От старого прими совет,
От молодого — дружбу.
Мать лежит на сене, разостланном возле нар, прямо на полу, и тяжко стонет. Никитка тянется к матери, но его удерживает бабка Дарья, сухонькая, маленькая старушка.
— Бог тебе брата пошлет, молись, — приговаривает она.
Никитка не знает, о чем молить бога: то ли чтобы он поскорее послал ему брата, то ли чтобы вовсе не посылал? Он только и знает, что тянется к матери.
— Милый мой, не подходи ко мне, — едва слышно уговаривает мать. — Не пускай его, бабушка Дарья!
Вдруг возле нар прозвучало что-то странное, не похожее ни на плач, ни на песню.
Никитка вырывается из Дарьиных рук и мгновенно оказывается возле матери, — там, на сене, что-то проворно барахтается и заливается звонким, прерывистым криком. Никитка начинает топать ногами, неистово размахивать руками и реветь во весь голос.
Так впервые встречаются братья.
Никитка, его дед Дмитрий Лягляр, мать Федосья, маленький Алексей и их единственная корова Чернушка живут на отшибе, на краю наслега, в глухой местности Дулгалах. Бабка Дарья, оказывается, чужая и приходила только помогать Федосье по хозяйству на время родов.
Федосья кормила одной грудью, другая когда-то сильно болела, и теперь в ней не стало молока. Пока Никитка рос один — это еще куда ни шло. А вот теперь, как только наступит очередь Никитки, Алексей растопырит пальцы и громко плачет. В таких случаях Никитка сосет изо всех сил, чтобы успеть как следует насытиться.
Прильнув к матери, Алексей успокаивается и, прикрыв один глаз, другим как будто задумчиво смотрит на потолок. Мать, улыбаясь, говорит старшему:
— Он словно стрелять собирается — видишь, прицеливается. Вот когда по воде станешь бродить на охоте, он, маленький, твои штаны будет по берегу за тобой носить.
Никитка, целуя брата, говорит:
— Ишь охотиться захотел! Ну, соси, соси, милый.
Потом Федосья спустит старшего на пол и, заворачивая младшего в телячью кожу, скажет:
— Ох, сыночки мои, в гроб вы меня скоро вгоните! Молока-то у меня все меньше становится, скоро совсем исчезнет. Что же с вами тогда будет, родные? Видно, довольно тебе, Никита: тебе уже четыре года, а он маленький — пропадет…
Слышно, как Чернушка в хотоне то и дело переступает с ноги на ногу. Федосья из юрты следит за коровой, а Никитка, стоя у камелька, деловито греет голый живот.
Вдруг в хотоне что-то глухо падает. Испуганный Никитка с криком тычется в колени матери. Но Федосья, оттолкнув его, бежит к Чернушке.
Никитка с опаской поворачивает голову в сторону хотона. Какой-то большой черный комок шевелится под Чернушкой. Мать, ласково похлопывая корову по шее, говорит ей с укором:
— Кто же рожает стоя? Да ты не сопи, дружок, не обижайся! Ты же Никитку, дитя свое, напугала!..
Мальчик хмурится: «Я мамин сын, а не Чернушкин», — и принимается раскидывать золу с очага. У него это называется «сеять хлеб».
Вдруг появляется нарядный человек с резко выступающими скулами на мрачноватом лице и, смеясь, говорит Никитке:
— Ну, паренек, мать родила, корова родила, скоро и дед родит.
И вот Никитка ждет, когда будет рожать дед, и, раз уж его предупредили, решает пока не плакать.
— Когда родит дед? — спрашивает он у матери.
— Мужики не рожают, родной, — печально отвечает мать. — Как этот Федор Веселов любит издеваться над бедняками!
Однажды дед, шатаясь, вваливается в юрту, срывает с себя жеребковую шапку и, швырнув на лавку старую оленью доху, быстро выходит опять. Возвращается он, держа под мышкой мерзлый кусок мяса, который тут же кладет на чурбан и принимается рубить топором. Никитка прячется под круглый треногий стол. Кусочки мерзлого мяса отскакивают во все стороны, залетают и к нему под стол. Мальчик хватает их на лету и, обжигая губы, отправляет в рот.
Потом старик запихивает куски мяса в большой медный котел с обломанными краями и ставит его на огонь. Раздув пламя, он садится к камельку спиной и опускает голову. Вскоре приходит Федосья, ходившая по воду. Поставив ведра, она видит разбросанные повсюду кусочки мяса.
— Что случилось?
— На душе у меня неспокойно… Вести дурные о нашем человеке, — отвечает дед.
— Ой! — вскрикивает Федосья и опускается на табуретку.
Взрослые о чем-то негромко толкуют.
А Никитка, наевшись мороженого мяса, садится верхом на кривую обугленную палку, употребляемую вместо кочерги, и прыгает вокруг камелька.
Федосья поворачивает к нему раскрасневшееся, мокрое от слез лицо.
— Никита, — тихо говорит она, — ты будто обрадовался слуху, что твой отец погиб?
До Никитки не доходил такой слух, но он припоминает, что у него действительно когда-то был отец, который куда-то ушел. Кто его отец, мальчик не знает. Но печаль взрослых передается и ему, он забивается в угол и понуро сидит там, стараясь вспомнить отца.
Как он понял впоследствии, его отец Егордан отправился в Охотск с грузами богача Федора Веселова. И сейчас, когда прошел слух, что Егордан замерз в пути, разыскивая оленей, старик Лягляр в отчаянии, что потерял единственного сына, притащил в юрту весь зимний запас мяса.
Но замерз, оказывается, не Егордан, а другой бедняк из обоза… Однако выяснилось это лишь ранней весной.
Весна принесла много радостей. Как только начало пригревать погорячее солнышко и появились первые проталины, маленький Никитка стал выбираться из тесной юрты и весело шлепать по блестящим лужицам, разглядывая все вокруг.
Поодаль от юрты Лягляров, пугая Никитку черными глазницами окон, стоит пустующий дом богачей Веселовых, похожий на громадный стог сена. Когда-то в голодный год, чтобы, как говорят якуты, избавиться «от ног людских» и больше не страдать от нерушимого обычая, обязывающего принимать и угощать всех прохожих и проезжих, Веселовы выпросили у хозяев Дулгалаха, Лягляров, разрешение построить там избушку. Выпросили разрешение на год, но с тех пор почти всегда зимуют в безлюдном, далеком Дулгалахе.
Ляглярова юрта рядом с их домом напоминает маленькую копну полыни. У самой юрты начинается яр, чуть подальше — спуск к реке. Река еще не вскрылась, ровной серебряной лентой поблескивает ее ледяной покров.
И над всем этим — над юртой Лягляров, над домом Веселовых, над черным страшным яром, над сверкающей рекой — стоит безмолвие. Вокруг ни души…
Но одним весенним вечером, так же вот бегая по лужам, Никитка вдруг увидел: с юга идет человек. На нем мокрые торбаса из коровьей кожи, подвязанные тальником выше колен, в руке серый мешок. Человек вытирает рваным рукавом пот с черного от загара лица и чему-то смеется, показывая ровные крупные зубы. Он приближается к Никитке стремительными шагами. Никитка бросается от него к дому. А человек одним прыжком нагоняет мальчика, хватает его сильными руками, несколько раз подбрасывает, потом крепко прижимает к себе, целует и вместе с ним быстро входит в юрту.
Мать и дед вскрикивают от радости и тут же принимаются развязывать мешок. Они достают оттуда буханку хлеба, пучок оленьих сухожилий, рваное пальто, оленью шапку и четверть кирпичика чаю. Разрезав буханку пополам, они тотчас же делят одну половину между собой. Дед долго рассматривает свою долю, вертит хлеб в руках, нюхает его. Вдруг у него начинает трястись подбородок, он быстро кладет кусок на стол и говорит:
— Не думал уже я тебя увидеть.
У старика текут слезы. Никитка решает, что дед плачет оттого, что ему досталось мало хлеба. Откусив немного от своей доли, мальчик кладет остальное на стол перед дедом.
Черный человек, пришедший с юга, оказался отцом Никитки и Алексея.
Когда Егордан идет теперь куда-нибудь, он всегда берет Никитку с собой. Оказывается, кроме матери, есть еще один любимый человек, который называется отцом. И если у этого любимого человека дочерна загорелое лицо, ровные крупные зубы, большие смеющиеся глаза и он широк в плечах, а мать нежно называет его Егорданом-другом, — то он лучше всех людей на свете…
А когда ближние леса уже желтеют и березы на лугу трепетно роняют на землю червонные с мелкими зазубринками листья, этот человек, усадив Никитку и Алексея к себе на колени, целует их, перед тем как отправиться на всю зиму в далекие края. И тогда оказывается, что с его отъездом приходит в дом большая печаль…
Вся семья Лягляров выходит во двор. Пустая, огромная изба Веселовых хмуро глядит своими мертвыми окнами на прощанье Егордана с семьей. Егордан молча стоит, оглядывая всех, потом срывает с головы оленью шапку и, сунув ее под мышку вместе с мешком, целует каждого по очереди.
— Будь здоров, сынок! — бурчит старый Лягляр и отворачивается, стараясь скрыть волнение.
— Береги себя, Егордан-друг, — шепчет Федосья.
— Не уходи! — ревет Никитка, уткнувшись лицом в подол мамкиной юбки.
Алексей, которого держит мать, вдруг начинает радостно смеяться и, махая ручонками, тянется к отцу.
— Скоро к вам переедут Эрдэлиры. Живите с ними дружно. Они хорошие, особенно Дмитрий, — говорит Егордан.
Он роняет мешок и шапку на землю, поднимает сыновей на руки и крепко прижимает обоих к своей широкой груди. Потом, вернув их жене, хватает с земли свои пожитки, нахлобучивает шапку и, размахивая полупустым мешком, быстро уходит.
Так уезжал он каждую осень с другими бедняками, сопровождая грузы, отправляемые богатыми земляками в Охотск. Вернувшись из Охотска весною, лето Егордан проводил в семье. Он работал на покосах богачей, стараясь урвать время, чтобы запасти на зиму дров и сена для себя.
Тяжело приходится возчикам. Около ста верст надо проехать по якутской земле на лошадях, а дальше начинается «земля тунгусов». Тут уже едут по снежной целине на оленях. То и дело груз приходится перетаскивать на себе через бурлящие надледные потоки таежных речек.
Останавливаясь на ночлег, возчики распрягают оленей и отпускают их, привязав на шею каждому животному тяжелую дубину, чтобы не ушел олень далеко, не затерялся в бескрайних лесах. Затем разгребают глубокий снег, ставят шалаш, разводят внутри костер, расстилают вокруг него ветки — и ночлег готов.
На рассвете люди отправляются на поиски оленей. Хорошо, если ночью не напали на них волки и не загнали в непроходимые дебри. Но бывает, что олени и сами разбредаются в поисках корма. Часто застигают тут людей жестокие бураны, и многим суждено навеки сложить свои кости где-нибудь среди бурелома.
Вот и теперь Егордан повез грузы Федора Веселова в Охотск. Надолго ушел отец Никиты. Осиротела маленькая юрта. Придет еще скудная весточка о нем, когда вернется Федор Веселов с границы якутской земли, а потом уже ничего не будет известно о Егордане, и до самой весны останется семья без отца.
Дед ушел проверять силки, поставленные на зайцев, а Никитка смотрит, как мать, готовясь к зиме, обмазывает юрту навозом и глиной. Но вот заплакал Алексей, и мать, направляясь в юрту, просит Никитку:
— Ты, милый, далеко не отходи.
— Не уйду, — соглашается Никитка.
— Я только покормлю Алексея и опять выйду.
— Ладно.
— Да смотри на реку не ходи, слышишь, вода теперь холодная.
— Хорошо…
Никитка остается один. К реке ходить нельзя.
Вон она… Широко раскинувшись в низине, плавно течет привольная Талба. В воде отражаются горы, громоздящиеся на противоположном берегу. На реке покачивается маленькая двухместная лодчонка Лягляров, по-здешнему — ветка. Она привязана к тонкому тальнику.
Туда нельзя. А хорошо бы быстренько спуститься и посмотреть на ветку. Ну, хоть одним глазком взглянуть и вернуться!..
И Никитка мигом оказывается на берегу, возле ветки. Ночью вода прибыла, и на середине, там, где быстрое течение, бурлит стремнина. А у берега спокойно. Вот, едва заметно крутясь, медленно проплывает сухой листочек тальника.
Никитка вытягивает ногу и старается зацепить пальцами листочек. Потом он ступает в реку и вот уже по колено в воде бродит взад и вперед, все больше и больше входя во вкус. Наконец Никитка ложится поперек ветки и пытается покачаться. Но ветка крепко привязана к тальнику, и у Никитки ничего не получается.
Никитка выходит на берег и принимается неистово колотить камнем по узлу, который держит ветку на привязи. Он во что бы то ни стало хочет развязать узел и даже пробует перегрызть его зубами. Для чего это? Ну, конечно, для того, чтобы освободить ветку и уж тогда покачаться всласть.
Наконец, после долгих трудов, ветка избавлена от пут. Теперь она стала легкой и подвижной. Мальчик вскарабкивается на нос и, лежа на животе поперек бортов, попеременно погружает в воду то голову, то ноги.
Эх, хорошо!
Внезапно Никитка замечает, что тропинка на берегу плавно отдаляется от него. В ужасе он вскакивает, но тут же переваливается через борт и падает в холодную воду вниз головой.
Мгновенно все вокруг синеет. Никитка чувствует, что он погружается все глубже и глубже, и начинает отчаянно барахтаться, чтобы выбраться на поверхность. Потом он некоторое время лежит возле самого берега, вцепившись пальцами в мокрый песок. Наконец он садится, и осматривается.
Ветка, поворачиваясь к нему то боком, то кормой, уже выходит на середину реки и весело плывет по течению. В лучах заходящего солнца на середине Талбы сверкает белая полоса кипящей воды. Как только ветка достигает этого места, вдоль борта ее возникают светлые блики, и вдруг там все вспыхивает.
— Никита-а-а! — раздается над обрывом встревоженный голос матери.
Громоздящиеся на том берегу горы с готовностью отзываются гулким «а-а-а…». «А-а-а…» — доносится из соседнего низкорослого лесочка.
Никитка бросается в ближайший куст. Растрепанной птицей слетает Федосья вниз, к воде. А мальчик следит за матерью и старается не шелохнуться.
Добежав до того места, где была привязана ветка, Федосья внезапно останавливается. Подняв голову, она тревожно осматривает все вокруг, словно лань, потерявшая теленка. Вот она увидела чернеющую вдали ветку и резко отпрянула назад. Ее черные, широко раскрытые глаза полны тревоги, рот жадно хватает воздух. И вдруг Федосья бросается в реку, так что светлые крупные брызги летят во все стороны. Вытянув руки и в ужасе разглядывая дно, мать бегает взад и вперед по пояс в воде. Потом она устремляется вверх по яру и, чуть не наступив на сына, обдает его холодными брызгами. Теперь она мечется наверху. Время от времени из ее груди вырываются отрывистые выкрики:
— Никита-а-а!.. Милый!.. Никита-а-а!..
