Яков знал, что Давиду не нравится играть блатняк. Вот только какое ему– Якову до этого дело? Кто платит, тот и заказывает музыку, а мнение музыкантов значение не имеет. И хрен с тем, что барабанщица, кстати, баба она ничего, грудастая и жопастая, кривится, как от запаха гнилой рыбы. Плевать на то, что бас гитаристка сжимает челюсти в бессильной злобе, да и в глазах самого Давидушки тоже вдохновения маловато, поёт так, будто бы мешки таскает, механически, без огонька.  У Якова сегодня был поганый день, он устал, и к довершению всего случившегося, его бросила тёлка. И пусть она ему уже успела порядком надоесть, пусть секс с ней наскучил, и стоит ему  - владельцу половины ларьков городка свистнуть, как в очередь выстроятся все местные крали, но сам факт, что его кинули, развели как лоха, грыз Яшку Богданова изнутри. И теперь его беспокойная душа требовала песен, мрачных, слезливых, но за жизнь, а ещё водки, много водки.

Очередная песня про тюрьму завершилась, и Яшка махнул рукой солисту, приглашая к столу.  Яков внимательно следил за тем, как Давид осторожно пробирается к нему между столами, стараясь не задеть своим мощным телом посетителей, как в тёмно- зелёных глазах парня вспыхивает вопрос : « Ну, чего этому придурку от меня надо?», как разноцветные блики прыгают по широким покатым плечам, обтянутым белоснежной рубашкой, как ветерок, треплет чёрные, словно дёготь, волосы, выбившиеся из хвоста на затылке.

Давид всегда, сколько Яшка себя помнил, был примером для подражания, совершенством, которого никогда не достичь, другом, который всегда поддержит, поймёт, но и накостыляет, если посчитает нужным. Беспечное голозадое детство, дурное отрочество и бесшабашную юность  они были неразлучны, но в то же время так непохожи, как соль и сахар, лёд и пламя, ангел и бес. И все вокруг удивлялись  их тандему, их странной дружбе, все, но не они сами. И даже когда после выпускного вечера их пути разошлись, Яков твёрдо знал, что где-то там, в далёкой столице грызёт гранит науки его друг, настоящий, преданный и бескорыстный.

- У тебя хреновый вкус, брат, - сказал Давид без экивоков, отодвигая стул и садясь напротив.

-  А что мне слушать, рок твой? – усмехнулся Яшка, опрокидывая в себя очередную стопку.- Нет, дружище, детство прошло, и нужно слушать серьёзные, жизненные песни, злободневные, так сказать. Посмотри вокруг, что ты видишь?

Владелец ларьков  для большей убедительности обвёл зал рукой, а затем, привычным жестом почесал ёжик на затылке.

- Криминал, разборки, воровство и, как следствие, тюрьма. Вот о чём нужно петь, братишка, о том, что мы каждый день видим. Время сейчас такое, ничего не поделаешь.

-  Времена меняются. Да и знаешь, не всем хочется слушать грязь. Кому-то нужна любовь, кому-то мудрость, кому-то сказка. Вот мне о тюрьме, по понятным нам обоим причинам, не говорить не петь не хочется, так как едва сам за решётку не угодил. Если бы не твоя помощь…

- Да брось! В натуре, я сейчас, как тёлка покраснею. Забудь, брат, это не я тебе помог, а мои бабки. Я в тот момент вообще подумал, что ты откажешься, ломаться начнёшь, как целка. Капуста ведь не честным трудом заработана.

- Я что, по-твоему, совсем дурак? Принципы – это, конечно, вещь хорошая, но свобода милее.

От беспечной, мальчишеской  белозубой улыбки друга, такой лёгкой, искренней, у Яшки защемило сердце, а на глаза выступили пьяные слёзы.  Именно по вине приступов сентиментальности, он  держал себя в рамках и не напивался в компании. Но сегодня можно, в присутствии Давида всё можно. Он не осудит ни пьяные слёзы, ни дебош, ни нудные истории о бывших бабах. 

- Брат, да я ради тебя на всё готов!

Яшкин кулак ударил по пластиковой столешнице и рюмки подпрыгнули, грозясь упасть и разбиться. – Помнишь, как ты меня в третьем классе от бати в своём доме скрывал? А на комсомольском собрании, как  вступился,  когда все эти скоты, покупающие у меня джинсы, вдруг решили меня за фарцу из комсомола  исключить и ментам сдать, помнишь? Что мне ещё сделать для тебя друг? Хочешь, ту бабу, что тебя подставила, и чью фотку ты хранишь, приволоку? Я сделаю это, ты меня знаешь.  Подставила человека, сучка, а сама на курорт приехала. Хочешь ей отомстить, брат?

Теперь  Яшка сам себе напоминал  беса- искусителя, толкающего человека на совершение греха. И эта роль  неожиданно понравилась ему, ведь в нём всегда жила жажда справедливости, и никогда, ни при каких обстоятельствах Богданов  не прощал обид, считая это слабостью и бесхребетностью. Обидчик должен быть наказан, и никак иначе!

- Откуда приволочёшь? – усмехнулся Давид. В голосе послышался металл.  Как бы не крепился друг, воспоминания об этой девке причиняли ему боль. Значит, всё верно, проклятой белобрысой стерве нужно отомстить.

- Она в нашем городе, у соседей моих поселилась. Попрошу соседского сынка её сюда привести. Пусть выпьет, расслабится. А потом…

Яков видел, что друг колеблется, Поджатые губы, брови сведённые к переносице и хищный, зловещий зелёный огонёк в глазах, всё это выдавало процесс трудного выбора, между природной добротой и благородством и жаждой мщения за растоптанное самолюбие. Качались чаши весов, Яков прекрасно, отчётливо представил эти весы и мысленно подбадривал одну из чаш, чтобы та опустилась вниз.

- А ты ничего не путаешь?

Рука Давида потянулась к бутылке, и только это выдало в нём волнение. Взгляд же, остался спокойным и равнодушным, а голос ровным.

 - Не путаю. Глаза косые, на щеках шрамы, это точно она, отвечаю! - теперь Яков шипел, перегнувшись через стол и гипнотизируя взглядом, сидящего за столом человека. -  Давай, брат, действуй. Ментов, чтобы особо не рыли, я возьму на себя. Звякну  своим ребятам, и дело в шляпе, притащат твою девку.

- Почему бы и нет? – Давид улыбнулся с безмятежностью сытого кота. – Действуй, только аккуратно, без насилия.

- Обижаешь, - Яков выдохнул с облегчением, отчего-то, он испугался , что перевесит другая чаша, но нет, Давид вновь не разочаровал. – Доставим в лучшем виде, как заграничный хрусталь не доставляли.

Утро, мглистое, душное, многоголосое, наполненное звуками скрипящих панцирных сеток, покашливанием, шлёпаньем тапок и шуршанием одежды обрушилось внезапно, разорвав в клочья робкую пелену накатившей дремоты, от чего тут же  заломило в висках, а телом овладела противная лихорадочная дрожь.

Насыщенный неприятными событиями вчерашний день,  бессонная ночь и рой беспокойных, болезненных, мрачных мыслей в голове сделали своё дело. И теперь, всё казалось нереальным, призрачным, словно за экраном чёрно- белого телевизора.  Серый свет, льющийся из окна, размывал очертания предметов, растворял и поглощал другие краски. И запахи, очень много было в этой странной  комнате запахов, гадких, чужих и от того – зловещих. Духи потного тела, нестиранного нижнего белья, пыли и плесени смешивались в один разноцветный клубок. И если закрыть глаза, то этот комок можно представить, серая нить смешивается с ядовито- жёлтой, коричневая сплетается с грязно- розовой, попутно обвивая тёмно- зелёную.

Не плакать! Только не плакать! И без того всю ночь проревела до боли в глазах. А ведь доктор предупреждал, что роговицу нужно беречь.

Пол, деревянный, грубо покрашенный коричневой краской, обжёг босые ступни холодом,  и я, нащупав гору своей одежды на прикроватной тумбочке, принялась споро одеваться.

Так будет начинаться каждое моё утро, пронзительный звонок, извещающий о подъёме, резкий крик воспитательницы, торопливые сборы в сизых сумерках. А ведь я и не знала, что раньше, до всего этого, была счастлива. Разве не счастье просыпаться от поцелуя мамы и её нежного голоса, а потом идти к столу  на запах лепёшек и малинового варенья?  Вчерашний день преподал мне жестокий урок и показал, кто я есть на самом деле, моё истинное лицо. А ведь я так верила, так надеялась, так ждала!  Считала дни, придумывала целые истории о новых друзьях и весёлых приключениях, о парне отзывчивом, нежном и понимающим меня  без слов, погружаясь в них так глубоко, что меня было порой не дозваться.

Школьная суета, уроки и перемены, друзья и приятели, всё это будет и у меня. Как здорово! Как чудесно! Я обзаведусь весёлой смешливой подругой, познакомлюсь с классным парнем! Веря и не веря в своё, внезапно нахлынувшее счастье, я

крутилась возле сумок, собираемых мамой, злилась на её печальные вздохи и причитания, а в ночь перед отъездом ворочалась с боку на бок, не в силах сомкнуть глаз. Сердце  колотилось, не хватало воздуха и хотелось, чтобы ночная мгла поскорее рассеялась и настал день, день моей новой жизни.

Дорога длинная, муторная мне не запомнилась. В душном маленьком автобусе, что вёз нас с матерью до областного центра, подскакивающем на ухабах, пыхтя и воняя бензином, меня  сморило, сказалась бессонная ночь.   Пятичасовая тряска в поезде на жёстких деревянных сидениях, вызвала лишь раздражение и лёгкую тошноту. И мне уже начинало казаться, что никакого места назначения вовсе нет. Что поезд так и будет тянуться неповоротливой зелёной змеёй вдоль полей и деревенек.

Но вот, наконец, мы прибыли.

Здание школы- интерната для слепых и слабовидящих детей встретило шумом, запахом готовящегося обеда. Интернат оказался трёхэтажным. На первых двух  этажах располагались классы, а на третьем – жилые комнаты. Ученики о чём-то переговаривались, смеялись, то и дело кто-то из учителей делал замечания, хлопали двери, стучали каблуки.  И мне нестерпимо хотелось стать частью всего этого, так же смеяться, стоя в толпе девушек, спешить со звонком в класс, получать двойки, участвовать в школьной самодеятельности, влюбляться, разочаровываться, ссориться и мириться.  Ведь мне всего семнадцать, и жизнь продолжается! 

Классным руководителем и по совместительству воспитателем оказалась высокая грузная дама с зычным голосом. я не могла видеть её лица, покалеченным глазам были доступны лишь очертания фигуры, да цвета. Классная дама вырядилась в красное, из чего я сделала вывод, что наставница- человек властный и резкий. В этом мне пришлось убедиться через несколько минут, после краткого разговора.

- Как ты училась в своей старой школе?- прогрохотала она.

- Хорошо.

Собственный голос мне не понравился, слишком тонкий, слишком  слабый. Грохот и габариты этой дамы внушали иррациональный страх, подавляли, заставляли чувствовать себя маленькой и ничтожной.

- Ручки ,я смотрю, у тебя холёные. Небось, тяжелее ложки ничего не поднимала. Мы это недоразумение исправим. У нас все ребята к труду приучены, сами и полы моют и в спальнях, и классах, и в туалетах. Учти, белоручек здесь шибко не любят.

- Что вы?! – вскрикнула мать. – Наталья Георгиевна, можно ли как-то освободить моего ребёнка от всего этого? Мы с папой после несчастья очень её берегли. Сами понимаете, операции, восстановительные периоды. Да и раньше,  мы  Алёну домашней работой не нагружали.

На этих словах голос мамы дрогнул и она разрыдалась. Жутко и неловко было слушать эти  рыдания, тем более, успокаивать её никто не торопился.

- Ничего страшного, - раздельно, чеканя каждое слово проговорила наставница. – Этим детям выходить в жизнь. Вы же не собираетесь до старости подтирать своему ребёнку носик и держать под  юбкой?

- Пожалуйста, приглядите за ней получше, она у меня такая непутёвая.

От блеющего покорного голоса мамы по моей спине пробежали противные мурашки. Прямо здесь и сейчас мать предавала меня, отрекалась, отдавала на растерзание этой озлобленной жирной стерве.

Стерва раздражённо вздохнула и переключила своё внимание на меня.

- Поблажек не будет, и не надейся, - огромная ручища училки легла на плечо, властно, жёстко, с затаённой угрозой. Как же хотелось сбросить эту руку, избавиться от её давящей тяжести и неприятного, исходящего от неё тепла. – Не думай, что все вокруг бросятся тебя жалеть. 

- Я и не нуждаюсь поблажках. С чего вы взяли, что мне необходима ваша жалость? – хотела ответить я, но смолчала. Язык прилип к нёбу, а колени подкосились от слабости.

Наверное, нам дано предвидеть будущее, почувствовать с начала знакомства, как сложатся отношения с тем или иным человеком. В тот момент, мне сразу стало ясно, что эта женщина постарается сделать всё возможное, чтобы  отравить мне жизнь. Но мама, не оставляла попыток смягчить сердце классной дамы, и, не обращая внимания на мои тычки, во всей красе описывала наставницы всю мою ничтожность, обнажала все слабости, перемежая с милыми, в представлении мамочки, курьёзными историями.

Краснуха, как я её мысленно окрестила, презрительно хмыкала, многозначительно вздыхала и язвительно усмехалась. И я чувствовала кожей волны неприязни и отвращения, исходившие от этой пожилой тётки.

- Не беспокойтесь, - отрезала, словно кривым грубым ножом училка, перебив речь матери на половине слова, давая тем самым понять, что разговор ей наскучил. – Нашей школе сорок лет, и мы знаем, как работать с такими детьми.

Мать обняла меня на прощание, дежурно, торопливо, словно стесняясь. В присутствии Краснухи мы обе ощутили какую-то неловкость, будто делали нечто неприличное.  Оно же, это внезапно-  нахлынувшее  чувство стыда не дало нам договориться о звонках и письмах.  Во сколько звонить отцу на работу? Сколько раз в месяц писать? Мать покинула меня поспешно, суетливо, а я осталась.   И меня, словно острой спицей, пронзило чувством жалости, к себе, к матери. Захотелось броситься вслед за ней, вцепиться в колючую шерстяную кофту и заорать:

- Поехали отсюда! Не смей оставлять меня здесь!

Кто знает, может, если бы я так сделала, вернулась в свой городок, в маленькую однокомнатную хрущёвскую квартирку, в которой жила наша  семья, состоящая из трёх человек, было бы лучше? Теперь я ругала себя за наивность, стыдилась своих глупых, детских мечтаний.

В классе пахло мелом, бумагой и нестиранными носками. Ребята поднялись, лишь только отворилась дверь, впуская Наталью Георгиевну и напуганную меня. 

От моей нетерпеливой радости и предвкушения новых впечатлений и знакомств, присущих всем подросткам, не осталось и следа. Я испытывала страх и ничего кроме страха. Скользкими щупальцами он обвивал и сжимал внутренности, растекался по венам жидким холодом, отчего меня потряхивало. Интуиция подсказывала мне, что сейчас, сию минуту произойдёт нечто ужасное, произойдёт то, что изменит мою жизнь, как тогда, в грязном, воняющем блевотиной, мочой и сигаретами подъезде.

Краснуха выволокла меня к доске, поставив перед всем классом. Сидящие за партами ученики застыли неподвижными пёстрыми горками. Как же тяжело жить без зрения! Я не видела выражения их лиц, не могла понять, что они думают, какие взгляды на меня кидают. Заинтересованные? Враждебные? Дружелюбные? Передо мной сидели размытые кучки, красные с синим, зелёные с жёлтым, белые и коричневые. Просто кучки, безликие, бесполые.

-  В наш класс поступила новая девочка, - провозгласила Краснуха. – Её зовут Вахрушкина Алёна. И теперь, на нас с вами лежит большая ответственность – перевоспитание этого человека. Мы всем коллективом обязаны помочь ей.

Несколько кучек находящихся у окна гоготнуло, из чего я сделала вывод, что там сидят парни.

- Алёна совершенно не приспособлена к жизни, мать держала её в тепличных условиях. Представляете, девочка не умеет гладить одежду, мыть пол и даже трусики за неё всегда стирала мама. Подумать только, мама её моет в ванной, боится, что драгоценное чадо поскользнется и упадёт.

Гогот со стороны окна усилился, а со стороны двери послышалось хихиканье, ехидное, злорадное, так могут смеяться только девушки.

В лицо бросилась краска, а в ушах раздался звон. Всё! Я раздавлена, я унижена! И ничего меня не спасёт. Ощущение безысходности обняло липкой волной,  и немедленно захотелось упасть, забыться, исчезнуть.

- У Алёны часто воспаляется горлышко, - глумливый скрипучий голос Натальи Георгиевны врывался в уже, начинающее мутнеть, сознание и казался отвратительно- блестящим, как кухонный нож. – И потому, она всегда должна тепло одеваться. Мама дала ей несколько пар шерстяных носков и шерстяные рейтузы, чтобы попа не мёрзла. И теперь, мы все вместе должны следить, чтобы наша дорогая Вахрушкина всё это надевала во время прогулки и после купания.

Класс прыскал. Девушки презрительно хмыкали, парни дружно тянули:» У-у-у».

К горлу неумолимо подкатывала тошнота, и я уже с трудом сдерживала рвотные позывы. Голоса казались слишком громкими, пронзительными, свет слишком ярким, а запахи… Как же воняло! Невыносимо, нестерпимо! Борщом и гречневой кашей, носками, мокрой тряпкой, сладкими, тяжёлыми духами Натальи Георгиевны.

Медвежья услуга моей заботливой мамочки обернулась для меня катастрофой.

- А ещё, у Алёны склонность к запорам, и каждое утро ей перед завтраком нужно подавать стакан воды.

Дружный смех одноклассников ударил грубо,  со всей силы. Сколько же всего в нём, в этом смехе было, хриплое зловещее карканье, бесстыдное хрюканье, глумливое подвывание, подобострастное  попискивание  Он словно селевой поток с комьями грязи, выдранными ветками и обломками разрушенных строений смёл меня, сбил с ног и накрыл с головой. Удара об пол я не почувствовала, лишь увидела, как мигнул прямоугольник люминесцентной лампы под потолком.

А потом была ватка, пропитанная вонючим нашатырём, долгий, мучительно долгий урок математики, который  Краснуха вела  вдохновенно и самозабвенно, мои жалкие потуги ответить хоть что-нибудь, усмешки одноклассников и каша в голове. На перемене меня окружили плотным кольцом. От ребят веяло неприязнью, желанием рвать, ломать и терзать жертву. Класс состоял из восьми человек, четыре   девушки и четыре парня. И девятый член их обществу был вовсе ни к чему.

- А ну, покажи нам свои шерстяные рейтузы! – каркнула одна из девиц, широкая и грудастая. От неё исходил стойкий дух дешёвых сигарет и окровавленного нижнего белья.

Я попятилась, и тут же наткнулась спиной в чью-то грудь, тоже довольно объёмную. Позади меня захихикали тоненько и угодливо..

- Ленусь, она ко мне жмётся.

Ленуся хрюкнула, и тут же, её пальцы цапнули меня за запястье.

- Ты, принцеска хренова, - прошипела она мне в лицо гнилозубым прокуренным ртом. – С сегодняшнего дня, ты будешь делать всё, что я скажу. Скажу говно жрать – будешь жрать, скажу голой по школе ходить – ты раздеваешься и с улыбкой ходишь. Тебе понятно? И запомни, мамочки здесь нет. Поднимай юбку и показывай свои рейтузы!

Стою, похолодев от  сковавшего меня ужаса. За что? Почему? Как спасти себя? Точно знаю, что нужно о чём -то говорить, что-то делать, не показывать своего страха, своей беспомощности. Но телом овладевает странный паралич, язык во рту немеет и становится неповоротливым. Боюсь? Да, боюсь!

 Мысли путаются, словно цветные нити, ускользают, уползают, не оставляя никакой зацепки, никакой надежды на спасение.

Неужели это происходит со мной?  Слишком дико, чтобы быть реальностью. Пожалуйста, пусть всё окажется сном, нелепым кошмаром, который развеется с наступлением утра. А может, ребята шутят? Проверяют меня на прочность, на стрессоустойчивость?

- Ты глухая?! – наклонившись надо мной,  орёт в самое ухо Ленуся, и я вижу её лицо красное, с широкими густыми бровями. Нос огромный, толстый, а глаза узкие, словно две борозды.

Все ждут. Я тоже жду спасительной трели звонка на урок, появления учителя, землетрясения, пожара, потопа, чего угодно, лишь бы всё это поскорее прекратилось.

- Ну что ж, - вздыхает Ленуся с деланным сожалением. – Придётся тебя проучить. Ребята, подержите-ка её!

Чьи-то руки хватают меня, и я бьюсь, как пойманная в сеть рыба:

- Отстаньте! Уберите руки! Что вы делаете?

Мой голос растворяется во всеобщем гоготе. Жертва попалась, она беспомощна и обречена. Она полностью в их власти.

Тёмно зелёные стены коридора, холодный, равнодушный свет ламп, тошнотворный запах гречневой каши и кривляющиеся, размытые фигуры моих одноклассников. Меня валят на пол, удерживая за руки. Ленуся стягивает с меня колготки и юбку. Дёргаю ногами, но руки ещё одной девахи, больно хватают за ступню,. Слышу, как с треском разрываются трусики. Обнажённые ягодицы ощущают прохладу и шероховатость деревянного пола.

Гогот становится громче, а толпа больше. На шум сбегаются ученики других классов.

Я реву, пытаясь подняться. Меня  отпускают. Встаю босыми ногами на пол, ощущая, насколько он липкий и пыльный. Пытаюсь выхватить свои вещи из рук Ленуси, но они уже летят в сторону толстого парня, тянусь к нему , но он кидает несчастный комок девахе с тонким голосом и белыми кудряшками. Та передаёт пас двум длинным парням, которые брезгливо отшвыривают мою одежду в сторону долговязой девицы в спортивном костюме. Девица тоже кому-то кидает. Я бегаю от одного мучителя к другому, понимая, что своей беготнёй в костюме Евы, ещё больше распаляю  их азарт.

Сил больше нет, и я устало и обречённо опускаюсь на пол. Меня толкают, заставляя подняться, машут перед лицом разорванными колготками и помятой юбкой, рыгают,  гримасничают и улюлюкают. Но я, закрываюсь, ухожу от них в свой тёмно- зелёный мир, где пахнет хвоей, журчит ручей и чирикают птицы. Меня нет.

Потянулся мучительный, нескончаемый день. Отвратительный обед в переполненной людьми и стуком ложек столовой, мои тщетные попытки что-то проглотить, прогулка в сопровождении Краснухи под мелким серым сентябрьским дождём, терпкий печальный запах палой листвы и пронизывающий ветер. Самоподготовка в душном классе, стук брайлевских приборов, шелест книжных страниц, гудение неисправных ламп. Просмотр бразильского сериала  в комнате отдыха, запах пота, восклицания воспитательниц – грубоватых громкоголосых тёток, голубое свечение пузатого телевизора в сгустившихся осенних влажных сумерках, чьи-то головы и спины перед экраном.  Я сижу в углу, и могу лишь слышать о том, что происходит в далёкой Бразилии.  Бруно намного старше Луаны, разве может быть любовь между ними? Неужели такое возможно, чтобы взрослый мужчина влюбился в молодую девчонку? О чём им говорить? Нет, такое может происходить только в кино.  Лучшие места заняты Ленусей и теми, кого она приблизила к себе. Ужин, состоящий из молочного супа со скользкими слипшимися комьями макарон и остывшего киселя с противной плёнкой. Вновь не могу ничего проглотить. Пищевод сжимается, стоит лишь прикоснуться ложкой к языку. Хочу домой, нестерпимо, безумно. Хочу в нашу маленькую, но уютную квартирку  с жёлтыми шторами и обоями в розовый цветочек. Туда, где горит настольная  лампа,  где читает газету отец, во всю матеря Ельцина, где напевает мама, штопая носки.

Вновь прогулка после ужина. Школьный двор наполнен голосами. Малыши бегают, кидают друг другу мяч, старшеклассники собираются в беседках, смеются, слушают музыку. Из динамиков магнитол доносятся песни про  лодочника, которого обещают убить, про ладошки и о ветре, который с моря дул.  Вдыхаю влажный воздух сентября, ловлю щеками мелкие дождевые капли, и они смешиваются с моими собственными слезами.  Одиночество кажется мне таким же чёрным, как и небо над посёлком, и таким же острым, как запах увядающей природы.

- Прошу прощения.

В мою спину ударилось что-то большое и тяжёлое, едва не сбив с ног. Я обернулась.  Напротив меня стояла Соня. Господи! Моя Соня! Своим глазам я уже давно не доверяла, но как тут ошибиться? Густая яркая копна рыжих волос, чёрные очки в зелёной оправе и массивные пластмассовые серьги – сердечки.

- Сонька, - прошептала я, боясь поверить. Улыбка сама собой растягивалась от уха до уха.

- Ты и есть та самая новенькая? –– девчонка задорно махнула своей густой огненной гривой. Она узнала меня по голосу, значит, не забыла, значит, моя скромная персона задержалась в её, как Сонька сама утверждала, куриной памяти.

Как же счастливы мы были тогда в стенах областной больницы. Хотя не так, счастливой себя чувствовала я, Соня же всё происходящее, наверняка, считала обычным эпизодом своей жизни.  Я проходила плановое лечение, Соню привезли с воспалением глазницы. И в первые дни её пребывания в больнице, она молча лежала на своей койке, поскуливая от боли.  Но после нескольких уколов антибиотика, девчонка начала интересоваться окружающим миром, в том числе и мной.  Моя койка находилась возле окна, ее - у двери. В палате постоянно плакал грудной ребёнок со смешным именем  Вадик, и его нервная мамаша шипела на нас сквозь зубы. Вот только нам с Сонькой было на это глубоко наплевать. Мы хохотали, сочиняли юмористические стишки и слушали аудио книги, полученные Соней в библиотеке общества слепых. Благодаря   моей милой Соне, я открыла для себя  жанр «любовные романы». Я с головой погружалась в судьбы Скарлет Охара, Анжелики, Катрин и Джейн Эйр. До той поры мне приходилось читать то, что привозил из библиотеки отец, строго руководствуясь списком, составленным мамой. Я довольствовалась энциклопедиями, под которые  засыпала, биографиями известных людей в датах и цифрах, и поэзией, наводящей меланхолию. Продвинутая Соня прочла мне лекцию о музыкальных направлениях, она часто читала мне лекции обо всём на свете, о том, что было закрыто для меня, по причине изоляции. Я всей душой влюбилась в рок музыку, а в частности, в группу «Ария». Мы могли подолгу лежать на одной кровати, слушая плеер. Один наушник у меня, другой – у Сони. Плёнку  зажёвывало, она  скручивалась, и мы, вытащив её, расправляли коричневые блестящие ленты. Замирало сердце от  голоса Валерия Кипелова, от,  мудрых, призывающих к борьбе  песен, будоражащей кровь музыки.

- Ты в каком классе учишься?-  выдавила я, и тут же отругала себя. Чёрт! Ни о чём другом больше спросить не могла? Курица! Как есть, тупая, бесхребетная, тормознутая курица! Кому будет интересно общаться со мной? Это же Соня! С ней нужно болтать, рассуждать, быть интересным человеком, ну на худой конец той, кого она знала в больнице. Но то ли от радости, то ли от страха, что и она отвернётся от меня, в голове воцарился кавардак.  Мысли, словно разноцветные лоскуты ткани, пёстрой бесформенной кучей  громоздились в голове, никак не оформляясь во что-то целое.  За годы  своего затворничества я  одичала, разучилась непринуждённо болтать со сверстниками. Мало того, теперь они казались мне старше и умнее, себя же я ощущала маленькой девочкой, беспомощной, а сейчас и покинутой.   Тот роковой вечер в Юлькином подъезде перевернул, изуродовал, разодрал в клочья  мою жизнь, омерзительной демаркационной чертой грубой и жирной разделил её на до и после.  Он изменил меня как-то сразу, без переходов, без подготовки. Вошла в проклятый подъезд одним человеком, а была вынесена – другим. И вот теперь стояла перед рыжей смешливой девчонкой, такой же, как я сама и боялась показаться глупой, неинтересной. Слова приходилось выдавливать, как засохшую зубную пасту из тюбика, от чего становилось мучительно стыдно.

Но Соне, вопреки моим опасениям, вопрос дурацким не показался.

- В двенадцатом, - ответила она беспечно. – Ох, и утомительно сидеть в школе до двадцати лет. Мои ровесники – уже студенты, а я всё за партой сижу. Чёртова растянутая программа! Двенадцатый класс! С ума сойти. Кому из зрячих скажу – удивляются.  А ты в девятый   пришла, я знаю. Ну, и как тебе у нас?

Соня всегда была многословной. Говорила много, весело, возбуждённо. И я заражалась этой её энергией.

Я поморщилась, но вовремя вспомнила, что Соня  не увидит моих гримас.

- Отвратительно.  Не думала, что будет так.

- Ага, - хохотнула девчонка. –  Ты, наверное, другого ожидала? Бедные слепые детишки, собранные в специальной школе. Добрые, понимающие, мудрые не по годам, ведь их объединяет общий недуг, общая боль. Сидят целыми днями за своими книжками, щупают точки, а в перерывах между чтением и походами в туалет играют на музыкальных инструментах. Ведь все слепые – прирождённые музыканты.

В лицо удушливой волной бросилась краска. Примерно так я всё и представляла.

- Слушай, чего мы тут рядом с воспиталками, как лохушки стоим. Пойдем, покурим что ли.

Соня  потянула меня к зарослям какого-то кустарника темнеющего впереди. Её трость  бодро постукивала по мокрому асфальту. И я восхитилась тем, насколько  легко Сонька   двигалась. Скорее всего, курила в этих кустах не раз.

- Таких, как мы с тобой, по правде говоря, здесь не так уж много, - заговорила Соня, глубоко затягиваясь. К запаху палой листвы и мокрой почвы примешался густой, горьковатый дух табака.

- В этой школе собраны все подряд.  Сироты, у которых зрение не такое уж и низкое, ну дальнозоркость там, близорукость. С их глазками и в обычной школе учиться можно.  Их сюда из детских домов свозят, чтобы меньше ртов кормить. А ещё, в нашей альма-матери томятся хулиганы, стоящие на учёте в детской комнате милиции,  и все те, кого в обычные школы не взяли, кто не может справиться с программой, не усваивает её и всё тут.   Заботливым родителям  в специализированные школы своих детей отдавать стыдно, да и какие дипломы они там получат? А здесь и не стыдно, и программа, как нормальной школе, ну если только слегка растянутая. Выучатся, получат зелёную корочку и пойдут в ПТУ.

Голос Сони  звучал холодно, звонко, словно кусочки льда в стакане, что выдавало в ней сильную, уверенную в себе личность. Таких людей я всегда немного побаивалась, они давили на меня своей холодной энергией ледяным спокойствием и непререкаемостью тона, но в то же время и восхищалась ими.

- А Ленуся? – спросила я, понизив голос. Кто знает, может, она где-то тут, по близости на перекур остановилась.

-  Ленка Сундукова была исключена из трёх школ подряд за неуспеваемость и хулиганство. Но директриса нашего интерната – подруга её тётки. Вот это чудо к нам в посёлок из областного центра и привезли.  Здесь же, Сундукова считается королевой школы,  встречается с внуком директрисы.  Ох, и стерва же она.  Училки и воспитки  ни с Лапшовым младшим, ни с  Ленкой лишний раз  не связываются, боятся, уж очень директриса любит своего внучка, а работы в посёлке нет. Вот учителя за свои места и держаться. Здесь и огород, и столовая, из которой можно продукты вынести. У педогогов тоже дети есть, и они кушать хотят. А на то, что нам вместо мяса дают требуху, кашу варят на воде, а вместо салата кидают кусочек морковки, всем наплевать Не жрать же мы сюда приехали, верно? Ну да хрен с ними со всеми, главное -  от Ленки и её Егора подальше держись. Хотя, их компашка считается элитой школы. Ещё бы, Лапшов в местной группировке состоит, Ленка- его тёлка, как он сам её называет, Надька Казакова- дочь какого-то барыги. Я не вижу, но говорят, у неё самые модные шмотки. Так что каждому хочется к их компании примкнуть, музон с ними послушать, выпить или травки курнуть за  их счёт, разумеется, видак вместе с ними посмотреть.

- А что бабушка пускает к себе друзей своего внука?

-  Нет, конечно!  Лапшов приносит и видак и кассеты. Избранные, после отбоя, собираются в комнате отдыха, запираются там и смотрят, и боевики, и ужасы, и порнуху.   Какой-то кошмар, скажу я тебе, все нашей элите в рот смотрят, чтобы это право заслужить, подлизываются, боятся. А ведь, по сути кто они? Быдло! И ни какая не элита.

Каждое слово Сони било по голове маленьким, но увесистым молоточком, делая меня ещё ниже, ещё ничтожнее. Как же я мало знала о жизни? Хотя, к чему себя обманывать? Я не знала о ней ничего! И вот теперь, слушая рассказ о месте, куда прибыла учиться, удивлялась и недоумевала, чувствуя себя дикарём, появившимся из далёкой отсталой африканской страны.

- А сама ты их не боишься?

-  Вот ещё! Чего мне бояться? – Соня  вновь чиркнула зажигалкой, и робкий рыжий огонёк осветил часть её лица. – Учимся мы в разных классах, живу я не в интернате, а у бабушки. Сюда по вечерам прихожу на фоно играть, хочу в Курское музыкальное училище поступить. Так что местные склоки и интриги меня не интересуют. Год пройдёт, и я распрощаюсь со всем этим дерьмом.

Я позавидовала этой независимой, смелой девчонке и тут же обрадовалась. Мы снова вместе, как тогда , в больнице. Сонечка, милая, моё солнце, мой такой краткий, но свежий и живительный глоток свежего воздуха! С каким же нетерпением я ждала твоего письма, как перечитывала заветные строки, касаясь выпуклых точек пальцами. Но теперь ты здесь, под этим сырым чёрным небом, под золотистыми кронами тополей, на расстоянии руки от меня. Только не исчезни, моя дорогая подруга, не окажись сном!

Словно отвечая на мои мысли, Соня заговорила. И с начала, купаясь в эйфории, прибывая мыслями в больничной палате, до меня не дошёл смысл её слов. А когда всё же её слова достигли моего сознания, я ощутила пустоту, такую чёрную, сосущую и болезненную, что невольно схватилась за живот.

- Подругами мы с тобой не станем, ты уж извини, - всё с той же беспечностью произнесла она. - Зачем привязываться к тому, с кем вскоре расстанешься? Да и видится, мы будем редко, сама понимаешь. Но если  понадобится помощь, можешь обращаться.

Она ушла, постукивая своей тростью, а я так и осталась стоять вдыхая воздух, продолжавший хранить запах её сигареты. А ведь Соня, с момента нашего с ней знакомства была моей путеводной звездой. Одна лишь мысль о том, что где-то живёт весёлая рыжая девчонка, придавала мне сил, не позволяя скатиться в бездну отчаяния Засыпая, я представляла, как мы вновь встретимся, что скажем друг другу, куда направимся. А теперь у меня никого не осталось, исчезла  звезда, свет которой вёл бы меня сквозь мрак. Наверное, одиночество -  мой рок, моя судьба.  Навсегда одна, всем чужая, никому не нужная, кроме родителей.  Когда-то, такое уже происходило со мной. Первая моя подруга так же отвернулась от меня.  Мы сидели с ней за одной партой, налегали на учёбу, хотели быть лучшими в классе.  «Не пить, не курить и с мальчишкой не дружить» - так звучал наш девиз. Мы верили в то, что нас ждёт большое будущее, великие открытия и свершения. Мы учились, посещали кружки и купались в похвале родителей и учителей, с гордостью нося пионерский галстук.   Но после того, что случилось Юлька оказалась  одной из первых, кто покинул меня, просто перестала заходить. Больше не было посиделок за чаем с лепёшками и малиновым вареньем, не было шептания в моём углу за цветастой шторкой и прогулок в сквере за домом не было тоже. Другие ребята – одноклассники и дворовые товарищи по играм  так же незаметно исчезли из моей жизни. И  вокруг меня образовался вакуум. А потом, от меня отказались и школьные учителя.

Как-то вечером, в нашей квартирке появилась  завуч Полина Дмитриевна– в общем-то, довольно неплохая тётка, спокойная, справедливая, без стервозных замашек, присущих женщинам, получившим высокую должность.

Полина вошла решительно, не стала садиться и отказалась разделить с нами ужин.

- Вот что, Татьяна, - начала она без обиняков. – Отправляй-ка свою дочь в интернат, мои девчонки ходить к ней отказываются.

- Как отказываются?! – отец вскочил с дивана, отшвырнув газету. – Да вы что, в своей школе, сдурели совсем?! Пять  лет, значит, приходили к нам, учили, а тут – отказываются! Разве мы вас обидели чем? Да моя Алёнка- ангел, все задания выполняет, сама этот хренов шрифт Брайля изучила.

- А ты, Николай, не ори, - усмирила его Полина Дмитриевна.

 И отец, как двадцать лет тому назад, покорно опустился на своё место.

- Вы знаете, как я к вам отношусь, - продолжала завуч. – Вас обоих выучила, и дочь вашу продолжала бы учить, коли не эта перестройка проклятая.

- Причём тут перестройка, господи! – вскрикнула мама, плюхаясь на диван рядом с отцом.

- А при том, - Полина повысила голос, как обычно она делала это в школе, ругая хулиганов и двоечников. – вот тебе, Николай, чем на ликероводочном платят? Водкой! И что ты делаешь? Едешь в областной центр, приходишь на вокзал, ждёшь поезда и продаёшь. Деньги не великие, но жить можно.  А ты, Тань, когда швейную фабрику закрыли, как выкрутилась? Вынесла из цеха машинку и отрезы тканей, а теперь шьёшь на заказ, и тебе то картошки, то муки принесут. А мы- учителя ничего ни продать, ни обменять не можем. Несём разумное, светлое, вечное, потом бежим подъезды мыть да в палатках стоять штанами торговать.  Вот, ей богу, нет ни у кого ни времени, ни сил на вашу Алёнку. Отправляйте в интернат, так будет правильнее. Она ведь молодая, ей общаться со сверстниками надо. Что же ей, всю жизнь оставшуюся подле вас сидеть?

В тот момент мне показалось, что на меня обрушился ливень, живой, по-весеннему юный, оздоравливающий и бодрящий. Он расколол ледяные, неповоротливые уродливые глыбы тоски и отчаяния в моей душе, растопил снега смирения. Быть как все, отвечать у доски, смеяться на переменах в кругу одноклассников, делиться секретами с лучшей подружкой, влюбиться в какого-нибудь парня и ждать от него знаков внимания. Просто жить, как живут обычные девчонки моего возраста. Живут и не понимают, насколько они счастливы. А ещё, я надеялась встретить Соню. Найти её и извиниться за то, что перестала отвечать на её письма. Рассказать, что выбора у меня не было, ведь лучше и вовсе не писать, чем зачитывать её письма родителям, а потом и ответы свои тоже зачитывать. Ведь они – родители, так много для меня сделали, и оскорблять их своим недоверием и скрытностью я просто не имею права. Какие у меня могут быть от них секреты? От тех, кто самоотверженно боролся за моё здоровье, кто отдавал ради меня всё, что у них было, кто во имя меня во всём себе отказывал? Мои мама и папа принесли себя в жертву мне, а любая жертва должна быть вознаграждена. И чем она больше, тем щедрее обязана быть награда.

Отделенная от родительского ложа цветастой шторкой, я жадно прислушивалась к шёпоту отца и матери.

- Как же я её отправлю?- едва сдерживая слезы, говорила мама. – Брошу среди чужих людей?

- Ей нужно получать образование, - в очередной раз твердил отец. – Мы не вечные.

- Да о чём  ты, Коля? - голос матери срывался и становился сиплым. – Она- мой ребёнок! Только я смогу её защитить, уберечь. А если она простудится? Если порежется, если упадёт. Ты же видишь, какой я ей уход обеспечила, чай в кружку сама наливаю, мою её, на улицу вывожу. Да она со мной, как у Христа за пазухой. А там что? Кто будет так о ней заботиться?

- А помрём мы? Ей ведь дальше жить. А она, Тань, даже яичницу приготовить не в состоянии, носки свои постирать! А ведь ей скоро семнадцать. Кобыла уже!

- А кто сделал меня такой беспомощной? – пронеслось в голове.- Кто с упорством, с особым старанием взращивал во мне страхи, мелкие, бытовые, и от того, противные и постыдные?

Ножом я могла порезаться, иглой- уколоться, утюгом – обжечься. Все мои вялые попытки проявить самостоятельность оканчивались мамиными слезами и затяжной обидой дня на три.

- Ты мой ребёнок, - голос матери щедро пропитанный горечью и скорбью в такие дни  звучал глухо, словно она говорила в подушку. – Не могу понять, почему тебе так противна моя забота? Неужели я не достойна твоей любви? Что мне ещё сделать для тебя?

Слово «ещё» звучало ершисто и неприятно кололо куда-то под диафрагму. А мутная густая, будто болотная жижа, скорбь материнского голоса, душила и нагоняла такую тоску, безысходность и отвращение к себе - неблагодарной твари, что хотелось плакать и умолять о прощении. Так  я и делала. И меня прощали, предварительно прочитав лекцию о долге родителя и долге ребёнка. 

- Она - больной ребёнок! – вскрикнула мать, больше не боясь меня разбудить. И было в этом крике что-то безумное, отчаянное. – Она без меня не сможет.

Лежать и покорно ожидать своей участи с каждой секундой становилось невыносимо. Мать вполне могла убедить отца, она всегда это делала. С начала увещевала, потом кричала, ну а после в бой вступала тяжёлая артиллерия - мамины слёзы, пред которыми отец объявлял о полной капитуляции.  Нет, нужно было срочно брать инициативу в свои руки.

- А я хочу в интернат, - заявила я, отодвигая шторку. – Прекратите считать меня своим домашним питомцем! Я – человек, и как любому человеку мне необходимо общение, нормальное образование. Мне хочется жить, а не существовать! 

Сказала и тут же похолодела от страха и накатившего чувства вины, сырого, липкого, словно подвальный воздух.

- Коля! – мать перешла на ультразвук, а сосед возмущённо застучал по стене, призывая к порядку. – Ты слышишь, что она говорит? Ей с нами плохо, она не живёт, а существует! Да сколько я слёз пролила, сколько больниц объездила, да мы все деньги на твоё лечение отдаём, чтобы ты в конец не ослепла. И на тебе - благодарность!

Рыдания отчаянные, напоминающие скрежет ржавых пружин заглушило дробь дождя по крыше, и монотонную болтовню соседского телевизора, и шум листвы, потревоженной ветром.

Сердце упало в живот и болезненно там запульсировало. Господи, да что такое на меня нашло? Как я посмела сказать такое родителям – самым близким, самым дорогим людям. Да не нужна мне эта школа, к дьяволу доску, перемены, подруг.

- До чего ты мать довела, тварь неблагодарная! – отец соскочил с дивана, тот жалобно всхлипнул. Отцовская  грозная фигура нависла надо мной, и во тьме напомнила  могильный крест, кривой, наспех сколоченный, почерневший от сырости и оттого – зловещий.

- Безжалостное чудовище! Да ты без нас сдохнешь! – заскрипел он. И в этом скрипе старого дерева, слышалось всё раздражение, всё отвращение и разочарование, накопленное за эти годы.

Мне стало страшно, и я забилась в угол. Отец приближался, неумолимо, стремительно. Я молчала, ожидая заслуженной кары. Чувство вины перед матерью нестерпимо жгло. Какой же гадкой и жалкой я ощущала  себя в тот момент! Мне хотелось кинуться к матери, попросить прощения, почувствовать на своём затылке тепло её руки. Но как обойти отца? Да и как это всегда бывало со мной в страшные моменты моей жизни, тело моё отказалось двигаться. Любил ли меня отец? Дать однозначный ответ на этот вопрос я всегда затруднялась. Наверное, всё же любил когда-то, когда мои глаза были здоровы, когда я не причиняла родителям столько проблем.  Может, отцу хотелось мной гордиться, может, он ждал от меня достижений и свершений,  но после того, что случилось, поставил на мне жирный крест. Он чувствовал себя разочарованным, обманутым,  и оттого, любое моё слово, любое действие вызывало в родителе раздражение.

- Она растёт эгоисткой. – возмущённо произносил он, если я, набравшись смелости, решалась о чём- то попросить. – Никак не хочет понять, что мы едва сводим концы с концами.

Мне тут же становилось неловко, я густо краснела, ведь родители и без того, так много для меня делают.

- Она испорчена, - как-то заявил отец, когда я заказала ему привести из библиотеки какой-нибудь любовный роман, и тут же принялся утишать мать, уверять её в том, что она не в чём не виновата, просто их ребёнок оказался с червоточиной, ведь в семье не без урода.

Я занимала много места, на меня уходило много денег, я громко разговаривала и много ела. Меня было слишком много в его жизни. В их с матерью жизни.

Отец читал долгие и нудные нравоучения, мать защищала и зацеловывала. Отец проявлял недовольство каждым моим шагом, мать - называла больным ребёнком и жалела, стараясь всё сделать за меня. Отец сравнивал с детьми своих коллег и друзей, мать – плакала и говорила, что будет нести свой крест до конца.  Они бурно ссорились по поводу моего воспитания, а потом, где-то недели на две в квартире воцарялась тягостная обстановка. Как же это ужасно, как тяжело быть центром чьей-то вселенной! Ты не ощущаешь себя личностью с собственными желаниями, мечтами, тайнами. Ты- причина, ты- повод, ты- объект удушающей родительской любви, на грани безумия.

Все разговоры, все перепалки, все планы моих родителей крутились вокруг меня и моего лечения. Казалось, что кроме моей персоны обсудить им было нечего. Порой, мне думалось, что и живут они рядом друг с другом только ради меня. В их отношениях не было нежности, романтики. Мама и папа, словно бы стыдились проявления чувств друг к другу. Держались холодно, отстранённо, словно коллеги по работе, объединённые лишь общим делом. Свой старенький всхлипывающий диван делили стыдясь присутствия друг друга. Мать перед сном натягивала длинную плотную ночнушку, с завязками у горла. Отец облачался в пижаму. По тому, когда Соня познакомила меня с любовными романами, я была удивлена и напугана. И мысль о том, что делаю нечто  нехорошее, слушая о любви Катрин и Арно, преследовала, будоражила и мучила чувством вины перед родителями.

Хлёсткая пощёчина обожгла левую сторону лица. Перед глазами вспыхнули жёлтые звёзды. Мои зубы клацнули, прикусив кончик языка. Во рту разлился солоноватый вкус крови.

- Ты поедешь в свой интернат, раз тебе так хочется, - прошипел отец, и шёпот его был так же чёрен, как и ночная мгла, наполнявшая нашу комнату. – Но не смей ныть и жаловаться.

Ночь. Розоватый свет уличного фонаря растекается по заплаканным оконным стёклам, отражается на полированной дверце большого шкафа, размазывается по белому постельному белью, стоящих в два ряда кроватей. В воздухе стойко застыл запах кишечных газов, несвежего белья и женских дней. Сопение, храп и бессвязное бормотание. Мучительно хочется спать, погрузиться в спасительное небытиё, чёрное, мягкое, словно бархат. Но стоит забыться, как всё тело вздрагивает, будто от толчка, и я вновь выныриваю на поверхность, в отвратительную, ненавистную реальность. А в голове набатом звучат слова Ленуси:

-  Спи спокойно, Рейтуза, так уж и быть. Но с завтрашнего дня у тебя начнётся весёленькая жизнь. Правильно говорю, бабцы? 

-Позвонить отцу, завтра же! Всё, хватит с меня самостоятельности, наигралась!  – твержу себе, немного успокаиваясь, но потом вспоминаю, насколько трудно будет это сделать. Пока я объясню, кто я такая и по какой причине звоню, пока разыщут отца, пока он дойдёт из своего цеха, пройдёт целая вечность. А висеть на телефоне мне никто не позволит. Восьмёрка- удовольствие дорогое.

Подушка кажется твёрдой и неудобной, воздух непригодным для дыхания, а завтрашний день … Ох! Лучше бы он вообще не наступал!

Гривы  золотых клёнов и тополей, облитые густым предзакатным солнечным светом, бесстыдно и нагло полыхали на фоне ослепительно- синего неба. Осень, празднично-нарядная, пропахшая горечью увядающей растительности, дымом костров и вечерней свежестью, щедро дарила прощальное тепло, вызывая в моей душе жгучую злобу.

Наглухо заколоченные оконные рамы не пропускали ни одной струйки свежего воздуха. И если все обитатели интерната ловили открытыми частями тела ласковые, прощальные поцелуи солнца, вдыхали горьковатый осенний дух, шуршали подошвами по ковру из золотых монет, мне приходилось елозить грязной, воняющей плесенью тряпкой по щелястому деревянному полу. Руки сводило от холода, горячей воды в интернате не было.

Кровати, тумбочки, стулья и столы. Чтобы вымыть под ними пол, приходилось ложиться на живот, пачкая в пыли одежду. К пальцам липли чьи-то волосы, пару раз, я угодила ладонью в зловонную липкую лужу.  Болела спина, плечи и голова.  Хотелось просто лечь и забыться. А ведь кроме мытья пола мне предстояло протереть подоконники, выбить длиннющий палас и заправить кровати. Время неумолимо утекало, а я ни на йоту не продвинулась в наведении порядка в этой проклятой комнатушке. Пол, сколько я не елозила тряпицей по деревяшкам, оставался таким же пыльным и липким, скатанный в рулон, на метр выше меня, палас, терпеливо дожидался своей очереди. Десять кроватей, развороченные, уродливые в своём беспорядке, угрожающе серели в весёлой желтизне осеннего дня, щедро сочившегося сквозь мутные оконные стёкла.

Отчаяние подкрадывалось постепенно, холодной скользкой лапой сжимая сердце, щекоча кишечник.

- Не успеешь, - хлюпала тряпка ложась на пол.

Я и сама это уже знала, но продолжала остервенело надраивать, не обращая внимания на летящие в лицо грязные брызги, на ломоту в суставах, на переполненный мочевой пузырь.

С правилами дежурства по спальне меня ознакомили утром. Краснуха объяснила, что дежурный, получивший оценку комиссии ниже пятёрки, моет полы и выбивает палас и на следующий день. И так будет продолжаться до тех пор, пока жертва плесневелой тряпки и пыльного ковра не получит заветную пятёрку.

Перевернуть матрасы, вытащить подушки из наволочек и одеяла из пододеяльников была инициатива Надюхи – белокурой грудастой девахи.

- Ленусь, мне очень не нравится, как наша Рейтуза заправляет кровать. Думаю, её нужно научить,  - елейно пропела она в тот момент, когда обитательницы спальни собирались на прогулку, а я с трудом затаскивала жестяное ведро, до отказу  наполненное ледяной водой. Заполнить ведро так, чтобы вода переливалась за края, велела мне староста нашей спальни-  всё та же великая и ужасная Ленуся.

- А это идея, - весело поддержала староста. – Вы согласны, бабцы?

Бабцам предложение Ленуси пришлось по душе. Наверняка, каждая из девушек радовалась, что немилость старосты пала не на неё. Да и смотреть на то, как унижают другого, крайне занятно и приятно, так как человек- существо жестокое. Ему доставляет удовольствие наблюдать за мучениями ближнего, ведь в это время он ощущает своё превосходство.

Ленуся и Надюха, в ту же секунду, бросились выполнять свой план, самозабвенно  перекручивать простыни, переворачивать  матрасы, засовывать полотенца в наволочки.

Ощущение беспомощности давило на меня тяжёлой плитой. Я сжимала жирную ручку ведра, будто этот, протёртый множеством рук кусок железа, мог мне помочь. Спорить и ругаться было бесполезно, я знала это точно. Их много, а я – одна, маленькая, слабая, беззащитная, не привыкшая к жестокости и насмешкам. Отец покрикивал на меня, придирался, но ведь рядом всегда находилась мама, которая утишала и защищала, называя кровиночкой и бедным больным ребёнком.

От этих воспоминаний на душе стало ещё гаже. Жалкое, никчемное существо, неспособное себя защитить.

Пахло недавним обедом – тушёной капустой.  Во рту так же присутствовал кисловатый привкус, и жгло в желудке. Если вчера меня тошнило от одного только запаха еды, то сегодня мой желудочно-кишечный тракт бунтовал , бурлил, ныл и горел изнутри, требуя пищи.

Звонок резкий, словно раздражённый, разрывает тишину. Всё! Не успела! Палас так и остался не выбитым, да и как бы мне это удалось, поди, спусти эдакую бандуру со второго на первый этаж, да вынеси её  на улицу. Не заправленными остались и кровати. Плевать! Больше не могу! Руки уже не ноют, они ревут от холода, в пояснице стреляет, а в голове бьют колокола. Встаю с пола, иду к ведру, чтобы до прихода комиссии вылить грязную воду.  Нога скользит на чём-то маленьком и я падаю. Ведро выпадает из руки, переворачивается, на полу образовывается лужа. Чувствую, как моя кофта становится мокрой, как липнет к коже ткань.  Лежу в луже, устало и обречённо смотрю в потолок, будь что будет.

После второго звонка открылась дверь и у входа в комнату выстроились  три квадрата, красный, в котором я сразу узнала Наталью Георгиевну, белый – школьный медработник и коричневый – завуч.

- А ну, встань! – рявкнула Краснуха.

Я попыталась встать, но вновь упала. Нога опять наступила на странное нечто. Потянулась  к нему и подняла  чей-то носок. Чёрт! Как же это отвратительно плохо видеть. Если бы не он.… Ну да ладно, что теперь об этом говорить?

- Да уж, Наталья Георгиевна, приучение детей к труду у вас, как я погляжу, проходит успешно, - проскрипел коричневый квадрат, с кислинкой ехидства в голосе.

- Ольга  Валентиновна, - зато в грубом, деревенско - развязно говоре Краснухи проступили капельки приторного мёда. – Эта девочка была, до сей поры, на индивидуальном обучении, за неё всё делала мать, даже мыла, даже трусики стирала. Представляете? Вот и приходится биться…

- Заметно, - усмехнулся белый квадрат с обманчивой весёлостью. Голосок медика был тонким и звонким, как весенняя капель, но нотки отстранённой прохладцы не оставляли никаких сомнений в том, что происходящее её ни чуть не веселит, и даже раздражает. – Единица, однозначно единица.

- Даю установку, - провозгласила завуч. – Обучить новенькую всему за неделю. Вы меня поняли, Наталья Георгиевна, Макаренко вы наш доморощенный.

Коричневый и белый квадрат исчезли, а Краснуха подскочила ко мне.

К тому времени я уже поднялась на ноги и стояла мокрая, растрёпанная, теребя в руках чужой носок.

 По телу волнами пробегала гадкая дрожь. Краснуха приблизила ко мне своё лицо, багровое, блестящее от пота, крупным носом и кустистыми бровями.

- Немедленно в класс, на самоподготовку, - процедила она сквозь зубы, несколько капель слюны упало мне на щёку, но я не решилась смахнуть их рукой, дабы не прогневить грозную воспитательницу ещё больше.

Огромная ручища ухватила меня за шиворот и потащила в коридор.

- Мне нужно сменить одежду, - пискнула я, на что Краснуха злорадно осклабилась. 

- Ну, уж нет, - пропела она. – Пусть все посмотрят на тебя, такую мокрую и грязную. Весь вечер у меня будешь так ходить, дорогуша.

Грифели с хрустом протыкали ватман, шуршали  страницы учебников. Муха, случайно залетевшая в окно раздражённо жужжа, просилась на волю. Мне тоже хотелось на волю, прочь от духоты, от насмешливых шепотков, от внимания Натальи Георгиевны, от грозящей мне вечерней расправы. В том, что она состоится, я даже не сомневалась. Не даром Краснуха о чём-то долго шепталась с Ленусей и Надюхой, а те, гаденько хихикали.

Задача не решалась, да и до математики ли мне было?  Ой нет, не могу! Цифры смешиваются, забываются, условие кажется сумбурным. Строители, бетонные блоки. Тьфу! Тоска зелёная! Лучше литературу почитать. Итак, Александр Сергеевич Грибоедов «Горе от ума».

Но и метания Чадского, и любовные переживания Сони казались глупыми, высосанными из пальца по сравнению с моими бедами. Их-то никто не заставляет наводить порядок в комнате, где проживает десять человек и сидеть в мокрой и грязной одежде.

-  Давид Львович  приехал, - шепнула Надюха своей подружке.

Их спины закрывали меня от взгляда Краснухи, и я была этому рада, хоть какая-то польза от этих девиц.

- А он уезжал?- голос Ленуси представлялся мне чёрным, шершавым, словно наждак. – Где он шлялся-то?

- Домой к себе уезжал, -  в голоске Надюхи мне слышалось шуршание полиэтилена, к тому же она немножко пришепётывала. – У него мать умерла, отец у Давида  больной, старый уже. Вот наш псих  и ездил с похоронами помочь, ну и с матерью попрощаться, конечно.

- А ты, я смотрю, уже с ним и пообщаться успела?

- А то, - полиэтилен зашуршал чуть нежнее. – Я его о походе для девятиклассников  спросила, мол нельзя традиции нарушать.  И он сказал, что на этих выходных пойдём. Мне показалось, что он по мне соскучился. Представляешь, Давидка мне на плечо руку положил. Ведь это что-то значит, правда значит, а, Ленусь?

- Не хрена это не значит, - наждак стал ещё грубее. – Вот если он трахнет тебя во время привала – другое дело. Вот мы с Егоркой планируем все встречные кустики опробовать.

- Счастливая ты, - вздохнула Надюха, и девицы замолчали.

Я поёжилась от накатившего омерзения.  Как можно всерьёз желать этого? Неужели кто-то по доброй воле способен позволить делать со своим телом такое? Но ведь в романах пишут и в сериалах показывают. И кому в таком случаи верить, родителям - самым близким людям и желающим мне только добра, или незнакомым сценаристам и писателям?  Стоп! Не надо об этом думать, лучше сосредоточусь на учёбе, а то, чего доброго, двойку завтра получу.

Книги, напечатанные шрифтом Брайля, объёмные, занимают почти половину школьной парты. Такую книжку не сунешь в портфель, не спрячешь за пазухой, не перелистнёшь небрежно страничку, послюнив палец. Если руки читающего коротки, да и сам он не велик ростом, то чтобы прочесть верхние строчки, приходится привставать.

Перипетии в доме Фамусовых уступили место совершенно посторонним думам, никак к учёбе не относящимся. Я, не улавливая смысла, водила руками по выбитым на ватмане точкам, а в голове мусорной кучей пестрели обрывки мыслей. С начала я представила сплетённые в зарослях пожелтевшего кустарника тела, шуршание палой листвы и терпкий, густой дух сосновых игл. Наверное, лежать на голой земле неприятно. Листья прилипают к ягодицам и спине, иголки и мелкие веточки впиваются в кожу. Нет, я бы так не хотела. А как бы я хотела? Наверное, в спальне, на свежих простынях и огромной кровати, выпив предварительно бокал красного вина. А с кем? Ну, уж точно не с интернатскими пацанами, воняющими потом, нестиранными носками и табаком. Тьфу! Да о чём это я? Если бы родители узнали, о какой гадости я думаю, то меня бы, как пить дать, ожидало наказание,  многочасовая лекция о нравственности, прочитанная отцом и мамины слёзы. 

Однажды я, так как не могла самостоятельно оценить свою внешность, спросила у матери:

-  Какие цвета мне идут больше яркие или приглушённые?

Вопрос был невинным, девственным, как свежевыпавший снег, но отец нашёл в нём зачатки испорченности.

В тот день мы сидели за столом, хлебая рисово-лучный суп, от запаха которого уже начинало мутить. Но наша семья его ела, ведь есть больше было нечего. Полки магазинов пустовали, но даже если бы они и ломились под тяжестью всевозможных деликатесов, то денег в любом случаи хватило бы лишь на рис, лук да буханку хлеба. Рис проскальзывал по горлу, оставляя после себя жирноватое послевкусие, лук и вовсе не желал проталкиваться, вернее, мой организм напрочь отвергал крупные, липкие пласты полусгнившего овоща. И ему- организму было непонятно, почему хозяйка над ним продолжает издеваться? Я же, отважно глотала опостылевшее варево, стараясь не морщиться, иначе отец обвинил бы меня в эгоизме и гордыне.

- Я не олигарх, чтобы кормить тебя чёрной икрой и лососиной! – взвился бы он. – Ты знаешь, тварь неблагодарная, как зарабатываются деньги?!

И мне бы в очередной раз пришлось выслушать историю, как отец, однажды, пошёл на вокзал, чтобы по обыкновению продать полученную на заводе водку, а до него докопались местные бандиты. О том, как отец рискует жизнью ради нас с матерью, о том, что мать целыми днями строчит на машинки, а я лишь потребляю и постоянно что-то требую. Справедливости ради, нужно уточнить, что я никогда ничего не требовала. Да и, если честно, мне ничего не было нужно. Наряды? Куда их носить? Книги? Их мне привозил отец из областного центра. Сладостей? Стали бы мои практичные родители тратить деньги на ерунду? К тому же сахар - белая смерть. Хотя сладостей мне, конечно же, хотелось. Телеэкран во всю кричал о батончиках, набитых фундуком, жевательной резинке, делающей дыхание свежим словно  морской бриз, и о шоколаде, дарящем райское наслаждение.

