясного неба. Гонория сообщила родителям, что хочет выйти за меня замуж. Они были категорически против. Девушка стойко держалась. Конечно, между нами тогда — очень большая дистанция: она — дочь полковника и я — сын владельца сапожной мастерской.
— Ее родители разрушили ваш роман? — спросил Люк.
— Нет, не совсем так. — Лорд Вайтфильд почесал нос. — Мы как-то поссорились из-за пустяка. У нее жила птичка — такая серенькая невзрачная канарейка — всегда щебетала. У меня же птичка вызывала одну неприязнь… Она погибла, и мы расстались. Да, но это было так давно! — Он покачал головой, а потом сказал довольно резко: — Не думаю, что Гонория простила меня…
— Но ведь прошло столько времени…
— Вы так считаете? — оживился лорд. — Я очень уважаю мисс Вейнфлет. Разумная женщина и настоящая леди! Даже в наши дни это весьма ценится… — Лорд взглянул вверх на окна дома, и его голос изменился: — Хелло! Спускайтесь сюда, Бриджит!
Люк не мог сдержать волнения, когда появилась Бриджит. Они не сказали друг другу ни слова с того памятного дня, когда играли в теннис. И сегодня Люк впервые с ней встретился. Бриджит выглядела подчеркнуто спокойной, холодной и независимой.
— Я уже начала беспокоиться, что с вами случилось, Гордон?
— Произошло черт знает что! — воскликнул лорд Вайтфильд. — Этот негодяй Риверс без спроса взял мой «Роллс-Ройс».
— Государственное преступление.
— Это не повод для шуток, Бриджит. Есть усугубляющее обстоятельство: он брал с собой девчонку.
— Естественно, вряд ли ему могла прийти в голову мысль кататься одному!
Лорд прямо-таки задрожал от негодования.
— От моих служащих я требую высокого морального поведения!
— Кататься с девушкой на машине — еще далеко не аморально.
— Но они же ездили на моей машине!
— Ну, это, конечно, отягощает их аморальность. Взять вашу машину и покататься вдвоем — равнозначно почти богохульству. Но даже вы не можете запретить любовь.
— Как известно, с этим даже бог не справился, — иронически заметил Люк.
Бриджит бросила на него быстрый взгляд:
— Эта проблема, кажется, вас заинтересовала?
— Безусловно.
Бриджит вновь обратилась к лорду Вайтфильду, изменив тему:
— Три экстравагантных человека остановились в гостинице. Один — в шортах, очках и в пестрой шелковой рубашке. Второй — женоподобный, со вздернутыми бровями, одет в арабский бурнус, усыпанный бисером, и на ногах — сандалии. И, наконец, третий — толстый, в обычном костюме и в лакированных ботинках, Я думаю — это друзья мистера Элсворси. Говорят, они собрались, чтобы провести ночь на Лугу Ведьм, в полнолуние.
— Я не потерплю этого! — гневно воскликнул лорд.
— Вы не можете помешать им, дорогой. Луг Ведьм — пока что общественное владение.
— Я не допущу чертовские пляски, эти нумбо-юмбо. Я устрою скандал! — Он перевел дыхание: — Напомните заказать статью об этом в мою газету. Напечатаем сразу. Я еду в город завтра.
— Лорд Вайтфильд организует кампанию против чертовщины и колдовства, — дерзко сказала Бриджит.
Лорд бросил на нее взгляд, полный негодования, повернулся и вошел в дом.
— Вы должны играть свою роль лучше, чем сейчас, Бриджит! — сказал вежливо Люк.
— Что вы имеете в виду?
— Так нетрудно и потерять свою работу! Не надо забывать, что сотни тысяч фунтов еще не ваши. Вы еще не владеете бриллиантами и жемчугами. Я подождал бы на вашем месте так говорить с его сиятельством до свадьбы!
— Вы так заботливы, дорогой Люк, — холодно взглянула Бриджит. Очень мило с вашей стороны принимать близко к сердцу мое будущее.
— Доброта и заботливость — главные мои качества.
— Я что-то не замечала.
— Вы меня удивляете, Бриджит.
Лицо Бриджит передернулось, но она сдержала себя:
— Что вы сегодня делали?
— Искал следы, как ищейка с хорошим нюхом.
— Ну, и каковы же результаты ваших поисков?
— Ни да, ни нет, как обычно говорят парламентарии. Кстати, есть ли у вас в доме какие-нибудь слесарные инструменты?
— Я думаю, есть. Что вас конкретно интересует?
— Так, всякая безделица. Я лучше сам посмотрю.
Спустя десять минут Люк осмотрел шкаф с инструментами.
— Это даже больше, чем надо, — сказал он, пряча в карман инструменты.
— Думаете, они помогут вам?
— Может быть.
— Вы не очень-то разговорчивы.
— Ситуация существенно осложнилась из-за нашей размолвки в субботу. По-видимому, мне следует покинуть этот дом?
— То есть поступить, как истинный джентльмен?
— В то же время у меня кое-какие успехи — кажется, я напал на след убийцы. Если бы вы нашли для меня какой-нибудь предлог переехать в гостиницу, я был бы весьма признателен.
— Зачем это нужно, — покачала головой Бриджит. — Ведь вы мой кузен.
— Следовательно, я должен остаться здесь, как бы это ни было вам неприятно.
— Не стоит об этом говорить, — улыбнулась Бриджит.
— Что меня в вас поражает, Бриджит, — полное отсутствие доброты. Да, да… Однако отвергнутый влюбленный должен пойти переодеться к обеду.
Вечер прошел как обычно. Люк восхищался лордом Вайтфильдом даже больше, чем раньше, с видимым интересом слушал его.
После ужина все перешли в гостиную. Разговор пошел по обычному руслу.
Люк рано пожелал всем доброй ночи и удалился. Однако он не намеревался спать — как только часы пробили полночь, Люк бесшумно в теннисных туфлях спустился по лестнице, пересек гостиную и вылез через окно в парк.
Ветер дул сильными порывами. По нему неслись облака, закрывая луну. Люк направился к дому мистера Элсворси. Он хотел про вести небольшое обследование. Люк был уверен, что Элсворси и его друзья сейчас далеко от дома на Лугу Ведьм. Трудно было выбрать более подходящий момент.
Люк перелез через забор, завернул за угол дома Элсворси, вынул инструменты из кармана и подобрал самые нужные.
Одно из окон легко поддалось. Минутой позже он оказался на кухне. Луч заблаговременно приобретенного фонарика освещал ему дорогу. Вскоре Люк убедился, что дом пуст.
Люк удовлетворенно улыбнулся и принялся за дело. Он тщательно осмотрел все комнаты.
В одном из ящиков стола, под невинными акварелями, он нашел картинки и фотографии, которые заставили его присвистнуть от удивления. Что касается корреспонденции Элсворси, то она не представляла интереса. Письма касались, главным образом, покупок и продаж антикварных изделий.
Однако в результате поисков Люк нашел три любопытные вещи. Первая — блокнот, в котором на первой же странице карандашом было написано: «Разобраться с Томми Пирсом», — дата поставлена за два дня до смерти мальчика. Вторая — небольшой портрет Эмми Гиббс, перечеркнутый красным карандашом. Третья — бутылка микстуры от кашля.
Ни одна из этих вещей, взятая в отдельности, не была подозрительной, но вместе они наводили на определенные размышления.
Люк как раз заканчивал свой осмотр, когда неожиданный шум заставил его замереть на месте.
Он спрятался за вешалкой в холле и затаился.
Дверь открылась, и вошел Элсворси.
Он включил свет. Элсворси казался неузнаваемым. Глаза горели сумасшедшим восторгом. Он танцующей походкой двигался по комнате.
Люк вздрогнул, когда увидел руки Элсворси — коричнево-красного цвета…
Хозяин исчез, поднявшись по ступенькам наверх.
Люк подождал немного, затем прошел через холл, добрался до кухни и вылез в окно. Дом был погружен в темноту.
Люк глубоко вздохнул. «Мой бог! Боюсь, что он способен на все. Ведь у него руки в крови!»
Люк обошел парк и уже собирался перелезть через забор, когда неожиданный шорох листьев заставил его обернуться.
— Кто здесь?
Высокая фигура, одетая в темный плащ, вышла из тени деревьев. У него упало сердце. Вглядевшись при свете луны, он узнал под капюшоном длинное бледное лицо.
— Бриджит? Как вы напугали меня, что вы здесь делаете?
Она сказала резко:
— Где вы были? Я видела, как вы ушли.
— И последовали за мной?
— Нет, я решила вас подождать, пока вернетесь.
— Чертовски глупо поступить так. Как вы могли одна, ночью находиться здесь?
— Где вы были? — повторила Бриджит.
— Навещал мистера Элсворси, — сердито сказал Люк.
Бриджит перевела дыхание.
— Ну, и что обнаружили?
— Я узнал немного больше об этом подонке — его непотребные открытки и все в таком роде.
Бриджит внимательно выслушала его рассказ.
— Это о многом заставляет задуматься, — закончил Люк. — Но, Бриджит, больше всего поразил меня вид Элсворси. Я вам точно говорю — помешанный!
— Вы действительно в этом уверены?
— Я видел его лицо. Он был как в белой горячке. И руки испачканы я могу поклясться — кровью.
— Ужасно, — прошептала Бриджит.
— Вы не должны были выходить одна, Бриджит, — недовольно сказал Люк. — Это очень опасно.
— Мне казалось, позовете с собой.
— Снимите ваш капюшон, — неожиданно попросил Люк.
— Зачем?
Быстрым движением руки он резко отбросил капюшон. Ветер тут же подхватил волосы Бриджит. Она удивленно смотрела на Люка, ее дыхание участилось.
— Такой я увидел вас впервые. — Несколько минут Люк внимательно смотрел на нее, потом добавил: — Вы настоящая ведьма.
Она надвинула капюшон обратно.
— Все. Пойдемте домой, — промолвил Люк.
— Подождите. — Она подошла к нему и сказала тихо, с придыханием: — Я должна кое-что сказать, именно поэтому я и ждала вас здесь. Прежде чем мы войдем в дом Гордона…
— Да, говорите!
— О, это очень просто. — Она грустно усмехнулась. — Вы выиграли, Люк. Вот и все!
Он спросил резко:
— Что вы имеете в виду?
— Только то, что я не буду леди Вайтфильд.
Люк приблизился к ней.
— Это правда?
— Да, Люк.
— Так вы будете моей женой?
— Да. Вы все время говорите мне неприятные вещи, но, кажется, мне это нравится…
Он обнял ее и поцеловал прямо в губы.
— Думаете, вам будет хорошо со мной?
— Не знаю, но я готов рискнуть.
Он взял ее руки в свои.
— Мы обсудим это, дорогая, в более удобное время и в более подходящем месте. Пойдемте.
— Пожалуй, вы правы, поговорим утром. Люк, Люк, что это?..
Луна вышла из-за облаков и осветила темную неподвижную фигуру, лежащую у ног Бриджит.
Люк опустился на колени, затем поднял глаза — на верхушке одного из пилястров отсутствовал ананас. Люк поднял его с земли.
Бриджит замерла от ужаса, прижав руки ко рту.