Она то и дело спотыкается, падает и, поднявшись, снова мечется по склону. Когда она выбегает на другую сторону ивняка, стеной перегородившего яр, Никита выскакивает из своего укрытия и мчится по направлению к юрте. Вот наверху дрогнул тальник, хрустнула сухая ветка.
И раньше бывало, что мать гонялась за расшалившимся Никиткой, норовя оттаскать его за вихры. Но Никитка легко убегал от нее, высоко вскидывая ноги.
— Ну, погоди, — говорила в таких случаях она, — когда-нибудь поймаю — за все рассчитаемся.
Но угроза тут же забывалась. И сейчас, надеясь на такой же исход, мальчик уверенно пускается в бегство. Но не успевает он сделать и десяти прыжков, как мать настигает его и, схватив в охапку, торопливо тащит вверх по взвозу, словно спасая от чего-то страшного, что может отнять у нее сына…
Поднявшись на высокий берег, она ставит мальчика на ноги и тяжело опускается на землю.
— Мама! Ветка сама… — начинает было объяснять Никитка, но тут же разражается громкими рыданиями.
Закрыв глаза и все крепче прижимая мальчика к себе, Федосья шепчет:
— Ничего, родной! Ушла ветка… ну и пусть… Унесла вода ветку… ну и пусть…
Видимо, долго они так сидят. Никитка даже начинает дремать. Будит его голос матери:
— Вон богачи наши возвращаются, слышь? Пойдем-ка скорей домой.
Никитка оглядывается. В лесу раздаются громкие голоса погонщиков, и на опушку выбегают разномастные коровы. Слышно, как в юрте заливается плачем маленький Алексей. Никитка с матерью встают, облепленные приставшим к мокрой одежде песком. Держа мальчика за руку, Федосья спешит домой. Вбежав в юрту, она наконец отпускает его, скомандовав:
— Скорей раздевайся и ложись!
А сама бросается к ревущему Алексею. Тот уже давно во все стороны растолкал ножонками и ручонками лохмотья, которыми, уходя, прикрыла его заботливая мать.
Никитке недолго раздеться. Он скидывает с себя прилипшие к телу мокрые штаны из телячьей кожи и ныряет под рваное семейное одеяло из заячьих шкур.
А на дворе все гудит от мычания множества коров, от людских возгласов, от лая собак. Никитке не терпится. Он вылезает из-под одеяла, накидывает на себя облезлую, старую доху деда и выбегает на улицу.
— Скотина затопчет!.. Погляди-ка на восток: может, и Эрдэлиры наши едут! — кричит мать ему вдогонку.
Никитка вскарабкался на крышу.
Во дворе у Веселовых царит оживление. Люди втаскивают в амбар и в дом сундуки, столы, кожаные сумы. Покрывая стоящий в воздухе гомон, раздается чей-то встревоженный выкрик:
— Лука едет!
Из лесу выбегает рыжая телка, а следом, хлеща ее по бокам длинным кнутом, показывается всадник на белом коне. Широкое лицо всадника налито кровью. Узкие желтые глаза горят злобой. Толстая нижняя губа отвисла. Кажется, что бедная телка в ужасе сама кидается под ноги ошалевшего коня. А кнут всадника хлещет ее все сильнее и чаще.
— Довольно! Перестань! — кричит седая нарядная женщина, стоящая у дверей избы.
А всадник выдергивает из земли торчащий у него на пути одинокий кол и с силой ударяет бедное животное по спине. Телка медленно опускается на колени и валится на бок. Она пытается подняться, но только вытягивает шею и жалобно мычит.
Никитке вдруг становится страшно. Мальчик кубарем скатывается с крыши и подбегает к двери своей юртенки. И тут он видит запряженного в сани быка. Тяжело опираясь на посох, из саней вылезает старая Дарья. В это время из их юрты выскакивает курчавый смуглый парень. Он хватает из саней деревянный сундучок и, обогнав старуху, скрывается в доме. Потом он возвращается, подбегает к возу, сгребает в охапку сено, собираясь унести его, но вдруг останавливается и, повернув к Никитке взволнованное лицо, просящим голосом шепчет:
— Заходи-ка ты в юрту, дружок. Холодно…
— Нет, мне не холодно, — отвечает Никитка, распахивая полы дохи и показывая голое тело.
Возле них появляется гибкая, как тальник, молоденькая девушка с нежными карими глазами. Парень смущенно топчется на месте.
— Значит, вы приехали? — радостно спрашивает девушка у парня.
— Приехали, Майыс… И мы приехали… Теперь будем видеться каждый день.
— Ну… Здравствуй, Дмитрий, — тихо говорит девушка, становясь вдруг серьезной.
— Здравствуй, Майыс, — весело отвечает парень и, отбросив сено, неожиданно обнимает ее.
— Ой! — Девушка испуганно отталкивает его и вбегает в юрту Лягляров.
— Говорил я тебе — заходи в дом! — гневно восклицает Дмитрий, обращаясь к Никитке, и берет вола за повод.
Обиженный Никитка медленно плетется к двери.
Так однажды осенним днем Дулгалах внезапно оживился. Сразу появилось множество новых людей и животных.
Эрдэлиров четверо: старуха Дарья, ее старший сын Федот, худой, длинный, угрюмый человек, его тихая жена Лукерья и Дмитрий — младший сын, приземистый черноволосый парень со смуглым лицом и смеющимися, озорными глазами.
У Дмитрия добрый нрав, он всегда весел и вдобавок наделен от природы даром веселить других. Смеется сам редко, зато всюду вносит смех и оживление. Спокойно и непринужденно сыплет он скороговоркой шутливые слова, от которых светлеют унылые, молодеют старые, ободряются усталые.
Заходит, бывало, Дмитрий со двора в юрту, голосом, движениями и жестами подражая кому-нибудь из соседей, и люди, зная его повадки, хором отгадывают, кого представляет их любимец.
В награду за веселый нрав и бесстрашие дали ему односельчане прозвище его деда, когда-то прославленного на весь улус охотника, косаря и лесоруба, — «Эрдэлир», что значит «ранний». Так и остался он, в отличие от всех других Дмитриев, Дмитрием Эрдэлиром, а вся семья его — Эрдэлирами. Настоящая же их фамилия была Харлампьевы.
Тихая красавица Лукерья, жена Федота, первая в наслеге и жница и мастерица, всегда молчалива. От нее, кажется, сама по себе отскакивает всякая грязь и сплетня. Только на очень уж несправедливый упрек мужа она слегка прикусит пухлую нижнюю губу и тихо процедит сквозь мелкие жемчужные зубки:
— Как бы не так!
Лукерья — любимица маленького Алексея, которому она и сама отвечает взаимной привязанностью. Алексей зовет ее неизвестно откуда дошедшим до него нежным русским словом «мама», а родную мать называет столь же милым якутским «ийэ».
Что касается Никитки, то он в неразлучной дружбе со старухой Дарьей, потому что она знает много сказок, прибауток, пословиц и поговорок. Бабушка Дарья владеет несметными сокровищами народной мудрости и щедро одаривает ими людей. Да и то сказать, такое богатство не только не убывает, а становится тем краше и драгоценнее, чем больше народу им пользуется.
Алексей часто болел. Не в силах плакать и даже шевелиться, он покорно лежал, глядя немигающими глазами в потолок, в темноту.
В юрте было тихо, взрослые передвигались бесшумно, как тени. Лишь изредка слышался приглушенный шепот:
— Уйдет он в эту ночь…
Потом начиналась боль, и Алексей стонал, старчески морща лобик. Его поили теплой водой, чуть забеленной молоком. Никитке, как старшему, молоко давали реже. Семья голодала. По утрам хлебали отвар из сухих листьев дикого хрена, в полдень довольствовались супом из сушеной сосновой заболони, нарубленной в виде лапши, а вечером подавали только кипяток в помятом медном чайнике с дыркой вместо отвалившейся шишечки на крышке.
Бабушка Никитки Варвара, по прозвищу «Косолапая», жила отдельно. Это была полуслепая старуха, обладавшая острым языком и неимоверной силой. Из-за своего неуживчивого характера она почти каждый год меняла хозяев. В этом году она батрачила у Веселовых и вместе с ними приехала в Дулгалах.
Появляясь в юрте, Варвара вытаскивала из-за пазухи кружочек мороженого молока, взятый у хозяев, чаще всего без спроса. Потом она поочередно целовала внуков, обдавая их лица табачным запахом, и исчезала так же внезапно, как появлялась.
После ее ухода Федосья откалывала от молока кусок маленькому Алексею, Никитка в такие дни пил забеленный чай и радовался.
Алексей незаметно поправился и к полутора годам начал ходить на своих слабеньких ножках.
Земля Лягляров Дулгалах (что значит «кочкарник») — дальняя безлюдная окраина наслега. На другом берегу спокойной и величавой Талбы-реки высятся цепи высоких гор. За горами начинается чужой наслег. Перевоз через реку, называемый дорогой Егоровых — по имени братьев-богатеев, — находится много выше Дулгалаха. В ясное осеннее утро оттуда доносятся протяжные крики, с противоположного берега кто-то требует лодку.
Проехать на тот берег из Дулгалаха можно только зимой, когда реку сковывает лед. Но и в эту пору всякая весть доходит до Дулгалаха с большим опозданием, к тому же неузнаваемо изменяясь в пути.
Где-то далеко-далеко войска каких-то четырех царей напали на царство хитрого Турка. Началась Балкан-война. И хотя царство Турка нехорошее царство, наш российский царь, по великой доброте своего сердца, всеми силами старается помирить воюющих иностранных царей.
Так говорят поп Василий в церкви да князь Иван Сыгаев в наслеге.
Несколько лет жил в Кымнайы, в самом центре наслега, дряхлый старичок фельдшер. Но прошлой весной он заболел какой-то болезнью, над которой сам оказался не властен, уехал в город и не вернулся. Ходил слух, будто он умер там, когда городские врачи разрезали ему живот, чтобы получше разглядеть болезнь. И вот в начале зимы вдруг прибыл из города молодой русский фельдшер и поселился в пустовавшей целое лето «аптеке» — так местные жители называли пункт медицинской помощи. Про него рассказывали, что, приехав, не пошел он, как это водится, ни к наслежному старосте — почтенному князю Ивану Дормидонтовичу Сыгаеву, ни к священнику — отцу Василию Попову, ни к почтовому начальнику Тишко, а в сопровождении сторожа аптеки, молодого парня Афанаса Матвеева, явился первым делом к учителю Ивану Кириллову. А этот самый Афанас и держится с учителем и фельдшером словно равный и беспрестанно тараторит по-русски, благо с малых лет вместе с отцом, сторожившим церковь, аптеку и почту, болтался среди русских.
Рассказывали еще, будто в воскресный день все трое не пошли в церковь, а устроили у учителя песни да пляски, на что отец Василий сильно разгневался, ибо и песни-то они пели против царя и бога.
Через несколько дней новый фельдшер неожиданно явился к Ляглярам.
Было это так.
Дверь вдруг широко распахнулась, и в юрту быстро вошел молодой русский с веселыми голубыми глазами, а следом за ним так же стремительно появился Афанас Матвеев. Потам, степенно вошел старший из трех братьев Егоровых — Михаил, за ним несколько других якутов. Афанас выступил вперед и, указывая на русского, торжественно объявил хозяевам:
— Виктор Алексеевич Бобров, наш новый фельдшер!
Русский поздоровался с каждым за руку и уселся на правые, почетные нары. Обменявшись с хозяевами словами приветствия, Афанас обратился к Федосье:
— Говорят, у тебя есть бутылка спирта? Ты бы уступила ее фельдшеру.
— Ой! Да я ведь не знаю его.
— Это ничего, он тебе заплатит.
— Как же быть, Михаил? — спросила Федосья Егорова.
— Отдай. Он, видать, честный, заплатит.
— Аптеке нужен спирт для лечения, понимаешь? — проговорил Афанас. — В городе ему не дали, потому что спирт был отпущен старому фельдшеру. Тот выпил его вместе с Тишко, а сам умер.
— Никак, у вас самих болят глотки? Говорят, спирт помогает, — улыбнулся Федот.
— Может, еще придется тебя лечить, — возразил Афанас. — Не веришь, что аптеке нужно?.. Ну и не верь.
— Я, право, не знаю, — колебалась Федосья.
— Отдав, Федосья: ведь просят и Афанас и Михаил, — сказала Дарья из своего угла. — А то фельдшер подумает: якуты мне не доверяют, значит, и сами они обманщики.
Федосья матча вышла во двор, где под открытым небом стоял небольшой деревянный ящичек со всем ее добром.
Кто бы ни заходил к Ляглярам, непременно высказывал удивление: как, мол, в этакой юрте люди живут? Никитка каждый раз обижался, когда нелестно отзывались о его родном гнезде. Конечно, плохо, что стены из необстроганных горбылей то и дело цепляют и без того рваную одежонку. Но во всем остальном юрта казалась мальчику прекрасной.
— Вот страсть-то какая! Как же они живут тут?! — воскликнул кто-то.
Афанас Матвеев недовольно посмотрел и возразил:
— А куда же им деваться? Где лучше будет?
Наступило минутное молчание. Потом Михаил быстро проговорил, точно зерна отсыпал, привычные слова:
— Кто проживет здесь день, тому простятся грехи за год.
Во время беседы один лишь русский молчал и угрюмо оглядывал своими голубыми глазами нищенскую юрту.
«Выгонит он нас отсюда на мороз, а сам останется жить», — решил Никитка и, прикрыв ладонью голый пупок, незаметно стал отходить в левую половину юрты: как только заорет русский, юркнет Никитка в темный загон, где привязаны две коровы — своя и Эрдэлиров.
Федосья принесла бутылку и отдала Афанасу.
— Ну, пошли отсюда поскорей! — заспешили гости и, толкая друг друга, двинулись к выходу.
Ворвался со двора морозный туман, глухо хлопнула дверь за гостями, а страшный русский остался в юрте. Постояв неподвижно несколько мгновений, он стал медленно поднимать руку, но, коснувшись пальцами потолка, быстро отдернул ее, будто обжегся. Показав на покрытого чесоткой Никитку, фельдшер грустно проговорил, странно произнося якутские слова:
— Мыть надо! Я мыло дам.
— Нам мыло не надо, — покачала Федосья годовой, — нам хлеба надо, чаю надо, мы — бедняки.
Русский сморщился, будто собирался чихнуть, и, причмокнув губами, вышел за дверь. Пока не затих вдали скрип полозьев, все молчали. Потом Федот встал, поправил горящие поленья и, обращаясь куда-то в запечную темноту, сказал:
— Заплатит ли этот русский? — Он постоял, все так же глядя в темноту, и вдруг оживился: — А глаза-то у него синие-синие… У, черт!..
Слова Федота нарушили молчание. Все задвигались, заговорили.
— Ведь Михаил заставил отдать. Неужто случится беда такая? — встревожилась Федосья.
— А откуда Михаил-то знает, что ты спирт берегла? — спросил из темного угла голос Дарьи.