- Ты только послушай, что она несёт! – воскликнул отец, швыряя ложку в недоеденный суп. Брызги варева разлетелись в разные стороны. – Чем забиты её мозги! Она думает о тряпках, вместо того, чтобы работать над своим внутренним миром, развиваться духовно. 

- Детка, - мягко вступила мама, пытаясь своим вкрадчивым тоном успокоить отца, остановить шквал его эмоций. – Это неправильные мысли. Ты должна думать о более высоком. Мы с папой хотим, чтобы ты росла умненькой и культурной девочкой.

 В душе всколыхнулось негодование, припылённое едкой горечью.

Я- инвалид, жалкое ничтожество, за которое уже давно решили, как ему жить, о чём думать и о чём мечтать.

- А зачем?- я постаралась придать своему голосу как можно больше сарказма, но получилось горько, почти обреченно. – Чтобы вас порадовать? Чтобы ходить с вами к вашим знакомым и демонстрировать свои познания, встав на стульчик?

Чувство вины, а вместе с ним и чувство самосохранения безответственно сбежали, не дав мне подумать о последствии моих высказываний.

Рабоче-крестьянский кулак папеньки ударил по столу. Жалобно звякнули тарелки и ложки, суп выплеснулся на скатерть и по капельке стекал на пол, ударяясь о линолеум.

Топ-топ, топ-топ, топ-топ.

- Неблагодарный ребёнок! С жиру бесишься! С нами ей плохо, видите ли, претят знакомые наши! А кого ты радовать хочешь, если не нас? Мужиков?

О мужчинах, в свои двенадцать лет я даже не мечтала. Мечтала о подруге, о прогулках с ней в парке, а ещё о собаке, большой и волосатой. Но родители были другого мнения.

- Детка, - увещевала мама. – Твоя душа- это чистый кристаллик, Пусть он останется незамутнённым. Все эти шмотки - пыль, мишура, главное- твой внутренний мир.

- Это был простой вопрос, причём тут мужики? Мне просто стало интересно,- орала я. Обида грызла изнутри, в носу уже начинало противно щипать от подступающих слёз.

Да с такими родителями и монастыря не надо, осталось только постричься и рясу надеть.

- Забудь о мужиках, испорченная девчонка! – грохотал отец. – Посмотри на свою рожу, ты же в шрамах вся, а ещё – слепа, словно курица! Ты ничего не умеешь, ни на что не способна, от горшка два вершка и худая, будто скелет! Только мы - родители терпим тебя рядом, оттого что любим и готовы нести крест свой до конца жизней.

- Милая, - вклинивалась мама, нарочито ласково, нарочито спокойно,- Тебе не нужно было говорить таких слов. Когда в Москве потребовали больше денег, что мы могли предложить, а привезенную водку на моих глазах выбросили в мусорную корзину, я поехала в ближайший пункт переливания крови и сдала кровь, чтобы получить деньги. Всё ради тебя, детка. И неужели тебе так трудно быть такой, какой мы хотим тебя видеть?

В лицо бросилась удушливая краска, в ушах зазвенела, и я сквозь этот мерзкий звон, едва слыша свой голос, пролепетала слова извинения и пообещала, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не стану задавать такие вопросы.

Целую неделю родители не разговаривали со мной, смотрели телевизор, скрипели диваном, болтали за столом, обсуждая соседей по общежитию. Я же сидела в своём углу за шторой в ожидании их милости.

И вот в один из вечеров, мать появилась в моём углу, села на край кровати, поцеловала в лоб и произнесла речь, от которой мне стала страшно, и которая врезалась в память так глубоко, словно её выгравировали.

- Детка, - ласково произнесла мама, но от этой ласковости по спине пробежали мураши. – Ты моя и только моя, и я не позволю никому забрать тебя у нас с папой. Пообещай, что никогда не станешь мечтать о замужестве. Милая, это просто невозможно для тебя, ты же знаешь.

Я пообещала. Мама потребовала клятвы,  и я поклялась. В тот момент я была готова  сказать что угодно, лишь бы мать перестала говорить со мной таким тревожным, на грани истерики, голосом. К тому же, у меня на тот момент были другие мечты.

Просмотр сериала в комнате отдыха, прогулка и ужин, ничуть не насытивший, но оставивший тошнотворный вкус прогорклого масла и подгоревшей каши во рту, остались позади. Отбой! Обитательницы нашей палаты вели себя нервно, возбуждённо, предвкушая предстоящее шоу.  Я же, успокаивала себя тем, что убить меня не смогут, покалечить тоже, а всё остальное пережить можно. Как же я ошибалась!

И вновь розоватый свет фонаря, сопение и возня, кишечные газы, плач какой-то первоклашки за стеной,  Может, ничего и не будет. Мало ли о чём Краснуха шепталась с девицами. Эдак я и вовсе параноиком стану.  Нет, Алёна, не всё в этом мире вращается вокруг тебя. 

Сон подбирался вкрадчиво, накрывая сладостной волной расслабления. Мне чудились куски жареного мяса на листе салата, ломтики томатов и толстые пупырчатые огурцы, а вокруг раздавался мягкий мужской голос: Откройте для себя райское наслаждение!»

Я брала руками мясо, сок бежал по губам, аромат дразнил, но мои вкусовые рецепторы не ощущали ничего.  Я ела и ела, не в силах насытиться.

Черноволосый смуглый  парень в белоснежной рубашке  очутился рядом со мной так внезапно, что я не успела ни испугаться, ни смутиться.

Я не видела его лица, не слышала голоса, но отчего-то в груди разливалось тепло, а голова кружилась от небывалого, кристально-чистого, оглушительного счастья.

Крики цикад, огромная гора, вершину которой золотят лучи заходящего солнца и вечернее перламутровое небо над головой…

- Рейтуза, подъём! – резкий голос наждаком прошёлся по нервам, вырвав меня из сновидений.

Картинка, яркая и счастливая  свернулась, как рулон обоев, а я очутилась в страшной реальности. Все мои инстинкты вопили от ужаса.

- Беги или дерись! – кричали они телу.

Но глупое тело застыло, окаменело, и лишь беспомощно  хлопало слабовидящими глазами. В мутной дымке едва угадывались размытые силуэты. Облитые мертвенным светом фонаря, они казались пугающе-призрачными, неживыми.

Я попыталась встать, но чья-то крепкая рука швырнула меня на место. 

- Не так быстро, Рейтуза, - гоготнула одна из дебелых девиц, обдавая меня запахом гнилых зубов и мочи. – Мы ещё не поговорили.

- Мы по твоей милости не хотим жить в грязи, - прошуршала  Надюха. – Знаешь ли, мы девушки чистоплотные. А так как миссия уборщицы ложится на твои плечи, наш долг – научить тебя всему. 

По всей вероятности девицы репетировали свою речь, так как после произнесённых слов, пальцы одной из девах ловко зажали мне нос, а пальцы другой сунули мне в открывшийся рот какую-то вонючую тряпицу.

Дальнейшее происходило, словно в кошмарном сне, в алкогольном бреду.

Пробую отбиться, но мои руки слишком тонки и слабы, по сравнению с ручищами девиц. Меня удерживают на кровати, набрасывают пыльное одеяло, шерсть которого колет лицо и глаза. Я задыхаюсь, внутренности сжимает в рвотном спазме, Мир становится зеленовато-чёрным. Удары, меткие, жёсткие, сыплются со всех сторон, по голове, лицу, животу и ногам. Бьют молча, без объяснений, но с азартом и злой радостью. В голове звенит, рот заполняется вязкой слюной, из пищевода стремительно рвётся вверх недавно съеденная каша.  Боль тупая вспыхивает перед глазами зелёным огнём, резкая и стреляющая – рассыпается жёлтыми искрами. Ничего нет кроме боли и темноты, кроме ударов, возникающих из неоткуда. Я умоляю своё сознание уйти, покинуть меня, хочу забыться, погрузиться в благословенные объятия обморока. И забытьё, милосердное и спасительное приходит на мой зов.

В лесу пахло соснами, свежестью и гнилой мокрой листвой. Закатное солнце лениво растекалось по верхушкам деревьев, но внизу уже сгущался синеватый вечерний мрак. Хотелось полной грудью вдыхать терпкий лесной аромат, слушать птиц и сухое шуршание иголок, веток и листьев под ногами, но громкое, нескладное пение обитателей интерната мешало, спутывало мысли разноцветной паутиной, создавая сюриалистичный, до отвращения  яркий кричащий узор.

Песня о матери-одиночке, плачущей над колыбелью ребёнка, исполнялась с каким-то остервенелым старанием. И поверх визжащее – рычаще –воющего хора, раздавался душераздирающий рёв Надюхи. Не оставалось никаких сомнений, для кого она так рвала голосовые связки. Меня же к участию в хоре не допустили. Во-первых потому, что не сыскала расположения Ленуси, а во-вторых – Краснуха ни на шаг меня от себя не отпускала.

- Со мной пойдёшь, малохольная, - проворчала она, хватая меня чуть выше локтя, грубо, с нескрываемым отвращением. – Потом оправдывайся перед мамашей, куда её дитятко делось.

Девушки орали песни, парни над чем-то смеялись. Учителя, все, кроме Краснухи, болтали о чём-то своём. Краснухе ужасно хотелось к ним присоединиться. Она тащила меня за собой, как мешок, набитый опостылевшим хламом, и я то и дело спотыкалась о коряги и ветки. Порой, она бросала в их сторону реплики, задавала какие-то вопросы, и если её высказывания оставались незамеченными, сжимала мой локоть так, что всё тело пронзало болью, как от удара током. Краснуха, как выяснилось позже, двадцать лет отработала в колонии для несовершеннолетних  и точно знала, куда и как давить.

Зрячие вели незрячих, осторожно обходя пеньки и ямы, предупреждали о торчащих сучьях. Мне же приходилось испытывать на себе все неровности и препятствия нашего пути. И вскоре я мысленно проклинала и лес, и заботливую Краснуху, и песню о матери-одиночке.

Почему наши желания сбываются, но не так как мы этого хотим? Может всё дело в том, что мы не правильно формулируем запрос мирозданию?

Я часто представляла себе, как иду по лесной дороге с друзьями, за спиной рюкзак, над головой синь ясного неба и скоро привал с костром, печённой картошкой и гитарой. Родители часто любили рассказывать о походах, ночёвке в палатках, булькающем в котелке супе и дружной песне взлетающей к облакам. Я завидовала им и, впечатлённая их рассказами, воображала на их месте себя, окружённую верными друзьями, свободную и здоровую.

Ну вот, Алёна, сбылась твоя мечта, лес, рюкзак, твои сверстники. Так почему же ты не радуешься?

Как же есть хочется! В желудке разрастается сосущая боль, во рту неприятно расползается мерзкий кисловато-жгучий привкус. Будь проклята моя робость!

На обеденном привале мне удалось сживать лишь кусочек ржаного хлеба. Все сидели, поджав по-турецки ноги на расстеленных покрывалах, В железных мисках пестрела какая-то снедь, коричневая и жёлтая, красная и белая. Участники похода тут же набросились на еду. Опять же, зрячие помогали незрячим, педагоги уселись со своими припасами неподалёку и вели оживлённую беседу. Я же, с отчаянием водила глазами по плошкам, не в силах протянуть к ним руку. Что в них? Как брать, к примеру, вот это белое, ложкой или рукой? А коричневое? Его на хлеб мажут или ложкой зачерпывают. Мутная пелена покалеченной  роговицы не давала ничего разглядеть, лишь смутные круги на покрывале неопределённого цвета, да расплывчатые фигуры ребят.

Но, как не крути, голод – не тётка, и к завершению трапезы, я всё же решилась протянуть руку к коричневому кругу. Мои пальцы дотронулись до хлебной мякоти.

- Положила на место! – растягивая гласные, проговорил лысый пацан в синем спортивном костюме. В голосе слышалось самодовольство, ощущение власти и жажда разрушать, давить, унижать, ради собственного удовольствия.

По спине пробежала холодная струйка пота, и, наверное, не только у меня одной. Все дружно замолчали. Было слышно, как в кустарнике закопошился какой-то зверёк, как вспорхнула с ветки на ветку птица, как где-то неподалёку звенит комар.

Еда! Хлеб – это еда! Такой мягкий, душистый, с глубокими порами. Чёрт с белым, жёлтым и красным, я рада и коричневому!

- Мухой  положила, ты, - каркнула, поддакивая, Ленуся. – Кому сказано!

Я, задвинув страх подальше, впилась зубами в податливую рыхлую мякоть. Душистый, слегка кисловатый, безумно вкусный. Пошли они все к чёрту! Почему я должна голодать? Ради чего?

- Я смотрю, ты рамсы попутала.

Внушительная фигура Лапшова перегнулась через, разделявшее нас покрывало, нависла над плошками и стаканами и выхватила из моих рук краюху.

- Отдай, придурок! – взвизгнула я. Хотелось произнести это грубо, с угрозой в голосе, но голосовые связки смогли издать лишь мышиный писк.

Никто из окружающих не спешил заступаться. Напротив, каждый пытался выдавить из себя смешок, согласный, припорошенный подобострастием.

- Зырьте сюда! – гоготнул он. – Ща я вам тут фокус-мокус покажу. Рейтуза превращается в собаку. Рейтуза, лежать!

Коричневый кусок хлеба мелькнул возле моих глаз.

- Непонятливая собака оказалась, - с притворным сожалением вздохнул Лапшов, и тут же что-то твёрдое врезалось мне в живот. Я согнулась пополам и рухнула на землю.

В ушах зашумело, перед глазами поплыли чёрные круги.

- Молодец! – сквозь шум услышала я голос Лапшова и визгливое хихикание Ленуси и Надюхи.

Огромная ручища принялась засовывать кусок мне в рот.

- Жри, - продолжал гоготать мой мучитель. – Получай награду.

Жирные потные пальцы, воняющие табаком и мочой, вкус опороченного, осквернённого хлеба, тупая боль в месте удара.

- А ну прекратить!

Голос сильный, властный, командный, но чистый, и сочный, как весенняя трава.

Большие крепкие  руки помогли подняться, смахнули с одежды прилипшую листву и сосновые иглы.

- Вы совсем, девятые классы охренели? – продолжал распекать обладатель травянистого  голоса. Здесь в лесу, на фоне кустарников и сосен, психолог Давид Львович Кирченко выглядел сурово, даже дико, ни дать ни взять – первобытный человек, вышедший на охоту, свирепый викинг сошёл на берег со своего драккара.

- Да мы просто прикалываемся, Давид Львович. Зачем так нервничать? - усмехнулся Лапшов. И в этой усмешке было всё и чувство превосходства, и едва скрываемая неприязнь, и затаённая угроза.

- Собрал посуду и марш на речку! – бесстрастно скомандовал мой спаситель.

- Мы не в армии, чтобы вы так с нами разговаривали, - вступилась за парня Ленуся.

 - В армии я бы с вами не так говорил, Сундукова, - ответил педагог, отвернулся и ушёл. Ну и правильно, чего ему среди нас делать? А на меня, растрёпанную, униженную, в пыльной одежде и вовсе смотреть противно.

 Когда вернулся Лапшов, остервенело звеня плошками и матерясь сквозь зубы на холодную реку,  мы снова отправились в путь. Ручища Краснухи, потная и липкая вновь обхватила нижнюю часть моего плеча, стирая прикосновение Давида Львовича. Мимолётное, отстранённое, но такое горячее. Неужели так бывает, чтобы человеческие руки были и мягкими и сильными одновременно? А голос? Твёрдый, требовательный. Интересно, как он разговаривает со своей женой, как в его исполнении звучат ласковые слова или комплементы? И есть ли у него жена или девушка? Тьфу! Да что это со мной? Помогли с земли подняться, иголки со штанов стряхнули, я и поплыла розовой лужицей, слюни распустила. В лицо запоздало бросилась краска стыда. Голос Давида Львовича  едва пробивался сквозь девичье истошное вытьё, он о чём-то оживлённо болтал с физручкой, коротко стриженной, худощавой тёткой с зычным грудным голосом.

- А мне очень нравится, - говорила она, стараясь перекричать, одуревший от свободы и чистого воздуха хор. – Ведь это  - наша жизнь, всё, как есть.

- А вот и нет, Зинаида Семёновна, - смеялся викинг. – Современные авторы пишут книжки на потребу публике, о ментах и о ворах, о золушках, подцепивших мужичков с большими кошельками. Литературный мусор - одним словом. Вы еще предложите эту пакость в школьную программу внести.

- Ну не всё же Лермонтова вашего читать, - вмешалась Краснуха, волоча меня за собой.

Боль вспыхивает  внезапно. Вот моя нога цепляется за очередную корягу, Ручища математички неумолимо тянет вперёд, я неловко заваливаюсь на бок.  Боль. электрическим разрядом, жгучими лучами  разбегается по нервам. Голеностопный сустав, голень, бедро. Вскрикиваю и шлёпаюсь пятой точкой на сосновые иглы и шишки. Край одной из них врезается в ягодицу, но это ерунда по сравнению со жгучими лучами. 

Хор замолкает, песня обрывается на половине слова.

- Вставай! – раздражённо орёт математичка, тянет за руку, злобно, с едва скрываемой яростью. – Неуклюжая идиотка, нужно было тебя в школе оставить!

Пытаюсь подняться, но боль выстреливает с новой силой, и я валюсь на землю.

- Блин, - недовольно протягивает кто-то из ребят. – Опять с Вахрушкиной возятся.

- Не человек, а ходячая проблема, - поддерживает Надюха.

- Нет, - продолжает негодовать Краснуха, не успевая подавить отрыжку, и меня обдаёт капустным выхлопом. – Сколько слепых идёт, и никто не додумался упасть. А эта… И ведь остаточное зрение есть.

Боль придаёт мне смелости.

- Ну, простите, что я не до конца ослепла, - произношу, глядя снизу вверх.

- Она ещё и дерзит! – взвизгивает Краснуха. – Нет, вы посмотрите только!

Давид Львович наклоняется надо мной, и я чувствую запах его туалетной воды, свежий, с  нотками грейпфрута и кедра.

И вновь прикосновение горячих рук, жёсткое, деловитое, но от него сердце начинает колотиться сильнее, а к щекам приливает кровь. Боль отступает, но на смену ей приходит странное сладостное ощущение, небывалое, какое-то постыдно- взрослое.

- Нет бы, первую помощь оказать, - ворчит психолог, накладывая тугую повязку. – А то, раскудахтались, как куры.

- Давид Львович, не забывайтесь, - скрипит Краснуха, и в этом скрипе слышатся и досада, и неловкость, и стыд за собственную несдержанность.

А я уже плыву, качаюсь на волнах удовольствия, млею в тепле его рук. Он несёт меня бережно, но так, будто моё тело ничего не весит.

Сладостное чувство нарастает, вплетается в мозг, бежит по венам, сжимает сердце, бьётся тысячей разноцветных бабочек в животе.

Девахи вновь затянули песню, но уже о Наташке, которая увела парня. Текст песни выстреливает яростно, воинственно, словно девицы отправлялись эту самую Наташку бить.

Краснуха и физручка оживлённо болтали о садово-огородных делах, ножках Буша, которые достал чей-то муж, и о прохудившихся сапогах.

Молчание между нами казалось мне натянутым, но Давид Львович молчал, позволяя мне краснеть и задыхаться от странных, душащих, и плавящих меня, эмоций.

- А вы не похожи на  психолога, - неожиданно для себя выпаливаю я, и тут же густо, хотя куда уж гуще, краснею.

Вот дура-то! Кто тебя за язык тянул? Нашла мальчика! А ну как подумает, что кокетничаю. Вот умора будет! Полуслепая, со шрамами на щеках замухрышка к педагогу клеится!

- А на кого похож? – в мягкой сочной траве его голоса, мелькнули тёплые, озорные солнечные зайчики.

Так-то, Алёнушка, сказала «А», говори и  «Б», в следующий раз, будешь молчать. Да и к чему молоть языком, если сказать нечего? Ты никогда не была остроумной и находчивой. Душа компании, интересный собеседник- не про тебя. Ты – серая мышь, чьё место в уголке за пыльным шкафом, так что сиди тихо и не высовывайся!

- Глядя на вас, создаётся впечатление, что вы вот-вот закричите «Панки, хой!»

- Как-то закричал, потому я и здесь.

Ох уж эти солнечные зайчики, тёплые, юркие, шаловливые. Вот только вовсю резвились в густой траве мужского голоса, как вдруг переместились к самому моему  сердцу, гладя его тёплыми пушистыми лапками.

- Вы так говорите, будто бы вас в ссылку отправили.

- Что-то вроде того. Когда тебя после окончания института на три года распределяют туда, куда ты даже не планировал, да и вообще не подозревал о существовании такого места, действительно начинаешь считать себя ссыльным.

- А вам здесь не нравится?

Ну вот, опять! И чего я человеку в душу лезу? Какое имею на это право? Алёна, заткнись, пожалуйста, заткнись! Но боль отступила, тепло огромных рук  успокаивало и дарило иллюзию безопасности, чистый лесной воздух дурманил голову усилившимися ароматами хвои, почвы и осенней листвы, и от того, меня охватила странная эйфория.

- Скучаю по дому, по своему городу.

Серебристые  росинки нежности блеснули в  зелени. Давид Львович искренно любил свой город, незамутнённой, беззаветной  сыновней любовью. Интересно, а ещё к кому он может испытывать такие чувства? Смог бы он вот так, открыто, всем сердцем полюбить девушку? И какой должна быть эта девушка, удостоившаяся подобной любви?  Вот только задавать эти вопросы не стоит, не совсем же я спятила.

- И где ваш дом? – спросила и уставилась на него, ожидая ответа. Неужели на Земле есть города, которые можно так любить, о которых говорят с таким трепетом в голосе, с такой нежностью?

Ранние осенние сумерки окутали лес  шёлком цвета индиго. Синие сосны, синяя листва под ногами, синие люди. Сказочно, жутко, таинственно. Звуки стихли, лишь порой зловеще вскрикивала ворона, шуршали подошвы, да раздавались голоса обитателей интерната. Природа же, погасила все звуки, замерла, в ожидании ночи. Ночь зазвучит иначе, не так легкомысленно и радостно, как день.  Она сдержанна, сурова и серьёзна.

- Даю подсказку, этот город описывается в произведениях  «Двенадцать стульев» и «Герой нашего времени».

- Я не читала, - пришлось признаться мне.

Чёрт! Опять это проклятое смущение, скоро щёки обуглятся! Ответ дурака!

- Очень тебе завидую.

Я не могла видеть его лица, но почувствовала, как учитель улыбнулся, светло, открыто, по-мальчишечьи беззаботно. Так улыбаются свободные, самодостаточные гордые люди.

- Почему завидуете?

- Потому, что я их давно прочёл, а у тебя всё впереди.

- Как вернёмся, обязательно зайду в библиотеку, - пообещала я, и тут же устыдилась своего порывистого тона. Ещё, не дай бог, подумает, что я к нему клеюсь или подлизываюсь.

- Дерзай, тем более «Герой нашего времени» вы скоро будете  изучать.

Напомнил о наших статусах, я – ученица, он- педагог и никак иначе. Будто бы я об этом забыла. Не беспокойтесь, уважаемый Давид Львович, я никаких иллюзий на ваш счёт не питаю.

Вновь повисло неловкое молчание. Молчи, Алёна, даже если тебе хочется разорвать этот полог тишины, опустившийся на нас.

К моему облегчению, вскоре перед нами открылась небольшая поляна, где Давид Львович велел остановиться на привал. Началась суета. Кто-то устанавливал палатки, кто-то занялся костром, кто-то разбирал рюкзаки, вытаскивая нехитрую походную снедь.  Желудок напомнил о себе радостным предательским урчанием. Именно оно и спровоцировало очередную вспышку раздражения Надюхи.

- Вахрушкина, - прошипела она, низко наклоняясь.  Огромные груди, словно две гигантские груши повисли в аккурат над моей головой.  В густых сумерках её кожа казалась синей, а волосы голубыми. – Ты ведь у нас только жрать горазда. Вон другие ребята трудятся, а ты уже, небось ложку приготовила. Даже слепые   помогают. Наташа консервы вскрыла, Артём с Давидом Львовичем палатку ставят. А что в походе делаешь ты? Жрёшь, сидишь ровно на заднице да заставляешь себя на руках носить. Не стыдно?

Ярость взбурлила, резко, гадостно. Её отвратительно-горькие пузыри с тухловатым привкусом обиды поднялись по пищеводу, заполнили рот, чтобы превратиться в слова и обрести свободу.

- Благодаря вам  - моральным уродам, я осталась сегодня голодной, так что едой попрекать меня не нужно. А о том, чтобы тебя – корову жирную носили на руках, даже не мечтай. Для этого нужно сесть на диету.  Жопа Лапшова на завтрак, жопа Ленуси – на обед, чем не диетическое питание?

Слова сыпались, подобно горошинам, и остановиться, подумать о последствиях, было уже не в моей власти. Горошины ускользали, прыгали в синеву сентябрьского вечера, терялись в покрывале из сухих игл и листьев.

Надюха  издала звук, какой обычно раздаётся  при сдувании воздушного шара.

- Смотри у меня, дорогуша, - сквозь зубы процедила она. – Со мной нельзя так разговаривать. Я ведь быстро тебе наказание придумаю.

Тень, нависшей надо мной фигуры исчезла. Я слышала, как тяжёлая поступь девахи  отдаляется, направляется куда-то к, начинающему свою пляску костру.

Весёлые голоса, вкусный запах дыма, звон котелков, шуршание бумаги, скрип и щелчки, раздавленных множеством ног, сухих веток и шишек.

Мне возле костра места не было. Моё место рядом с родителями, они были правы, тысячу раз правы.

Угроза Надюхи  не выходила из головы. И если Ленуся была туповатой и прямолинейной, то её белокурая подружка могла проявить все чудеса коварства. Она будет мстить, изощренно, изобретательно. С особым старанием.

Осень – есть осень, и вместе с сумраком приходит, характерная для сентября средней полосы, сырость и прохлада. У костра, наверняка сейчас было весело, тепло и уютно, но идти туда, где я никому не нужна, где меня вновь подвергнут унижениям и насмешкам не хотелось. Попробую отсидеться здесь, на этом жёстком неудобном пне до утра, авось, задницу о дерево не натру. А в кармане куртки, остались семечки, вот ими и поужинаю. Говорят, в них содержится витамин «Е», очень полезный и важный витамин, между прочим. А на то, что телом овладела неприятная дрожь, что замёрзли кончики пальцев на руках и ногах, можно просто не обращать внимания. В конце концов, сейчас не зима, так что не околею.  Дикие звери здесь тоже не водятся, наверное. А если водятся? Лисы, например? Лисы не агрессивны, но могут быть больны бешенством. К костру не подойдут, а вот к одиноко сидящей мне…

В ближайшем кустарнике что-то зашуршало. А если бешенная лиса? Ну вот, Алёнка, вновь ты себе приключение на задницу нашла!

Ну почему у меня всё так, по- дурацки, складывается? За что меня невзлюбила Краснуха, почему я стала изгоем среди одноклассников?

В какой-то книге я прочла, что испытания и трудности нам даются для того, чтобы человек начал двигаться вперёд, искать какие-то пути и совершенствоваться, как личность. И в этом случаи нужно спрашивать не «За что?», а «Для чего?» Будем искать ответы, всё равно заняться больше нечем. Ни скрежет же ложек о миске и песни слушать, в самом деле? Итак,  на меня свалилось всё это, чтобы я стала сильнее? Но разве унижения могут сделать человека сильным? Напротив, это может сломать,  уничтожить самооценку, взрастить в нём страхи, сделать покорным, убить всё живое и доброе, что в нём ещё теплилось. А может, мне посланы испытания для того, чтобы указать мне моё место? И где же оно? Подле родителей! Я – объект их скорби, я – их несбывшиеся надежды, я – их крест, их боль, их тема для разговора со знакомыми и друзьями, я – клей соединяющий   двух, уже растерявших любовь и страсть, супругов. Я то, что их объединяет, сплачивает и не даёт разойтись, иначе, мать бы уже давно сбежала от отца к бывшему директору швейной фабрики. Не зря он часто приходил к нам с ножками Буша и импортным маслом в пластиковой баночке, не даром сидел подолгу на нашей кухоньке  на диване и молчал, а у матери всё валилось из рук.

Но разве я не достойна счастья? Видимо – нет! Кому-то нужно быть и клеем, и крестом. Не всем выпадает такая удача – быть отдельной, самодостаточной личностью.

- Это что ещё такое? – раздался в темноте строгий голос.

Куртка Давида Львовича легла мне на плечи. Меня окутало теплом его тела, запахом кедра и кожи.  И я тут же сомлела в этом тепле, расслабилась. Всё тело заныло в незнакомом доселе чувстве томления.

-А куртка-то почти новая, - мимолётно подумалось мне. – И дорогая, наверное.

Но вслед за этой мыслью тут же пришла и другая:

- Надюха меня порвёт, как Тузик грелку, если вдруг увидит.

- Спасибо, не нужно, - промямлила я, пытаясь сбросить с себя дорогое изделие швейной фабрики.

- Даже не думай сбросить, - пресек мои попытки психолог, нажимая обеими ладонями на плечи, от чего сердце пропустило удар, а голову повело. – Идём к костру, Алёна, нечего здесь сидеть.

Меня вновь подняли на руки и потащили туда, где было многолюдно, тепло и оранжево. Дыхание перехватывает, в голове вспыхивают разноцветные радостные салюты, в животе трепещут бабочки, и я млею, хочу прижаться крепче, хочу раствориться в его руках, слиться.

- Прекрати! – мысленно кричу я себе.- Не смей! Это неправильные, стыдные ощущения!

А вот и костёр, и учителя, и ребята.

Ну, всё, мне не жить. А куртка у него огромная, да в неё с десяток таких Алёнок влезть может. Чёрт! Ну чего этот Кирченко ко мне прицепился, сидела я на пенёчке, никого не трогала.

А печёная картошка и пшенная каша оказались невероятно вкусными. Таким же чудесным был и чай.

Костёр весело потрескивал, его языки плясали в сгустившейся тьме, исполняя свой неизменный, древний, как сам мир, танец.

Огонь, вскрики ночных птиц, шелест листвы, разговоры учителей и одноклассников, лица которых кажутся вылитыми из бронзы.

- А спойте что-нибудь, - елейным голоском пропела Надюха.

Ребята одобрительно загудели. Что-то большое и светло-жёлтое пошло по кругу и остановилось в руках Давида Львовича.

- Что спеть, Надя, - спросил психолог.

Все наперебой принялись выкрикивать названия песен. Даже Краснуха и физручка попытались сделать свой заказ, но их голоса потонули в криках учеников.

- Заткнитесь! – взвизгнула Надюха. – Вы разве не слышали, Давид Львович спросил меня?

Толпа подростков, наверняка догадываясь о неразделённой любви белокурой красотки к учителю, дружно загоготала.

- Давид Львович, - пытаясь перекричать ржание однокурсников заговорила Надюха. – Я бы хотела услышать песню « Спи, мой мальчик маленький».

Тьфу! И дался ей этот мальчик?  Опять эти стенания матери- одиночки! Других песен что ли не знает?

- У-у-у, - весело протянул психолог, перебирая струны. – Это для меня- высший пилотаж, Надя. Боюсь не справлюсь с таким шедевром.

- Да пофиг что, - выкрикнул Артём. – Пойте то, что вам самим нравится.

- Ну, хорошо, - Давид Львович ударил по струнам, звук растёкся в сгустившейся лесной темноте, поднялся куда-то высь, к самым верхушкам сосен. – Сами напросились.  Итак, группа « Король и шут» песня «Лесник».

Страшная история о парне, заплутавшего  в лесу и попавшего  в дом жестокого сумасшедшего лесника была жуткой, щекотала нервы. И казалось, что вот- вот, из темноты чернеющего леса, раздастся волчий вой.

Песня в исполнении  Давида Львовича  звучала словно заклинание. Он, подобно древнему  шаману  изгонял всё злое, всё дурное и страшное. Он пел, и в такт его голосу танцевали острые языки пламени, рукоплескали кустарники, и подвывал ветер, запутавшийся среди сосновых стволов.

В тот миг я чувствовала себя счастливой, живой и свободной. Я была частью этого леса, одной из сосновых иголок, кусочком чёрного неба, каплей звенящего ручья, искрой костра. Я ощущала себя частью, нужной и неотъемлемой чего-то большого и сильного.

Это ощущение радости и полёта оставалось со мной до того момента, пока я не вошла в палатку.

Полная рука, с обманчивой ласковостью змеи обвила мою шею, а к уху прикоснулись тёплые губы, щекоча дыханием.

- Милая Алёнушка, - прошелестел приторный голосок. – Запомни, месть – это блюдо, которое подают холодным. За всё нужно платить, дорогуша. И ты заплатишь дорогой ценой.

Наверняка, этих зловещих фраз Надюха нахваталась из бразильских сериалов. И это бы выглядело довольно смешно, если бы угрожали не мне.

- Сейчас все уснут, - шептала Ленуся, делясь планами с подружкой. – И я пойду на свиданку с Егоркой. Мы неподалёку такие кустики нашли…

В палатке уже раздавалось сопение, сонное бормотание, на поляне трещал костёр, и его оранжевое свечение брезжило сквозь зеленовато-коричневые тканевые стенки. Я то открывала, то закрывала глаза, стараясь уснуть, пытаясь убедить себя в том, что Надюха ещё не охладила свою месть и даже не приготовила, и опасаться мне нечего. Но сон не шёл, а шёпот двух подруг вклинивался в мозг, мешал забыться.

- Рейтуза совсем охренела, - жаловалась Надюха. – Липнет к моему Давидушке, как банный лист. Видела, нет, ты видела, как он её на руках таскал? Я эту сучку урою, собственными руками.

Сердце сжалось в предчувствии чего-то гадкого, тревога холодными противными струйками побежала по спине, растеклась в животе, прямо в том месте, где недавно порхали бабочки.

- Да нужна она Давидке, как собаке пятая нога, - отмахнулась Ленуся, с наслаждением потягиваясь и зевая. Зевок у Ленуси получился  глубоким,  счастливым и умиротворённым.  Эта девица была вполне довольна и собой, и собственным местом в этом мире. – Ты рожу её видела? Да она вся покоцаная. Кому такое уродство приглянуться может?

- Ты, правда, так считаешь?- обрадовано пискнула Надюха. – А я? Я ему могу приглянуться?

- Ты можешь, - авторитетно заявила Ленуся. – Вон, сиськи у тебя какие! Эх, были бы у меня такие сиськи…

Надюху, видимо, этот ответ вполне удовлетворил, так как больше вопросов не последовало, и подруги замолчали.  Мне же, отчего-то, было неприятно это слушать. И на мгновение, я ощутила жгучее желание разодрать на множество окровавленных кусков Надюхино богатство.

- Только бы Давид Львович не повёлся на эти дынеобразные сиськи, - мелькнула дурацкая мысль.

Но в тот же миг, я постаралась изгнать её из своей головы. Да какое мне, собственно, дело до Надькиной груди и черноволосого психолога? Пусть сам разбирается, нужны ли ему дыни этой девахи или нет. Подумаешь, тёплый голос, крепкие горячие руки и вокальные данные. Что же теперь, из-за всего этого превращаться во влюблённую дурочку?

Стены подъезда окрашены в тёмно-зелёный и густо усеяны  надписями, оскорбляющими честь и достоинство некой Иры, восхваляющими Виктора Цоя и утверждающими, что Генка из десятой квартиры – козёл.  Пахнет жареной картошкой, квашеной капустой, табаком и плесенью. Стучусь в дверь, обитую красным дермантином. Такая дверь только у Юли. У Юли всё самое лучшее, всё самое красивое и пинал, и ластик, и тетрадки. Да и вообще, Юлька- лучше всех. И если она сейчас мне не откроет, если перестанет со мной дружить, я не переживу. Конец нашей дружбы станет концом всему.

- Юля, открой! – кричу я, молотя кулачками по двери. Кулаки мягко ударяются о красный материал, проваливаются в него, и я боюсь, что Юлька может не услышать.

- Юля, ну не обижайся!

Она часто любила так делать, надувать губки на пустом месте,  отворачиваться, не слушая ни извинений, ни доводов, и убегать. Я же, всегда бежала за ней, стучала в дверь, умоляла открыть, надеясь на милость подруги. И милость оказывалась. Юлька, с видом королевы, открывала дверь, приглашала войти, и мы пили чай с лимонными леденцами и слушали магнитофон её брата. 

Минуты у закрытой двери были для меня самыми страшными, самыми напряжёнными. Я их боялась, и по тому, старалась угождать Юльке во всём. Но ни моя покорность, ни моя преданность не спасали. Всё чаще и чаще Юлька, голенастая высокая девчонка, с милыми русыми кудряшками и распахнутыми, словно в удивлении голубыми глазами, убегала, захлопывая красную дверь перед моим носом. Всё дольше мне приходилось ожидать её прощения.

- Юля, открой, пожалуйста! Я же просто пошутила, я не хотела тебя обидеть.

Нет ответа. Заперта дверь, клокочет лифт, кто-то бросил мусор в мусоропровод. Сквозь мутное оконце в тёмное нутро подъезда сочится белый свет пасмурного дня.

Шаги на лестнице, мерные, осторожные. Они приближаются, становятся громче и громче, метрономом отсчитывая секунды до ужасного,  неизбежного. Иррациональный страх охватывает, сжимает в холодных тисках. Чувствую омерзительный дух чего-то сладковатого. Таких запахов в своей жизни я не встречала, но  почему-то знала, что именно он причина моего страха.

Знаю, что не смогу убежать, и тот, кто сейчас поднимается по лестнице, догонит, настигнет на любом этаже. Бью из за всех сил по красному дермантину.

- Юля, открой! Открой!

Но дверь остаётся глуха. Бегу к чёрной, стучусь в неё, но вновь нет ответа. Потом бросаюсь к деревянной. Дерево ребристое, жирное и липкое от множества прикосновений.

- Помогите! Помогите!

Резкий рывок, и я валюсь на заплёванный пол. Надо мной склоняется огромный детина в спортивных штанах и пожелтевшей майке- алкоголичке. Из подмышек торчат болотного цвета мокрые от пота волосы. И запах,  густой, страшный, приторный. Он окутывает меня, парализует.

Лицо детины искажено в свирепой гримасе, в глазах плещется безумие, изо рта вытекает длинная полоска слюны.

Колено, обтянутое синей тканью штанов упирается мне в живот, огромная волосатая ручища фиксирует запястья над головой, и последнее, что я вижу – кухонный нож. На его поверхности отражается мутный белёсый свет, и боль… Страшная, безумная, безграничная боль. Я кричу, уже погрузившись во тьму, чувствую, как по лицу бегут струйки чего-то горячего и солёного, затекают в открытый рот, и язык ощущает привкус металла.

- Дыши!  Всё нормально, мы сейчас в лесу, а тебе просто приснилась какая-то пакость.

Голос спокойный, но твёрдый вырывает меня в реальность. Кольцо рук сжимает крепко, дыхание щекочет висок. Пляшет весёлый костёр, отбрасывая блики на поверхность сосновых стволов. Над головой, подобно гигантской вороне, раскинула крылья ночь. Пахнет смолой, палой листвой, дымом и грейпфрутом.

- Пей, - мне протягивают железную кружку с чаем.

Зубы стучат о  край, я глотаю терпкую жидкость, невольно прислушиваясь к ударам собственного сердца. Все спят. Никто не проснулся, разбуженный моими криками, и это немного успокаивает.

- Я пойму, если ты откажешься рассказать мне о своём сне. Но если ты, всё же, захочешь это сделать, буду тебе очень признателен.

Как отказать этому голосу, этой горячей, огромной ладони, сжимающей мои дрожащие пальцы? И  я говорила. О маленькой однушке, де я  жила с родителями, о нашем городке, о том, как мы с Юлькой собирали бутылки, сдавали их в магазин с большими, во всю стену, стеклянными окнами, а на вырученные деньги покупали жвачки. О красной двери в Юлькином подъезде, о, напавшем на меня, наркомане, о раздавленных горем родителях, о больницах и операциях. О поездке в Москву и долгом ожидании профессора, о маминых попытках всучить ему несколько бутылок водки и отрез шёлковой ткани, лишь бы тот взял меня на операцию побыстрее. О том, как дары были безжалостно отправлены в огромную мусорную корзину. О том, как мать, оставив меня слепую и голодную больничном вестибюле, куда-то надолго ушла, моём долгом и мучительном ожидании. О том, как мать вернулась, но уже более уверенная, твёрдая, не такая нервная, о их тихом разговоре с профессором, шуршании купюр и больничной палате. О том, как меня тошнило после наркоза, о повязке на глазах, от которой чесались веки. О торжественном снятии повязки и моём разочаровании, ведь я смогла увидеть лишь размытые разноцветные пятна и неясные очертания. Мой мир, когда-то яркий и чёткий, потом – непроглядно-чёрный,  стал мутным и расплывчатым, словно я глядела сквозь замороженное стекло.

О том, как врач сообщил, что сделал всё, что мог. О слезах матери, о её навязчивых страхах за меня и мою безопасность, о неприязни и какой-то детской обиде отца, об одиночестве и упорном изучении шрифта Брайля.

- Ты чувствуешь себя виноватой перед родителями, я правильно тебя понял?- спросил Давид Львович, после того, как я окончила свой рассказ.

- Да, - пришлось признаться мне. – Виноватой и обязанной.

Чёрт, чёрт, тысячу раз чёрт! Сижу рядом с симпатичным парнем, и пусть даже я не вижу его лица, для меня он симпатичен в любом случаи, и обнажаю душу, трясу домашним халатом и тапками. Да уж, Ленуся права, такая, как я никогда не приглянётся такому как он. Жалкая, униженная, изуродованная с кучей комплексов. Хотя, плевать! Я – не дура Надька, чтобы мечтать о любви. Давид- психолог, целитель душ, вот и пусть работает! Не всё же ему о своём городе мечтать. А всё-таки  интересно, что это за город такой?

- А знаешь, приходи ко мне на психокоррекцию, - голос Давида Львовича улыбался, и был таким же оранжевым и весёлым, как скачущие пики костра. – Прейдешь?

Предложение выглядело заманчиво, провести с ним рядом какое-то количество времени, слушать его голос, а если повезёт, то почувствовать прикосновение  руки. Но нет, ни к чему тешить себя иллюзиями. Он- просто школьный психолог, которому мечтается  свалить из этой дыры в свой чудесный горячо  любимый город. Я – несчастная девочка, непринятая одноклассниками, лишённая зрения наркоманом, некрасивая и слабая.

- Нет, - ответила я, для пущей убедительности покачав головой,

- Почему?- в голосе парня почудились нотки недоумения, смешанные с обидой. – Ты мне не доверяешь?

Это прозвучало настолько трогательно, беззащитно и растеряно, что в груди у меня сладко заныло. Большой, в чёрной футболке и джинсах, облитый светом огня, он отчего-то  напоминал пса, свирепого, сильного, но приручённого и преданного.

- Давайте на чистоту, - вздохнула я, наступая на горло своим потаенным, глупым желаниям. – Чем вы сможете мне помочь? Будите учить улыбаться, через не хочу? Или искать во всём позитив? Простите меня, но это полная хрень. Одноклассники меня не примут, как бы я не лыбилась, Красну… то есть Наталья Георгиевна – тоже. 

Сказала и ощутила, как душа покрывается пылью безысходности и безнадёги.

Я встала и побрела к своей палатке, хромая и спотыкаясь о невидимые моим глазам шишки и ветки.

В сон провалилась сразу, и на этот раз снилось мне что-то серое, тягучее, неопределённое, но очень печальное.

Подъём. В воздухе витает тяжёлый и густой дух ночного сна, нечищеных зубов  и человеческих тел. Скрипят кровати, шелестит одежда,  голова тяжёлая, словно булыжник, и такая же бесполезная.  Собираемся молча. Никто не болтает, не шепчется, не хихикает. Это всё потом, а пока, каждому хочется побыть в одиночестве, отгородиться от остальных, создавая иллюзию, хоть какую-то видимость личного пространства.

Железные раковины выстроены в один длинный ряд. Ледяная вода колотит по ним из проржавевших кранов, капли отскакивают, падают на грудь. Одежда становится мокрой, липнет к телу. Зубные щётки скребут по зубам, и словно сговорившись, сразу несколько ртов сплёвывают пасту. Холод обжигает  лицо, сковывает руки. А ведь сейчас только ноябрь, что же будет в декабре или январе? За спиной уже топчутся те, кому не хватило раковины. Уступаю место какой-то малышке с огромными белыми бантами. Вафельное полотенце  по-казённому грубое, впитавшее в себя запахи нашей палаты, влагу не впитывает, лишь царапает кожу.

Унитаз, тот, что в рабочем состоянии всего один. Остальные три заполнены зловонной жижей. Хлюпают и клокочут бочки под потолком, густой жёлтый свет единственной лампочки растекается по стенам, полу. Мы будто бы в банке, наполненной до краёв топлёным маслом.  Кто-то  усиленно тужится. Очередь терпеливо ждёт, не торопит, время ещё есть. Встаю в самый хвост, прислоняюсь к холодным кафельным плитам, стараясь не вдыхать отравленный миазмами воздух. Веки склеиваются, руки и ноги слабеют. Как же я устала от всего этого! От тяжёлого, неустроенного быта,  от невозможности побыть в одиночестве, всегда на виду, всегда, даже во время сна и во время пробуждения, даже в туалете, когда ты наиболее уязвим, тебя окружают люди.  А ещё эти мелкие пакости со стороны соседок по палате. Клейстер в баночке из под шампуня, песок и комья земли в постели, жвачка на стуле. Каждый шаг с оглядкой, каждая минута в напряжённом ожидании подвоха. Этой ночью я опять не спала. Стоило лишь забыться, отдаться волнам подступающей дремоты, как тело вздрагивало, подскакивало на панцирной сетке. Уверяла себя, что уснуть необходимо, что в окно уже брезжит неуютный, сизый рассвет поздней осени, и скоро утро, но от этих мыслей становилось хуже. Тело протестовало, начинало дрожать. Пролетевшие, как один миг осенние каникулы лишь раздразнили меня теплом, покоем, тишиной и едой. Все две недели мама кормила меня ножками Буша, желтоватыми, с резким мясным запахом, от которого рот  наполняется вязкой слюной. Амброзия, еда богов!

 В стены интерната вернулась с тяжёлым сердцем, и не зря. Мелкие пакости со стороны девушек посыпались, как из рога изобилия. Новый день – новая пакость. Несколько раз в неделю с нашим классом проводились психологические тренинги. То мы передавали друг другу тарелку, наполненную водой, под звуки нежной, трогательной печальной музыки, то смотрели фильм «Чучело», а потом обсуждали чувства героини, обыгрывали кусочки сюжета. Причём роль всеми униженной девочки играли то Ленуся, то Надюха, то Лапшов. Участие последнего вызывало дурашливый смех и множество скабрёзных шуточек. Я догадывалась, на что направлены все эти занятия, и чего хотел от 9А психолог. Вот только все его усилия оказывались тщетными. И во мне с каждым очередным занятием росло понимание того, что и сам психолог не верит в свою работу, считая её пустой тратой времени. Пару раз он предлагал мне индивидуальную консультацию, но я угрюмо отказывалась. К чёрту его сладкий голос, к чёрту этот одурманивающий запах, и бабочек, начинающих порхать в животе, при его появлении тоже туда же. Да, у меня разыгрались гормоны, к чему себя обманывать. Ничего страшного, поиграют и перестанут.  Это, как прыщи, не ковыряй, не дави, и сами высохнут и отвалятся.

Столовая закрыта. Дежурный класс накрывает столы к завтраку. Пахнет сбежавшим молоком. Стоим , ждём. В желудке вспыхивают и взрываются вулканы. Хочется хлеба, мягкого, пористого, душистого. Главное, чтобы никто не отобрал. Ну, когда же, когда? Открывайте эту чёртову дверь! Сколько можно возиться?! Кто-то из ребят начинает колотить  по грубо-покрашенной деревяшке двери, к нему присоединяется ещё несколько человек.

- Жрать! Жрать! Жрать! – дружно скандирует толпа.

Наконец нас запускают. Обитатели интерната  шумно и нетерпеливо занимают свои места. Столовая наполняется чавканьем и стуком ложек.

Слипшиеся макароны скользкими червями проползают по горлу, молоко, в котором они плавают жирное, пахнет гарью. Единственное, что можно съесть с удовольствием – хлеб. Глотаю большими кусками, пытаясь заглушить гадкий вкус молочного супа. Чай сладкий, полу - остывший, Но я пью его жадно, смакуя каждый глоток.

Урок социально-бытовой ориентировки, или просто СБО – дисциплина, введённая в школах для детей с ограниченными возможностями. Именно на этих уроках детей обучают бытовым премудростям.  Как пришить пуговицу, не используя зрение? Как сварить суп вслепую? Как постирать и погладить свою одежду? Как почистить обувь?

Сегодня мы квасим капусту. Парни, весёлые, раззадоренные солнцем и свежим воздухом, то и дело вваливаются на кухню, принося со школьного склада  огромные кочаны и морковь, с грохотом кидают их на пол и спешат вновь на склад.

Наша задача - нашинковать капусту и морковь, и погрузить всё это в железные баки. Капуста готовится  на зиму. Из неё будут варить  рагу, щи, печь пироги и давать в качестве салатов. 

В светлом просторном помещении царит оживление, стучат  ножи, смеются  девушки, ворчит повариха, учительница – высокая пожилая дама со скрипучим и гнусавым голосом даёт распоряжения. Утреннее солнце бьёт в окна щедрым мощным потоком. День обещает  быть ясным.

Нажимаю лезвием ножа на рыжий брусок морковки. Но вредный овощ отпрыгивает с доски, и я едва не ударяю себе по пальцам. Кладу морковь на место, делаю ещё одну попытку, но результат тот же.

От солнечного света вечная муть перед моими глазами кажется более густой, расплывается неприятными, гадкими в своей назойливости, радужными пятнами.

- Держи морковь крепче, поставь лезвие ножа рядом с пальцами, а теперь отодвинь его чуть дальше. Нажимай.

Раздражение училки  присыпано брезгливостью, будто бы перед ней сидит гадкий слизняк, воняющий гнилью. Я стараюсь выполнять всё, что она требует. Блин, а ведь мама делала это каждый день. Её нож весело и проворно стучал по доске, а мне даже и в голову не приходило, насколько это трудно – резать овощи. Хотя мама всегда говорила мне, что нож- очень опасная вещь, и  брать его в руки мне не следует. Ведь я очень плохо вижу, и могу порезаться.

-  Теперь опять, отодвинь лезвие от пальцев и нажимай.

Руку, держащую нож сводит судорогой от напряжения. Пробую перехватить рукоять поудобнее, но пальцы словно окаменели.

-  Ты так и будешь сидеть. Гоняя морковку по столу?- скрипит над моей головой голос училки. – И не стыдно, такая взрослая, а резать овощи не умеешь?

Стук ножей и смех стихает. Девчонки обращаются в слух. И каждая на моём фоне, должно быть, кажется  сама себе великой кулинаркой, доброй и умелой хозяюшкой.  Да как же всё это надоело, твою мать! Хочу домой, туда где спокойно, размеренно и тихо. Туда, где не нужно ждать очереди, чтобы сходить в туалет, мыть полы и получать тумаков ночью.  Туда, где нет Ленуси и Лапшова, держащих в страхе половину школы, где не скрипят в ухо престарелые тётки, обозлённые на весь мир, но считающие себя его спасителями.

- Только благодаря труду человек может стать личностью,  - зудит, пронзительно, почти на одной ноте училка.  Голос кислый, как перебродивший компот. - Ты привыкла, что всё за тебя делает мамочка, и ждёшь того же от нас. Но нет, дорогуша, ты ни чем не лучше остальных, и будешь трудиться наравне со всеми. Да кто так нож держит, безрукая ты неумеха! Ох, каких идиотов безмозглых сюда присылают, мамочки мои! Не пялься на морковку, всё равно ничего не видишь. Ой, и слепая, и тупая, надо же! Режь! Чего сидишь? Труд из обезьяны человека сделал!

Надоело! Надоело! Надоело! Да меня так за всю мою жизнь столько не унижали, как в этом проклятом интернате  за каких-то три месяца! Я никому не делала зла, я просто пришла учиться, хотела найти друзей, стать частью чего-то большого, целого. Хотела жить нормальной жизнью, как все.  Нет же! Во мне увидели слабую жертву, повесили ярлык груши для битья. Ну, раз спасение утопающих – дело рук самих утопающих, будем спасаться! Я больше не позволю себя унижать!  Ярость поднималась во мне медленно и неотвратимо. Красной бурлящей волной смела чувство самосохранения, вины и страха, заглушила голос разума. 

Запах свежих овощей, ослепительный солнечный свет и размытая фигура училки, серая и длинная, как фонарный столб.

- Из всех сделал, а про вас забыл, - слышу собственный голос, будто  бы со стороны. Всё, я вступила в бой, а значит, идти на попятную поздно. – Вы так обезьяной и остались. Визгливой, злой и невоспитанной.

- А ну повтори, - угрожающе визжит фонарный столб.

Встаю. Медленно поворачиваюсь и хватаю серую ткань монашеского одеяния наставницы. Ткань грубая, колючая, плотная.   Мне повезло, мои пальцы зацепили резинку юбки. Оттягиваю, тяну на себя.

- От чего же и не повторить, - усмехаюсь я, сжимая нож другой рукой едва касаясь лезвием оголенного живота.  Сердце стучит в висках, дрожат от напряжения руки, чувствую, как в груди становится тесно, не хватает воздуха.

- Ещё одно слово, старая макака, и я проткну твоё тощее пузо.

Тишина, оглушительная, неправильная, неестественная сгустилась в воздухе. Казалось, что её можно разрезать ножом.

- Что ты делаешь, мерзавка! – рявкнула повариха и я услышала грохот её мощных шагов.  Скорее всего она намеревалась отнять нож.

Чёрт! С двумя разозлёнными бабами мне не справиться. А ещё, чего доброго, и одноклассницы помочь решат. Но одноклассники, молча наблюдали.

- Никому не приближаться! – заорала я, и сама же уловила истерические нотки в своём голосе, солёные, на грани срыва. Ярость потихоньку отпускала, а на её место подползало отчаяние и опустошение. – Иначе, я продырявлю  эту макаку или любого из вас! 

Все застыли, и я сочла это добрым знаком.

- Что, штанишки обмочили? – смех вырывался из груди болезненными толчками, он царапал, застревал в горле, но я выталкивала его из себя, и он падал в сгустившуюся тишину, растворяясь в ней. – А вас кромсать будет гораздо интереснее, чем морковку, вы согласны?

- Положи нож, - раздельно произнесла училка. – Успокойся, Вахрушкина.

- А я вас не понимаю, уважаемая макака, - ещё один карябающий смешок вылетел наружу. – Что вы хотите от слепой да ещё тупой?

Макака икнула, как мне показалось жалко и просительно. Рукоятка ножа стала мокрой, но я продолжала сжимать её во вспотевшей ладони. Не выпустить, не в коем случаи не выпустить!

- Проси прощения, старая ведьма! – рычала я, слегка надавливая на кожу, жаль, капельку выступившей крови мне не увидеть. Ну, да и фиг с ней, с кровью. Главное- страх, тягучий, с тухловатым запашком, тяжёлый, принадлежащий не мне.

- Прости, Алёна, - заблеяла старуха. – Мы - учителя – народ нервный. Не злись.

Покладистость макаки, а я решила что называть её буду так и только так, меня не насторожила, а зря. Не насторожил и звук открывающейся двери, и приближающиеся шаги. Я упивалась своей победой, своим триумфом, по тому, сильный рывок назад, резкая боль в руке и выпавший из неё нож, стали для меня неожиданностью.

Всё произошло быстро, очень быстро.

Чьи-то крепкие руки валят меня на пол, затем поднимают и тащат. Я бьюсь, кусаюсь и царапаюсь. Крою матом и училку, и весь этот проклятый интернат, и придурков-одноклассников. Меня окутывает запахом знакомым, приятным. Грейпфрут и кедр! Вот  только мне плевать! Он такой же как все! Он- враг. Пытаюсь впиться ногтями в лицо, но не вижу его, лишь светлое пятно, обрамлённое чёрными волосами. 

Лестничные пролёты, ступени, перила, двери кабинетов. Всё пролетает мимо.

Наконец, психолог толкает одну из дверей, и мы оказываемся в небольшом кабинетике. Голубизна неба льётся на стены, стол и потолок, пахнет бумагой, всё тем же ароматом мужской туалетной воды и травами. Моё визжащее и царапающееся тело сгружают в мягкое кресло, и в тот же миг, силы оставляют меня. По телу растекается болезненная слабость и серое тягучее и липкое безразличие.

Давид Львович садится на пол, прямо в аккурат у моих ног, кладёт свои ладони на подлокотники, по обеим сторонам от меня. Чувствую жар, исходящий от его кожи, стараюсь не дышать и отчётливо понимаю, что оказалась в ловушке.

- Ну, вот ты и попалась, - говорит он, и я слышу, как улыбка солнечным лучом пронзает густую зелень его голоса.

Краска удушливая, обжигающая приливает к щекам, сердце пропускает удар, а внизу живота тянет, сладко, томительно и постыдно. Чёрт! Проклятые гормоны! Ведь ничего такого он не сказал и не сделал, а я плавлюсь и растекаюсь как сливочное масло на сковороде, словно мне предложили нечто неприличное.

- Алёна, ты же понимаешь, что я должен был тебя остановить, - тем временем говорит психолог.- Да, ты продемонстрировала, что твоё терпение лопнуло, что ты готова себя защищать и молчать больше не собираешься. Но если бы ты не остановилась, то могло бы произойти непоправимое.

Я медленно киваю. В коридоре шумно, бегают и визжат младшие классы, цокают каблуки учительниц, хлопают двери.

- Можно я пойду, - получается слабо, неуверенно. Уходить не хочется, но и оставаться наедине с этим парнем кажется неправильным. Моя реакция на него необычна, опасна, неприемлема.

- Нет. Я слишком долго ждал нашего с тобой разговора, чтобы отпустить тебя сейчас, - отвечает Давид. Ох уж эти лучи, ох уж этот непререкаемый тон. Мама, роди меня обратно! Ну что же он со мной делает, гад такой! Как же больно-то,  и сладко, и волнительно.

- О чём вы хотите поговорить? - произношу с деланным равнодушием и надеюсь, что голос мой звучит грубо.

- О твоём пребывании здесь, об отношениях с классом.

- Зачем?- усмехаюсь я. – Чем мне это поможет? Ну не буду я всем лыбиться, не буду искать в Сундуковой, Казаковой и Лапшове хорошие качества, чтобы проникнуться  к ним уважением.

- Разве я предложил тебе это?- спрашивает Давид, и солнечная улыбка сменяется лёгкой дымкой серого, преддождевого тумана. Обиделся. – Я и сам не фанат методов Дейла Карнеги.  У российского человека совершенно другой менталитет, чтобы следовать его советам. Для нас они бесполезны.

Звонок пронзительный, противный, режет ухо. Встаю, чтобы идти на урок. Краснуха мне моего отсутствия не простит. Горячая ладонь психолога ложится на плечо, слегка надавливая, вынуждая вновь сесть в кресло.

- Разве я позволил тебе уйти, Алена?

В голосе насмешка, шутливая, ненастоящая строгость и парализующая, одурманивающая, блокирующая волю нежность.

Забываю, как дышать, горячий шар в груди набухает, взрывается, и по всему моему организму разлетаются огненные брызги, ласковые, тёплые щекочущие.

- Меня возненавидели с первых минут моего появления в этой идиотской школе, - говорю раздражённо, злобно, чтобы отстал, не вгонял в краску. – Так чем мне поможет консультация психолога?  Она нужна тому, кто хочет в себе разобраться. А я не хочу. Я хочу, чтобы от меня отстали, чтобы не строили пакостей, дали нормально отучиться эти дурацкие три года! А уж если хотите с кем-то поболтать, позовите Надьку Казакову. Уверена, она обкакается от счастья!

Давид Львович выпрямляется во весь рост. Перед глазами возникают полосы и какие-то красные разводы на его футболке, скорее всего, надписи на английском. Наверняка что-то вроде «Мы против правил!»» или  «Не продавайся!». Жаль, не могу прочесть или хотя  бы нормально разглядеть.

- Хорошо, - вздыхает он как-то тяжело, обреченно. – Я понял, что ты считаешь меня хреновым специалистом, который ничего умного предложить не способен. Но неужели я тебе настолько неприятен, что ты не можешь просто со мной поговорить, ни как с психологом, а как с человеком?

Становится стыдно. Обидела хорошего парня, а он ведь мне всего лишь помочь хотел. Вот лучше бы я так Краснухе грубила или Ленусе и её компании. Нет же, моя трусливая натура знает, на кого можно скалиться без ущерба для здоровья. Тьфу! Сама себе противна!

- Я не хотела вас обидеть, - лепечу, а в носу уже начинает щипать от подступающих слёз. – Простите.