— Шофер Риверс, — сказал Люк. — Он мертв…
— Ужасная вещь, тяжелая, как камень. Наверное, случайно свалилась прямо на голову бедняги?
Люк с сомнением покачал головой:
— Ветер не мог это сделать. О! Опять все выглядит как несчастный случай, но на самом деле — снова убийство!..
— Нет, нет, Люк! Почему вы так решили?
— А я говорю тебе, что убийство. Ты знаешь, что я почувствовал, когда ощупывал его голову и затем осмотрел свою руку — прилипшие песчинки и камушки. Ты хорошо знаешь, здесь у ворот нет песка. Кто-то поджидал его в стороне и стукнул, когда Риверс шел помой. Потом подтащил труп сюда и положил рядом ананас.
— Люк, на твоих руках кровь… — сказала испуганно Бриджит.
— Не только на моих, — мрачно ответил Люк. — Ты знаешь, о чем я думал сегодня днем? Если произойдет еще одно убийство, мы найдем преступника. Мы теперь его знаем! Элсворси! Когда он вернулся — руки были в крови. И выражение лица… Лицо маньяка-убийцы.
— Бедняга Риверс, — печально сказала Бриджит.
— Да, бедный паренек, — посочувствовал Люк. — Ужасное преступление, Но это последнее, Бриджит! Теперь мы знаем, кто убийца!
Она вдруг покачнулась, и Люк едва успел подхватить ее. Бриджит, точно маленький ребенок, жалобно промолвила:
— Люк, я боюсь, я очень боюсь и за тебя и за себя, за всех.
— Успокойся, дорогая. На этом все закончится. Мы знаем, кто он.
— Будь добр ко мне, пожалуйста, — прошептала она. — Я так много страдала в этой жизни.
Люк так же тихо ответил:
— Мы причиняли друг другу боль. Мы никогда не будем…
Доктор Томас уставился на Люка, который сидел напротив в его кабинете. Здесь доктор обычно принимал больных.
— Удивительно! — с сомнением произнес он. — Удивительно. Вы говорите это совершенно серьезно?
— Абсолютно. Я утверждаю, что Элсворси опасный маньяк.
— Мне не приходилось обращать особого внимания на этого человека. Хотя не исключено, что он в самом деле ненормальный.
— Я могу пойти дальше, — сказал мрачно Люк.
— Вы уверены, что Риверс убит?
— Разумеется. Вы заметили песчинки в его ране?
Доктор Томас утвердительно кивнул.
— Заметил. Могу сказать, что вы, пожалуй, правы.
— Из этого следует, что несчастный случай подстроен. Шофер убит сильным ударом где-то в другом месте, а затем его подтащили к воротам.
— Не обязательно.
— Что вы имеете в виду?
Доктор Томас откинулся на спинку кресла и скрестил пальцы.
— Предположим, Риверс целый день загорал на пляже, здесь их несколько. Вот откуда песчинки в его волосах.
— Но я утверждаю, что он убит!
— Вы можете говорить, что угодно, — промолвил холодно доктор Томас, — но это еще не есть доказательство.
— Насколько я понимаю, вы не верите ни одному моему слову.
На лице доктора Томаса застыла улыбка превосходства.
— Вы должны согласиться, мистер Фицвильям, — все это представляется дикой историей. Вы считаете, что Элсворси убил без видимых оснований служанку, мальчишку, пьяницу Картера, моего коллегу и в конце концов — шофера Риверса. — Доктор Томас пожал плечами. — Я немного знаю о случае с доктором Хамблеби. Предположение, что Элсворси причастен к его смерти, мне кажется совершенно безумным.
— Я и сам не понимаю, как он мог совершить такое преступление, — согласился Люк. — Но это соответствует рассказу мисс Пинкертон.
— Так помимо всего прочего вы обвиняете Элсворси в том, что он последовал за леди в Лондон и сбил ее машиной? Снова у вас нет и тени доказательств. Только, как бы помягче выразиться, плоды вашего воображения.
Люк резко оборвал его:
— Завтра же я отправляюсь в Лондон и встречаюсь со своим старым другом. Два дня назад я прочел в «Таймс»: он назначен помощником комиссара полиции. Выслушав эту историю, я уверен, он даст приказ провести самое тщательное расследование.
Доктор Томас задумчиво почесал подбородок:
— Хорошо. Нет сомнения — оно будет тщательным. Возможно, выяснится, что вы ошибаетесь…
— Вы совершенно мне не верите?
— В оптового убийцу? — доктор Томас приподнял брови. — Извините, мистер Фицвильям, слишком все фантастично.
— Это, действительно, кажется неправдоподобным. Но убийства вытекают одно из другого. Согласитесь — все они связаны, и рассказ мисс Пинкертон становится абсолютной правдой.
Доктор Томас покачал головой. На лице вновь появилась ироническая улыбка.
— Если бы вы знали этих старых дев так же хорошо, как я… — пробормотал доктор.
— Фантазии старых дев чаще всего оказываются правдой. У меня была тетка Мильред. А у вас, Томас, была тетка?
— Нет.
— Вам очень не повезло, — сказал Люк. — У каждого человека должна быть тетка. Только тетки могут знать, что мистер «А» — жулик. Другие резонно замечают — такой респектабельный человек, как мистер «А», не может быть плутом. И что же? Старые леди в подавляющем большинстве случаев правы.
Доктор Томас снова снисходительно улыбнулся. Люк сказал, все больше раздражаясь:
— Надеюсь, вы знаете, что я сам полицейский? И далеко не дилетант в таких делах.
Люк покинул доктора Томаса далеко не в лучшем расположении духа. При встрече Бриджит спросила:
— Как он к этому отнесся?
— Он ничему не поверил, — ответил Люк. — А вообще нам кто-нибудь может здесь поверить?
— Вероятно, нет.
— Что же, ничего не остается делать, кроме как отправиться в Лондон к старине Билли Бонсу. Тогда, можешь не сомневаться, дело завертится. Они прощупают нашего друга Элсворси.
Бриджит задумчиво сказала:
— Мы будем играть в открытую?
— Да. Но надо торопиться. Ни в коем случае нельзя допустить еще одного убийства.
— Ради бога, будь осторожен, Люк, — вздохнула Бриджит.
— Я это понимаю, но и ты тоже старайся не гулять одна, не ходи к воротам с ананасами, следи за тем, что ешь и пьешь.
— Ужасное чувство, когда за тобой охотятся. Трудно находиться в положении человека, которого кто-то преследует.
— Я буду оберегать тебя, точно ангел-хранитель.
— Как ты думаешь, имеет ли смысл обратиться за помощью к местной полиции?
— Нет, вряд ли. Лучше сразу — в Скотланд-Ярд.
— Точно так же думала мисс Пинкертон, — грустно заметила Бриджит. — Надо бы мне вместе с Гордоном завтра же, под каким-нибудь предлогом отправиться в лавку этого негодяя. Проще всего — купить у него что-нибудь.
— Заодно выясните, не готовит ли мне Элсворси засаду в Лондоне.
— Это идея.
— А как быть с лордом Вайтфильдом?
Бриджит точно ожидала этого вопроса:
— Подождем до твоего возвращения. Тогда и расскажем.
— Я чувствую себя весьма неловко, — сказал Люк.
Весь этот разговор вспомнился ему, когда вечером того же дня Люк готовился в двадцатый раз слушать один и тот же рассказ лорда Вайтфильда — о нем самом.
Лорд Вайтфильд был в прекрасном расположении духа. Смерть беспутного шофера, казалось, не только не огорчила его, но даже обрадовала.
— Говорил же я вам, что этот парень плохо кончит! — воскликнул лорд, наливая в бокалы золотистый ликер и рассматривая его на свет. — Разве не говорил вчера вечером?
— Да, действительно.
— И видите, я был прав! Даже удивительно, как часто я бываю прав!
— Вы очень везучий, — сказал Люк.
— У меня удивительная жизнь, просто удивительная! Моя дорога всегда вела прямо к цели. Я верю в свое провидение. В этом мой секрет, мистер Фицвильям.
— Да?
— Я религиозный человек. Я верю в добро и торжество справедливости. Существует такая вещь, как божественная справедливость, мистер Фицвильям.
— Я тоже верю в справедливость, — сказал Люк.
Лорда Вайтфильда, как обычно, не интересовало — во что верят другие.
— Верьте в творца — и творец вам поможет! Я всегда кому-нибудь помогал. Я не жалею денег на благотворительность и честно делаю свои деньги. Я никому не обязан! Вспомните библию — перед патриархами склонялись цветы и травы, враги…
Люк, приоткрыв рот, зевнул, а затем нехотя произнес:
— Да, я помню.
— Это замечательно, абсолютно замечательно! — вскричал лорд Вайтфильд. — Враги праведного человека повергаются ниц! Вспомните вчерашний вечер. Этот парень оскорбил меня, более того — поднял на меня руку. И что же произошло? Где он теперь? — После этого риторического вопроса лорд замолчал, а потом ответил торжествующе сам себе: — Мертв! Повержен божественным гневом!
— Может быть, это слишком суровая кара за несколько бранных слов, — сказал Люк.
— Так всегда происходит, — покачал головой лорд. — Возмездие наступает быстро и неотвратимо. И в библии о том же говорится. Вспомните детей, которые посмеялись над праведником, — вышли медведи и сожрали их. Вот так карает божий гнев.
— Мне никогда не нравилась мстительность.
— Нет, нет. Вы на ложном пути. Праведники были великими святыми. Никто не имел права смеяться над ними. Я это отношу и к себе. Со мной случается нечто похожее.
Люк с удивлением взглянул на него.
— Я с трудом верил в это вначале, — понизил голос лорд. — Но каждый раз мои враги и обидчики были растоптаны.
— Они погибли?
Лорд Вайтфильд молча кивнул и пояснил:
— Однажды я вышел в сад и увидел мальчишку, который служил у меня тогда. Знаете, что он делал? Пытался изображать меня в шутливом духе. Смеялся надо мной. Своими кривляниями вызывал смех окружающих. И это — в моем собственном саду! Знаете ли вы, что с ним произошло? Не прошло и десяти дней, как мальчишка выпал из окна и разбился! Затем — служанка. Кричала на меня. И что же? Она была скоро наказана — выпила по ошибке яд! Могу рассказать и кое-что еще. Хамблеби активно выступал против меня, когда решался вопрос о водоснабжении. Он умер от заражения крови. О, это тянется уже более года. Миссис Хортон, например, грубо говорила со мной и вскорости, как и другие мои обидчики, умерла. — Лорд с гордым видом посмотрел на Люка. — Да, они все умерли. Удивительно, не правда ли?
Люк уставился на собеседника — монстр, с невероятным самомнением! И увидел его совершенно в ином свете — этого маленького человечка. У Люка неожиданно всплыло в памяти: «Лорд Вайтфильд был очень добр, присылал Лидии виноград и груши из своих теплиц…» Лорд Вайтфильд был именно тем человеком, который разрешил Томми Пирсу мыть окна в библиотеке. Лорд Вайтфильд посетил лабораторию микробиологии Веллермана — со штаммами и культурами бактерий — незадолго до смерти Хамблеби… Какой же он дурак — даже не подозревал этого человека…
Лорд Вайтфильд все еще улыбался спокойной счастливой улыбкой, склонив голову в сторону Люка.