— А как же! Ведь он и привез мне бутылку из города.
— Э-э…
— Нет, ничего тебе этот русский не заплатит, — решительно заявил Федот. — Выпьет и забудет. Если б думал платить, взял бы в лавке у Сыгаевой, там хватило бы и для него.
— Да, удивительно, — задумалась и Дарья. — И лавка близко от него, а тут высмотрел единственную бутылку, которую бедная Федосья припасла на случай, если вдруг заглянет староста, либо отец Василий, либо сама Пелагея Сыгаева. Беда, как не заплатит.
В Эргиттэ, недалеко от Кымнайы, жена старосты, десятипудовая подслеповатая старуха Пелагея, держала лавку. И действительно, загадочным казалось, что фельдшер поехал за семь верст, чтобы выпросить единственную бутылку у бедной женщины, когда мог бы достать сколько угодно спирта у себя в Кымнайы.
— Не заплатит тебе русский. Пропало, Федосья, твое добро! — уверенно заявил Федот.
— Заплатит! — вдруг возразил Дмитрий с не меньшей уверенностью.
— Попроси у него — выгонит вон.
— Не выгонит!
— Уж не ты ли потребуешь у него?
— И потребую, коли так.
— Ох, не ссорьтесь вы! — попросила мать.
Каждый стал высказывать свои соображения — заплатит русский Федосье или нет. Но, так и не придя к единому мнению, сообща решили, что Дмитрию, как самому смелому и ловкому, следует завтра же с утра пойти к фельдшеру и просить деньги.
Все стали перечислять особые приметы должника, будто он сегодня же ночью собирался удрать или будто в аптеке работали тысячи русских. Молчал да посмеивался только один Дмитрий, которому завтра предстояло доказать свою храбрость на деле.
Никитку давно подмывало сообщить матери услышанную от гостей новость: оказывается, за каждый день жизни в их юрте прощаются все грехи человека за целый год. Наконец, улучив удобный момент, он кинулся к матери и, потершись лбом об ее подол, начал:
— Мам, а мам! Ведь у нас хорошая юрта?
— Какая ни есть, а живем, сынок.
— Эти люди сказывали, что в ней грехи прощаются. Хорошая, значит?
— Это не в похвалу они сказали, детка, — перебила старуха Дарья. — А то бы в плохих юртах как раз богачи бы и жили, ведь за ними-то грехи страшные водятся…
Никитка долго размышлял над словами старухи. Значит, богачи грешны. Вот почему, оказывается, к их богатым соседям Веселовым так часто наезжает поп!
На другой день Дмитрий принес от русского деньги — полную цену за спирт, да еще муки, сахару, полкирпича чаю, черное мыло, какую-то желтую, со скверным запахом мазь от чесотки и бублик.
— Вот вымыть Никиту этим мылом чисто-начисто да как следует намазать этой мазью — через неделю у него чесотку сдерет, как кору с дерева, — сказал Дмитрий Федосье с такой уверенностью, что можно было подумать, будто он всю жизнь «сдирал» с людей чесотку. — А фельдшер, правда, для аптеки брал спирт. Он, видишь ли, сударский[1], а потому ничего не хочет покупать у Сыгаевых, не любит он богачей.
Никитка, разломив бублик на кусочки, одарил всех обитателей юрты.
— Зимою белой все белеет, а летом черным все чернеет. Рыбы имеют цвет воды, на зверях и на птицах — все узоры и краски растений. А вот люди похожи на их пищу. Русские всю жизнь едят белую муку — и смотрите, какие они все белые да румяные!.. — рассуждала старуха, держа в сложенных щепоткой пальцах кусочек бублика.
Подсчитали полученное от фельдшера добро и вышло, что он заплатил за три бутылки. Все принялись наперебой хвалить и благодарить русского.
— Как же это он такой хороший, а песни против царя да попа поет?! — ядовито вставил Федот.
— Вот потому и поет, что хороший! — выпалил Дмитрий.
Все молча переглянулись.
— Не говори ты, сынок, такие слова, — тихо начала уговаривать Дарья. — Ты — в шутку, а дойдет до господ — не шуткой обернется.
— Видать, и сын твой сударским стал, — бросил Федот.
— Не говорите про спирт никому, — попросил старик Лягляр. — Дойдет до князя — скажет: «От меня скрывали, а русскому сударскому дали». Беда!
— В детстве у меня на родине, в Нагыле, много было сударских русских, — начала рассказывать Федосья. — Все пожилые да с густыми бородами. Этот не похож на них: молод очень, да и без бороды.
— Давно, оказывается, мы с сударскими дружбу водим, — съязвил еще раз Федот.
— Не смейся, Федот, — сказала Федосья. — Дурного мы от них не видали. Одно было плохо: не знали они по-нашему, а мы по-ихнему. Один только, Павлов такой, говорил по-якутски, да и то с трудом. Чудной был человек: карасей не любил. «Царь и то карасей ест», — говорили ему. А он, бывало, отвечает: «Царь не только карася, человека съест, он злодей-кровопиец!»
— Ох, и му́ка же не понимать, что добрые люди говорят! — вздохнул Дмитрий. — Я вот сегодня дрова пилил с Афанасом, через него поговорил и с фельдшером, — начал рассказывать он. — Да много ли столкуешься через третьего! Говорит, будто людей лечить будет да научит картофель сажать и всякие овощи. Счастливый этот Афанас — всю жизнь живет с русскими и знает по-ихнему. По словам Афанаса, фельдшер будто сказал, что поп говорит неправду, а война, мол, идет за новые земли, за чины и богатства царям и их помощникам, а миллионы бедных людей гибнут зря.
Послышались удивленные вздохи и восклицания. Стали жалеть жен, детей и старых родителей погибающих солдат.
С того дня Дмитрий зачастил в Кымнайы, все находил там какие-то дела: то надо дров напилить, то сена привезти, то льду запасти для аптеки и школы, то у самого вдруг что-то заболело и необходимо показаться фельдшеру…
Бабушка Дарья, ставшая лучшим другом шестилетнего Никитки, редко выходит из своего угла. Белым пятном мелькает в ее худых пальцах заячья шкурка, которую она обрабатывает с утра до вечера; едва вырисовывается в сумерках юрты согнутая фигурка, и без устали повествует Дарья своим певучим бодрым голоском. Никитка готов слушать ее день и ночь.
— Знаете ли вы, дети мои, почему лето короче зимы? — вдруг спросит Дарья. — Не знаете? А вот как это было. В самую старую старину, когда лошадь и корова, как звери лесные, жили вдали от людей, заспорили раз бык да жеребец. Бык сказал: «Летом течет у меня из ноздрей и чешется в носу, покороче пусть будет лето». Жеребец на то возразил: «Зимою ноги устают у меня. Мерзнут ноги. Болеют ноги. Пусть покороче зима будет». Поспорили — да поссорились. А поссорились — да подрались. Проткнул бык своим рогом желчный пузырь у жеребца. Взвился жеребец, да и вышиб копытом у быка все шесть верхних зубов. Собрался тут весь род четвероногих и стали быка с жеребцом судить. Судили, судили, да и присудили. Бо́льшую вину за жеребцом нашли — ведь это он морду быку испортил. Какая же красота, раз зубов во рту нету?! А потому и решили, чтобы желание быка исполнилось, чтобы зима вдвое длиннее лета была. И не стало с тех пор у лошадей желчи, потому что бык когда-то выпустил ее у первого жеребца. И не стало с тех пор верхних зубов ни у быка, ни у коровы, потому что у первого быка они были выбиты жеребцом… Так-то, дети мои…
Все в юрте начинают ругать быка, по чьей вине, оказывается, так долго длится суровая зима и так коротко благодатное летнее время.
— Вот дурень-то! Лежал бы в тени, если у него на солнце в носу чешется, — возмущаются слушатели.
Перед сном, греясь у камелька, бабушка Дарья скажет, бывало, своему веселому сыну:
— Пора бы, Дмитрий, быка загнать в хотон, а то мороз больно лютым становится, как бы не замерз.
— Пусть мерзнет, дрянь такая! — неожиданно злобно отвечает Дмитрий, продолжая мастерить из корневища чубук.
Все удивленно оглядываются на Дмитрия. Лишь одну бабушку не покидает обычное спокойствие, она становится как будто еще тише.
— Это по какому же разумению решаешь ты друга своего отдать пурге и морозу? Нельзя ли о том услышать моим старым ушам, Дмитрий Харлампьев?
— Пусть постоит, небось свежее у него в носу станет! Это ведь из-за него, дурака, зима длиннее стала.
Смеются все, кроме старухи и ее веселого сына. Они продолжают шутливо препираться: она — в пользу быка, чтобы сейчас же загнать его в тепло, а сын — чтобы проучить быка за великую вину его предка. Потом, вставая и стряхивая с колен стружки, Дмитрий заявляет:
— А и то правда: загоним беднягу — ведь зима-то длинной была и до его рождения, не должен же он, несчастный, за глупого предка отвечать…
Вот загнали быка в хотон, и один за другим все ложатся спать. Сразу в юрте все замирает. Гаснет огонь в камельке, густеет мрак в углах. По стенам бродят какие-то серые тени. В не отгороженном от юрты хотоне тяжело вздыхает старая корова Эрдэлиров, да похрустывает во дворе снег под копытами веселовских лошадей, подбирающих оброненное вокруг юрты сено. И вдруг будто издалека, в тишине, раздается певучий голос бабушки Дарьи:
— А знаете ли вы, почему бекас-птичка высоко взмывает в небо и камнем падает оттуда, треща крыльями?
— Шалит, должно быть, мошенница, — слышится насмешливый голос Дмитрия из-за печки. — Всякий бы взлетел в небеса, если бы крылья имел.
— Э, друг, ты это оставь! Не шалит она. Досадно ей очень, что не может снести больше четырех яиц. «Чирок-птица не больше меня, а двенадцать птенцов высиживает. Несправедливо сотворил меня бог», — говорит бекас и с горя хочет разбиться о землю…
Снова возобновляется общий разговор, в котором лишь угрюмый Федот не принимает участия. Одни порицают бекаса, другие становятся на его защиту. Никитка присоединяется к последним — ведь весело же должно быть птице водить за собой двенадцать щебечущих птенцов!
Потом разговор идет о птицах вообще. Выясняется, что утка-лысуха может снести за лето сорок яиц, если каждый раз, отнимая у нее яйца, оставлять в гнезде хотя бы одно…
Что-то смешное, смысл чего скрыт от Никитки, замечает Дмитрий о трудах «мужа» лысухи — селезня.
— Ему-то что за труд? Трудно ей, бедняжке: подумать только — сорок яиц. Трудно нам, матерям, — вздыхает Федосья.
Тусклый свет гаснет на стенах, уходит с краев нар, со столбов юрты, с ножек стола и отступает к камельку. Все гуще и неподвижнее становятся тени. Подмигивая синими огоньками, тлеют в камельке угли, и красноватым отсвечивает бок старого чайника на шестке.
— А почему у лесного воробья головка красная? — удивленно вопрошает Дарьин голос. Помолчав в ожидании ответа, бабушка говорит: — А это вот почему, детки. В старую старину воробей да серая мышь решили зиму вместе пережить. И вот надумали они запасти корму на всю зиму. Мышь собрала сочные коренья разных трав да зерен всяких, а воробей — сосновой смолы. До половины зимы жили они с песнями да играми, в счастье и в согласии, все мышиный запас ели. Потом открыли запас воробья. Ударило в нос чем-то лесным, хорошим. Поплясали они тут вокруг воробьиного запаса, да и к еде приступили. Пожевала мышь, пожевала, а у сосновой-то смолы вкус противный, да и зубы вязнут в ней. И вот мышь с трудом разжала свои челюсти да как закричит на воробья: «Плут и разбойник! Что ж ты меня обманывал? До сих пор ели мой запас, а твой, оказывается, и в рот нельзя взять». — «Обмана тут нет, — говорит воробей. — Я всю жизнь сосновой смолой питаюсь. Вот, смотри!» — и стал клювиком от смолы отщипывать крупинки и есть с большой охотой. А мышь тут совсем из себя вышла. «Ах ты, говорит, плут! Один ешь, а я — хоть с голоду помирай!» И набросилась серая мышь на воробья. Завязалась у них драка. Мышь воробью на голове кожу прокусила, а воробей у мышки ключицу надвое сломал. С тех пор и осталась у лесного воробья головка красная, и с тех пор у мышки ключица в середине утолщение имеет от сросшегося перелома.
Пошли они судиться, но господа-то ведь у них разные. Мышь на четырех ногах, у нее и царь свой четвероногий — грозный лев. А у воробья крылатого свой царь — орел могучий. Каждый пошел к своему царю. И каждый царь по-своему рассудил. «Моего человека, серую мышь, обидели, у нее ключицу сломали! Наказать воробья!» — зарычал грозный лев. «Моего человека, воробья, обидели, ему голову проломили! Наказать серую мышь!» — заклекотал орел могучий.
Так и не пришли они к согласию. А оттого, что у царей согласия нет, войны бывают. И вот заставил орел могучий сокола быстрого все девять племен птиц крылатых к себе согнать и ворону-писарю приказал: «Составь список великой армии нашей. На льва надо нам кровавой войной идти, истребить всех зверей на земле!..»
И заставил лев могучий волка-следопыта все восемь родов зверей клыкастых к себе пригнать и хитрой лисе-грамотейке сказал: «Составь счет грозной армии нашей. Надо на орла нам смертным боем идти, уничтожить всех птиц на свете!..»
Потом прилетел орел-царь и выше всех птиц уселся на голый утес. К облакам поднял два могучих крыла и заклекотал страшно, будто железо о железо трет, будто мелкие камни в горле перекатывает.
Прискакал и грозный царь лев и остановился на чистой груди лесного холма, с треском ударил себя хвостом своим длинным, кудрявой гривой встряхнул и зарычал ужасно…
Так из-за спора между мышью да воробьем произошла жестокая битва всех зверей и всех птиц на белом свете…
— Таковы цари! — восклицает со своих нар Дмитрий Эрдэлир. — Одну мышь да одного воробья вроде как пожалели, а миллионы мышей и воробьев погубили… Когда слюни текут у царей на чужое добро да зубы зудят по чужому горлу, все может послужить поводом…
— А что царям! — говорит дед. — Один уселся на скалу, а другой остановился далеко на опушке. Что им! Гибнут-то не они, а те, кто помельче…
Все сходятся на том, что от войны нет пользы, несет она только гибель, а воробью да мыши надо было запасти только того корма, который оба любят, да побольше, тогда и спору не было бы.
— Лучше бы вовсе жили врозь! — неожиданно заявляет Федот. — Вот и не спорили бы.
Но все с возмущением накидываются на него: нет, жить надо вместе, только чтоб не было раздора. Когда живешь вместе, то огонь в камельке легче поддерживать, и одной проруби на водопое достаточно, да и одного хотона хватает.
Даже тихая Лукерья что-то возражает мужу.
— Н-но! Ты бы хоть помолчала! Вдруг поумнела! — ворчит Федот и умолкает, теперь уже надолго.