- А я и не обиделся, - смеётся Давид Львович, беря меня за руку и подводя к своему столу, заваленному бумагой, чем-то красным, зелёным и синим. Рисовал он тут, что ли когда его на кухню выдернули?

- Но сильно обижусь, если ты откажешься от чая с горными травами. Здесь  - в средней полосе такого точно нет. Я его из дома привёз, мама собирала.

Шелест отодвигаемой бумаги и каких-то пластмассовых предметов, со стуком ставятся чашки, щелчок, и чайник начинает гудеть, нагревая воду.

- Моя мама ослепла после того, как переболела гриппом. Долго плакала, не хотела быть обузой для отца. Переживала по поводу того, что больше не сможет учить детей истории. Смогла бы, но в школе, где она работала, тут же закудахтали:

- Как же так? Дети- это большая ответственность. Ах, Карине Тиграновна, мы, конечно, всё понимаем, но вам здесь – не место.

Они даже не попытались помочь, найти выход, поддержать человека!

Чайник закипел. Травянисто-сладкий, но в то же время свежий дух поплыл над столом.

- Мать справилась. Мы с отцом, бабушка и дедушка  были рядом. Она нашла себя. Стала собирать травы, изучать их и готовить сборы. Всё на ощупь и с помощью обоняния. Вот этот сбор, что мы с тобой пьём – успокаивающий. Расслабляет, помогает уснуть. Но  как же ей было тяжело встречаться со своими коллегами, осознавать, что теперь, чужая для них, им не нужна и не интересна. Да и её бывшие подруги стали реже заходить, а если и заходили, то обращались с нею, как с умалишённой, разве что не сюсюкали. Именно тогда я и решил стать психологом. Правда, в эту глушь ехать вовсе не собирался. Ну да ладно, как получилось, так получилось.

Чай приятно согревает горло, аромат мяты, ромашки и ещё чего-то пряного, душистого, но незнакомого разливается во рту.  Даже не хочется портить его грубым вкусом печенья. Но голодный желудок всё же даёт о себе знать, и я то и дело тянусь за ним, а оно крошится.

Голос Давида Львовича убаюкивает, уносит в края, где шелестит высокая трава, в которой яркими пятнами пестреют цветы. Над головой простирается нежно-голубое небо, а там, вдали белеют верхушки гор. Картинка яркая, сказочная, чёткая, и я на мгновение начинаю верить в то, что моё зрение ко мне вернулось.

Где же находится этот благодатный край? В суете школьных и бытовых будней, я совсем забыла получить книги. Да и когда мне их читать? На уроках? Во время вечного дежурства, от которого, наверное, больше мне никогда не откреститься?

- Когда я здесь появился, - продолжает психолог. – Коллеги пришли в недоумение. Они никак не могли понять, зачем школе психолог? Начались гонения.

- О нет, - говорили одни. – Я не могу отдать вам класс. Мы делаем генеральную уборку.

Здесь, как я погляжу, весь персонал интерната помешан на уборке, вот только чище от этого не становится.

- Даже и не просите! – вскрикивали другие. – Мы идём на прогулку.

А школьная администрация, зная обо всём происходящем, требовало от меня отчётов о моей работе.

Если в классе во время моей работы ребята шумели, мне говорили, что я не могу держать класс. Если шли ко мне за помощью, то твердили, что я зарабатываю дешёвый авторитет. Если я пытался выступить на собрании – перебивали и предлагали послушать более опытных коллег, ведь я ещё совсем юн и ничего не понимаю.

Но однажды, на пике своего отчаяния и желания плюнуть на эту деревушку и вернуться домой, я неожиданно задал себе вопрос:

- А что они чувствуют, когда видят тебя, брат?

И вот тогда, всё для меня встало на свои места. Они, все эти матёрые тётки меня боялись. Боялись моей молодости, моей прогрессивности, моей способности увлечь ребят. Вместо того, чтобы читать нудные нотации о том, что такое хорошо, а что такое плохо, я проводил тренинг, в процессе которого, дети сами делали выводы. Парни без опаски могли обратиться ко мне со своими мальчишечьими проблемами, девочки просили сыграть на гитаре. Я стал детям старшим братом, опытным взрослым другом.  Молодость оказалась плюсом, а не минусом. А опыт работы приходит во время непосредственно самой работы. Матёрые тётки это понимали, чувствовали, как их влияние ослабевает, и боялись. А страх, как известно, порождает агрессию. Мне стало легко, я почувствовал себя свободно, уверено. И это моё ощущение собственной свободы как-то отразилось в моём облике, другого объяснения я найти так и не смог. Так как отношение ко мне изменилось. Может, все эти Натальи Георгиевны, Светланы Петровны и Анны Ивановны и перемывают мне кости в учительской, но открыто  не нападают, и работать не мешают.

Задай себе подобный вопрос, Алёна, узнаешь много полезного о своих одноклассниках, я тебе гарантирую.  Хотя нет, на данный момент тебе не до вопросов и ответов. Чай моей маменьки сработал безотказно.

Слова Давида разноцветные, скользкие и юркие, как рыбки. Пытаюсь ухватить смысл, но он уходит, оставляя пустоту. Кабинет, залитый небесным светом, кажется нереальным, движения медленными, тягучими. Меня подводят к низкой кушетке, и я ложусь. Мягкий плед опускается на мои плечи. Где-то на краю слабо брезжит понимание того, что мне нужно идти на урок, что будет неправильным, если я отрублюсь прямо здесь, да и Надька, если узнает, порвёт меня на несколько маленьких Алёнок без жалости и угрызений совести.  Но  сознание погружается в сон, мягкий, бархатный, без сновидений.

В беседке темно. Лишь иногда несколько оранжевых светлячков – зажжённых сигарет пронзают мрак, делая всё вокруг праздничным. Контрабандно- пронесённая, хранящее тепло Лапшовского тела,  бутылка пива идёт по кругу. Каждый прикладывается к ней, делает по одному глотку. Наконец и в моих руках оказывается стеклянный символ взрослости и независимости. Смело подношу бутылку к губам, чувствую, как из круглого горлышка течёт на язык горьковатая пенная жидкость. Стараюсь не думать о множестве ртов, что обхватывали сосуд до меня, и о том, что никогда ранее не употребляла алкогольных напитков, тоже стараюсь не думать. Родители, разумеется, узнав бы о подобном безобразии, прочли бы многочасовую лекцию о вреде алкоголя, а потом, устроили бы бойкот. Вот только, где сейчас родители? И не для того ли я рвалась в интернат, чтобы освободиться от их удушающей заботы и пуританского воспитания? Да и по- правде говоря, что со мной случится из- за небольшого глоточка. Ведь эта несчастная бутылка- всего-навсего символ. Что-то вроде трубки мира для индейцев. Закусываем коленными семечками, купленными кем-то у одной из старух, сидящих на поселковом рынке. Берём их из большого кулька, сложенного из газеты. Семечки толстые, с ломкой, хрусткой,  чёрной, шершавой шелухой, пахнут вкусно. Простая, недорогая интернатская закуска, хорошо утоляет постоянный, неотступный  сосущий голод. Здесь, если ты не куришь, то должен грызть семечки. Ими наполняются карманы, их предлагают, если хотят на что-то поменяться, за поглощением  семечек решают проблемы, обсуждают вопросы, изливают душу. С ними жестоко борются учителя и воспитатели, ведь от семечек столько мусора, и этот мусор находится везде, в самых невероятных местах, на полу в спальнях и классах, между страниц учебников, в ворсе ковра, гордо лежащего в комнате отдыха, на подоконниках и в цветочных горшках.

- А ты - молодец! – восхищённо протягивает Ленуся, забирая у меня бутылку. – Приставить перо к пузу Макаки ещё никто не додумался.

По щекам растекается радостная краска смущения, дыхание на миг останавливается. Телом овладевает  такая лёгкость, словно всё это время я таскала на плечах тяжёлые камни, и сейчас они упали.

- И как ты догадалась, что у неё такая кликуха?- ржёт Лапшов. – Ну ты, Рейтуза – баба грозная. Я тебя боюсь.

Чувствую в себе потребность  срочно выдать нечто остроумное, кокетливое, колкое, но острой на язык я не была никогда. По тому, лишь краснею и млею в лучах славы и всеобщего принятия.

Под ногами хрустит разбитое стекло, сырой ветер пробираясь под куртку, щекочет  кожу длинными холодными пальцами, треплет  волосы. Вечер мрачен и густ, словно кофейная гуща. С трудом различаю, как во тьме двигаются размытые, похожие на  чернильные пятна, силуэты ребят.

- А прикиньте, как Макака теперь будет нашего класса бояться! Небось, все острые предметы спрячет, даже грифелями пользоваться запретит, - хихикает Надюха, обнимая меня за плечи.

Застываю, не зная, что предпринять. Несмотря на дружелюбный тон, от белокурой пампушки исходит некая враждебность. Но, может, я себя накручиваю? Алёнка, ты- параноик, везде тебе враги мерещатся . Радуйся, наслаждайся сегодняшним вечером, смехом, весёлыми голосами, доброжелательностью. Ты же мечтала чтобы всё было так, чтобы школа, друзья, шутки и твоё в этом непосредственное участие.

- Ну, так это уже будут её проблемы, - серьёзно изрекает Артём. – Не будем всякую галиматью записывать, и дело с концом.

Из динамиков магнитофона раздаётся песня о дыме сигарет с ментолом. несколько девичьих голосов фальшиво подпевает. Я тоже вклиниваюсь в этот нестройный хор, и песня несёт, вертит в водовороте радости, отбрасывает сомнения, тревожные мысли и подозрения куда-то в кофейную тьму. Чья-то рука неуверенно ложится мне на плечо. Голос, подпевающий песне, выдаёт  Ярика Кукайкина.  Как я уже успела понять – обычного мальчика-среднячка из толпы. Не отличник и не двоечник, ни злой, ни добрый, ни  хулиган и ни тихоня. Да и внешность, насколько показывали мои слабовидящие глаза, была у него весьма заурядной, короткие русые  волосы, средний рост, невыдающаяся комплекция, не был Кукайкин ни толстяком ни худышкой. Очков, кажется, тоже не носил.

- Это я, - заговорчески шепчет Ярик на ушко. – Давай дружить.

Термином « Дружить» в интернате обозначались отношения между парнем и девушкой. И каждая уважающая себя интернатская девчонка должна была состоять в таких отношениях, или, на худой конец, их ожидать, страдая от безответной любви, как это было у Надюхи.

Чувствую прилив весёлости, приправленный гордостью за себя и радостью. И пусть мне вовсе не нравится Ярик, пусть я вовсе не расположена,  целоваться   за школой и гулять  под ручку с этим парнем,  но отношения с ним повышает мой статус. Да и, что уж себя обманывать, лесть греет сердце. Значит, я не такая уродливая, значит – могу кому-то понравиться.

- А почему бы и нет? – усмехаюсь я, и действительно думаю: « Почему бы и нет?»

Аккуратно сервированный стол забыт и покинут. Все сгрудились напротив телевизора, свет отключен, и зеленоватый экран  - единственное, что освещает тёмную комнату. Сижу на мягком ворсистом ковре рядом с Кукайкиным. Фосфорический свет телевизионного экрана отражается на маленьком востроносом лице, делая его зелёным, как у несвежего покойника. Такими же покойниками кажемся и все мы, наши руки, наши лица, наши одежды.  Резко, как-то навязчиво пахнет вином, то и дело кто-то из одноклассников подходит к картонной квадратной коробке, отвинчивает краник, и в стакан с журчанием льётся кислый «Рислинг». Вина в своей жизни я никогда не пила, но видела, как его пьют в бразильских сериалах, читала о нём в книгах.  Вопреки заверениям родителей, попробовать этот дивный напиток, мне, разумеется,  хотелось, хотя бы для того, чтобы понять, чем так восхищаются герои фильмов и книг.  Правда, восхваляемый поэтами и сценаристами напиток, на поверку, оказался не амброзией, а гадкой кислятиной, вызывающей изжогу. Но одноклассники вливали в себя стакан за стаканом, игнорируя целомудренно выставленную на стол, бутылку детского шампанского.

Увидев её, класс осторожно, стараясь не задеть сыновних чувств именинника, обсмеял попытку директрисы уберечь внучка от общения с зелёным змеем.

- Любит тебя бабушка, дорожит твоей печенью, - хохотнул Олег  Погодин, крутя в руках нарядную бутылку. – Ах, милая Ирина Борисовна, пора признать, что детишки выросли, и нуждаются не в детских утренниках, а в крутых вечеринках.

Последнее слово он заорал и прыгнул на диван, грозясь задеть головой люстру и опрокинуть её на, благоухающий яствами стол.

- Но она не учла того, какой её внук умный, сообразительный и щедрый, - Ленуся обвила своего кавалера руками за крепкую, короткую шею и звонко чмокнула его в щёку.

- Да, - полным довольства голосом подтвердил Лапшов. – У меня для вас есть кое-что покруче.

Класс взвизгнул, когда на стол водрузилась квадратная коробка.

На еду бросились жадно, никто не разговаривал. И я тоже с аппетитом поглощала салат с крабовыми палочками, бутерброды с розовыми кругами колбасы, селёдку под шубой, ну и конечно,  золотистые, дразнящие своим особым мясным духом, куриные бёдра.  О да, все мы соскучились по домашней пище, каждому из нас давно опротивела скрипящая на зубах гречка, недоваренная, грубая капуста, от которой пучило живот и слипшиеся комки скользких макарон.

Лапшов, на этот миг, сравнялся с Богом. Все, включая и меня,  были безумно, невероятно благодарны ему, за вкусную еду, за ворсистый ковёр под ногами, за тикающие настенные часы, за мягкий диван, за гудение холодильника   и неказенный, живой, тёплый запах жилища. Только тот. Кто рос в интернате, кто был вынужден просыпаться и засыпать по команде в палате на десять человек,  принимать пищу в окружении нескольких десятков жующих ртов под дружный звон алюминиевых ложек и чашек. Тот, кто вынужден каждую секунду своего времени находиться на виду, без единой возможности оказаться в одиночестве, даже в уборной, сможет это понять.

С наслаждением  вгрызаясь в сочный кусок куриного мяса, я с гордостью размышляла о том, что удостоилась. Да, я – серая мышь, неумеха, жалкий придаток своих родителей, удостоилась оказаться здесь, в квартире самого Лапшова. Не каждому выпадает такая честь. Кстати, Кукайкин тоже оказался здесь впервые, хотя и учился с Егором с первого класса.

Пили, поднимали тосты, за Лапшова, за его бабушку, накрывшую этот стол, за то, что мы все собрались и вновь за Лапшова,  их любовь с Ленусей.

Потом, кто-то крикнул: «Горько!»

И Ленуся с Егором принялись долго и самозабвенно целоваться.

Болело горло, тело одолевала слабость, от яркого света слезились глаза, музыка, доносившаяся из магнитофона, казалась слишком громкой. Такими же громкими и раздражающими были и голоса ребят. Но я заставляла себя сидеть, улыбаться, ведь меня впервые после несчастья позвали на день рождения.

- Богато твоя бабка живёт, - тянул пьяненьким голосом Артём, его, облачённое в серый костюм, по поводу торжественного случая тело покачивалось вперёд- назад, словно парень сидел в кресле- качалке. – Ходил руки мыть в ванную, на машинку-автомат наткнулся,  холодильник гудит не по- нашему, тихо, заграничный, небось. Я в Москве у своего дядьки отдыхал, вот там у него тоже такая роскошь имеется. Откуда у директора сельской  школы такие доходы, просвети дурака?

- По тому, я его и выбрала. Пусика моего, - пропела Ленуся, и судя по шуршанию одежды и подрагиванию стола, залезла к нему на колени.

- А как же любовь?- разочаровано проблеяла Надюха. – Я думала, Лен, ты Егорку любишь.

- Ну, конечно, любит, - по обыкновению, нарочито растягивая гласные, усмехнулся Егор. – А доходы у бабульки довольно велики. Быть у воды и не напиться – тупо, ты же понимаешь. Вот прикинь, выдали спонсоры   школе  муку, сахар и всякие  там матрасы и подушки, чё теперь, их детям раздавать?  Нафига! Их же продать можно, бабла срубить. 

- И ты, Лапшов, считаешь это правильным?- качание Артёма ускорилось, стало каким то нервным, того и гляди упадёт носом в тарелку с селедкой.

- Да мне по барабану, - пьяно отмахнулся Лапшов. – Был бы ты директором – тоже бы комуниздил по чём зря, чё, я не прав?

- Нет, не прав, - в хмельном голосе Артёма ощущались металлические нотки. – Это ведь не её деньги, а государственные, общественные, значит. Твоя бабка будет в машинке стирать, колбасу жрать, а мы – сраной капустой давиться? 

- Выживает сильнейший. Закон джунглей, понял? - угрожающе поднялся Лапшов, его приземистая, но довольно внушительная фигура двигалась медленно, словно давая понять, кто тут истинный хозяин положения. – Привыкли жить на дармовщину, а хрен вам теперь, выкусите! Сейчас время такое, кто крутится, тот и живёт. А свою мораль- хераль себе в жопу засунь! И вообще, Тёмыч, вали  отсюда, пока в морду не получил.

Мне хотелось вступиться за Артёма, поддержать его. Ведь, как бы нас Лапшов не угощал, а это всё объедки с барского стола. И вёл Егор себя, как барин – благодетель. Но ведь колбасу мы съедим, видак в барских хоромах посмотрим, и вновь вернёмся к гречке, капусте, сгнившим матрасам и загаженным унитазам. Однако, грубость, безудержная ярость Лапшовского голоса пугала, заставляла ёжиться, да и приятно- пахнущую квартиру с вкусной едой покидать не хотелось.  А ещё, я боялась потерять друзей. Да, Лапшов обращал на меня внимание так же, как на пол под ногами, но ведь пригласил же он меня к себе, посчитал достойной  его гостеприимства.  Много позже, я ругала себя за малодушие и трусость, за то, что не поддержала Артёма и не ушла вместе с ним.

Дверь за одноклассником и его подругой Наташей закрылась мягко, обижено, словно этим ребята хотели сказать:

- Да ну вас, сытый голодного не вразумит.

После минутной, какой-то натянутой, нехорошей тишины, Егор предложил посмотреть видак. Свет погасили. Кто-то заметил, что Артем, свалив,  всё равно ничего не потерял бы,  один чёрт, ничего на экране не увидит.

И вот мы сидим, уткнувшись носами в экран. На котором, какой-то негр  в ярко-зелёном лесу совокупляется  с блондинкой. Блондинка стонет, и в первые секунды просмотра, я думаю, что ей слишком больно. Сейчас, вот сейчас, прискачет принц на белом коне, снесёт голову с плеч маньяка, и белокурая красавица будет спасена. Однако у режиссера и сценариста этого фильма были другие планы.  Блестящий чернокожий мужик отрывается от блондинки, ставит её на колени, и просовывает ей в рот свой пенис. Отшатываюсь в отвращении, тут же попадая в липкие потные объятия Кукайкина. Его руки, как скользкие юркие когтистые крабы зашарили под кофточкой. Ноготь большого пальца царапнул кожу. Сижу, терплю. Почему терплю? Боюсь обидеть? Боюсь потерять? А нужен ли мне Кукайкин? Кому и что я доказываю? Родителям? Вот, мамочка и папочка, вы считаете меня вечным ребёнком, домашним зверьком, умеющим говорить, а у меня есть парень. Я целуюсь с ним за школой, он хватает меня за грудь, и весь интернат знает, что Алёна – девушка Ярослава Кукайкина. И пусть после поцелуев с ним я долго полощу рот, пусть от влажных касаний потных рук мне хочется почесаться, пусть меня раздражает шмыганье Кукайкинского носа и сплёвывание мокроты, это не отменяет того, что я – взрослая. Взрослая! Взрослая! Взрослая! Вы меня слышите, мама и папа?!

На помощь чернокожему приходит бородатый, он подходит к женщине сзади и начинает ритмично двигаться. Тьфу! Да что может быть в этом хорошего?!

Из противоположного угла комнаты слышится  возня, а потом стоны, такие же, как  из телевизора. Стонут Ленуся и Егор.  Через  несколько минут, к их стонам присоединяются   Олег и Марина.

Рука Кукайкина по-хозяйски оттягивает резинку моих колготок, потом трусиков и касается половых губ. Зелёный, мертвенный свет комнаты, гадкие, всхлипывающие вскрики и стоны. Груды человеческих шевелящихся тел на полу, запах еды, алкоголя и похоти, потные руки, неприятного мне человека, чужого, почти незнакомого трогают самое потаенное место моего тела. Всё это кажется зловещим, пугающим, гадким. Бью по наглой руке, вложив всё своё омерзение. Только сейчас я понимаю, насколько мне противен этот парень. Господи, да неужели я достойна лишь такого? Хотя, принцу нужна принцесса, орлу- орлица, а волку – волчица. Но если так, то лучше никого, чем такого, как Кукайкин.

- Клешни свои убери, - рычу я в лицо парня.

Ярослав отталкивает меня, встаёт с пола и уходит. Я же, бесцельно пялюсь в экран. А в душе скребутся кошки сомнения.

- Может, не надо было так грубо с Яриком?  В конце- концов, сама согласилась быть его девушкой?- шепчут кошки.

- Как согласилась, так и отказалась, - отвечаю я животным. – Это моё тело, и только я могу им распоряжаться.

- Вот и будешь до старости лелеять свои прелести. Может, лучше в монастырь пойдёшь, чтобы уж наверняка их законсервировать? – не унимались кошки.

- А почему бы и нет? – с облегчением думаю я. На душе становится легко, словно с плеч упал неподъёмный груз.

- Не дала?- Надя усмехнулась, раздавливая сигарету в изящной сиреневой пепельнице, лениво потянулась, вновь чиркнула зажигалкой. К потолку поднимался тонкий  дымок, седой, словно волос, сорванный со старушечьей головы.

Как же она их призирала. Их всех, начиная Кукайкиным и заканчивая лучшей подругой – Ленусей. Тупые, никчёмные существа. А этот Артём? Умник нашёлся! Да кем он будет, закончив школу? Массажистом? Музыкантом в подземном переходе? Лучше бы молчал и не выпендривался, если бог здоровьем обделил.

Старшая сестра Лерка ходит на дискотеки, клеит нормальных мальчиков – студентов, у которых уже есть машины. Как же здорово лететь на быстром автомобиле в потоке городских огней под весёлую музыку, как же чудесно сидеть летом в кафе с парнем под полосатым тентом, а зимой зажигать в ночном клубе. Лерка старше Нади всего на год, но её жизнь ни в пример ярче и разнообразнее. А всё почему? Да потому, что Лерке посчастливилось родиться со здоровыми глазами, а Надя, пусть и не слепая, но слабовидящая. С пяти метров она видит лишь три строки. Да, кто-то, как  дура- Вахрушкина, и этого не видит, вот только, Наде от этого ни чуть ни легче.  Карьеру ей не сделать, это Надюха уяснила сразу.  Ну, куда её возьмут с таким зрением, разве что спины тереть в поликлинике? На фиг надо! Единственный шанс выбиться в люди, стать полноценным человеком, а не уродцем в семье – замужество. Вот, только к обитателям интерната сердце Нади было глухо. Да и что ей может предложить сопляк, живущий на шее родителей?  Нет, ей нужен был мужчина, красивый, молодой, продвинутый, но мужчина, а не мальчик, и кандидатура психолога Кирченко вполне подходила.  Надя влюбилась в чернявого Давида Львовича щенячьей любовью. Гипнотизировала его взглядом, ходила к нему на консультации, предварительно выдумав проблему и надев кофточку с глубоким декольте. Благо, кофточек у Нади имелось с избытком. Мать привозила их из Турции в огромных клетчатых баулах. С начала позволяла сделать выбор дочерям, а уж потом шла на рынок продавать.

Далеко уже не детская, сформировавшаяся грудь, духи с феромонами, ради забавы, привезенные всё той же маменькой, кое-какой сексуальный опыт, как думалось Надежде, рано или поздно, сделали бы своё дело. Но в игру вмешалась эта курица- Алёна. Ещё там, в лесу, Надя почувствовала энергию их тяги друг к другу, глупое, восторженное  лицо Вахрушкиной, горящий, властный, но полный нежности  собственнический взгляд Давида.

Наверняка, он видел в этой замухрышке чистый, робкий слабенький цветочек, нуждающийся в заботе и защите. И если именно это привлекает Давида в женщинах, то Надя  проиграла Вахрушкиной. Вот, не была она нежным робким подснежником, скорее – магнолией, дурманящей и страстной. 

Как-то, психолог заявился в их класс с тарелкой, наполненной водой. Все расселись по кругу, и под тихую, мелодичную лирическую музыку начали передавать тарелку в хаотичном порядке. И вот, когда проклятая посудина в третий раз перешла от Кирченко к Вахрушкиной, Наде всё стало ясно. И она решила спустить Вахрушкину с пьедестала. Раздавить! Испачкать в грязи! Растоптать! Чтобы Давиду Львовичу было даже рядом с ней стоять противно. История с Макакой сыграла ей на руку. Надя продумала всё до мелочей, уговорила Лапшова и Ленусю взять Кукайкина и Вахрушкину в компанию. За футболку с надписью «Бос» и трусы с долларом Кукайкин согласился подружиться с этой дурой.

- Слушай, Кук, - покровительственно улыбалась ему тогда Надя. – Ты - прыщавый задохлик, она- уродина со шрамами. Чем чёрт не шутит, может она тебе и даст. Соглашайся, дурень, двойную награду получишь и шмотки, и бабу. Небось, дрочить под одеялом надоело уже?

Кукайкин покраснел, густо, болезненно, набрал в тощую грудь побольше воздуха, чтобы достойно отбрить наглую Надюху, но неожиданно для самого себя, согласился.

Теперь же, должна была состояться самая интересная часть Надиного плана. Повеселиться вся школа, включая и Кирченко! 

- Не дала. – Кукайкин потупился, а в штанах его характерно набухло.

Надюха обидно и горько расхохоталась.

- Следовало ожидать, - просмеявшись сказала она, накручивая белый локон на пальчик, тем самым, демонстрируя спокойствие.

- Ну, да и хрен с ней, сама виновата. Такого парня упустила.

 Польщенный Кукайкин   вспыхнул, даже его уши теперь напоминали окунёвые плавники, а из носа потянулась желтоватая ниточка. Ярик шмыгнул, и ниточка втянулась обратно.

- Слушай, Надь, - проблеял Кукайкин,  покусывая нижнюю губу. – А  чего ты к Вахрушкиной прицепилась?  Ну, живёт она, никого не трогает, а ты, прямо-таки целый стратегический план против неё разработала.

- Тебе. Ярик, не понять, - Надька вздохнула  почти с сожалением. – Как тебе получше объяснить? Скажем, Вахрушкина решила взять с полки чужой пирожок, замахнулась на то, что ей не принадлежит.

- А кому принадлежит, тебе что ли?

-  Да, мне! Потому, что я этого достойна, потому, что не хочу всю жизнь просидеть с родителями, видя, как они стареют, чувствуя, как увядаю вместе с ними я. Или выйти замуж за какого-нибудь слепого придурка и мыкаться с ним в поисках места под солнцем.

 От расслабленности  и самодовольства девушки не осталось и следа. Надька спрыгнула с диванчика, на котором только что возлежала и нервно заходила, меря шагами просторную кухню.

- А не рано ли о замужестве думать?- неуверенно проговорил Кукайкин, усаживаясь на уголок дивана. – Нужно школу окончить, поступить?

- Ты дебил совсем?- от удивления Надя резко остановилась и впилась взглядом в прыщавую физиономию одноклассника. Белёсые реснички под его очками испугано подрагивали, нистагм усилился. – В нашем положении об этом нужно думать уже с пятого класса, дурачок, иначе будешь до своей кончины больным дитятком в здоровой семье. И будет эта семья жрать на твою пенсию, дарить тебе на днюхи какую-нибудь мелочь, опять же на эту пенсию, и тяжко вздыхать, глядя на тебя- уродца. Поступление? Работа? Ну, Кук, не смеши мои тапочки! Куда ты, болезный мой, поступать собрался? Ну, хорошо, выучишься. Память у нас- слепышей хорошая, что есть, то есть. А работать куда пойдёшь? Да тебя ни один работодатель всерьёз не воспримет.

- А Вахрушкина-то здесь причём?- продолжал тупить Кукайкин, что вовсе вывело Надежду из себя.

-  Не твоего ума дело,! – рявкнула она.- Делай, что говорю, иначе не хрена не получишь! Вот это тебе ясно?

- Куда уж яснее, - вздохнул парень, пожимая тощими плечами. Алёна Вахрушкина ему нравилась,  её голос, её гладкая кожа, её мягкие податливые губы.  Даже шрамы на  щеках Алёны  не отталкивали, а напротив, возбуждали, будоражили в нём нечто затаенное, тёмное, древнее. К чему скрывать, он хотел эту девчонку.  Но получить дорогие шмотки хотелось сильнее. Да и боялся он властной и высокомерной Надюхи, Лапшова с Ленусей боялся тоже. Он боялся всех, и всегда, сколько себя помнил, пытался всем угодить.  Строгому отцу, воспитательнице в детском саду, хулиганам во дворе, учителям и одноклассникам в школе.

-  Подаришь ей этот кулон. Попросишь, очень хорошо попросишь, Кук, прямо-таки слёзно, чтобы носила.  Понял меня?

На пухлой ладошке девушки блеснул круглый, на золотой цепочке,  кулон с зелёным камешком в центре.

- А если не возьмёт, - прошептал ярик, с каким-то благоговением забирая вещицу с нежной розовой девичьей руки.

- Ты дурак что ли?- тоненько захихикала Надежда. – Кто ж от такого подарка откажется? Похнычь, поскули, она –натура мягкая, сентиментальная, клюнет, не сомневайся.

Стучат ложки, пахнет подгоревшей пшёнкой. Ковыряю в своей тарелке и, преодолевая отвращение, стараюсь проглотить, скрипящую на зубах, зернистую массу. Мой организм противится, пытается вытолкнуть предлагаемое, но я, усилием воли, глотаю. Чувствую, как зёрна недоваренной каши скребут по горлу и пищеводу. Хочется чаю, горячего, обжигающего, чтобы успокоить внутреннюю дрожь. Но вместо чая на столе розовеют стаканы с чем-то непонятным, словно оставшееся с ужина молоко смешали с киселём. Внутри меня всё дрожит от холода, хотя воздух кажется раскалённым.  Муть перед глазами, к которой я за столько лет уже успела привыкнуть, окрасилась в противный жёлтый цвет. Снег за окном, пятна лиц, сидевших напротив меня одноклассников, столы, стены, всё стало жёлтым, словно я смотрела сквозь мутные жёлтые очки. Слабость мучительна. Она изводит, хочется плакать, хочется, чтоб кто-то пожалел. Но нет, нужно есть, идти на уроки, а потом, - проводить уборку в спальне, так как сегодня моё дежурство. Вспоминаю, что сегодня день профилактики. Этот день ненавидят и боятся все обитатели интерната, кроме нескольких человек  местных, которые после занятий сразу уходят домой, и, разумеется, Лапшова. Он, как жена Цезаря,  вне подозрений. А все остальные, независимо от социального статуса родителей, возраста и состояния здоровья подвергались отвратительной процедуре.

Рыться в волосах не всегда мытых и опрятных, школьной медсестре Людмиле Константиновне не  хотелось. Но распространение педикулёза при такой скученности народа было неизбежным, и по тому, персонал интерната при поддержке Ирины Борисовны, разумеется, придумал дни профилактики.  С начала процедуре подвергались младшие классы, потом среднее звено, и к вечеру доходили до старшеклассников. Парней обрабатывали в мужской бытовой комнате, девушек  - в женской. Уже с утра из бытовки был слышен детский плач и суровые окрики классного руководителя и медсестры.  Каждый обитатель интерната правдами и неправдами пытался избежать пытки, но почти никому этого  не удавалось.

Нас, раздетых до гола сажали на лавки, оборачивали полиэтиленом, и наносили на волосы дихлафос. 

- Всем закрыть глаза! – орала медсестра. – Не разговаривать!

И мы, зажмурившись, молчали, вдыхая омерзительно-резкий дух отравы. От влажного душного воздуха, пропитанного дихлофосной вонью, замотанное в плёнку, чесалось тело, тошнило, а некоторых рвало, но медсестра работала медленно, на совесть, обрабатывая каждую прядь. После, на головы нам  надевали резиновые шапочки, и мы где-то час или полтора сидели в ожидании. Хотелось пить, хотелось опорожнить мочевой пузырь, но куда ты выйдешь без штанов, в одном резиновом колпаке? 

От одной только мысли, что сегодня вновь придётся сидеть в парах дихлофоса, всё, что я успела проглотить, лезет наружу. Усилием воли сжимаю зубы, давлюсь, но не позволяю себе опозориться и испортить ребятам аппетит.

Смеётся Ленуся, как-то натужно, словно выдавливая из себя бесформенные, корявые куски разбитого кирпича. Какой всё-таки у неё противный смех, зловещий, совсем не заразительный. Напротив, хочется уйти подальше, чтобы не слушать этого карканья. Кукайкин шмыгает, втягивая в себя соплю. Как-то, целуясь с ним в беседке, я на неё  наткнулась  губами. Сопля оказалась солёной и очень липкой, и я потом, долго мыла губы  хозяйственным мылом. Мне вообще не нравится целоваться. И что сценаристы сериалов и авторы книг в этом находят? Чужой язык проникает к тебе в рот, твои губы в слюнях, из носа партнёра течет, а изо рта несёт то луком, то гнилью, то тухлыми яйцами. Обниматься тоже гадко. Руки Кукайкина влажные, цепкие, словно крысиные лапки,  норовят залезть под кофточку, трогают соски. После поцелуев и обнимашек на душе становилось муторно. Отвращение к Ярику, тесно сплеталось с отвращением к самой себе, набухал ком чувства вины перед родителями за свою испорченность и почему-то ещё перед Давидом Львовичем. Причём тут психолог я и сама не могла понять.   После вчерашнего инцидента, Ярик со мной не разговаривает, сидит молча, так же молча он вчера шёл и до школы. Да и хрен с ним. Не до него сейчас. Мне гораздо важнее свидание со школьной медсестрой, она бы дала мне таблетку, или укол сделала. Как же гудит голова, словно кто-то ударил в большой колокол.  И давит, давит, давит, будто череп сжимают железными обручами.

- Надь, - прохрипела я. – А ты не знаешь, почему медсестры уже неделю  нет?

- Ну и голосок, - рассмеялись вокруг. – Да тебе, Вахрушкина, с таким голосом только монстров в кино озвучивать.

Я сквозь силу улыбнулась, показывая, что оценила шутку. На смешок меня уже не хватило.

Недомогание, легкое, но гаденькое я почувствовала неделю назад, и чтобы не запускать течение болезни отправилась к школьному медику. Дверь оказалась запертой. Потом, в течении недели, я с надеждой подходила  к заветному кабинету. Робко, потом сильно, затем остервенело, стучала в неё.

 А болезнь тем временем расцветала в моём организме ядовитым плющом, опутывала внутренние органы, то жгла, то морозила. Карябала в горле, сжимала голову, щекотала в ушах, колола глаза, вытягивала и выпивала силы. Мне даже не удалось, как следует, насладиться вчерашним днём. Меня лихорадило, ломало и хотелось лишь одного - спать.

- Она в отпуске, - ответила Надюха, и в голосе её мне почудилось нечто брезгливое, словно грязную тряпку отшвырнула.

Хотя, чего только не примерещится в разгар болезни?

Сегодня я проснулась и поняла, что чувствую себя не просто хреново, а очень хреново, и что медицинская помощь мне  необходима. Всё вокруг стало жёлтым. Я тёрла глаза, брызгала в них водой, но всё безуспешно.

Желтизна перед глазами пугала, наводила ужас. А если не пройдёт? А если я так и буду смотреть на мир сквозь жёлтую дымку? И это ещё в лучшем случаи, так ведь можно и вовсе ослепнуть. 

От сообщения Надюхи сердце упало куда-то в область кишечника. В отпуске! Значит, остаётся лишь одно-  надеяться на то, что само пройдёт. К учителям с этим вопросом я твёрдо решила не обращаться.

- Ты идиот?- как-то услышала я от Краснухи, когда Артём подошёл к ней по поводу стреляющего уха. -  Ты чего от меня хочешь, чтобы я тебя пожалела, так ведь не маленький уже. К медику иди, пусть она разбирается. А мне и без твоего нытья тошно. Зарплату четыре месяца не получаем, ходим сюда, учим вас за «Здорово живёшь», а тут ещё вы со своими болячками пристаёте.

- Ты где это взяла, мерзавка!

Резкий рывок и меня за шиворот вытаскивают из-за стола огромные ручищи директрисы.

Вижу пятно лица, обрамлённое чёрными волосами, наклонившееся надо мной, выпуклые зелёные очки, оранжевые клоунские губы. Хотя нет, они красные, просто желтизна перед моими глазами смешалась  с красным.

Молчу, не понимаю, что происходит. Ирина Борисовна продолжает гудеть.

- Воровка! Бессовестная! 

В столовой воцаряется гробовая тишина. Смолкают разговоры, звон  ложек и чавканье. 

- Где ты взяла кулон?- раздельно, чеканя каждый звук  произносит директриса.

- Кукайкин подарил, - с трудом выдавливаю  я, чувствуя, как от натуги звенит в ушах, а на глазах выступают слёзы.

- Не гони! – блеет Кукайкин. – На кой ты мне сдалась тебе подарки делать, Рейтуза.

Понимаю, что происходит что-то не совсем хорошее, и, наверное, нужно себя как-то спасать, но отупляющая слабость делает мысли вязкими, клейкими, отяжеляет веки, замедляет реакции. Ситуация не пугает, скорее раздражает. Хочется лечь, опустить голову на подушку, закрыть глаза и ничего не видеть. А потом проснуться и убедиться, что всё было сном, и нет никакого кулона, никакой желтизны, что всё сон, нелепый, шумный сон больного человека.

Толстые пальцы дёргают цепочку с моей шеи, её звенья жалобно звякают, и несколько частей цепочки падают и ударяются о кафельный пол. Кто-то из учителей бросается подбирать, заискивающе бормоча:

- Вот одна, а вот ещё одна деталька. Сейчас всё вам быстренько соберу.

Тощий зад, обтянутый чёрной юбкой маячит между нами, мешая директрисе вершить правосудие, от чего Ирина Борисовна и вовсе приходит в ярость?

- Да уйдите же вы, Ольга Петровна! – от пароходного гудка её голоса дрожат оконные  стёкла. – Немедленно всем собраться на линейку в спортивном зале!

В зале пахнет пылью, резиновыми мячами и потом. Разноцветные столбики человеческих фигур выстраиваются полукругом. Меня цепко и грубо держат за плечи руки Ирины Борисовны. Звук её голоса то приближается, то отдаляется, то становится гулким, словно директриса шутки ради решила надеть на голову жестяное ведро, то истончается, в шёлковая ниточку.

- Мы всегда боролись с воровством, и будем бороться! – дрожит на ветру тонкая нить. – Мы живём одной большой семьёй и должны уважать собственность друг друга.

- Правильно! Ворам не место в нашем интернате! – перекатывая «Р», грохочут камни, а, может, это не груда камней, а Краснуха?

- В Арабских эмиратах ворам руку отрубают, - как всегда умничает Артём.

Почему-то, именно его голос приводит меня в чувства, и я с ужасом осознаю, что воровкой объявили меня. Что кулон, подаренный Кукайкиным – его горький подарок принадлежит директрисе. Ужас сковывает, поднимается от кончиков пальцев, торопиться по позвоночнику, чтобы поселиться в груди. Беззвучно открываю рот, в попытке произнести слова оправдания, но из горла вырывается лишь сип и мучительный, надсадный кашель.

А толпа учеников и учителей беснуется в радостном, злобном порыве наказать вора.  Чистыми, нежными колокольчиками трезвонят голоса малышей, басят парни, визжат девицы, что-то назидательно и возмущённо выговаривают учителя.

- Лишить Вахрушкину еды на неделю, нет, лучше на две! – выкрикивает Ленуся.

- Да навалять ей, как следует, чтобы кровью сала, и всё, - орёт Лапшов.

- Просто объявим бойкот, - скрипит Макака.

- Дежурство по палате на два месяца! – Краснуха оригинальностью и на сей раз, не отличается.

С горечью осознаю, что мне никто не поможет. Каждый сейчас опьянен чувством превосходства, каждому хочется ощутить себя и героем, и палачом в одном лице,  сильным, грозным, наводящим ужас. Кто-то глуп, кто-то одинок, кто-то некрасив, кто-то труслив, но все они здесь и сейчас, глядя на  бессильную жертву, считают себя лучше, счастливее, чище меня. Туповатые двоечники, серые мышки, нервные ногтегрызы и ночные зассыхи, грязнули и неряхи – все, над кем смеялись, кого дразнили, кого презирали мгновенно возвысились в собственных глазах. И пусть завтра всё вернётся на круги своя, но в их жизни был тот волшебный, удивительный миг наполненный головокружительным чувством превосходства.  А может, им было радостно оттого, что профилактика откладывается на следующий день?

Меня заперли в чулане  среди огромных, грозящих погрести под собой тюков. Тьма,  духота, и пыль. липнущая к рукам и лицу.  Отчаянно не хватало кислорода. И я, сидя на одном из тюков, жадно глотала ртом густую, застоявшуюся тьму. Время тянулось, периодически раздавалась трель звонка, то зовущего на урок, то оповещающего о перемене. Спустя несколько часов, к двери моего узилища подошла Надюха.

- Помнишь, Рейтуза, - прошепелявила она. – Я тебя предупреждала, что месть- блюдо, которое едят холодным.

Захотелось ей ответить чем-то хлёстким, насмешливым и обидным, но  ни голова, ни голос мне не подчинялись. Да я и будучи здоровой, никогда не могла быстро придумать достойного ответа. Он, этот ответ приходил потом, навязчиво вклиниваясь в мысли, висел гирей на языке невысказанный и от того, более ненужный. 

В животе бурлило, пищевод и желудок пылали от едкого, колючего огня изжоги, а ротовую полость заполнял кислый привкус чего-то гадкого. Запахи пищи проникали  в мой чулан, и я стискивала зубы, чтобы не скулить от голода.  Ещё большего унижения я для себя не желала.

Топот ног, спешащих в столовую, возбуждённые разговоры, одуряющий, умопомрачительный запах картофеля. Он, должно быть, горячий, исходит паром, а к нему прилагается половинка малосольного огурца, пупырчатого, пахнущего укропом, свежестью и лавровым листом.  Огурчик хрустит на зубах, брызгает солёным пряным соком. Ох. Больше не могу! Жрать! Хочу жрать! 

Лежу на пыльных досках, нюхаю вкусные запахи, прильнув к щели между дверью и полом, жду. Надеюсь, на то, что меня всё же покормят, вопреки угрозам директрисы. Кишечник болезненно сжимается, огонь пожирает изнутри, его колкие языки пляшут в диком, неистовом, злорадном танце.

Щель темнеет. В нос бьёт огуречный аромат. Не веря протягиваю руку, дотрагиваюсь до бумажного свёртка. Хватаю его и жадно разворачиваю. В темноте, на ощупь узнаю кусок хлеба, пористого, мягкого и вожделенную половинку огурца, а ещё записку.

- Держись, - гласили выбитые на обрывке ватмана точки. – Попробую помочь. Думаю, среди всех этих уродов найдётся хоть один человек. Соня.

- Пожалуйста, ещё немножечко, - мысленно прошу я. Кого? Себя? Высшие силы?

Огромная деревянная лопата неподъёмна, жёлтый снег в свете фонаря кажется похожим на масло.  Силы покидают меня с каждой секундой, а работа так и не сделана, потому, что это - вовсе не работа, а наказание, бессмысленная деятельность. В мути перед глазами прыгают чёрные шарики, скачут, лопаются, распадаются на множество мелких юрких мушек. По спине течёт пот, но мне вовсе не жарко. Пот холодный, противный, липкий, какой и бывает во время болезни.

Я не чувствую рук, но хорошо чувствую тяжесть снега на лопате. Загребаю хрусткую массу, поднимаю, напрягшись всем телом, и бросаю в сторону. В позвоночном столбе взрываются горячие болезненные вулканчики, в голове шумит, лёгкие разрывает от скребущего множеством когтей морозного воздуха. Желаю упасть, прямо  на этот ломкий, холодный наст, провалиться и погрузиться во тьму, чтобы не чувствовать боли и слабости, не слышать гула в ушах.

- Больше, больше набирай! – грохочет трактор. – Халтуришь, воровка!

- Давай-давай, работай, раб, солнце ещё высоко! – сигналят разноцветные легковушки.

- Всю ночь будешь чистить, - лязгает грузовик.

- Откуда столько машин? – вяло шевелится в угасающем сознании. – И разве машины могут говорить?

Смех, улюлюканье, летящие в спину и за шиворот колючие снежки.

Здание интерната смотрит сурово, грозясь раздавить. Его глаза- окна полны ярости и тупой злобы.

А машины, где они? Почему я их не вижу,  только слышу?

Кирпичная громада качается влево, потом - вправо, и медленно надвигается на меня.  Она хочет раздавить, вмять в снежную кашу, раздробить мои кости. Кричу, но из горла вырывается лишь жалкий хрип, а холодный воздух останавливает дыхание.

- Чего стоишь, рот раззявила! – уже в чернильной темноте слышу я голос грузовика. Да нет же, это не грузовик, это- Краснуха. Ну да хрен с ней!

Чернильное пятно вбирает меня в себя, охватывает, и я сдаюсь и отключаюсь.

Сознание возвращается резко, от гадкого запаха гнили и липкого влажного холода охватывающего всё тело. Надо мной  чёрное неба, из школьных окон льётся тусклый желтоватый масленый свет. Внутренности сжимаются в болезненном спазме. Дух гниющих отходов, использованной туалетной бумаги и прочего мусора с каждой секундой невыносимее. Хватаюсь за ржавые края бака, пальцы сводит  и ломает. Пытаюсь выбраться, но в голову летит снежок. Вновь исчезаю за стенками бака.

- Пли! – вопит Лапшов, и комки снега, мелкие камешки и ещё какая-то пакость летит в меня.

Наклоняюсь ещё ниже, защищая лицо, утыкаюсь в зловонную жижу, натужно кашляю. Из недр моего организма вырывается кислый фонтан съеденного и выпитого за день.

- Она там блюёт! – радостно визжит Надюха. – Бей воровку!

И вновь вой, ржание, улюлюканье, матерки.

- Будешь всю ночь там сидеть! – хрюкает Кукайкин.

- Больно ты добрый. Яруха, - кокетливо ухмыляется Ленуся. – Весь учебный год.

- А давайте её снегом закидаем, чтобы не выбралась, - подкидывает идею чей-то звонкий тоненький голосок.

Его поддержали согласным гоготом.

Вою от страха и отчаяния, подтягиваюсь на ослабших руках, в очередной попытке выбраться. И плевать на снежки и камни. Прочь, прочь, прочь! Тело не слушается, оно неповоротливое, неуклюжее, чужое.

Холодная белая лавина колючей снежной массы обрушивается на меня. Захлёбываюсь, бессильно барахтаюсь под аккомпанемент звериного  визга и завывания.

- Идиоты! – чей-то знакомый голос, словно острым кинжалом взрезает плотный клубок вытья, ржания и злорадного поскуливания.

- Не мешай прикалываться, отвали, Рыжуха, - с торопливой небрежностью отвечает кто-то.

Соня, это же Соня. Она пришла спасти меня! Но лавина вновь обрушивается, и я вновь перестаю мыслить. Мне холодно, страшно, я, уже осознавая тщетность своих попыток, молочу руками и ногами, лишь бы не остаться на дне, лишь бы находиться на поверхности.

- Я вам поприкалываюсь сейчас! – грозно, словно старое дерево скрипит вахтёр дядя Толя. – А ну пошли вон, стервецы.

- Да кто ты такой? Ты, дядя, ничего не попутал?- выступил Лапшов, но тут же завизжал.

- Ухо оторвать?- вкрадчиво спросил дядя Толя. – У тебя, сопляк, ещё молоко на губах не обсохло, чтобы так с полковником, пусть и в отставке разговаривать. И запомни, я- не баба, твоей шпаны не боюсь. Так что пошёл вон, сосунок!

Мерно тикали настенные часы. Пахло табаком, газетами и мокрой от талого снега одеждой.

- Пей чай, деточка, - говорил старик, пододвигая мне тарелку с печеньем. – Вовремя твоя подружка меня предупредила, а не то похоронили бы тебя эти уроды заживо в том баке.

Дрожь не отпускала. Из коморки дяди Толи выходить было страшно. Казалось, что только здесь, в этой комнатушке с жёлтыми стенами и маленьким оконцем безопасно. А за дверью  - унижения, ужас и смерть. Но ведь не сидеть же мне тут вечно? Нужно будет выйти, появиться в палате… Вот, только как это сделать. От одной  мысли, что я вновь встречусь с Надюхой и Ленусей, телом овладевала слабость, а в животе скручивался тугой комок страха, парализующего, отупляющего.

- Дядь Толь, - заговорила Соня, шумно отпив из своей кружки. – Дайте Алёнке домой позвонить. Мы быстро, честное слово, дядь Толь.

Вечно угрюмый Анатолий Иванович охранял телефон так, как, наверное, дракон не охраняет сокровища. В его дежурство о том, чтобы воспользоваться телефоном не могло быть и речи. 

- Только для скорой, милиции и пожарников, - рявкал он, если кто-то осмеливался обратиться к нему с просьбой.

По тому о звонке домой я даже и не помышляла, решив отложить его до следующего дня.

- Звоните, девчата, - добродушно разрешил он и уткнулся в газету.

Код города, длинные гудки. Туповатая тётка сидящая  на коммутаторе, утомительные объяснения с кем меня нужно соединить, заставляли моё сердце неистово, тревожно биться и высасывали и без того немногочисленные силы. Наконец, меня соединили с соседкой тётей Зиной. Тёткой она была вредной и сварливой, но весьма полезной, так как только она во всём подъезде имела телефон.

- Кого?- истерично взвизгнула она, когда я обратилась к ней со своей просьбой. – Таню Вахрушкину? У меня по-твоему тут переговорный пункт? Ты на время глядела вообще? Мне что одеваться сейчас и к ней топать?  Да с какой радости мне это делать? У меня других забот нет? Ничего, завтра поговорите, если я буду в хорошем настроении. Приятных снов.

Отчаяние и бессильная злоба накатили, сжали в крепких тисках, лишили дара речи. Сейчас, вот сейчас она бросит трубку.

Трубку выхватили. Дядя Толя сжав в пальцах красный кусок пластика крякнул и гаркнул так, что звякнули ложки в гранённых стаканах:

- Говорит полковник милиции, немедленно позовите Вахрушкину Татьяну к аппарату!

Слово «аппарат» прозвучало довольно страшно и внушительно, будто раскат грома. Мы с Соней не сговариваясь прыснули.  Всё-таки весёлый дед Анатолий Иванович.

- Сейчас-сейчас, - затараторила подобострастно тётя Зоя. – Минуточку подождите, мне на этаж ниже спуститься надо.

Потянулись секунды ожидания. Трубка молча лежала на  поцарапанной столешнице, полковник шелестел газетой.

Тик-тик, тик-тик, тик-тик часы равнодушно шептали о чём-то своём. За дверью вахтёрской  кричало, смеялось, переговаривалось.

- Если не смогут за тобой приехать,  - тихо проговорила Соня. – Пусть твои родители отправят заказным письмом расписку в том, что разрешают тебе пожить у меня.

Благодарность горячим, смягчающим бальзамом растеклась по душе. 

- Спасибо, - прохрипела я, до конца не веря в то, что Соня предложила мне настоящую помощь, не банальные слова поддержки, не дельный совет, а спасительное пристанище. А ведь вполне могла этого и не делать.

- Я слушаю, - раздался в трубке встревоженный голос матери.

- Мам, это я.

- Алёна? Какой ещё полковник? Что происходит?- с каждым словом голос повышался на октаву, и к концу фразы и вовсе превратился в писк.

- Мам, я потом тебе всё объясню. Приезжай срочно!

Я говорила быстро, сглатывая окончания слов, не позволяя серому туману вины  разрастись, пытаясь сказать всё сразу, пока мама не перебила, пока не оборвалась связь.

- Почему ты говоришь со мной таким тоном?  - в голосе матери зазвенело. Плохой признак. – Какой ещё полковник? И почему я должна приехать? Неужели так сложно всё нормально рассказать?

- Слишком долго рассказывать! – закричала я в трубку. – Приезжай!

- Я же объяснила тебе в письме, что у нас нет денег. На чём я за тобой приеду? Пешком побегу? Ты - эгоистка. Господи, кого мы с папой вырастили?! Ты совсем не щадишь мои чувства? Ты хоть представляешь, что я пережила, когда Зоя сказала мне про полковника милиции? И что за тон, Алёна? Я - твоя мать, я тебя родила, вырастила, я моталась с тобой по больницам. Мы с папой все деньги тратили на твоё лечение. Да мы умирать с голоду будем, а тебе последний кусок оставим, и неужели не заслужили уважительного отношения?

Слова матери сыпались из дырочек трубки мелкими острыми стекляшками, звенели и падали ударяясь, отскакивая. Много-много бесполезных, пустых слов. Она не желала слушать. Ей хотелось говорить, о себе, о своих бедных, несчастных чувствах, которые я обязана щадить, о своей жертве.

- Ты приедешь?- пытаясь прорваться сквозь словесный поток, выкрикнула я. – Если не сможешь, я пока поживу у Сони. Тебе просто нужно прислать заказным письмом расписку.

- Никаких Сонь! – в трубке послышались всхлипывания. Комок вины внутри меня принялся разбухать, ширится, так всегда бывало, когда мать начинала плакать.- Я не позволю жить тебе у чужих людей! Ты совсем не желаешь щадить мои чувства! А вдруг у этой Сони вши, глисты, вдруг ты заразишься от неё чем-нибудь? Я же изведусь, я же буду переживать! Нет, Алёна, я тебе никогда не позволю ночевать у чужих людей, есть из чужой посуды, спать на чужом постельном белье! А приехать мы за тобой не сможем, у нас нет денег, неужели так трудно это понять? Хотя, откуда? Ты же только о себе думаешь. Ты меня расстроила, Алёна!

Щелчок, и в ухо бьют насмешливые короткие гудки.

Чувствую пустоту, гадкую, гулкую. Выхожу из вахтёрской, не слушая того, что говорит мне Соня.  Мысленно перебираю чётки, сказанных матерью слов. Я думаю только о себе, у меня потребительское отношение к родителям - самым родным на всей планете людям. Я - неблагодарная тварь. Ведь пока всё у меня было хорошо, когда весело болтала с Надюхой и Ленусей, когда ужом вился Кукайкин, а Лапшов проявлял чудеса вежливости и обходительности, я домой не рвалась. И даже, стыдно вспомнить, слегка, в глубине души порадовалась, что не поеду к маме и папе  на зимние каникулы. Да, конечно, я бы там отъелась, отоспалась, но ведь и слушать о том, как мне повезло, что в моей жизни есть они – самоотверженные, любящие и заботливые родители мне бы тоже пришлось. И ждали бы от меня благодарностей, но не на словах, разумеется.  Порой мне казалось, что они и сами не знают, чего именно от меня хотят.

- Спасибо?- всхлипывая, передразнивала мать, когда на её очередной рассказ о том, как возила меня на операции, а отец  зарабатывал деньги, я произносила слова благодарности. – И это всё, что ты можешь сказать? Только это жалкое «Спасибо» мы с отцом заслужили. Да, дочка, отблагодарила, ответила добром на добро, нечего сказать.

- А чего ты хочешь? – задавала я вопрос.

- Да ничего я не хочу! – вскрик матери походил на отчаянный вопль раненой птицы, безысходный,  страшный. – Ничего мне уже  не надо от тебя!

Пробовала помочь ей на кухне, в знак благодарности, но натыкалась на кислую, жгучую насмешку, полную обиды и горечи.

- Можно подумать, ты такая великая кулинарка?- укоризненно фыркала мать. – Сама подумай, чем ты мне поможешь?

Может от укоров, упрёков, от ощущения собственной незначительности и чувства вины, я и сбежала в интернат. А как жареным запахла тут же к мамочке под крылышко попросилась? Правильно, что мать мне отказала! Прока от меня нет совершенно никакого.  Сколько бы я не провела бессонных ночей, вслушиваясь в скрип дивана,  дыхание родителей и поступь старинных ходиков, в раздумьях, чем же отблагодарить родителей, сколько бы не металась на смятых простынях, я никогда не смогу расплатиться за их доброту.

В палате тихо, все ушли на ужин, а мне сейчас кусок в горло не полезет. Да и как этот кусок будет перевариваться, если у меня нет ни желудка, ни кишечника. Ведь если там, внутри меня пустота, значит, ничего и нет, правда? Заправляю,  листок в решётку прибора, одеревеневшими пальцами беру грифель, печатаю текст. С хрустом протыкается бумага, Соня садится на соседнюю кровать, панцирная сетка недовольно взвизгивает под её весом.

- Когда они приедут – отдашь, - непослушными губами произношу я, складывая вдвое листок и подавая его подруге.

- Хорошо, -  вздыхает Соня, берёт бумажку и поспешно уходит.

Ну и правильно, кто я ей, чтобы она сопли за мной подтирала?

Я же стягиваю с себя проклятую драповую юбку, колючую ненавистную водолазку противного коричневого цвета, колготки. Вся моя одежда провоняла помоями, болезнью и страхом. Кидаю грязные тряпки под кровать, набрасываю халат, беру шампунь, мыло и мочалку, перекидываю полотенце через плечо и шлёпая тапками направляюсь в душевую.

Вода из рычащего ржавого крана, висящего под потолком, лупит по голым плечам, голове и ягодицам, рикошетом отскакивает от разбитого кафельного напольного покрытия. Пахнет сыростью, плесенью, мокрыми деревянными лавками. Единственное окно душевой густо замазано краской цвета засохшей крови, мигает маленькая тусклая лампочка под серым низким позеленевшим потолком.

Под хлёсткими водяными струями моё решение крепнет, и я успокаиваюсь.  

- Ох, зря  повара кормят учеников капустой на ночь  глядя, - думаю я, осторожно спуская ноги на пол. – Да здесь же сектор газа какой-то!

Палата сопит, бормочет, ворочается.

Завтра вновь прозвучит команда «подъём!» и все побегут умываться или занимать очередь в туалет, кому что важнее, потом потянутся  в столовую, жрать невкусную еду, но всё это уже без меня. Мысль радует, и я испытываю облегчение. Мне не страшно, ведь если у тебя только одно решение, лишь один выход, то страх уходит. Ты просто делаешь то, что считаешь нужным.

Натягиваю свитер маминой вязки, юбку, тоже сшитую ею, колючие шерстяные колготки, втискиваю ноги в туфли на низком каблуке. Сдерживаю рвущийся из груди кашель, чтобы никого не разбудить. Стискиваю челюсти, а в груди царапает и раздирает. Скорее, скорее, иначе перебужу всю палату, и мой план сорвётся.   Выхожу из комнаты, не оглядываясь. Это место не стало мне домом, так что и прощаться с ним ни к чему.

Мои шаги гулко разносятся по коридору. Слышу, как ночная няня будит какую-то малышку из началки, чтобы та сходила в туалет. Тревожно горят лампы под потолком, капает вода из плохо закрытого крана, булькают унитазные бочки, а из приоткрытой двери уборной, тянет зловонным духом нечистот.

 На улице темно и жутко холодно

Тяжёлая дверь хлопает за спиной, ставя последнюю жирную точку  моей жизни, отделяет меня от мира живых, провожает в последний путь.  С мрачным удовлетворением понимаю, что замёрзнуть будет довольно легко. Руки и ноги ломит от холода,  трудно  и больно дышать. Замечательно, так и должно быть. Мне нужно замёрзнуть до того, как я успею об этом пожалеть, до того, как меня смогут найти. Окна погашены, фонарь не горит. Школьный двор погружен во мрак. Лишь призрачный  зеленоватый свет луны стекает по стволам деревьев, отсвечивает на безжизненном снежном покрывале.  Иду прямо, туда, в сторону школьного огорода, где толще снежный покров, где  не смогут меня обнаружить.

Корка наста трескается под ногами, и я проваливаюсь по грудь. Отлично, даже далеко ходить не надо, прямо здесь и лягу.

Лежу, смотрю в черноту неба, равнодушную и строгую.  О чём принято думать перед смертью? Вспоминать родных? Подводить итоги? Каяться в грехах? Чёрт! А ведь я даже и не жила по-настоящему, даже вспомнить нечего. Не было у меня ни парня, которого я бы любила, ни подруг, ни поездок. Лишь больницы, болезненные процедуры, удушающая забота родителей, перерождённая в самолюбование, да интернат – мой персональный ад, мой кошмар. Ничего не держит меня в этой жизни, никому я не нужна, и мне никто не нужен. Нет, всё же я выбрала самую лёгкую смерть. Вешаться страшно, а вдруг не получится, пить таблетки – тоже не выход, организму захочется освободиться от отравы, и начнётся рвота. А умирать в собственной блевотине как-то недостойно. Резать вены? Чем? Да и больно это, а я боли боюсь. Жить должен тот, кто этого достоин, кто может принести пользу, кто хоть что-то значит. Талантливые, красивые, умные должны населять эту планету. Злодеи тоже нужны. Ведь как тогда люди смогут ценить добро, если не станет зла? А я -  никчёмная, безликая, пустая, никакая. Ни один человек через пару дней и не вспомнит, что была такая Алёна Вахрушкина. А родители? Да что они? Будут плакаться своим знакомым, делиться своим горем, рассказывать о моей смерти с таким же мрачным удовольствием, как и рассказывали о моей слепоте.