— Все они умерли, — повторил он.
Сэр Вильям Оссенгтон, известный среди своих закадычных друзей как Билли Бонс, недоверчиво смотрел на своего товарища.
— Разве тебе мало было преступлений на Востоке? — спросил он участливо. — Потребовалось приехать домой и заняться той же работой здесь. Ведь ты в отставке.
— Все преступления, ранее расследованные мною, не столь массовые, — сказал Люк. — Тот человек, которого я теперь разыскиваю, совершил более полудюжины убийств, не вызвав ни у кого и тени подозрения.
Сэр Вильям вздохнул:
— Такое случается. На чем же он специализируется — на женах?
— Нет. У него куда разнообразнее поле деятельности. Преступник пока еще не дошел до мысли, что он Бог, но скоро дойдет!
— Сумасшедший?
— Я могу сказать, что он вполне может отвечать за свои действия, — подчеркнул Люк.
— Понятно, — сказал Билли Бонс.
— Для начала я попросил бы тебя уточнить некоторые обстоятельства. В день дерби между пятью и шестью часами пополудни старая леди была сбита на улице, и машина не остановилась. Погибшей была Лавиния Пинкертон. Я бы очень хотел получить полную информацию об этом происшествии.
Сэр Вильям кивнул:
— Я могу это сделать очень быстро. Не пройдет и двадцати минут, как все необходимое будет у тебя.
Он был точен в своих словах. Вскоре сотрудник полиции докладывал Люку:
— Да, сэр. Я помню даже незначительные детали. У меня здесь все записано. — Он раскрыл папку. — Это дело вел следователь Джонс. Пытались найти шофера машины.
— И вы его разыскали?
— Нет, сэр.
— Какой марки был автомобиль?
— «Роллс-Ройс» — большая машина. Все свидетели единодушны в этом.
— Вы не установили номерной знак?
— Нет, к сожалению. Никто не обратил внимания, есть, правда, заявление о номере FZX—4498. Но это ошибка. Одна женщина видела номер, сказала другой женщине, и последняя передала нам. Я не знаю, кто из них…
— Почему вы так уверены, что номер ошибочный? — резко оборвал Люк.
Молодой человек улыбнулся.
— Это номер принадлежит машине лорда Вайтфильда. Автомобиль стоял около дома сэра Булингтона именно в это время. Шофер, воспользовавшись отсутствием хозяина, пил чай в ближайшем кафе. У него стопроцентное алиби. Безусловно, эта машина никуда не двигалась до 18.30, пока не подошел лорд.
— Спасибо, — сказал Люк.
— Вы понимаете, сэр, — вздохнул молодой сотрудник, — как трудно собрать сведения о происшествии. Половина свидетелей исчезает, как только появляется констебль, а вторая — дает крайне противоречивые сведения.
Сэр Вильям кивнул.
— Мы тем не менее предположили, что нужный нам номер похож на номер машины лорда. Обследовали несколько автомобилей, но у всех водителей было абсолютное алиби.
— Еще раз благодарю за информацию, — сказал Люк.
Когда офицер полиции покинул кабинет. Билли Бонc взглянул вопросительно на своего друга:
— Что ты скажешь об этом, Фитц?
Люк вздохнул:
— Лавиния Пинкертон приехала сюда, чтобы рассказать умным людям из Скотланд-Ярда все, что знала об ужасном убийце. Я не думаю, что ты или кто-нибудь другой выслушали ее…
— Часто мы узнаем о серьезных преступлениях как раз таким образом, — сказал сэр Вильям. — Было бы неправильно пренебрегать даже слухами и сплетнями, уверяю тебя.
— Убийца не хотел рисковать. И устранил Лавинию Пинкертон. Хотя одна из прохожих заметила номер машины, никто ей не поверил.
Билли Боне подскочил в кресле:
— Так ты думаешь?..
— Да, именно его я и имею в виду. Не кто иной, как сам лорд Вайтфильд. Я не знаю в подробностях, как он все это сделал. Шофер, действительно, пил чай в людном месте. Я полагаю, что воспользовавшись его отсутствием, лорд надел шоферскую куртку…
— Невероятно!
— Вовсе нет. Лорд Вайтфильд совершил за последнее время семь убийств, о которых я точно знаю, а может, и гораздо больше.
— Невероятно, — повторил сэр Вильям.
— Мой дорогой друг, он практически во всем признался сам не далее, как прошлой ночью. Вы должны проявить крайнюю осторожность. Не дать ему подумать, что его подозревают. — Люк положил руку на плечо друга. — Билли, старина, мы располагаем следующими фактами, давай их рассмотрим.
Они долго обсуждали все стороны этого страшного дела.
На следующий день Люк возвратился в Вичвуд. Он приехал рано утром. Мог бы и вчера вечером, но спать под крышей лорда Вайтфильда теперь…
Люк остановил свою машину около дома мисс Вейнфлет. Горничная, которая открыла дверь, удивленно посмотрела на него, но провела в маленькую столовую, где мисс Вейнфлет завтракала.
Она поднялась, приветствуя гостя, с некоторым недоумением.
Он не собирался терять время даром.
— Я должен извиниться, что потревожил вас в столь ранний час.
Он оглянулся. Горничная вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.
— Я хотел бы задать вам один вопрос, мисс Вейнфлет. Он касается сугубо личного, но простите меня за любопытство…
— Пожалуйста, спрашивайте о чем угодно. Я уверена, что у вас имеются для этого достаточные основания.
— Благодарю вас. — Он помедлил. — Я хотел бы узнать подробнее почему была расторгнута ваша помолвка с лордом Вайтфильдом?
Мисс Вейнфлет густо покраснела и приложила руку к сердцу.
— Он вам говорил об этом?
— Да, что-то о птичке-канарейке, которой он с удовольствием свернул шею.
— Так и сказал? — воскликнула она удивленно.
— Пожалуйста, расскажите мне подробней.
— Да, конечно, но лучше бы расспросить самого Гордона. Это было так давно, и мне не хотелось бы ворошить старое.
Люк нетерпеливо взглянул на нее.
— Это только для меня лично. Я никому ни слова.
— Спасибо. — Ее голос был совершенно спокоен, когда она продолжила: — У меня была маленькая канарейка. Самая приятная из всех птичек и так поет! Но этого не понять мужчинам, я думаю.
— Да, вероятно, — подтвердил Люк.
— Гордон, казалось, ревновал меня к птичке. Однажды он сказал раздраженно: «Мне кажется, что ты предпочитаешь эту птичку мне». И я с глупостью, свойственной девушкам, рассмеялась, погрозила пальчиком птичке и сказала: «Конечно, я больше люблю тебя, очаровательная пташка, чем этого глупого мальчишку! Я люблю тебя больше!» И тогда, к моему ужасу, Гордон схватил птичку и свернул ей голову. Я была прямо в шоке и до сих пор не могу забыть этот случай. — Ее лицо побледнело.
— Поэтому вы и расстроили помолвку? — спросил Люк.
— Да, я чувствовала, что не смогу выйти за него замуж. Видите ли, мистер Фицвильям, он сделал это не просто в порыве гнева и ревности, а с каким-то наслаждением. Вот — главное, что испугало меня и заставило отказаться от брака.
— Вас это волнует даже спустя столько лет, — тихо произнес Люк. — Даже сегодня…
Она положила свою руку на его.
— Все убийства совершил лорд Вайтфильд! — сказал Люк. — Вы это хорошо знали, не так ли?
Она энергично покачала головой.
— Нет, я не была уверена! Если бы я знала, то, конечно, рассказала бы вам… Нет, я просто очень боялась, что сделал он.
— И вы даже не намекнули мне о своих подозрениях?
Она всплеснула руками:
— Как я могла? Как я могла? Ведь я любила его…
— Да, — мягко сказал Люк. — Понимаю.
Она отвернулась, достала из кармашка маленький носовой платочек и приложила к глазам. Затем, когда она снова повернулась, глаза были сухими и спокойными.
— Бриджит все еще собирается замуж за Гордона?
— Нет, она расторгнет помолвку.
— Я так рада. Бриджит, кажется, собирается выйти замуж за вас, не так ли?
— Да.
— Это куда более подходящая для нее партия, — заметила мисс Вейнфлет.
Люк даже не смог улыбнуться.
Мисс Вейнфлет наклонилась к нему и снова дотронулась пальцами до его руки.
— Но будьте предельно осторожны. — Она повторила: — Вы оба должны быть очень осторожны.
— Вы имеете в виду лорда Вайтфильда?
— Да, лучше ему вообще об этом не говорить.
Люк усмехнулся:
— Не думаю, что кому-нибудь из нас подобная мысль может понравиться.
— Он ни перед чем не остановится ни на секунду! Если что-нибудь случится с ней…
— С ней ничего не случится!
— Да, но самое лучшее — убрать ее отсюда, послать за границу! Вам лучше обоим уехать за границу!
Люк медленно произнес:
— Действительно, хорошо, если бы она уехала, а я останусь здесь.
— Вы очень спокойны. Это и хорошо и плохо. Но, по крайней мере, немедленно уговорите ее уехать, немедленно!
Люк кивнул головой:
— Думаю, вы правы.
— Отправьте ее отсюда, а то будет слишком поздно!
Бриджит услышала шум машины. Она выбежала на улицу, встречая Люка, и без всякого вступления выпалила:
— Я рассказала ему.
— Что? — Люк отшатнулся. Его страх был настолько очевиден, что Бриджит с удивлением спросила:
— Люк, что с тобой? Ты, кажется, очень расстроился.
— Ведь мы договорились подождать, пока я не вернусь.
— Я знаю, но я думала — чем раньше покончить, тем лучше. Он строит разные планы нашей свадьбы, свадебного путешествия и все такое. Я должна была все ему рассказать! — Она добавила укоризненно: — По правилам приличия.
— Но иногда возникает потребность нарушить правила приличия.
— Что ты имеешь в виду, Люк?
Он нетерпеливо сказал:
— Я не могу все выложить прямо сейчас! Как Вайтфильд воспринял твой отказ?
— Великолепно! Просто великолепно! Я чувствую себя до сих пор виноватой. Мы считали Гордона довольно помпезным и никчемным человеком. Но он вел себя достойно, хотя его самолюбие было уязвлено; он, действительно, великий маленький человек.
Люк кивнул:
— Да, возможно, он великий человек. Настолько великий, что мы с тобой и не подозреваем. Однако пора переходить к делу. Бриджит, ты должна уехать отсюда немедленно.
— Естественно, я уже упаковала свои вещи и сегодня же уезжаю. Ты мог бы отвезти меня в Вичвуд, и мы бы устроились в местной гостинице, конечно, если друзья Элсворси покинули ее.
Люк покачал головой:
— Нет, тебе лучше поехать в Лондон. Я позже тебе объясню. А сейчас мне следовало бы, тоже по правилам приличия, встретиться с Вайтфильдом.
— И я так считаю. Это необходимо. У меня такое ощущение, будто я вся в грязи, как землекоп.
Люк улыбнулся.