— Лучше всего на свете — согласие, а хуже всего — жадность, — слышится голос Дарьи из угла. — Жили, говорят, в старину девять братьев Чорбоев, все удалые молодцы. Но и молодцам не всегда удача. Однажды они три дня бродили по лесам и ничего не встретили. На третий день в вечерних сумерках увидели они — на верхушке огромной лиственницы сидит крохотная лесная пуночка. Вот прицелился один, другой, и так все девять братьев подняли свои луки. Да не попасть: у каждого рука дрожит от утомления и голода. Решили все враз пустить стрелы. Пустили все враз, враз все и попали. Развели костер, насадили пуночку на рожон, поджарили и поделили между собой по кусочку. Только младшему ничего не досталось. Облизнул он рожон да, на беду, икнул. «Э, да он облизал весь жир!» — вскричал старший и убил младшего.
Пошла между братьями драка, и дрались они до тех пор, пока не перебили друг друга. Так из-за голого рожна погибли девять братьев Чорбоев, забывших родство и дружбу, поддавшихся жадности. А сколько бы зверей они добыли, сколько бы костров развели, сколько бы детей, на радость людям и себе, народили!
— Жадность — от голода. А голод — от богачей. Вот бы не с братьями воевать, а с богачами! — говорит Дмитрий.
— Русский фельдшер так говорит? — любопытствует Федот.
— Кто бы ни говорил, а правда.
— Правда! — доносится со всех нар…
Слегка покачиваясь, плавно движутся куда-то нары под Никиткой, и он засыпает. Только много позже, спросонья, слышит мальчик отрывок из какой-то новой Дарьиной сказки.
— Тут журавль-то совсем рассвирепел и бедняжку выпь в лепешку растоптал…
— Эй, ты, довольно. Спать не даешь. Чистое наказание! Болтает всю ночь, совсем с ума сошла! — орет грубиян Федот.
— Э, нет, не сошла, сынок… Да и сходить-то не с чего: ума-то ведь у старой совсем нету, — тихо говорит старуха, нисколько не обижаясь на старшего сына. — А Никитка-то уснул? — справляется она.
— Уснул будто, — отвечает Федосья, лежа к Никитке спиной и баюкая маленького Алексея. — Расскажи, Дарья, еще что-нибудь. Пусть кто хочет — спит, а кто и послушает.
— Не сплю я, расскажи еще, — силится попросить Никитка, но не слышит своего голоса.
Нары, мерно покачиваясь, медленно опускаются куда-то, все ниже и ниже. Никитке становится страшно, он тянет мать к себе и чувствует, что она покорно оборачивается к нему. Вот коснулось лба теплое дыхание ее, слышится несказанно родной ее запах. Сразу приходит успокоение. Дыхание матери слегка щекочет его ладонь, и мальчик сладко засыпает…
Нет счета и загадкам Дарьи. Есть загадки насмешливые, есть загадки нравоучительные. «Среднего мира нашего великий бык с восьмисаженными рогами — это я», — говорит о себе таракан в загадке. «На берегу развалясь, водный генерал золотые знаки и медали на груди поглаживает» — это лягушка.
А сколько метких сравнений дается в ее загадках орудиям труда и охоты! «Под водою вор неслышный шарит» — невод. «Чертова дочь не дает к волосу ноги прикоснуться, лягнет и убьет» — самострел. «От серой лошади следов не останется» — лодка.
Все в юрте включались в отгадывание. Женщины высовывались из хотона, мужчины со двора вбегали, чтобы крикнуть Дарье верный, по их мнению, ответ и тут же удалиться, услышав спокойное:
— Нет, не то.
А детям старуха облегчает трудное дело отгадывания. Сначала скажет, к чему относится загадка: к людям ли, к вещам ли, или к земле и небу. Потом скажет, у богатых только имеется эта вещь-отгадка или даже у бедных водится. Лезут ребята, а иногда и взрослые, под нары, шарят по полкам, роются в скудном скарбе в поисках затейной отгадки…
А сколько у бабушки Дарьи остро отточенных, мудрых пословиц и поговорок, отважно вступающих в битву с людскими пороками!
«Как конь поскачет, так и собака за ним» — это если кто расхвастается.
«Скупой богач — словно собака на сене» — это к местной знати относится. На самом деле, разве Григорий Егоров пользуется всем своим богатством или помогает другим?
«Богачу давать — что на песок воду лить, все сгинет…» И правда, разве не исчезает народное добро в амбарах лавочницы Сыгаевой?
«Сын богача дерзок, сын сытого прыток». Ну разве не узнаете Луку Губастого?
Так и прилипло это оскорбительное прозвище к единственному избалованному сынку богача Федора Веселова — Луке.
Но больше всего любит старая Дарья все-таки сказки. В этих сказках через страшные трудности, через тундры горя и реки слез все равно под конец, торжествуя, приходит справедливость, побеждает правда. Немощный в этих сказках становится могучим, маленький — великаном, дурнушка — красавицей, дурак — мудрецом. В одной сказке бездомный нищий в трудную для государства минуту дает спасительный совет царю. В другой сказке умный батрак женится на девушке, от красоты которой ночное небо светом озаряется и за которую сватался было сын купца. Торжествует загнанная злой мачехой сиротка-девочка, а мачехины дочери, щеголихи, предстают перед всеми в своем ничтожестве. Из семи братьев умнее и красивее всех оказывается самый младший брат, которого все считали дурачком.
Прочнее всего в этих сказках — дружба. Если попал человек в беду, товарищ обязательно стремится его спасти, и ни река кипящей смолы не испугает друга, ни утес, упершийся в небеса, не остановит. Дружба все преодолеет, все победит.
Светлее всею и чище всего в этих сказках — любовь. Четыре десятка дверей из литого чугуна не могут разъединить любящие сердца. На семь десятков сажен в глубину запрятана в темницу любовь, а не гаснет ее огонь. Не захлестнет его кровавая злоба всех богачей мира, не затопят его воды всех морей вселенной. Все озарит, всюду проникнет свет любви…
Все на свете найдет, все создаст в этих сказках смелая мечта людей. Вот живет на свете одинокая старушка-коротышка с пятью пестрыми коровами. Рвет она цветы полевые, рвет и плачет, плачет и приговаривает:
«Всю жизнь живу одинокая, несчастная. Скоро упаду и умру. Некому будет глаза мне прикрыть, некому меня в землю положить. О, несправедлива ко мне была ты, мать-земля, творительннца!»
Вернувшись домой, старуха сунула под подушку букет полевых цветов и пошла коров доить. Подоила первую пеструху, слышит — в юрте иголка тренькнула; подоила вторую — наперсток покатился, третью подоила — ножницы звякнули, четвертую подоила, слышит — детский голос в юрте запел, будто серебряный колокольчик зазвенел. Каждый раз забегала старуха в юрту, опрокидывая при этом турсучок с молоком, и каждый раз возвращалась печальная: пусто в юрте. Подоила она пятую пеструху, на цыпочках к юрте подошла, тихонько дверь приоткрыла и видит: на полу сидит девочка невиданной красоты, кудри до плеч.
«Мама!» — воскликнула девочка радостно и к ней, коротышке одинокой, подбежала.
Оказывается, теплые старческие слезы, исторгнутые самым искренним желанием, самой искренней печалью, окропили росой животворящей прекрасные цветы, и появилась на свет девочка — дочка, о которой всю жизнь мечтала старушка-коротышка.
Все на свете может осуществить пламенная мечта людей!
В углу белым пятном мелькает заячья шкурка в руках бабушки Дарьи, смутно виднеется ее худенькая фигурка, а голос, бодрый и певучий, освещает сердца людей чудным светом сказки. Никитке и в самом деле кажется, что свет и тепло излучаются из бабушкиного темного уголка, словно сидит она там на сундуке с сокровищами и щедро одаряет людей. Это она, старая сказочница, да пылающий камелек согревают и освещают нищую жизнь юрты.
Для Никитки реальность и сказка, переплетаясь между собой, как две нити одной веревки, превращаются во что-то более прекрасное и высокое, чем сама жизнь. От сказки, похожей на жизнь, сама жизнь становится похожей на сказку.
Просторной, высокой и прекрасной кажется юрта. Разве эти стены поблескивают толстыми полосками инея? Нет! Это серебряные украшения сказочного дворца. Разве на полу мусор? Да нет же! Это стружки золотые раскиданы! Разве на дворе воет пурга? Что вы! Это зовет родную мать сиротка прекрасная — девочка Юкэйдээн, выгнанная из дому злой мачехой. Сейчас войдет она в этот пышный дворец и, положив кудрявую голову на могучую грудь Никиты, тихо скажет сквозь слезы:
«Только ты один можешь меня пожалеть, только ты один можешь заступиться за бедную сиротку…»
Именно так!
Вот Никитка падает на зеленую лужайку, трижды переворачивается и превращается в мертвого жеребенка. Прилетает старая ворониха с двумя воронятами и садится на ближайшую лиственницу. Воронята жадно ворочают своими круглыми глазами, подернутыми тонкой пленкой, и наперебой галдят:
«Мать, мать! Скорей! Скорей! Поклюем, поедим!»
«Тише вы! — ворчит осторожная ворониха, отвернувшись от жеребенка-Никитки. — Может, это человек придумал, двуногий схитрил? Облетим сперва, узнаем сначала…»
Вот они, все трое, начинают летать-кружиться, но глупые воронята не могут удержаться от соблазна, — им хочется поскорей выклевать глаза у падали, и они садятся прямо на голову жеребенку. Тут мертвый жеребенок-Никитка ловко хватает их обоих, но один вороненок, оборвав хвост, улетает. Тогда жеребенок трижды переворачивается на траве и превращается в прежнего Никитку, удалого молодца.
Плачет старая ворониха.
«Ведь говорила я, предупреждала! — убивается она. Потом обращается к Никитке с мольбою: — Отпусти ты, Никитка, моего вороненка! Что хочешь тебе отдам, все бери! Ой, мука-горе, ой, горе-мука!..»
Вертит глазами пойманный вороненок, плачет теплыми слезами на руку Никитки и упирается своими шершавыми лапками ему в грудь. А другой, куцый вороненок сидит на дереве, черной коленкой вытирает глаза и трясет головой. Жалко становится их Никитке, но именно потому он грубо кричит воронихе:
«Давай живую воду! А то сейчас оторву голову твоему сыну!»
«Проси что-нибудь другое, все отдам!»
«Ах, так! Тебе живой воды жалко, а сына своего не жалко!» — И Никитка растопыривает пальцы над головой затрепетавшего вороненка.
«Стой! — отчаянно вскрикивает ворониха. — Стой!» — И летит прямо на восток, широко расправив крылья.
Сидит Никитка в ожидании ее под восьмивершинной старой березой, гладит пойманного вороненка и говорит:
«Погоди, несчастный, скоро прилетит твоя мать, и я отпущу тебя… Ну и глупый же ты! Испугался, когда я хотел тебе голову оторвать? — Потом, нагнувшись к вороненку, шепчет ему на ухо: — Это я нарочно…»
Прилетает с востока ворониха, держа во рту пузырек с прозрачной тягучей жидкостью. Каплет Никитка эту жидкость на губы мертвой матери прекрасной девочки Юкэйдээн.
Вот начинают дрожать губы у мертвой, светлеет ее лицо, появляется румянец на холодных щеках.
«Где же ты, моя дочка родная, девочка Юкэйдээн?» — чуть слышно шепчет воскресающая женщина и, открыв глаза, жмурится от света.
Потом она, тихо улыбаясь, встает и по чистой долине уходит от Никитки. А навстречу ей бежит ее счастливая дочь. До слуха Никитки доходит тоненький, точно комариный, голосок девочки. Она говорит своей матери:
«Есть на свете Никита, старший сын Федосьи, лучший человек, первый якут. Это он оживил тебя…»
Услыхав это, мать прекрасной Юкэйдээн быстро оборачивается, чтобы сказать Никитке великое спасибо, но не находит его. Он, Никитка, уже поднялся высоко-высоко на утес и громко говорит всем людям мира:
«Великое счастье на земле свершилось: избавлена от злой мачехи маленькая прекрасная девочка Юкэйдээн, воскрешена ее родная мать! Давайте, тридцать улусов, игру затевать! Давайте, двадцать городов, песни распевать!»
Начинается в серебряном дворце великое торжество. Все едят конское сало, печенье в масле, землянику со сливками, оладьи в сметане, строганину из мерзлой стерляди и запивают прохладным кумысом. Во время пира то и дело раздаются голоса:
«Мальчик Никита, Федосьин сын, — вот кто настоящий якут воин, бесстрашный герой! Это он оживил мертвую мать Юкэйдээн! Слава ему!»
— Птенчик мой, иди поешь! — раздается над самым ухом голос матери.
Никитка вздрагивает, в глазах колеблются ледяные окна юрты, подтаявшие с внутренней стороны. А мать, держа в одной руке дымящийся котелочек с сосновой заболонью, обнимает нашего мечтателя и сажает его к столу.
— Поешь, сынок, перед сном…
Отодвинув пустой котелочек, Никитка лениво подсаживается спиной к камельку и снова начинает дремать. Отдаленно гудят голоса людей, раздается плач братишки и тут же смолкает. Никитка опять погружается в мир фантазии, созданный волшебным словом старой бабушки Дарьи.
Вот находит он в дупле старого дерева гнездо пестрого дятла и плотно забивает отверстие деревянной пробкой, а сам прячется в кустах под деревом. Вскоре возвращается дятел. Он долго бьется у дупла, потом замирает, прислушиваясь к щебету своих птенцов. Наконец дятел выбивается из сил и улетает. Спустя некоторое время он снова возвращается, держа во рту еловую иглу. Еще сильнее бьется он у дупла, еще отчаяннее пищат голодные птенцы. Но опять улетает дятел, не попав в свое гнездо.
Всю ночь сидит Никитка в кустах. Алеет восток утренней зарей, появляются первые лучи солнца. И в третий раз прилетает дятел. Теперь он держит во рту тоненькую белую травинку и без всякого труда выдергивает пробку из дупла. В ту самую минуту с криком выскакивает из кустов Никитка. Перепуганный дятел роняет травинку. Никитка на лету хватает ее. Это не простая травинка, а «сила-трава»; кто обладает ею, тот приобретает неимоверную силу. Никитка быстро жует силу-траву и чувствует, как постепенно вливается в него сила, как напрягаются мускулы на руках и на груди, как тяжелеют бедра и становится упругой шея.
«Эй вы, мачехи-обидчицы, грозные цари, черти лесные и десятиглавые змеи! Вот теперь-то и посчитается с вами первый силач мира — Никита, старший сын Федосьи!..»
До самозабвения прельщает и увлекает мальчика прекрасный мир, населенный отважными и правдивыми людьми, мир, созданный неторопливой речью дряхлой маленькой старушки, фигурку которой едва можно разглядеть в вечной темноте дальнего угла сумеречной юрты.