Почувствую ли я, когда прейдет смерть? Наверное, не почувствую, так как уже засыпаю. И не холодно, а лишь легко и спокойно. Почему, когда подходит сон,  испытываешь ощущение полёта? Или это только у меня такие ощущения? Спросить бы у Давида Львовича, но уже поздно. Вот, кто обрадуется моей смерти, так это Надюха. Тьфу! Нашла о ком думать! Вот ей уж точно не место в моих предсмертных мыслях.

- Помоги мне, - пищит, нарисованная на снегу девочка. – Сейчас покатятся камни и раздавят меня.

- Потерпи, - отвечаю я, почему-то, маминым голосом. – Ты же взрослая. Ты должна быть нам с папой благодарна, ведь мы столько для тебя сделали.

- Пожалуйста! – пронзительный писк её голоса становится невыносимым, и я затыкаю уши.

А с неба уже  падают камни, бугристые, отвратительно-неровные, уродливо-большие и пёстрые. Пищит девочка, но тяжело мне. Камни давят на грудь и живот, ломают кости.

- Это сон, - увещевает мамин голос. – Тебе просто нужно проснуться.

Пытаюсь выбраться из сна, но не получается. Понимаю, что я увязла в нём навсегда, навечно. Ведь самоубийцы попадают в ад. Вот  он какой! И нет никаких чертей и сковородок, хотя я в них никогда не верила. Кстати, кругов, о которых так красочно писал Данте, тоже нет. Есть камни. Есть нарисованная девочка и боль колючая, злая, словно в тело воткнулось множество мелких, но кривых стеклянных осколков. 

Я проснулась оттого, что в глаза било яркое, морозное солнце, какое бывает только зимой, в предновогодние дни, а ещё от спокойствия и ощущения безопасности. На каком-то инстинктивном уровне я чувствовала, что ни одна пакость, ни мелкая, ни крупная со мной не случиться. Всё будет хорошо, будет горячий чай, вкусная еда, безделье и морозное пронзительно- холодное голубое небо за окном. А всё потому, что я… дома? Тело подавало сигналы о том, что у него всё хорошо, а вот  в душе заскреблись кошки. Острые коготки тревоги вгрызались всё глубже и карябали всё яростнее. А память немилосердно подсунула картинки недавних событий. Головная боль, желтизна перед глазами, разговор с Надюхой, кабинет директрисы, линейка и показательная казнь. Снежная могила. Чёрные застывшие небеса и нестерпимый, ломающий и пронзающий насквозь холод.  Всё, хватит наслаждаться иллюзией безопасности и комфорта, пора открыть глаза и принять реальность такой, как она есть. \

Белый потолок, окно, прикрытое полупрозрачной зелёной занавеской, угол платяного шкафа. Может, было в этом незнакомом помещение и ещё что-нибудь, но моё зрение выдавало только этот не такой уж полезный кусок информации. Потянула носом воздух, порой, обоняние неплохо выручало меня. В воздухе витал спиртовой дух, запах кофе и  мужской туалетной воды. Я не дома, не в интернате, не в больнице, вот не похоже это место на больничную палату и всё тут. Хотя, чего это я размышляю, сейчас встану и сама всё осмотрю. Благо, чувствую я себя довольно неплохо. Вот только встать мне не удалось, не удалось даже пошевелить рукой. Чёрт! Как часто же я стала чертыхаться, мама не одобрила бы. Вот только как тут не поминать рогатую и хвостатую нечисть, если ты упакована, как сосиска в тесто? Паника накрыла мгновенно.  Плотное одеяло, в которое меня кто-то завернул, показалось слишком тугим, душным, не дающим дышать. Я забилась, словно пойманная в сеть рыба, пытаясь выбраться из кокона, вот только, злодей, замуровавший меня в нём, поработал довольно старательно, и единственное, что я смогла сделать – это упасть на пол. Падение оказалось мягким, но весьма неприятным, а по телу растеклась такая слабость, будто бы я таскала на себе кирпичи. Не самая удачная позиция для встрече с врагом. Стало стыдно за своё радостное пробуждение. Да разве может произойти со мной что-то хорошее? Нет! Мне уготована судьба вечной жертвы, вечного объекта для издевательств и насмешек.  Только смерть могла бы избавить меня от всего этого. Но даже здесь кто-то вторгся, кто-то нарушил мои планы.

Шаги спокойные, уверенные я услышала не сразу. Да и до них ли мне было? Из глаз текли слёзы, делая изображение комнаты ещё более мутным,  тонкой солёной дорожкой ползли по щекам, волосы прилипли к лицу, а я не имела возможности привести себя в относительный порядок. Ко всему прочему, я упала на живот, и держать голову на весу, было довольно тяжело, так что пришлось уткнуться в линолеум.  От пола пахло пылью, что показалось мне ещё более унизительным.

Шаги приблизились. Чьи-то крепкие руки подняли меня и уложили обратно. Я закрыла глаза, чтобы не смотреть на своего мучителя, кем бы он не был. Буду молчать, не реагировать, делать вид, что умерла. Забавляться с трупом не слишком-то интересно, и мерзавец отстанет. А, может, и не отстанет, но как ещё мне показать свой протест? Как не выдать страха, от которого по спине бежала струйка липкого пота, а в груди поселился гигантский спрут, сжимающий и лёгкие, и сердце, не давая дышать?

Большая, но тёплая и ласковая рука, вытерла слёзы, убрала за уши растрепавшиеся волосы.

- Ты всего лишь у меня в гостях, - услышала я мягкий насмешливый голос Давида Львовича. – Не нужно бояться.

О, черти полосатые! Стыдоба какая! Передо мной сам Давид Львович – секс символ всей школы, а я в таком виде,  потная, заплаканная,  охрипшая, и наверное, воняющая прокисшими помоями. После наказания, запах гнили преследовал меня постоянно, мне казалось, что он въелся в кожу, впитался в волосы.  Краска обожгла щёки, а во рту образовалась пустыня.

- Вы всех гостей так радушно принимаете?- прохрипела я, стараясь придать своему голосу как можно больше сарказма. Получилось не слишком удачно, на последнем слове я закашлялась.

- Нет, - засмеялся Давид Львович, усаживаясь на край кровати, ещё больше сужая моё личное пространство. – Только тех, что пытаются покончить с собой. Так что придется тебе побыть немного моей пленницей.

- Я хотела умереть, и сейчас хочу! – собрав все свои силы закричала я, слова, с трудом проталкиваясь наружу, колючими ежами раздирали горло, казались тяжёлыми и  слишком большими. – Я не просила меня спасать. Я специально выбрала такое время, чтобы никто не смог мне помешать. Какого лешего вы припёрлись! Развяжите меня немедленно! Вы всё равно не сможете мне помешать, я это сделаю, не сейчас так позже.

- Я знаю, - проклятый психолог оставался невозмутимым, что ещё больше злило. – По тому и решил тебя зафиксировать. И не советую так напрягаться, иначе сорвёшь голос окончательно.

Перед  лицом оказался стакан воды. Большая горячая ладонь приподняла мою голову.

- Попей, - проговорил хренов психолог, словно перед ним лежал малолетний ребёнок. Противно-то как! Унизительно!  Пить хотелось ужасно, но чувство собственного достоинства, моя истерзанная гордость требовала бунта.

- Пошёл в задницу! – рявкнула я, дёргая головой, вода в стакане колыхнулась и выплеснулась на одеяло. – Ты- говнюк, боишься, что директриса  тебя уволит! Какой толк от психолога, когда ученики жизнь самоубийством заканчивают? И будет права! От тебя и впрямь никакой пользы.  И не смей мне сейчас читать лекции о том, что всё можно пережить. Такое пережить нельзя. Я думала, что нравлюсь Кукайкину, так радовалась, когда он мне эту подвеску подарил. Дура! А меня просто надули, в очередной раз поиздевались,  унизили, повесили клеймо воровки, я стала посмешищем для всей школы.  Даже младшие классы будут на меня пальцем показывать! Я всем неприятна, всем мешаю, неблагодарная, глупая, безрукая, некрасивая. Нахрена мне такая жизнь?

Меня несло. Жалобы на судьбу, ругательства и проклятия рвались из меня гадким горько-кислым фонтаном, как выплёскиваются рвотные массы из организма отравившегося человека.

- Послушай меня, девочка, - мужчина заговорил тихо, почти угрожающе. В его голосе больше не было смешинок, напротив, показалось, что над головой сгустились свинцовые тучи. – Самое страшное - это смерть и неизлечимая болезнь. Со всем остальным можно смириться, ко всему остальному можно приспособиться.

- Вот и приспосабливайся сам! – каркнула я, не желая соглашаться. Получилось совсем по-детски, но мне было уже наплевать.

- Так, - протянул психолог, поднимаясь. – Вижу, на конструктивный диалог ты сейчас не способна, по этому, отвлекись от размазывания соплей и послушай.  Мой отец был врачом, и кое-чему он меня обучил, в том числе, отличать ангину от обычной простуды. Так что с этого дня, будем лечить твою ангину. Сегодня, пока ты спала, я сделал тебе первый укол антибиотика, через восемь часов сделаю второй. Бегать в школу ради этого мне не с руки, по этому, ты останешься у меня.  Советую не злоупотреблять моим терпением, не хамить и не повышать на меня голоса. Мне нужно появиться в школе, а ещё забрать твои личные вещи, так что придется тебя ненадолго оставить.  А теперь, попробуем ещё раз. Пей.

Вновь перед моим лицом появился стакан воды, и я послушно и жадно сделала несколько огромных глотков.

Стакан исчез. 

Спрут, поселившийся внутри меня, заворочался, обвил щупальцами внутренности, пустил холодный, липкий яд по венам. Неужели Давид сейчас уйдёт, оставив меня одну, беспомощную, связанную, больную, страдающую от жажды.  Да и что скажут в школе, узнав, где я нахожусь? Разве это правильно, оставаться на ночь в доме неженатого мужчины один на один? Твёрдость и сухость его голоса пугали, заставляли ёжиться, задерживать дыхание. Больше не было ни бабочек в животе, ни озорных разноцветных мурашек, бегущих по коже. Таким суровым  Давида Львовича я ещё не видела. Да и что я о нём знаю? Может, он маньяк, такой же псих как Чекотило? Чекотило ведь, кажется, тоже был педагогом.

Правильно, Алёнушка, всё правильно. Только ты можешь из одного дерьма вляпаться сразу в другое. 

Язык онемел, стал огромным и неповоротливым, и только это мешало мне начать умолять маньяка отпустить меня, позволить уйти в школу. За мутной пеленой роговицы неясно угадывались очертания его фигуры, синие джинсы, белая или светло-зелёная рубашка, шторы мешают определить цвет, широкие плечи, хвост на затылке и пятно  на том месте, где должно быть лицо. А какого цвета у него глаза? Когда его будет искать милиция и кругом развесят его чёрно-белые портреты, что под ними будет написано: «Разыскивается брюнет с голубыми глазами»? «Брюнет с карими глазами»? «Брюнет с серыми глазами»?

Вновь потекли слёзы, но на сей раз негодяй не обратил на это никакого внимания, а просто вышел из комнаты. В воцарившейся тишине я услышала, как в замочной скважине пару раз провернулся ключ. 

- Гумберт хренов, - думал Давид, решительно шагая по общежитскому коридору, вдоль деревянных дверей, грубо покрашенных белой краской, вдоль голубых стен, невольно вдыхая запах кипятящегося белья, тушенки, недавно  вымытого пола и сбежавшего молока. – Вот попал, так попал!

Он злился на директрису – садистку и стерву высшего класса, на идиотов- учеников, на всю эту дыру, где ему приходилось жить и работать, на дурную девчонку Алёну Вахрушкину, но больше всего, разумеется, он злился на себя, на свою реакцию  на неё.

Там, в лесу, он видел в ней лишь ребёнка, напуганного, забитого, обижаемого всеми котёночка. Котёнок вызывал умиление, жалость. Его хотелось погладить, налить молочка в миску, разогнать злых детей и бродячих собак.  Но когда Давид увидел её с ножом в руках, услышал её отчаяние и решимость, когда схватил на руки и потащил вверх по лестнице её извивающееся тело, Алёна предстала перед ним совершенно в другом свете.

- Нет, не котёнок, - усмехнулся он про себя. – Кошечка, молодая, побитая и покусанная жизнью и несправедливостью, ослабленная, больная, беззащитная, от того и притягательная, но кошечка. Сильная, стойкая, смелая.

Грудь пронзило щемящим чувством нежности, желанием защитить, присвоить себе, унести далеко-далеко, посадить под замок и  никуда не отпускать, заботиться, выхаживать, тонуть в её плохо-сфокусированном, блуждающем  омуте глаз цвета мокрого асфальта, зарываться пальцами в льняные пряди её волос, целовать каждый шрам на её бледных щёчках. Всё-таки зря он ушёл вот так, обиженно. Да и на что, собственно, он обиделся? Не оценила его благородного порыва? Не приняла его заботы? А она обязана их принимать?  Кто ты, Давид ей? Чужой мужик, работающий в школе психологом! Не друг, не брат. Её реакции, как раз, понятны, логичны и вполне объяснимы. А вот твои…   Алёна! Её имя, как тёплый, летний дождь, стучащий по молодой, сочной зелёной листве. Алёнка – ломкая, блестящая плитка чёрного шоколада, с еле- заметной горчинкой. Алёнушка – мягкий, тёплый, пористый душистый хлеб.

Порочна ли его тяга к шестнадцатилетней девчонке, хотя, завтра ей уже исполнится семнадцать? Да, наверное. По крайней мере, все эти тётки- педагогини, как на подбор  толстые и дебёлые, не одобрят таких отношений. Вот, только, и они, вместе со своими воспитательными методами, тоже отнюдь  не святые. Страшно представить, что бы  произошло, если бы не вмешательство Сони.

Школьный психолог  сидел в своей общежитской комнате, работая с бумагами. Вот чего он не любил, так это бумажную работу. Планы, программы, отчёты. Разве можно человеческие эмоции, переживания и настроения впихнуть в бумажку, описать сухим, бюрократическим языком, а потом предоставить директрисе, на её суд? Да что бы она ещё понимала во всём этом? По тому, всю бумажную рутину  Давид откладывал на потом. Откладывал, откладывал, пока не накапливалась целая гора несделанной работы. 

Чернота декабрьского позднего вечера размазалась по стеклу  густым тягучим гудроном. Из щелей в деревянных рамах, рябых, от облупившейся краски, противно тянуло зимним холодом. Уютно, словно спасительный костёр в зимнем лесу горела настольная лампа под ярким оранжевым абажуром. И от того, всё, и стены, и громоздкий шкаф, и стол, заваленный бумагой, и маленький рычащий холодильник, казались рыжими, словно облитыми светом заходящего солнца.

В дверь постучали внезапно, решительно, грозно. На пороге стояла Соня – огненный  комок энергии. Лицо раскраснелось, не то от гнева, не то от мороза. Раздувались ноздри. Пальцы до белизны костяшек сжимали трость.

Девушка обводила окружающее пространство  незрячими, застывшими, словно замерзшие озёра, глазами, не решаясь заговорить, сомневаясь, в ту ли комнату постучала, не ошиблась ли?

- Что случилось, Соня? – спросил Давид, беря девчонку за руку и усаживая за стол.

Девочка вздохнула с явным облегчением и тут же начала свою гневную речь.

- Вы тут сидите, ерундой страдаете, а там, на улице, возле школы  над живым человеком измывались, - выпалила она на одном дыхании.

- Кто измывался?- Давид перешёл на профессиональный спокойный, но твёрдый тон. – Объясни, пожалуйста более внятно.

- Поздно уже кулаками после драки махать – всплеснула руками рыжая ведьма. А потом, оскалившись, прошипела. –  Вы, какого хрена на линейку не пришли? Смогли бы это средневековье в зародыше остановить. А сейчас поздно! А я ведь к вам стучалась, не было вас в кабинете! Два раза бегала. С начала после линейки, потом- во время самой казни, а вы уже домой ушли.  Разгребайте теперь всё это безобразие!

- Так, девочка, - Давида стали утомлять обвинения и упрёки этой девахи. Если уж кому-то понадобилась его помощь, то пусть объясняет нормально, без эмоциональных вспышек и заламывания рук. – Мне нужны факты, сухие и голые. Так что успокаивайся и рассказывай, что там произошло. Чай будешь?

- Буду, - буркнула недовольно Соня и начала свой рассказ.

Девчонка рассказывала подробно, и пусть она не видела того, что происходила, а лишь слышала и ощущала, но перед глазами школьного психолога вырисовывалась чёткая, жуткая картина. Директриса в чёрном пиджаке, своей формой  похожем на крышку гроба и огромных во всё лицо очках с зелёными стёклами, с маленькой головой на толстой складчатой шее и красными губищами, которые шли ей так же, как кошке собачий намордник,  тащит, застывшую от ужаса Алёну  на улицу. Огромная лопата в руках хрупкой девушки,  гогочущая толпа. Мусорный бак, наполненный гниющими отходами, красные от мороза пальцы, хватающиеся за ржавые железные края, надрывный телефонный разговор. Холодная, обречённая решимость на бледном, исписанном шрамами лице.

- Это не рисовка, - уже спокойно и как-то устало проговорила Соня, зарываясь пятернёй в густую рыжую гриву непослушных волос. – Она решила сделать это ночью, чтобы никто не помешал. А мне она об этом сказала, ради письма. 

Девушка выудила из кармана широких штанов кусок бежевого ватмана, сложенного вдвое, шершавого, от букв, выбитых шрифтом Брайля.

И вот теперь, она – его бедная, больная, беззащитная кошечка у него дома. Слишком уж он заигрался в морально- правильного мальчика, решил не вмешиваться в её жизнь, не подходить  к ней близко. С глаз долой, из сердца – вон. Чтобы не встревожить своей любовью, не напугать. Чтобы самому не мучаться, не видеть перед собой, как только закроет глаза, не искать в толпе других учениц, не вздрагивать от нежного тонкого голоса, не представлять, как руки касаются её тёплой кожи, как пульсирует голубая жилка на шее, как трепещут золотистые ресницы, не сгорать от ревности, видя её в липких объятиях этого недомерка Кукайкина.

Довольно! Хватит строить из себя друга детей и милого паренька в глазах жирных матрон, устроивших в интернате тюремные порядки.  Все эти задушевные разговоры, обсуждения чувств, тренинги на формирование  коммуникативных навыков и культуры общения не  действуют, и это нужно было признать давно, а не прятать голову в песок. С такими, как Лапшов и компания, с такими как Наталья Георгиевна и директриса  Ирина Борисовна нужно разговаривать с позиции грубой силы. Только силу они способны уважать, только её смогут понять и переварить. Уж слишком у них примитивные желудки, пища более тонкая, более изысканная просто не усвоится.

И Давид готов пустить в ход своё оружие. Испытать то, чему его научил старенький профессор.

- Кашперовский- шарлатан, - заявил как-то он, тряся жиденькой серой бородкой. – С твоими способностями ты бы мог действительно исцелять людей. Ох, парень, твой голос- алмаз, которому необходима правильная огранка. Ты далеко пойдёшь, тебя ждёт великое будущее.

Старик учил, а Давид учился, ловя каждое его слово. Пил информацию, как сладкий нектар, чувствовал собственное превосходство над другими студентами. Ведь только он – лучший на курсе, удостоился такой чести.

Так и не узнал  Игорь Семёнович, что стало с его любимым учеником, как резко судьба повернулась задом, а большое великое будущее уползло от Давида юрким, скользким червем. Старый профессор умер в одиночестве, не было у него ни жены, ни детей.

Похороны организовала администрация  института, а за гробом шли лишь коллеги да студенты.

Правильно говорил  отец: « Все беды от женщин».  Погубила  Давида любовь к Аиде – студентке факультета химии, сожгла, смяла.

Под ногами противно хрустел снег, мороз ввинчивался под кожу, норовя опутать внутренности холодными жгутами. И как только Алёна, его маленькая, хрупкая Алёна, решилась на такую смерть? Давид ненавидел холод, и зиму с её снегами, морозами, пронизывающими ветрами тоже ненавидел. И чем так восхищались Пушкин и Есенин? Мёртвое время года, ни травинки, ни бабочки, ни птички! Лишь надрывно, сварливо каркает вороньё. Солнце, злое, яркое, слепит глаза, обливает голые верхушки заиндевевших тополей, вычурной, неуместной позолотой. Воздух упругий, колкий, тяжёлый для дыхания. В нём, как в густом желе, застыли запахи продаваемых Новому  году ёлок, бараньей шерсти, парного мяса, мандаринов и рыбы. Поселковый рынок жил своей жизнью. Торговля шла бойко, весело, празднично. Ещё бы! На носу Новый год, а это значит, есть у тебя деньги или нет, хорошо ли ты живёшь или плохо, а изволь купить к столу самое лучшее. Изволь позвать родню и друзей, нарезать Оливье, а если уж вовсе шикануть хочешь – салата с крабовыми палочками, нажарить окорочков, наварить картошки, налить бокал самогону или шампанского, это уж у кого на что средств хватит, и чокнуться бокалом после тягучей, вязкой и тяжёлой, словно глина, речи президента.

Вдоль рыночной площади ютились ларьки. Давид остановился в нерешительности. Что же ей купить? Мандаринов? Ну. это само собой, и просто так поесть, и к празднику. Что за новый год без мандаринов? А из забугорной гадости что? Батончик, который не тонет в молоке? Батончик, до отказу набитый орехами? А может, батончик, обещающий райское наслаждение? Алёне, наверное, будет приятно.

Лишь войдя в здание школы, Давид сообразил, что опаздывает. Коридоры были пусты и безмолвны, в воздухе стойко укоренился запах сбежавшего молока, предназначенного ученикам на второй завтрак или ланч, как принято, было сейчас говорить. Психолог открыл дверь своего кабинета, бросил на кресло, купленные на рынке продукты и поспешил в класс, где должен был сегодня провести беседу.  Губы сами собой сложились в хищную, зловещую  улыбку.

- Вы опоздали, - басовито протрубила директриса, как только Давид показался на пороге кабинета.

Ирина Борисовна, своей фигурой напоминающая квадрат, стояла у доски, держа в руках мел. Как всегда в своём неизменном чёрном пиджаке, очках и красными губами. Жирная муха не иначе.   В классе во всю шёл урок химии. Хороший, нужный предмет, и весьма увлекательный, разумеется, если с преподавателем повезло. А вот ему- Давиду Кирченко с химичками как-то не везёт. Одна променяла его любовь на сытую жизнь с синюшным наркоманом, другая – стала заклятым врагом. 

Давид пробежал взглядом по лицам ребят. Парни и девушки были слегка встревожены, но не настолько, чтобы испугаться. Да и кого им бояться, если уж на то пошло, его что ли? Он ведь - свой парень, старший друг. Да и учительская братия не столь серьёзно к нему относится. Ведь никаких знаний он детям не даёт, оценок не ставит. Поиграет, поболтает – вот и вся работа. Лишь Кукайкин  побледнел, так, что красные прыщи стали ещё больше видны, а тонкие, словно две чёрточки, нанесенные слабой, неуверенной рукой  губы  затряслись. Ох, дружок, не взяли бы тебя древние римляне  в легионеры, такого пугливого, склонного к побледнениям. А вот Казакову бы взяли, сидит вся пунцовая, жаром дышит.

- Приношу свои извинения, Ирина Борисовна, - ровно ответил Давид, усаживаясь рядом с крашеной блондинкой Надей Казаковой, от чего девица поплыла, щёки вспыхнули, большая красивая грудь, обтянутая розовой кофточкой заходила ходуном от учащённого дыхания, пухлая, совсем не детская попка заёрзала на стуле. Затрепетали белёсые реснички, короткие полненькие, словно сардельки, пальчики нервно забарабанили по столешнице. Уголки губ невольно ползли вверх, и девушка едва сдерживала их на месте, чтобы не расплыться в счастливой глупой улыбке. Бедняжка, она даже не подозревала о том, что Давиду глубоко наплевать на её смятения. Да, он всё заметил, всё учёл, но даже не усмехнулся. Не до того ему было на данный момент.

- Хорошо, - смягчилась начальница, кладя мел на полочку под коричневым прямоугольником доски. – Сейчас я дам ребятам домашнее задание, и можете начинать беседу. Но учтите, Давид Львович, я позволяю вам сделать это на моём уроке лишь по тому, что ситуация произошедшая в девятом «А» не требует отлагательств.

- Спасибо, - сухо поблагодарил школьный психолог, всё так же ровно, без лишней демонстрации чувств благодарности. – Думаю, необходимо позвать  Наталью Георгиевну, всё же она- классный руководитель.

- Казакова, - обратилась директриса к блондинке. – Найди, пожалуйста Наталью Георгиевну.

Девушка направилась к двери с явной неохотой, умоляюще глядя в сторону Давида. Девчонка из всех своих сил пыталась пробиться к сердцу психолога. Томная поволока в расширенных глазах,  покачивание бёдрами, зазывное, вовсе не девичье. Давид сделал вид, будто разглядывает таблицу Менделеева, висящую рядом с доской, большую, отпечатанную крупным шрифтом, но выцветшую на солнце.  Что-что, а томные взгляды этой девицы его не трогали ни чуть, и даже не льстили. Напротив, кинув случайный взгляд в сторону упругой попы, обтянутых капроном крутых икр, он испытал раздражение, жгучее, с привкусом горького отвращения. 

На место, влюблённой по уши Надежды, рядом с Давидом опустилась Ирина Борисовна. Его тут же окутало тяжёлым запахом «Красной Москвы», от чего заломило в висках.

- Почему Вахрушкина находится у вас дома?- прогудела она, едва не касаясь красными губищами мочки его уха.

- Потому, что она больна, а ухаживать за девочкой, как я понял, некому. Людмила Константиновна в отпуске, лекарств в школе нет. Что же прикажите делать? Чем лечить?

- Вы, как я смею заметить, не врач, а психолог, - гудение начальницы приобрело стальные нотки, словно женщина надела на голову жестяное ведро. Губы сложились подковой, выражая недовольство. – В конце концов, в нашем посёлке есть больница.

- Да, есть. Но туда надо ложиться со своими лекарствами, постельным бельём, и еду желательно тоже с собой прихватить, иначе протянешь ноги, - усмехнулся Давид, кисло и сам ощутил оскомину на зубах от этой кислоты.  – Знать, доля моя такая – чужие обязанности выполнять. 

- О своих бы обязанностях подумали. И о том, что ваши действия весьма предрассудительны.

Чёрт! Да она же своим гудением ему барабанную перепонку порвёт!  А запах… Какая жуть! Неужели самой приятно это нюхать?

- А я о них и не забываю, - Давид расплылся в безмятежной, благодушной улыбке, так прельщающей женский пол. – Девочка пережила стресс, сейчас она уязвима и слаба. Представьте, что будет с ней, если она вновь окажется здесь.  Ей необходима спокойная обстановка, домашняя, я бы сказал. А что касается домыслов и досужих сплетен, так они не так страшны, как воспитательные методы некоторых педагогов, доводящие школьников до самоубийства.

- Знаете, что я вам скажу! – рявкнула труба, но тут же смолкла. В класс огромным красным шаром вкатилась  Наталья Георгиевна, за ней семенила Надя, сканируя бегающими, слегка прищуренными глазками класс. Узрев, что на её месте рядом с Давидом расселась директриса, девчонка недовольно прикусила нижнюю губу и подошла к своей парте, давая понять, что своего не упустит. 

Давид поднялся, предлагая девушке сесть. Надя разочаровано опустилась на стул, и буровя психолога настойчивым взглядом шоколадных глаз, старалась мысленно поделиться с парнем своими душевными страданиями. От Кирченко не укрылось и то, как Надежда брезгливо отодвигается от, растёкшейся по стулу Ирины Борисовны. Наталья Георгиевна опустила своё грузное тело рядом с Артёмом, в чёрных очках которого отражались прямоугольники люминесцентных ламп. Лапшов и Ленуся сидели рядышком, плечо к плечу, бедро к бедру. Их лица выражали лишь тупое, непоколебимое безразличие и уверенность в собственной правоте. Олега и Марину одолевали скука и желание поскорее покинуть душный класс, насквозь пропахший потными носками и немытой головой. Давид и сам не переносил духоты, но сейчас она была ему на руку. Ничего так не тормозит сознание, как нехватка кислорода. Что ж, ребятки, придется потерпеть! В глазах Натальи Георгиевны читался вызов, на лице директрисы играла насмешливая, снисходительная улыбка. За такой улыбкой прячутся взрослые, слушая рассуждения чужого ребёнка. Вроде бы и общаться с глупым малышом неинтересно и утомительно, но и оттолкнуть его не удобно, всё же дитя. 

- Будите нам о любви к ближнему втирать?-  гоготнул Олег Погодин после затянувшейся паузы. Не плохой, по сути парень этот Олег, отличник, великолепно играет в шахматы. Но ведь и он, поддавшись стадному чувству, улюлюкал и прыгал возле бака, кидал снежки и камешки. Не со зла, а просто так, чтобы не выделяться из толпы.

- О любви к ближнему проповедует батюшка в церкви, - зло ухмыльнулся Давид, чувствуя, как едкая горечь поднимается в нём, бурлит, вскипает, пенится, готовая выбраться за края, затопить всё окружающее пространство. Но нельзя, не сейчас, иначе – ничего не получится.

- Ну, дура она, раз решила сдохнуть, - прокряхтел Кукайкин, облизывая языком тонкие губы в мелких болячках. При этом кадык его судорожно дёрнулся, а ноздри большие как у свиньи, затрепетали, и тонкой струйкой к верхней губе потянулась желтоватая сопля.

Гадость какая! И с этим ничтожеством целовалась его девочка, и оно, это трусливое сопливое существо дотрагивалось до неё, касалось руками? Стоп! Не думать! Не представлять! Давид вдохнул вонючий воздух классной комнаты, окинул сидящих мрачным взглядом.

- Отчаяние, страх и бессильная злоба толкают человека на безрассудные поступки. Для кого-то случившееся было простой шуткой,  для кого-то – способом почувствовать свою власть над другим, для кого-то – местью.

Последние слова адресовались Наде, и та всё поняла, зарделась, словно клубника в июле, втянула голову в плечи, опустила долу шоколадные глаза, в надежде на прощение.

- Итак, девятый «А», сами признаетесь или мне рассказать? – Давид подошёл к Надежде, положил на плечо руку, одарил одной из своих очаровательных улыбок. – Надя, ты ведь девочка неглупая, довольно смелая. Хватит ли у тебя силы духа рассказать всю правду своим учителям?

Девушка колебалась. На одной чаше весов лежало его - Давида, расположение к ней, на другой – дружба одноклассников. О да, милая.  Любовь - жестокая штука. Порой, выбирая её, ты лишаешься всего.

Давид поймал хмурый, не предвещающий ничего хорошего взгляд Лапшова, раздражённый и гневный взор Ленуси.  На лицах Артёма и Наташи читалось напряжённое ожидание, а Кукайкин был готов обкакаться от накатившего на него страха. Достав из кармана широких штанов носовой платок, он нервно мял его  в мокрых дрожащих пальцах.

Надя оглядывала в растерянности класс, словно заранее прося у ребят прощения. 

- Крепко же я её зацепил, - с мрачным удовлетворением подумал Давид.  – А ведь девчонка и впрямь влюблена, безоглядно, до самопожертвования.  Но ты, девочка Надя проявила слабость, а жизнь слабых не прощает. Сегодня ты получишь свой урок.

Млея от прикосновения Давида, нежась в тёплых потоках его голоса, девчонка, наверняка чувствуя себя героиней одного из бразильских сериалов, произнесла?

- Это я выкрала кулон и отдала  Кукайкину, чтобы он подарил его Алёне. Я виновата, но у меня были на то причины. Давайте, Давид Львович,  я после уроков к вам подойду и всё расскажу.

Во взгляде плещется  надежда в вперемешку с предвкушением откровенного разговора, пылкого, уже заготовленного признания с её стороны и нежности с его. Нет, девочка, придется тебя огорчить.

Давид резко отошёл от девушки, на что она поёжилась, как от холода.  В распахнутых беспомощных глазах вспыхнула  мольба, ожидание похвалы за честность и разочарование. Давид больше не глядел в её сторону, но чувствовал как невидимые щупальца Надиного отчаяния, жажды и надежды на сближение тянутся к нему. Тянутся и никак не могут достать.

- Теперь, представьте на миг, что чувствовала в тот момент Алёна.

- А нахрена нам представлять! – гаркнул Лапшов. – Нам вообще на эту Рейтузу наср… наплевать.

Директриса строго взглянула на внука, и тот делано потупился, но во взгляде ни вины, ни покорности не было, ни грамма.

- Захотела сдохнуть, её проблема,- подхватила Ленуся, и ей в такт закивали девичьи головки.

И если раньше между девушками и парнями этого трудного, непредсказуемого класса со сложной психологической обстановкой частенько возникали ссоры, то сейчас – класс объединился, ведь как же чудесно дружить против кого-то. Этот опыт, начиная со школьной скамьи, молодые люди пронесут и дальше по жизни, в институт, в семью, на работу. Так было и будет. И он- школьный психолог Давид Кирченко может хоть по сто раз на дню приходить к ним с тарелкой воды, с мячом, вооружённый тестовыми методиками, но ему никогда не изменить древнего закона пещерных людей « Враг моего врага- мой друг». Кому-то хочется власти, кому-то твёрдой руки и защиты от внутренних страхов и сомнений, кто-то нуждается в разнообразии, кто-то мечтает о единомышленниках, но не знает, о чём, собственно, мыслить и говорить. И вот на помощь приходит она – дружба против одного, слабого или сильного, умного или дурака, бедного или богатого. Ни интеллект, ни личностные качества, ни внешность значения не имеют. Главное - сделать его врагом, чтобы обсуждать, строить козни, сравнивать себя с ним.

Вот только на данный момент Давиду было глубоко наплевать и на этих малолетних идиотов, и на стареющих баб,  возомнивших себя борцами за справедливость и поборницами марали. Он защитит свою девочку, он раздавит этих тварей, заставит страдать. Они ответят за каждую её слезинку!

- Началось, - протянул Артём, покачиваясь вперёд-назад, словно богомол. Он всегда так делал в минуты особого волнения. – Одна дура пошутила, другой дурак повёлся, а третья решила кони двинуть. Ну, всё, разобрались, чего тут базарить?

- Горюнов! – Наталья Георгиевна вспомнила о своём педагогическом долге. – Что за выражения? Ты в школе находишься?

- В том-то и дело, что в школе, а не в зале суда, - вступилась за одноклассника Наташа. – Мне, во всяком случаи, химия интереснее, чем обсуждение какой-то дуры, решившей покончить с собой.

- И правда, Давид Львович, - директриса чуть привстала, от чего жёлтая блуза, заправленная за резинку юбки, некрасиво вспучилась на животе.  – Если будете проводить занятие, то делайте это. А кто прав, кто виноват, мы разберёмся и без вас.

В другое время её слова, брошенные столь пренебрежительно, словно кусок гнилого мяса бродячему псу, да ещё и в присутствии учеников, задел бы самолюбие Давида, но сейчас было не до того. Для осуществления задуманного ему требовался ясный рассудок, незамутнённый пустыми обидами. Вот и пригодилась ваша наука, Игорь Семёнович.

- В таком случаи, садитесь так, как вам удобно.

Давид позволил себе усмехнуться над тем, как головы ребят дружно опустились на столешницы парт. Даже Надя Казакова решилась на эту маленькую слабость. Устали бедняжечки грызть гранит науки. Духота, гудение, от которого ныло в висках и недосып делали своё дело. Немного поколебавшись, обе педагогини опустили головы на руки. В конце концов, эти дамочки тоже не из железа выкованы. Обеим хотелось тишины и покоя, пусть даже коротенького, длиною в школьный урок.

- Все вы сейчас немного устали и нуждаетесь в отдыхе, - спокойно и вкрадчиво говорил Давид, расхаживая по классу. – Вы сидите за партами, на стульях, слышите, как гудят под потолком лампы, как шумят в коридоре.  Ваши головы лежат на столешницах, вы чувствуете  приятную прохладу крашеного дерева, дышите глубоко, медленно. Вдох – выдох, вдох- выдох. Вы  расслабляетесь, ваши веки тяжелеют.  Звуки становятся тише, они отдаляются, отдаляются, и наступает тишина.

Возня, шмыганья и покашливания прекратились. И Давиду на миг показалось, что воздух сгустился от тяжёлого вязкого молчания. Тишину нарушало лишь омерзительное гудение и рыхлое, словно мартовский посеревший снег, похрапывание директрисы. Пора! От возбуждения ладони Давида покрылись мелкими колючими мурашками, а в солнечном сплетении заныла злая радость.   Ощущение полной власти над людьми, предвкушение победы, чувство превосходства нахлынули прохладной бодрящей волной.

- Нет! – приказал себе Кирченко, мысленно награждая себя оплеухой. – Не время для гордыни! Ещё ничего не сделано. Работай, Давид, работай! Соберись!

- Теперь вы слышите только мой голос, подчиняетесь только моему голосу. Вы ощущаете холод, он ползёт от кончиков пальцев ног, охватывает голень, затем бедро. Холод растекается по животу, по грудной клетке. Бежит по рукам, плечо, предплечье, кисть. Вам холодно, вы дрожите.

Давид услышал отчётливое клацанье зубов. Подбородки Натальи Георгиевны мелко тряслись. Сквозь алую помаду на губах директрисы проступила лёгкая синева.

- Ваше тело больше не подчиняется вам, вы неподвижны. Оно застыло. Вы ощущаете лишь холод и жгучую боль.

Гримасы беспомощности, ужаса и непонимания на лицах, желание разобраться в случившемся, дать хоть какое-то объяснение.

- Вы знаете, что должно сейчас случиться. Оно становится ближе с каждой секундой. Ваши сердца ускоряют ритм, они бьются в страхе, вы задыхаетесь. А оно идёт к вам, неумолимое, жуткое. Оно подходит, подходит. Оно уже почти рядом с вами. Вы слабы и беспомощны. Грудь разрывается от нехватки воздуха, кишечник сжимается в спазме. Сильнее, ещё сильнее. Ноги и руки сводит судорогой. Боль, боль, и ничего кроме боли. Но вы знаете, что сейчас, сию минуту должно произойти это. Дыхание смерти всё ближе, всё явственнее.

Несколько глоток завыло, захныкало. Жутко и отрадно было смотреть на страх этих мерзких людишек. Знать, как они ничтожны. Как уязвимы.

В спёртом воздухе классной комнаты резко запахло мочой и фекалиями. Под Лапшовым на светлом, продранном в нескольких местах линолеуме, блестела лужица характерного жёлтого цвета. Под прозрачным капроном Надиных колготок бежала коричневая струйка. На толстых круглых щеках Натальи Георгиевны блестели  крупные жемчужины слёз. Директриса дышала тяжело, грудь её вздымалась и опадала, с трудом качая воздух.

- Открывайте глаза! – резко скомандовал Давид. – Оглянитесь! Вы в классе.

Головы вращались. На изумлённых лицах сменялись эмоции. Облегчение, удивление, радость и страх. Страх от того, что тела оставались неподвижными.

- Что за хрень?- прохрипел Лапшов. – Чё это было?

- Ты обоссался, как последнее чмо, -раздельно проговорил Давид, указывая на лужу.

Губы мальчишки мелко задрожали, от чего Давид испытал стыдное наслаждение.

- Интересно, что скажут твои друзья- гопники, когда узнают, что ты обмочился под себя?

Лапшов затрепыхался, пытаясь встать, но паралич держал крепко, и единственное, что удалось мальчишке, так это пукнуть, громко и зловонно.

- Фу, Лапшов, - Давид демонстративно поморщился. – Зачем ты воздух портишь?

Лицо Егора покрылось красными пятнами бессильной злобы, но Давид больше на него не смотрел.

- А ты, Кукайкин, - психолог подошёл к прыщавому парнишке. От одной только мысли, что ручки его Алёны дотрагивались до этих мерзких красных пупырьев с жёлтыми гнойными сердцевинами, его замутило. – Тоже штанишки обмочил, небось?

Парень побледнел ещё больше, хотя и без того напоминал кусок мрамора, такой же безжизненный, серый и пятнистый.

- Прекратите! – прохрипела директриса. – Ваши действия противоречат всем этическим законам!

- Зато ваши действия, наверняка, прописаны в учебниках этики, - глумливо усмехнулся психолог. – Заставить девочку, ослабленную болезнью грести снег, а потом наблюдать за тем, как её топят в баке с помоями. Ведь наблюдали же, я прав?

Зелёные, словно бутылочные стёкла, очки сползли на нос, что доставляло женщине дискомфорт,  и директрисе безумно хотелось их поправить, посадить на место.

- Это жестоко, бесчеловечно! Чем вы лучше фашистов?

Умному Артёмке хотелось покачаться, но, не имея такой возможности он кивал стриженной под ёжик  головой. А в черноте его очков, прыгало отражения классной комнаты, парты, выкрашенные в зелёный цвет, исписанная химическими формулами доска, квадраты окон и сам Давид.

- Знаешь, парень, - голос Кирченко немного смягчился. Артёма он уважал, за целеустремленность, рассудительность и  самостоятельность. Парнишка мог без всякой помощи добраться в любую точку области. Прекрасно ориентировался на местности, не используя трости, а ещё,  без особого труда, легко  чинил и телевизоры, и магнитофоны, и электрические чайники. - Я бы мог, как это и полагается школьному психологу, провести с вами беседу, поиграть в игру, на сплочение коллектива, попросить найти в Алёне хорошие качества, а в себе – плохие. Но ты же прекрасно понимаешь, что всё это- полная фигня. Вы бы послушали, поржали, и всё бы вновь встало на круги своя. Я прав? А почему  прав? А потому, что если поступок остаётся безнаказанным, то будет повторяться вновь и вновь.

- Это вы меня решили наказать! – взвизгнула Наталья Георгиевна, и струйка слюны брызнула ей на подбородок, стекла в глубокую складку и заблестела в ней. – А может, вам хотелось наказать Ирину Борисовну? Не много ли вы на себя берёте? На каком основании?

- На том основании, что я сильнее вас,- Давид одарил математичку своей лучезарной улыбкой. – Ну, как, посидите до вечера, или пожалеть?

- Пожалуйста, - губы Казаковой едва шевелились, в распахнутых, влюблённых глазах блестела мука и ещё что-то, похожее на какое-то нездоровое, неправильное восхищение.

- А ведь она тоже говорила «пожалуйста», - хлёстко ударил Давид, от чего лица, как ребят, так и педагогов напряглись в ожидании новых унижений. – Разве вы пожалели? Разве вас тронули её слёзы? Нет! Вы продолжали терзать, как стая стервятников. Каждый из вас был в тот момент сильным, могучим, чувствовал власть над другим человеком, ощущал своё превосходство. Ну, как? Нравится вам сидеть в собственной моче, не имея возможности даже рукой пошевелить?

- Мы так больше не будем, - завыло несколько девчонок. – Простите нас.

Детский сад, да и только.

- Мы всё поняли и осознали, - прогудела директриса. Она старалась держать себя в руках, не срываясь на безобразный визг, как Наталья Георгиевна, не опускаясь до детского уровня учениц. Но за стёклами её очков металась паника.

- А может, хором попробуете?- Давид уже веселился. Ругал себя за излишнюю жестокость, за радость при взгляде на чужое унижение, за едкие, с противным кисловатым привкусом ехидные нотки в собственном голосе, но ничего не мог с собой поделать. Перед глазами стояло бледное лицо его Алёны, Алёнки, Алёнушки. Холодное, почти невесомое тело на его руках, робкая, словно неуверенная пульсация голубых жилок на запястьях, под прозрачной кожей, еле уловимое дыхание, призрачный, тревожно-пугающий зелёный свет луны и равнодушные глаза холодных далёких звёзд.

- Мы больше так не будем! – выкрикнули сидящие в классе не сговариваясь, отчаянно, устало. Правильно, кому охота сидеть неподвижно на жёстком деревянном стуле в мокрых штанах?

 Класс покидали  поспешно, стараясь не глядеть на Давида Львовича, изваянием застывшего у доски. Даже Надя опустила голову, стыдясь запачканных колготок. Лишь Ирина Борисовна, выходя последней из кабинета, протрубила:

- Вы же понимаете, Давид Львович, что эта выходка вам с рук не сойдёт.

Надо было отдать ей должное, пришла в себя директриса довольно быстро. Не женщина, а кремень, железобетонная статуя.

- А беспомощной и потерянной вы мне нравились больше, - промурлыкал Давид, и большим, грациозным котом, проскользнул мимо неё.

Заплаканное лицо, дорожки недавних  слёз на щеках, ровное сонное дыхание, прилипшие к, почти прозрачной  коже спутанные льняные пряди, синие круги под глазами.

Он осторожно сел на край кровати и просто стал смотреть, игнорируя в себе жгучее желание, прижать девушку к себе, к самому сердцу, вытереть её слёзы губами. А ведь придётся разбудить, чтобы сделать укол.

- Скажу, - вспыхнула мысль огненными буквами. – И пусть сама решает. Если оттолкнёт, убежит в отвращении, значит, так тому и быть. А  примет… Да и не такой уж он и старый для неё, если честно. Десять лет, какая  же это  разница в возрасте?

Искорка робкой надежды согрела, разлилась в груди, прогоняя ещё не успевший отстать холод, принесённый с улицы. 

Давид  ещё никогда не испытывал подобных чувств. Аида была другой, и эмоции, связанные с ней, были тоже другими.  И если Алёна  напоминала ему скромный подснежник, то дочь майора милиции - алую, страстную розу. И роман их был не менее страстным, жарким, безумным. Аида великолепно играла на басгитаре, но так же мастерски владела струнами его тела.  Она знала все его чувствительные точки, отдавалась ему яростно, самозабвенно, опьяняя своим густым запахом  корицы и магнолии. И он тонул в этом запахе, сгорал в Аиде и воскресал, как феникс из пепла. Чёрные блестящие волосы до поясницы, густой низкий грудной голос, смуглая золотистая кожа  пухлые чувственные губы и точёная фигура. Давиду нравилось в ней всё. Как она поёт, как перебирает струны гитары. Как держится на сцене, как сбрасывает одежду, как ложится на простыни.

Познакомились Давид и Аида в поезде. Вагон трясся, подпрыгивал и скрежетал, с верхних полок доносился храп, за окном проплывал их город. Тогда Давид испытал что-то сродни сожалению. Может, зря он всё это затеял? К чему ему  Москва,  многолюдная, душная и шумная?  Но мать хотела, чтобы он получил образование именно в Москве, а сам Давид желал стать психологом. Так что всю эту лирику нужно было как можно скорее подавить на корню, мужчина он или нет, в конце-то концов? И чтобы развеять скуку, завёл разговор с девчонкой, сидевшей напротив. Вот кто не сожалел и не грустил, так это она. Глаза девушки горели лихорадочным огнём предвкушения новых приключений и знакомств, а ещё в них, в этих удивительных вишнёвых глазах, светилась гордость за себя, за свою смелость. 

 С девчонкой оказалось очень легко и весело. Она, словно бы, заражала энергией, делилась своей обаятельной сумасшедшинкой. Рядом с ней хотелось творить глупости, совершать безумства, быть авантюристом. Они жили в одном городе, любили одну и ту же музыку, оба неплохо играли на гитаре, были молоды и красивы. Так что же ещё требовалось для их сближения? Аида поступила на факультет химии, Давид – на факультет психологии. Среди ребят нашлось несколько единомышленников, с которыми и была создана их рок группа « Псы заброшенных улиц». Толик из Калуги писал музыку, Аида – великолепные стихи. Столичная студенческая жизнь закрутила водоворотом, понесла. И они пили её, наслаждаясь каждым глотком, радуясь каждому дню. Давид и Аида снимали маленькую квартирку в Южном Бутово с тараканами, которых холёная Аида боялась, с протекающим краном и пожелтевшей от старости сантехникой. Но, несмотря на мелкие бытовые неурядицы, ребята были счастливы. Разве не счастье просыпаться каждое утро в объятиях друг друга, а потом, наскоро проглотив по бутерброду и запив его горячим кофе, бежать к метро, и там, ожидая поезда вдыхать всей грудью его вкусный, ни с чем не сравнимый запах? Разве не счастье собираться группой в подвале Юркиного дома на репетиции? А давать концерт в одном из захудалых кафе на отшибе города, и знать, что твои песни слушают, ждут и любят его завсегдатые? А валяться на пыльном полу их съёмной квартирки с конспектами. Каждый со своим, бегать глазами по строчкам и знать, что рядом твой любимый человек - твоя половина?

Молодые люди  не думали о будущем, им хватало настоящего. Учёба в институте днём, репетиции группы и выступления вечером, объятия друг друга ночью. Зря, как оказалось, не думали.

Полные надежд  и предвкушения новой, взрослой, последипломной жизни, они мчались в поезде, везя столичные подарки родным. Им и в голову не приходило, каким страшным окажется это лето, каким тягостным и тревожным. И как шокирующая новость, преподнесённая Аиде на семейном ужине перевернёт их жизнь, такую беззаботную, такую яркую.  Папаша продал свою красавицу дочь,  Артуру – сыночку какого-то бандюгана, владевшего видеосалонами, похоронным бюро и двумя комками. Продал за девятку и долю в похоронном бизнесе. Когда заплаканная Аида поведала Давиду о предстоящей свадьбе,  тот решил поговорить с Артуром, как мужик с мужиком. Но Артурчик лишь заржал ему в лицо, обнажая кривые кариозные зубы.

- Бабло решает всё, - глумливо пропел он, обдавая Давида волной тухловатого призрения.

Исколотые руки,  синюшная бледность, кислый запашок изо рта, всё это выдавало в нём наркомана. Артурчик не баловался, он кололся по настоящему, точно зная, где достать очередную дозу. Отдать Аиду – мечтательницу, поэтессу, редкий, слегка диковатый цветок  ему – этой мерзости, этому полутрупу? Никогда!

У отца Аиды руки оказались довольно длинными, а связи -  многочисленными. По тому, он позаботился и о дочкином ухажёре, так, на всякий случай, чтобы под ногами не путался и знал своё место.

Распределение оказалось неожиданным. Давида посылали в глушь, в среднюю полосу страны, к промозглым осенним дождям, холодным суровым зимам, сырым вёснам и к скоротечным, пыльным летним дням.

- А это тебе в наказание, - объявили ему в деканате. – За аморальное поведение.

- И чем же оно аморально?- поинтересовался  ошарашенный студент.

 - А в подвалах собираетесь с гитарами своими? А песни крамольные поёте? А патлы отрастили? А штаны ваши дранные? В таких штанах только в коровнике навоз убирать! – скрипел ехидно декан, обличительно указывая жирным пальцем на его джинсы. – Вот и поработаете в деревне, уму-разуму научитесь. В деревнях, товарищ, тоже психологи нужны.

 Парень понял, что блестящего будущего ему пока не видать. Майор милиции  успел подсуетиться, кому-то позвонил, кому-то что-то пообещал, с кем-то договорился.   Но разве это беда? Отработает три года, а потом… Главное – вытащить Аиду из рук чудовищ.

- Будем жить, работать, нам общежитие дадут, -  в очередной раз уговаривал он розу своей души. – Там тоже группу сколотить можно, наверное. А потом, как всё уляжется- вернёмся. Может, Артурчик, к тому времени,  от своих наркотиков сдохнет.

Давид и сам не до конца верил в то, что говорил. Аида - принцесса. Она привыкла к роскоши, вкусной еде, мягкой постели, весёлым друзьям и модной импортной одежде, которую просто так не достать. Разве такая девушка согласиться жить в какой-то дыре? Он и сам толком не представлял, как будет там жить.

Аида плакала и молча качала головой.

- Мы же панки, - смеялся Давид, прижимая девушку к своей груди и гладя ладонью по шелковистым волосам. – Мы должны стремиться к свободе. Именно о ней мы поём в своих песнях. 

Говорил и сам же чувствовал фальшь в своих словах, от чего было и стыдно и противно. Хорошо петь на сцене о борьбе, о железной воле, о силе духа. А в жизни всё гораздо сложнее. Кто он по сравнению с папашей Артурчика? Что он сможет противопоставить ему? Да и своей любимой что сейчас предлагает?  Комнату в общаге? Работу в деревенской школе?

Они сидели на её кухне, где гудел современный заграничный холодильник, на кожаном диване, который не достать без блата и больших денег. Но у папаши Аиды деньги и блат были всегда. 

Почему-то, Давиду казалось, что Аида хочет  сказать нечто важное, что слова мелким бисером прилипли к её языку, требуя выхода. Но она, крепко сжав губы, боится их выронить, не хочет, чтобы бисерины  просыпались и застучали по паркету.

А, спустя сутки, вечером, когда Давид возвращался от друга Яшки,  с которым изрядно напился до идиотского благодушного хихиканья, до заплетающихся ног и мышечной мягкости, его встретили. Их было пятеро. Пятеро огромных быков в спортивных костюмах, с тупыми мордами и бритыми черепами, одинаковые, как однояйцовые близнецы. Он получил шесть ножевых ранений, перелом со смещением, сотрясение мозга второй степени и неоднозначное предупреждение, чтобы ехал, куда послали и не высовывался от туда, как минимум, лет пять. А как максимум -  никогда.

Он бы послал их всех с предупреждениями и угрозами, но слёзы матери, рыдающей у его больничной койки, всё решили. 

Давид не хотел её расстраивать, но ещё больше не хотел, чтобы она пострадала.

Но сейчас, Аида замужем, живёт с Артуром, обласкана его папашкой и принята в большую, богатую семью с криминальным душком.  У неё своя жизнь, а у Давида будет своя. Через год, когда Алёне исполнится восемнадцать, он увезёт её к ласковому тёплому солнцу, к нежному упоительному воздуху, туда, где возвышается зелёная и гордая гора Машук,  где из недр земли бьют источники с целебной водой. Только бы она согласилась!

Стук в дверь прервал течение его мыслей. Давид осторожно поднялся, отодвинул щеколду. На пороге стояла соседка Тамара Ивановна с клетчатой челночной сумкой. Уставшая, бледная, с выражением покорности на лице. Пальцы  с отчаянием сжимали ручку сумки, словно в них, в этих режущих кожу, неудобных грубых ручках и есть спасение.

- Купи набор, Давидка, - обречённо проговорила она. – Хороший набор, сестре своей подаришь или девушке там. Ну, купи, а.

Глаза женщины, некогда ясные и синие, а теперь поблекшие от старости, окружённые мелкими веточками морщин, затянулись пеленой набухающих слёз.

- Смотри, какая прелесть, там и помада, и духи, и подводка для глаз, и лак для ногтей. А ещё крем для рук есть. Хороший крем, малиной пахнет. Ну не будь гадом, Давидушка, купи.  Никто у меня товар брать не хочет. Я и по нашей общаге прошлась, и в соседний дом сходила. Ни у кого денег нет. А мне как жить? Ведь не от хорошей жизни по домам хожу, словно побираюсь. Представляешь, а Петров меня и вовсе обматерил. Меня – терапевта. Словно мне нравится по домам ходить. Просто в больнице совсем платить перестали, а жить –то как?

Тамара Ивановна оправдывалась,  стыдясь того, что делала.  Предлагать товар и получать за него деньги ей казалось неприемлемым, неприличным. Возможно, именно по этому не шла торговля.

- Слушайте, Тамара Ивановна, - Давид отступил в глубь комнаты, давая женщине пройти, но в то же время закрывая широкой спиной угол, где спала Алёна. – Если будете так относиться к своей работе, у вас никто и никогда ничего не купит.

- А как же мне к этому позорищу относиться? - охнула женщина, в сердцах роняя сумку. Что-то внутри её звякнуло и булькнуло. – Я же не спекулянтка какая-нибудь, я - врач.

Мясистый подбородок задёргался, а с ней и правая щека. Паутина морщин стала ещё более явственной.

- Сейчас это называется предпринимательством,  - Давид для пущей убедительности поднял к потолку указательный  палец. – Товар свой нужно не со слезами продавать, а рекламировать, хвалить. Вы же врач, вот и убеждайте покупателей в том, что ваш товар полезен для здоровья. Ладно, зайдёте как-нибудь, дам вам несколько уроков НЛП. А сейчас, давайте свой набор.

Соседка ушла, а Давид на какое-то время застыл, разглядывая розовое чудо. От одной только мысли о том, как он протянет набор Алёне, как она обрадуется, зардеется, смущаясь, как робко начнёт отказываться, пряча радостный блеск в глазах, сердце сжималось от невероятной нежности, такой ранимой, хрупкой и чистой, словно перламутровая рассветная дымка над горными вершинами.

Тревога от осознания сделанного металась в груди когтистым зверем, а по венам растекалась слабость стыда и отчаяния. В комнате явственно воняло гарью, а перед глазами по мимо моей родной, привычной мути висела инородная, светло- сизая. Сковородка продолжала угрожающе шипеть, словно укоряя меня за нерадивость. Я уселась на пол, обхватила начинавшую тяжелеть голову руками, закрыла глаза. По коридору кто-то ходил, шлёпая тапками, визжали какие-то дети. Скоро вернётся Давид, и что он увидит? Яичную скорлупу, испорченную сковороду с уродливыми жёлто- коричневыми нашлёпками сгоревшего продукта, завесу дыма.

- Что это такое?- спросит он.

- А это я, дорогой Давид Львович , хотела вам яичницу пожарить, - пролепечу я.

Чёрт! Да как мне вообще могла прийти в голову такая глупость? Кто я ему, чтобы лазать в его холодильнике, доставать оттуда продукты, брать посуду и готовить в ней? Кем я себя возомнила, любящей заботливой женой? От стыда щёки вспыхнули так, что на них можно было бы пожарить оставшиеся в холодильнике яйца, в ушах зазвенело, а на глазах начали набухать едкие слёзы. Стыдобище! И ладно бы, готовить умела, он бы поморщился, усмехнулся, но съел. А тут? Грязь, вонь, испорченная посуда. Дура! Как есть настоящая дура-неумеха. Маленькие ручки, которые только и могут, что ложку держать, неловкие, слабые, никчёмные, глупая голова, набитая романтическими бреднями – вот и вся Алёна Вахрушкина. А ведь он оставил мне стопочку вчерашних блинов, розетку со смородиновым вареньем и полный чайник ароматного зелёного чая, чтобы я по углам не мела и по сусекам не скребла, чтобы не шарила в его доме в поисках съестного. Нет же, полезла, буром, бесцеремонно. Забыла о своей неумелости и бесполезности? Даже глазунью элементарную приготовить  не способна, а туда же?

В подруги Давиду набиваешься? Нужна ему такая подруга-малолетка? Да что ты ему предложить сможешь? Поцелуйчики за школой? Прогулку вокруг интерната под ручку? Дурацкий стишок о любви, напечатанный шрифтом Брайля? Ну, посидели вчера, поговорили по душам и что с того? Да на тебя даже Кукайкин не всерьёз повёлся. Даже ему ты - Алёна Вахрушкина, как оказалось, была не нужна.

О вчерашнем вечере вспоминать было теперь неприятно и стыдно. И не потому, что произошло что-то стыдное и неприятное, а совсем наоборот. В нём мне почудилась некая романтика, какое-то особое ко мне расположение Давида. А ведь человек просто проявил участие, помог, пожалел. Пожалел, так, как я жалкая, и только этого чувства достойна.

Лиловый, густой и вязкий, словно кисель, вечер расползался по комнате. Клубящийся  сумрак, на удивление, дышал не тревогой и отчаянием, а умиротворением. И было хорошо так сидеть в островке света настольной оранжевый лампы, словно у небольшого костерка, вдыхать вкусный сдобный запах готовящихся блинов и пряных трав. Смущения не было.  И я удивлялась сама себе, как же мне удаётся так свободно разговаривать с Давидом.

- Я только сегодня увидела, что у вас красная прядь на виске.

Почему-то этот факт грел душу, умилял, заставлял глупо улыбаться. Ну, какое, если уж разбираться, мне дело до этой пряди? А вот радовало и всё тут.

- Да, вот такой я необычный, - в голосе психолога слышалось лето, шуршание крепкой сочной листвы, шелест душистой, пригибаемой южным ветром, травы. И весь он был какой-то летний, солнечный, светлый, несмотря на черноту волос и одежды. – Запомни, Алёнка, необычным быть не стыдно, не зазорно. Стыдно- вариться в серой массе, булькать в ней и топить других, не позволяя выбраться. Знаешь, когда я был студентам и пел в группе, нас осуждали. И кто осуждал? Не бабушки на лавочках, а преподаватели, профессора. В их головах никак не укладывался тот факт, что я, носящий дранные джинсы, ирокез, поющий иные песни, не те, к которым они привыкли, могу хорошо учиться. Их злили мои ответы на экзаменах, бесил мой внешний вид. А всё потому, что ломать, сложившиеся стереотипы  очень нелегко, ведь для этого нужно признаться себе самому, что ты, такой умный, проживший столько лет, ещё не всё знаешь о жизни. Легче отрицать, злиться и. по возможности. Делать пакости.