— О чем ты переживаешь? Просто расторгнутая сделка. Ты поиграла с ним в замужество и бросила. Так я пойду и повидаюсь с Вайтфильдом.
Люк нашел лорда нервно прогуливающимся по гостиной. Он был внешне спокоен и даже слегка усмехнулся, но Люк заметил, как пульсирует жилка на его виске.
Лорд резко обернулся, когда Люк вошел:
— О, так это вы, мистер Фицвильям!
— Нет смысла говорить о том, что я извиняюсь перед вами — это было бы лицемерием! Я совершил скверный поступок, и мне нечего сказать в свою защиту, но так уж получилось.
Лорд Вайтфильд продолжал нервно ходить по комнате.
— Бриджит и я очень виноваты перед вами, но все произошло, можно сказать, помимо нашей воли. Мы полюбили друг друга… Остается рассказать вам всю правду и расстаться.
Лорд Вайтфильд остановился. Он пристально смотрел на Люка выпуклыми, как крыжовник, глазами.
— Нет, — сказал он, — вы уже ничего не можете сделать! — В голосе чувствовалась насмешка. Он стоял, глядя на Люка и покачивая головой, как будто сочувствуя.
Люк резко спросил:
— Что вы имеете в виду?
— Вы уже ничего не можете изменить! Слишком поздно!
Люк шагнул к нему:
— Скажите же мне, наконец, что все это значит?
— Спросите мисс Вейнфлет. Она знает, что должно случиться… Зло не может остаться безнаказанным. Справедливость должна восторжествовать! Я сожалею, потому что мне нравится Бриджит, и я сочувствую вам лично. Если сказать откровенно, мне жаль вас обоих.
— Вы угрожаете? — спросил Люк как можно спокойнее.
— Нет, нет, мой дорогой. Когда я сделал честь Бриджит, предложив стать моей женой, и она согласилась — это означало, что Бриджит приняла на себя определенные обязательства. Теперь она отказывается. Но ничего нельзя в жизни вернуть обратно. Если вы нарушаете свои обязательства, то должны платить сполна…
Люк сжал кулаки от негодования:
— Намекаете на неприятности с Бриджит? Теперь выслушайте меня внимательно — ничего не должно случиться ни с Бриджит, ни со мной! Если попытаетесь что-либо сделать, это будет ваш конец! Я знаю слишком много о вас!
— Напрасно меня обвиняете, — сказал лорд. — Я только инструмент в руках Высших сил. Этим силам никто указать не может, как они решат, так и будет! Каждый, кто шел против меня, получал пенальти. Вы и Бриджит — не исключение, хотя мне это и неприятно.
— Ошибаетесь, сколько веревочке ни виться, а конец все равно придет, вы близки к своему печальному концу.
Лорд Вайтфильд спокойно заметил:
— Мой дорогой юноша, вы не знаете, что говорите. Ничто не может стрястись со мной!
Последовало тягостное и угрожающее молчание.
Голос лорда изменился:
— Я долго терпел, но далее терпеть не намерен. Немедленно покиньте мой дом.
— Я и сам собирался это сделать как можно скорее. На прощание запомните — я вас предупреждал. — Люк повернулся и быстро вышел из гостиной, сбежал по лестнице на первый этаж.
Он нашел Бриджит в ее комнате. Она с горничной заканчивала паковать свои вещи.
— Ты скоро?
— Через десять минут.
Ей не терпелось узнать о разговоре с лордом, однако мешало присутствие горничной.
— Хорошо бы побыстрее, — бросил Люк на ходу и чуть ли не бегом направился в свою комнату. Его сборы были очень недолги, и буквально через несколько минут он вернулся. Бриджит тоже была готова к отъезду.
В холле их остановила горничная:
— Госпожа Вейнфлет хотела бы вас видеть, мисс.
— А где она?
— В гостиной, с его светлостью.
Бриджит направилась прямо в гостиную. Люк следовал за ней Лорд Вайтфильд стоял у окна, беседуя с мисс Вейнфлет. В руках у него был нож с длинным блестящим лезвием.
— Прекрасная работа. Один из моих друзей привез его из Марокко. Он там работает журналистом, часто пишет для моих газет. Это мавританский нож. — Он провел пальцем вдоль лезвия. — Острый, как бритва!
Мисс Вейнфлет поспешно сказала:
— Положите его на место, Гордон. Ради бога, не порежьтесь!
Усмехнувшись, лорд положил нож рядом с другим оружием своей коллекции.
— Мне нравится это чувство, — сказал он спокойно. — Чувство близкой опасности.
Мисс Вейнфлет начинала нервничать.
— Это вы, Бриджит, моя дорогая, рада вас видеть, — сказала она.
Лорд Вайтфильд кашлянул:
— Да, это Бриджит. Воспользуйтесь случаем, если вам надо ей что-то передать. Она скоро нас покинет.
— Что вы имеете в виду? — спросила мисс Вейнфлет удивленно.
— Я имею в виду то, что она уезжает в Лондон. Это, правда, не так ли? — Он оглянулся. — У меня для вас маленькая новость, мисс Вейнфлет. Бриджит отказалась стать моей женой. Обычная штука в жизни. Однако я вас покидаю, чтобы не мешать вашему разговору. — Он вышел из комнаты, бренча монетками в кармане.
Бриджит почувствовала неловкость:
— Я осознаю свою вину.
Мисс Вейнфлет не обратила внимания на ее слова, думая о чем-то своем:
— Он разгневан, очень разгневан. О, это ужасно. Что же нам делать?
Бриджит удивилась:
— А что вас, собственно, беспокоит?
Мисс Вейнфлет смотрела испытующим взглядом:
— Вы не должны были говорить ему.
— Чепуха! — коротко сказала Бриджит. — Я предпочитаю с неприятными вещами расправляться как можно скорее.
— О, моя дорогая, если бы дело было только в этом…
Бриджит с нетерпением сказала:
— По какому поводу вы хотели меня видеть, мисс Вейнфлет?
— Я приглашаю вас ко мне. Я предвидела, что вы не захотите здесь оставаться. Могла бы предложить — поживите у меня несколько дней, если, конечно, нет других планов.
— Спасибо, мисс Вейнфлет. Вы так добры.
— Вы будете в полной безопасности со мной…
Бриджит прервала ее:
— В безопасности?
Мисс Вейнфлет, немного смутившись, поправилась:
— Вы меня не так поняли, речь идет о полном комфорте, который вы можете получить у меня в доме. Конечно, нет той роскоши, как здесь, но горячая вода у меня действительно горячая, и моя маленькая служанка Эмилия хорошо готовит.
— Очень любезно с вашей стороны, мисс Вейнфлет, — механически промолвила Бриджит.
— Но если вы все же отправитесь прямо в Лондон — будет куда лучше, — заметила мисс Вейнфлет.
Бриджит задумчиво сказала:
— Это чуточку неловко. Моя тетка с утра занимается цветами, и я до сих пор даже не рассказала ей, что произошло. Я оставлю записку. Собираюсь на ее квартиру, в Лондоне. Квартира пустая. Я предварительно заеду покупать продукты.
— Вы останетесь одна в квартире! О дорогая, я на вашем месте не стала бы так делать. Не оставайтесь одна!
— Я не боюсь, никто не тронет меня, — нетерпеливо сказала Бриджит. — Кроме того, моя тетка завтра же приедет туда.
Мисс Вейнфлет недовольно покачала головой. Люк, который молча слушал их разговор, сказал:
— Может быть, тебе лучше отправиться в отель!
Бриджит круто повернулась к нему:
— Что это значит? Почему вы все говорите со мной, как с неразумным ребенком?
— Нет, нет, — запротестовала мисс Вейнфлет. — Мы просто хотим, чтобы вы были осторожнее и не оставались одна.
— Но почему, почему?
— Послушай, Бриджит, — сказал Люк. — Я хочу тебе все рассказать. Пойдем в машину, и там нам никто не помешает. — Он взглянул на мисс Вейнфлет: — Можем ли мы заехать примерно через час? Я хотел бы посоветоваться с вами.
— Пожалуйста, я буду ждать.
Люк взял Бриджит под руку и с благодарностью кивнул мисс Вейнфлет:
— Мы заберем вещи позже. Поехали.
Они вышли из дома и сели в машину. Люк завел мотор. Он почувствовал облегчение, как будто выбрался из железной клетки.
— Слава богу, наконец-то мы в безопасности.
— Ты стал сумасшедшим, Люк. Что же, наконец, случилось?
— Понимаешь, очень трудно говорить об убийце, находясь под его крышей! — мрачно ответил Люк.
Бриджит обомлела от удивления:
— Гордон?
Люк кивнул.
— Гордон? Гордон — убийца? За всю жизнь не слышала ничего более дикого! Ведь Гордон и птичку не обидит.
— В действительности же он свернул канарейке шею, что и послужило главной причиной его размолвки с мисс Вейнфлет еще много лет назад. И кроме того — я не сомневаюсь, — он убил много людей.
— Люк, я не могу поверить, несмотря на все доказательства.
— Понимаю. Это, на самом деле, кажется невозможным. Такое подозрение не укладывалось и у меня в голове до недавнего времени.
Бриджит запротестовала:
— Но я знаю о Гордоне все! Его привычки, желания и поступки. Хотя он и тщеславный маленький человечек, но никакой не подлец, и вызывает, пожалуй, чувство жалости.
Люк покачал головой:
— Ты скоро изменишь свое мнение.
— Едва ли, Люк. Как могла такая абсурдная идея попасть в твою голову? Почему всего два дня назад ты был совершенно уверен, что убийца Элсворси? Теперь точно так же ты обвиняешь Гордона.
Люк смущенно улыбнулся:
— Ты, наверное, думаешь, что завтра я буду подозревать Томаса, а потом майора Хортона и так далее. Но практически я не так часто меняю свое мнение.
— Какие мотивы побудили Гордона совершить столько убийств без всякого смысла? О, это абсолютная глупость!
— Я понимаю, очень трудно представить, но разве ты не знаешь, что Гордон Вайтфильд всегда мнил себя сверхчеловеком?
— Но это же просто комплекс — бывает комплекс неполноценности, а у него — комплекс величия!
— Подумай, Бриджит, подумай. Вспомни все слова, которые сама говорила о нем. Ты, наверное, неясно представляешь, до каких размеров может возрасти самомнение у человека, если окружающие всемерно это поддерживают. Моя дорогая, он — сумасшедший маньяк!
Бриджит на минуту задумалась, а затем тихо произнесла:
— Я все еще не могу поверить в это. Доказательства?
— О, разве недостаточно его собственных слов? Он сам недавно заявил: всякий, кто делает ему плохо, — погибает.
— Продолжай.
— Он был при этом совершенно спокоен и даже улыбался. Ужасное зрелище. Лорд перечислил людей, которые умерли только потому, что осмелились перечить ему: миссис Хортон, Эмми Гиббс, Томми Пирс, Гарри Картер, Хамблеби и наконец шофер Риверс.
Бриджит побледнела:
— О господи… Но какие у него были мотивы?
— Ужасно тривиальные. Миссис Хортон говорила с ним неуважительно, Томми Пирс изображал его таким, каким он был на самом деле, и все садовники смеялись; Гарри Картер обругал его, Эмми Гиббс была с ним непочтительна, Хамблеби публично опроверг его мнение, Риверс угрожал ему…
Бриджит закрыла глаза руками.