Днем Никитка с братом и бабушка Дарья чаще всего остаются дома одни. Подбрасывая время от времени щепки в камелек, они толкуют о приметах близкого и дальнего счастья. Расщепляют один конец лучинки и распирают ее тоненькой перекладиной. Потом, установив лучину на шестке, поджигают середину перекладины, приговаривая:
— Челюсть шамана, челюсть шамана! Покажи примету, предскажи удачу. Если наши с рыбой придут — отскочи в левую половину, если нет — отскочи к двери.
Горящая перекладина медленно изгибается, с треском смыкаются половинки лучины, а перекладина, описывая в воздухе огненную дугу, падает в ту или в другую сторону.
У бабушки Дарьи и Никитки имеется общий календарь. Это доска, в центре которой в одну линию расположились семь круглых дырочек, — одна из них, последняя, с крестиком наверху. Это дни недели. Вокруг недели проделано еще тридцать дырочек, по числу дней месяца. Вверху доски — четыре треугольных, а снизу — восемь квадратных отверстий. Верхние — летние месяцы, с мая по сентябрь, а нижние — зимние. Все перестановки в календаре производит Никитка, старуха из своего угла только указывает ему, когда что делать. И он, соответственно ходу времени, передвигает по отверстиям деревянные втулочки, привязанные к доске веревочками.
Не только домочадцы, но и соседи справляются у них о днях и месяцах. Кроме календаря, у бабушки Дарьи и Никитки заведены разной величины лучинки с зазубринами, чтобы отсчитывать сроки. По этим лучинкам узнают разное: когда следует есть мясо, когда ждать желанного гостя, когда наступит ближайший праздник. Каждый день отламывается от лучинок по одному зубцу.
Маленький Алексей держит во рту полый стебель травы и поджигает другой его конец, будто курит. Своей возней он мешает Никитке. Но вот наконец календарь упорядочен и все ближайшие удачи учтены при помощи весьма ловко подстроенных примет и догадок.
Зимний день короток, и ледяное оконце снова задернулось вечерними сумерками. Старая Дарья кладет выделанные за день заячьи шкурки под свои постельные лохмотья, с трудом выпрямляет болезненно затекшие суставы и, придвигая к себе стол, говорит:
— Ну-ка, подойдите сюда, добрые молодцы!
С радостным криком дети подбегают к ней, и начинается между Никиткой и старухой азартная игра в камешки. У Никитки зоркие глаза и ловкие руки. Чаще выигрывает он, обязывая старуху за проигрыш рассказывать новую сказку. А если случается ему проиграть, то он сам рассказывает бабушке сказку, услышанную когда-то от нее же.
Выслушав все до последнего слова, старая Дарья начинает восполнять места, пропущенные молодым сказочником, и оценивать эпизоды, добавленные им от себя.
Со двора вдруг доносятся глухие удары тяжелой рукавицы, стряхивающей снег с меховых торбасов. Перепуганный Алексей с криком убегает в хотон. Подслеповатыми глазами Дарья глядит на обложенную толстым слоем инея дверь и бормочет:
— Кому бы это? Хоть бы с новостями кто пришел…
Сильно рванув и широко распахнув дверь, важно входит Дмитрий. Вытянувшись во весь свой невысокий рост, он делает два-три тяжелых шага на негнущихся ногах и, поглядев на мать, закручивает отсутствующий ус. Потом бережно снимает свой рваный шарф и вешает его сушить перед камельком. После этого, сняв шапку, Дмитрий дует на нее и мелкими, короткими ударами пальцев оправляет якобы дорогой мех. Дарья не узнает сына в полумраке юрты. Терпеливо следя за всеми его движениями, она наконец приветливо запевает:
— Расскажи, друг: что нового?
— Все по-старому… — чужим голосом, немного в нос, тяжело выдавливает Дмитрий и, вынув трубку, шумно выколачивает из нее пепел на ладонь.
— Кто это? Не Никуша ли? — шепчет Дарья, подслеповато щурясь в сторону незнакомца.
Никитка неучтиво фыркает в кулачок, что приводит старуху в некоторое замешательство. Но тут же Дмитрий тем же голосом задает обычный в таких случаях вопрос:
— Нет ли у вас новостей каких?
— И откуда же у нас новостям быть, почтенный Никуша!
Ближе к огню надо подойти, а не кричать из дальнего угла, когда посетил тебя Никуша Сыгаев — сын и писарь наслежного князя. Тихо вылезает Дарья из своего угла, прихватывает по пути табуретку, и ее худенькая фигурка движется к камельку.
— Я стара, глупа совсем, — продолжает обманутая Дарья, — они еще малы. Живем мы тут словно чайки в хотоне, будто кулики в юрте… Расскажи, почтенный, уж ты…
Но в тот момент, когда Дарья опускается на табуретку, поставленную у очага, из хотона выбегает маленький Алексей и с криком бросается к пришедшему:
— Митлэй, Митлэй!
Обманутая проказником сыном, добрая старуха делает возмущенный жест и будто собирается в свой уголок, но тут же успокаивается и тихо говорит:
— Раз так, хоть погреюсь, — холодно что-то сегодня там у меня… Что, сынок, неужели совсем пустой вернулся?
— Да, пустой, — отвечает Дмитрий уже своим голосом и, по-видимому мало огорченный неудачей, весело подходит к огню, волоча уцепившегося за ногу Алексея. — Горностай, подлец, опять лапкой разрядил ловушку, съел приманку и, посмеявшись надо мной, убежал. Но погоди, я тебя все равно за хвост схвачу… — Помолчав немного, Дмитрий как бы невзначай бросает: — Только ласка одна попалась…
Старуха быстро протягивает к нему обе руки:
— И-и, сынок! Что же ты молчал до сих пор? Ласка-то ведь родная сестра горностая! Давай угощай ее сейчас же да попроси: пригласи, мол, к себе всех своих братьев и сестер…
Дмитрий пальцем отколупывает со дна деревянной чашки давнишние остатки какой-то молочной пищи и, смазывая мордочку зверька, нарочито серьезно приговаривает:
— Ну вот, угощайся! Видишь, как ты много выгадала, что погибла в моей ловушке!
— Довольно, сынок! И все тебе шутка…
— Ох, ошибся!.. — быстро поправляется весельчак и уже более серьезным голосом продолжает: — Старшего своего брата, горностая, что бродит в тайге, ты ко мне в ловушку этой ночью пригласи. Ладно? Все свое племя, весь свой род пригласи. Ладно?
Дарья одобрительно кивает седой головой, а умолкнувший сын начинает деловито разглядывать ласку и вдруг озорно вскрикивает:
— Ого! Да ты, друг, мужчина, оказывается! Зови, плут, жену сюда!
— Хватит тебе…
Повертев зверька перед глазами, Дмитрий вдруг тычет его мордочкой в сторону голенького Алексея. Тот взвизгивает, сгибаясь и втягивая в себя живот, а потом, расхрабрившись, требует зверька в руки. Получив отказ, Алексей начинает хныкать. Этого Дмитрий не может выдержать. Он озорно подмигивает Никитке, быстрым движением показывает на мать и отдает ласку малышу. Алексей некоторое время что-то бормочет и вдруг слизывает с мордочки ласки пожалованное ей угощение. Дмитрий отнимает у мальчика зверька.
— И этим воспользовался, негодный! — говорит он.
— Ты о чем? — спрашивает старуха.
— Да так… Мальчишка тут…
Медленно направляется Дарья в угол. Там она оживляется и тихо заговаривает:
— Бывало, в старину сказывали, что горностай идет в ловушку, если поздно вечером проглотить его сердце с печенкой вместе…
Дмитрий молча вытаскивает из камелька чайник и устраивается пить чай. Закусить ему нечем. Резко откинувшись к стене, он спрашивает:
— В сыром, что ли, виде глотать эту пищу?
— Какую пищу, сынок?
— Да вот сердце горностая…
— Да, в сыром, в сыром…
Дмитрий, брезгливо сморщив лицо, покачивает головой и тихо говорит:
— Не велик кусок-то, если только на самом деле помогает…
— В старину сказывали, что очень помогает… А самострелы не осматривал?
— Смотрел. Заяц — хитрец, волосок у одного самострела разглядел и отпрыгнул…
— В старину говорили, что зайчатину надо вместе с кониной варить — тогда заяц лучше попадает охотнику. Заяц ведь коню родной брат. Недаром они очень похожи друг на друга…
Напившись чаю, Дмитрий доливает чайник и ставит его к огню.
— Да, заяц очень похож на коня, — охотно подтверждает он. — И хвост, и грива, и копыта…
Все смеются оттого, что у зайца появились и копыта и грива. В беззвучном смехе трясется и сама старуха.
— А не кажется ли тебе, что ты пустое говоришь? — ласково спрашивает она. — Заяц и конь — братья. Вот однажды в самую старую старину… — И бабушка начинает рассказывать одну из своих бесчисленных легенд.
Однажды выдался исключительный вечер. Сначала все шло так же, как всегда, и вечер был похож на сотни других, обыкновенных вечеров, но потом все изменилось.
Из хотона вышла тихая Лукерья. На назойливый зов Алексея: «Мама!» — она изредка лениво отвечала: «Агу!» — и, как обычно, ходила по юрте, наводя порядок, хотя наверное знала, что через несколько минут все снова будет по-прежнему: опять с нар сползет сено, а табуреты, старые торбаса и топоры опять очутятся у шестка. Удивительный человек эта Лукерья: неустанно и безуспешно воюет она с грязью и беспорядком в юрте.
Пришла Федосья, с утра ушедшая к дальним знакомым. Оба сына с криком кинулись к матери и привычно начали обыскивать ее. В кончике ее платка и в карманах они нашли огрызки сахару, катушку ниток, крошечный кусочек кирпичного чая, лоскутки старой материи. Но особенно торжествовали ребята, когда мать извлекла из принесенного ею пучка сена кусок вареного мяса — гостинец, присланный ее доброй подругой.
Никитка прежде всего отколол от кусочка сахара долю для беспокойного Алексея, а затем приступил к дележу гостинца между всеми обитателями юрты. Каждый, получив крупицу сахара, клал ее на кончик языка, сладостно жмуря глаза. Потом, стараясь никого не обидеть, мелко нарезали мясо. Чай тоже поделили на две заварки, одну — для Эрдэлиров.
Наконец вернулись «старые охотники» — Федот и дед. На дне корзинки, сплетенной из прутьев тальника, они принесли немного мелкой рыбешки. Никитка привычно ударил деда по бедру и вытащил у него из кармана штанов двух крупных гальянов, которых старик на удачной рыбалке никогда не забывал припасти для внуков. С радостным возгласом бросил Никитка гальянов в камелек и, вскоре вытащив их, вместе с братом принялся за еду, обжигая руки и губы. А взрослые быстро разгребли рыбу в корзинке, отделили мелкоту и поставили варить ее в двух старых медных котлах, а ту, что покрупнее, насадили на вертела и пристроили к огню жарить.
Так начался счастливый вечер.
Никитка выскочил во двор и, подбежав к хотону Веселовых, принялся изо всей силы колотить в тяжелую дверь. Наконец дверь широко распахнулась, из мрака высунулись две огромные ручищи бабушки Варвары, как пушинку подняли Никитку и унесли его в кромешную темноту хотона.
Самой бабушки Варвары не видно во мраке, только прижимает она его к своей груди да обдает лицо острым запахом табака-самосада.
— Бабушка! — шепчет Никитка, волнуясь. — Дед и Федот вернулись с рыбой. Поставили варить да жарить. Пришла мать с гостинцами. Иди скорее!
— Двух коров еще осталось подоить, — шепчет бабушка. — Вот кончу и приду.
Никитка возвращается в юрту с криком:
— Сейчас бабушка придет, не ешьте рыбу без нее!
А когда пришла бабушка Варвара, пододвинули столы ближе к огню и стали лакомиться свежей рыбой.
Во время этой радостной трапезы вдруг кто-то сильно заколотил в дверь. Все испуганно замерли: ведь стучатся только в каких-нибудь особенных случаях.
— Кто бы это мог быть?
— Может, этот пьяный шалопай Лука вернулся из школы, — тихо проговорила Федосья.
— Нет, непохоже, что он приехал, — сказала бабушка Варвара. — Сегодня ведь пятница. Да хоть бы и он, хоть бы и пьяный, щенок он этакий! — непочтительно отозвалась гордая батрачка о своем молодом хозяине.
А может, явился кто из дома, где покойник лежит. Тогда из юрты должен выйти человек по возрасту старше умершего. Это чтобы не посетил юрту покойник, превратившийся в привидение. Но если так, то прежде чем впустить такого человека, нужно обязательно порог посыпать горячей золой или окропить святой водой. Поэтому такой человек должен стучать в дверь — предупреждать хозяев.
Между тем удары становились все настойчивее.
Дарья взяла свой посох и подошла к двери.
— Погодите-ка! Может, кто к радости. Кто ты и откуда? — крикнула она. — Если человек — войди, если черт — уходи! Здесь живем мы, бедные люди. Что тебе от нас? В огонь нас бросить — чада не будет, в сено нас завернуть — собака не понюхает… Кто ты?
— Пришел ваш дед, хозяин леса дремучего, могучий и щедрый бай Баянай! — раздался за дверью радостный голос Дмитрия. — Нужду вашу увидев, бедность вашу узнав, принес я вам зверька с ценным пухом, дорогой шерстью…
— Счастья и удачи! — воскликнула Дарья.
— Удачи и славы! — воскликнули все находящиеся в юрте, приподымаясь со своих мест.
Даже Алексей соскочил с колен матери и, голенький, забегал, болтая что-то свое.
А дед подгреб угли и, положив на огонь кусочек масла и щепотку табаку, громко приветствовал хозяина леса:
— Мой щедрый и добрый бай Баянай! Желтой благодатью угощаю, крепким табаком встречаю! Заходи, посети наше бедное гнездышко, посиди у нашего очага! Нет среди нас ни злых, ни сварливых, ни скупых, ни жадных. — С этими словами он отворил дверь.
Громко смеясь, вошел Дмитрий. Под мышкой он держал красную лису, голову которой, по обычаю, прикрыл шапкой. Дед взял лисицу, туго обернул ее голову рваной шалью и спрятал в углу на нарах. Чуткие уши лисы не должны слышать, ее зоркие глаза не должны видеть, — иначе не попадет больше лиса в ловушку жителей этой юрты. А чтобы лишить лису острого нюха, морду ей завертывают в женскую одежду.
Щедрый хозяин леса — натура широкая, пьяница, табакур и побалагурить любит с добрыми людьми. Поэтому и встречают его всюду так весело. Хозяин леса всегда спешит, иначе не управиться ему со своими быстроногими зверями. Он так же внезапно уходит, как и появляется. После его ухода с убитым зверем можно обходиться свободно.
Великую радость, посетившую в этот вечер избушку-копну, скрыли от избы-стога. Только Дарья подозвала к себе Никитку, чье появление у Веселовых всегда оставалось незамеченным, и поручила ему:
— Сбегай-ка ты, добрый молодец, стрелы быстрее да пуха неслышнее и позови Майыс. Пусть ничьи глаза тебя не увидят, ничьи уши не услышат!