Блюдо с тёмно-рыжими душистыми блинами, похожими на маленькие закатные солнышки, были водворены на стол. Руки Давида большие и ловкие, разлили чай по бокалам.

Я сглотнула вязкую слюну. А ведь в интернате сейчас, наверняка, лопают серый липкий комок, называемый гречневой кашей, или комок светло-розовый – плов, или белый- каша рисовая, или всё те же опостылевшие скользкие макароны в разбавленном остывшем молоке. Вот и пусть жрут! Так им и надо! И я со злорадством потянулась к тарелке.

- По-вашему, каждый поступок имеет скрытый мотив?- прожевав кусок, спросила я, наслаждаясь вкусом. Человек – существо слабое, дай голодному поесть, и будешь ему и другом, и царём. А может, это я такая безвольная? Сижу, блинчикам и горячему чаю радуюсь, наслаждаюсь тишиной. Хотя, зачем я об этом думаю? Мне сейчас хорошо – да и ладно.

- Так оно и есть. Вот почему тебя Наталья Георгиевна невзлюбила? Ведь ты ей ничего плохого не сделала.

- Она возненавидела меня с первого дня, как только встретила.

- Что ты сказала ей при первой вашей встрече?

- Да ничего такого я ей не говорила, молчала в основном. С ней мама моя разговаривала. Ужасалась здешним порядкам, просила приглядеть получше. Я чуть от стыда не сгорела. Мамочка выставила меня настоящим ничтожеством, словно не девицу шестнадцати лет в школу отправляет, а грудничка. Ещё бы подгузниками снабдила. 

От упоминания о матери, в животе образовался серый  мохнатый комок, невесомый, словно туман, пустой и сосущий,  желающий вобрать в себя моё нутро, чтобы больше пустотой не быть.  Показалось, что я чем-то провинилась, как-то обижаю и оскорбляю маму своим поведением. Блины тут же потеряли свой первоначальный вкус, а лиловый вечер, рассеиваемый лампой, утратил  очарование.

- Вот и мотив нашёлся, - золотистые искры его голоса разогнали сгустившийся туман, растворили серую муть без остатка.

Он - волшебник, настоящий маг. Давиду всё подвластно, и приготовление блинов, и устрашение туманных комьев чувства вины, и успокоение вот таких ненормальных, истеричных барышень, как я. Он великолепно играет на гитаре и чарующе поёт. Он необыкновенный!  Эй, Алёнка, не гони лошадей! Успокойся, дурочка! Этот парень не про тебя. Ему нужна принцесса, милая, с ямочками на гладких розовых щёчках, точеной фигуркой и длинными стройными ножками, или страстная рыжая ведьма, крепкая, с густым грудным голосом, сиськами, как у Надьки и стальным характером. А полуслепая, бледная, словно моль, худая низкорослая доходяга, со шрамами на щеках, в дохлом сером свитере, клетчатой шерстяной юбке и колготках, сморщенных на коленях гармошкой, ему может присниться лишь в кошмарном сне.

- И какой же?- проговорила я, помогая себе  глотком чая протолкнуть вставший в горле комок обиды, на себя и свою нелёгкую долю страхолюдины.

- Зависть. Так уж вышло, что у Натальи Георгиевны нет ни мужа, ни детей. Ей не к кому спешить с работы, не о ком заботиться. Вот она и проводит дни и вечера в школе. И вдруг появляетесь вы с мамой. Твоя мама принимается демонстрировать свои материнские чувства, наступая бедной женщине на больную мозоль.  

Вот за эти болезненные ощущения, за минуты горечи, Наталья Георгиевна и начинает мстить.

- А одноклассники? Они-то чему позавидовали?

Знала, что злиться на мать – нехорошо, что мать- святое, неприкосновенное, ненавидела себя за это, сжирала изнутри, но злость и досада были сильнее меня. Она, видите ли, решила чувства свои продемонстрировать, в очередной раз показаться жертвой злой судьбы, героиней, женщиной несущей крест, а мне теперь – расхлёбывай последствия.

- В интернате плохо всем, никому не нравятся его условия, - Давид положил мне на тарелку очередное солнышко. И так трогательно это вышло, что защемило за грудиной. Решила ухватиться за край блина, и коснулась пальцев. По телу пробежал разряд тока, лёгкий, щекочущий. А щемящее чувство усилилось, распустилось как цветок, розовый, с гладкими лепестками, именно таким мне представлялось нечто, поселившееся в груди. Перехватило дыхание, в низу живота сладко запульсировало. Отдёрнула руку, с проворством обезьяны ухватила блин и принялась жадно жевать, пряча в этом жевании своё смущение. Господи, да что за неадекватные реакции? Как же, должно быть, я отвратительно выгляжу, краснеющая, жующая, дрожащая. А может, дрожь лишь внутри меня, и её вовсе и не видно?

- Среди ребят нашлись те, кого задело твоё индивидуальное обучение. Они, бедняжки, с первого класса ледяной водой полы намывают, встают и ложатся по команде, недоедают, а ты – явилась, не запылилась в девятый класс. Кто-то, как Сундукова, испугался, вдруг ты перехватишь влияние, власть над классом? Лучше, на всякий случай, перестраховаться и раздавить тебя сразу, не дожидаясь, когда ты проявишь свои лидерские качества.

- Да нет у меня никаких лидерских качеств, - сказала и с горечью мысленно отметила, что у меня вообще никаких качеств нет. Ни качеств, ни талантов. Серая, скучная, как шерстяные колготки, что сейчас на мне. Тьфу! Аж самой противно!

- Но ведь Сундукова об этом не знала.  Большинству ребят  ты и вовсе безразлична, просто им хочется быть частью чего-то большого. А чтобы создать это большое, нужна идея общего сплочения. Вот и выбрали лёгкий путь – найти жертву, самое слабое звено. А кто ещё может быть слабее нового человека, только-только начинающего изучать обстановку? Все эти люди –несчастливы, закомплексованы, имеют кучу внутренних блоков, страхи, обиды, опасения, сомнения. Тот, кто старается унизить другого – сам унижен. Самодостаточный человек не станет опускаться до унижений и оскорблений, ему это не нужно, ему и без этого хорошо.

- Красиво вы говорите, - досада на себя росла в геометрической прогрессии. Я- несамодостаточна, но никого не унижаю, так как даже на это не способна. – Вот только, как мне это знание поможет? Завтра я вернусь в интернат и начнётся то же самое. Я, конечно, могу разложить перед ними вашу теорию, но очень сильно сомневаюсь, что кто-то её будет слушать.

- И не нужно ничего раскладывать. Не поймут. Достаточно знать самой, и не верить им. А то же самое не начнётся, поверь мне. Ты веришь, Алёнка?

 Давид  обошёл стол, опустился передо мной на колени, обхватил мои щёки своими большими тёплыми ладонями. И я утонула, потерялась в свежем запахе его туалетной воды. В тепле его рук, в оранжевом отсвете лампы, в воцарившейся тишине. И лишь одна мысль, маленькой разноцветной птичкой билась в сознании» Давид, как жаль, что я не вижу твоего лица!».

Мы сидели  долго, мучительно, сладко,  и мне безумно хотелось, чтобы этот миг длился, длился и длился. Запечатлеть, оставить себе, законсервировать. Ведь он так прекрасен, так волнителен. ОН мой, только мой.  Всё более или менее хорошее, что происходило иногда в моей жизни, я делила с родителями, всё принадлежало им, а я лишь облизывала тарелки со стола их жизни. Пикники у пруда летом, новогодние посиделки  с их друзьями, приходы школьных учителей, даже Сонины письма. Всё делилось. Я была для мамы и папы открытой тетрадью, в которую они вносили свои правки. Но этот лилово- рыжий миг с запахом кедра и цитруса мой, личный. По закону жанра должен был состояться поцелуй, но этого не произошло. Давид, наконец, поднялся, объявив, что мне пора делать укол. Вот дура! С какого это перепуга он целоваться со мной будет?

В замочной скважине скрежетнул ключ.  Мне тут же захотелось превратиться в ячменное зерно, чтобы затеряться на линолеуме, забиться в самый дальний угол.

- Алёнка, что случилось, маленький?

Крепкие руки обняли. Широкая ладонь прошлась вдоль позвоночника, задержалась на затылке.

Я постыдно разревелась, ещё  сильнее вжимая голову в плечи.

- Простите, Давид Львович, - попыталась произнести я. А голос срывался, дрожал, гадко текло из носа.

- Всё понятно, - расхохотался психолог, вытирая мои слёзы пальцами, холодными с мороза, и на удивления нежными. – Моя плитка- дама капризная, к ней приспособиться надо. Ты что-то горячее захотела, да?

Бабочки в животе и мурашки на коже мигом активизировались, язык онемел, к щекам прилила краска. Да что же он делает? А слёзы уже текут неудержимым потоком, от жалости и отвращения к себе, от его доброты и нежности.

- Хотела сделать тебе приятное, ты же с работы.

Сказала и тут же осеклась. Во- первых – я ему никто, чтобы встречать с работы, накрывая стол, а во- вторых – какое ещё «Ты»? Как я посмела! Тоже мне, дружка нашла! Нет, Алёна, ты неисправима! Сейчас он поставит тебя на место и будет прав.

- Глупая. Ты мне уже сделала приятно тем, что не сбежала,  – тихо, почти неслышно проговорил Давид, укладывая мою голову себе на плечо. – Ты перестала мне выкать, и я этому рад.

Запах кедра кружит голову, прохладные пальцы гладят шрамы на моих щеках, красная прядь касается уха, его лицо всё ближе. Гудение холодильника, коридорный шум, молочная белизна пасмурного снежного дня. Губы Давида мягкие, пахнут мятой, они касаются еле заметно, вопросительно, до безумия, до боли в солнечном сплетении бережно. И я подаюсь навстречу. Время останавливается. Мы пьём друг друга осторожно, неторопливо, смакуя, изучая, не веря в то, что происходит.

- Моя девочка, - шепчет Давид, отрываясь от меня. Я слышу улыбку в этом шёпоте, золотисто-медовую, мягкую и тёплую. – Не отталкивай меня. Я ведь не такой старый для тебя, правда?

- Ты совсем не старый, - произношу я так же шёпотом, и висну на его могучей шее. Куртка, объёмная и неудобная мешает, не даёт почувствовать тепло его тела, но я всё равно висну, боясь отпустить, боясь поверить в то, что сейчас происходит – не сон, не бред.

- Пора накрывать стол, скоро гости прейдут, - смеясь, говорит Давид, с ощутимым сожалением отрывая меня от себя.

- Какие гости? – с тревогой спрашиваю, глаза упираются в чёрную кожу куртки. Мне не хочется никаких гостей. В качестве кого он меня им представит? А может, и вовсе сейчас проводит в интернат. От одной только мысли о зелёных стенах, казенных прямоугольниках ламп с холодным мертвенным освещением, навязчивом запахе гречки, прогорклых щей, нечищеных туалетов, накатывает дурнота. Нет, только не сейчас, не после этого поцелуя.

- Я пригласил на твой день рождения Соню, так что нужно поторопиться, нас ждут дела.

Давид повесил куртку на крючок и принялся доставать из пакета разную снедь. А  я заворожено стояла, нелепо открыв рот, ничего не видя перед собой. День рождения вылетел из памяти, как нечто совершенно бесполезное, ненужное. К чему о нём помнить, если не будет ни поздравлений, ни подарков? А Давид  вспомнил.  

Готовить вместе оказалось довольно весело. Он учил меня резать картошку, так же, как учила Макака, но без понуканий и оскорблений. За тем, Давид поручил мне почистить и нарезать лук, и смеялся над тем, как я плачу. Ломтики батона мы намазывали майонезом и украшали шпротами и кружочками маринованного огурца, тёрли на тёрке морковь и кололи орехи. А вот окорочка, Давид жарил сам, на своей капризной плитке. 

Это был удивительный, необыкновенный день рождения с шутками, поздравлениями, бокалами шампанского, тортом и подарками. Соня вручила мне ярко-красную водолазку в прозрачной шуршащей упаковке, а Давид – великолепный набор косметики. И я вновь разревелась, от неимоверной радости обладания новыми, только моими вещами, оттого, что они, эти люди, подумали обо мне, вспомнили.  Был торт и торжественное задувание свечей и  песни под гитару. С начала пел Давид, сурово, угрожающе, и от его мощного голоса становилось и жутко, и весело одновременно. Потом гитару взяла Соня, и мы с ней затянули песню Арии, как когда-то в больнице:

Перед внутренним взором стелилась дорога, лес по обеим её сторонам, пурпурные полосы заката, тающие в светло-фиолетовых вечерних сумерках, и Давид на чёрном мотоцикле. Ветер развевает его волосы, он машет мне рукой. Я пела, и мой слабенький, хрипловатый тонкий голосок тонул в густом, ярком контральто Сони, теряясь, растворяясь. Куда моему комариному писку до её грудного глубокого голоса? Но, несмотря на это я пела, ничуть не смущаясь, не боясь осуждения.

Провожали Соню задорно и очень тепло. Хрустел под подошвами снег, мороз игриво покусывал щёки и кончик носа, вкусно и дразняще пахло банями, а над головой пучилось седое небо убывающего дня.

- Не упусти этого парня, - шепнула мне Соня, обнимая меня возле своего подъезда. – Он тебя любит, я чувствую. От него такая сильная энергия исходит.

Ветер хлопал деревянной дверью подъезда, и она скрипела, жалобно, словно предупреждая о чём-то. На мгновение, тонкой спицей, меня пронзило страхом предчувствия чего-то плохого. Кольнуло и исчезло.

- Постараюсь, - ответила я подруге, пытаясь прогнать непрошенную тревогу. Дожила, теперь хлопающих дверей бояться стала!

А вечером случилось это. Случилось само, без слов, предложений, уговоров. Мы просто сидели в темноте, утопая в седых, клубящихся зимних сумерках, рука в руке, моя голова на его плече. Разговор тёк тихо, размеренно, с длинными, но вовсе не тягостными, а какими-то даже уютными паузами. Но вот объятия становятся теснее и жарче, от тянущей сладкой боли в низу живота хочется кричать. Он прижимает меня к себе, моё тело обмякает, сдаётся, готовое принять. Вздох, длинный, судорожный, тяжёлый вырывается из груди. Просовываю свои ладони под футболку Давида, глажу его горячую кожу, стараясь впитать этот удивительный жар поверхностью ладоней, с досадой понимая, насколько это мало для меня. В голове мутится, бормочу что-то неразборчивое, тону в аромате его туалетной воды, растворяюсь в ударах его сердца.

- Ты действительно хочешь этого? – спрашивает Давид каким-то незнакомым голосом.

- Да, - задыхаясь от пронзившего, доселе незнакомого чувства произношу я.

 Нечто, огненное, беспокойное желает получить освобождение. Сердце ускоряет ритм, не хватает воздуха. Мы вжимаемся друг в друга, срывая с себя мешающую, такую неудобную, одежду. Она кажется инородной, лишней. Кожа к коже, сердце к сердцу, ведь это так естественно. Нечто полыхает, беснуется, рычит от желания. Но Давид медлит. Его губы везде, они  бегут  по шее, скользят по грудине, касаются запястий. Пальцы зарываются в волосы, разглаживают шрамы на моих щеках. И я уже окончательно плавлюсь, таю в нём, теряю себя. Ну и пусть. Я хочу существовать в нём, быть его кровью, быть его дыханием, поселиться под кожей. Кусаю его за плечо, и он тихо смеётся, и тоже прикусывает меня за коленку. Я кричу от яркой, разноцветной вспышки невероятной, небывалой радости. Кричу и чувствую, как он входит в меня.  Боли нет, лишь ощущение того, что мы единое целое, один организм.

- Как у Пастернака, - вяло теплится мысль. – Скрещенье  рук, скрещенье  ног, судьбы скрещенье.

Но вскоре и эта мысль угасает, так как я пропадаю, распадаюсь на атомы. Меня накрывает розовой светящейся волной наслаждения, разрывает на части от сладкой боли? Нет, чего-то другого, необъяснимого, неописуемого…

В холодильнике что-то щёлкает, он всхрапывает и затихает. Я лежу, вслушиваясь в сонное дыхание Давида. По потолку пробегает  отсвет проезжающей под окном машины, за стеной доносится реклама?

- «Джонсанс беби,» не щиплет глазки. «Джонсанс беби» нежный и ласковый.

Детский голосок навевает непрошенные воспоминания о доме, о родителях, а вместе с ними и сомнения, вечные, изводящие:

- А правильно ли я поступила?

Вновь в животе начинает  разрастаться серый сосущий туман – ощущение собственной виноватости. Предала, подвела маму. А они ведь хотели видеть тебя чистым цветком. Как ты посмела заняться этим? Грязная, порочная тварь!

- А разве было сейчас что-то грязное и порочное? – задаю  вопрос внутреннему голосу. – Разве та нежность, та забота, то трепетное ко мне отношение со стороны Давида можно назвать грязью? И не это ли чувство, что охватило нас, воспевают поэты всех времён и народов, да тот же Пастернак, которого так обожает моя мамочка?

Говорят, что счастье невозможно поймать, уловить и зафиксировать тот самый момент, когда был счастлив. Говорят, что человека постоянно, ежесекундно одолевают сомнения, тревоги, думы о каких-то предстоящих делах, не давая в полной мере насладиться моментом. Но, наверное, я была каким-то неправильным человеком, так как ощущала состояние счастья полно, безотчётно, всем своим существом.

И если вчера я ещё тревожилась, ковырялась в собственных мыслях и чувствах, то сегодня, была свободной и спокойной, как никогда.

В окно торжественно смотрела морозная пушкинская зима. По истине: «Мороз и солнце, день чудесный». Вся комната была залита ярким серебряным светом. Холодное предновогоднее солнце отражалось на глянце шкафа, в зеркале и в каждом шарике. Пахло мандаринами и елью, которую вчера принёс Давид.

Врач местной больницы Тамара Ивановна, осмотрев и послушав меня, сочла моё состояние вполне удовлетворительным, и сказала, что дня через три я могу уже спокойно отправляться в школу. Да я и сама чувствовала себя здоровой. Как же это чудесно, жить без боли в горле, ломоты в суставах и тяжести в голове!

Возвращение в интернат меня ни чуть не пугало. Ведь я знала, что Давид будет рядом.

Шарик жёлтый, шарик красный, золотистая рыбка, синий зайчик. Неужели бывает столько счастья? Неужели всё это мне одной? Заботливый, умный, влюблённый в меня  парень, с которым и легко, и весело и надёжно. Мудрая, всегда готовая прийти на выручку, подруга и будущее, яркое, пронизанное солнцем, пропахшее травами, полное любви. Пока нарисованное нами, зыбкое, неуверенное, далёкое, но ведь оно случится, обязательно случится!

Я окончу школу, и мы уедим! Да, будет непросто  договориться с родителями, но мы справимся. С Давидом мне ничего не страшно, ни мамины слёзы, ни мутный ком чувства вины, набухающий в животе.

- Такое бывает, - сказал мне  Давид, когда я поделилась с ним своими сомнениями. – Родители заботятся о своём ребёнке, вкладывают в него свои силы, свою душу, посвящают ему жизнь. Им начинает казаться, что и живут-то они вместе только ради ребёнка. Он становится смыслом их жизни, центром их микро -вселенной. Они растворяются в ребёнке, живут его жизнью, дышат за него, говорят и действуют за него. И вот сама подумай, что начинают чувствовать родители, когда ребёнок пытается уйти от такой опеки, стать кем-то ещё, кроме любимого дитятки, обрести новые социальные связи, выйти в большой мир?  Им становится страшно. Ведь в ребёнке весь смысл их жизни! Выпустив его  из под контроля, неусыпного, жёсткого,  они лишатся себя! А это весьма неприятно!

- И что теперь мне делать? – от негодования я даже руками всплеснула, комично, нелепо, словно актриса дешёвого сериала. – До старости сидеть с ними, быть их смыслом?

- Конечно, нет, - засмеялся Давид, прижимая меня к себе. В его огромной широкой груди гулко билось сердце, и этот мерный звук успокаивал, расслаблял, умилял до слёз. -  Необходимо доказать им, что любить повзрослевшую, самостоятельную и самодостаточную  дочь тоже здорово.

На память пришли строчки, недавно придуманного мной стихотворения. Да, я опять начала писать стихи, но не о себе и не о своих переживаниях. Страсть к написанию таких стихов, когда я в возрасте четырнадцати лет, пробовала самовыразиться, была жёстко и безвозвратно убита мамой.

- Спасибо, дочка, - дрожащим от негодования и подступающих слёз голосом проговорила она, когда я закончила чтение. – Хочешь сказать, что тебе плохо с нами. Что твоя душа страдает.

- Нет же, - вспыхнула  я тогда, ударяя прибором по столу и тут же сбивчиво попыталась  объяснить матери написанное.

- Так и надо было писать, - сухо отрезает мать, давя всхлип. – И если ты не хочешь, чтобы я обо всём рассказала папе, то немедленно порви свою писанину и пообещай, больше никогда так не делать!

Опасаясь очередной лекции и обвинений со стороны отца и приступов рыдания матери, я сделала так, как она просила, и больше стихов не писала, хотя очень желала этого. Строчки приходили по ночам. Отчаянно бились в сознание, требуя открыть окно разума, впустить их, дать им жизнь. Но я, словно мантру повторяла и повторяла одну фразу: « Родители это не одобрят! Убирайтесь прочь!»

Но вчера, после обсуждения с Давидом нашего будущего, мне захотелось написать стихотворение.

- Из этого могла бы получиться довольно неплохая весёлая песенка, - сказал Давид, когда я, преодолевая своё смущение и страх быть непонятой, прочла ему свою писанину.

Не скрою, мне было приятно. 

Вешая на ёлку один шарик за другим, я внимательно прислушивалась к звукам, доносящимся из коридора.  С минуты на минуту ко мне должна была зайти Соня.

- Не знаю, что подарить Давиду на новый год, - как-то пожаловалась я ей.  – Денег нет совсем. Ну не поделку же из шишки делать, как дитя неразумное?

- Стишок ему посвяти, - предложила Соня, затягиваясь.

Мы стояли на балконе общежития. Пахло мусорными баками, в которых копошились, хлопая крыльями, голуби, жареной картошкой и кипятящимся бельём. Где-то далеко лаяли собаки, кричали петухи.

- Можно, конечно, -  без энтузиазма вздохнула я, наваливаясь грудью на ржавые перила и свешивая голову вниз. Наверное, зрячий человек увидел бы внизу прохожих с сумками, бродячих кошек и прыгающих воробьёв. Но перед моими глазами мельтешили лишь неясные разноцветные букашки. Букашка маленькая, розовая, букашка большая чёрная, и ещё одна синяя с коричневым.

- Мам, а ты мне купишь лопатку? – тонко пищал  ребёнок.

- Идём домой, Костя! – голос матери звучал раздраженно, нервно.

- Лопатку! – писк становился  всё требовательнее, всё пронзительнее. – Лоп-а –а-тку!

- Домой, сказала!

- Жева-а-а-чку!

- Да, растут у пацана аппетиты, - усмехнулась  Соня, бросая вниз недокуренную сигарету. Ветер трепал её ярко-рыжие волосы, играл ими, словно языками костра, то раздувая пламя, то утишая, приглаживая его невидимой ладонью. – По-твоему материальный подарок весомее?

- Именно. Да и что я напишу? Какой он прекрасный, какой добрый? Давид и сам об этом знает. О своей любви? Так это и вовсе- пошлость.

Говорила и любовалась волосами подруги. Красиво! Вот какая девушка нужна Давиду, яркая, смелая, талантливая. 

- А хочешь, я тебя вязать научу? – предложила  Соня. – Шарфик Давиду свяжешь.

 В поверхности стёкол её чёрных очков отражалось белёсое небо. Дыхание девушки отдавало мятой и табаком, в голосе сквозит  нетерпение и напряжение, словно подруга боялась, что я откажусь.

- Хочу, белый такой, как у Остапа Бендера. - отвечаю я. – А к Новому году успеем?

- Успеем, время ещё есть. Кстати, у меня белой пряжи полно или это синяя? Не помню уже. Принесу тебе несколько клубков, скажешь, где там белая, а где синяя.

И вот, как только заканчивались уроки, Соня спешила ко мне, и мы вязали.  Во время работы подруга делилась интернатскими сплетнями, жестоко осмеивала директрису, Ленусю, Надюху и Лапшова, а ещё мы пели. Пальцы набрасывали шерстяную нить на крючок, плели узоры, глаза бесцельно блуждали по комнате, останавливались то на шторах, то на шкафу, то на огненной шевелюре подруги, а из груди рвалась песня.

Мои мысли были прерваны требовательным, каким-то нервным стуком в дверь.

- Рановато для Сони, - подумала я, отправляясь открывать.

Требовательность и нервозность, с которой стучал визитёр, почему-то меня не насторожили.

Не подозревая ничего плохого, прибывая в дурмане собственного счастья, я распахнула дверь.

Фигура, застывшая в дверном проёме невысокая и сухопарая показалась мне знакомой. Она, чёрная от головы до пят,  стояла молча, неподвижно. 

Ещё не отдавая себе отчёта, что произошло, я испугалась. Гадкие мураши страха и краха пробежали по моей коже, в животе скрутился тугой узел, а горло обхватила жёсткая рука гадкого предчувствия, не позволяя сделать вдох.

Наконец чёрный гость подался навстречу, тесня меня вглубь комнаты. Дверь закрылась. 

- Не рада, доченька, - услышала я, как из-под слоя ваты, голос матери, металлический, скрежещущий, на грани приступа рыданий.

Всё во мне опустилось, он карябал по нервам,  ввинчивался в самое сердце, от чего за грудиной ощущалась давящая боль.

- Ты же сказала, что у вас нет денег, приехать за мной?- с трудом ворочая онемевшим языком, проговорила я.

- Папин коллега подвёз. Машина возле школы стоит. Собирайся, Алёна. Мы забираем тебя домой. Выучилась, хватит! А я ведь говорила. Что это плохая затея!

Мать не снимая сапог, топала по полу, оставляя после себя мокрые блестящие следы.

Я смотрела на её передвижения, не зная с чего начать. Как сообщить ей, что я никуда не еду. Ведь шарф, как у Остапа Бендера ещё не довязан. Почему-то только этот, довольно неубедительный аргумент приходил в голову. Другие, более весомые, пёстрыми полосатыми пчёлками роились в голове, опасаясь  превратиться в слова и вылезти на свет, боясь старого материнского чёрного платка – символа её несостоявшейся жизни.

Она всё знает о нас с Давидом, не зря нацепила этот платок, чтобы лишний раз подчеркнуть,  выставить на показ свою жертвенность и мою неблагодарность, вызвать, выдавить из меня чувство вины и стыда за мою чёрствость и эгоизм, как лаборант выдавливает кровь из проколотого пальца.

- Смотри, доченька, - словно говорила она, надевая проклятый платок. – Все деньги ушли на твоё лечение, а у меня даже зимней шапки нет. Смотри и цени.

И стыд не заставил себя ждать,  потёк горькой отравой по венам, спутал сердце липкой паутиной, сжал лёгкие могучей властной рукой, затуманил голову. Мать знала, на какие точки нажимать, как вздохнуть и когда всхлипнуть.

Тяжко вздохнув, шмыгнув пару раз носом, мать остановилась у  окна. И на фоне солнечного дня её силуэт смотрелся ещё более мрачным. 

По комнате разлилась тишина, вязкая, словно болотная тина, тягостная, неприятная, припыленная материнским призрением, присыпанная кислым разочарованием. О! Моя маменька – мастер тягостных пауз, гуру недосказанностей. В её арсенале много всякого оружия, холодного, как к примеру, вот эта тишина, и огнестрельного, как слёзы и упрёки. А ещё, презрительные вздохи, едкие усмешки, вкрадчивые угрозы и ласковые увещевания. И ты знаешь, что всё это- манипуляция, игра, но принимаешь эту игру, сдаёшься без боя, становишься мягкой податливой глиной, псом, заглядывающим в глаза хозяину. Ты боишься потерять себя, раствориться, но теряешь и растворяешься. И чем больше боишься, тем быстрее таешь, запутываешься, вязнешь.

- Как барана увёл, - тихо, но насмешливо  изрекла мать.  От насмешки разило  кислой едкой брезгливостью. – Притащил, словно вещь, запер. Тебя унизили, Алёна, а ты этого даже и не поняла?

От снисходительно- вопросительной интонации её голоса на душе стало гадко.  И если я секунду назад хотела возразить, то после этого вопроса, в голову закралась мысль:

- А ведь и правда, как барана. Притащил к себе домой, связал, потом блинами кормить начал…

-  Испоганил, вывалял в грязи светлый и чистый цветок. Как можно делать такое с ребёнком – невинным, светлым существом? Мерзость какая!

С каждым словом я и впрямь начинала ощущать себя изгаженной, растоптанной. А мама, тем временем, продолжала:

- Ты всегда была для нас с папой ангелом. Ты вынесла то, что и взрослому-то не под силу. Твоя душа была, как чистый родник. Мы гордились тобой. А этот мерзавец воспользовался твоей неопытностью, наивностью. Надругался!

Мама зарыдала в голос, а в моём сознании билось страшное, в своей неизбежности, в своей окончательности, слово «Была», серое, словно тучи, гулкое, как звон поминального колокола.

Я вдруг внезапно, со всей ясностью ощутила свою детскость, поняла, что я - ребёнок, школьница. А Давид - педагог, тот кому должны доверять дети, тот- кто на время пребывания в интернате должен заменить родителей. 

- Не правда, - услышала я собственный голос, словно со стороны. – Он обещал, что женится.

Боже! Как по-сериальному, как глупо и пошло это прозвучало.  Мои руки сами потянулись к ушам, чтобы не слышать  собственных слов.

- Обещал! – мать натужно, язвительно, истерично расхохоталась, выдавливая из себя корявые, бесформенные глыбы тяжёлых звуков. – Ах, наивная ты моя деточка. Тебя обманули, дурочка. Такие порочные мужики так и делают, навешают лапшу на уши, запудрят мозги, а потом смеются над глупой девчонкой. 

Последние слова мать произнесла мягче, голос её потеплел, перестал скрежетать. Я была прощена.

- Вот скажи, детка, - мать обняла меня, но эти её  объятия  больше напугали, чем успокоили. На мгновение мне показалось, что я угодила в капкан, цепкий, коварный, и даже, откусив себе конечность, как это делают дикие звери, не выберусь на свободу никогда. Странный, иррациональный страх. -Тебе будет интересно общаться с семилетним малышом?

Я, не понимая к чему клонит мать, отрицательно покачала головой.

- Вот видишь, - в голосе мамы сверкнула радость близкой победы. – Так почему же психологу – молодому мужчине должно быть интересно с тобой? Ему просто-напросто захотелось юного, нетронутого тела. Есть такие больные люди, которым нравится совокупляться с детьми и животными. 

 Отвращение к себе, к Давиду, к нашим с ним дням и ночам, душной волной, с запахом гнили, накрыло меня, погребло под собой.

Теперь всё окружающее, казалось гадким, грязным, хотя всего час назад было близким и дорогим. Омерзительный рыжий абажур, омерзительные зелёные шторы, мерзкий шкаф, и ёлка эта с дурацкими разноцветными шарами тоже омерзительное. Всё это тонко и гаденько смеялось надо мной.

Вскочив с колченогого табурета, на котором сидела, я бросилась к прикроватной тумбочке, схватила своё вязание, кинула на пол и принялась яростно топтать.

Не будет белого шарфика, не будет города Пятигорска, где так мало прямых дорог, но много минеральных источников,  а главное - не будет свадьбы и долгих-долгих лет совместной жизни. Всё ложь, жестокая шутка!

- Ты некрасиво себя ведёшь! – проговорила мама, чеканя слова. – Немедленно прекрати истерику, Алёна. Да, ты виновата, но мы с папой решили не наказывать тебя. Ведь наказания достоин тот подлец. 

Откуда-то на столе появился лист бумаги, исполосованный какими-то записями.

- Подпиши! – лязгнула мать, вкладывая ручку в мои безвольные дрожащие пальцы.

- Не делай этого! – что-то пискнуло из самых потаенных глубин моей души.

Но рядом, чёрным изваянием стояла мать, окутывая меня своей волей, душной энергией неограниченной власти. И я подчинилась. Поставила свою робкую, неуверенную закорючку, подписав Давиду приговор.

Я жила,  вяло  пережевывая повседневность, словно  остывшую серую, пресную гречневую кашу.

Просыпалась, ела, шла с матерью в школу, сидела с ней за партой, слушала учителей, стараясь делать вид, что острые и колкие стрелы насмешек, со стороны новых одноклассников меня ни чуть не тревожат. Справедливости ради, нужно отметить, что интерес ко мне иссяк ровно через две недели.  У парней и девушек были другие заботы. Они о чём-то оживлённо болтали на переменах, перебрасывались записками на уроках, приглашали друг друга в гости, ругались, мирились, жили простой, незамысловатой школьной жизнью. Я же ежеминутно находилась подле матери, которую шумная школьная атмосфера напрягала и злила. Она охала, цокала неодобрительно языком и ворчала, демонстративно заправляя мне за ухо выбившуюся из хвоста прядь, отряхивала несуществующую пылинку с кофты, если кто-то вдруг пытался со мной заговорить.

-  Смотри, детка, - с нарочитой ласковостью отвлекала она моё внимание от подошедшего, - у тебя тут пятно. Сейчас я его вытру. Ой, детка, нужно немедленно постричь тебе ногти.

- Моя дочь принадлежит только мне! – словно хотела сказать она. – И только я имею на неё право.

Человек смущённо уходил, не желая вторгаться в семейную идиллию. Мать выстраивала вокруг меня прочную, непроницаемую стену, охраняя от окружающего мира.

- Невыносимо! – возмущалась мать, когда мы возвращались домой. – Отвратительные, гадкие дети! О чём они говорят? Что за глупости: « Маша любит Сашу!», а матом ругаются!  А на дискотеки ходят! А курят! Господи. Как я устаю! И всё это ради тебя, детка! 

Когда приходил с работы отец, жалобы матери продолжались, и родители, уже вдвоём, принимались осуждать современную  молодёжь, уверяя меня в том, что я должна быть благодарна им за то, что не такая, как эти омерзительные существа – мои одноклассники, что я по-другому воспитана. Я молчала, моё мнение родителям не требовалось.

По субботам и воскресеньям наша семья выходила на прогулку. Гуляли в парке, заснеженном, почти безлюдном. Сонные качели и карусели, пустые железные горки, смеющиеся редкие парочки, скрип снега под ногами и молчание. Родителям сказать друг другу было нечего, а мне и подавно. Но идеальная семья должна была гулять вместе по выходным, потому мы и гуляли, иногда здороваясь с проходящими мимо, коллегами отца.

День тянулся за днём, минули новогодние праздники, серый и вьюжный февраль  перевалил за половину. От Сони пришло письмо полное гнева и обвинений, которое мне пришлось с начала прочесть матери, а потом, порвать его на мелкие клочки. \

- Ты – свинья! – писала она. – Ты- неблагодарное, безжалостное чудовище. По твоей вине, хороший человек, талантливый психолог и музыкант, тот, кто тебе помог, будет сидеть за решёткой. Сама подумай, откуда он найдёт те деньги, что потребовали с него твои предки?  Обесчестили тебя, бедняжечку, обидели! Так почему же сразу заяву в ментуру не подала? Денег захотела? За деньги можно и без девственной плевы прожить, ничего страшного?

Читая бессвязную, сумбурную писанину подруги, насквозь пронизанную оскорбленным чувством справедливости и отвращением ко мне, хотелось выть, по-волчьи протяжно и долго. Предательство тяжким грузом  лежало на сердце. И эту тяжесть я ощущала постоянно, и за столом, слушая рассуждения родителей, и в школе, и во сне.  Я мысленно спорила с Соней, придумывала себе оправдания, но они, словно стекло, разбивались под натиском воспоминаний.  Круглые блины,  рыжие, как маленькие солнышки, большие, но такие тёплые и ласковые руки на моих плечах, потрескивание костра и запах печеной картошки, душистый чай с горными травами. А ещё вопрос, прозвучавший в густых зимних лиловых сумерках: «Ты, действительно хочешь этого?»

Нет мне оправдания! Нет мне прощения!

Рисово-лучный суп вонял. Чем? Да рисом и луком, разумеется, чем ещё может вонять блюдо, состоящее всего из двух ингредиентов? 

Делать вид, что всю жизнь мечтала отведать этот шедевр кулинарии, сил больше не было. И так целую неделю изображала  аппетит, глотая то горькие, то пересоленные, то и вовсе безвкусные, словно шматок  картона куски.

Отодвигаю тарелку, задерживаю дыхание, но это помогает весьма слабо. Запах ввинчивается в мозг, а внутри всё клокочет, беснуется и бурлит. Не дышать, не дышать, не дышать! 

- Ешь! – повелительно  произносит отец. – С жиру она бесится! Я работаю, как ишак, встаю ни свет, ни заря, а эта соплячка нос воротит!

Не думать о рисе с луком! Думай, Алёна, о чём-то другом. Вот настанет весна, зазеленеет трава, выглянет солнце. Отец на окне посадит лук…

Нет! Не могу больше!

- Папа прав, - подхватывает мать, но я её почти не слышу. – Ты знаешь, сколько сейчас продукты стоят? Да и труд мой, я бы попросила уважать! Целый день в школе с тобой сижу, прихожу без задних ног, а потом стою у плиты…

Горячее и горькое  с болью вырывается из меня, выплёскивается на пол. Всё нутро сжимается, выворачивается наизнанку, темнеет  в глазах.

Родители разом выскакивают  из -за стола.

 Возмущённо кричит отец, мать нервно грохочет чем-то в ванной, разыскивая таз.

Наконец, мать появляется в дверном проёме кухни, но не с тазом и даже не с тряпкой.  Она суёт мне в руку тонкую картонную полоску, и тут же отдёргивает  пальцы, демонстрируя чувство гадливости. У мамочки  всегда хорошо получалось демонстрировать чувства, голосом, прикосновением,  манипуляцией с предметами.

- Сделай тест, - скрежещет  она, выдавая своё недовольство и обиду. – Потом подойдёшь ко мне и покажешь.

Клокотал и булькал унитазный бочок, капала из крана вода, пахло порошком и хозяйственным мылом. Меня трясло.

Я сидела на краю ванной, глотая бессильные злые слёзы, ненавидя себя за бесхребетность. И долго я так просижу, хлюпая носом? Час? Два? Мне всё равно придется выйти к ним. Выйти и уничтожить  зарождающуюся во мне жизнь. Ведь мы- идеальная семья. А в идеальных семьях, дочери в подоле не приносят.  В идеальных семьях дочери подчиняются родителям, демонстрируют свою благодарность и никогда не разочаровывают.

 Наш с Давидом малыш, каким бы он был, чернявым, как Давид, или светлым, как я?  Кем бы он был, девочкой или мальчиком? Неужели, я предам и это хрупкое, состоящее пока лишь из нескольких клеток, но уже живое существо? Убью  беззащитное, полностью зависящее от меня, чудо?

Да, убью!  Вернее, позволю убить, так как они сильнее меня. А я – всего-навсего никчёмная, слабая, ни на что не способная тварь!

- Выходи! – грохотал за дверью отец, молотя огромными кулачищами по двери. – Выходи, шлюха!

Спряталась в ванной, смешно! Отцу ничего не стоит выломать эту дверь, или дождаться, пока мне надоест сидеть возле унитаза и раковины. А если и впрямь сидеть, словно в осаждённой крепости? Вода есть, без еды обойдусь как-нибудь. 

- Коля, миленький, - увещевала мать, разъяренного папочку. – Ну не надо так нервничать, давление поднимется. Сейчас выйдет. Она знает, чем дольше  там просидит, тем суровее  будет наказание.

Последнее слово маменька произнесла с нажимом, добавив щепотку битого колкого стекла своего разочарования.

О да! Мама знала, когда кричать, когда плакать, а когда вот так упрашивать. Все её ходы были рассчитаны до мелочей, словно она не жила, а разыгрывала шахматную партию.

- Кого мы вырастили?! – вопрошал отец, пиная  хлипкую  деревяшку, разделяющую  нас. -  Я работаю, чтобы лечить эту дрянь, учить эту дрянь, кормить эту дрянь! Ради чего? Чтобы она повесила на мою шею своего ублюдка? Похотливая сука. Не успели оставить её без присмотра, как она уже в постель к какому-то хмырю прыгнула! 

- Никакого ублюдка не будет! –  взвизгнули ржавые шестеренки в голосе матери. – Сейчас она выйдет, и мы от него избавимся. Наша Алёна – девочка не глупая, понимает, как сейчас тяжело. А ребёнок- удовольствие дорогое. Она не станет взваливать эту ношу на мои плечи. Ведь, правда, детка? 

На последних словах голос матери слегка потеплел, смягчился оттаивая.

И от этого, во мне что-то дрогнуло.

А, может, они всё-таки правы? Родители едва сводят концы с концами, едят рисово-лучный суп, мать никак не может себе зимнюю шапку купить, у отца лопнула подошва на сапогах, а я им ещё и ребёнка навяжу, случайного, нежданного, от малознакомого мужчины. Я оступилась. Совершила аморальный поступок, но мать меня прощает, уже простила, раз назвала неглупой девочкой и деткой. И отец простит, обязательно простит, ему необходимо лишь время и моё послушание.

Моя рука потянулась к щеколде, дверь открылась.

- Пей, детка.

Мать протягивает мне бокал, до краёв наполненный буро-красной жидкостью с резким лавровым запахом. Я морщусь, отодвигаю напиток, к горлу подкатывает тошнота.

- Ты выпьешь! – рычит отец. – Ещё и добавки попросишь!

- Сейчас, сейчас, - унижено бормочу я, надеясь на отсрочку, пищевод сжимается в болезненном спазме.

- Нос она воротит!  Ты будешь делать всё, что мы тебе скажем, тварь!

Рёв отца, жёлтый свет кухонной лампы, занавески с оборками, гудение холодильника и удушливый запах лаврового листа.

Мои руки дрожат, я делаю глоток, потом ещё один и ещё. Жидкость рвётся назад, отодвигаю бокал, делаю несколько глубоких вдохов.

- Не претворяйся! – рык отца пугает. По спине бежит холодная струйка пота, а в ушах раздаётся звон.

В нём, в этом рыке  нечеловеческая злоба, страдание, обида и безумие. 

- Я залью тебе это в твою поганую глотку!

С этими словами отец хватает меня за волосы, зажимает нос огромной шершавой ручищей. Я открываю рот, чтобы сделать вдох, и чувствую, как горькая жидкость вливается в меня. Тело сотрясается в рвотном спазме. Я беспомощно бьюсь в руках родителя, но отец держит крепко.  Горечь с привкусом кислятины, чувство удушья, отцовская хватка и мать, нависающая надо мной, с огромным керамическим синим бокалом в руках.

Потом моё безвольное тело тащат в комнату. Думаю, что пытки закончились, я выпила эту гадость, а значит - всё позади, но ошиблась.

Отец бросает меня на кровать, пытается поднять и бросить вновь, но мать не даёт.

- Не надо, Коля, прекрати.

- Она опозорила семью! – неистовствует он, меря шагами комнату.

Тапки на его ногах гневно шлёпают по полу, отбивая ритм какой-то страшной, свирепой музыки: «Тап-тара-тап. Тап- тара –тап».

- Смотри сюда! – приказывает мать, поднося к моим глазам вязальный крючок. – Вот этим я выскоблю твою матку.

Я сжимаюсь, стараясь отползти в самый угол кровати.  Пятно материнского лица, в обрамлении серых волос, бурый прямоугольник её домашнего халата кажутся зловещими, чужими. В твёрдом голосе звучит сталь, но он спокоен, словно ситуация под контролем. Да она и была под контролем. Что я могу сейчас? Сжаться в комочек, спрятать голову под подушку?

- Не надо, мамочка, пожалуйста. Я больше так не буду, - вяло лепечу слова, приходящие на замутнённый диким, первобытным, животным ужасом, ум.

Мне делали операции, уколы, физиопроцедуры. Но всё это происходило в стенах больницы, в стерильных условиях,  под анестезией.

- Да, это больно, это противно. Но нужно потерпеть, детка. За всё в этой жизни нужно платить, - мать упивается произведенным эффектом, своей полной, неограниченной властью над раздавленным человеком, над послушной, согласной на всё , сломанной игрушкой.  Она мстит за дни, проведённые без меня, за Давида, за наши с ним ночи, за место в сердце, что я выделила для него.  Даёт мне понять, что в нём, в этом самом моём сердце никого, кроме родителей, быть не должно. Я – их питомец, хомячок в коробочке, и обязана принадлежать ей целиком и полностью, вместе с этой самой коробочкой, шкуркой и лапками.

- Как запела, - отец останавливается, хватает меня, вытаскивает из угла, силой распластывает на кровати, удерживая за плечи. – Конечно, не будешь, тебе никто не даст такой возможности.

- Простите меня! – реву, задыхаясь и ничего не видя от слёз и отчаяния.

Мать раздвигает мне ноги, стягивает колготки, потом – трусики, привязывает с начала одну ногу к столбику кровати, затем – другую. Не сопротивляюсь, на это нет сил. Лишь молю о пощаде, всхлипывая и поскуливая.  Мама молчит, нарочито громко звенит крючком в стакане со спиртом, отец тоже больше не произносит ни слова, лишь тяжело дышит.

Цветы на шторе, запах спирта и пыльного ковра, висящего на стене, ожидание чудовищной боли. Призываю беспамятство, чёрную бархатную тьму. Но она не приходит, сознание остаётся ясным.

- Это можно сделать и безболезненно, - словно нехотя произносит мать, и я чувствую прикосновение мокрого холодного металла на коже промежности. – В наших силах сделать так, чтобы ты не почувствовала боли, разумеется, если ты пообещаешь быть послушной девочкой.

- Обещаю, - икая, едва шевеля языком проговариваю я. Неуверенная искорка надежды вспыхивает во мне. Боли не будет! Чудовищная, варварская пытка отменяется!  Мама из злой ведьмы, превратилась в добрую, великодушную фею. Как я могла подумать, что она может причинить боль своему ребёнку? Она шутила. Ну и шутница же моя мамочка!  Трудно сохранять чувство собственного достоинства, если тебя распяли на кровати, если чувствуешь опасную близость металлического предмета и понимаешь, что никто и ничто тебя не спасёт, кроме твоей покорности.

Шуршит  упаковка, пахнет спиртом, нарочито-грубые пальцы отца проводят влажной ваткой по предплечью, а за тем, в вену вонзается  игла.  Мама и папа говорят что-то обвинительно-назидательное, слышится звон вязального крючка, стучащего по стенкам стакана, моё сознание уплывает, голоса отдаляются, и вот я уже вязну в густом мареве забытья. Вязну, залипаю и чувствую боль, но не резкую, а какую-то отдаленную, приглушённую. Боль стучится, хочет ворваться, стать сильнее, воцарится во мне, но не может проникнуть сквозь липкий туман. Боль ноет, тянет ко мне свои длинные красные щупальца, но пока не  достаёт. А мне страшно, ведь с каждой секундой туман, защищающий меня, становится тоньше, а боль – явственнее. Из ноющей становится распирающей, потом- резкой, а после- взрывается вспышками яростного пламени. Кричу, но не слышу собственного голоса. А боль беснуется, погружая в красную, бурлящую пучину страдания.

Когда я очнулась, за окном была уже ночь. Низ живота тянуло и жгло, и это жжение поднималось вверх, растекалось по всему организму, заставляя,  ежится и закусывать край подушки. Хотелось заплакать, но слёз уже не было. Лишь сухие, шершавые, карябающие вдохи вырывались из груди.

Родители уже давно заснули. Беспокойно, как -то тревожно дышала мать, храпел и что-то бормотал во сне отец, лишь мне не спалось.

- Всё забудется, как глупый кошмар, потеряет краски, - пыталась убедить я себя. – Родители простят меня, и всё будет как прежде.

- Не будет, -  насмешливо спорил внутренний голос. – Родители, может, тебя и простят, и заживут, как прежде. А вот ты… Сможешь ли простить себя? Сможешь ли, как ни в чём ни бывало, гулять в парке с мамочкой и папочкой, отмечать праздники, радоваться их похвале, зная, что могла бы обрести счастье, настоящее, неподдельное, ненадуманное?

Я  беззвучно и безслёзно  плакала, закусив угол подушки, доверяя своё горе ночной мгле, залившей комнату. Ах, Алёна Вахрушкина, только рыдать ты и можешь! Рыдания на все случаи жизни! Успокойся, не кори себя! Ты не достойна, быть ни матерью, ни женой! Хомячок в коробочке – вот ты кто!

Смерть  представлялась мне злобной старухой, грязной, со спутанными седыми космами, кривыми длинными  ногтями и вечно раззявленным ртом, полным острых, мелких жёлтых зубов.  Я чувствовала её зловонное дыхание, ощущала её давящее, наводящее ужас присутствие. Ей не нужно было прятаться в тёмном углу, она не стремилась  скрываться под покровами ночи или в клубящихся сумерках. Эта старуха по-хозяйски стояла у моего изголовья, не страшась света и множества голосов, твёрдо зная, что нет никого и ничего, способного  её прогнать.  Она играла, изводила всю ночь, то мучительной тошнотой и рвотой, то лихорадкой, то тупой  или  кинжальной болью в животе, а к утру, лишь только развеется зыбкая дымка болезненного забытья, на несколько секунд давала передышку. И я обманывалась. Поднимала голову с мокрой от пота подушки, блуждала взглядом в едкой, окутавшей палату,  синеве зимнего рассвета и наслаждалась отсутствием боли.  Глупо улыбалась, строила какие-то мелкие, незначительные планы, вслушивалась в нездоровое дыхание соседок, осознавая, какое же это счастье, когда у тебя ничего не болит! Но передышка оказывалась недолгой. Вновь накатывала слабость, начинало мутить, все внутренности сжимались в болезненном спазме, ломило суставы. После рычания над огромным жёлтым тазом, поднималась температура, а тело охватывал озноб, грызущий,  заставляющий всё тело трястись так, что лязгала подо мной панцирная сетка кровати. А потом, вкрадчиво, постепенно, словно насмехаясь, подкрадывалась боль. Она расползалась от живота по всему телу, обжигала каждую клетку, и я начинала орать. Ненужным фоном до меня доносились возмущённые и напуганные крики соседок по палате, причитания матери, окрики медсестёр. А я орала, орала и орала, от раздирающей меня боли, от безумного, животного страха, так как знала, что смерть рядом. Беспамятство, несмотря на мои мольбы, не желало приходить, хотя  мне всё чаще казалось, что лучше погрузиться в чернильную тьму и наконец,   умереть. Без боли. 

- Всё хорошо, всё хорошо, детка, доченька моя. Всё будет хорошо! – причитала мать надо мной.

Сквозь вечную дымку, застилающую мне глаза, я угадывала её лицо,  желтоватое, в свете больничной лампы, с чёрными кругами вокруг глаз. Видела и презирала.  На чувство вины за своё призрение у меня не было сил. Просто винить кого-то в своей боли было чуть легче, чем себя саму.

Иногда, в моменты короткой передышки, я видела, как увозят других. Вот только женщина вяло переговаривалась с товаркой или шелестела страничками журнала, как её, накрытую простынёй, уже вывозят в коридор.

- Твою ж мать! – сокрушался лечащий врач – громкоголосый, могучий детина, с блестящим лысым черепом. – Чего же вы - бабы, дуры какие? И в войну рожали, сами крыс ели, а детей рожали. А ты чего? Ну, ни дура ли?

Доктор подходил ко мне, обдавая стойким запахом спирта, хлорки и пота, щупал живот, неодобрительно цокал языком, всматриваясь в температурный лист.

- Молодая же ещё! Сама себя погубила, малолетка сопливая. Рожать надо было, девка, никого не слушать. А время для страны всегда тяжёлое. Наш народ никогда в довольстве не жил, всегда терпел, трудился, из говна конфеты делал.

- Будто меня кто спрашивал?- хотела всегда сказать я, но не решалась. Рядом топталась мать, в своём коричневом халате, вздыхая, охая, шмыгая носом, и беся меня до крайности. Если бы не моя беспомощность, унизительная, гадкая, младенческая, я бы давно её прогнала. И не осуждайте меня! Хотя, можете осуждать, мне глубоко плевать на ваше мнение. Посмотрела бы я на вас, хреновы поборники морали, если бы вас полоскало и трясло по несколько раз на дню. А склонившаяся  над вами мать, вместо того, чтобы выключить свет и заставить палату заткнуться, принимается причитать, вопрошать бога о  причине такой несправедливости, заметьте, не ко мне, а к ней и тут же уверять меня  в том, что всё будет хорошо. Но я-то точно знала, что хорошо не будет, будет хуже, хуже и хуже. С того момента, как меня с матерью доставили в эту больницу по скорой, прошла неделя. И за эту неделю  игры старухи становились всё более частыми, продолжительными и жестокими, а передышки, что она мне милостиво давала, - короткими.

Синева дышала безотчётной тревогой, за дверью, раздавался лязг жестяных вёдер, каталок, клокотание лифта и чья-то тихая, полная неясной скорби речь. По руке нагло прополз таракан, я щелчком пальца сбросила его на пол. Насекомое ударилось о линолеум. Тараканы и мокрицы были здесь не гостями, а жителями. Я не видела, но обитатели палаты,  будучи зрячими, то и дело с начала вскрикивали, а потом давили мелких тварей тапком.

- И перед тем, как убить, женщинам обязательно нужно крикнуть?- приходил мне в голову вопрос

Почему-то, он преследовал меня с параноидальной навязчивостью. В часы тяжёлого болезненного забытья, либо на пике приступа, он маячил передо мной, и начинало казаться, что если я найду на него ответ – всё завершится. Либо - я умру, либо- боль отойдёт навсегда.  К концу недели меня устроил бы любой из этих вариантов.

В говорящих я признала мать и доктора. И если к всхлипываниям своей маменьки я уже привыкла. То тихая растерянность и мягкость в голосе доктора меня напугала.  Ведь если врач матерится, орёт или равнодушно бурчит сквозь зубы , значит – всё у тебя нормально. Ты- просто один из опостылевших больных, рабочий материал, наскучивший, потому, что твой случай типичен, ничем не интересный. Ты- рутина, объект, с которым он- уставший доктор обязан работать.  Но если слышишь  вот такую, как сейчас мягкую, покорную, ласковую растерянность  - кранты.

Вдохнув, пропитанный кислым запахом рвоты, испражнений, гноя, щей и немытых тел, застоявшийся воздух палаты, я обратилась в слух, твёрдо зная, что не услышу ничего хорошего.

-  Господи, господи, за что мне эти мучения!? Вы понимаете, что это значит, потерять своего ребёнка?  Да в чём же я виновата господи? Почему ты наказываешь меня? – мать вновь завела знакомую песню. Но сейчас она казалась намного страшнее, в ней слышался металлический бой литавр, как в похоронном марше.

- Мы сделали всё что могли, Татьяна Степановна, - врач говорил мягко, рыхло,  словно копал чернозём под могилу. И слова его, будто  комья земли, забивали мне, ещё живой, нос и рот, не давая дышать. – Её матка удалена вместе с остатками плода, дезинтаксикационная терапия проводится, было и переливание крови. Но у неё кластридиальная инфекция,  Я и без анализов это установил, в первый же день. Сознание даже в моменты сильной боли остаётся ясным. Но боролся, как мог и чем мог. Я, помните, дал вам список антибиотиков, очень дорогих, очень сильных Они могли бы помочь, хотя не факт, кластридиальное инфецирование почти всегда заканчивается летальным исходом. Но у нас мог быть шанс… 

- Откуда у нас такие деньги! – мать рыдала, и уже ненадуманно, её плач был искренним, страшным, как по покойнику.  Рыдала вместе с ней и я, понимая, что смерть моя лёгкой не будет. Мне было жаль себя, свою такую бездарную, глупую, неинтересную жизнь, жаль мать, которая любила меня по-своему. Как могла, жаль отца, ведь ему хотелось гордиться своим ребёнком, а не лечить, а потом хоронить, жалела Давида, который по моей вине, наверняка, сидит в тюрьме. Посадили его или ещё нет? Как распорядились родители заявлением, что я подписала?  Дура! Всё спросить не решалась, боялась родительского гнева, их обвинений, бойкота, что они мне устроят, собственного ощущения вины и испорченности. И только сейчас поняла,  в жизни нужно бояться только двух вещей – болезни и смерти. Всё остальное- дым, морок. А что бы произошло, доведись мне остаться? Ах. Перемотать бы время, как плёнку на видеокассете!  Но нет, это невозможно! Мой фильм, дурацкий, нелепый, снятый бесталанным режиссером подходит к концу. Мотор! Снято! Все могут быть свободны! 

Я долго озиралась, не в силах понять, что именно выдернуло меня из нездорового тяжёлого сна. Хотя, если не боль, уже спасибо.  Палату заливал яркий солнечный свет, от чего казалось, что она залита мёдом.  Из вены, к огромному пузырьку  тянулась трубка. Переезд в подсобку отменяется, раз меня, вопреки приказу блондинки в розовых туфлях, продолжают лечить? Душно пахло обедом – кислыми щами и гречкой- коронными блюдами всех казенных заведений. Соседки по палате молчали. Слышалось позвякивание спиц, шелест глянцевых страниц, храп и скрип шариковой ручки, скорее всего, одна из соседок писала кому-то письмо. В глазах опять воцарилась муть, но меня это не расстроила. Я особо и не надеялась на то, что прозрею перед смертью. Да и какая разница, какой умирать слепой или зрячей?

Мой вчерашний  приступ был долгим, и ещё более болезненным, чем все предыдущие. Сердце норовило выскочить из груди, в животе взрывались вулканы, суставы выкручивало так, словно я попала в гигантскую мясорубку. Я вопила, сама не слыша своего голоса, чувствуя себя тараканам и удивляясь, почему меня никто не раздавит тапком. Раз – и готово! Но люди гудели, булькали, всхлипывали, выли, вместо того, чтобы просто убить. Убить и  покончить со всем этим.

Странно, но такая привычная муть пред глазами рассеивается, я вижу искаженные ужасом и отвращением лица соседок, несвежие серые простыни и пододеяльники на кроватях, стены цвета горохового супа с неровными проплешинами  облупившейся краски. Вижу позеленевший от сырости и старости потолок с овальными ржавыми пятнами, блестящее от слёз лицо мамы, тошнотворные узоры на коричневом халате. Узоры напоминают развороченную вилкой селёдку под шубой. От этих воспоминаний к горлу подкатывает горький, мерзкий ком. Меня рвёт чем-то зелёным в таз. Мои внутренности крутит, сжимает, выворачивает. 

Дверь распахивается, в палату впархивает белокурое чудо на стройных ножках. Ножки, обутые в розовые туфельки приближаются ко мне. В стойкий омерзительный дух больничной палаты, экзотической птицей врывается свежий запах женских духов. Поднимаю лицо от таза.  В серых льдистых глазах плещется брезгливость и злоба. Розовые губки  поджимаются в тонкую ниточку. Чудо качает белыми кудряшками, отходит к двери.

- Завтра её здесь не должно быть, - изрекает розовый ротик красавицы, голос мелодичный, словно перезвон колокольчиков. – Она в любом случаи умрёт,  Григорий Васильевич, к чему место занимать? А комиссия по головке нас за неё не погладит.

- Куда мы её денем?- рычит доктор. Его розовая лысина маслянисто блестит в свете  тусклой лампочки. – И это вам не хренова деревяшка, а живой человек, нуждающийся в помощи.

- Куда хотите, - ротик кривится в злой ухмылке. – Найдите какую-нибудь подсобку. В конце-концов, почему я- заведующая отделением, должна думать о ваших пациентах? Разве у меня нет других дел?  Дала задание, извольте выполнять!  Да и, как я погляжу, ей недолго осталось быть живым человеком.

- Как вы можете такое говорить?- вскрикивает мать, заламывая руки, тряся мышастой головой.

Но  заведующая  уходит, даже не удостоив женщину вниманием. Затворить за собой дверь она тоже не считает нужным. Из коридора, в палату врывается запах помытого пола, шарканье ног и мелодичный перезвон голоса белокурой красотки:

- Завтра проверка! Мы должны быть готовы!

Реву ещё громче. Отчего-то переезд в подсобку пугает, кажется что там, среди вёдер, швабр и цветных санитарских халатов, боль набросится ещё яростнее, что не будет даже передышек.

Уснула я только после того. Как сестра вколола мне какое-то снотворное.

Снились мне трактора, экскаваторы  и огромные грузовики. Их громадные колёса месили глину и землю, смешанную с соломой. Колёса крутились, крутились, крутились. Экскаваторы в опасной близости от меня поднимали свои ковши. Машины ревели.

- Нам ничего от вас не нужно! – натужно скрипел ржавый ковш. – Убирайтесь! И как только совести хватило? Да мы могли бы вас в тюрьме сгноить…

- Значит нужно, - весело, как-то по-хулигански тарахтел трактор. – Раз предпочли получить от меня денег, а не гноить меня в тюремных застенках.

Слушать тарахтение трактора было отчего-то приятно, оно успокаивало, вселяло надежду.