— Ужасно… Ужасно… — еле слышно сказала она.
— Существует еще одно доказательство. Номер автомобиля, который задавил мисс Пинкертон, совпал с номером машины лорда Вайтфильда…
— Да, это окончательно решает вопрос о его виновности, — медленно произнесла Бриджит.
— Полиция же считает, что женщина, которая сообщила номер машины, ошиблась. Просто ошиблась!
— Я могу это понять, — сказала Бриджит. — Когда дело касается таких богатых и влиятельных людей, как лорд Вайтфильд, полиция всегда верит только им. — Бриджит немного помолчала, задумавшись. — Можно понять и затруднительное положение мисс Пинкертон. Раз или два она говорила мне довольно странные вещи. Как будто предостерегала меня… Теперь я знаю, что она хотела сказать!
— Да, все сходится, — подтвердил Люк. — Единственно правильный ответ в этой истории. Вначале любой скажет: «Невозможно!», но потом, если он рассмотрит вероятные подозрения, несомненно концы с концами сойдутся. Он посылал фрукты миссис Хортон — а бедняжка думала, что ее травят сиделки! И его визит в лабораторию микробиологии Веллермана…
— Как ты говоришь, все совпадает. И, конечно, он мог делать такие вещи, которые другим недоступны.
— Мисс Вейнфлет как бы невзначай упоминала о его визите в лабораторию. Теперь я совершенно уверен — она надеялась, что я обращу на этот факт должное внимание.
— Так она все знала с самого начала?
— У нее были сильные подозрения. Думаю, она давно бы разоблачила лорда, если бы не их связь в прошлом.
Бриджит кивнула:
— Да, это объясняет многие вещи. Гордон упоминал — они были помолвлены в молодости.
— Ты понимаешь, она просто не могла, не хотела верить, что это он. Но факты остаются фактами. Она старалась направить меня на правильный путь, но не могла решиться открыто идти против него! Женщины — непонятные существа! Я, например, думаю: она до сих пор любит его, как и в молодости…
— Несмотря на то, что он ее бросил?..
— Нет, это она его оставила. — И Люк кратко пересказал то, что знал. — Да, в молодые годы он уже был не в себе… Может быть, на счету лорда гораздо больше жертв, чем нам известно. В последнее время он, вероятно, стал меньше остерегаться. Постоянные успехи несколько ослабили его бдительность…
Бриджит шепотом произнесла:
— «Легко убивать? Ужасно легко — правда!» Неудивительно, что эти слова так запомнились, Люк.
— Будет не так легко вывести его на чистую воду, — сказал Люк.
— Ты думаешь? У меня есть идея, я помогу тебе.
— Бриджит, я запрещаю тебе вмешиваться.
— Я не могу выйти из игры, пока она не закончится. Я знаю, на что иду. Но должна играть свою роль до конца.
— Бриджит!
— Я остаюсь здесь! Приму предложение мисс Вейнфлет и поживу у нее.
— Моя дорогая, умоляю тебя.
— Это опасно. Я знаю. Но мы в этой игре будем вместе и выйти из нее сможем только вдвоем!
Мисс Вейнфлет без особого восторга восприняла просьбу Бриджит — пожить несколько дней в ее доме. Однако поспешно заверила — Бриджит ей совсем не помешает.
— Я думаю — это будет самое разумное решение, — сказал Люк. — Мы воспользуемся вашей добротой, мисс Вейнфлет, и гостеприимством. Я остановлюсь в местной гостинице и смогу оберегать Бриджит лучше, чем если она будет в Лондоне. После всего, что здесь произошло, нам всем следует быть осторожными.
— Как давно вам известно, мисс Вейнфлет, что Гордон — убийца? — спросила Бриджит.
Мисс Вейнфлет вздохнула:
— Трудно ответить, моя дорогая. Где-то в глубине души я в этом была уверена… Но делала все возможное, чтобы прогнать ужасные мысли! Вы понимаете, я не хотела верить этому и внушала себе: это просто мои глупые, чудовищные подозрения.
— Вы когда-нибудь опасались за свою жизнь? — сказал Люк.
— Вы имеете в виду — если бы Гордон догадался о моих подозрениях.
— Да.
— О, конечно, я старалась быть осторожной. Но не думаю, что Гордон меня опасался.
— Почему?
Мисс Вейнфлет слегка покраснела:
— Гордон вряд ли мог когда-нибудь подумать, что именно я способна сделать ему плохое.
— Вы зашли так далеко, что даже предостерегали его? — спросил отрывисто Люк.
— Да. Я намекнула: происходят странные вещи со всеми, кто повздорит с лордом.
— И что же он сказал на это?! — воскликнула Бриджит.
Какое-то беспокойство пробежало по лицу мисс Вейнфлет.
— Никак не отреагировал. Мне показалось — ему это было даже приятно. Он сказал: «Так вы заметили» — и распушил перья, точно павлин.
— Он, конечно, сумасшедший, — заметил Люк.
Мисс Вейнфлет с готовностью согласилась:
— Нельзя дать другого объяснения. Гордон не отвечает за свои поступки. — Женщина мягко положила на его руку свою. — Они ведь, правда, его не повесят, Фицвильям?
— Нет, нет. Наверное, поместят в сумасшедший дом.
Мисс Вейнфлет вздохнула и опустила голову:
— Я так рада… — Ее глаза между тем пристально следили за Бриджит, которая хмурилась в кресле.
— Хочу вас заверить, — сказал Люк, — полицейские, которые приедут в Вичвуд, смотрят на это дело очень серьезно. Но у нас пока очень мало улик.
— Вы получите доказательства, — сказала Бриджит.
Мисс Вейнфлет снова пристально взглянула на нее.
— Вы самонадеянны, моя дорогая, — заметил Люк. — Однако пора съездить и забрать твои вещи, Бриджит.
— Я поеду с тобой.
— Думаю, не нужно.
— Да, может быть, и так. Но все-таки поеду, мне тревожно за тебя.
Люк сказал несколько раздраженно:
— Я не ребенок, Бриджит, чтобы меня опекать! Мне это ни к чему, я отказываюсь от присмотра.
— Я тоже думаю, Бриджит, что все будет в порядке, — пробормотала мисс Вейнфлет. — Он едет в машине и днем.
Бриджит вымученно улыбнулась:
— Я становлюсь идиоткой. Эта история все сильней действует мне на нервы.
— Мисс Вейнфлет сумеет защитить тебя в своем доме, не так ли? — сказал Люк.
— Я тоже беспокоюсь за вас, мистер Фицвильям, — улыбнулась хозяйка.
— Я готов к опасности, — угрюмо отвечал Люк. — Уверяю — я тоже дремать не стану.
Мисс Вейнфлет настойчиво подчеркнула:
— Поймите — он очень хитер и гораздо умнее, чем вы можете себе представить! Гениальный ум… Мужчины храбры и отважны, но их гораздо легче обмануть, чем женщину.
— Это правда, — подтвердила Бриджит.
— Серьезно, мисс Вейнфлет, — спросил Люк, — вы действительно думаете, что я в опасности? Другими словами, неужели лорд Вайтфильд хотел бы меня убрать?
Мисс Вейнфлет заколебалась:
— Я думаю, главная опасность грозит сейчас Бриджит. Бриджит порвала с ним! Как только он разделается с ней, приступит к вам. Но ее постарается убрать первой.
Люк заволновался:
— Ради всего святого, Бриджит, я хочу, чтобы ты сейчас, немедленно собиралась и ехала за границу.
— Я не поеду, — сжала губы Бриджит.
Мисс Вейнфлет вздохнула:
— Вы очень смелая, Бриджит, я восхищаюсь вами.
— Я уверена — вы сделали бы на моем месте то же самое. — Бриджит повернулась к Люку и сказала срывающимся голосом: — Мы всегда будем вместе!
У порога Люк пообещал:
— Я позвоню тебе из гостиницы, как только живым и невредимым вырвусь из когтей тигра. Моя дорогая девочка, не волнуйся за меня. Даже самый опытный убийца должен подготовиться к следующему преступлению. Я уверен — мы с тобой в полной безопасности, по крайней мере в течение одного-двух дней. А к этому времени лорд Вайтфильд уже будет под тщательным и неусыпным наблюдением сыщиков из Скотланд-Ярда.
— В конце концов все будет в порядке, — поддержала Бриджит.
Люк полуобнял ее:
— Бриджит, мой ангел, ты должна пообещать не делать ничего опрометчивого!
— То же самое и ты, дорогой Люк.
Он поцеловал Бриджит, потом быстро сел в машину и включил зажигание.
Бриджит вернулась в гостиную. Мисс Вейнфлет несколько суетливо встретила ее:
— Дорогая, ваша комната еще не совсем готова. Эмилия сейчас там убирается. Что скажете о моем намерении напоить вас чудесным душистым цейлонским чаем? На мой взгляд, именно это особенно нужно после всех неприятностей и треволнений.
— Вы так добры, мисс Вейнфлет, но сейчас ничего не хочется — ни есть, ни пить.
Бриджит не отказалась бы от бокала крепкого коктейля, лучше с джином, но такой способ восстановления сил — она справедливо полагала — здесь вряд ли принят. Чай же она не любила вообще. Чай, особенно крепкий, всегда вызывал в ней неприятные ощущения.
Мисс Вейнфлет тем не менее решила настоять на своем. Она вышла из комнаты и вернулась минут пять спустя. Ее лицо сияло — на подносе дымились две чашечки чаю.
— Настоящий цейлонский, — с гордостью сказала мисс Вейнфлет.
Бриджит, которая не любила ни цейлонский, ни индийский, никакой другой, вежливо улыбнулась.
В этот момент вошла Эмилия, небольшого роста смазливая девушка, и обращаясь к мисс Вейнфлет, произнесла с ирландским акцентом:
— Можно попросить вас, мэм, помогите мне взять постельное белье и взбить подушки.
Мисс Вейнфлет поспешно вышла. У Бриджит появилась возможность вылить напиток в окно. Брызги горячего чая попали на Пуха, который сидел прямо под окном.
Крайне возмущенный кот вскочил на подоконник и затем — на колени Бриджит.
— Какой красивый котик! — сказала Бриджит, поглаживая его. Пух терся о ее руку и мурлыкал от удовольствия. — Какой очаровательный котик, любовалась Бриджит, почесывая ему за ухом.
Мисс Вейнфлет вернулась через несколько минут. Увидев кота на коленях гостьи, хозяйка воскликнула:
— Пух сам пришел к вам. Он обычно такой сдержанный и не любит гостей. Будьте поосторожней с его ушками. Воспалены и очень болят.
Однако предупреждение запоздало. Бриджит дотронулась до больного уха. Пух мгновенно отреагировал — царапнул ее, выпрыгнул в окно и исчез, громко мяукая.
— О дорогая, он сделал вам больно? — воскликнула мисс Вейнфлет.
— Ничего страшного, — сказала Бриджит, поглаживая небольшую царапинку на тыльной стороне ладони.
— Может быть, смазать йодом?
— О, нет, все в порядке. Не беспокойтесь.