Вскочил опьяненный общей радостью Никитка, схватил свою легкую палку-коня, прислоненную к стене, оседлал ее и ускакал к соседям.
Вскоре он вернулся, а немного погодя появилась проворная Майыс и прошла к Дарье. Она пошепталась с бабушкой, потом встала и за короткое свое посещение успела перекинуться с каждым добрым словом. Обошла она своим вниманием только самого Дмитрия — не взглянула даже на него, хотя Дмитрий мог быть теперь уже причислен к славным якутским охотникам. Когда она уходила, Варвара попросила ее передать хозяевам, что до утра останется у своих и пусть уж Майыс сама подберет сено, раскиданное шаловливыми телятами.
— А как сказать, почему остаешься?
— Да скажи, что старуха со стариком своим поспать захотела…
Когда смущенная Майыс выскочила за дверь, на дворе, как бы совсем случайно, оказался и Дмитрий Эрдэлир.
— Обрадовалась ли ты, милая моя? — тихо спросил он, загородив ей дорогу.
— Ох, и рада, так рада…
Майыс легко прикоснулась к плечу друга, но, когда тот захотел обнять ее, проворно выскользнула из его рук и ласточкой полетела к своему дому.
А в юрте продолжался пир. Наскребли из всех посудин остатки масла, выколотили из кульков остатки муки и сварили торжественное блюдо — саламату. Много было радости и счастья в этот замечательный вечер. Окончив пир и пожелав Дмитрию Эрдэлиру на озерах ходить с ладонями в рыбьей слизи, а в лесах со звериной кровью на груди, улеглись спать.
— Хорошо, что в эту пору коршун не летает: обязательно нашел бы и испортил мех у твоего зверя. Вот вредная птица! — укладываясь, обратился старик Лягляр к молодому охотнику.
Улеглась и старая Дарья, укрывшись с головой в лохмотья. Полежала она некоторое время неслышно, словно сраженная тяжелым сном, потом осторожненько высунула свою белую голову из-под лохмотьев и удивленно спросила:
— А знаете ли вы, дети, почему коршун — поганая птица, а жеребенком ржет?
Она подождала немного ответа и, не дождавшись, стала рассказывать:
— А это вот как было. В самую старую старину, когда все якуты были равны между собой и скот общий держали, коршун был табунщиком у одного якутского племени. Доверяли ему пасти на тучных лугах табуны сереброгривых лошадей. Однажды коршун пошел за лошадьми и не возвращался домой двое суток. Послали за ним людей. Люди нашли коршуна-табунщика, когда тот пожирал самого лучшего жеребенка. Вернулись они, не замеченные коршуном, и доложили обо всем остальным. А коршун лишь на третьи сутки притащился едва живой оттого, что объелся. Тогда между ним и грозным судом самых старых стариков племени произошел такой разговор:
«Где ты пропадал, парень?» — «Табун искал». — «Все ли лошади в табуне целы?» — «Все, кроме одного жеребенка…» — «Искал ли ты его?» — «Искал». — «Нашел ли ты его?» — «Нет». — «Правда ли это?» — «Правда…» — «Клянись!..» — «Клянусь!..» — сказал коршун и весь задрожал от страха. Страшно разгневались грозные судьи-старики.
«Убил! Украл! Соврал! Три самых великих греха ты совершил, — сказал самый старый старик коршуну. — Трижды проклят будешь ты за это навеки. Будешь ты отныне ржать по-жеребячьему. Вечно будешь ты летать в поисках съеденного тобой жеребенка. Вечно будешь ты падаль на полях клевать…»
И превратился с тех пор удалой табунщик в поганую птицу — коршуна. Ржет по-жеребячьи и все ищет с тех пор дохлятину. Таково наказание за три великих греха — за ложь, воровство и убийство…
Долго не спали в эту ночь обитатели юрты. Долго горел яркий огонь в камельке, весело стреляя красными угольками. Под конец старая Дарья рассказала про Василия Манчары. Каждый раз, рассказывая о нем, бабушка заново создавала образ вечно молодого, всегда отважного и прекрасного Манчары — народного героя, защитника и любимца якутов. О нем повествуется лишь в самые торжественные вечера, когда счастье — редкий гость — посетит убогую бедняцкую юрту.
Перед тем как спеть легенду о Манчары, Дарья отодвинула от себя лохмотья, достала из-под подушки аккуратно сложенную рваную рубаху, развернула ее, будто собираясь одеться, но, поглядев на нее внимательно, снова поспешно сложила и, крепко прижав сверток к своей исхудалой груди, заговорила, мерно покачиваясь всем корпусом в такт песне:
Обозники Веселовых благополучно добрались до Охотска, сдали груз и уже тронулись в обратный путь, когда Егордан вдруг заболел. За два дня он весь распух до того, что его пришлось везти, и товарищи боялись, как бы он не вывалился из саней. Пальцы на распухших руках Егордана не гнулись, покрытые гнойными ранами ноги не выдерживали тяжести больного, и он лежал на санях, сомкнув заплывшие веки.
На второй день после возвращения полуживого Егордана к нему зашел со счетами под мышкой суетливый Федор Веселов. Почти всю эту зиму у Федора болели глаза. Он завязал их платком, и его водила семилетняя и уже тоже полуслепая дочка Аксинья. В юрте Веселов немного приподнял повязку.
— Прошлой осенью, отправляясь в Охотск, ты взял у меня и деньгами и товарами двадцать рублей. Не так ли, Егордан? — сказал Федор, щелкнув двумя костяшками на счетах.
— Да, так, — еле шевеля распухшими губами, тихо подтвердил Егордан.
— Ситец твой, что ты дал на рубаху, уже через неделю разлезся! — сказала Федосья, собираясь выйти в хотон. — Гнилой был ситец… А чай и мука…
— Тоже кончились! — воскликнул Федор и, мелко вздрагивая всем телом, захихикал. — Нет одежды, которая бы не рвалась, нет пищи, которая бы не кончалась. К несчастью, и нам самим придет когда-нибудь конец… Не вмешивалась бы ты, Федосья, в мужской разговор!
— И то правда, Федосья, шла бы ты свои дела делать, — попросил Егордан со стоном.
— Ты ведь заболел еще в Охотске и на обратном пути не работал, — так, кажется, Егордан?
— Так…
— Значит, придется обратно взять у тебя половину от двадцати, как по-твоему? — Федор откинул одну костяшку и подождал, что скажет Егордан. Но тот молчал, — По дороге из Охотска ты один занимал целые сани, — ведь тебя, бедного, на руках вынесли и положили в сани, как куль с мукой, не так ли?
— Так…
— Сани в два конца стоят двенадцать рублей. Придется тебе, значит, шесть рубликов заплатить. Не так ли?
— Я лежал на грузах…
— Это ты брось, дорогой! Какие там грузы! Ты ведь и сам не легонький, — захихикал Федор.
— А на чьей работе он заболел-то? Или его на дороге подобрали да положили на твои сани? — сердито высунулась из хотона Федосья.
— Разговор не о том, где он заболел, — поспешил возразить Федор. — Мы говорим, что его, больного, везли на санях. Если бы у меня все обозники болели и пришлось бы их возить взад-вперед, то ни о каких царских да купеческих грузах и помышлять бы не пришлось. А что, лучше ему было бы остаться между небом и землей? Другая бы на твоем месте благодарна мне была.
— Да что там бабьи слова! — пробормотал Егордан. — Довезли до дому — за это спасибо тебе… А ты, — снова обратился Егордан к жене, — делала бы свое дело и не вмешивалась.
Федосья, что-то проворчав, скрылась в хотоне.
— Весь обратный путь ты на меня не работал, а моей пищей питался, не так ли?
— Так-то так, но…
— Что «но»? Считай — за пищу семь рублей. Надо бы десять посчитать, но уж пусть будет семь. Жалею я тебя, Егордан, сильно жалею… А всего я тут насчитал двадцать три рубля. Или, может, ошибся? Нет, вроде не ошибся. Как думаешь?
— Я не знаю, — едва выдавил, казалось, из самой груди Егордан. — Двадцать три дня, что мы жили в Охотске, я вместе со всеми возил аянский груз. А заболел я за два дня до выезда сюда.
Федор сидел молча, обхватив голову руками.
— Ладно, — сказал он, решительно взмахнув рукой. — За шесть месяцев работы ты получаешь у меня двадцать рублей. Значит… Значит, в месяц — три рубля тридцать три копейки. Ты говоришь, в Охотске работал двадцать три дня? Откуда?! Ну, черт с ними, с днями! Всю жизнь мы с тобой дружбу водили, ты, видать, больше не поедешь, да и я… Вот глаза… Придется нам расстаться. Отсечем мы весь хвост от двадцати рублей — эти самые три рубля! Да рублем еще награждаю я тебя за то, что хорошим ты был работником. Ну что, по рукам?
— Ладно, — согласился Егордан.
— Значит, ты должен мне только девятнадцать рублей. Так ведь?
— Выходит, что так… — пробормотал Егордан после минутного раздумья.
За двадцать три дня работы на аянских грузах он получает, как за месяц. Это хорошо. Хорошо и то, что скинут с долга рубль. Но, проработав больше четырех месяцев, еще оставаться в долгу на целых девятнадцать рублей!..
В это время из хотона вернулась Федосья. Она возмутилась, услышав результат расчетов:
— Славно получается! Полгода работаем, с его работы лежим при смерти да еще в долгу у него остаемся!
— Как погляжу я да покумекаю своей глупой головой, не боятся теперь ни греха перед богом, ни стыда перед людьми, — послышался из темного угла взволнованный голос никем не замеченной до сих пор Дарьи.
Егордан тяжело застонал.
— Об уплате мы потолкуем потом, не торопясь, — сказал как будто смутившийся Федор. — А то и поговорить нам с тобой не дают, гавкают из всех углов. Тебе, видать, хуже стало. Я пойду.
Федор опустил платок на глаза и вышел в сопровождении Аксиньи.
Сели в тот вечер Лягляры и Эрдэлиры у камелька и стали думать да тужить над долгами Егордана. Работать больше четырех месяцев да еще задолжать целых девятнадцать рублей! И будто нет никакого обмана со стороны хозяина, весь расчет произведен с согласия обоих, вроде и спорить-то не о чем.
— Что ж поделаешь, коли суждено так?! — стонет Егордан. — Видно, бог создал нас на нужду и лишения. Выходит, такова наша судьба. Ведь меня прямо на глазах сгубило. Я бы и сейчас поднялся, если бы лечили. Да ведь нечем платить шаману Ворону…
— Что значит «на глазах сгубило», сынок? — спрашивает дед Лягляр.
— Опоздал я в поисках пропавшего оленя и пошел по тайге мимо кладбища. Потом поравнялся с одинокой избой, что всему Охотску известна, — водятся в той избе черти. Уже темнело. Вдруг из дверного проема выскочили два рябчика и прямо возле ног пересекли мне дорогу и исчезли среди могил. Будто облили меня тут холодной водой, весь дрожу от холода, а с самого пот так и льется. Еле добрел до ночлега. В ту же ночь сдавило меня с обоих боков, а с утра начал пухнуть. На том кладбище, говорят, шаман знаменитый тунгусский покоится…
— Тунгусского-то шамана наш, якутский, одолел бы, конечно, — рассуждает Лягляр, подсаживаясь к больному сыну. — Шаману Ворону нам, правда, нечем платить, а на малое он не согласится… — Старик вздыхает. Помолчав немного, он нагибается к уху сына и спрашивает: — А если Федору телку Дочку отдать?
— Ничего ему не надо давать! Нельзя считать Егордана должником Веселова: ведь он заболел, работая на Федора, — решительно заявляет Дмитрий. — Надо наотрез отказаться от долгов!
— Что ты! — пугается Дарья. — Нет у Федора ни совести перед богом, ни стыда перед людьми. Пойдет к князю, а тот и присудит ему Чернушку.
— Такова, видно, судьба наша, — снова застонал Егордан. — Встать бы мне! Может, трудом своим и одолел бы я эти долги.
— Бог так рассудил, — бормочет Лягляр, печально отходя от сына.
— Наотрез отказаться! — передразнивает брата худой и долговязый Федот. — Связался с этим сумасшедшим русским фельдшером — и будто подменили его. Не узнать ни в словах, ни в повадках. Сударским скоро станет.
— И стану! А что, так и будут они вечно измываться над нами? «Бог рассудил». Скажут тоже!
— Да перестаньте вы! Перестаньте же, милые! — слышится умоляющий голос из дальнего угла.
Егордану становилось все хуже и хуже.
Через несколько дней Федор пришел в сопровождении сына. Лука Губастый держал какую-то исписанную бумагу, в правом ее углу была приклеена марка с изображением орла, а внизу красовалась печать наслежного князька.
— Подержи-ка, Егордан, — сказал он, нагнувшись к больному и тыча его карандашом в грудь.
Егордан покорно и молча прикоснулся к карандашу своей распухшей ладонью.
Лука взял у него карандаш и написал что-то на бумаге.
— Под печатью с царским орлом ты поклялся уплатить мне долг в сумме девятнадцати рублей, — торжественно объявил Егордану Федор, плотно прижимая ладонью завязанные платком глаза.
— Ну что ж… Я и без кабалы не отказывался от этого.
— «То, что останется от нынешнего года, будет перенесено на будущий год с обязательством уплаты мною ста процентов сверх долга». Так ты тут говоришь, Егордан? — будто читая через платок, произнес Федор. Впрочем, и без платка он тоже не мог бы прочесть. Федор снова поднес бумагу к лицу. — Скажем, останутся в этом году за тобой два рубля, так ты в будущем году в это время уплачиваешь уже четыре рубля, так ведь?
— Что поделаешь…
— Еще бы! Конечно! — раздался насмешливый голос Дарьи. — Это не ново, что люди весь свой век в собственном поту купаются, а после смерти еще и детей своих в кабале оставляют!
— Эй, ты! Придержи-ка свой поганый язык, ведьма! — Широкое лицо Луки налилось кровью, вывороченная нижняя губа затряслась.
— Не ругайся ты с ней, сынок, она из ума выжила, — обратился Федор к Луке и нагнулся над стонущим больным: — Ты, Егордан, будто в обиде на меня за этот договор. Но кто же, чудак, обижается на царскую печать с орлом! Мы с тобой, Егордан, — голос Федора перешел на вкрадчивый шепот, — стареем, да и здоровье у нас уже не то.. Мы с тобой можем вдруг оказаться на вечном покое. Тогда как, а? Ведь дети-то наши останутся…
— Вот, вот, об этом и речь! — подтвердила Дарья.
— Вот, вот! — повторила Федосья, появляясь из хо-тона. — А может, к моим сыновьям судьба будет милостивее, чем к нам.
— Бог милостив, а человек удачлив, — послышался голос Дарьи. — Что говорить о молодых! Еще ведь неизвестно, кто впереди окажется…
— Да замолчишь ли ты, ведьма! — заорал Лука и сделал порывистое движение в сторону Дарьи.