-  Не пытайтесь заслужить моё прощение своими жалкими подачками! Если вы не выплатите указанную сумму, окажетесь за решёткой, – ковш скрежетнул и рухнул, подняв фонтан грязных брызг.- Вы омерзительны! Приехали сюда, после всего, что сотворили с моей дочерью, пошушукались с врачом за моей спиной, купили эти чёртовы лекарства!  Чего вы добиваетесь? Хотите показать, что вы такой благородный спаситель, а родители- дерьмо, ничего не могут!

- Мне плевать на то, как вы ко мне относитесь, - теперь трактор рычал грозно, с яростью вгрызаясь гусеницами в рыжую глинистую массу.-  Я выплачу вам эти чёртовы деньги, всё, до последнего доллара. – Но на данный момент, мне важнее спасти жизнь Алёне. Даже сейчас, когда над вашей дочерью нависла угроза смерти, вы думаете о себе и  о своих оскорбленных чувствах. И прошу заметить, модам, не я заставлял Алёну делать аборт. Что вас не устраивало в наших отношениях? Почему вы забрали её? Молчите? А я отвечу! Вы испугались, что лишитесь власти над ней. Ведь власть, пусть даже над одним человеком, так сладка, так упоительна. Вы можете казнить и миловать, баловать и наказывать. Дочь- рабыня, дочь- дуэнья, дочь- игрушка, дочь- утешенье, дочь- оправдание своих личных неудач.

- Закройте свой поганый рот! – ржавые  болты и гайки завизжали, экскаватор трясся, грозясь развалиться, превратиться в безобразную груду металла. – Моя дочь- несовершеннолетняя, её законный представитель – я, её мать. И я могу прямо сейчас пойти и отказаться от ваших дурацких лекарств. Имею право! Чтобы вы не считали себя…

- Только попробуй, стерва! Я придушу тебя прямо здесь и сейчас!

От страшного, душераздирающего рыка во мне всё похолодело. Потом, картинку заволокло густым жёлтым туманом. Заплясали толстые полосатые арбузы, подпрыгивали, крутились, а потом с кряканьем лопались, истекая душистым красным соком. Я пила этот сок, как из огромной чаши, наслаждаясь вкусом. Но внезапно меня что-то выдернуло. И это была не боль, ни шум, а что-то похожее на догадку. Но догадку чего? От чего так радостно билось моё сердце, губы растягиваются в глупой блаженной улыбке, а по венам бежит медово-золотистое тепло?

- Вот так гораздо лучше, - усмехнулась медсестра, меняя флакон в капельнице. – Жить будешь!

Я попробовала улыбнуться ей, но вышло как-то криво, потрескавшиеся губы отозвались болью. Хотя, разве ж это боль?

- Как ты себя чувствуешь, детка, - прохладная ладонь матери легла мне на лоб, но теперь ни её голос, ни её прикосновения не раздражали. Вот так лекарство! Вот так чудеса! Почему-то, в тот момент я с ясностью поняла, что старуха отступила, о полной капитуляции говорить было ещё рано, но у меня появилась надежда, а это не так уж и мало. Вот, только к чему снятся говорящие трактора и экскаваторы?

- Выдумали ерунду какую-то, - ворчал отец, - Переночевала бы в гостинице, ничего бы с ней не случилось. К чему посторонние люди в доме?  Корми её, спать укладывай.

Он нарочно громко топал, громко шелестел газетой, громко сморкался в ванной, дабы оказать  крайнюю степень своего недовольства.

- Девочка абсолютно слепая. О какой гостинице речь? Пусть переночует, ничего страшного не случится. Молодец, какая эта Соня, самостоятельная, в другой город едет, не боится.

Последние слова были камешками в мой огород. Ограничивая мою свободу, не только перемещения, но и мысли, ревностно оберегая от сквознячков, комариков и яркого солнышка, пугая страшным окружающим миром, они с отцом, в то же время, корили меня за отсутствие самостоятельности. Смелыми, сильными, отважными могли быть другие, дети других, но не их драгоценный ребёнок. Их ребёнок- больное дитя, их ребёнок – всегда малыш, беспомощный. Глупенький, слабенький.

Пахло свежими щами. Хорошо хоть рисово- лучный суп – своё коронное блюдо не умудрилась приготовить! 

Я сидела, как на иголках, жадно вслушиваясь в шумы, доносившиеся из подъезда. Соня! Ко мне едет Соня! 

- И не думайте, что я ради какой-то соплюхи наряжаться стану, - заявил отец, громыхнув щеколдой на двери ванной комнаты.

Я терпела, сжав зубы. За последнее время, я хорошо научилась сжимать зубы и терпеть, какие бы мысли и чувства меня не одолевали.

А ещё, я научилась тихо ненавидеть, не показывая этого. Да, я- моральный урод, я- неблагодарная тварь, но скрывать собственные эмоции от себя же самой считала глупым занятием. Уж лучше принять то, что мамочка и папочка меня бесят, чем заставлять себя, их любить. Год  назад,  умирая в больничной палате от кластридиальной инфекции, вдыхая запах крови, гноя и мочи, слыша страшные слова сестёр и санитарок, видя, как выносят из палаты моих соседок, накрытых  простынёй,  я твёрдо укрепилась в своей ненависти.  Это по-истине живое, горячее, как сама кровь, чувство, наверное, и помогло мне тогда выжить. Помогало существовать и сейчас. Так как жизнью, нормальной, полноценной, моё существование говорящей канарейки, посаженной в клетку, назвать было трудно.

Из маленькой однушки, благодаря деньгам Давида, наша семья перебралась в просторную двухкомнатную квартиру. У меня появилась своя комната,  где я ненадолго могла скрыться от вездесущего ока матери. А ещё, восстановилась переписка с Соней. Моя подруга, поехав в город Курск, потерпела фиаско на вступительных экзаменах, долго переживала по этому поводу, сидела дома,  вязала мочалки на продажу и писала мне длинные пространные письма, пропитанные горечью обиды на несправедливую судьбу. Мои ответы ей были столь же горьки, и мы обе находили в этом какую-то нездоровую прелесть.   Но население посёлка оказалось довольно малочисленно, а мочалки, связанные Соней – прочны, и продавать свою продукцию стало просто-напросто некому. Да и характер моей огненоволосой подруги не позволял ей долго сидеть на одном месте и лить слёзы. В последнем своём письме она сообщила о том. Что едет в областной центр, поступать на массажистку.

- Это перед здоровым человеком открыты множества путей, - писала Соня в своём послании. – А нам выбирать не приходится. Я люблю музыку, очень люблю. А ещё обожаю готовить. Такой пирог испеку – пальчики оближешь! А салаты мои – объедение просто. Но стать пианисткой, видимо, не судьба, а в повара меня никто не возьмёт.  И правильно сделает. Одно дело стряпать на своей кухне, где всё знакомо до мелочей, другое же – в чужом огромном помещении -  объекте повышенной опасности.  Так что придется мне учиться делать массаж, хотя я даже представления не имею, что это такое. Ну да ладно, научат.

Разговор не клеился. Отец с шумом втягивал в себя горячий суп, я то и дело подкидывала темы, чтобы хоть как-то оживить тягостную обстановку, ну а мама, как всегда была в своём репертуаре.

- Ах, Сонечка! – восклицала она. – Ты такая самостоятельная, такая смелая, сама едешь в чужой город. Твои родители, наверное, гордятся тобой?

- Пока нечем гордиться,  тёть Тань, вот поступлю, получу образование, тогда – на здоровье, пусть гордятся.

Подруга держалась, уверено, свободно. Я бы на её месте лепетала и краснела, или несла какую-нибудь чепуху. Да, зависть -  чувство нехорошее, но только как тут не завидовать, когда ты, по сравнению с яркой, бойкой соней, просто серый пугливый воробушек, живущий в клетке, невзрачный, трусливый, зависимый от воли владельца?

- Ой, а Алёнка всегда трусливой была, с самого детства, - мать принялась за своё излюбленное дело – унижать меня. И этот способ унижения она использовала не с проста. Зная, как я дорожу мнением Сони, она намеривалась очернить мой образ, а за одно доказать мне, что  Алёна должна принадлежать только маме. И любые Алёнкины попытки хоть как-то это изменить, пусть даже и в мечтах. Будут тщетны.

- Я знаю тебя, лучше, чем кто-либо. Я знаю все твои слабости и грешки, - пыталась сказать она. -  Я никому тебя не отдам, никого к тебе не подпущу.

- Помню, как мы отмечали Новый год. Тогда наше семейство жило в однушке,- с воодушевлением рассказывала мама. -  Уложили Алёнку спать, сами решили открыть шампанское.  А пробка как выскочит с хлопком. Алёнка проснулась, испугалась и обсикалась. Лежит и плачет, думает, что мы её ругать будем. Трусиха!

Щёки опалило жаром. Руки инстинктивно сжались в кулаки. А мать, удовлетворённая произведенным эффектом, выдавливала из себя смех. Гадкий, натужный, крошащийся, словно комья сухой земли. Соня же, вежливо хмыкнула. Хотя, я бы на её месте вообще бы укоризненно покачала головой или за подругу заступилась. Но нет, Сонька прекрасно знала, кто истинный хозяин этого дома.

- Я – демократичная мать. – продолжила, отсмеявшись, родительница. – Я понимаю, что нашей Алёне нужно хоть с кем-то общаться. И по тому, когда Алёна сообщила мне, что ты едешь к нам, запрещать не стала.

- А перед тем, как сказать своё »можно», ты устроила мне допрос с пристрастием и взяла с меня столько обещаний, столько указаний дала, сколько шпион, отправляемый во вражеское государство, наверное, не даёт и не получает, - с насмешкой ответила я, разумеется, мысленно.

За окном шумела листва, пахло уставшим за день  городом, нагретым асфальтом, пылью, примятой множеством ног травой. У вечернего города свой неповторимый, вкусный, упоительный запах, терпкий, с лёгкой горчинкой. И чтобы ощутить его в полной мере, нужно вдыхать медленно, смакуя каждый вдох. В нём своя прелесть, своя загадка, своя тихая нежная грусть.

Визг стрижей, детские крики, удары мяча о землю, рык мотоцикла. На мгновение мне показалось, что всё это я слышу в последний раз.  Да, будут и стрижи, и дети и машины, будут вечерние закаты и тополя, но другие, не эти.  Резко, до сладостной боли солнечное сплетение пронзило ощущением свободы, радости пути, будто не Соня уезжает в новую жизнь, а я. Стоп, Алёна! Какая, к чёрту, радость дороги, какая новая жизнь? Соня уедет, поступит, обзаведётся друзьями и приятелями, будет учиться, ставить перед собой какие-то цели и их достегать. А ты - хомячок, останешься в своей коробочке. И благодари судьбу за то, что коробочка твоя стала шире.

Дивное, какое-то незнакомое, но до мурашек приятное ощущение растворилось, как кристаллики сахара растворяются в стакане горячего чая. Всё встало на свои места. Вот так, вот теперь правильно. Я – вялая какашка, угрюмая, безынициативная, неинтересная.

Отец ушёл, включил в своей комнате телевизор. Позывные вечерних «Новостей» растеклись по квартире. Мать же осталась сидеть. А как же? Наш разговор должен проходить в её присутствии, ведь должна же она знать, чем дышит её дочь.

- Мам, - осторожно начала я, закипая от раздражения. Хотелось узнать о Давиде, о Надьке Казаковой, о Лапшове и Ленусе. В письмах мы тему интерната никогда не затрагивали, таясь моей матери. – Можно мы с Соней поговорим с глазу на глаз?

Спросила, и тут же втянула голову в плечи, ожидая гневной отповеди.  Правильно, что втянула. Мамочкина обида не заставила себя ждать.

- Вот видишь, Соня, я вырастила эгоистку!  Прогоняет меня, поесть нормально не даёт! Уйду, уйду, раз не нужна!  - мать с силой отодвинула от себя тарелку, наверняка пустую, ударила ладонями по столешнице. Она всегда в минуты моего неповиновения обращалась к третьим лицам, если таковые оказывались в её поле зрения.

В голосе маменьки уже отчётливо звучали лязгающие нотки подступающих слёз.  Как же это надоело! Осточертело! Достало!  Не от неё ли я унаследовала все эти рыдания и причитания на все случаи жизни?  Вот только, мне мои слёзы пользы никакой не приносят, а для матери это способ манипуляции, безотказный, надёжный, отработанный годами.

- Да сколько было сил, денег, терпения потрачено на её лечение, ты. Сонечка, и не подозреваешь! – мать нервно заметалась по кухне, звеня посудой, шлёпая сланцами по линолеуму. – Отец водку на вокзале продавал, а я … Мы приехали в Москву на операцию, а нас в больницу класть не хотели, денег просили. И я кровь свою сдала.  Представляешь? И вот вся благодарность.

Комок вины вновь начал разрастаться в моём животе, но я усилием воли подавила его рост. Хватит! Слышали уже эту историю о самопожертвовании.

- Действительно, Алёна, - строго заговорила Соня, ни дать ни взять, училка в период менопаузы. – Ты очень некрасиво ведёшь себя по отношению к своей матери. Мне бы за такое поведение так бы всыпали.

От обиды на подругу на глаза навернулись злые слёзы, а руки зачесались выдрать её рыжие кудри. Ну, ты- то куда лезешь? Нашла кого жалеть?  Ох, лучше бы она и вовсе не приезжала!

- Вы, тётя Таня, и впрямь очень хорошая, терпеливая, любящая мать, - разливалась соловьём дорогая подруженька. – Терпеть это капризное существо, как Алёнка, довольно непросто.

Меня уже начало трясти от возмущения. Это я – капризное существо? Да как она смеет! Хотя, откуда ей знать о убитом ребёнке, о сепсисе, о страшной больнице и равнодушных медсёстрах? О том, насколько  гадко осознавать, что проходит день за днём, а твоя жизнь не меняется, и не будет меняться никогда.

-  А ну, бесстыжая, веди меня в свою комнату, я тебе преподам урок, как надо родителей уважать!

Я покорно встала, взяла Соню за руку и повела в свою клетку или убежище, это уж как посмотреть?

- Вот так надо, учись, студентка! – рассмеялась Соня, лишь только я закрыла дверь, и мы остались одни. – Главное - говорить человеку то, что он хочет услышать. Теперь твоя маман, точно сюда не зайдёт, всё будет, сказанные мной слова, пережевывать.

- Молодец, - вяло проговорила я, садясь на кровать, даже не собираясь поддерживать Сонино веселье. Теперь в нашей с ней встрече я и вовсе не видела смысла. Ну, приехала, ну поболтали, а дальше-то что? Дружба наша закончится сразу же, как только Сонька сядет в вагон поезда. Да, конечно, она по началу будет мне писать о весёлых студенческих днях, о лекциях и экзаменах, о парнях и девчонках. А я читать – и завидовать. Потом, она забудет ответить, я не захочу навязывать своё общество. И всё, прощай подружка!

- Так, а теперь о главном, - Сонька перешла на заговорческий шёпот. – Слушай, Алёнка, так больше нельзя. Твоя мамаша тебя  пьёт, как вампир, капля за каплей. Да лучше сразу в замок к графу Дракуле на ужин напроситься, чем с твоей матушкой под одной крышей жить. Я бы уже давно повесилась, вот те крест!

Сонька перекрестилась. Воздух комнаты наэлектризовался от напряжения. Явственно запахло переменами. Показалось, что вот прямо сейчас решится моя судьба.

Заходящее солнце красило стены в оранжевый, налетевший ветер трепал потемневшую листву тополя, растущего под окном, по потолку металась патлатая тень.  Каким-то беспокойным, тревожным, мятежным был сегодняшний вечер. Не было в нём ни привычной тоски, ни покоя, ни тем более, домашнего уюта. Казалось, что природа тоже чего-то ждёт.

- Знаю, - вздохнула я, кладя свою голову на плечо подруге. – Но ничего не могу с этим поделать. Родителей не выбирают.

- Не выбирают, - повторила Соня. – Зато, выбирают свою дорогу.  Ты- человек, ты – не кукла, не домашний любимец. У тебя вся жизнь впереди! Неужели ты хочешь состариться вместе с ними?  Дети покидают родительский дом рано или поздно, и твоей матери нужно это признать, нужно понять. Ты- не её тень, ты- личность. Тебе нужны социальные связи, место в обществе, партнёр, с которым ты построишь свою семью. Но если ты оставишь всё, как есть, ничего этого не будет.  Ты погибнешь, Алёнка, угаснешь, как свеча. 

- И что ты предлагаешь?

Я уже знала, что ответит мне подруга, знала и боялась этого ответа. Ведь отказаться от авантюры, предложенной Соней, я не смогу. Уж слишком ярко горит закат, слишком громко хлопают листья тополя на ветру и кричат стрижи, слишком пронзительно пахнет вечерним городом.

- Бежать! – торжественно и страшно произносит Соня, и я согласно сжимаю её ладонь.

- Всё сорвётся, - нервничала я, поспешно шаря в ящиках комода в поисках документов и денег.

Чёрт! Ну, куда же они могли запропаститься. Ах! Вот же они, родимые бумажечки – паспорт, розовая справка об инвалидности, сберегательная книжка.  И денежки, не  так много, несколько купюр. Может не брать? Как-то уж совсем низко грабить собственных родителей.

- Бери! – безапелляционным тоном потребовала подруга, услышав мои сомнения. – Были бы твои предки нормальными, сами бы дали на  первое время. А книжка – твоя, счёт вообще-то на твоё имя открыт, и пенсию платят за твою слепоту, а не за мамины и папины труды. Ты, лапа моя, в чужой город едешь, тебе и есть нужно будет что-то, и одежду покупать и лекарства, если вдруг заболеешь.

- Всё сорвётся, - торопилась  я, трамбуя  вещи в большую спортивную сумку. Зимнее решила не брать.  Не в зубах же тащить сапоги и пальто. Куплю на месте, то, что понравится мне, а не маме с папой.

- Всё сорвётся, - паниковала я, проворачивая ключ в замочной скважине.

Мать, ушедшая к тёте Вале, снимать мерки, могла вернуться в любой момент. А вдруг клиентки не окажется дома? А вдруг мама что-то забыла и решит вернуться? А вдруг тётя Валя не станет поить маму чаем и пересказывать местные сплетни, и родительница явится  раньше?

Уж очень много этих злосчастных «вдруг»,  нелепых, судьбоносных случайностей, могущих порушить любые планы. 

- Всё сорвётся, - боялась  я, бродя по парку под руку с Соней.

Подружка справедливо рассудила, что ехать сразу на вокзал лучше не стоит. Когда родители кинутся меня искать, то поедут именно туда. А в парке, находящимся на противоположном конце города от вокзала, искать нас никто не догадается. Да и какой дуре прейдет в голову выгуливать дорожные сумки по тенистым аллеям.

Тополиный пух садился на лицо, неприятно щекоча, прилипал к сладким, после мороженного и лимонада, губам. По лужайкам, белым от пуха, носились разноцветные детишки, пахло нагретой  пылью, сладкой ватой и жарящимся мясом. Прямо в парке открыли уличное кафе, единственное во всём городе. По тому, каждый житель считал своим долгом там побывать.

Смех, громкие звуки музыки, красные зонтики, пластиковые столы и стулья.

Если прийти сюда в выходной день, то можно увидеть картину, как напротив каждого столика выстраивается очередь из желающих отведать шашлыка и культурно посидеть, как показывают в заграничных фильмах. Но день сегодня был будний, и нам с Соней повезло.

Официантка, грубая и нервная принесла нам по стакану сока и две порции шашлыка на куске картона.

Мы ели шашлык, запивали холодным яблочным соком, и я ощущала себя самой счастливой. Такой счастливой я не была со дня расставания с Давидом. И даже то, что я умудрилась угодить пальцем в каплю кетчупа, входящую в цену шашлыка и находящуюся на краю картонки, каким-то образом испачкав ею свой сарафан, меня не огорчило.

- Давид меня ненавидит, наверное? - набравшись смелости, спросила я подругу. – Он что-нибудь говорил обо мне?

Спросила и замерла в ожидании. Хотя, какого ответа я ждала? Разве можно такое простить?

- А ты  как думаешь? – Сонька тут же стала колючей, чужой. Ну, зачем я это спросила? Дело прошлое, ничего не вернёшь и не исправишь.

- Его, как узнали об этой истории ,тут же уволили по статье, - Сонька колола острыми спицами, безжалостно, резко. Вот и правильно, я вызываю жалость, но жалости не достойна. – Вся школа слышала, как на него эта стерва Борисовна орала, называла педофилом.  Мало того, по посёлку пошёл слушок, что Давид Львович почти всех девочек в интернате попробовал. Он одно время из дома нормально выйти не мог, то камнем кто-нибудь запустить норовит, то плюют в его сторону. Перестали здороваться, в магазине товар отпускать. А как-то дверь его комнаты  дерьмом обмазали. Местные мужики стали у входа в общагу караулить, чтобы избить. Пока караулят - нажрутся, как свиньи, мол, для смелости и куражу. Он бедный из комнаты выйти не мог. Я продукты ему таскала, пару раз в аптеку бегала, у него на нервной почве давление подскочило.  А потом, он уехал. Я пришла к нему, а дверь заперта.  Сволочь ты, Вахрушкина, хорошему человеку жизнь сломала. 

- А он про меня ничего не спрашивал?- выдавила я из себя, игнорируя последнюю фразу, сказанную подругой. В груди нещадно жгло от стыда, от омерзения к себе, от горького ощущения собственной неправоты.

- Рвался тебя искать. Злой был, как тысяча демонов. Но я отговорила. Знаешь, мы с ним очень сдружились в те дни, и я надеялась, что наша дружба перерастёт в нечто большее, но не срослось.

- Прости, Сонь, - вырвалось у меня.  Сказала и густо покраснела, словно пустила газы на людях. Как-то неуютно, совестно стало мне тут же, после этого «прости». И Соня, пусть и не могла видеть моего пунцового лица, почуяла моё состояние, рассмеялась зло, резко, обидно.

-  Нахрена мне твои извинения?- процедила Соня, угрожающе нагибаясь ко мне, через стол. – Он любил тебя – предательницу, никчёмную трусиху с кучей комплексов. Я же, не побоявшаяся осуждения односельчан, учителей и родни, была ему не нужна.

- Почему же ты мне тогда помогаешь?- вопрос выскочил сам собой. Я испугалась, что Сонька вот-вот поднимется, подхватит свою сумку и уйдёт, постукивая тростью, независимая, гордая, сильная. А я останусь сидеть и ждать, когда мама и папа меня найдут и вернут домой. Ведь сама я до дома не доберусь. Да, совершенно незрячая Соня доберётся в любую точку чужого города, а я, имеющая остаточное зрение, не доберусь. Ей помогают звуки и запахи, а меня они только пугают.

- Хочу из тебя человека сделать, - голос Соньки потеплел, перестал быть таким колючим, но едкость всё же осталась. – Нормального, полноценного человека, а не жалкое убожество, что ты из себя представляешь. Может это покажется тебе смешным, но, помогая тебе, у меня возникает такое ощущение, что я помогаю ему.

Я с трудом проглотила вязкий ворсистый ком, застрявший в горле. Знала бы добрая Сонька, что я натворила год назад. Как убила в себе частичку Давида. Нет, такое подруге знать вовсе не обязательно.

- А Надька? Что с ней?- попыталась я перевести тему разговора.

- Надька?- теперь Сонькин смех походил на мелкие золотые шарики, весёлый,  задорный. – Эта дурочка решила покончить жизнь самоубийством. Нажралась каких-то таблеток, легла на кровать и стала ждать смерти. Но смертушка к Надьке не пришла. Зато пришёл его величество понос. Ох, и бегала она по школе, как угорелая, от спальни к туалету. А утром то и дело поднимала руку и спрашивала: «Можно выйти?»

- Всё сорвётся, - устало думала я, лишь только мы вошли в вагон поезда.  Сейчас, вот прямо сейчас в вагон ворвётся отец, схватит меня за шкирку и потащит к выходу. А мать будет причитать, обвинять, упрекать и, наконец, разрыдается, всё по отлаженной, отработанной схеме.

Общий вагон, поезд трогается, набирая ход. Вот уже и приземистое здание вокзала остаётся позади, люди шуршат пакетами, достают свою нехитрую снедь. Я не вижу, что они делают, но запах курицы, варёных яиц, сомнительной вокзальной выпечки плывёт по вагону. Из приоткрытой форточки тянет вечерней прохладой, запахом травы и креозота. За окнами тянется прозрачная, июньская синева. Стрекот цикад и трели ночных птиц вплетаются в вечную, всегда одинаковую, но всегда манящую и будоражащую кровь, песню поезда.

Напряжение отпускает меня, и я, запихивая сомнения и вину перед родителями в самый дальний, тёмный и пыльный чулан своего сознания, наслаждаюсь дорогой, потоками ветра, полумраком вагона,  перестуком колёс и мечтами о новой, взрослой, настоящей жизни.

О включенном телевизоре, вещающем о прокладках, зубной пасте и шампуни от перхоти, о гудящем на кухне холодильнике, тяжёлых коричневых шторах в моей комнате, мамином халате и папиной майке стараюсь не думать. Гоню от себя навязчивые образы родительского дома. 

Вагон дёргается, шипит. Хнычет какой-то ребёнок, ворчит старуха.

- Уходите! – визжит проводница, но как-то неуверенно, словно для порядка, словно она уже давно знает, что должно произойти, но визжит, ведь в этой ситуации принято визжать.

- Заткнись, шалава! – рявкает мужской голос, и несколько других, тоже мужских голосов поддерживают его согласным гоготом, переходящим на  вой.

Меня пробирает до костей. Обхватываю себя руками, словно это может меня спасти. Так выл Лапшов и одноклассники. Но здесь не школа, и в вагон ворвались не мальчишки. 

Чёрные силуэты вальяжно двигаются между рядами кресел, ржут, всхлипывают, то и дело, где-то снизу слышатся глухие удары. Кого-то бьют по ногам.

- Гони цацки! – раздаётся где-то совсем рядом.

- Сейчас- сейчас, ребята, - заискивающе скулит какая-то тётка. – Вот колечко, вот крестик. Больше ничего нет, мальчики, я бы дала.

- Джинсу снял!  - это уже откуда-то сзади. – Мужик, ты чё, не понял?

Щелчок пряжки, взвизг молнии, шорох падающих на пол  штанов.

- Бабло, куриво, бухло, всё сюда! – изрыгает один из силуэтов.

Меня, будто паутиной, опутывает липким ужасом. Время застыло, и кажется, что мира не существует, есть только этот вагон, сгустившаяся синь, насмешливый цикадный стрёкот и чёрные силуэты. А ещё, плач, беспомощное скуление и запах страха и покорности. 

К нам подходят, так же вальяжно, так же уверено.

- Какие цыпочки, - тянет один из гопников, чёрной кляксой нависая над нами. – Снимайте, цыпочки, свои цепочки, а не то получите по пёрышку.

Чую тот самый запах, омерзительно-сладковатый, запах беды, запах смерти. Шумит в ушах, лёгким не хватает воздуха. Так же пахло от того маньяка, что оставил на моём лице шрамы и пытался выколоть глаза.

- Отдай им, - шепчет Соня. В темноте мелькает её рука, протягивающая что-то гопнику.

Я онемевшими пальцами снимаю серёжки – подарок, уже покойной, бабушки, отдаю вонючему мерзавцу. Клякса растворяется в темноте вагона, запах становится чуть слабее.

Наконец, гопники покидают вагон. Поезд трогается.

Не спится. Мне страшно и противно. Эти уроды считают себя хозяевами жизни, ничего не боятся, зная, что сила на их стороне. Ну хорошо, мы с Сонькой- просто слабые девчонки, но ведь в вагоне ехали и мужчины, взрослые, крепкие. Почему они не вступились за нас, за старуху, за женщину с ребёнком? Они молча позволяли грабить пассажиров, сами протягивали им деньги и сигареты. И я себя считаю никчёмностью и рохлей? Это я бесхребетная амёба? Да тут целый вагон этих амёб едет, и ведь никому, особенно амёбам мужского пола, не стыдно. Небось, и оправдание себе подобрали удобное, мол, руки марать не хотелось, или не тронь говно- вонять не будет. А как бы поступил Давид?  Что бы он сделал? Что сказал?

Станция. В окна врывается яркий розовый свет фонарей. Сердце падает куда-то в живот и начинает болезненно пульсировать. Опять! Да когда же мы доедем, наконец?

- Пожалуйста, хорошие подушки, мягкие! – слёзно кричит какая-то женщина под окном. – Покупайте, чистый пух!

- У меня бери! Не пожалеешь! – перебивает густой мужской бас. – Жене подаришь. Знаешь как на этих подушках с женой…

- Подушки! Недорого! Покупайте!

Кто-то встаёт с мест, направляется к выходу, чтобы посмотреть на чудо -подушки. Стараюсь не думать о том, что мой отец так же продаёт водку, умоляет, заискивает. Стараюсь, но всё равно думается. На глаза наворачиваются слёзы. Мне жаль отца, жаль этих галдящих людей,  жаль бабушкиного подарка.

Дорога потеряла свою привлекательность. Теперь  хочется поскорее добраться до места.

Не всё в жизни получается так, как нам хочется. Я думала, что смогу выйти замуж, пусть не по любви, как говорится, не до жиру, а, хотя бы по дружбе или взаимной симпатии, чтобы как-то зацепиться. Ну, не к мамочке же, в самом деле,  с дипломом медсестры по массажу в зубах возвращаться? Однако, никому я за четыре года обучения так и не глянулась. Да и парней, как на нашем факультете, так и на других, было раз, два и обчёлся. В медики идут в основном девушки. Я думала, что легко смогу найти работу и снять жильё, но и здесь столкнулась с неудачей. Молодой подслеповатый специалист, ростом метр с кепкой и субтильной комплекцией оказался никому не нужен. Мне отказывали сразу с порога, даже и не взглянув на мой красный диплом.

- Ой, нет! – говорил потенциальный работодатель. – Инвалиды нам не нужны. Как вы будете документацию заполнять? 

- Вы же инвалид?- недоумённо вопрошал другой потенциальный работодатель.

- Ну да, а что?- копируя недоумение будущего начальника, задавала вопрос я.

- Как же вы работать будете? Разве инвалидам можно работать?

Я демонстрировала свой ториодоровский диплом, но это, по всей видимости, начальничка только злило.

- Уберите! – вскрикивал он, в таком отвращении, словно я сунула ему в нос обгаженные штаны. – Мы инвалидов не берём!

Из очередного медицинского учреждения, я вновь выходила со слезами на глазах, садилась в такси и диктовала следующий адрес.

На поиски работы уходила добрая часть моей пенсии, так как передвигаться по городу самостоятельно я не могла и боялась. Грохочущие трамваи, одинаковые, на мой замутнённый взгляд, улочки, снующие машины. Город, стоило мне остаться в нём одной, пугал, казался опасным и зловещим.

С каждой неудачной попыткой я всё стремительнее приближалась к отчаянию. Ночью в голове  набатом раздавались голоса несостоявшихся начальников. Голоса равнодушные , голоса снисходительные, грубые, брезгливые, но все, как один – отказывающие.

Моих сбережений хватило лишь на съём комнатушки  в мрачном барачном доме, в котором пахло плесенью, гнилым деревом и мышами. Туалет, как и колонка, из которой жители брали воду для умывания и хозяйственных нужд, находились во дворе, завешанном хлопающими на ветру простынями и детскими пелёнками. 

Сидя в тёмной комнате с маленьким оконцем, низким потолком и шатающимися деревянными полами, невольно прислушиваясь к жужжанию мух, крикам, бегающих по двору детей, вдыхая ароматы, доносимые ветром от общего  нужника, я придавалась воспоминаниям о весёлом, хмельном, беззаботном студенчестве. 

Мы с Соней делили одну комнату на двоих, вместе готовили. Вместе учились, вместе ходили в гости к другим девчонкам – таким же незрячим студенткам. Скромные, но шумные и всегда бесшабашные застолья, лекции, семинары, практики, студенческая самодеятельность, репетиции и выступления. Я жила, наслаждаясь каждой минутой, пила сладкий нектар молодости, и мне всё казалось, что там, впереди меня ожидает что-то большое, красивое, что дальше моя жизнь будет только лучше. Учёба давалась мне легко, пусть я и не была фанатом массажа. Прикасаться к телу совершенно незнакомого человека, как выяснилось на практических занятиях, оказалось не слишком-то приятно. Но я глушила  неприязнь, заставляя себя полюбить это дело.

- Твои руки исцеляют других людей, дают им здоровье!- твердила я себе. Твердила я, твердили преподаватели, твердили студенты старших курсов.  Как тут не поверить? Как не проникнуться?

Вопреки мрачным предсказаниям маменьки, в колледже не было ни поборов, ни дедовщины, ни грабежей.  Директриса колледжа – строгая, властная дама, чем-то похожая на Ирину Борисовну, жёстко пресекала беспорядки  вверенном  ей учебном заведении, так что, жили мы довольно свободно и спокойно, пусть ни одной большой семьёй, но шумной компанией приятелей точно.

Но вот, гулянка в ресторане по поводу выпускного осталась позади.  Диплом, общая фотография, видеокассета  в руках, прощание, ровное, лёгкое, словно свидимся ещё ни раз. И глава под названием « Студенчество», завершена. 

Я впервые в жизни осталась одна. Совершенно одна в чужом городе. Да, нас учили анатомии и физиологии, основам сестринского дела, различным методикам массажа, но то, каким жестоким, каким нетерпимым окажется  большой мир, нам никто не объяснил.

Где-то в середине октября мне повезло. В детскую больницу потребовался массажист.  Преподаватель, некогда водившая дружбу с местной начальницей, порекомендовала мою кандидатуру и меня приняли.

И вот теперь я занимала незавидную должность массажистки и была членом коллектива, который я за глаза окрестила террариумом.

- Пять часов ровно, плюс 12 градусов.

Известил будильник для незрячих. Ох, и противный голос у этой электронной тётки! Хотя, если бы она вдруг заявила: « Сегодня выходной, а на улице плюс тридцать градусов», я бы, наверное, сочла этот голос самым милым и красивым. Всё, как ни крути, определяет содержание, а не форма.

В моей конуре темно, во дворе нашего барака кто-то по пьяни выбил последний фонарь, и теперь, пока по небу не расползётся утренняя рассветная синь, двор будет погружен в клубящуюся, плотную, словно резина, тяжёлую тьму.

Встаю, растираю озябшие ладони, подхожу к умывальнику, железному, с пятнами ржавчины на боках, оставшемуся от старых хозяев.  Такой был у покойной бабушки в деревне, только более аккуратный. 

Вода  за ночь успела остыть, но в колонке она и вовсе ледянющая.  Так что не ной, Алёнка, а мой свою морду, как утверждают твои драгоценные коллеги, с синими кругами под глазами, начищай зубы, только осторожно, четвёрку не трогай, а то в обморок свалишься от боли. Ты ведь этого не хочешь? И собирайся на работу, Анна Ивановна ждать тебя не станет, ты ей не родня. 

Спешно ищу свою уличную одежду в неверном тусклом свете лампочки, болтающейся на проводе, кладу в сумку, приготовленный заранее бутерброд, натягиваю куртку и сапоги. Всё плохенькое, дешёвое, с чужого плеча, Светкой Воробьёвой ещё на первом курсе отданное. Зато, шапка хорошая, добротная, натуральный песец. Её я на свою первую зарплату купила. В этом месяце, если аванс не задержат, то куплю и сапоги, а ещё, хорошо бы к зубному сходить. Конечно, от боли на стенку не лезу, если зуб не трогать, то жить можно. Но постоянная ноющая боль раздражает. А ещё головная боль, боль в горле, цыпки на руках, и нехватка воздуха в кабинете. И вообще, хочется выспаться.

Выхожу во тьму, колючую, тревожную. Мелкие снежинки, словно осколки стекла с радостной злобой впиваются в кожу лица, оседают на ресницах. С помощью трости направляюсь в сторону туалета. Я не вижу его, но здорово чую этот неповторимый аромат фекалий и мочи.  Он ведёт меня путеводной нитью. Под ногами скользит натоптанная тропинка. Где-то вдалеке грохочут трамваи и гудят проснувшиеся машины.

Трость утыкается в деревянный край ступеньки. Складываю её, не ступеньку, разумеется, а трость, кладу в сумку, открываю скрипучую дверь, предварительно набрав в лёгкие как можно больше морозного воздуха. От света лампочки, вымазанной красной краской, туалет кажется зловещим, стены словно политы кровью.

Отчаяние накрывает с неимоверной силой. И это моя жизнь? Вот этот вонючий туалет, сырая комнатушка в барачном доме, нелюбимая работа, вечная, изнуряющая, путающая мысли в тяжёлой голове, призрение коллег – моя жизнь? Для того ли я бежала от родительской заботы? А, может, лучше было остаться, не слушать песни заката, не смотреть на его манящие краски, не вдыхать запах нагретого асфальта и пыльной листвы?

Память услужливо подкидывает последний разговор с матерью.

Душное, узкое, пропахшее чьим-то едким потом пространство телефонной будки. Иррациональная боязнь того, что ты в ней застрянешь, останешься навсегда, а жизнь, от которой тебя отделяет стекло, будет идти дальше, без тебя. Горячая трубка в руках, грубая, огромная,  неудобная.

Завидую Соне. Ведь она, десять минут назад весело и возбуждённо щебетала с начала с мамой, потом со старшим братом. Мой же разговор с родителями будет тяжёлым.

- Ты хотя бы представляешь, что я пережила! –  с ходу кричит в трубку мать. – Я все больницы обзвонила, все морги!  Ты не думаешь о моих чувствах, а папа, он был так зол…

- Опять она о своих чувствах, -  вспыхивает во мне обида. – Даже и не пытается узнать, где я, что со мной. А вдруг меня выкрали в сексуальное рабство и сейчас увозят в какую-нибудь дикую африканскую страну? Нет, ей плевать на меня! Главное оповестить о своих обидках, оскорбленными чувствами ткнуть.

- Мам!  - ору я, чтобы заглушить её словесный поток. – Я уехала поступать в другой город. Если поступлю, то буду учиться, и мне дадут общежитие.

- И тебе не стыдно! – мать переходит на ультразвук, морщусь, отодвигаю трубку от уха. Мирного разговора у нас не получится, нужно с этим смириться и ни на что не надеяться.- Мы растили тебя, лечили, а ты в благодарность ограбила нас! Господи, за что мне это?

Меня трясёт от гнева, обиды, слова прыгают на языке глупыми горошинами, прыгают, прыгают, не желая вылететь, превратившись в достойный ответ.

-  А для чего вы меня лечили и растили, мам?- выдавливаю я. Душно, как же душно в этой кабинке! Выйти бы скорее на воздух, под голубое небо, под палящие солнечные лучи. – Разве не для того, чтобы я получила образование, построила свою жизнь, стала полноценной личностью?

- Полноценной личностью?- злобно, некрасиво скрипит мать, доведённая до отчаяния, до грани, после которой рвут на себе волосы и бьются головой о стену. -  Какая из тебя личность? Да ты свои трусы самостоятельно постирать не можешь. Свободы захотела! Да жри её, эту свободу! Радуйся, что родителей бросила!  Да ты хоть знаешь, что в этих общагах делается, малахольная? Там тебя до нитки ограбят, по рукам пустят!

Вновь накатывает страх, а в животе набухает уже знакомый клубок. А если мама права? Если и впрямь жизнь в общежитии покажется мне не сладкой?

Но я тут же гоню от себя дурные мысли. Матери того и надо, чтобы я начала сомневаться, мучатся чувством вины, бояться  неизвестности. Сколько незрячих девушек  приехало поступать,  что же, всех их ограбят и по рукам пустят? 

-  По-твоему, моё место только рядом с тобой? – голос звучит ядовито. Даже самой противно стало от этой ядовитости. – Будешь мне до старости штаны стирать? Шарфик повязывать?  В ванной меня мыть? В парке по выходным выгуливать, на потеху всему городу? А когда одна из нас умрёт, вторую положат с ней в один гроб? Классная перспектива, но, прости, не для меня!

- Считай, что у тебя больше нет родителей!

Я застываю, поражённая этой фразой. В ухо бьются  холодные, равнодушные короткие гудки. Мне они представляются серыми гладкими камешками. Один камешек, второй, третий, четвёртый. Они громоздятся, укладываются огромной тяжёлой кучей в области сердца. 

Потом, я ещё пару раз звонила родителям, уже с собственного мобильного телефона, на который ушла половина моей пенсии и накопленная за три месяца повышенная стипендия. Пальцы промахивались, не попадая в нужные кнопки, телефон во вспотевшей ладони становился мокрым, пересыхало в горле. Мать поднимала трубку, сердито в неё пыхтела, слушая мой голос, а потом колола презрительной насмешкой, словно острой спицей:

- Девушка, вы, наверное, ошиблись, у меня нет дочери, и не было никогда. Всего вам доброго.

После этих звонков на душе становилось гадостно. Яд в голосе матери отравлял весь день, и я уже не могла ни есть, ни учиться, ни участвовать в самодеятельности, лежала в своей комнате, отвернувшись к стене, баюкая тупую, ноющую боль в области сердца.

Но молодость брала своё, и через день я вновь училась, пела под гитару, тянула холодное горьковатое пиво и весело хохотала над шутками.

Жизнь в студенческой общаге многому меня научила, готовить суп из дешёвой тушёнки и бульонного кубика,  салатики из чипсов или лапши быстрого приготовления. Я узнала, что тыква- довольно вкусный и сытный, а главное, выгодный продукт, тем более, если готовить её на две комнаты девчонок. Ближе к весне, мы засовывали луковицы в стеклянные банки с водой, выставляли их на подоконнике и ждали, когда выстрелят трубочки молодой зелени, с которой любой суп, любое рагу становилось вкуснее. Гладить одежду оказалось вовсе не трудно, Мне даже понравилось скользить по ткани подошвой утюга и вдыхать запах нагретой, выстиранной ткани, уютный и свежий. Для меня всё было в  новинку, и незамысловатый быт, и учёба, и развлечения. Мой разум впитывал всё с восторженной жадностью, а душа ликовала.

Анна Ивановна – пожилая соседка, как всегда, ждёт меня возле мусорного бака. Я беру её под руку и мы отправляемся  штурмовать трамвай.

Тёмный переулок, оживленный перекрёсток, ноги разъезжаются на льду, и я, только благодаря руке соседки, не падаю. Чернеет на остановке толпа, ожидающая трамвай, кто-то курит, кто-то воркует с ребёнком,

Зарываюсь носом в дохлый синтетический воротник, притопываю ногами, чтобы вовсе не замёрзнуть. В голове бестолково крутятся обрывки песен.

Промерзший, лязгающий салон трамвая, пуховики, чёрные длинные шубы окружают и стискивают меня со всех сторон.  Запахи пота, духов, выпечки и мёрзлого железа сплетаются между собой. Водитель объявляет остановки, грубо, недовольно, словно называет имена злейших врагов.

Кто-то больно наступает мне на ногу, кто-то пихает в бок локтём. Утро. Вторник. Унылая, холодная, безрадостная жизнь. 

- Опаздываешь, - слышу голос Миланы за спиной. Она уже работает, воркует с  малышом, лежащим у неё на столе, попутно что-то объясняет сидящей рядом мамаше.  

От холодной воды сводит пальцы, и без того окоченевшие от мороза. В кабинете тепло, даже душно. И в первые минуты тело радуется этому теплу, расслабляется, с благодарностью принимает. Но  я знаю, что в течении рабочего дня, ни раз прокляну и тепло, и этот маленький, полутёмный, душный кабинет, где пахнет массажным кремом, детскими срыгиваниями и  потом. 

- Трамвая долго не было, - отвечаю я, ненавидя свой дрожащий голос с нотками унижения.

Она - просто напарница, просто человек, с которым я делю этот чёртов кабинет. Почему я оправдываюсь перед ней?  Боюсь её гнева, её недовольства?  Эти вопросы приходили мне в голову каждый раз, как только Милана делала мне замечание. А делать их она любила.

- Села бы на маршрутку. – презрительно цедит Милана сквозь зубы. – Почему больные должны тебя дожидаться?

- Я не смогу остановить нужную маршрутку, ты же знаешь. Я даже номеров их не увижу,

Вновь унижаюсь, вновь оправдываюсь, опять признаю её власть над собой. Ответить бы, отбрить раз и навсегда, но страшно. Нужно быть честной, хотя бы перед собой, я боюсь Миланы, боюсь того. что она расскажет о моих опозданиях старшей или заведующей.

- Ножку раз, ножку два, ножку раз, ножку два! – Милана вновь отвлекается  к ребёнку. 

И не надоедает же ей вот так трещать, словно сорока. В конце рабочего дня от этой трескотни начинала раскалываться голова.  У меня так не получается. Я делаю массаж молча, экономя силы, без улыбочек, прибауток и считалок.  Нет, Соня, ты была неправа. Не во всякой профессии человек может найти себя, хоть головой о стену бейся, хоть внушай себе по сотни раз на дню. А уж если ты что-то не любишь, что-то тебе не интересно, то этого не изменить.

Вот они – ограниченные возможности. Я могу лишь тереть чьи-то спины и ноги, больше никуда меня не возьмут, ни где не нужна.  Хорошо хоть сюда взяли.

- Чего встала? Тебя там больные дожидаются! – напарница вновь обращает  внимание на мою скромную персону.

- Уж больно вы строги с коллегой, - без всякого сочувствия, скорее со злорадством, усмехается мамаша.

- А куда деваться?- обречённо вздыхает Милана. – Навязали слепую. Вы только представьте, их учат делать массаж! Страшно, а вдруг покалечат ребёнка? В медицине должны работать нормальные люди, а не увечные.

- Вы правы, - мамаша трясет погремушкой, стук пластиковых шариков друг о друга болью отзываются в чугунной голове и ноющем зубе. – Я бы своего ребёнка такому специалисту не доверила.

Слово «специалист» произносится с гадливостью, так, что мне почудился запах дохлятины. А может, дохлятиной пахло от самой мамаши.

- Хороший массажист видит руками, - пытаюсь себя защитить, робко, осторожно, словно наступая на тонкую корочку льда.

- В том-то и дело, что хороший, - бойко отвечает Милана, довольная своей остротой.

Мамашка хихикает. Ребёнок начинает хныкать, и обе женщины принимаются наперебой гулить и повизгивать.

Замолкаю в растерянности. Хлёсткий ответ Миланы ставит в тупик.  Зуб ноет, путаются в голове обрывки каких- то мыслей, эпизодов прочитанной книги, недавнего сна.

За окнами клубится сизое, холодное, зимнее утро, телом и душой овладевает апатия, желание уснуть надолго, без сновидений.

А ведь я, когда только поступила на эту работу, старалась. Мне, дурочке, хотелось доказать, что наш колледж выпускает не жалких калек, а настоящих специалистов, знающих своё дело. Песен, как Милана, не пела, стишков не читала, а просто работала, лечила.  Подбирала к каждому ребёнку индивидуальную методику, использовала биологически-активные точки, о которых Милана, прошедшая двухмесячные курсы, даже представления не имела.  Давала рекомендации по лечебной физкультуре, объясняла, как выполнять упражнения в домашних условиях, чтобы ребёнку было интересно и весело. 

Милана злилась, с начала просто язвила, отпускала в мой адрес колкие шпильки, затем стала раздражаться, а потом и покрикивать.

- Смотри не наставь синяков ребёнку, как обычно, - советовала она, подходя к моему рабочему месту.

Мать малыша тут же напрягалась, замыкалась, а на следующий день просилась к Милане.

- Почему так быстро?- вопрошала напарница, после того, как моя работа заканчивалась. –  Массаж воротниковой зоны длится пятнадцать минут, а ты делала только тринадцать. Это халтура, моя дорогая, а не массаж. Ах, мамочка, советую вам обратиться с данным вопросом к начальству, вы ведь лечиться пришли, а вас так жестоко обманывают.

Мамаша шла жаловаться. Меня вызывали к начальству на ковёр, упрекали в лени, в том, что взяли меня из жалости, напоминали, что я получаю пенсию по инвалидности, и пришла работать в поликлинику   от жадности, а не из любви к больным детям.  Сравнивали с Миланой- опытным, чутким специалистом, преданным своему делу.  Любая моя попытка защитить себя обрывалась резким и безоговорочным:

- Не нравится – не работай. На твоё место целая очередь стоит. 

С каждым днём, мой интерес к работе угасал, ёжился, таял, пока совсем не потух. На его смену пришло безразличие, серое, едкое,  безжизненное, как пепелище.  Я отчаянно скучала по студенчеству, по ребятам, с которыми училась, по преподавателям, по насыщенной, яркой жизни. Скучала и в редкие минуты озарения с ужасом думала:

- Неужели так будет всегда? Неужели это и есть моя жизнь, стылый барак, поликлиника, душный кабинет, Милана и коллектив, который меня презирает?

Крикливый младенец с тревожной мамашей, лезущей под руки, старающейся отобрать ребёнка.

- Ему больно, ему наверное, больно, - скулит она. – Может не надо так мять? Ой, зачем вы так ножку ему согнули.

Нервы не выдерживают, Разрешаю матери забрать её чадо, мою руки, жду следующего пациента.

Парень лет четырнадцати, на ногах растут волосы. По кабинету плывёт запах нестиранного мужского нижнего белья, давлю в себе рвотный позыв. Между пальцами песок и комочки грязной кожи. Волосы и грязь  липнут к намазанным кремом рукам. Неужели этот мальчик думает, что в четырнадцать лет можно вылечить плоскостопие? Неужели верит в массаж? Хотя, какая разница, верит -не верит? Неужели так трудно было вымыть ноги? Этот парень вообще знает о существовании мыла и мочалки?

- Делай хорошо, не халтурь, как обычно, - подаёт со своего места голос Милана. – Это сын нашего невролога.

Всё понятно! Врач просто хочет, чтобы её великовозрастному сыночку девушка потёрла ножки, ведь это так приятно. Мальчик не лечится, он получает удовольствие. Противно, унизительно. Меня используют. Ведь куда я денусь? Сделаю всё, что скажут.

Трёхлетняя девчонка, орёт, словно её режут заживо, ложится на пол, не обращая внимания на уговоры матери и бабушки. Ребёнка раздевают, кладут на кушетку.

- Тётя плохая, тётя дура! Не хочу, не хочу, не хочу!

- Массаж полезный, твои ножки будут бегать хорошо, будут прыгать высоко. Юлечка ведь любит прыгать?- увещевает бабушка.

Девчонка неистово машет ногами. Теперь в душном воздухе растекается запах мочи и немытой после дефекации попы.

- Терпи, Алёна, держись, тряпка. Такое было ни раз и сколько ещё будет, - уговариваю я себя, хотя желание вот так же лечь на пол и заорать, как эта девочка: «Не хочу, не хочу, не хочу», кажется непреодолимым.

Милана тоже воюет с каким-то карапузом. Тот визжит не тише моей девчонки. Милана поёт про то, что день рожденья только раз в году. Мальчишке на это глубоко плевать, он орёт, плюётся, называет всех какашками.

Пяточка ребёнка маленькая, но весьма твёрдая. И бьют меня ею прямо в аккурат по больному зубу. Хватаюсь за него, в глазах двоится от слёз.

В сердцах чертыхаюсь, желая только одного, чтобы ребёнок и мамаша убрались поскорее.

- Не нужно нам такого массажа, - обвинительно рявкает мамаша, словно это я двинула  её ребёнку в челюсть. – Не можете справиться с детьми – нечего тут работать!

Взвизгивает молния на штанишках девчонки, та всхлипывает. Семейка уходит, хлопнув дверью кабинета так, что с потолка сыпется штукатурка.

Обеденный перерыв. В сестринской толпиться народ.  Обречённо вздыхаю. У кого-то день рождения, по тому, жевать свой бутерброд – неприлично. Сажусь подле медсестры из процедурного кабинета. Та недовольно хмыкает, стараясь отсесть подальше, словно я воняю дерьмом или сама этим дерьмом являюсь.

Звучит поздравление от заведующей, именинница благодарит, все чокаются стаканами, потом принимаются за еду.

Спрашивать кого-то об ассортименте яств на столе я не решаюсь, памятуя о недавнем инциденте. Тогда на мою просьбу  мне без экивоков  ответили, что нянчится со мной, никто не будет, и небрежно швырнули на тарелку кусок колбасы, раздражённо и брезгливо, как бродячей собаке.

Почуяв запах апельсинов, тянусь к тарелке с чем-то оранжевым, втыкаю вилку, чтобы насадить  кусочек фрукта, нарезанного кружочками. Раздаётся смех, но не добрый и заразительный, как на студенческих вечеринках, а злой, граничащий с раздражением.

- Цирк уехал, а клоуны остались, - авторитетно произносит медсестра из физиотерапевтического кабинета. – Ты чего, из дикого леса приехала, в конфеты вилкой тычешь?

- Кто вообще сюда её позвал?- перекрывая общий смех скрипит сестра хозяйка.

- Но ведь она деньги на подарок  сдавала, да и обеденный перерыв, - тихо шепчет  санитарка Клавдия Ивановна – женщина добрая, часто провожает меня до трамвайной остановки.

- Вот потом и пообедает, когда мы разойдёмся. Лично мне неприятно смотреть, как она своей рожей в тарелки тычется, всё обнюхивает. А помните, на дне рождении у Степаниды Петровны она бокал с шампанским уронила? – сестра процедурного кабинета выплёвывает слова резко, и они кажутся упругими, как резиновые мячики, прыгают по столу, отскакивают от стен.

- Неприятно ей, - усмехается Милана, и я в первые секунды надеюсь, что она за меня заступится, но услышав продолжение фразы, тут же ругаю себя за наивность.

- Мне целый день приходится с ней работать, цирк этот терпеть. Сил нет больше моих, девочки.

- Потерпи немного, - вступает заведующая. – Катя выйдет из декретного, и всё будет хорошо.

Встаю из за стола, направляюсь в свой кабинет. Ничего, съем свой бутерброд, запью водой из под крана. Где наша не пропадала? Плевать! Плевать на всех их. Я прихожу сюда для того, чтобы получать зарплату. Дружба этих куриц мне без надобности. Хотя, устраиваясь на работу, я рисовала себе яркую картинку, где все коллеги- верные товарищи, объединённые общим делом. Думала, что обрету семью, сестёр и братьев. Дура! Наивная, сентиментальная дура!

Словно прочитав мои мысли старшая подбегает ко мне с резвостью молодого оленя, хватает за руку поверх локтя. Больно, грубо, с нарочитым превосходством.

- Помни об эпидемиологическом режиме, Алёна! Приём пищи в кабинете строго запрещён.

Лицо опаляет краской стыда, словно я собираюсь не бутерброд в кабинете съесть, а навалить кучу.

- Бутерброд, дорогая моя, - ухмыляется старшая, тряся ладонью перед моим носом

Коллеги смеются. Едва сдерживая злые, бессильные слёзы, достаю из кармана бутерброд с колбасой, отдаю его начальнице. Та брезгливо берёт его двумя пальцами, бросает в, стоящую в углу, урну.

- Теперь, иди, больше не задерживаю, - хмыкает старшая и, как ни в чём ни бывало, начинает разговор с процедурной сестрой.

Моя комната в бараке встречает меня тишиной, запахом гнилого дерева и  пыли. Обессилено валюсь на кровать, закрываю глаза, разбрасываю по сторонам гудящие руки. Лежу, радуясь тому, что второй день недели позади, а у меня впереди целый вечер, кастрюля постных щей и роман о мужчине- оборотне, сильном, отважном, благородном. Приподнимаюсь, беру с тумбочки картонную коробку с кассетами, Шесть кассет аудиокниги  в пачке, три из них прослушаны. Осталось ещё три. Хорошо бы  остановиться, не читать так долго. Ведь историю надо беречь. Иначе прочту, и ничего не останется, никакой радости в жизни. 

- Не понимаю, почему к таким детям люди проявляют жестокость, - у мамы пятилетнего Лёши очень приятный, густой мягкий голос. В нём угадывается и внутреннее достоинство, и рассудительность, и доброта. – Ведь Лёша не сделал ничего плохого, он только хотел подержать в руках машинку.

Лёша для своего возраста был довольно смышлёным и любознательным  ребёнком.  Умел читать по слогам, решал простенькие математические задачки, сам сочинял сказки. А вот ходить малыш не мог – ДЦП.  Его мать, к счастью дама довольно дородная, носила его на руках.

- Вот скажите мне, почему в нашем обществе такое отношение к инвалидам, как к недочеловекам. Никогда больше не поведу Лёшу на детскую площадку, где злые дети бросаются песком, тычут пальцем, и обзывают безногим, а их мамаши смеются и советуют мне держать своего калеку дома, чтобы он – мой Лёша, безобидный, тихий, не пугал их детей. Мол, к чему им видеть такое. Я весь вечер проплакала. Ведь моему сыну нужно как-то жить, он хочет общаться, играть с другими ребятами.

- Любая  агрессия имеет причину, - сказала я и тут же вспомнила, того кто впервые произнёс эту фразу. В груди разлилось щемящее тепло, которое тут же сменилось липкой, тягучей серой печалью. -  Наверняка, и дети и мамаши испугались.

- Кого? Лёшу? – возмущение Лёшиной мамы взлетело под потолок и грянуло оземь. 

- Не самого Лёшу, а собственной беспомощности перед ним. Понимаете, в представлении этих женщин, больной ребёнок не должен играть, общаться с другими детьми, смеяться. Он должен находиться  в закрытом боксе и постоянно плакать, ведь он больной. И мать такого малыша должна, просто обязана быть неухоженной, постаревшей, истощённой,  сидеть у постели своего чада и лить слёзы. А вы появились на площадке улыбающиеся, одетые не хуже других, готовые к общению. Безобразие!  Их представления о мире рушатся, стереотипы ломаются.   А дети всегда дразнят тех, кто на них не похож.  Ведь другой, необычный гораздо интереснее, любопытнее, тем более, наверняка, Лёша начал умничать, я права?

- Я совсем не умничал, - обижено вмешался мальчик. – Просто сказал, что могу починить грузовик.

- Ну, что я говорю, - улыбнулась я ребёнку. – Напугал детей своим интеллектом, вызвал ревность у тех, кто грузовики чинить не умеет.

Мальчишка задорно расхохотался.

- Наверное, так оно и есть, - вздохнула Лёшина мама. – Но что же делать? Ведь так, получается, будет всегда? 

- Ничего не делать, наверное. Просто жить и стараться быть счастливым, насколько это возможно.

Сказала, и тут же устыдилась собственного пафоса. Тоже мне, мудрая черепаха Тартилла.  А сама- то я стараюсь быть счастливой? Не хрена я не стараюсь, просто выживаю. Каждое утро тащусь на работу, преодолевая страх перед грядущим днём, втягиваю голову в плечи, ожидая окрика со стороны начальства, заискиваю перед Миланой. А  ведь меня на работе тоже призирают? В чём причина их призрения?  Хотя, на этот вопрос ответить довольно легко. Всё та же ломка стереотипов, разрушение картины их мира. Я – инвалид и должна сидеть дома или в каком-нибудь приюте для таких же убогих, жить на пособия и оплакивать свою судьбу. Но вместо этого, я получила образование, устроилась на работу, встала на одну планку с ними. Так что же это получается, между ними и мной нет никакой разницы? Нет! Такого быть не должно!  Унизить! Растоптать! Забить! Пусть не считает себя ровней нам, пусть и не совсем успешным и умным, но всё же – здоровым, полноценным.

- Спасибо вам большое, - Лёшина мама протянула мне коробку конфет. – Вы- хороший специалист, и человек хороший. Лёше после вашего массажа гораздо лучше становится. Правда, Лёш?

- Правда, - звонко согласился мальчишка. – Я будто бы летаю.

Приятно? Разумеется! Твоя работа оценена, результат заметен не только тобой.

Настроение поднялось на два деления, уже неплохо. 

Но радоваться мне пришлось недолго. Стоило Лёше с матерью покинуть кабинет, как в в приоткрытую дверь просунулась чья-то голова и объявила, что меня требует к себе старшая.

Конечно, я не обольщалась, что Регина Леонидовна начнёт меня чаем с баранками угощать, но и к буре её раздражения и негодования такой силы, я была не готова.

- Я  предупреждала тебя, что никаких поблажек делать не стану, - заорала она сразу же, как я переступила порог её надушенного кабинета. Сама начальница сидела в кресле, звеня ложкой в бокале. Дзинь- дзинь, дзинь- дзинь. Аппетитно пахло свежесваренным кофе, ореховым пирожным, бумагой и дорогими женскими духами. Так пахнут все или почти все кабинеты начальников. Запах успешности, превосходства. Запах уверенности в собственных силах и власти.

- Сегодня ты опоздала на работу! Какая наглость! Не желаешь подчиняться рабочему распорядку – никто тебя не держит, уходи и живи на пенсию! Нет же, тебе нужно больше денег! На работу устроилась и думаешь, что тебе зарплату просто так, за твои красивые глазки платить будут.

На последней фразе Регина ухмыльнулась. Образовавшаяся в её жарком монологе пауза, показалась мне хорошим моментом, чтобы вставить несколько слов в своё оправдание. 