Мисс Вейнфлет, казалось, была несколько разочарована. Бриджит решила перевести разговор на другую тему.
— Интересно, долго ли будет отсутствовать Люк?
— Не волнуйтесь, моя дорогая. Я уверена, что мистер Фицвильям сможет постоять за себя.
— О, Люк очень храбрый человек.
В этот момент зазвонил телефон. Бриджит поспешила к нему.
— Алло. Это ты, Бриджит? — спросил Люк. — Я уже в гостинице. Ты сможешь обойтись без своих вещей до ленча? Я здесь немного задержусь, сюда приехали — ты понимаешь, о ком я говорю…
— Старший полицейский из Скотланд-Ярда?
— Да. И он хочет побеседовать со мной сейчас же.
— У меня все в порядке. Привезешь мои вещи после ленча и расскажешь, что он хочет предпринять.
— Хорошо, до свидания, моя милая.
— До свидания, — Бриджит положила трубку и попыталась вернуться к прерванному разговору с мисс Вейнфлет, однако почувствовала, как сильно устала. Она полузакрыла глаза и еле поворачивала язык.
Мисс Вейнфлет быстро заметила это:
— Вы устали, моя дорогая. Вам лучше бы прилечь — нет, вообще вредно перед ленчем. Я как раз собираюсь отнести кое-какие старые платья одной женщине — живет неподалеку. Очаровательная прогулка по полям в такой чудный день. Может, составите мне компанию? У нас есть время до ленча.
Бриджит с готовностью согласилась.
Они вышли из дома. Мисс Вейнфлет надела шляпку и — что очень рассмешило Бриджит — перчатки.
Мисс Вейнфлет весело болтала о каких-то пустяках. Они пересекли поле, вышли на широкую дорогу и свернули на тропинку, идущую через рощицу. День был жаркий, и Бриджит нравилась тень от деревьев.
Мисс Вейнфлет предложила присесть в тенистом месте и немного отдохнуть:
— Слишком душно, вы не находите, моя дорогая? Я думаю, собирается гроза.
Бриджит полусонно что-то пробормотала в ответ. Она легла спиной на траву. В голове мелькали строчки какого-то полузабытого стихотворения: «О, почему ты гуляешь по полям в перчатках, толстая белая женщина, которую никто не любит?»
Но это не отражало действительности! Гонорию никак нельзя назвать полной и тем более толстой женщиной. Она попыталась изменить слова: «О, почему ты гуляешь по полям в перчатках, худая серая женщина, которую никто не любит?»
Мисс Вейнфлет прервала ее мысли:
— Вы так устали, что уже спите, дорогая, не правда ли?
Слова были сказаны будничным тоном. Но что-то насторожило Бриджит и заставило приподнять веки.
Спутница склонилась над ней. В глазах мисс Вейнфлет было какое-то нетерпение. Она облизала сухие губы и повторила:
— Вы спите, да?
Теперь не было сомнения — ее тон резко изменился. Внезапная догадка обожгла сознание Бриджит, и она почувствовала презрение к себе — какая тупость! Она давно подозревала, но доказательства были туманные и неопределенные. «Глупая, семь раз дура!.. Но Гонория не знает, что я не выпила чай. Это мой козырь. Я должна притвориться, но что же в нем было? Яд? Или просто снотворное? Она думает, что я засыпаю. Значит — снотворное».
Бриджит снова прикрыла глаза и как можно естественней сказала:
— Да, ужасно хочется спать… Просто смешно! Я и не думала, что такая соня.
Мисс Вейнфлет сочувственно кивнула. Бриджит внимательно наблюдала за ней через щелочки чуть приоткрытых глаз: «Я всегда с ней могу сладить, все-таки разница в летах. Она намного слабее. Но, прежде всего, надо заставить ее раскрыться».
Мисс Вейнфлет улыбалась какой-то довольной улыбкой. Но ее лицо стало неприятным и злым.
Бриджит снова подумала: «Как она похожа на козу. Мой бог! Как она похожа! Коза, а точнее козел, всегда олицетворял и дьявола! Я теперь поняла — почему! Я была права, совершенно права в своих фантастических предположениях!» Она, наконец, вспомнила первые строчки стихотворения: «Нет ничего коварней отвергнутой женщины. Отвергнутая женщина — это подлинная фурия, способная на все…» Вот в чем главная причина всех действий и поступков мисс Вейнфлет.
Вслух, еле слышно Бриджит пробормотала:
— Я не знаю, что со мной случилось. Какое-то странное чувство, очень странное, неудержимо клонит ко сну.
Мисс Вейнфлет огляделась. Место было совершенно пустынным. Она начала извлекать вещи из сумки, которую захватила с собой. В ней, как и полагала Бриджит, была старая одежда. Мисс Вейнфлет перебирала ее своими руками в перчатках.
«О, почему ты гуляешь по полю в перчатках, — снова подумала Бриджит. — Действительно, почему?»
Мисс Вейнфлет продолжала вытаскивать старые платья. В конце концов она извлекла нож. По тому, как женщина осторожно касалась его, Бриджит ясно поняла: не дай бог, чтобы стерлись отпечатки пальцев лорда Вайтфильда. Она видела, как лорд держал этот нож в руках сегодня утром в столовой. Лезвие мавританского ножа было острым, как бритва.
Бриджит стало страшно. Она, конечно, может еще притворяться некоторое время. Надо заставить эту женщину признаться в своих преступлениях. Худую, серую, но очень хитрую и изворотливую женщину, которую никто не любит. Она, безусловно, все расскажет, торжествуя над своей жертвой, полагая, что Бриджит уже никому, никогда, ничего не сможет поведать. Слабым голосом Бриджит спросила:
— Зачем вам этот нож?
И тогда мисс Вейнфлет расхохоталась. Это был ужасный, дьявольский смех, точно волк хохотал перед Красной Шапочкой:
— Он для тебя, Бриджит! Я ненавижу тебя, ты это знаешь. Ненавижу уже давно.
— Потому, что я собиралась выйти замуж за Гордона Вайтфильда?
Мисс Вейнфлет утвердительно кивнула:
— Ты умна, ты очень умна. И твоя смерть послужит неопровержимым доказательством его вины. Все убедятся в том, что тебя убил лорд Вайтфильд. Тебя найдут здесь с перерезанным горлом, и нож с отпечатками его пальцев будет лежать рядом. Как хорошо я все придумала сегодня утром! Заставила лорда Вайтфильда показать этот нож, якобы мне интересны мавританские украшения. Потом я незаметно завернула нож в носовой платок и сунула в сумку, когда вы были так заняты своими делами. Все элементарно просто! Да и само это дело оказалось крайне несложным, не таким, как другие, когда мне приходилось ломать голову…
— Это потому, что вы тоже дьявольски умны, — сказала Бриджит слабым глухим голосом, голосом человека, принявшего большую дозу снотворного.
Мисс Вейнфлет усмехнулась. По всей видимости, она ужасно гордилась собой.
— Да, я была очень неглупа с самых ранних лет. Но меня не допускали ни к какому серьезному делу. С моим характером и умом я должна была скучать дома, ничем не занимаясь. И потом Гордон — сын простого сапожника. Я знаю, он многого добился и возвысился в этом мире. Но он бросил меня — бросил меня! И все из-за этого дурацкого случая с канарейкой! — Она сделала руками странное движение, точно скручивая что-то.
Тошнота подступила к горлу Бриджит.
— Гордон, сын сапожника, посмел бросить меня — дочь полковника Вейнфлета. И я поклялась, что отплачу ему сполна. Я думала об этом каждую ночь. А потом мы обеднели и вынуждены были продать дом. Гордон купил его! Гордон смел мне покровительствовать предложил работать в моем собственном доме. Как я ненавидела его тогда! Но никогда и никому не высказывала своих чувств. Нас, девушек из аристократических семей, учили вести себя достойно — очень ценное качество.
Бриджит наблюдала за ней, стараясь не дышать, чтобы не пропустить ни единого слова.
— Я долго думала, как отомстить ему. Вначале решила просто убить. Это было тогда, когда я увлеклась криминалистикой. И позже я все время чувствовала, как полезны мне книги по криминалистике — так много нужных примеров. Например, дверь в комнату Эмми Пирс я закрыла снаружи, а ключ вставила изнутри с помощью пинцета — после того, как поменяла бутылки. Девчонка так стонала, не могла умереть спокойно. Это было отвратительно! — Она помолчала. — Так о чем я говорила?
Дар Бриджит, с помощью которого она очаровала лорда Вайтфильда, внимательно слушать, сейчас очень пригодился.
Мисс Вейнфлет, очевидно, была маньяком-убийцей, но все же оставалась человеком, любящим поговорить о себе, тем более — она не находила еще подобного собеседника.
В голосе Бриджит сквозило откровенное любопытство:
— Вначале вы хотели просто убить его?
— Да, но мое уязвленное самолюбие: мне казалось слишком банальным убить, и все. Хотелось придумать что-нибудь поинтереснее. И тогда в голову пришла идея: его должны обвинить в убийстве, во множестве убийств, которых он не совершал. Тем тяжелее наказание — быть повешенным за мои преступления. Не правда ли, блестяще придумано? Или — признают сумасшедшим и запрут до конца жизни в психиатрическую клинику среди помешанных. Это будет даже лучше. — Она усмехнулась ужасным коротким смешком. Ее глаза блестели, зрачки расширились. Мисс Вейнфлет упивалась своим рассказом. — Как я уже говорила, помогло множество книг об убийствах. Книги я читала и перечитывала. Выбирала жертвы очень тщательно — это не должно было вначале привлекать внимание. Вы понимаете, — ее голос понизился до свистящего шепота, мне нравится убивать… Ни с чем не сравнимое чувство — власть над чужой жизнью. Препротивная, вечно недовольная женщина Лидия Хортон смела меня учить. Однажды даже обошлась со мной, как со служанкой! Я очень обрадовалась, когда Гордон поссорился с Лидией. Одним ударом убью двух зайцев, подумала я тогда. Смешно было сидеть около постели Лидии и подсыпать мышьяк в ее чай, а потом говорить сиделкам: миссис Хортон выражала недовольство по поводу горького винограда, присланного лордом Вайтфильдом!.. А потом пошли другие. Как только я слышала о том, что кто-то обижал Гордона или смеялся над ним — устраивала несчастный случай или происшествие со смертельным исходом. А он был такой дурак — непробиваемый идиот. Я внушила: у него особое положение в этом мире! Любой, кто пойдет против него или причинит зло, — неизбежно погибнет. Он очень легко поверил. Бедный Гордон, он поверит во все, точнее в то, что выгодно и что возвеличивает его.
Бриджит вспомнила: она и сама говорила Люку нечто подобное о легковерии Гордона. Бедный, самовлюбленный, доверчивый Гордон! Но она должна узнать все до конца. Тем более что эта женщина, измученная долгим молчанием, так жаждала рассказать о своих «подвигах».
— Но как вам все это удалось? — спросила Бриджит. — Я не представляю себе, ведь столько убийств, столько жертв?
— О, очень просто! Требуется только тщательное обдумывание и хорошая организация! Когда Эмми выгнали из поместья лорда, я сразу же наняла ее в служанки… Идея с краской была просто великолепна, и дверь, якобы закрытая изнутри, давала полное алиби.