Но в этот момент вбежал в юрту Дмитрий. Он вытер ладонью пот с лица, отдышался и объявил:
— Сейчас из Кымнайы приедет Бобров, фельдшер. Он пошел ловить своего коня в поле, а я сказал, что мне нужно отлучиться ненадолго, кое-кого повидать, и во весь дух сюда бросился. Надо бы Егордана подготовить, помыть немного, а то… Русский фельдшер может побрезговать и не станет больше ходить.
— А кто тебя просил? Чем мы ему платить будем?..
Не обратив внимания на слова Федосьи, Дмитрий раздул огонь в печке и поставил в котле греть воду, потом подбежал к своим нарам, сгреб все постельные лохмотья в охапку, переложил их на такое же нехитрое ложе старика Лягляра, разом схватил доски, на которых спал сам, понес их в хотон и с грохотом свалил там на пол.
Все молчали, изумленно следя за мечущейся фигурой Дмитрия. А он вытащил из кармана кусок мыла и с возгласом: «Афанас подарил!» — подбросил его, потом сорвал с себя шапку, рваное пальтишко и, чуть не задев Луку, швырнул то и другое куда-то в сторону, после чего высунулся во двор и крикнул:
— Дед, бросай дрова, иди Егордана мыть!
Старик так с топором в руке и влетел в юрту. Он остановился возле сына с застывшими от ужаса глазами, трясясь и глотая воздух беззубым ртом.
— Что ты! Безмозглая твоя голова! — выдохнул он страшным голосом, обращаясь к Дмитрию.
— А ты что? — удивился Дмитрий в свою очередь.
— Да я уж грешное подумал… — Старик не смог больше говорить и провел рукавом по глазам.
— А ты тоже хорош, не мог поспокойнее, — упрекнула Дмитрия мать. — Конечно, напугал человека: вдруг зовешь мыть тяжелобольного… Он подумал, что обмывать…
— Душа в пятки ушла… — еле слышно произнес старик.
— Гони ее, душу, обратно, — спокойно посоветовал Дмитрий, — и давай мыть Егордана. Сейчас фельдшер приедет. Когда я ему рассказал через Афанаса, что и как, он взял книгу величиной с нашу дверь, долго-долго сидел над ней, глубоко задумавшись, и под конец заявил: «Болезнь эта мне знакомая, я ее, дрянь такую, лекарством своим мигом из Егордана вышибу». Вот только я забыл, как он эту болезнь назвал. — Дмитрий слегка похлопал себя обеими руками по лбу. — Нет, забыл! Ну, это неважно! «Обязательно, говорит, я эту болезнь выгоню из Егордана».
Никто не успел и слова вымолвить, как Дмитрий сунул палец в воду и объявил:
— Готово!
Старик и Дмитрий осторожно перенесли Егордана в хотон и принялись мыть его.
— Все-таки чайник-то поставьте к огню, может, фельдшер согласится у нас чаю выпить, — посоветовала Дарья.
— Вот и я приглашу его к себе да покажу глаза, — оживился Федор, трогая ладонью повязку. — Не станет он у вас чай пить. Я сам его угощу… Выйдем, сынок, переоденемся, закуску приготовим.
Веселовы поспешно вышли.
Только успели подмести юрту и уложить вымытого Егордана на прежнее место, как появился фельдшер с деревянным чемоданчиком в руке.
— Ну, где там твоя болезнь? Давай ее сюда! — весело сказал он на ломаном якутском языке, подходя к больному.
Фельдшер приставил какую-то железную трубочку одним концом к груди больною, другим к собственному уху и стал что-то слушать. Потом он долго ворочал Егордана, стучал по его костлявому телу концами пальцев, щупал его и наконец дал больному какую-то жирную мазь и несколько порошков.
После этого русский фельдшер попросил Дмитрия полить ему и, моя руки, сказал:
— Цинга у тебя, Егор. От недоедания и тяжелого труда… Эх, не понимаем мы друг друга… Ыарыы, цинга, понимаешь, нет?
Важно вошел Лука Губастый, одетый, несмотря на весну, в дорогие меха, будто в сильный мороз собрался ехать в гости к знатным людям. Он медленно и старательно выговаривал русские слова. Однако по-русски он говорил так, что фельдшер долго не понимал его, а поняв, отказался идти к ним и пригласил Федора к себе. Помрачневший Лука вышел.
А фельдшер охотно подсел к столу, когда смущенная Федосья придвинула ему чашку черного чая и большой кусок сахару, извлеченный из ее деревянного ящичка. Фельдшер тут же расколол сахар на мелкие кусочки и пригласил всех разделить с ним угощение. Пришлось составить столы на обе семьи, и все принялись пить чай. Часто заглядывая в большую раскрытую тетрадь, фельдшер с трудом выговорил:
— Чай не надо да ючюгэй кэпсиэ!
Весело споря, домочадцы постепенно составляют фразу: «Попьем чайку за дружеской беседой».
— Басиба, тойон, басиба! — со стоном говорил Егордан. — Эн тойон коросий!
— Эх, как бы это тебе сказать? — вслух раздумывает фельдшер, перелистывая толстую тетрадь с якутскими словами. — Я враг тойонов и друг таких, как ты, нищих. Я — фельдшер. Тойон — князь Иван Сыгаев. Он — враг… понимаете, враг ваш, а я — друг… Эх, не поймем мы друг друга. Жаль, Афанасию некогда было ехать со мной. Сыгаев — тойон — тьфу! Кусаган!
— Кусаган, кусаган! — обрадовался Дмитрий и быстро составил за фельдшера фразу, правда несколько по-своему: — А говорит он, друзья мои, такие хорошие слова: «Я не тойон, а фельдшер. Тойон — ваш враг, а я друг ваш. Тойоны — Иван Сыгаев, Федор Веселов, Павел Семенов и Егоровы. Все они собаки, всю жизнь вас обижают. Тьфу!»
Все громко рассмеялись.
— «Ыт» ведь «собака», — недоумевает фельдшер. — Кто «ыт», Дмитрий?
— Иван Сыгаев — ыт, — объявил Эрдэлир.
— Ой, что ты! — только и успевает воскликнуть Дарья.
Фельдшер радостно захохотал, хлопая Дмитрия по плечу. Потом, отодвинув опрокинутую чашку, сказал, тщательно выговаривая слова:
— Егор я неделя два раза к тебе… аптека.
Долго бились хозяева и все не могли угадать смысл фразы фельдшера. В это время вошли разодетые Веселовы, отец с сыном.
— Вот, никак не поймем друг друга, — пожаловалась Федосья.
Поговорив с фельдшером, Лука объяснил:
— В неделю два раза будет приезжать.
— Ой! — ужаснулась Федосья. — А чем же мы ему платить-то будем? Ведь и за этот раз платить нечем. Ну, удружил ты нам, Дмитрий: пригласил, не спросясь.
— Да, на малое он не согласится, — заключил Федор и через сына стал приглашать фельдшера к себе.
Лука Губастый, двадцатилетний верзила и силач, не силен оказался в русском языке. Весьма запутанный разговор фельдшера с Лукой представлял примерно следующее:
— Господин фельдшер, пожалуйста, посетите нас. Закуска и вино уже на столе.
— Спасибо, господин Веселов, но я только что поел здесь.
— Кто же это станет пить пустой чай из их грязного медного чайника!
— Я пил, и мне очень понравился их чай.
— Тоже еще, вперед полезли со своим чайником… — злобно зашипел Федор. — Все норовят доказать, что Эрдэлиры да Лягляры лучше Веселовых… Ну тогда, может, здесь посмотрите? Совсем замучили меня проклятые глаза.
Осмотрев глаза Федора при свете привезенной с собой свечи, фельдшер снова вымыл руки и сказал:
— Вы опасно больны. Немедленно поезжайте в город, а то ослепнете. Поезжайте. Ведь вы не Егордан, у вас денег много.
Услышав перевод, Федор понимающе хихикнул и заявил:
— Да, деньги у меня есть, это правда. Труд фельдшера мы не забудем…
Федосья принесла в тарелке небольшой кусок масла и осторожно поставила перед фельдшером.
— Больше нет. Не сердись, мы люди бедные, — кротко сказала она.
Лицо фельдшера вспыхнуло. Он сидел, некоторое время тяжело дыша и молча уставившись на тарелку с маслом. Потом взял тарелку обеими руками, поклонился Федосье и взволнованно промолвил:
— Спасибо, большое спасибо вам! Но это масло нужно Егору, он тяжело болен… Понимаете ли вы: цинга у него от недоедания! А я молод и здоров… Пожалуйста, отдайте это Егору и мальчикам вашим…
Федор, приподняв повязку, поглядел на тарелку, поставленную фельдшером обратно на стол.
— Мало, мало, — воскликнул он, опуская повязку на глаза. — Здесь полфунта, не больше. Ты скажи ему, — обратился он к сыну, — что больше они дать не могут, у них больше нет.
— Егор, если ты поправишься, это будет для меня самой дорогой наградой, — сказал фельдшер, внимательно прислушиваясь к переводу Луки.
— Значит, поправишься — будешь у него работать за лечение, — пояснил Федор.
— А может, видя нашу бедность, он просто жалеет нас… — догадалась Дарья.
— Как не жалеть ему своих родненьких! — ехидно перебил ее Федор, хватаясь за повязку и охая.
— Он даром лечит людей, — сказал Дмитрий.
— Да нет же! Он не берет с тех, кому скоро помирать, кому его лечение не принесет пользы, ты это запомни. Нет на свете человека, который отказался бы от денег, — изрек Федор. — Ну, спасибо. — Он встал и протянул фельдшеру руку на прощание.
— Немедленно поезжайте в город, иначе… — Фельдшер внимательно поглядел на свою правую ладонь, на которой покоился маленький синий квадратик аккуратно свернутой трехрублевой бумажки…
Русский взял деньги кончиками пальцев и, страшно сверкнув голубыми глазами, швырнул их на стол, потом тщательно вытер руки платком.
Тогда Федор на эту бумажку положил еще рублевую монету и низко поклонился фельдшеру, а верзила сын, ухмыляясь, попросил:
— Позалыста, тойон, тенги есть, босьми.
— За деньги хотите купить меня, — сказал фельдшер бледнея.
Он смахнул деньги на пол, торопливо оделся и, схватив свой ящичек, выбежал из юрты. За ним следом выскочил и Дмитрий…
С этого времени русский фельдшер стал часто приезжать в убогую юрту и лечить больного Егордана.
Недели через две, когда на лугу уже пробивалась первая зелень, Егордан поднялся с постели и стал понемногу работать во дворе.
Бедняки промышляют зверя и рыбу круглый год: на озерах они ставят сети и морды, в лесу — силки и самострелы.
В лесу, что тянется вдоль Талбы, Лягляры устраивают загоны на зайцев. В оставленных проходах сторожат косых волосяные петли. Дед Лягляр большой мастер по этой части. Ему помогают все домашние. Они сучат петли из конского волоса, выпрошенного у соседей и снятого с деревьев в тех местах, где пасутся лошади.
В неизменной старой дохе, засунув за ремень топорик и нанизав на палку множество волосяных петель, старый дед медленно входит в лес. Он бродит по чаще, посматривая вокруг своими старческими, подслеповатыми глазами. Здесь знаком ему каждый пенек, каждая тропинка. Вот дед вынимает из петли зайца, прикидывает его на вес, ощупывает пах, чтобы узнать, жирен ли, потом привязывает добычу к котомке и идет дальше, беспрестанно пожевывая своим беззубым ртом. Он идет так, будто что-то ищет, отбрасывая кончиком посоха мелкие сучья и хворост.
Но самым интересным, хотя и самым трудным и невыгодным, делом следует признать ружейную охоту. У Егордана есть екатерининский дробовик, такого крупного калибра, что в его дуло можно засунуть большой палец. Вместе с этим ружьем Егордан рос, вместе с ним и стареть стал. Ложе ружья во многих местах потрескалось, но еще держится благодаря тому, что крепко перекручено прутиком тальника и обвито тонкими полосками, вырезанными из жестяной банки. Курок похож на перевернутую деревянную трубку для курения, а мушка и прицел из красной меди напоминают спелую землянику.
— Эй, друг, опасно охотиться с таким ружьем! — не раз говорили Егордану.
— Да я и сам подумываю об этом, и правда опасно, — соглашается Егордан.
Но проходят дни, проходят годы, а Егордан не оставляет своего ружья, только на ложе все увеличиваются ряды прутиков. А охота продолжается.
В здешних местах все как один знают, где и когда Егордан выстрелил. У его дробовика звук какой-то особенный — густой, низкий и в то же время громкий. У других выстрел потоньше и послабее, будто палкой о сухое дерево ударили.
Весной, бывало, пробирается Егордан по кочкарнику у озера, а за ним еле поспевает Никитка. Вдруг отец резко приседает, взмахом руки стряхивает назад рукавицу, за ней другую, оставляя их прямо на земле, и крадется в сторону леса. Никитка остается сидеть между кочками. Сделав большой круг, Егордан ползком возвращается к озеру, внезапно останавливается, припадает к земле и подолгу лежит неподвижно.
А Никитка только сейчас увидел двух крякв, спрятавшихся в прошлогодней осоке. Утка ничем не выделяется на фоне побуревшей травы. Силясь вытащить со дна вкусный корень, она почти целиком погружается в озеро, над водой показываются ее красные лапки. А селезень, которого природа наделила роскошным оперением, все время настороже. Он часто вытягивает шею и смотрит вокруг, быстро вертится на месте и, как бы угрожая невидимому врагу, энергично и картаво крякает.
Егордан все еще лежит, застыв на месте, и его старая доха сливается с прошлогодней грязно-желтой травой. Какое великолепное оперение у селезня: вокруг шеи узкая белая полосочка, а у хвоста несколько иссиня-черных перьев, красиво отведенных назад. Когда он сидит на воде, то кажется пегим и отчетливо отражается в зеркале озера.
Но вот селезень успокаивается. То поднимая кичливо голову, то опуская ее, он исторгает из груди любовные и страстные звуки и, слегка распушив перья, плавает вокруг своей серенькой подруги. А утка капризничает, держит шею так, будто не может достать из воды пищу, и лишь едва поклевывает осоку. В такую минуту Егордан быстро ползет к воде и незаметно подбирается все ближе и ближе.
Отец обычно не бьет уток, и Никитка, зная это, не спускает глаз с селезня.
Наконец охотник слегка приподнимается и прикладывает ружье к плечу. Сердце Никитки останавливается, он замирает в ожидании, и ему даже кажется, будто на мгновение умолк вечный шорох камыша. Дуло дробовика вдруг подскакивает и выдыхает сноп дыма. Раздается выстрел. Селезень резко погружается в воду. Спотыкаясь и падая, мальчик со всех ног мчится к отцу. Добежав, он прыгает от нетерпения на месте и звонко кричит:
— Скорей!.. Скорей!.. Уйдет! Уйдет!..
А отец улыбается. Блестят на солнце его крупные зубы, смеются большие глаза.
— Ох, какой нетерпеливый! Не уйде-ет!..