-  Сломался трамвай, пришлось ждать следующего, - онемевшим языком пролепетала я. И ведь умом понимала, что  получить нагоняй на работе – не самое страшное, что может произойти  с человеком. И крик этой истеричной дамы с кучей забот, изменами мужа, болезнью свекрови и подростковыми причудами дочери ничего в моей жизни не изменят, как говорится, собака лает, а караван идёт, но телом овладел безотчётный страх. Подогнулись колени, по спине побежали мурашки, в ушах запищало. Захотелось как-то задобрить начальницу, заслужить её прощение, разжалобить. Гадкая, рабская натура, привыкшая к унижениям и отбиванию поклонов перед более сильным, распахнула крылья, поднялась над тлеющей, робкой искоркой гордости.

- А сесть на маршрутку мы не можем, да?- ласково пропела начальница.

- Я не вижу номера маршруток.

- Не вижу, - передразнила Регина глумливым дурашливым голосом, от чего стало обидно, до слёз, до отчаянной слабости в конечностях, до отвращения к себе. – Прекрати прикрываться своим плохим зрением, дорогуша! Ты пришла работать, а значит- выполняй обязанности  наравне со всеми и не жди, что я тебя буду жалеть и по головке гладить. У нас здесь поликлиника, а не кружок по интересам для сирых и убогих. 

Правильно, ей нет до моих проблем никакого дела. И чего это меня понесло оправдываться и на жалость давить? Ещё бы рассказала, как вышла из сломанного трамвая и долго не могла сообразить, куда попала. Как переминалась с ноги на ногу, в ожидании следующего грохочущего прямоугольного монстра, как кусался за щёки мороз, как болели озябшие пальцы на ногах и руках. Как бежали по щекам слёзы отчаяния, боли, и обиды. Как равнодушно проносились по проезжей части огни машин, как серело небо над головой, как безжалостно говорящие часы оповещали о том, что я опаздываю на десять минут, пятнадцать, двадцать, тридцать. Каким холодным, людным и лязгающим был подошедший трамвай, как воняло от мужика, что навис надо мной. Как этот же мужик чуть не сломал мою трость. И как тяжело я шла от остановки до поликлиники по голому, отполированному сотнями ног льду, стараясь не упасть.

Слова начальницы летели в меня мелкими, колкими, впивающимися в плоть осколками стекла. Я даже зажмурилась, чтобы эти осколки не проткнули мне глаза и сквозь душную, пыльную провонявшую насквозь гнильём завесу собственной обиды и унижения услышала :

- Сегодня в обеденный перерыв к тебе прейдет сын главного врача с ребёнком. Сделаешь им массаж на совесть, так, чтобы  и мать и ребёнок были в восторге. Ты меня поняла? И если им что-то не понравится – пеняй на себя!

- А может, Милана лучше справится?

Проблеяла я, напуганная  открывающимися перспективами. Нужно было отказаться, прикрыться своей никчемностью, тупостью, безответственностью. Ведь именно никчёмной,  тупой и безответственной меня она частенько называет.  Нужно было сослаться на внезапно прошибший понос, чуму, холеру, старческое слабоумие, да на что угодно, но только не соглашаться. Но нет, рабская натура вновь испугалась, а ещё, захотела угодить, заслужить похвалу. Ведь она - эта чёртова натура знала, что я-  хороший специалист, гораздо лучше, чем Милана. И начальство, сжав зубы, это знало тоже. Потому, и ненавидело меня, ведь инвалид не должен быть специалистом, для того  и унижало, чтобы я, догадавшись о своей нужности, вдруг не зазналась. По этому, лучше сразу к носкам туфель, на цепь, чтобы и рта раскрыть не смела, вдохнуть без позволения побоялась.

- Но мне нужно пообедать, - проскулила я. Работать, не проглотив ни кусочка хлеба было просто невыносимо. Меня уже пару раз так наказывали, записывали на время обеденного перерыва больных. И я, отчётливо слыша урчание собственного живота, делала массаж, изводясь  сухостью и кисловатым привкусом во рту, стесняясь всего этого, краснея и мучаясь усталостью и дискомфортом в эпигастральной области.

- Не смей указывать мне! – некрасиво взвизгнула старшая. Ей можно и визжать, и слюной брызгать. Она- начальница, открыто её осудить никто не посмеет, если только шёпотом в сестринской, посекундно оглядываясь по сторонам. – Работа в обеденный перерыв будет твоим наказанием за опоздания. 

Урчание в животе сильное. И высокая, благоухающая запахом жасмина и ещё каких-то экзотических цветов, в ярко-красном костюме дамочка его слышит.  Кладёт ребёнка молча, раздевает, садится рядом с кушеткой. Я так же, в полном молчании начинаю массаж. Поглаживание гладкой тёплой маленькой детской ножки, растирание четырьмя пальцами, вновь поглаживание, лёгкое разминание, опять поглаживание и, наконец, вибрация виде потряхивания. Привычные движения, доведенные до автоматизма.  Малышу три месяца, самый удобный возраст для массажа. В пол года будет труднее, ребёнку захочется сидеть или ползти.  А вот в девять месяцев карапуз  способен объявить настоящую войну. Он дерётся, кусается и плюётся,  не переставая реветь.

- У вас что-то с глазами? – спрашивает мамочка, и я, хоть и не вижу, чувствую, как она кривиться, недовольно и раздосадовано. – Я просила, чтобы мне хорошего специалиста дали.

- Значит, руководство посчитало меня хорошим специалистом, раз доверило работать с вашим ребёнком, - произношу и тут же сомневаюсь, не перегнула ли я палку с сарказмом?

Сарказм мой дама улавливает безошибочно, сопит недовольно, за тем, изрекает:

- Вы не ответили на вопрос о ваших глазах. Что с ними?

- А это имеет для вас какое-то значение?

В животе бурчит  раскатисто, звучно, к тому же хочется  в туалет. И ведь не встанешь, не уйдёшь, массаж нужно окончить.  Терпи, Алёнка!  Чёрт! Да что за профессия у меня такая? Сидишь на месте, как цепной пёс или галерный раб.

- Имеет! – голос дамы звенит от возмущения и страха. – А если вы сломаете ему руку или ногу? Вы же не видите, что там мнёте! Боже! Ну, свекровушка, ну удружила!

Да уж, сразу видно, к свекрови горячей любви красотка не испытывает, ждёт подвоха.

- Милый, не бойся, всё хорошо, - дамочка шепчет истерично, торопливо, не сколько успокаивая ребёнка, сколько убеждая в том себя.

- У меня мог быть такой же малыш, - приходит в голову странная, давно уже похороненная мысль. – Сейчас ему было бы шесть лет.

Нет! Нельзя думать об этом, никогда, ни при каких обстоятельствах. И что это на меня нашло сегодня?  Прекрати, Алёна, переключись на другие думы. Не оглядывайся, не сожалей о том, чего нельзя изменить.  Какая польза от самоедства? У Давида своя жизнь, отдельная от тебя. Она может быть счастливой или несчастной, богатой или бедной, одинокой или полной любви, но в любом случаи – чужая, и тебе в ней места нет. Забудь о нём, ты же забыла почти. Так зачем выдернула сейчас, как старый, вылинявший на солнце сарафан из вороха белья?

Работай, Алёна. Работа – это всё, что у тебя есть.

Сгибание и разгибание ножек в коленных суставах, подъём ног под углом девяносто градусов, скользящие шаги, вращение ножки в тазобедренном суставе. А вот это упражнение карапузу не нравится. Тишину кабинета разрывает  громкий, пронзительный крик.

- Что вы творите! – подаёт  голос мамаша, уже в полную силу, а он у неё, оказывается,  резкий, визгливый, переходящий в хрип. – Вы же ногу ему сломаете. Костя! Костя! Ты только посмотри!

- Не волнуйтесь, это норм…

Договорить фразу до конца я не успела. В кабинет метнулось что-то синее и огромное.  Такое огромная, что я обомлела. Махина, гора мяса, страшная, разъяренная ринулось, налетело на меня, зарычало, обдавая стойким духом перегара:

- Сучка! Над сыном моим измываешься?! Да ты знаешь, кто я?

Красная перекошенная морда нависает надо мной, в лицо летят густые капли слюны. Огромная лапища хватает меня за шкирку  как котёнка, сбрасывает со стула. Утыкаюсь лицом в линолеум, вижу коричневые ромбы, вдыхаю запах пыли и талого снега, принесённого пациентами  на обуви. Но страха почему-то нет, словно всё происходит не со мной.   В первые секунды не чувствую ничего, кроме удивления. Мозг отказывается воспринимать дикую, искаженную реальность, не желает переваривать происходящее. Меня бьют? Но за что? А мне это не кажется? А вдруг я сплю, и мне снится сон, гадкий, безобразный, сон заболевающего человека?

- Костя, не надо! – как-то вяло и совсем неубедительно блеет мамаша.

Но груда мышц настроена воинственно. Удары сыплются со всех сторон, по ногам, по спине, по голове. Тяжёлые, меткие, отдающиеся в глазах яркими разноцветными вспышками.  Вот теперь я чувствую боль. Нет, я сама превратилась в неё, в один пылающий болью кусок мяса. 

Чьи-то голоса, топот ног, запах спирта и рыбы, плач ребёнка,  белеющий квадрат окна, коричневый пол и серый потолок. всё крутится, словно в бешеном калейдоскопе, меняется местами, смешивается, накладывается друг на друга. И я уже не осознаю себя в пространстве, я вообще ничего не осознаю, кроме боли, тупой, когда били в живот, острой – когда по рёбрам, стреляющей. Когда по голове, ломающей, если по ногам и пояснице.

Кричала ли я? Не помню, помню, что открывала рот, ловила спёртый, пропахший кремом и детскими срыгиваниями воздух кабинета, а ещё и дух перегара своего мучителя. В какой-то миг я поняла, что больше не могу дышать, не могу существовать, и с этим пониманием пришла спасительная тьма.

Домой ехала на такси. Кто его вызвал, кто назвал адрес, для меня так и осталось загадкой.  Тягучая песня на английском языке размазывается  патокой по салону, заснеженный город за окном, шапка то и дело съезжающая на лоб. Серое здание барачного дома,  моя комнатушка, скрип половиц,  кровать у стены, прохладная подушка. Ложусь, вытягиваю изнемогающее от боли тело, закрываю глаза. Не думаю, не анализирую, просто лежу.

Передо мной раскручивалось колесо, большое, окрашенное в яркие кислотные цвета. От обилия ядовито-жёлтого, ярко-розового, пронзительно-синего болели глаза, мучительно тошнило, и жутко раскалывалась голова. Усилием воли я распахнула глаза, вырвавшись из дурного сна, и тут же оказалась в кромешной тьме. Не в той, что заполняет комнату с наступлением ночи прозрачной и жидкой, а в плотной, густой, непроглядной. Тотальной!  От этого слова  по коже пробежало множество противных холодных острых иголок, из груди вырвался протяжный стон отчаяния. 

Сдерживая рвотный позыв усилием воли, я сползла с кровати, зашарила рукой по грязной деревянной барачной стене, нашла выключатель. В темноте раздался сухой щелчок, но тьма никуда не делась. Да, свет тусклой лампочки увидели и стены, и кровать, и кривая тумбочка, и колченогий стул, но не мои глаза. Перед ними стояла всё та же ворсистая, плотная тьма, словно на глаза мне положили куски чёрной драповой ткани.

Отслойка сетчатки, полученная вследствие удара по голове. Страх обезумевшим червём метался во мне, то, ворочаясь в грудной клетке, то сжимая кишки, то душил, немилосердно хватая за горло. Схватила сумку, нащупала прохладный прямоугольник телефона, набрала номер скорой.  Голос женщины, поднявшей трубку, показался слишком резким, слишком равнодушным, слишком нервным, от чего тошнота усилилась, и меня вывернуло прямо на пол. Кислый дух рвоты растёкся по комнате, а в голове зашумело, будто бы кто-то пытался настроить нужную радиоволну.

Машина подскакивала на ухабах, резко тормозила и так же резко трогалась. Моя голова билась о поверхность носилок, пару раз фельдшеру приходилось подставлять тазик, чтобы я не запачкала пол. Гнилостный привкус во рту, запах собственного страха и отчаяния, озноб по всему телу и кромешная чернота, наполненная звуками. 

- Стой на своём, - вкрадчиво учил меня фельдшер. Голос приятный. Мягкий, как кошачья шерсть. – Показаний своих не меняй.  Тебя будут пугать увольнением, призрением коллектива, могут и по другому пути пойти, розы в палату таскать , апельсины там. Не ведись на все эти провокации. Тебе на лечение будут нужны деньги, так пусть их выплатит тот урод, что тебя избил.

А  ведь этот фельдшер чей-то брат, сын, муж.  И даже если у него всё лицо в прыщах, если он длинноносый, лопоухий карлик – это не имеет никакого значения.  За этот участливый, слегка насмешливый ласковый голос,  в котором отразилась вся глубина его сочувствия, возмущения и желание помочь, парню можно простить любой дефект внешности. Кому-то здорово, невероятно повезло. Кто-то ждёт его домой, готовит для него ужин, слушает его рассказы о работе.

- Понятно, что главному врачу лишняя шумиха не нужна, он хочет для всех хорошим казаться, но вот только тебе-то до этого какое дело? Ты заявление на отпуск  задним числом подпишешь или, что с лестницы упала, наврёшь, он и рад. Ну, может, скажет тебе большое спасибо, похвалит за понимание и всё на этом. А где ты деньги на лечение найдёшь, как жить с последствиями травмы будешь,  всем им и главному врачу, и заведующему отделением, и старшей сестре будет глубоко наплевать.

В приёмном покое было шумно. Кто-то ходил, шлёпая тапками по кафельному полу, чем-то лязгали, шуршали бумагой. Меня о чём-то спрашивали, я отвечала, не слыша своего голоса. Мне казалось, что он тонет в черноте, окружившей меня. Некоторые мои одноклассники и однокурсники жили так, кто-то даже и не знал, что может быть иначе, родился в черноте. Для меня же это было возвращением в детство, в те страшные дни, после встречи с наркоманом из Юлькиного подъезда.

- Родственники какие-нибудь есть?- голос раздавался откуда-то сверху, видимо врач наклонилась над носилками.

- Нет, я одна, - сказала и ужаснулась, насколько обречённо и страшно прозвучали эти слова.

- После операции больной лежит на спине, не вставая. Ты понимаешь, что это? Кто будет за тобой убирать? Кормить? Поить?

Отчаяние вырвалось горьким всхлипом, горячее и солёное выплеснулось на лицо из незрячих глаз.  Врачиха зашуршала одеждой, прошлёпала куда-то влево, затем вернулась и вновь склонилась надо мной. От неё пахнуло потом пожилого человека, усталостью и растворимым кофе.

- Санитарок мало, с каждым возиться не могут. Ну, это уже не мои проблемы! Послезавтра  не есть, не пить, будем оперировать.

Строгая, жёсткая, равнодушная женщина. Такая не станет жалеть, сюсюкать, ободрять. Правильно, на это есть родственники, а она - доктор, она просто работает, выполняет свои обязанности, в круг которых, вытирание соплей никак не входит.

«Не мои проблемы», от этой фразы становилось ещё более тоскливо. Никому нет до меня дело, ни до меня, ни до моих проблем. У всех своих по горло.

В палате было душно и суетно. Скрипели кровати, кто-то с шумом втягивал в себя горячий чай, пахло немытыми телами, апельсинами, растворимой лапшой и валерьяновыми каплями. 

Соседки, как я поняла по тембрам их голосов, были пожилыми матронами. Говорили о внуках, садово-огородных делах, обсуждали сериалы. Мне же, они казались счастливыми людьми. Разве не счастье пить горячий чай, свободно передвигаться по палате и видеть её убожество, смотреть фильмы и обсуждать их, считать дни до выписки, зная, что тебя ждут дома?

- Ватку возьми, - пахнуло запахом спирта и духов. Голос молодой медсестры  усталый и раздражённый. – Разорви на две части и засунь в уши, не дай бог таракан в ухо залезет.

В ладонь мне лёг кусок ваты. А соседки тут же подхватили тараканью тему, принялись рассказывать, где и когда видели рыжее усатое насекомое, сравнивать эту больницу с другой, и хвалить эту за то, что здесь хотя бы не надо приходить со своим постельным бельём.

Утро следующего дня разбудило меня вознёй, шуршанием пакетов, запахом хлорки. Обычное такое больничное утро. Мои соседки шлёпали своими тапками по линолеуму,  радостно болтали. Из крана щедрым потоком лилась вода. Я  вяло подумала о том, что хорошо бы встать, пойти на звук бьющей по железу струи и почистить зубы. Да, мой мир чёрен, почернело и всё внутри меня, но правила гигиены никто не отменял. Поднимай, Алёнка, свой тощий зад с панцирной сетки, нашарь ногами резиновые шлёпки и вперёд, начинать новый день.

Прохладная вода освежила, притушила чёрное пламя моей злобы на весь этот поганый мир с больными и здоровыми, трусливыми и смелыми, умными и дураками. Мысль о самоубийстве, пришедшая мне ночью в сумбурном тяжёлом обрывчатом  сне, отступила.  В конце концов, умереть я всегда успею. Может, операция пройдёт успешно, и всё встанет на свои места?

Одна из старушек помогла мне добраться до своей койки, я поблагодарила её и легла. Голова по-прежнему была тяжёлой и гудела.

Пшенная каша, которую медсестра принесла мне в палату, противный какао, кусок хлеба – всё безвкусное, словно бумага, душно-пахнущее. Но я поела,  убеждая себя в том, что мне понадобятся силы. Потом был укол в верхний квадрант ягодицы, какие-то таблетки, путешествие по длинному больничному коридору до уборной, где воняло мочой и всё той же хлоркой. И опять – скрипучая койка, болтовня соседок и мысли, вялые, ленивые, ни о чём.

- Вахрушкина, к тебе пришли! – крикнул кто-то со стороны входной двери.

Послышались шаги, уверенные, твёрдые, потянуло горьковато-цветочным запахом духов. Сердце упало куда-то в живот, разбилось на множество маленьких сердечек, которые разлетелись по всему организму и запульсировали. Зачем она явилась? Проведать?  Едва ли! Скорее всего, будет уговаривать, угрожать, потом, опять уговаривать, пока не сдамся, пока не подпишу их чёртовы бумажки. Показалось, что я вот прямо сейчас проглотила дохлую, почти разложившуюся мышь. Пришлось сжать зубы, чтобы не извергнуть эту самую мышь себе на грудь.

Шаги затихли возле моей кровати.  Обладательница горьких духов пододвинула стул, села шурша бахилами и юбкой.

- Как себя чувствуешь?- участие в голосе Миланы  было пропитано снисхождением, призрением и жалостью. – Твоих больных мне передали, еле с работы отпросилась, чтобы тебя проведать.

Множество сердечек, разбросанных по всему моему телу, усилили пульсацию, волна гнева поднималась, шипя и рокоча. Да, я не обольщалась по поводу своих коллег, зная, что они считают меня дурочкой. Ведь Алёна- плохо видит, а значит и плохо соображает. К инвалидам зачастую относятся как к детям, их жалко, они могут изречь нечто умное, иногда, но всерьёз их принимать не следует, ведь они недочеловеки. У них там свой мир, вот и пусть сидят в нём, а к нам – полноценным, не лезут.  Как же! Еле отпросилась! Небось, заведующая ещё с утра задание дала – ко мне в больницу притащиться с уговорами и ворохом аргументов. 

- Неожиданно, - улыбнулась я, с усилием растягивая губы. Душно! Как же душно! И почему людям так нравится нюхать запахи собственного пота и углекислый газ? 

- Я тут апельсинов тебе купила, йогурты, бананы.

Шуршание и глухой удар о деревянную поверхность тумбочки возвестили о том, что яства, собранные всем отделением,  заняли своё место. Плата за молчание отдана, теперь – мой черёд. Я бы рассмеялась, если бы не кромешная тьма, если бы не осознание своего глухого, плотного, как войлок ощущение одиночества.  Ни родственников, ни друзей, ни работы, ни жилья. Если операция не поможет, жить в бараке я уже не смогу. Это не место для тотально- слепого человека. Вообще, этот город не для тех, у кого низкое зрение. Он, со скользкими дорогами, отсутствием тротуаров, оживлёнными трассами, водителями-лихачами и сломанными светофорами, предназначен   наглым, сильным и здоровым.

- Спасибо, - выдавила я из себя, загоняя внутрь, начинающие подступать слёзы. Как же хотелось поверить в то, что, собирая этот пакет, люди думали обо мне, желали выздоровления. Но нет! Они шли в кабинет старшей сестры, ворча про себя, несли деньги, и злились.

Повисло неловкое молчание, густое, с  тухловатым болотным привкусом. Милана понимала, что сразу к делу переходить нельзя, нужно проявить такт и осторожность, плавно подвести к неприятному разговору. Понимала, но не знала, с чего начать, какую тему выбрать. А ведь нужно возвращаться на работу, больные ждут. И чёрт её дёрнул  согласиться.

Всё это я смогла прочесть в завесе тишины, воцарившейся между нами, в участившемся Миланином дыхании, в скрипе деревянного стула под ней, в притопывании нервной ноги, обутой в бахил. 

Помогать напарнице я не собиралась. Сама пришла, сама согласилась стать парламентером, вот и выкручивайся тоже сама.

- А ведь не хотят твои пациенты ко мне идти, всё о тебе спрашивают. Говорят, ты – гуру массажа. Начальство ждёт- не дождётся, когда ты выйдешь.

Тьфу!  Строит из себя такую умную стерву, а ничего интереснее придумать не смогла, фантазии не хватило. Хотя, мне дурочке- слепышке и эта чушь пойдёт. Правильно, мне любую лапшу на уши повесить можно и варёную, и сырую, и недосоленную, всё проглочу.

Странно, ни в те минуты, когда меня били, ни во времена поиска работы, ни в холодные утренние часы пробуждения в стылой комнате барака меня не посещало это желание. Но сейчас, мне нестерпимо захотелось, чтобы рядом оказался кто-то большой, сильный и влиятельный. Такой, которого бы все испугались, перед которым бы затрепетали и оставили меня в покое. Захотелось до слабости в конечностях, до отчаяния, до крика.

А Милана продолжала лить масло. Говорила о том, как меня ценят в поликлинике, как я нужна больным, какой у нас дружный коллектив.

- Никому не нужны эти проблемы, всем хочется нормально жить и работать. А если снимут главного врача, поставят нового, мы не сможем работать, как раньше.

- Почему не сможем?- улыбнулась я, хотите видеть во мне дурочку, вот она- дурочка.  – Как ты делала свой массаж, так и будешь делать. Кто у тебя кушетку отнимет? А, что касается начальства, сегодня - одно, завтра- другое. Не всё ли равно, кто рукой водить будет? 

- Ты просто не понимаешь, - вот уже и ледок в голосе появился, - Новая метла  по-новому метёт, мы уже в сестринской так не посидим, шабашить не сможем. У нас же в поликлиники – дружная семья образовалась.  Да многих из нашего коллектива новый начальник прогонит, ведь все почти знакомые и друзья  или главного, или старшей, или заведующей.

- А я нашему начальству не друг и не родственник, в сестринской с вами не сижу, не шабашу, так как слепенькая, глупенькая, взятая из жалости. Мне, Милан, терять нечего.

Гнев, удовлетворённый, успокоенный, довольно заурчал, свернулся, затаился, ожидая своего часа.

- Ты можешь потерять работу! – Милана заговорила резко, ломко, хлёстко, не скрывая призрения.

 С возвращением, дорогая коллега, а я уж, грешным делом напугалась, вдруг это вовсе не ты?

-  Тебя уволят! Найдут за что, выживут! Мы все тебя выживем!  Так что давай по-хорошему, подпиши заявление на отпуск задним числом. И получится так, что ты вчера на работу не выходила, и поколотил тебя незнакомый мужик. Ты видишь плохо, придурка этого не запомнила…

Взвизгнула молния, скорее всего, Милана начала доставать из сумки заявление. Запах духов усилился. 

- Сейчас, я вообще ничего не вижу. У меня отслойка сетчатки. Завтра будут делать операцию, а потом, мне придется  какое-то время лежать на спине и гадить под себя. Кто станет убирать за мной? Кто воды принесёт? Кто кормить с ложки будет? Ты? Главный врач? Вы стояли и смотрели на то, как огромный бугай швырял меня, как тряпку, слушали мои крики, и никому не пришло в голову за меня вступиться. Ради чего мне вас выгораживать? Ради того, чтобы вы вновь уселись в сестринской пить кофе? Ради того, чтобы ты оскорбляла меня перед больными? 

Милана молчала, даже не пыталась спорить. Да уж, бедняжка, не ожидала такого отпора от всегда тихой, покорной, виновато-улыбающейся робкой меня.

- Не говори глупости, - наконец, после затянувшейся паузы, менторским тоном произнесла девушка. – Мы всем отделением деньги собирали, продукты покупали.

Гнев вырвался наружу, в темноте ослепших глаз запрыгали красные вспышки, зазвенело в ушах противным комариным писком.

- Пошла вон! – заорала я, выплёскивая этим криком всю свою боль от унижений и насмешек, своё отчаяние, своё бессилие, свои страхи. – Не смейте сюда приходить. И подачки свои забирай, подавись ими, и хозяева твои пусть тоже подавятся!

Дотянулась до тумбочки, безошибочно нашла пакет, ухватилась за ручки и швырнула им в сторону, где, как я определила, должна была сидеть Милана. 

Разумеется, не попала. Девица с возмущённым визгом успела отскочить. Разлетелись фрукты, было слышно как они, прыгая по линолеуму, словно весёлые мячики, катятся, под тумбочки, под кровати, под табуреты. С влажным хрустом лопнули стаканчики йогуртов.

Что-то  укоризненное  скрипели старушки, слышавшие наш разговор, возмущалась, прибежавшая на крик медсестра, из открытой в коридор двери, хлынул запах спирта и кварцевой лампы.

Милана ушла, сбежала. С мрачным удовлетворением я отметила, что шаги её звучали уже не так уверено, скорее торопливо, испугано.

Я повалилась на кровать и заревела. Отчего-то мне стало жаль продуктов. Они, купленные в ближайшем супермаркете, были ни в чём не виноваты.

- Может тебе укол успокоительный сделать?- услышала я над собой голос медсестры, спокойный, полный искреннего участия,

Почувствовав чужое внимание, я, коря себя за слабость, словно ребёнок, разревелась ещё громче.

Мягкие полные руки скользили по моей спине, по волосам, голос звучал спокойно, устало.

- Такая вот она - наша профессия, - говорила медсестра. – От нас требуют не только выполнения своих обязанностей, но ещё и какой-то преданности работодателю. Словно мы присягали на верность. На тебя кричит больной, а ты  улыбайся, тебя бьют, а ты терпи, ведь больной пожаловаться может, к главному врачу вопросы появятся. А зачем ему на лишние вопросы отвечать? Всем угождаем и начальству, и больному, молчим, в себе обиду держим, срываемся  дома на самых близких, болезни профессиональные хватаем пачками. А когда становимся ненужны, нас как использованный презерватив выбрасывают.

- У вас – медиков, нервы железными должны быть, - вмешалась одна из старушек. – Вы же с людьми работаете, свет несёте!  Вы- представители святой профессии.

Рука медсестры остановилась на моём затылке, стала твёрже, потом и вовсе убралась.

-  Откуда им взяться, железным нервам-то?- строго спросила она. – Я – обычная женщина, как вы, как ваша соседка, с такой же нервной системой, у меня тоже и зубы болят, и суставы, и давление подскакивает. Так  почему вот вас, например, никто на прочность не испытывает, а меня каждый день? А профессия у меня не святая, а самая обыкновенная, которую, как и любую другую надо уважать, а не втаптывать в грязь и ждать, что мы - носящие белый халат из этой грязи встанем с блаженной улыбочкой и, получив по одной щеке, с радостью подставим другую. 

- Но вы же знали, на что шли?- прокряхтела другая старушка. – Вы сами виноваты, к больному никакого сочувствия, грубите, кричите.

- Шла лечить, - сестра рассвирепела, встала с края кровати, на котором сидела, даже ногой от возмущения притопнула. – Выполнять свои обязанности шла, а не утираться плевками, летящими со всех сторон и со стороны больных, и со стороны начальства. А кричим, оттого, что сил больше нет, за гроши чуть ли не тройную ставку делаешь, на износ работаешь, а к тебе с придирками, с замечаниями идут, учат, как уколы делать, как руки мыть. Вот, к примеру, девочка эта, по вашему, сама виновата, что её какой-то урод  избил? 

Медсестра вышла, дверью не хлопнула, конечно, но закрыла её так, что всем сразу стало ясно - обиделась.

Через  несколько минут женщина вернулась, чтобы сделать мне укол. 

- Ну и видок у тебя, краше в гроб кладут! – без обиняков возвестила Маринка. – Слушай, у меня тётка сейчас без работы сидит. Предложу ей за тобой поухаживать, не за бесплатно, разумеется, но ей сейчас любые деньги нужны. Я заплачу, а ты отдашь, когда сможешь.

Маринка – моя бывшая однокурсница, просто девчонка, смешливая, но довольно амбициозная.  Почему-то ей казалось, что она и только она совершит революцию в медицине, в частности, в массаже. И вот теперь, эта девушка, круглая отличница, обладательница красного диплома, холодная и высокомерная гордячка явилась ко мне, словно ангел спасения.

Мы не были с ней ни подругами, ни приятельницами. Марина жила в городе, уходила после пар домой, наши общежитские дела её не волновали. Но бывшая однокурсница меня узнала, и судя по голосу, была рада меня видеть. Да и у меня в груди растеклось приятное тепло. Голос Марины напоминал о беззаботных студенческих днях, весёлых, немного дурных, лёгких, самых счастливых.

- А я в этой больничке работаю, вот, пришла массаж живота тебе делать и профилактику пролежней.

Повязка, плотно закрывающая глаза мешала видеть однокурсницу. Какой она стала? Всё так же заплетает длинные косы? Перекрасила ли волосы, как хотела когда-то?

- Ты всё такая же белая?- спросила я, глупо улыбаясь. Маринка- кусочек той счастливой жизни, лучик из солнечного рая, который я безвозвратно покинула.

- Разумеется, - задорно расхохоталась девчонка. – Альбинизм не лечится. Всё такая же белобрысая, бледнокожая и красноглазая. Но, судя по тому, как в последнее время народ тащится по вампирам, я в тренде.

Руки Марины ловко работали над моим животом, напоминая о практических занятиях в колледже, когда мы отрабатывали массажные приёмы друг на друге. 

- При массаже живота больной не должен сдерживать газы, - говорил преподаватель, расхаживая между, поставленных в ряд кушеток.

И тогда, Сонька запела. А потом, эту песенку подхватила вся группа. Подруга переделала песню «Арии», и эта переделка с начала звучала на уроке, а потом и на выпускном, когда мы, по древней традиции колледжа,  давали концерт в благодарность учившим нас преподавателям.

- Дай газу, чтобы пахло!

Дай газу, чтобы знали,

Как делать дело, чтоб больше не болело,

Дай газу!

- Ну и как, нашёлся любитель вампиров? – спросила я Маринку.

- Нашёлся. Славку  помнишь? Мы на первый курс поступили, а он на четвёртом учился. Мы с ним этим летом в нете списались, он меня к себе в Пятигорск зовёт. Предложение сделал. Ну, я и согласилась, в июне еду.  А чего мне тут делать? Там санаториев полно, да и люди приезжают просто отдыхать, воду пить. А тут мы со Славиком  объявления дадим, будем клиентуру набивать. А ты как?

На фоне Маринкиных перспектив я сама себе казалась нищенкой в драных грязных лохмотьях. Ну, что я могла ей рассказать, чем похвалиться? Ведь встреча однокурсников всегда предполагает демонстрацию собственных достижений. А какие у меня достижения? Одни неудачи.  Хотя нет, одна крупная удача всё же попалась. Врач сказал, что операция прошла успешно, и что видеть я буду.  Главное – быть паинькой, не вставать, не переворачиваться, не есть сухарей, мучного и рис, чтобы не было запоров.

Но после отличной новости, от которой отступила и лёгкая посленаркозная тошнота, и головокружение, и озноб, последовала плохая – массажистом мне больше не быть. Врач категорически запретил нагрузки.

- Ну и задница, - задумчиво протянула Маринка. -  На одну пенсию по инвалидности особо не разгуляешься. 

Тишина повисла, но какая-то добрая, умиротворяющая, дружеская. 

В коридоре звенели ведром и шлёпали тряпкой по полу, прогрохотала тележка с биксами, играло радио в процедурном кабинете, который  располагался напротив нашей палаты.

- Слушай, Алён! – взвизгнула однокурсница,  и от прилива чувств ущипнула меня за живот.

Я тоже взвизгнула, только не от радости, а от боли. Старухи заворчали.

- Бабульки, тихо, всё под контролем!- поспешила успокоить их Маринка, предупреждая взрыв возмущений, и тут же изложила мне свою идею. – А поехали со мной, в Пятигорск.

- У тебя есть ещё  Славик?- усмехнулась я. – Боюсь, одного Славика нам на двоих не хватит. А может, твоему Славику нужен гарем? Учти, я согласна быть только первой женой.

Как же я соскучилась по такому лёгкому, непринуждённому, полушутливому общению. Когда не нужно ждать подвоха, бояться сказать что-то не то и не так, чувствовать двойное дно в словах собеседника. Просто болтать, смеяться,  наслаждаться присутствием другого человека.

- Вот дура! – расхохоталась Марина. – Нет уж, Славик только мой, а тебе мы найдём какого-нибудь  Ванечку, если блондины интересуют, или Ашотика, если брюнеты.

- А твоя будущая свекровь, что скажет на это? 

- Свекровь, - ухмыльнулась Маринка, завершая массаж. – Она, между прочим, комнаты отдыхающим сдаёт, недорого. Так что можешь у неё жить, снимать комнату, пить нарзан круглый год. Всё лучше, чем в бараке куковать. Это же Ставропольский край, там зимы почти не бывает, на тёплую  одежду тратиться не надо.  Да и я буду рядом, всегда помочь смогу. Ну, как, Вахрушкина, едешь со мной на Кавказ?

Название города взбудоражило, заставило сердце биться сильнее. Что-то давно забытое, доселе спящее задрожало во мне, завибрировало натянутой гитарной струной.

- Да, - поспешно ответила я, и тут же сама устыдилась своей поспешности.

Моя судьба делала новый виток. 

 Вечер  наползал стремительно, неся с собой какую-то необъяснимую тревогу, предвкушение чего-то особенного, удивительного. Всеобщая атмосфера курортного города захватила и меня. Хотелось гулять, пить вино или пиво из холодных, запотевших стеклянных кружек, есть шашлык или овощи, приготовленные на мангале, улыбаться, радоваться и не о чём не думать.  Город ожил, кругом слышалась музыка, хмельной смех, суетливые, восторженные разговоры отдыхающих. К телу липла жара. Земля, напитавшаяся дневным зноем, теперь отдавала тепло, делясь им с многочисленными пёстрыми кучками людей, так же, как делилось днём солнце.

- И чем этот бар лучше других? – кокетливо спрашивала Маринка. Вот, умела она так кокетничать, ненавязчиво, легко и естественно, вызывая невольную улыбку. А вот у меня ничего такого не получалось. Все слова тут же вылетали, казались глупыми, а я сама себе – несуразной и нелепой. По тому, наверное, до сих пор и не замужем, а вот Маринкина свадьба уже не за горами.

- Нашими братьями по несчастью, - смеясь, пояснил  Славик.

И вновь чмоканье. Блин! И не надоело им целоваться на каждом шагу. Бесит! Чувствуешь себя лишней. 

-  Учился я в школе с некими Антоном, Генкой и Наташкой.  И вот, после выпускного эта троица решила поступить в Курское музыкальное училище. Я над ними ржал, мол, кому ваша музыка нужна, массаж более востребован, чем ваши гитары- барабаны. Ну, так вот, отучились мои однокашники, вернулись в родные пенаты,  и давай ныть:

- Ой, дураки мы! Никто нас на работу музыкальными работниками не берёт, все нашей слепоты чураются. Хорошо тебе, ты в больничке работаешь.

А я, чувствуя своё превосходство, среди них королём ходил, пивом бедных друзей угощал. И тут появляется чувак один – местная знаменитость, тамада самый лучший в городе и   предлагает моим одноклассничкам группу создать. Те соглашаются. И вот теперь, они поют в баре. С начала, конечно, то, что публика закажет, Круга там, или что-то из репертуара Лесоповала, а когда уж все напьются, начинают играть своё. И это, скажу я вам, милые дамы, истинный кайф. 

- И теперь ты им завидуешь? – спросила я, но видимо не столь кокетливо, как Марина, так как Славик не удостоил мою реплику ни каплей своего внимания, словно меня и вовсе не было. 

Да уж, бедный- бедный Славик, ожидал невесту, хотел с ней все дни и ночи проводить, а тут я хвостом хожу, идиллию конфетно-букетного периода нарушаю. Кстати, будущая Маринкина свекровь, вопреки заверениям подруги, тоже  моему появлению не обрадовалась. Плату потребовала за месяц вперёд, проводила в самую дальнюю комнату, а уходя заявила:

- Кормить со своего стола я тебя не буду, ты мне не родня. Вон, напротив дома магазин есть, там продукты покупай и вари себе на общей кухне для туристов. Да и не мотайся за молодыми, как  хвост за кобылой, не до тебя им сейчас.

Но я моталась. А что ещё прикажете делать? В душном номере сидеть? Хотя, признаться честно, за три дня моего пребывания в Пятигорске, меня порядком достали поцелуйчики Маринки и Славика на каждом шагу, их дурашливое воркование,  молчание, понятное лишь им одним.  А ещё бесили постоянные спуски и подъёмы, лесенки, мосточки, дороги под уклон. В этом городе, расположенном на пяти горах,  прямых дорог просто не было.

Спотыкаясь об очередной бордюр, я с тоской вспоминала те счастливые двое суток, когда мы  с Маринкой мчались в поезде. Запах растворимого супа и пива, болтовня пассажиров, свисающие с верхних полок чьи-то ноги, чай в пакетике, зелёный пупырчатый огурец, санитарные зоны, очереди в туалет, тряска и лязг вагонов, нервные проводницы, остановки на станциях. Мороженное тает, и его нужно поскорее съесть, поезд растянулся зелёной змеёй, отдыхает, ждёт, когда вновь отправится в путь. Чемоданы на колёсах гремят по асфальту, старушки продают ягоды, рыбу, пирожки. Хочется горячей пищи, надоела растворимая лапша, и мы берём картошку в мундире и жаренную рыбу в Котельниках.

И вновь вагон, вновь за окном проносятся поля, деревеньки и лесопосадки. Рыжеет закат, льётся в форточку вкусный, напоенный свободой воздух, мы едим картошку, ковыряемся в рыбе, выуживая кости, разумеется, на ощупь.

- Две слепые дуры рыбкой решили полакомиться, - ворчит Маринка. – Да в этом леще больше костей, чем мяса.

- По-моему, это окунь, - смеюсь я.

- Плевать! – сердится подруга. – Это  издевательство! А если сейчас кость в горло вопьётся, что тогда?

Мы уселись за столик, сделали заказ. Такими темпами я и вовсе без денег останусь. Пора завязывать со злачными местами. Это Маринка к жениху приехала, а я – на одинокое существование в подвешенном состоянии. Да и права Славкина мамаша, хватит влюблённым глаза мозолить.

Стук вилок и ложек, запах мяса и алкоголя,  оживленные разговоры, перебор гитарных струн.  Славик, как самый зрячий из нас принялся читать меню.

- Вот ты говоришь, что я завидую, - Маринкин жених хлопнул книжицей о поверхность стола, обиженно так хлопнул, выражая этим хлопком всё своё раздражение на такую непонятливую меня. Ещё бы, приперлась без приглашения, не даю с невестой наедине побыть. Даже самой от себя противно стало, противно и досадно до слёз. Нигде для меня нет места. А может, сразу в петлю. И ведь никто обо мне не поплачет, никто горевать по поводу моей смерти не станет. 

- Да, чёрт возьми, завидую! Сейчас услышишь, какой это драйв, какая энергия со сцены попрёт. А я что? Каждый божий день тру чьи-то потные спины, волосатые ноги, нюхаю зловонные подмышки. И не дай Господь напарнику заболеть! Его работу тут же мне пихают, и спин, ног и подмышек становится в два раза больше, а зарплата всё та же.  И каждый, кто на массаж приходит, считает своим долгом мне указания дать, как его тело массировать, словно я не специалист, а грёбаный раб.  И  страшно порой становится, ведь жизнь проходит, а ты как тёр ноги, как собирал своими руками чужой пот и грязь, так и будешь тереть. Ты- пленник своей слепоты, пленник своей профессии. Ведь если зрячему надоест, он. Если не придурок, уйдёт, займётся чем-то другим.

- Да понимаю я всё. - ответила и сама же отругала себя за блеющие нотки в голосе. Робею я перед этим Славиком, хамоватым, напористым, резким. Робею и завишу от его расположения. Ведь стоит ему захотеть, так окажусь я на улице со своей спортивной сумкой. И куда пойду?

- Ну и не хрен тогда смеяться над тем, что я своим одноклассникам завидую! У самой-то дела не лучше обстоят. Какой ты теперь массажист  со своей отслойкой? Нет у нас, девки, никакой альтернативы.

- Есть, очень хорошая альтернатива, - призывно мурлыкнула Маринка. – Я буду сидеть дома, рожать детей и готовить борщи своему зайчику.

И вновь чмокание, хихиканье, шепотки. И вновь я лишняя, ненужная, чужая.

Грянула музыка, первые аккорды показались смутно-знакомыми, полилась мелодия, навевающая нечто давно-забытое, запертое в самом дальнем и тёмном чулане сознания, нечто до мурашек приятное, но на данный момент – опасное. Мозг подавал странные сигналы, подсказывал что-то, предупреждал. Да что же это? Почему так ретиво забилось сердце, а в животе скрутился противный комок смутной тревоги. Одна часть меня хотела сбежать, куда угодно, в дом Славика, в лес, на край вселенной, другая же – хотела, чтобы её заметили, нашли, узнали в толпе жующих и пьющих лиц.

Этот  голос я бы узнала из тысячи голосов, мягкий, как сливочное масло, ворсистый, как шерсть кошки, тёплый, будто лучи майского солнца.  Как же я желала его услышать, мечтала, представляла и тут же, стыдясь собственных мыслей прогоняла картинку нашей встречи из головы, сворачивала в рулон и прятала в самый тёмный закоулок. Как боялась услышать его, зная, что Давид не простил, ведь такое не прощается. Что он сделает, если всё же увидит меня здесь? Окатит ледяным молчаливым призрением, выскажет всё, что думает обо мне и моём поступке, высмеет? В любом случае, никаких нежностей и признаний в любви не будет. Да и к чему это ему? Небось, давно женат, обзавёлся детишками, доволен, самодостаточен. А я – просто досадный эпизод. Сиди, Алёна, цеди своё горькое пиво, слушай песню, завидуй Маринкиному счастью.

- Давид пел песню, на стихи, которые я ему когда-то показала.

В голове воцарилась пёстрая мешанина из мыслей, ощущений, желаний, сомнений и страхов. Что он чувствует, когда поёт этот текст? Вспоминает ли ту комнату в общежитии? Спокойно, Алёнка. Спокойно! Это всего лишь человек выступающий на сцене, чужой, незнакомый. Подумаешь, поёт сочиненную тобой песню? Сейчас ты послушаешь, допьёшь своё пиво, доешь шашлык и уйдёшь в след за Маринкой и её женихом. Ничего после этого выступление не произойдёт, не поменяется. И слава богу, что не поменяется, ведь все перемены в твоей дурацкой жизни ни к чему хорошему не приводят.

Я невольно поморщилась. Слова припева были написаны не мной, кто-то другой постарался. Припев  показался мне слишком пошлым, каким-то тяжеловесным для восприятия, не подходящим ни к куплетам, ни к самому герою. Причём тут облака? И зачем Остапу Бендеру на них резвиться? Да и что за слово такое? Едкое, царапающее, шершавое. Кто у них в группе такой гений? Давид что ли сочинил? Размышления над текстом песни отодвинули накатившую тревогу. Не дали ей перерасти в  беспричинную панику. 

Шквал аплодисментов, свист, ликование и вот, уже новая песня звучит со сцены. Голос Давида обволакивает, ласкает, уносит, подобно тёплой волне. Мурашки по коже, замирает сердце, кружится одурманенная голова. Неважно, сейчас ничего не важно, лишь этот голос, эта музыка. Его пальцы, должно быть, осторожно касаются струн. А женское тело он тоже гладит с осторожностью? Со мной он был всегда нежен, словно боялся ранить, причинить боль. И эта его нежность обезоруживала, заставляла сдаваться без боя, подчиняла, делала послушной и податливой.  Я помню, я всё помню, чёрные пряди волос, смуглое тело в серой дымке льющегося из окна зимнего рассвета, оранжевый абажур, блины- золотистые солнышки, чай с горными травами,  обжигающее тепло больших ладоней.

- Мы потанцуем! – крикнула мне в ухо Маринка. – Не теряй нас.

Сладкая парочка исчезла в толпе топчущихся у своих столиков людей. Красные мелкие огонёчки скользили по телам, по столам, по полу. Лирическая мелодия, песня о любви и разлуке, острое, до боли, до слабости, до отчаяния ощущение собственного одиночества. Уйти бы, запереться в комнате, уткнуться носом в подушку, чтобы в сласть пореветь, пожалеть себя, раз уж никто не жалеет. Но куда уйдёшь? Город незнакомый, дороги неровные, то вверх, то вниз, да ещё и стемнело. Сиди, Алёнка- неумеха, любуйся на чужое счастье, знать, судьба твоя такая.

- Сиди тихо, - голос в самое ухо, властный, неприятный, не предвещающий ничего хорошего. – Смотри вперёд, куколка.

Крепкий запах водки бьёт в нос, дыхание щекочет кожу на шее. Замираю, чувствую, как по венам течёт холодный страх, как поднимаются волосы на затылке, как немеют руки и ноги.

- Что вам нужно, - сипло выдавливаю из себя, пытаясь повернуться лицом к неприятному типу.

- Сиди тихо, сказал, - голос становится грубее, рука тяжело ложится на плечо, невольно ёжусь от страха и отвращения. Хочу сказать, что это какая-то ошибка, что у меня ничего нет, и грабить меня бессмысленно. Но язык раздувается от ужаса, становится неповоротливым, в горле разбухает комок, трудно дышать.

- Добегалась Белла, - раздаётся откуда-то с права уже другой, не менее устрашающий и гадкий голос. – Пора встретиться с твоим Печориным.

Оба мужика глумливо хихикают.

- Они ещё и книжки читают?- насмешливо вспыхивает в голове, и эта мысль оказывается  последней.

К носу прижимается тряпка, воняющая чем-то приторно- противным, и моё сознание меркнет.

Проснулась я от ощущения чьего-то прожигающего насквозь взгляда, тяжёлого, изучающего. Хотя слово «проснулась», применить к моему состоянию можно было  с большой натяжкой. Сон, в который меня принудительно погрузили, не желал отпускать свою добычу, тянул вниз, в бурую, маслянистую пропасть, лип к коже, склеивал веки, гасил проблески наиболее здравых мыслей.

В комнате царила тьма, из открытого окна тянуло свежестью, запахами травы и влажной почвы, по листве дробно постукивали капли дождя.

Пошевелила рукой, потом- ногой. Так, конечности целы, и это уже хорошо, свободны, меня не связали, не посадили на цепь – отлично.  Комната незнакомая, так как в номере, что мне предоставила мать Славика, кровать узкая и жёсткая, и нет на ней никаких шёлковых простыней. А вот это уже не очень хорошо. Хотя, если меня похитили, то не для того, чтобы  заботливо отнести домой, так ведь? К тому же, я не в подвале, не в гараже на куче тряпья. В комнате пахнет свежестью, хорошим мужским парфюмом.

- Проснулась, - голос не спрашивал, он констатировал. – Боишься, не понимаешь, что произошло. Я тоже тогда не понял, тоже испугался.

- Давид, - выдохнула я. От вкрадчивой, обманчивой мягкости его тона, по спине пробежал холодный пот. Да, он, мой нежный, внимательный психолог как оказывается, может быть и таким. 

- Узнала? – темнота усмехнулась. – Алёна - милая девочка,  робкое апрельское солнышко, беззащитная, слабая. Я бы всё для тебя сделал, я готов был горы свернуть, чтобы сделать тебя счастливой. Как же я любил, до исступления, до дрожи. Хотелось постоянно держать тебя при себе, хотелось спрятать от всех, ведь мир такой жестокий, он способен обидеть, расстроить мою девочку.

Горькая усмешка, и показалось на миг, что эта горечь разлилась в ночной мгле.

Слова, произносимые Давидом в прошедшем времени, ранили, причиняли почти физическую боль. Я ведь тоже помнила и эту, туманящую разум, опутывающую, парализующую, отбирающую волю, нежность, которой он меня одаривал, и  свой отклик, свою тягу к этому мужчине.

- Вот и всё, - назойливо гудело в сознании. – Всё закончилось и больше никогда не повторится. Давид стал другим. Он будет мстить за предательство, за минуты унижений, за свой страх, за любовь, что была так жестоко растоптана.

- Когда отец узнал о том, что меня хотят посадить, то упал, как подкошенный. Я думал, такое бывает лишь в дешёвых сериалах. Но нет, оказывается, в жизни тоже случается. Инсульт. Он умер в реанимации.

Паника охватила тело, шрамы на лице запульсировали, зубы принялись отбивать чечётку, руки затряслись. В груди сжалось, до боли, до звёзд перед глазами. Что он со мной сделает? Кем он стал, раз смог нанять этих головорезов? Просить прощение? Ползать на коленях, умоляя о пощаде?

- Мне было всего семнадцать! – заорала я, срывая связки. – Я боялась гнева родителей! Мне казалось, что я делаю что-то ужасное, стыдное! Почему ты не пришёл за мной? Почему не нашёл, не забрал! Я ждала, каждый день. А потом, они силой заставили меня сделать аборт. Меня связали и расковыряли вязальным крючком. Я же чуть не сдохла! Я больше никогда не смогу родить! Вот моё наказание! Чего ты ещё хочешь? Убить? Давай, убивай!  Мсти!

Выкрикнула и поняла, что не боюсь. Терять мне нечего, главное, чтобы смерть была быстрой, безболезненной. Боли я боялась гораздо больше.

- Не пришёл за тобой? – в темноте вновь усмехнулись. – В день твоего совершеннолетия, я примчался в  городишко, где ты жила, отыскал твоего отца, чтобы поговорить с ним, как мужчина с мужчиной, без бабских истерик. И знаешь, что я узнал от Николая Вахрушкина? Он сообщил мне о твоей скорой свадьбе с каким-то мальчиком-соседом, хорошим другом детства. Попросил не вмешиваться, не мешать тебе, если действительно дорожу тобой и желаю счастья.

- И ты поверил! – взвизгнула я, резко вскакивая с кровати. – Какой, к чертям, друг детства? Да они никогда бы не позволили мне выйти замуж, ни за тебя, ни за соседа, ни за принца на белом коне!

 Негодование поднималось во мне стремительно, подобно вулкану. В этот момент я ненавидела всех, Давида за его доверчивость, себя за слабость, родителей за подлость.

Подумать только, если бы он не поверил, если бы встретился со мной, всё могло бы быть совсем по-другому.

Ворсистый ковёр щекотал босые ступни, ночной ветерок, пропахший дождём шуршал занавеской. Так, где здесь выход? Нужно убираться отсюда. Да, я виновата, очень сильно виновата, но уже наказана за это. Каждый день моей пустой, унылой, одинокой жизни и есть расплата за содеянное. Темнота коварно подсовывала то стул, то пуфик, то журнальный столик, не давая добраться до узкой полосочки света, слабо пробивающегося ииз щели между дверью и полом.

- Как же легко тебя напугать, Алёнка, - снисходительный смешок раздался совсем близко.

Запах кедра  стал явственнее,  сквозь дымку перед глазами я наконец смогла разглядеть тёмный силуэт, склонившийся надо мной.

- Что ты сделала со мной, ведьма? - сквозь зубы процедил Давид. От вкрадчивой, опасной мягкости не осталось и следа. Теперь он сдерживал не то гнев, не то страсть. – Каждый день я думаю о тебе, все эти годы ждал нашей встречи.

Я попятилась. Чёрная, огромная клякса надвигалась на меня. Я всем своим существом чуяла эту мощь, эту силу. И с каждой секундой ослабевала.  Шаг, ещё шаг, и моя спина уперается во что-то гладкое, наверное в дверцу шкафа. Всё, ловушка захлопывается, я в кольце его рук.

- Больше не отпущу, - голос Давида хриплый, в нём дрожит желание, дикое, неприкрытое, от которого и жутко, и сладко. По венам раскаленной лавой бежит томление, тело ноет в ожидании, ноги подкашиваются.

Сильные руки подхватывают меня не давая упасть, осторожно укладывают на кровать. Растекаюсь воском под горячими ладонями, позволяю снять с себя одежду, подставляюсь под град жадных, требовательных поцелуев.  Сплетаемся телами, облизывая и покусывая  друг друга, рычим, словно дикие звери. Внизу живота разгорается пожар, но Давид медлит, не торопясь дать освобождения. Гладит, изучает каждый участок  кожи, вырывая стоны из моей груди. Кончик его языка, проводит вокруг сосков, вызывая дрожь во всём  теле, затем  скользит ниже, рисует узоры на животе, потом доходит до самого сокровенного места, и я вскрикиваю от накатившего чувства восторга и удивления. Инстинктивно пытаюсь свести колени, чтобы прекратить сладостную пытку, но Давид держит крепко, фиксируя  бёдра, и от его ладоней исходит жар. Губы касаются внутренней стороны бедра, втягивают нежную кожу, слегка посасывая. Я смеюсь, мне приятно и щекотно одновременно. Нормально ли это смеяться, когда происходит такое? Не важно! Каждый мой нерв вибрирует, надрывается в ожидании. Я – оголенный провод, я- готовая взорваться бомба. Почему же он тянет? Зачем заставляет извиваться под исходящей жаром тяжестью своего тела? Изводит, топит в своей страсти, опутывает сетями нежности, чтобы и шелохнуться не могла.   И когда я уже готова заорать от сладостной боли, Давид врывается, начинает двигаться мощными толчками. Мир распадается на мелкие разноцветные кусочки, слёзы бегут по лицу, а в теле лёгкость.

 Потом мы долго, безумно долго лежали в объятиях друг друга, не в силах поверить, не в силах принять, что снова вместе.

- А вдруг это сон? – приходила пугающая мысль, и я теснее прижималась к горячему телу. Крепкие мужские руки с готовностью сдавливали меня, подтверждая, что нет, не сон, и эта комната, и поступь дождя за окном, и шёлк под нашими спинами – реальность. Просто, реальность слишком счастливая, чтобы так легко в неё поверить. 

- Больше не отпущу, - услышала я засыпая родной голос, хотела ответить, что и сама никуда не уйду, но провалилась в рыхлую, зыбкую, но такую лёгкую и приятную дрёму.

Чем пахнет счастье?  Свежестью отдохнувшей за ночь травы, сладостью цветов и терпкостью туалетной воды любимого мужчины. Как звучит счастье? Оно щебечет птичьим многоголосьем, шуршит листвой, звенит посудой на кухне, журчит водой из открытого крана, гудит мотором машины, смеётся и весело болтает, играет на музыкальных инструментах, грохочет трамваями.

Какой у счастья цвет?  Оно  зелёное, как гора Машук, ярко-голубое, словно небо над Пятигорском, золотое, будто солнечные лучи, бьющие в окно нашей с Давидом спальни. 

Каково счастье на вкус? У него вкус зелёного чая, вкус вишни, мятной зубной пасты и неповторимый вкус первого и долгого, после пробуждения, поцелуя.

Моё первое утро в доме Давида началось со звонка Маринки. Телефон верещал требовательно, обвиняюще- нервно.

- Ты куда пропала? – кричала в трубку подруга. – Почему не отвечала на звонки?

Маринкино волнение за меня было настолько искренним, что я ощутила его на расстоянии. Бедная моя подруга, как же она, должно быть, испугалась.

А вот Славик, скорее всего, обрадовался. Исчезла назойливая подружка, освободила влюблённых от своего общества.

Пришлось рассказать подруге о своём ночном приключении, тяжело дыша в трубку, морщась, от удушливой волны смущения,  ударившей в лицо.

- Как в романах! – восхитилась Маринка. – Круто!

С этого утра, солнечного, радостного, наполненного голосами птиц и безумной нежностью, началась моя новая жизнь.

Просыпаясь и засыпая в могучих объятиях Давида, я неустанно благодарила Бога за подаренное мне счастье. Зелёный чай в летней беседке по утрам, долгие разговоры обо всём на свете, совместная работа на огороде, где Давид учил меня пропалывать морковь и клубнику, сбор вишни, приготовление обеда и прогулки по городу. Ближе к вечеру Давид уходил либо- вести какой-нибудь юбилей или свадьбу, либо- в бар, где пел в группе «Псы заброшенных улиц». 

Оставшись одна, я бралась за уборку или погружалась в чтение аудиокниги.

Несколько раз мы просто садились в старый автомобиль Давида, открывали окна, включали музыку и мчались по городу, наслаждаясь тёплыми потоками воздуха, ласкающими оголенные участки кожи. Мелькали огни витрин и фары встречных машин, сгущались индиговые сумерки, город шумел, веселился, наслаждался отпуском и временным бездельем.

Я упивалась каждой минутой, каждым мгновением, не в силах поверить, что всё происходящее не сон, не мои фантазии, а реальность. 

Я была влюблена в Давида, в его небольшой домик и огород, в странный, полный чудес город  Пятигорск. Огромные пёстрые клумбы, словно тяжёлые ковры, в Цветнике приводили меня в восторг, грот Дианы, в тёмных углах которого мы долго целовались, доводя друг друга да неистовства, в благоговейный трепет, озеро Провал в глубине пещеры  восхищало и пугало своей таинственностью. Порой, внезапно, в голову приходила мысль:

- Как же я раньше жила без всего этого? Без Пятигорска, без блестящей чёрной вишни, без хора сверчков и цикад по ночам, без лопающихся пузырьков воды «Нарзан» на языке, без Давида, нашей с ним страсти и нежности, завтраков и ужинов, без пронзительно-голубого неба,  без жаркого солнца, без чистого, лёгкого, вкусного горного воздуха?

- Чем ты планируешь заняться?- вдруг спросил меня Давид. И сердце словно упало куда-то вниз, словно этим вопросом он ставил точку во всём хорошем, что между нами происходило за эту неделю.

Журчала вода, бьющая из шланга. Ярко и вкусно пахло помидорными листьями. Я сидела на крыльце, поглощая вишню, Давид совершал вечерний полив. Закат бронзой растекался по траве, верхушкам деревьев, по обнаженному по пояс телу Давида.

- Не знаю, - проговорила я, с трудом проглатывая мякоть, потерявшей вкус  ягоды. – Мне больше нельзя работать массажистом.

Ни на что не пригодная обуза, вот кто я! Должно быть, Давид сейчас разочаруется во мне, сочтёт бездельницей.

- Женщина, чей мир ограничен лишь стенами кухни и кастрюльками, мне не интересна, - подумает он. – О чём с ней говорить? Что обсуждать? 

Неужели я думала, посмела подумать, что буду теперь всегда лишь убирать, готовить и возиться в огороде? Что такому мужчине, как Давид, будет достаточно этого? Нет, ему нужна другая женщина, сильная, разносторонняя, деловая. Он красивый, молодой, энергичный и умный, чтобы связать свою жизнь с беспомощным инвалидом, у которого даже профессии нет.

Тяжёлый протяжный вздох сам собой вырвался из груди, а вместе с ним и выступили слёзы. Ну да, осталось только разреветься. Не смей, Алёнка- курица, закуси нижнюю губу, зажмурься, загони слёзы и жалость  внутрь себя.

Поздно! Давид увидел, бросил на землю шланг, на что тот обижено зашипел, уткнувшись в траву.

Его ладони на моих щеках, лицо и обнаженные плечи, облитые закатом.

- Посмотри на меня, - требует он, а голос тихий, но властный.

Вглядываюсь в размытые черты его лица, замираю от ощущения тепла его кожи. Разве можно так бурно реагировать на каждое прикосновение этого мужчины? Разве можно так зависеть от него?

- Не смей сдаваться! Не смей ставить на себе крест! Слышишь?

- Я больше ничего не умею, кроме массажа, как ты не понимаешь? А теперь, я – никто, обуза, балласт!

Получается истерично, визгливо. Сон развеивается, суровая реальность напоминает  о себе гадкими, тягостными воспоминаниями с тухловато- гнилостным душком. Синие штаны спортивного костюма, сапоги, пинающие моё тело, маслянистый жирный дух крема для обуви, узоры на линолеуме, боль во всём теле. Бесстрастный, равнодушный голос хирурга в моём персональном мраке, игла, пронзающая вену, звон хирургических инструментов, болезненная слабость наркотического опьянения, тугая повязка на глазах, судно под мягким местом. Мерзкий дух крови и гноя в перевязочной, страх, доводящий до дрожи, до стука зубов, до тошноты. А вдруг не получилось? Вдруг зрение не вернётся никогда? Свет бьющий по глазам, эйфория от облегчения, звон в ушах, моё соскальзывание в обморок, резкий запах нашатыря, ворвавшегося в, уже начинающее мутнеть, сознание.