Впрочем, я всегда была вне подозрений. Ведь вы не представляете себе возможность убийства без мотива. С Картером тоже все оказалось очень просто: я подкараулила его на мостике поздно вечером шел, как всегда, пьяный и сильно шатался, достаточно было резко толкнуть и он свалился в реку. Вы знаете, я действительно очень сильная. — Она умолкла, и вновь этот леденящий душу смешок: — Случались такие забавные дела. Никогда не забуду лицо Томми, когда я столкнула мальчишку с подоконника. Он совершенно не ожидал — я подошла сзади. — Рассказчица повернулась к Бриджит: — Люди очень глупы, знаете, я раньше этого недопонимала.
Бриджит тихо и как бы через силу спросила:
— Наверное с доктором Хамблеби было труднее?
— Да, я даже удивляюсь, что в конце концов все так ловко получилось. Но здесь, конечно, пришлось поработать. Гордон всем говорил о своем посещении лаборатории Веллермана, И я подумала, что люди вполне могут связать смерть доктора Хамблеби с лордом Вайтфильдом. Столько было хлопот, чтобы заразить Пуха. Ухо гноилось и было полно бактерий. Я резала бумагу ножницами и попросила доктора помочь; как бы случайно я нанесла ему ранку. Когда я перевязывала ранку, бедняга даже не подозревал, что бинт кишел бактериями. Конечно, этот удар мог и не подействовать. Когда доктор Хамблеби скоропостижно умер, я была так рада — ведь Пух принадлежал Лавинии Пинкертон. Ее лицо омрачилось. — Лавиния Пинкертон! Она единственная подозревала. Когда Гордон и доктор Хамблеби ссорились, Лавиния случайно поймала мой взгляд, брошенный на доктора. Меня застигли врасплох — в этот момент я как раз думала о расправе над доктором. И она все поняла! Лавиния ничего не могла доказать. Но все равно, надо было предупредить ее визит туда. Я была в другом вагоне и следила за ней.
Далее было очень легко. Она как раз пересекала улицу. Я оказалась совсем рядом, но она в людской суете меня не заметила. Приблизилась большая машина, я собралась с силами и толкнула ее. Лавиния упала прямо под колеса. Я спокойно сказала рядом идущей женщине, что заметила номер, и назвала знаки «Роллс-Ройса» Гордона. Мне повезло: шофер испугался и машина не остановилась. Наверное, шофер взял машину без спроса. Мне всегда везет… Странно но оказалось трудным заставить мистера Фицвнльяма, чтобы он заподозрил Гордона. Я ударила Риверса камнем в висок недалеко от того места, где его потом нашли. — Она закончила свой монолог встала и подошла к Бриджит: Гордон бросил меня! Собирался жениться на вас. Вся моя жизнь — одни разочарования. У меня ничего нет — ничего… Кроме мести — я жестоко отомщу ему…
Она склонилась над Бриджит, глаза Гонории блестели сумасшедшим восторгом.
Собрав все свои силы, Бриджит вскочила, стараясь вырвать у женщины нож.
На мгновение опешив, Гонория оступилась и упала. Но, опомнившись, вскочила и начала отчаянно сопротивляться. Конечно, силы были неравными: Бриджит — молодая и здоровая, мисс Вейнфлет — пожилая женщина.
Но она была маньяк. В ее силе было что-то безумное. Она сопротивлялась, как дьявол, и наступала все решительней.
— Люк… На помощь!.. — закричала Бриджит.
Ни малейшей надежды, что кто-нибудь услышит. Она и мисс Вейнфлет были одни. Собрав последние силы, Бриджит сдавила руку убийцы и нож выпал. Но в следующую минуту пальцы Гонории вцепились ей в горло…
Люк был приятно удивлен: в их местечко прибыл сам старший инспектор Скотланд-Ярда — Баттл. Крепкий, красивый мужчина с открытым лицом. С первого взгляда он казался довольно простоватым, но проницательные глаза инспектора заставляли изменить это впечатление.
Люк встречал людей, подобных Баттлу, и хорошо знал, что такому человеку можно довериться. В любом деле они непременно добиваются лучших результатов. Люк не мог бы желать более подходящей личности для расследования запутанной истории, происшедшей в Вичвуде.
Когда они остались одни, Люк спросил:
— Насколько мне известно, вы занимаете слишком большое положение, чтобы расследовать простенькие дела?
Старший инспектор Баттл улыбнулся:
— Дело может оказаться весьма серьезным, мистер Фицвильям. Мы не можем допускать ошибок.
— Я понимаю. Вы приехали сюда один?
— О, нет. Взял с собой сержанта. Он сейчас в таверне «Семь звезд». Ему поручено следить за Гордоном.
— Все ясно, — удовлетворенно сказал Люк.
— Мистер Фицвильям, вы уверены, что именно это подозреваемое лицо и есть убийца?
— Данные, которыми я располагаю, не дают мне оснований для другого вывода. Я могу, не теряя времени, изложить вам факты?
— Спасибо, сэр Вильям мне все передал.
— Я полагаю, вам тоже кажется совершенно диким предположение, что человек, занимающий такое положение, как лорд Вайтфильд, — преступник.
— Учитывая мою многолетнюю практику, трудно найти вещи, которые казались бы невероятными, — сказал старший инспектор — В преступлениях не бывает невероятного. Я всегда об этом говорю. Если вы мне скажете, что добропорядочная старая дева, или архиепископ, или школьница — опасные преступники, я вам не скажу, что не верю. Я скажу: надо разобраться. Чем сложнее дело, тем тщательней надо разобраться.
— Если вы уже все знаете от сэра Вильяма, я бы хотел добавить о том, что произошло сегодня утром.
Люк обрисовал разговор с лордом Вайтфильдом. Старший инспектор с большим вниманием выслушал, а затем осведомился:
— Вы говорите — держал нож. Лорд что-нибудь делал с ним, угрожал кому-нибудь?
— Нет. Только попробовал пальцами острие с каким-то наслаждением трудно передать словами. Думаю, мисс Вейнфлет почувствовала то же самое.
— Дама, которая знает лорда Вайтфильда чуть ли не всю свою жизнь и которая когда-то была помолвлена с ним?
— Да, это она.
— Я полагаю, вам не следует так волноваться о мисс Конвей. У меня найдутся люди, которые присмотрят за ней. Она будет в полной безопасности, тем более — Джонсон следит за лордом Вайтфильдом.
— Я вам очень признателен. Вы немного успокоили меня, — сказал Люк.
Старший инспектор добродушно кивнул:
— У вас скверная ситуация, мистер Фицвильям. Вы беспокоитесь о мисс Конвей, и я не думаю, что дело будет из легких. Лорд Вайтфильд слишком долго водил всех за нос. А сейчас он уже на последней ступени.
— Что вы имеете в виду?
— Лорд весь раздулся от самомнения и думает, что его преступления не могут быть раскрыты! Очень умен, а все остальные слишком глупы!.. Теперь, конечно, мы сумеем его поймать!
Люк поднялся:
— Удачи вам. Рассчитывайте во всем на мою помощь. Вы ничего не доверите мне сделать самому?
— Подумаю, но не сейчас. А в настоящее время хотелось бы получить более полное представление о делах, которые творятся в этом местечке. Возможно, у нас еще состоится разговор сегодня вечером.
— Я готов в любое время, как вы сочтете нужным.
Люк почувствовал облегчение и несколько успокоился. После беседы со старшим инспектором Баттлом это чувство испытывали многие. Люк взглянул на часы. Пойти к мисс Вейнфлет и до ленча увидеться с Бриджит? Лучше не стоит, решил он. Мисс Вейнфлет может подумать, что он останется поесть, а это для нее лишние хлопоты. Люк знал по своим теткам, далеко не молодым леди. Интересно, мисс Вейнфлет тоже чья-то тетка? Возможно.
Он вышел из гостиницы и направился в кафе. Фигура в темном, которая двигалась по улице навстречу ему, неожиданно остановилась, поравнявшись с ним:
— Мистер Фицвильям.
— Миссис Хамблеби, рад вас видеть.
— А я думала, что вы уже уехали.
— Нет, только перебрался в гостиницу. Я теперь занимаю здесь номер.
— А Бриджит? Я слышала — она уехала из поместья?
— Да.
Миссис Хамблеби вздохнула.
— Я так рада, так рада, что она наконец-то выбралась из Вичвуда.
— Ошибаетесь, она еще здесь. Бриджит поживет несколько дней у мисс Вейнфлет.
Миссис Хамблеби испуганно отступила:
— У мисс Вейнфлет? Но почему, зачем она это сделала?
— Мисс Вейнфлет любезно пригласила, она очень гостеприимна.
Миссис Хамблеби вздрогнула, подошла к Люку и взяла его руки в свои:
— Мистер Фицвильям, я знаю, что не имею права ничего говорить. У меня было слишком много горя, и, возможно, я смотрю на мир не такими глазами; может быть, у меня сильно развито воображение и то, что я вижу и чувствую, — плод больной фантазии.
— О чем вы? — как можно мягче сказал Люк.
— Я уже вам говорила о зле, которое преследует род человеческий… — Она взглянула на Люка. По его нахмуренному виду было понятно, что он не собирается ее расспрашивать. Тем не менее миссис Хамблеби продолжила: — Я хочу сказать более определенно — о зле в Вичвуде. А эта женщина — причина всех бед, я убеждена в этом!
— Что за женщина?
— Мисс Вейнфлет. Я убеждена, она очень злая женщина! О, я вижу, вы не верите мне! Никто не верил и Лавинии Пинкертон, но мы обе это чувствовали. Она, думаю, знала даже больше, чем я… Запомните, мистер Фицвильям, если женщина несчастлива, если ей самой сделали зло, она способна на ужасные дела. Ни перед чем не остановится…
— Да, возможно. — в голосе Люка чувствовалось явное сомнение.
— Вы не верите? — настойчиво повторила миссис Хамблеби. — Да, действительно, почему вы должны мне верить? Но я не могу забыть тот день, когда Джон пришел с перевязанной рукой. Он очень пренебрежительно смотрел на ранку, мол, это просто царапина, не стоит обращать внимания. — Она повернулась, чтобы продолжить свой путь. — До свидания. Пожалуйста, забудьте все, о чем я тут наговорила. Неважно чувствую себя эти дни.
Люк посмотрел ей вслед. Может быть, доктор Хамблеби дружески относился к мисс Вейнфлет, а жене доктора это не нравилось, и она ревновала? Как сказала миссис Хамблеби: «Никто не верил и Лавинии Пинкертон»? Значит, Лавиния поделилась с ней своими подозрениями.
В памяти Люка вновь всплыла его поездка в Лондон и обеспокоенное лицо пожилой леди. Он снова услышал настойчивые слова о взгляде убийцы на будущую жертву. «Но я встречал такой взгляд. Совсем недавно — когда? Этим утром! Конечно! Мисс Вейнфлет смотрела на Бриджит точно так же…»
Растерявшись и не понимая, что делать, Люк поспешил к дому мисс Вейнфлет.
«Она же никогда не говорила, что убийца мужчина, — ты сам это решил, как само собой разумеющееся… О господи, может, я схожу с ума?.. Я должен скорее, скорее увидеть Бриджит. Узнать, что с ней все в порядке… О, я сумасшедший! Я схожу с ума!.. Преступник — лорд Вайтфильд! Он и только он убийца!»
Люк почти бегом добрался до дома мисс Вейнфлет Дверь открыла служанка:
— Мисс Конвей вышла. Хозяйка сказала мне об этом. Посмотрю — дома ли она сама.
Эмилия поднялась на второй этаж и, запыхавшись, быстро вернулась к нему:
— Хозяйки тоже нет.
Люк схватил ее за плечи:
— Какой дорогой они пошли? Куда направились? Ради бога, быстрее вспоминайте!
Служанка удивленно уставилась на него:
— Должно быть, вышли через заднюю дверь. Я бы их увидела, если бы через переднюю: туда выходят окна кухни, а я все время была на месте…
Не дожидаясь конца рассказа. Люк выскочил за дверь. Он бежал через огороды, которые начинались за домиком мисс Вейнфлет. Вскоре Люк заметил мужчину, половшего траву… Люк окликнул его и спросил — не видел ли он поблизости двух женщин. Голос Люка дрожал, и Люк едва справлялся с волнением, охватившим его. Мужчина медленно ответил:
— Две леди? Да, совсем недавно. Я обедал в тени деревьев. Они не заметили меня.
— Каким путем они пошли?
— Через поле… По этой дороге. А куда потом — я не смотрел.
Люк поблагодарил его и побежал дальше. Нетерпение возрастало. Он должен догнать их, должен! А может — он сошел с ума?
Быстрее, быстрее!
Он пересек поле и остановился перед рощицей, не зная, в какую сторону идти дальше.
И в этот момент он услышал крик — слабый, издалека:
— Люк, помоги!.. Люк…
Он стремительно бросился в лес и побежал туда, откуда раздался крик.
Люк появился из-за деревьев как раз вовремя. Он разжал руки сумасшедшей, которые сдавили горло Бриджит. Мисс Вейнфлет отбивалась из последних сил. Но, видимо, ее сердце не выдержало такого напряжения, и она вдруг со стоном рухнула на траву.
— Но я ничего не понимаю, — сказал лорд Вайтфильд. — Не понимаю.
Он пытался держать себя в руках, но, несмотря на все старания, выглядел совершенно растерянным.
— Начнем с того, лорд Вайтфильд, что в их роду были сумасшедшие, — сказал Баттл. — Мы сейчас раскрыли. Это встречается в старинных семьях, где двоюродные братья и сестры женятся между собой. Немалую роль сыграло и то, что мисс Вейнфлет очень самолюбива, — а все ее планы были разбиты. Вначале не вышло с карьерой, а потом и в личной жизни. — Он помолчал. — Я так понимаю, вы от нее отказались, попросту бросили.
— Мне не нравится это слово — «бросили», — натянуто сказал лорд Вайтфильд.
Старший инспектор Баттл поправился:
— Ладно, скажем по-другому — вы расторгли помолвку?
— Да, я.
— Расскажите — почему, Гордон? — спросила Бриджит.
Лорд Вайтфильд покраснел, видимо, ему было неприятно вспоминать.
— Хорошо, я расскажу вам. У нее была канарейка. Гонория очень любила ее. Птичка обычно брала зернышки прямо из ее рук. Но однажды канарейка вместо этого стала яростно клевать руку. Гонория очень разозлилась, схватила птичку и свернула ей шею! Я… я не мог после этого относиться к ней по-прежнему. Я сказал: мы оба сделали ошибку.
Баттл кивнул:
— Так все и началось. С этого времени она направила все свои мысли и желания к единственной цели.
Лорд Вайтфильд нетерпеливо перебил:
— Я не могу в это поверить.
— Но это правда, Гордон, — сказала Бриджит. — Вы же сами удивлялись, что все, кто перечил вам, с неумолимостью рока погибали.
— Но для этого были причины!
— Этой причиной и была мисс Вейнфлет, — подчеркнула Бриджит. — Поймите же, наконец, Гордон, — отнюдь не рука Провидения столкнула Томми Пирса с подоконника и погубила многих других, а руки мисс Вейнфлет.
Лорд Вайтфильд продолжал упорствовать:
— Все это кажется мне совершенно невозможным!
Баттл спросил:
— Вы говорили, что не далее, как сегодня утром, у вас состоялся разговор по телефону?
— Да, около двенадцати мне позвонили, якобы по поручению Бриджит. Я должен был прийти к леску в Шау, так как вы, Бриджит, хотели мне что-то сказать. Прийти пешком, а не на машине и без сопровождающих.
Баттл кивнул:
— Все правильно. Это и был бы ваш конец. Мисс Конвей нашли бы с перерезанным горлом, и рядом — ваш нож, с вашими отпечатками пальцев! А вы сами — поблизости. И не нашлось бы никаких оправдательных доводов. Любой суд не мог бы не признать вас виновным. Учтите еще вашу расторгнутую помолвку с Бриджит.
— Меня? — воскликнул лорд Вайтфильд, крайне возмущенный. — Неужели кто-нибудь мог представить, что я совершил такое?
— Я бы не поверила, Гордон. Я никогда не верила, — мягко сказала Бриджит.
Лорд Вайтфильд бросил на нее холодный сдержанный взгляд:
— Зная мой характер и мое положение в обществе, ни один человек ни на секунду не поверил бы в это чудовищное обвинение! — Он вышел и с негодованием хлопнул дверью.
— Продолжай, Бриджит, расскажи, почему ты начала подозревать мисс Вейнфлет? — сказал Люк.
— Это началось тогда, когда ты мне сказал, что Гордон — убийца. Я не могла поверить. Была у него секретаршей в течение двух лет! Гордон доверял мне все свои дела, и я знала его. Понимаю: самовлюбленный, самоуверенный, но он очень добрый и мягкий. Мухи не обидит. История о том, как он свернул шею канарейке, была неправдой с начала до конца. Гордон просто не способен на это. Лорд никогда даже не ходил на охоту, потому что вид мертвых животных очень расстраивал его. Таким образом, я поняла, что мисс Вейнфлет прибегла ко лжи, если вдуматься — к очень изощренной! И неожиданная мысль зародилась у меня в голове — а что если она соврала не только в этом… Я решила принять приглашение мисс Вейнфлет остановиться в ее доме и попытаться найти неопровержимые доказательства ее вины.
— Ничего не сказав мне? — сердито спросил Люк.
— Мой дорогой, ты был так уверен, а у меня — одни домыслы. Но я не могла себе представить, что грозит опасность. Думала, у меня уйма времени… — Она всхлипнула. — О Люк, это было ужасно… ее глаза… и мертвый нечеловеческий смех…
Люк сказал с легкой дрожью в голосе:
— Я подоспел в последнюю минуту. — И уныло добавил: — А еще полицейский, сыщик. Никогда даже не подозревал мисс Вейнфлет. У вас это лучше получается, Баттл.
— Может быть, да, а может быть, и нет. Вы помните, я вам говорил: в убийстве нет ничего невозможного. Тогда я и упомянул старую деву.
— А также — архиепископа и школьницу!
Баттл с грустью улыбнулся:
— Я имел в виду, что любой человек может быть убийцей, сэр.
— Кроме Гордона, — добавила Бриджит. — Давай, Люк, постараемся найти его.
Лорда Вайтфильда обнаружили в его кабинете, где тот читал какие-то бумаги и делал на полях пометки.
— Гордон, — сказала Бриджит, улыбаясь. — Пожалуйста, теперь, когда ты знаешь все, простишь нас?
Лорд Вайтфильд оторвался от бумаг, взглянул на нее:
— Конечно, моя дорогая, конечно. Я был занятым человеком и не обращал на тебя внимания. Есть горькая правда в словах Киплинга: «Тот путешествует быстрее, кто путешествует один!» Моя дорога — это дорога одиночества. — Он приободрился и пожал плечами. — Я несу большую ответственность перед людьми. И должен нести свою ношу один. У меня не должно быть в этом компаньона, который бы облегчил мое бремя, — я обязан пройти по жизни один, пока не свалюсь на обочине.
Бриджит воскликнула:
— Дорогой Гордон! Ты действительно необыкновенный человек!
Лорд Вайтфильд нахмурился:
— Конечно, я великий человек. А теперь давайте забудем всю эту дурацкую историю. Я — человек дела.
— Знаю, что ты именно такой.
— Я готовлю серию статей, чтобы сразу начать их печатать. Эти статьи — о преступлениях, которые совершали женщины на протяжении всей истории Англии.
Бриджит с восхищением взглянула на него:
— Гордон, я думаю, это — великолепная мысль.
— Так что, пожалуйста, оставьте меня сейчас. Не надо отрывать от работы.
Люк и Бриджит вышли из кабинета.
— Но он на самом деле великий человек! — сказала Бриджит.
— Бриджит, я верю, что ты действительно была влюблена в этого человека!
— Ты знаешь, Люк, я думаю, так оно и было…
Люк взглянул в окно:
— Я хочу как можно скорее уехать из Вичвуда. Мне не нравится это место. Здесь слишком много зла, как говорила миссис Хамблеби. Не нравится эта гора, нависшая над деревней, этот Луг Ведьм и все такое.
— Говоря о Луге Ведьм, ты имеешь в виду Элсворси?.. На его руках кровь.
Несколько смущенно Люк рассмеялся:
— Они просто зарезали белого петуха! — И добавил: — Я думаю, что для мистера Элсворси готовятся неприятности. Баттл преподнесет ему сюрприз.
— Что касается Томаса, то он просто очаровательный и очень симпатичный молодой доктор, — сказала Бриджит.
— Доктор высшего класса. И вообще — везунчик.
— Ты так говоришь, завидуя его женитьбе на Розе Хамблеби!
— Она слишком хороша для него.
— Я всегда чувствовала, что тебе нравится эта девушка гораздо больше, чем я.
— Дорогая, и ты веришь в этот вздор?
— Нет, конечно же, нет. — Она помолчала минуту. — Люк, после всего, что было, я тебе нравлюсь?
— Да, нравишься, и я все так же люблю тебя, Бриджит.
Она тихо произнесла:
— Ты мне тоже нравишься, Люк…
Они смущенно улыбнулись друг другу, как юноша и девушка, только что объяснившиеся в любви.
Бриджит сказала:
— Нравиться, на мой взгляд, гораздо важнее, чем любить. Любовь кончается. Мне мало, чтобы мы только любили и поженились и надоели друг другу, а потом захотели бы найти кого-нибудь взамен.
— О моя любовь, я тебя понимаю. Ты хочешь, чтобы все, что есть между нами сейчас, длилось очень, очень долго.
— Это правда, Люк!
— Я думаю, что смогу тебя полюбить еще больше. Раньше я просто боялся — ты была как наваждение.
— Я тоже боялась полюбить тебя.
— А сейчас ты боишься?
— Нет.
— Мы будем вместе очень долго, до самой смерти. То, что было, прошло! Теперь мы начинаем жить сначала…
Известное сыскное агентство «Пинкертон». Пинкертон — герой многих детективов.
В здоровом теле здоровый дух