- Не отождествляй себя с профессией, - пальцы Давида гладят по щекам, словно пытаясь разгладить шрамы, я слышу, как он улыбается, мягко, снисходительно, немного печально. – Да, когда-то ты была массажисткой, сейчас ты потеряла эту возможность. Но это не означает, что ты потеряла себя. Профессия – это лишь социальная роль, это – не твоя натура, не твоя суть, это не сама ты. Это всего лишь одежда, которую человек может сменить, если она стала тесной, не модной или просто надоела. Человек снимает её и надевает новую, ту, что нравится, ту, что приносит удовольствие.

- У меня нет другой одежды. Я голая, бесстыдно голая.

- И как любой голый человек, чувствуешь себя беззащитной?

Давид поднимает меня на руки, усаживается на моё место, меня же устраивает на своих коленях.

Таю в плену его рук, растворяюсь в тепле его кожи, кладу свою голову на широкое твёрдое мужское  плечо и смотрю в небо, где рыжий перетекает в светло розовый, а тот, в свою очередь смешивается с лиловым. Здесь, на Северном Кавказе закаты удивительно-красивые, живописные. И как жаль, что я не имею возможности любоваться ими в полной мере.

- Но я с тобой, Алёнка, - дыхание мужчины щекочет ухо, - Я всегда буду рядом с тобой. И если ты начнёшь тонуть – брошу спасательный круг, будешь падать – успею подхватить, заблудишься - укажу правильный путь. Ничего не бойся и верь мне. А теперь подумай, что ещё ты умеешь, кроме массажа? Чем ты всегда хотела заниматься?

- Я пишу стихи. Но кого это может заинтересовать?

- В первую очередь, это интересует меня.

Давид смеётся, прижимает меня к себе ещё теснее, и мы падаем  с крыльца на мягкую пушистую газонную траву.

- Клавиши – Геннадий Иванов! – выкрикнул Давид, как на концерте.

Долговязый огненно-рыжий паренёк картинно поклонился.

Раздались аплодисменты.

- Барабан – Наталья Карасёва!

Статная девица в ярко-жёлтой футболке, пожала мне руку и протянула коробку конфет и бутылку вина.

- Соло гитара – Антон Мышкин!

Антон  оказался тотальником. Его рука повисла в воздухе в ожидании. Я пожала узкую, слегка потную ладонь.

-  И бас гитара – Аида Аванесян!

- Очень  приятно, - произнесла высокая брюнетка, хотя колючие нотки, мелькнувшие в голосе свидетельствовали об обратном.

Со стороны мангала тянуло аппетитным запахом жарившегося мяса, на столе исходили соком, нарезанные мною, салаты, припекало полуденное солнце, то и дело с шипением открывались банки с пивом, день обещал быть весёлым. Но что-то не давало мне расслабиться, что-то царапало изнутри, какая-то тревожная мысль ворочалась, дразнила, ныла, но никак не могла сформироваться. Откуда взялась эта необъяснимая тревога? От кого исходит опасность?

Хотя, источник опасности я определила быстро. Аида! Она не подала мне руки, не уселась вместе со всеми в беседке, а отправилась в след за Давидом к мангалу.

- Ты Славку знаешь? – тут же начал разговор рыжий. – Он тоже в колледже на массажиста учился.

- Знаю, - обрадовалась я так удачно подвернувшейся теме, мне всегда было трудно сходиться с новыми людьми. – Он жених моей однокурсницы. Скоро у них свадьба.

- Вот жук! – беззлобно возмутился Антон. – И ведь ничего не сказал, наверное, чтобы на свадьбу не приглашать.

- А мы к нему завалимся домой и поздравим. Тогда, ему некуда будет деваться, позовёт, как миленький, - засмеялась Наташа, и смех её был под стать хозяйке, грузный, тяжеловесный, но довольно приятный в своей простоте.

- И маменьки его не испугаетесь? Она у Славика – дама суровая, – сказала, и тут же отругала себя. Всё же, не хорошо судачить о человеке, предоставившему крышу над головой. Ну да, без особой радости, так ведь, я е  не родная кровиночка, чтобы мне радоваться, а всего лишь навсего чужая девица, свалившаяся на их семью, как снег на голову.

- Ради халявного бухла за здоровье молодых, я и к чёрту в гости пойду, а тут, подумаешь, маменька! – рыжий расхохотался, а за ним Антон и Наташа. Мне тоже стало весело, и я сделала ещё один глоток из алюминиевой банки.

Принесли мясо, и все тут же расхватали дымящиеся шампуры. Ела я с аппетитом, наслаждаясь сочным вкусом баранины, косыми лучами солнца, проникающими в беседку обжигающими золотыми спицами, ощущением появления новых людей в своей жизни и осознанием того, что я – хозяйка, я принимаю гостей на своей территории.

Я весело болтала с ребятами, рассказывала о своих студенческих годах, они мне о своих. Обсуждали общежития, стипендию, трудности поиска работы. Наташа посоветовала мне несколько книг, которые можно было получить в местной библиотеке для незрячих, я ей тоже рассказала о прочитанных мною романах. Дурное предчувствие спряталось, затаилось, съёжилось  под натиском новых впечатлений. Да и что на меня нашло? Подумаешь, красотка-брюнетка болтает без умолку с Давидом, словно всех нас вовсе не существует. И с чего я, собственно, взяла, что она красотка. Лица я не вижу, очертания фигуры тоже вырисовываются слабо. Может, эта колонча и вовсе страшна, как смерть. Ты ревнуешь, Алёнка, как последняя дура. Успокойся, в такой чудесный денёк, с такими прекрасными собеседниками, под шашлык да под такое пиво, просто грех изводиться ненужными сомнениями.

- А теперь к делу! – объявил Давид, и за столом воцарилась тишина.

От волнения задёргалось веко и онемел язык. Ведь одно дело читать стихи Давиду, другое же – незнакомым людям. А вдруг засмеют? Вдруг осудят?

- Мы уже с вами говорили о том, что нам нужна своя концепция, как у «Короля и шута», как у «Сектор газа». 

- Действительно, - подхватил рыжий Геннадий. – Петь что-то расплывчатое о борьбе, философствовать на тему жизненного пути, во-первых – скучно, а во-вторых – всем надоело. Нужна какая-то фишка. Песню про Остапа все любят, заказывают.

- Значит, нужно писать в этом направлении, - вступила в разговор Наташа. – Литературные персонажи и события, по-моему, замечательная тема.

Я подивилась тому, насколько в этой компании людей всё ровно и слажено происходит. Словно они функционируют, как единое целое, подхватывая на лету мысль другого. И мне до мурашек, до безумия захотелось стать частью этой команды, быть с ними, быть одной из них. Только бы всё получилось!

- По тому, я и решил вас познакомить с Алёной.  Если мы хотим выйти на более высокий уровень, то нам нужны хорошие тексты, со смыслом, но простые и понятные людям.

- А мы-то думали, что ты нас хочешь на свадьбу пригласить, - притворно вздохнул Антон.

- Приглашу, конечно, - успокоил его Давид. – Что за свадьба без «Псов»?

Псы радостно завыли. О! Как же мне хотелось так же завыть, подняв голову вверх, но я не решилась. В свою команду меня ещё никто не приглашал.

- Пусть для начала прочтёт что-нибудь, - изрекла Аида так, словно ей только что предложили съесть дохлую крысу.

- А наша Аидуся злиться, - дурашливо протянул рыжий. – Сама хочет песни писать, запутанные, сумбурные, но с глубоким смыслом.

- Ага, вот благодаря кому Остап Бендер резвиться в облаках, - с мрачным удовлетворением отметила я, разумеется, мысленно. – Тоже мне, великий поэт!

- Не забывайся! – отрезала брюнетка. – Думай, с кем говоришь, сопляк!

Аида и впрямь нервничала, она прямо-таки исходила недовольством. И каким-то шестым чувством я ощущала её неприязнь ко мне. Неприязнь, граничащую с отвращением и призрением. 

И шашлык, и пиво, и погожий денёк потеряли свою прелесть. Я только что заметила, насколько далеко сижу от Давида, и насколько близко сидит к нему она. Режет хлеб, подносит то соль, то перец, меняет тарелки. Чёрт! За весёлым увлекательным разговором с ребятами, я и не заметила, как высокомерная брюнетка взяла на себя роль хозяйки. А ведь блюдо с мясом принесла в беседку тоже не я, а она. Вместо того, чтобы помогать Давиду, я пила пиво и болтала. Вот так, ляжет она с моим мужчиной в постель, а я – дура и  не замечу.

- Прочти что-нибудь, - попросил Давид.

Аида снисходительно хмыкнула, словно сомневаясь в моих способностях.

- Это новое, - предупредила я. – Написала три дня назад. 

Я поймала себя на том, что хочу утереть нос этой высокомерной дамочке, шокировать, заставить подавиться собственными усмешками.

Сжав в пальцах салфетку, словно это могло помочь справится с волнением, я начала читать:

Уф! Кажется всё!

- Круто! – в один голос заголосили ребята. – Это то, что нам нужно!  Знай наших!

- Ты у меня умница.

Давид вышел из-за стола, обнял меня за плечи, коснулся губами моей щеки, а я покраснела от удовольствия до кончиков волос. Стихотворение, написанное под впечатлением от прочитанной книги, нравилось мне самой, по  тому, мне так хотелось, чтобы его приняли.

- Прикольно, - с насмешливой  отстранённостью заметила Аида. Но её  колючая холодность растворилось  и сошла на нет в потоках всеобщего восхищения и принятия.

- Прорвавшаяся канализация – это весьма печальное происшествие, но ты, кажется, обещал показать мне  какое-то чудо. Так что же чудесного в лопнувшей канализационной трубе?

Наперебой кричали цикады и сверчки, то и дело вскрикивала ночная птица. Здесь, в отличии от средней полосы, было шумно всегда и ночью и днём. И если просыпалась я под бодрые, весёлые птичьи трели, то засыпала убаюканная цикадной перекличкой и стрекотом  сверчков. Лишь к обеду жизнь словно бы затихала, молчали птицы, стихал ветер, в воздухе явственнее ощущался запах дорожной пыли и сморенной солнцем сочной травы.

В небе алели последние всполохи заката, размазываясь в лилово-индиговых вечерних сумерках. Воздух был лёгким, но тёплым и мягким, словно бархат. Где-то со стороны цветника доносилась музыка, весёлые крики отдыхающих. Город- курорт менял своё одеяние. И если днём он был скромным, чинным, серьёзным местом, куда приезжают люди для поправки своего здоровья, ни дать ни взять доктор в накрахмаленном белом халате,  то с наступлением вечера превращался в разгильдяя и бездельника. Зажигались огни, улицы наполнялись весёлым, разномастным, желающим праздника народом, жарился на мангалах шашлык, пенилось пиво в высоких запотевших стаканах, из каждого ресторана слышались  смех и громкая музыка.

- Ну и где оно, это чудо? – продолжала капризничать я. – Ради чего ты вытащил меня из кафе?

- Так вот же оно? – засмеялся Давид. – Давай поближе подойдём и ты увидишь. 

Мы подошли к небольшому озерцу, слабо мерцающему  голубым свечением. Из недр огромной горы, жутко чернеющей в сгустившихся сумерках, к нему широкой лентой по каналу с журчанием спускался такой же голубоватый поток воды. Голубоватый, красивый и вонючий.

- Бесстыжие ванны, - пояснил Давид, обнимая меня за плечи. – Целебный сероводородный источник, как на провале, только там купаться запрещено, а здесь – пожалуйста! Искупаемся? Здесь всегда полно народу, по тому, я и привёл тебя вечером, а не днём.

Я опустила ладони в воду, и тут же  с визгом их отдёрнула. Вода оказалась горячей.

- Ты хочешь сварить меня заживо? – накинулась я на парня. – Здесь, наверное, градусов сорок пять, не меньше!

- Ага, - тихонько засмеялся Давид, как-то мягко, вкрадчиво, интимно, от чего в животе затрепетало, забило маленькими шёлковыми крылышками. – Каждый выбирает ту температуру, какая ему подходит. Мы сейчас стоим на горе, и чем ниже мы будем спускаться вдоль источника, тем холоднее будет вода.

Внезапно меня подхватили на руки и понесли. В ответ на мои протесты, парень ответил:

- Ступени, ведущие вниз, сгнили, и если ты оступишься, то полетишь с горы так, что потом костей не соберешь. Так что советую быть паинькой- заинькой и прижиматься ко мне, как можно теснее.

Журчание источника, перезвон сверчков, далёкая музыка, фиолетовое с рыжими разводами небо над головой и мерцающая голубым свечением вода, сбегающая по каменным желобкам в округлые бассейны, большие, горячие ладони, жар которых ощущается сквозь тонкую ткань сарафана – всё это не сон, не игра моего воображения, не сюжет из прочитанной книги? О нет, эта правда, моя реальность, эпизод моей жизни! Осознание счастья пронзило словно насквозь, по венам потекла тёплая, пьянящая, заставляющая обмякнуть всё тело, нежность. Ох, как же много, невыносимо, до боли в груди, до слёз, до головокружения, до шума в ушах много этой бескрайней, всепоглощающей нежности. Прижалась ещё теснее, вдохнула всей грудью его запах, погрузилась в мерные, спокойные звуки его сердца. Плыла в море прозрачной вечерней синевы, в потоках тёплого ветра.

- Трогай воду, - шепчет Давид, опуская меня рядом с бассейном. Испытываю лёгкое сожаление, оттого, что его руки больше не касаются моей кожи, и тут же стыжусь этого сожаления:

- Тебе тут чудеса природы показывают, с достопримечательностями города знакомят, а ты -  самка похотливая, дура ограниченная и примитивная, только о всяких обжималовках мечтаешь! 

Поспешно проглотив горькую на вкус пилюлю собственной виноватости, опускаю пальцы в жидкую бирюзу целебного источника. Чувствую приятную прохладу. Про такую воду ещё говорят: «парное молоко». Запах здесь тоже не такой явный, еле заметный, а в воздухе витает аромат ночных цветов и отдыхающей после дневного зноя, отдающей накопленное тепло солнечного света, травой, а ещё мокрым камнем.

- Жаль, купальника нет, - вздыхаю я, и понимаю, что действительно, очень и очень жаль. Безумно, до зуда, до мурашек по спине, до ломоты в плечах захотелось погрузиться в воду. Тело жаждало расслабления. Хотелось лечь в круглый бассейн, почувствовать кожей нежное касание воды, запрокинуть лицо к небу, и сидеть так, глядя в сгустившуюся синь.

- А знаешь, почему эти ванны называют бесстыжими? – руки Давида ложатся  на плечи, дыхание шевелит  волосы на затылке.

- Может, их открыл какой- то учёный с такой фамилией. Ну, есть же лошадь Пржевальского? – расстроено отвечаю я. Конечно, завтра вечером тоже можно прийти сюда, но ведь нужно будет ждать целый день. Да и какие только обстоятельства могут помешать. Мало ли, что произойдёт за день? А купаться хочется сейчас, сию минуту!

- Они называются так потому, что когда-то давно, сюда приходили благородные дамы и купались абсолютно голыми. Так почему бы нам не последовать их примеру?

- Ты серьёзно? – я смеюсь, а в голове уже назревает вопрос: « А почему бы и нет?», ведь так соблазнительно журчит вода, а голубое сияние так и манит окунуться. И чёрт со всеми приличиями.

Давид уже сбрасывал с себя одежду, и я тоже принялась стягивать  сарафан, бельё, босоножки.

Вода обняла, успокоила, и я блаженно растянулась в овальном природном бассейне. Господи, хорошо-то как! 

Рука Давида нашла мою руку, наши пальцы переплелись. И от них, от дистальных фаланг по нервным стволам побежали лёгкие разряды электрического тока. Луна, полная, круглая, словно сочная спелая дыня появилась внезапно, вместе с чернилами, опустившейся на город тьмы. Здесь всегда  темнеет  резко. Вот только таяли в вечерней небесной выси  зефирные облака, и рыжела закатная полоска на горизонте, как вдруг всё исчезает и небо становится непроглядно-чёрным.

Мы смотрели в небо и молчали, каждый о своём, и хорошим, спокойным, счастливым было это молчание. Сближающим, соединяющим.

Как по велению незримого режиссера запахи ночных цветов и травы стали ярче, сочнее, а хор цикад и сверчков громче, яростнее. Теперь этот хор исполнял не утреннюю задорную песенку, не ленивый полуденный романс и не торжественную вечернюю арию. Он исполнял гимн самой страсти, будоражил душу, изводил тело ожиданием и томлением.

Журчала, лаская тело вода горячего источника, золотистый свет луны щедро освещал обнажённое тело мужчины, лежащего рядом.

Следуя зову первобытному, дикому, древнему, как сама жизнь на этой планете, мы поспешно выбираемся из бассейна, падаем на собственную, небрежно разбросанную одежду и  кидаемся,  друг в друга, погружаемся торопливо и сладко-тревожно, как пол часа назад в воду. Мои протяжные стоны, его горячее прерывистое дыхание, руки Давида  ищущие, ласкающие, нетерпеливые, желающие присвоит покорить. Поцелуи жадные, ненасытные. И я растворяюсь, теряю себя, отдаюсь во власть этих прикосновений, становлюсь безумной, податливой, мягкой, как расплавленный воск. Сгореть в нём, растаять, что может быть упоительнее?! 

Чудесный вечер, приятная усталость и нега во всём теле. Мы шли по городу медленно, наслаждаясь каждой минутой, ловя кожей тёплые потоки ночного летнего ветра. Как жаль, что счастливые мгновения нельзя консервировать, как варенье, чтобы потом, зимними вечерами наслаждаться забытым, но таким дорогим вкусом, смаковать, раскатывать на языке, вдыхать аромат.

Я находилась в этом благостном состоянии ровно до того, как мы оказались дома. Свет, бьющий из всех окон, и визгливые мультяшные вопли сразу дали мне понять, что вот-вот случится что-то неладное. Гадкое, уже успевшее забыться предчувствие кольнуло в солнечное сплетение. Заходить внутрь не хотелось, но Давид решительно открыл дверь, и мы вошли.

Пахло жареным мясом, женскими духами с горьковатой ноткой и чужой грубой, желающей разрушить и отнять, волей.

- Долго гуляешь, - на пороге возникла Аида. В голосе слышалось недовольство, замаскированное улыбкой. – Сын заждался. Целый день канючит, мол, папу увидеть хочу. Давайте, мойте руки и за стол!

Вопросы, тут же возникшие в моей голове застряли в горле. Сын? А кто ему тогда Аида? Почему она здесь распоряжается, зовёт к столу, как верная жена, журит за опоздание?  Что здесь происходит, чёрт возьми!

На кухне было душно, лицо тут же покрылось испариной, а по позвоночнику побежала струйка пота.

- Боюсь, Эдичку продует, - заявила Аида, предупредив мою попытку открыть окно. – Он недавно болел.  А мы можем и в духоте посидеть, не сахарные.

- Вот и сидела бы у себя дома, - мысленно произнесла я, надеясь на заступничество Давида. Но тот, погрузился в беседу с ребёнком, и если уж быть справедливой, не в самую содержательную беседу.

Мальчишка, то и дело втягивая слюни, громко и   сбивчиво рассказывал о просмотренных сериях «Тома и Джерри», изображал беднягу кота и восхищался жестокостью гадкой мыши. Отвратительный мультик для одноклеточных, хотя, это всего лишь моё скромное мнение, мнение женщины, у которой нет, и никогда не будет детей. Да и, как говорится, на вкус и цвет…

За столом шёл оживлённый разговор, разумеется, между Давидом и Аидой. Девица задавала вопросы по поводу воспитания ребёнка, рассказывала о его соплях, острицах, разбитых коленках. И каждое её слово было насквозь пропитано ядом, приготовленным исключительно для меня. Весело, легко, играючи, она швыряла в меня подробностями о своём ребёнке, воспоминаниями  о его раннем детстве, эпизодами их с Давидом жизни, жизни до меня, словно снарядами. Она била метко, мастерски, на поражение, упиваясь произведённым эффектом. Я же, ошарашено, нервно, ковырялась в своей тарелке, жевала картошку и мясо, искусно приготовленные Аидой, не чувствуя вкуса, и едва сдерживалась, чтобы не впасть в некрасивую истерику. Наверное, этого Аида и добивалась. Хрен тебе, лошадь черногривая, такого удовольствия ты не получишь!

Давидов отпрыск с самозабвенно кидал хлебные мякиши в противно-орущего с экрана телевизора дятла Вудди, и визжал не тише чем этот мультяшный герой.

- Не знаю, куда его отдать, - тарахтела Аида. – На танцы или на борьбу. Вот, что ты посоветуешь?

- На борьбу, думаю. – отвечал Давид. – Всё же это мальчишка.

- Может, всё же на танцы? – теперь в голосе заботливой мамаши слышалось кокетство. – Это так красиво! И, говорят, полезно.

- И какая в том польза?

- Гармоничное развитие! Нет, Давид, давай-ка всё же на танцы Эдика отправим. Не хочу, чтобы он вырос грубым мужланом.

- Получи! Получи! – завизжал будущий танцор, бросая в телевизор помидором. Тот сочно шмякнулся на пол и лопнул.

А ведь я только утром полы вымола.

- Эдушка! – тут же подскочила Аида. – Так делать нехорошо. Сейчас я уберу, а тебе баиньки надо. Спят усталые игрушки, книжки спят…

Мамаша вышла из кухни, а нарушитель спокойствия тут же забрался на колени Давиду и принялся визжать, рычать и выть.

Раздражение кипело, от благости, расслабленности и неги, не осталось и следа. А было ли всё это, луна, горячий источник, мерцающий голубым сиянием, чёрное небо и пылающее страстью тело Давида?

- Где веник? – требовательно вопрошала Аида что-то двигая и чем-то гремя в кладовке. – Кошмар! Чёрт ногу сломит. А, вот он, нашла! Всё, Давид, запомни, веник должен лежать под тумбочкой. Никуда его не убирай, понятно, а то я его найти не смогу.

- Лучше бы ты там ногу сломала, - хотелось сказать мне, но я, разумеется, промолчала, что, как потом выяснилось, оказалось большой ошибкой. Знала же, испытала несколько раз на своей шкуре, что людей на место ставить нужно сразу, не размениваясь на тонкие намёки и экивоки. Нет же, засунула язык в задницу, стиснула зубы, насупилась, проглатывая обиду, хотя и давилась.

Шелест веника по полу царапал по нервам, а Аида всё мела и мела, сетуя на пыль, грязь и полное запустение в доме.

- Давид, уложи ребёнка, - прервав монолог о грязи и мусоре, обратилась она к моему жениху. –  Сегодня мы у тебя останемся, ты ведь не возражаешь? Эдик так скучал по тебе.

- Нет, конечно, оставайтесь, - ответил Давид.

В лицо бросилась краска не то гнева, не то стыда. Я чувствовала себя лишней, приживалкой, самозванкой.  А с другой стороны, я к нему в дом не навязывалась, свои чувства ему на блюдечке не несла. Сам ведь меня притащил, кольцо подарил, день свадьбы назначил. Непонимание ситуации жгло, сжирало изнутри, требовало ответов, прояснений. 

Ребёнка увели, телевизор, несмотря на протесты Эдика, выключили, и я на миг почувствовала что-то сродни наслаждению. Ура! Тишина!  А ещё и свежий воздух, ведь Аида соизволила открыть окно.

На втором этаже дома затопало, забегало, зашуршало, завизжало. Давид что-то довольно бубнил, мальчишка то хохотал, то кричал. Аида деловито сновала по кухне, собирая тарелки, хлопая шкафчиками гарнитура. Семейная идиллия, правильная, до тошноты благостная. Даже неловко такую идиллию нарушать замечанием о том, что это моя кухня, моя посуда  и убирать после посиделок с гостями должна здесь я. Уверенность и решительность Аиды нокаутировали меня, обезоружили, и я молча сидела на диванчике, ожидая объяснений. И они, эти самые объяснения не заставили себя ждать. 

Аида уселась напротив, по-птичьи наклонила голову, наверняка с интересом разглядывая меня, наслаждаясь воспроизведённым эффектом. Жаль, я не могла видеть её лица, лишь светло-коричневое  пятно, обрамлённое чёрными волосами, да красный, едва прикрывающий попу, сарафан на тонких бретельках, а ещё огромную, обтянутую красной тканью грудь. Эх! Куда моим пупырышкам до такого богатства! 

- Вижу, Кирченко тебе не сказал, - едко усмехнулась она, словно кислотой плеснула. – Забыл, наверное. Да, у него есть жена и ребёнок.

Пауза, мучительно- длинная, давящая, пригвождающая к месту, заставляющая онеметь язык. А красотка пила свою победу, своё превосходство, как сладкий нектар, растягивая удовольствия, катая на языке, втягивая аромат крохотными порциями.

- Бывшая жена, разумеется, - наконец сжалилась Аида. – Но дети бывшими не бывают, ты ведь согласна со мной?

Аида ждала ответа, и я кивнула.

- Давид очень любит Эдичку.

- А тебя любит?- решилась спросить я. В конце концов – имею право, да и если честно, не  я к Давиду в дом напросилась, сам притащил.

- Думаю, что любит, - не поддалась на провокацию Аида.

Стыд за собственную беспомощность и бесхребетность принялся покусывать изнутри. Ничего я не могу, ни мясо так чудесно зажарить, как Аида. Ни бывшую на место поставить, ни скандал устроить милому жениху. Хотя, именно скандала Аида и ждала, чтобы на моём фоне мудрой и зрелой показаться. 

- А почему тогда развелись?

- О, это очень интересная история, - с нескрываемым удовольствием протянула Аида, словно только и ждала этого вопроса.

И потёк, зажурчал по камешкам памяти неторопливый рассказ  о знакомстве в поезде, о жизни в Москве, о безумной, всеобъемлющей любви  друг к другу и музыке, о коварстве Аидиного папаши, о первом, навязанном родителями, муже- наркомане, о его кончине, о возвращении в родной город Давида, создании группы, воссоединении влюблённых и рождении Эдика.

- А вот после рождения  ребёнка начались трудности, - Аида вздохнула как-то по-домашнему, доверительно, устало, словно жаловалась лучшей подруге. – Эдик часто плакал, я постоянно носила его на руках, а Давид проявлял недовольство, говорил, что я совсем забыла о муже, что всю себя посвящаю ребёнку. Он бесился, когда я закрывала окна, кричал, что не может жить в постоянной духоте и нюхать обосаные пелёнки. Называл меня грязнулей, заставлял их стирать. Я уверяла, что это всего лишь детская моча, и она не пахнет. Однако, Давиду казалось, что вся его одежда воняет и ему стыдно выходить на улицу. Возмущался, что в доме грязно и не приготовлено, что одежда его не глажена, а ему нужно вести очередную свадьбу или юбилей, и он не может идти работать в таком виде. А я не могла выпустить из рук Эдика, мне всё казалось, что если я это сделаю, то с сыном случится плохое. Когда сынок подрос, стало ещё хуже. Эдик стал более подвижным, начал хватать и ломать вещи, ведь именно так ребёнок познаёт мир. Давида это злило. Ругал малыша, шлёпал по попе. Близость между нами исчезла, теперь мы жили, как чужие, спали в разных комнатах.  Давиду было непонятно, почему ребёнок спит с нами, когда в доме есть ещё три комнаты. Предложил оборудовать малышу детскую, отнести туда все его игрушки, поклеить яркие обои, купить отдельную кровать. Подумать только, он хотел разлучить меня с сыном, порвать незримую ниточку, связывающую нас. Как же мы кричали друг на друга, когда Давид всё же притащил детский уголок – кроватку, столик и стульчики.

- Тебе нужен секс, похотливое ты животное! – орала я, прижимая к себе сына.

- Мне нужна нормальная семья! – отвечал Давид в том же духе.

Я поняла, что ревность мужа к ребёнку меня достала, вымотала, и мне ничего не осталось сделать, как уйти.

Через несколько месяцев мы встретились, поговорили и решили остаться друзьями, ведь ребёнку нужен отец.

Аида замолчала, оставляя меня наедине с роящимися мыслями. Я переваривала информацию, не зная, как к ней относиться.

Тёмная комната, кровать, в которой я одна, ветер колышет листву за окном, пахнет травой и чьей-то баней. С кем сегодня проведёт ночь Давид? Почему он умолчал о бывшей жене и сыне? Посчитал сей факт  не столь уж важным, или наши отношения не так дороги ему, как мне это кажется? Нужно ли мне объяснения Давида, или лучше обойтись без разборок? В конце концов, Аида- всего лишь бывшая жена, женщина с которой у него не срослось, просто друг, коллега по цеху. Ведь не думала же я, что после моего поспешного бегства, он будет хранить мне верность и плакать над моим фото, отвергая местных красавиц?  У него была жизнь и до встречи со мной и после неё. Аида- всего лишь история, прошлое, а вот я – настоящее. Что касается ребёнка, то да, черноволосая смуглянка права, дети бывшими быть не могут, а значит, с ребёнком нужно смириться, подружиться и полюбить. Ведь он – кровный сын Давида.

С этими мыслями, лёгкими, светлыми, кристально-искренними,  я и уснула.

 Всё, что ночью в темноте под шелест яблонь и абрикосов в потоках тёплого ветерка казалось мне таким простым, понятным и естественным, на деле оказалось некомфортным и унизительным.

Аида стала частым гостем в нашем доме. Та уютная обстановка, воцарившаяся с первого дня моего появления, когда мы с Давидом были лишь вдвоём, исчезла,  Мы перестали пить чай на веранде, работать вместе на огороде,  петь или дурачиться, я больше не стояла у плиты, пока Давид развлекал чью-то свадьбу, прекратились и ежевечерние прогулки в цветнике. Каждое утро мы просыпались от звяканья ключа в замочной скважине и воплей Эдика. Аида заходила на кухню, принималась сооружать бутерброды, мыть, чистить и сокрушаться, что в доме грязь непролазная, прозрачно намекая на мою безрукость. Огородом она тоже завладела, заявив Давиду, что он и без того устаёт на работе, а ей совсем  не трудно прополоть несколько грядок.

Работа спорилась в ловких и умелых руках Аиды, и я, отстранённая от дел, то слонялась по двору, то слушала книгу в своей комнате, не вникая в сюжет. Жевала, переваривала, мусолила  досаду на бесцеремонную, но такую домовитую Аиду, на свою никчемность, на Давида, нежелающего указать своей бывшей на дверь.

Зато Эдик чувствовал себя, как рыба в воде, бешенная, неугомонная, глупая рыба, надо признать. Он носился с воплями по дому, разбрасывал вещи, включал телевизор на всю громкость. Обеды в компании Аиды и Эдика стали для меня испытанием. Я ела суп, приготовленный руками бывшей жены моего жениха, не ощущая вкуса, под аккомпанемент мерзкого хохота дятла Вудди и воркование сына и мамочки, ощущая себя лишней, инородной. Ошибкой, самозванкой, приблудной собачонкой. И Аида это чувствовала, она купалась, нежилась в моём бессильном раздражении, в моей неуверенности, в моих сомнениях и была со мной снисходительно- приветлива, дружелюбна и ласкова.

- Тебе не скучно? – участливо спрашивала она. – Вон, телевизор с Эдиком посмотри.

Ни дать ни взять, хозяйка, корящая себя за недостаток внимания к гостю.

Хотя, именно ею – хозяйкой она себя и считала.

Теперь повсюду лежали вещи Аиды и её сына. Расчёска на трюмо, несколько разноцветных машинок возле телевизора, тапки Аиды. Тапки Эдика. В доме пахло её духами.

Когда возвращался с работы Давид, начиналось обсуждение прошедшего дня, в котором я, конечно же, участия не принимала. Аида бойко вещала о том, что приготовила, где помыла, сколько рубашек погладила, сколько грядок прополола, как вёл себя милый Эдичка.

Я, устав от семейной идиллии, уходила к себе в комнату и вновь старалась погрузиться в сюжет книги, но не погружалась, а опять и опять переваривала, жевала и обсасывала свои обидки. От унижения, пренебрежения, насмешек Аиды, уколы которых я ощущала кожей, хотелось взвыть, но я терпела. А что мне ещё оставалось? Куда бы я ушла со своей гордостью в обнимку? И впрямь приблудная псина, ни дома, ни семьи, ни профессии, которой я могла бы заработать себе на жизнь. Диплом массажистки – не в  счет, какая теперь из меня массажистка, если от одного только слова «массаж» бросает в дрожь и накрывает парализующим ужасом?

Что касается родной Давидовой кровиночки, так не смириться, не тем более подружиться мне с ним не удалось, хотя, бог свидетель, я пыталась. Ребёнок не желал идти на контакт, на любой вопрос отвечал высовыванием языка, дурашливым смехом и гримасами.

- А чего это у тебя глаза такие? – спрашивал он, оттягивая уголки собственных глаз в стороны. – Ты же слепая! Слепая, слепая, слепая.

Ну не ругать же  шестилетнего мальчугана? Для этого есть мать, которая лишь звонко хохотала, принося мне фальшивые насквозь извинения.

- Ой, прости, Эдька мой ещё маленький, ты уж не обижайся на него.

А вечером все мы вчетвером шли гулять. Эдик гордо восседал   на плечах Давида, а меня хватала под руку Аида, демонстрируя моему жениху нашу с ней крепкую дружбу и горячую любовь.

- Ой, Кирченко, рискуешь ты, - дурачилась она, целуя меня в щёчку и обнимая   за плечи. – Вот сменим мы с Алёнкой ориентацию, да и будем жить вместе, что делать-то будешь?

Ядовитый поцелуй жёг кожу щеки, от липких лживых объятий чесалось тело, и хотелось тут же помыться.

- Обращусь в контору святой инквизиции, и вас обеих сожгут на костре, - смеялся Давид. – А если честно, то я очень рад, что вы подружились.

- Да мы уже как родные сёстры стали, - восклицала Аида, и меня начинали одолевать сомнения:

- А, может, я накручиваю, и Аида просто мне помогает? А, может, я просто ревную, завидую Аидиной красоте, умению выполнять работу по дому быстро и легко, тому, что у неё есть сын? 

Но все сомнения рассеивались, как только мы пускались в путь. Аида, Давид и Эдик весело болтали, что-то вспоминали, обсуждали общих знакомых. А я оставалась одна. Шла, ведомая Аидой, спотыкалась на многочисленных ступеньках пятигорских улиц и проклинала про себя и Давида с его семейством, и город, в котором нет ни одной прямой дороги, и свою дурацкую судьбу.

Но отвратительнее всего стали для меня вечера, когда Давид играл в баре со своей группой. Слоняясь бесцельно из комнаты в комнату, я старалась не думать о сладкой парочке. О толпе людей, приветствующей своих кумиров, о сцене, разноцветных огнях, рёве гитар и голосе Давида, доводящего до мурашек, до головокружения, до экстаза.  И с ним Аида, она рядом, на одной сцене. Оба красивые, талантливые, молодые – истинная пара. 

Я ложилась спать, и снилось мне что-то мрачное, тяжёлое, неприглядное. Давид возвращался ночью, обвивал моё тело горячей рукой, прижимал к своей груди. Я тоже льнула к нему, вдыхала его запах, целовала неистово, словно ставя печати. Мы занимались любовью, и все мои обиды забывались под натиском нежности, в пучине  страсти. Но наступало утро, скрежетал ключ, и в нашу жизнь опять врывалась Аида.

Вопли Эдика не просто раздражали, они бесили, доводили до белого каления, выводили из себя. Мальчишка  представлял себя то Человеком пауком, то Бетменом, то гадзиллой. И все эти его роли были одна другой крикливее и бестолковее.

Диванные подушки летели то на пол, то в кого-нибудь из взрослых,  попадая то в грозящую свалиться люстру, то в горшок с кактусом. Ножки стульев, столешница кухонного стола, холодильник всё было обмотано туалетной бумагой, плед, сорванный всё с того же многострадального дивана, скомканный и наверняка грязный, валялся в прихожей, а из холодильника выброшены на пол все продукты. Платяной шкаф тоже подвергся нападению. Все вещи, безобразной кучей были сброшены на пол, и юный вандал с удовольствием топтал их своими ножками.

Раздражение вскипало во мне и пузырилось, как вскипает и пузырится бульон на плите. А мамаша шалунишки- Эдика мило беседовала с Давидом, словно ничего не происходило. Хотя. для неё такое поведение ребёнка, наверное, было нормой. И плевать, что ребёнок топчет чужие вещи, и швыряет чужие продукты. И Давид хорош, весело смеётся над какой-то шуточкой, сказанной Аидой. Конечно, мы же старые друзья, коллеги по цеху, бывшие любовники и родители общего чудовища.

- А ты не хотел бы поиграть на улице?- обратилась я к мальчику, уже не скрывая своего раздражения.- Вообще-то, вещи, которые ты сейчас топчешь, принадлежат мне.

- Ребёнок просто играет, - в своей манере отрезала Аида, пресекая любые мои попытки прекратить разрушение моего дома.

Моего ли? Кто я здесь? Похищенная девица? Приживалка? Услада ночей прекрасного, талантливого Давида?

- На улице великолепная погода, пусть играет там, а не лазает по чужим личным вещам! – рявкнула я.

Давно надо было это сделать. И чего ради я терпела, позволяла вытирать о себя ноги?  Думала, что Давид оценит мою любовь к своему ребёнку, мою терпимость к их с Аидой дружбе.  Как  однажды сказал поэт Корней Чуковский: «Поделом тебе, акула, поделом!». А не надо лгать другим, и уж тем более, себе. Эдика я не любила. Меня раздражала его манера при разговоре фонтанировать слюной, его ёрзанья на стуле, словно в заднице ребёнка пасётся табун глистов, ну и, конечно же, привычка хватать без спросу чужие вещи. Что касается Аиды, то наша друг к другу неприязнь вспыхнула с первых дней знакомства. И было сразу всё ясно, подругами мы не будем. Да и какая может быть дружба между бывшей и нынешней?

- Я сама здесь потом уберусь, - ядом в голосе Аиды можно было мышей травить. О да! Она знала куда нажать, так, чтобы и  побольнее и видимых повреждений не оставить. – И вещи нормально сложу, и плиту отмою, и холодильник разморожу.

- У себя дома будешь намывать и размораживать, - копируя интонацию Аиды произнесла я. – И выведи ребёнка на улицу, а лучше иди отсюда!

- Алёна! – прикрикнул Давид.

Тоже мне, прикрикивает он. Правильно, они мама, папа и сынок, встретились, мило болтают. А я – служанка, уберу, перестираю. А если не захочу, так Аида всё сделает, и без меня их семейка обойдётся. 

- Я здесь лишняя, нет мне места, не нашлось для меня роли, - мысль пронзила разрядом электрического тока, поразила в самое сердце. Но надежда, глупая, наивная надежда продолжала теплиться, лить успокоительный бальзам.  Давид одумается, Давид поймёт. Ведь не вернулся  же к Аиде, хотя и возможность была. А значит, я ему дороже.

- Вот и иди туда сама! – подскочив ко мне, взвизгнул карапуз, больно схватив меня за руку. Острые ноготки,  по-обезьяньи цепких пальцев, впились мне в кожу.

- Иди, иди на улицу! Не мешай маме с папой!

Ребёнок тянул меня за руку со всей своей детской силы, агрессивно, нервно. И поддаться ему сейчас было бы слабостью, проигрышем, не пятилетнему мальчишке, разумеется, а его мамаше.

Но больно, ох как больно. Ногти всё яростнее, всё глубже погружались в мою руку, пока я не почувствовала, как из полумесяцев, оставляемых ногтями маленького монстрика, начала сочиться кровь.

Многие дамы, имеющие детей, меня наверное осудят, назовут безжалостной, бессердечной стервой. Но в этой ситуации  ребёнка обидела не я, а его мамаша. Именно она использовала глупенького Эдика в качестве оружия, в качестве прикрытия и пропуска в нашу с Давидом жизнь. А я просто защищалась, как защищалось бы любое живое существо, когда ему причиняют боль.

Крик, когда я ударила мальчика по руке, был оглушительным, ошеломляющим, заставляющим встать дыбом волосы на затылке, совершенно несоразмерным моему удару. Но на Аиду это произвело впечатление.

- Ты ударила ребёнка! – захлёбываясь собственным возмущением, подскочила она. Чёрные волны роскошных волос взлетели вверх, босые ноги зашлёпали по паркету торопливо, гневно, с нарочитой обидой. Мать подбежала к своему плачущему чаду, забившемуся в дальний угол комнаты и усевшемуся на пол, опустилась рядом с ним.

- Милый, сыночек, всё хорошо, - заворковала она быстро, демонстрируя испуг. – Это плохая тётя, ты просто к ней не подходи. Сейчас она у тебя прощения попросит.

А обиженное дитя,  почувствовав внимание, принялось давить из себя плач, всхлипывать, втягивая в себя сопли и слюни. Гадкий, тошнотворный звук. 

- Ну, Алёна, мы ждём!  Думаю тебе нужно что-то сказать Эдику, - холодно, с какой-то жёсткой отстранённостью проговорил Давид. И я ощутила, как между нами растёт и уплотняется стена. Стена непонимания, стена отчуждения.

А может, извиниться и вернуть, пусть и гнилой, трещащий по швам, но всё же мир? И растает стена, и голос Давида потеплеет. И будет всё, как прежде.  Частые визиты Аиды в любое время дня и ночи, шумный, неугомонный и неуправляемый Эдик, вздрагивания от дверных звонков, и, даже в самые тёплые, самые интимные, самые чувственные моменты нашей жизни, страх. Страх появления на пороге Аиды. Хочешь ли ты этого, Алёна? Нужны ли тебе такие отношения без доверия? Не нужны. А значит - вырезай без сожаления гниющий орган, пока есть шанс спасти весь организм. Режь, как когда-то хирург вырезал твою матку. А страшно, как же страшно остаться одной, без него, без всякой надежды на встречу. И даже воспоминания такие нежные, прозрачно- хрупкие о костре в лесу, о днях проведенных в его общежитской комнате, о бесстыжих ваннах придётся похоронить, чтобы не бередили душу. Не жгли изнутри адским огнём.

- Милый Эдик, - начала я, медленно приближаясь  к плачущей и воркующей разноцветной куче. – Смотри не обкакайся от натуги. И запомни, на твою силу всегда найдётся другая сила, так что думай своими немногочисленными мозгами, прежде чем причинять боль другому человеку. А теперь, забирай свою мамочку и катись домой.

- Я это так не оставлю! – Аида вскочила, схватив на руки ребёнка, и выбежала из комнаты.

Воцарилась тишина, лишь сонно, лениво чирикали за окном птахи. Полдень, природа отдыхала, набиралась сил перед закатом, чтобы вновь засиять яркими красками, насытить воздух ароматами цветов и листвы, наполнить пространство звуками, стрекотом цикад, шуршанием ветра, разноголосым птичьим гомоном.

Моя жизнь рушилась уже в который раз. Но сейчас это происходило в золотых лучах полуденного солнца, под аккомпанемент ленивого попискивания пичуг. Ах! Лучше бы буря, или холодный унылый дождь. Такая погода как нельзя верно  подошла бы моему душевному состоянию.

- Что это было?- раздельно проговорил Давид. Сколько раздражения было в его голосе, сколько неприязни! Мы чужие, нужно это принять, нужно вобрать в себя это состояние отчуждённости, отверженности и будет легче.

- Надоело, мне просто надоело их присутствие.

Чуть не сказала: «В нашем доме», но вовремя осеклась. Это его дом, не мой.

- Надоело их появление в любое время суток, безобразное поведение этого ребёнка, надоела Аида, всем видом показывающая, что она тут хозяйка. Меня достали унижения со стороны вашей дружной семейки. Ты же психолог, ты должен видеть,  но не видишь, или стараешься не замечать, насколько мне некомфортно.

- Алёна, - Давид обратился ко мне, как обращаются к слабоумным детям, устало, снисходительно, но с долей строгости. – Не накручивай пожалуйста. Я не могу всегда принадлежать тебе и только тебе. Я – свободная личность, у которой есть и другие социальные связи, друзья, родственники. Аида - мой друг, а Эдуард – мой сын, других детей у меня не будет.  Ты хочешь, чтобы я отказался от собственного ребёнка?

Ударил по больному, по самому неприкосновенному, по самому хрупкому. Я на миг задохнулась от возмущения и обиды, ловила ртом воздух, не зная, что сказать. Мысли никак не хотели обрекаться в слова, лишь ускользали юркими резвыми рыбёшками, дразня и насмехаясь. А с другой стороны, имею ли я право что-то требовать? Аида родила сына и ещё с   десяток сыновей и дочерей родит, если захочет. А что смогу дать я? Свою кошачью нежность, свою преданность? Вот, только нужна ли она ему? Какого жить с женщиной, пустой, словно пластиковая бутылка и знать, что в твоём доме никогда не прозвучит детского смеха, никто не назовёт тебя отцом? Наверняка женщина-бутылка начнёт раздражать, станет противной, а близость с ней – ненужной тратой времени, глупым фарсом, ведь не даст эта близость плодов.

- Извини, Давид, - собственный голос прозвучал незнакомо, как-то хрипло и грубо, пришлось прочистить горло, но хрипота и першение никуда не делись.- Я всё поняла, ты более чем доступно объяснил.

Не плакать! А ну, не плакать! Соберись, Аленка- курица! Возьми себя в руки! Чувство собственного достоинства – это всё, что у тебя осталось! Не потеряй его!

- Вот и славно, - Давид заметно повеселел, и даже тёплые золотистые искорки вновь заиграли в его голосе. Ну, уж нет! Наслушалась, налюбовалась! Погрелась в его жарких летних лучах, отдохнула и вперёд. В неизвестность, в безнадёгу, в одиночество! Этот мир для сильных, красивых и здоровых, а таким как ты- уродливым калекам в нём места нет! Не порть благостную картину своим жалким видом, не дави на благородные чувства, просто уйди. Уйди из жизни этого мужчины, не мешай строить ему своё счастье. Ведь он, в отличии от тебя, этого достоин.

- Подумай  над своим поведением, Алёнка, а мы с Аидой и Эдиком сходим в парк, к озеру. Поедим мороженого, покатаемся на каруселях.

Вновь меня унизили, наказали, как пятилетнего ребёнка, как будто бы мы с Эдиком одного возраста. Смешно, если бы не было так грустно и погано на душе.

Дверь за Давидом захлопнулась и скоро под окнами послышался шум его шагов. Он и вправду думает, что я буду сидеть и думать над своим поведением? Он меня считает виноватой? Правильно, Алёна и над поведением подумает, и покаянную речь напишет, и в доме уберётся и ужин с привкусом виноватости приготовит. А они вернутся весёлые, голодные, будут этот ужин жрать и о проведённом дне рассказывать.  А после, Аида по-хозяйски встанет и начнёт мыть посуду.  Ну и конечно, вечер у телевизора, купание Эдика и рассказывание ему сказки на ночь. Всё! Довольно с меня! Мне хотелось иметь нормальную семью, а не это хромое на все четыре лапы  убожество.

Открываю шкаф.  Зеркальная дверца отъезжает тихо, словно успокаивая, жалея. Достаю свою спортивную сумку, бросаю на пол, принимаюсь выуживать из недр купе свои вещи – летние платья, джинсы, футболки, три тёплых кофты. Направляюсь на кухню, достаю из навесного шкафчика чашку и ложку,  из холодильника пару огурцов, помидоров, колбасу, сооружаю бутерброды. Теперь в ванную, взять шампунь, пасту и зубную щётку, мыло и мочалку. С каждой секундой предметы отчуждаются, становятся незнакомыми, прощаются со мной с молчаливым равнодушием. Всё, погостила, погрелась в лучах искусственной заботы,  ощутила,  нюхнула счастья, попробовала  какого оно на вкус – пора и честь знать. И не смей реветь! Не смей кривить губы в жалкой гримасе, не смей протяжно вздыхать! Вытри, бегущую по щекам солёную влагу, проглоти жёсткий, карябающий горло, комок, бери в руки телефон и звони Маринке, так как без посторонней  помощи, ты  в поезд не сядешь, да и на вокзал не попадёшь. 

Плацкартный вагон шумел, шуршал газетами, спорил, вжикал молниями сумок, с деловитой торжественностью доставал любовно приготовленную дорожную еду. Скоро в воздухе разольются запахи растворимого кофе, колбасы и варёных яиц. Усталые, но довольные проведенным отдыхом, граждане возвращались домой, желая поскорее встретить родных, чтобы поделиться впечатлениями. Каждый из этих людей, суетливых и встревоженных предстоящей долгой дорогой, казался мне счастливым. И та толстая дама в ярко-оранжевой футболке, плюхнувшаяся на мою полку, и тут же заняв добрую её половину, и старичок напротив,  читающий газету, и бегающая по вагону девчушка, и её старший брат, объясняющий, что громко кричать и бегать в общественных местах неприлично,  и, как не  странно, громкоголосая высокая проводница, предлагающая чай и сладости.

Прощай, Пятигорск! Прощай, зелёная гора Машук, озеро Провал, грот Дианы, прощайте  арфа и Бесстыжие ванны! Воспоминание о горячих источниках обожгло щёки, заставило вновь скривиться от подступающих слёз. Это был всего лишь сон, сладкое наваждение. Да и как я могла поверить в то, что всё происходящее со мной правда? Не бывает столько счастья! Не бывает столько света и тепла! Только не со мной! Стереть бы из памяти, скомкать, разорвать в клочья!

Поезд набирает ход, у него своя дорога, свой график. Поезду плевать, на то, что одна не особо умная девица мучительно желает остаться, но понимает, что никому в этом городе не нужна, и по тому уезжает.  Куда? Девица и сама не знает, скорее всего, к родителям.  Она выйдет на перроне своего родного города, вдохнёт тяжёлый воздух, запрокинет голову к вечно бледному небу, наберёт знакомый номер, и будет молиться о том, чтобы на том конце взяли трубку, чтобы простили и приняли блудное дитя. Ведь это неразумное дитя не сделало ничего плохого, оно просто хотело стать счастливым. Разве это преступление? Но оно одумалось, осознало свою никчёмность, своё бессилие и смирилось, решив покориться судьбе, покориться родителям.

Как же много людей, галдящих, смеющихся, жующих, снующих повсюду. Мешают, раздражают. Ах, скорей бы наступила ночь, погасли лампы над потолком, а по вагону разлился  приглушённый золотистый свет ночников. И вот тогда, под свистящий храп, под мерный перестук колёс можно будет поплакать, сладко, изливая всю горечь в серую казенную подушку. Чтобы потом, встав перед родителями, холодно и уверено, без предательской дрожи в голосе, заявить, что нет в большом мире радости и любви, не нашла, не встретила,  признаю свои ошибки и каюсь, каюсь, каюсь. Ведь мне некуда больше идти. 

- А может, стоило побороться? – спросила Маринка, когда мы уже стояли у вагона, ожидая проводника.

Небо стремительно серело, затягиваясь плотными тучами. Явственно пахло дождём. И к моему подавленному настроению добавилась ещё и смутная тревога. И я по- старушечьи тогда подумала: «Не к добру».

 - С кем? – устало проговорила я, мысленно благодаря Маринку за то, что она говорила со мной о важном для меня, а не пыталась отвлечь ничего не значащими пустяками. – С прекрасной, зрячей Аидой, способной нарожать Давиду дюжину сыновей? Или с Эдиком? Нет, Марин, в этой истории мне нет места.

- Но ведь Давид не гнал тебя, - слова, сказанные подругой, прозвучали неуверенно, жидко, давая мне ещё раз убедиться в том, что я всё делаю правильно.

- Хреново благородство не позволяет. Вроде как: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Вот только я не щенок, который надоел, а выкинуть жалко.  Я - человек, я - личность. Боится указать мне на дверь? Страшится уколов совести? Так и быть, облегчу ему задачу, уйду сама.

- Прости, это я тебя с толку сбила, притащила сюда.

Марина произнесла это на столько искренно, что стало её жаль. Ведь она действительно хотела помочь, вытащить меня из ямы, в которую я угодила.

- Ты здесь не при чём, просто – судьба моя такая, несчастливая.

Мы порывисто обнялись. 

Оранжевая тётка рассказывала деду о санатории, в котором отдыхала, восхищалась эффектом после лечебной грязи, водой в бассейне, хвалила массажистку. Тьфу! Опять этот массаж, ну никакого от него нет спасения! И какой кайф люди получают от того, что кто-то трёт их тело? Прикосновение чужих рук, чужое дыхание за спиной. Во время обучения в колледже, мы тренировались делать массаж друг на друге, и быть моделью для кого-то из однокурсников было для меня настоящим испытанием. Руки массажиста хотелось сбросить с себя, а потом помыться, смывая с кожи остатки чужой энергии.

Но тётка, видимо, никакого дискомфорта во время массажа не чувствовала и разливалась соловьём. Дед многозначительно хмыкал и кряхтел, то, опуская развёрнутые газетные листы на стол, то вновь их поднимая.

В вагон из приоткрытой форточки полетели крупные и прохладные  дождевые капли. Они падали мне на лоб, нос, холодили пылающие щёки, словно город целовал меня на прощание. Я жадно вдыхала свежий запах воды и мокрой, прибитой тяжёлыми каплями пыли.

Станция «Минеральные воды», стоянка шестьдесят минут.  А дождь усиливается, теперь он колотит по стёклам вагонных окон, по асфальту перрона, по зонтам людей, столпившихся у вагона.  Хочется туда, на улицу, под небо, ставшее серым, словно кусок жести, под упругие, такие живительные и душистые водяные струи, и я, накинув на плечо лямку своей сумки выхожу из вагона, нащупывая тростью ступеньки. 

- Вот дурная! – слышу голос оранжевой тётки. – Промокнет же вся до нитки. 

- Она же слепая, скажите ей, что дождь идёт, - шепчутся вокруг.

Стараюсь не обращать внимания. Я хочу промокнуть, хочу смыть с себя сомнения и печаль, что опутала меня словно паутина.

Платье липнет к коже, волосы превращаются в сосульки, но жар, опаляющий меня, отпускает, успокаивается сердце, голова отрешается от гнетущих мыслей о Давиде, Аиде, о том, что не сбылось и уже никогда не сбудется, о предстоящей встрече с родителями. Дождь гладит, дождь жалеет, дождь даёт мне короткую передышку.

Стою, запрокинув голову, ловлю дождевые капли.

Гремят по асфальту чемоданы на колёсах, торговцы в шуршащих дождевиках предлагают нехитрую снедь, переругиваются, столпившиеся у вагона пассажиры, то и дело раздаются  гнусавые, невнятные объявления диктора. Звуки холодные, равнодушные, безучастные, словно не решаются судьбы, словно не происходят расставания и встречи.

- Поймал, - раздаётся знакомый до боли, до слёз, до отчаянного крика голос Давида. Тяжёлая огромная куртка ложится на плечи. – Куда собралась, беглянка?

- Неважно, - отвечаю, из-за всех сил стараясь казаться спокойной, безмятежной, хотя сердце бросается вскачь. Он пришёл за мной, хочет вернуть, хочет остановить. Стой на месте, Алёнка, не поворачивайся к нему, не верь! Ты - стена, бетонная, бездушная, непоколебимая стена. Тебя не волнуют ни солнечные зайчики в чьём-то голосе, ни жар чьего-то тела. -Кто я в твоей жизни, Давид?

- Что за вопросы, малыш? Ты- моя любимая, моё сокровище, моё солнышко.

Крепкие руки обвивают талию, сжимают до сладостной боли, до желания сдаться, покориться. Но нет, довольно! Хотя, высвобождаться из кольца таких дорогих и горячих рук я тоже не спешу. Ведь это всё происходит в моей жизни в последний раз. Так почему бы не насладиться, не вобрать в себя это живое тепло любимого человека, не помурчать, словно бродячая кошка.

- Нет, Давид, - сдавлено произношу, качая головой. Капли с мокрых волос скатываются за шиворот, бегут по спине ручейками. – Я- чемодан без ручки, который и выбросить жалко, и держать у себя тяжело. А мне не хочется быть чемоданом, ты уж извини.

Яркие и пёстрые пятна раскрытых зонтов движутся хаотично, суетливо, навязчиво, словно желая меня разозлить. Спокойной и непоколебимой остаться не получится,  теперь я это уже точно осознаю.  И чего всем этим людям надо, ходят, что-то бормочут, стучат каблуками, гремят чемоданами.   Ветер налетает внезапно,  слизывает с кожи дождевые капли холодным языком, от чего тут же бросает в дрожь, а тело покрывается пупырышками. Нужно заходить в вагон, хватит, надышалась свежим воздухом, иначе подхвачу насморк. Не хватало ещё перед маменькой и папенькой в соплях появиться для полноты картины.

- Глупости какие, - шёпот Давида согревает ласковым  майским солнышком, направляет по венам золотые искорки радости, нежности, умиротворения. -  Идём домой, моя девочка, там тепло, там горячий чай и ванна. Идём скорее.

Что-то сжимается в области солнечного сплетения, в груди распускается огненный цветок, кожа ноет от неистового желания прикоснуться к мужчине, стоящему за спиной, подкашиваются колени, готовя тело к падению в сверкающую бездну нежности. Но я усилием воли заставляю себя стоять на месте. У него есть жена, хоть и бывшая, есть ребёнок. А я – всего-навсего развлечение, игра, приятность. Аида- будни, немного скучные, немного однообразные, а я – праздник. Вот только без будней, когда всё стабильно, рассчитано по часам, размерено и спокойно, жить невозможно, как без куска хлеба.  А вот без праздника, без конфетки к чаю обойтись очень даже легко. 

- Возвращайся к жене и сыну, - отрезаю я, словно грубым ржавым тесаком, разрубаю последнюю ниточку, последний шанс остаться. Ниточка звенит жалобно, умоляюще, но тесак взлетает, и ржавое кривое лезвие вгрызается в серебристое хрупкое волокно. – Ты ведь не ради меня пришёл, правда? Ты явился ради своего самолюбия. Как же, тебя оставили, бросили. Неприятно, да? Я сделала выбор за нас обоих, Давид, раз у тебя не хватала на это духа.

Тяжёлый вздох за спиной, задумчивое перетаптывание. Что, не ожидал? Ничего, переживёшь, проглотишь. По крайней мере, ты ничего не теряешь, в отличии от меня.

- Прости меня, Алёнка, - слова звучат тихо, падают на землю вязкой, тягучей смолой, словно Давиду приходится делать над собой усилие, чтобы их произнести. – Я был настолько счастлив, что не замечал очевидного. Рядом любимая женщина, сын и подруга моих студенческих лет - товарищ, коллега. Я даже не задумывался над тем, как ко всему этому относишься ты, о чём думает Аида. Устраивает ли вас – двух женщин такое положение вещей. Я действительно хреновый психолог, правильно, что меня выперли из школы. Ты оказалась сильнее меня, решительнее и мудрее. Ты  права, человек всегда, каждую минуту своей жизни должен делать выбор. Нельзя удержать всё сразу в одной ладони. 

- К чему мне твои извинения, Давид? Зачем ты вообще пришёл? Как видишь, под поезд  я бросаться не собираюсь. Уходи!   – усмехаюсь горько, и самой становится противно от этой горечи. Её хочется запить или заесть чем-то сладким, чтобы не саднило так в горле. – Расти сына, возобнови отношения с женой и будь счастлив.

Пытаюсь сбросить с себя куртку, чтобы красиво и гордо уйти, но меня хватают резко, с какой-то отчаянной грубостью, поднимают над землёй и прижимают к широкой груди. Сумка шлёпается на асфальт, прямо в лужу. Сопротивляюсь, стараясь выбраться из крепкого захвата, но мешает куртка, слишком огромная, я запутываюсь в ней, заворачиваюсь, подобно младенцу. Теперь мои движения скованы, а руки Давида  сжимают меня яростно, грозясь раздавить.

- Я забыл тебе сказать, если ты сбежишь -  догоню и верну обратно, - цедит сквозь зубы он, прижимаясь губами к моим губам, и я забываю обо всём, затихаю, подчиняюсь властному напору этих ласковых, но таких требовательных и властных губ, этих сильных  рук, пропадаю, растворяюсь, теряю себя в запахе его тела. 

Давид  несёт меня к машине, слабую, покорённую, безумно счастливую. Надо мной плывёт серый пласт пасмурного неба и потемневшие от дождя верхушки деревьев. Краем сознания отмечаю, что мы смотримся довольно странно, что прохожие, наверняка, хмурятся, неодобрительно  качая головами. Вот  только мне на это глубоко наплевать.

Толпа ревёт, и я реву вместе с ней. На ветру развеваются флаги, пахнет пивом, чьими-то резкими духами, потом и свежестью недавно прошедшего дождя. Августовское ласковое солнце лижет открытые части тела.

Волнуюсь так, словно это мне , а не Давиду с ребятами предстоит сейчас выйти на сцену. Как воспримет толпа их выступление? Как она оценит, написанные мною тексты песен? 

Перед таким количеством народа «Псы» ещё не играли никогда. Их первый рок фестиваль, точка отсчёта, первый шаг к известности и успеху. Стоп! Почему «их»? Это ведь и мой дебют, и мой первый шаг, как поэта.

Давид будет искать меня в толпе, зацепит моё лицо взглядом, и я, пусть не увижу, но почувствую его тепло, его безграничную нежность.  И ради вот этого странного, будоражащего кровь ощущения, мне и  хочется жить, хочется творить.