Неторопливо раздевшись, Егордан медленно входит в ледяную воду и достает птицу. Он прикидывает селезня на вес, ощупывает его и кидает мальчику на берег.
Потом Егордан долго протирает ружье и снова заряжает его. А Никитка держит красавца селезня, стараясь пошире расправить ему крылья.
Старики говорят: если ребенок играет добычей, тогда дичь уходит, не дождавшись охотника. Егордану это известно, и ему очень не нравится, что Никитка забавляется селезнем, но и омрачать радость сына тоже не хочется. И, улыбнувшись, Егордан, чтобы не разгневать покровителя дичи Баяная, отворачивается от мальчика, будто не видит, чем он занят.
Тут Никитка вдруг вспоминает, что кряква, испугавшись выстрела, исчезла и больше не появлялась.
— Пап, утка-то улетела!
— А как же иначе… Так всегда бывает. Если б я убил ее, этот бедняга обязательно прилетел бы плакать и горевать. А она улетела и теперь даже не вспомнит о нем.
Егордан пренебрежительно взмахивает рукой, показывая этим жестом, насколько он изверился в женском поле, но в это время снова случайно замечает, что Никитка продолжает играть с селезнем, и, быстро отвернувшись, протягивает руку:
— Э, дай-ка мне его, дружок… И пойдем.
Взяв добычу, Егордан сует ее за пазуху и поднимает с земли рукавицы.
— Отец! А почему селезень такой красивый?
— Чтоб жена-утка любила.
— А почему она некрасивая?
— Кто?
— Да жена…
Отец не сразу находит ответ и смущенно чешет затылок, потом оглядывается и говорит:
— Да, она и в самом деле некрасива… А на что ему ее красота! Лишь бы за утятами хорошо присматривала.
— А почему женщины красивее мужчин?
— Красивее? Разве? — удивляется отец. — Кто их знает… По-моему, мужчины лучше женщин.
Возникает спор. Отец перечисляет представительных мужчин. Сын перечисляет красивых женщин. Потом отцу надоедает спорить, и он сдается.
— Ох, и говорун же ты! — смеется он. — Пусть будет по-твоему: все женщины — красавицы.
Их встречает знакомый охотник. Он, оказывается, слышал их спор и подшучивает над ними.
Вдруг мальчик замечает, что они идут в противоположную сторону от дома. Это не только удивляет его, но и возмущает.
— Куда это мы идем, отец?
— Как куда! Мы же с тобой, кажется, охотимся.
— Нет, пойдем домой, мы ведь уже убили одного селезня!
— А чем плохо парочку? — недоумевает отец.
Снова разгорается спор. Отец дает слово никогда больше не брать с собой Никитку на охоту, и оба возвращаются домой.
Приближаясь к дому, Никитка вытаскивает селезня из-за пазухи Егордана и вприпрыжку бросается вперед.
— Смотрите, смотрите! — кричит он. — Вот мы с отцом какие охотники!
А навстречу ему, падая и снова поднимаясь, ковыляет Алексей, поминутно налетая на какую-то приблудную собаку, которая вертится вокруг его ног.
Вечером, как только Никитка уснет, Егордан отправится уже на настоящую охоту. И когда Никитка с Алексеем просыпаются, возле них лежат новые селезни с разноцветными перьями.
— Возьмем с собой двух уток и пойдем с Никитой к тетке Ульяне, — сказала однажды утром Федосья.
Старик Такыйык — зажиточный человек. У него много сыновей. Младшая сестра Федосьи Ульяна замужем за его старшим сыном Иваном. Два раза в год, зимой и летом, Федосья вместе с Никиткой гостят у них.
Старик Такыйык всегда с радостным удивлением встречает гостей. Вот и сейчас при появлении Федосьи он быстро вскочил с места, словно хотел пробить головой потолок юрты, и заговорил неожиданно тонким голосом, удивительно не соответствующим его огромному росту:
— Кто же это к нам пожаловал?
Его жена, низкорослая и толстая старуха, даже залилась румянцем от радости.
— Да это моя сватья пришла. Боже, а Никитка-то все растет и растет! Ну как поживаете? — суетилась и тараторила старуха. — Они еще и уток принесли! Да каких крупных!
Но больше всех обрадовался гостям ровесник Никитки, самый младший сын Такыйыка — Афанасий. Он принялся рассказывать Никитке, какой у него замечательный лук и как далеко он бьет. Говорил мальчик очень смешно, картавя; казалось, язык не вмещается у него во рту.
Черноглазая и белолицая, высокая стройная Ульяна тоже с любовью смотрела на своих родственников.
Только муж Ульяны, худощавый и болезненный Иван, был недоволен их приходом. Он и раньше-то никогда не разговаривал с ними, а теперь просто отвернулся.
Ульяне всегда хочется что-нибудь подарить Федосье и Никитке. Но Иван глаз не сводит с нее, пока за гостями не закроется дверь. В такие дни обычно обостряется скрытая борьба между мужем и женой.
Хотя Ульяна намного сильнее своего хилого мужа, но она его боится. Когда ее господин, рассердившись, приближается к ней своим спотыкающимся шагом, она старается держаться от него подальше.
После ужина Иван все же соизволил поговорить с Федосьей.
— Долг мне принесла? Отдавай долг! — вдруг произнес он тоненьким голоском, протягивая к ней согнутую костлявую ладонь.
— Не принесла, ничего-то у нас нет…
Давнишний рублевый долг Иван не забывает требовать всякий раз, как только появляется Федосья.
Он не шумит и вроде даже не сердится, но нытья своего не прекращает. Мучительно медленно, с остановочками, он тянет своим противным, тоненьким, выматывающим душу голоском:
— Брать-то вы привыкли, а платить не любите. Забыли, как долги отдают! — Иван отворачивается, оглядывается по сторонам, будто ищет что-то, и продолжает свою унылую проповедь: — Людям с совестью стыдно было бы. На сыновей киваешь. Смешно! Пока твои сыновья подрастут, я в могилу лягу. Не такой я богач, чтобы по двадцать лет долгов дожидаться. «Сыновья отдадут»! Такое и слушать смешно. Твои сыновья! А кто их знает?.. Может, так же, как Афанас Матвеев, свяжутся с сударскими. Сыновья! Скажет тоже! Они и самого черта не боятся! «Царь — плохой, богачи — обманщики». А вот бедняки не обманщики, только долги забывают отдавать!
И так весь вечер.
Никитке становится страшно, ему кажется, что он заключен в этом доме навсегда и что потолок опускается на него все ниже и ниже… Никитке так и хочется, подобно одному из героев Дарьиных сказок, бросить на стол несколько монет с изображением царя и сказать: «На, подавись!» А потом выйти из юрты, при этом своротив левым плечом камелек…
Но монеток нет, и Иван продолжает попреки. Он сидит, согнувшись перед горящим камельком, и сквозь рубаху отчетливо проступает его костлявый позвоночник. Никитке кажется, что Иван уже никогда не встанет с места и никогда не умолкнет его отвратительный голос.
На этот раз Ульяна не вытерпела. Она вышла из хотона, где доила коров, и с маху поставила перед Иваном ведро, так что молоко плеснулось через край. Из-под тонко очерченных бровей недобро смотрели на Ивана глаза жены.
— Ты, видать, никогда не прекратишь свою песню. Иди и отбери у них последнюю корову за свой несчастный рубль! Как тебе только не стыдно, чертов сын!
Все были удивлены неожиданными словами Ульяны. Не зная, что предпринять, Иван оглядывался по сторонам. А старик Такыйык, почесывая затылок, заговорил совершенно спокойным, мирным тоном.
— Детка моя Ульяна, ты сказала, что он чертов сын?
— Да, сказала.
— Выходит, я черт?
— Это почему?
— Но ведь я же как-никак отец этому человеку.
Неожиданно разговор принял совсем иной оборот. Теперь уже Ульяна не знала, что делать и что сказать. Она схватила ведро с молоком и выбежала на улицу.
— Иван, ты и правда хватил через край, — обратился старик к сыну. — Сказал раз — и достаточно. В самом деле, откуда им, беднякам, взять? Ты уж перестань нудить. Вот, взгляни туда, — старик указал на изголовье своей кровати, где стоял ящик, окрашенный в шашечку белой и черной краской. — Там много, очень много золота и серебра, сам заплачу тебе за них. А ты перестань…
— Как бы ни была я бедна, но если прихожу раз в год к сестре… — Федосья не смогла договорить, ее душили слезы.
— Э, Федосья, не надо… Он ведь перестал уже, — промолвил старик.
Стали укладываться спать. Только Ульяна занялась шитьем у камелька. Спустя некоторое время она подошла к нарам, на которых спали Федосья с сыном, сунула им какой-то сверточек под подушку и шепнула что-то сестре на ухо. Вслух же довольно громко сказала:
— А подушка-то у вас маленькая.
Когда уже все заснули и в юрте совсем стемнело, Федосья села и начала одеваться.
— Мама, ты куда? — заволновался Никитка.
Мать толкнула его локтем и шепнула:
— Большой мальчик, а такой глупый… Надеваю платье, которое дала мне твоя тетка. Понял? Ори больше!
Маленькая и худенькая Федосья надела платье высокой и полной Ульяны, а поверх него натянула свое, грязное и старое. Чтобы новая одежда не вылезала снизу, она подпоясалась и подобрала подол повыше.
Рано утром Федосья встала. Она показалась Никитке толстой и очень смешной.
— Куда же ты опять?
— Помогу тете коров подоить. А ты спи.
Когда мать разбудила Никитку, солнце уже светило в окна и слепило ему глаза. Многочисленная семья Такыйыка сидела за огромным столом, посреди которого пыхтел ведерный медный самовар.
Федосья стала собираться домой. Ульяна вышла в амбар и принесла ей маленький кулек ячменных зерен. Иван следил за женой злыми глазами.
Никитка был рад избавиться наконец от этого мрачного человека и теперь, выйдя из дому, не чувствовал земли под ногами.
Ульяна проводила их до скотного двора. Иван последовал за ней и остановился у выхода, прислонившись к столбу. Целуя сестру на прощанье, Ульяна печально проговорила:
— Не обижайся на меня, Федосья… Ведь я тут не властна, сама видишь. Жалко мне тебя и твоих детишек, а помочь ничем не могу. Ты хоть и бедна, но зато полная хозяйка в семье, а я… Ну, прощай. Ты еще кое-что найдешь там, где всегда, в лесочке…
За скотным двором начинался молодой лес. Мать и сын пошли по узкой и извилистой тропинке. Вскоре Федосья остановилась и, улыбнувшись своими лучистыми глазами, сказала сыну:
— Ты, детка, постой, а я кое-что поищу…
И, пригибая гибкие побеги лиственницы, она направилась в сторону. Никитка бросился за ней. К великому удивлению мальчика, мать, приподнявшись на цыпочки, отвязывала от дерева красивый берестяной туесок с узорами.
— Что это? — вскрикнул Никитка и выдернул туесок из рук матери.
Он был доверху набит свежим маслом.
— Откуда это? — прошептал изумленный Никитка. — Неужто богиня Айысыт послала нам?
— Ох и глупый же ты еще! Это твоя бедная тетя спрятала тут для нас гостинец. Ну, покричи еще, чтобы Иван побил ее…
— Пусть только попробует! Глаз ему вышибу! — расхрабрился Никитка.
— Ишь ты! — ласково погрозила Федосья.
Выбравшись на тропу, она надела туесок на руку, взяла кулек с зерном под мышку и, склонив голову к левому плечу, быстро зашагала впереди сына.
У Федора Веселова глаза совсем разболелись. Когда ему становилось немного легче, он взбирался на своего смирного коня, сажал с собой на седло полуслепую дочку Аксинью и разъезжал по наслегу — взимал долги, ссужал деньги под проценты и нанимал летних рабочих. А когда глаза болели особенно сильно, Федор сидел дома, не снимая повязки. Он стал нестерпимо раздражителен и всячески издевался над приемными сиротами-батраками. Тут доставалось и подростку, медлительному толстяку Давыду, и маленькому Петрухе, и красавице Майыс. Но больше всех приходилось терпеть от Федора его жене, седой и смиренной Ирине.
Однажды в маленькой юрте Лягляров неожиданно появилась Аксинья. Девочка долго топталась на месте, склоняя свою круглую голову то к одному, то к другому плечу, и наконец, чуть приоткрыв опухшие глаза, сказала:
— Отец зовет тебя, Егордан.
После небольшого замешательства старуха Дарья предупредила из своего темного уголка:
— Не на почетное место сажать, не водкой угощать позвал. Наверное, решил покрепче окрутить тебя за долги.
Когда Егордан зашел к соседу, сам хозяин с завязанными глазами лежал на передних нарах, а хозяйка сидела у камелька и что-то шила.
— Кто здесь? — спросил Федор, услышав, что хлопнула дверь.
— Это я.
— Ну, иди сюда, Егордан! Сядем, поговорим, побеседуем. — Федор медленно поднялся и крикнул: — Ирина, подай-ка сюда ту бутылку да две чашки! — и он широким взмахом провел рукой по столу.
На столе появились две чашки и бутылка водки.
— Выпей, друг мой, — Федор придвинул гостю полную чашку. — Скоро мы переедем в летник. Вот и решил поговорить с тобой наедине. Ну, выпей! Хороший ты был работник. Да и я, пожалуй, был не дурным хозяином. А сейчас вот мы оба…
Чокнувшись и поблагодарив хозяина, Егордан залпом выпил водку. Он преувеличенно громко крякнул и, зажмурив глаза, замотал головой, давая понять хозяину, что гость доволен. Федор снова наполнил чашку. Егордан немного отхлебнул и ринулся с недопитой водкой в хотон. Оттуда послышался удивленный голос его матери — Варвары Косолапой:
— Что это с тобой, парень! Неужто я на старости лет дожила до такой чести?! Ну, спасибо тебе, милый!
Когда Егордан вернулся из хотона к столу, в груди у него разливалось приятное тепло, и им овладело вдруг непонятное чувство радости. Он улыбнулся, вспомнив слова Дарьи: «Не на почетное место сажать, не водкой угощать».
«Ошиблась на этот раз, старая! — подумал Егордан. — Добрый человек Федор. В договоре он, конечно, выиграл и сейчас собирается в чем-то еще выиграть — это верно, но я-то ведь не могу уплатить ему чистым серебром, а, пока жив, трудом отплачу… Лучше бы, конечно, домой мне водки дал. Пригласил бы я тогда мать, собрались бы все, составили бы оба стола и вместе с Эрдэлирами…»
Федор встряхнул опустевшую бутылку и, отставив ее в сторону, начал:
— Девятнадцать целковых ты, Егордан, едва ли сможешь чистым серебром выложить. Не так ли?
— Так.
— Как думаешь рассчитываться: может, прокормишь скотину зимние месяцы или какой другой работой?
— Разумеется, — охотно ответил гость. — Трудом своим рассчитаюсь…
— Ну, значит, будешь скотину кормить. Сколько считать с коровы?
— Не знаю… Если рублей по пять…
— Что ты! — ужаснулся Федор. — Добрую корову купить можно за двенадцать рублей. По твоим расчетам выходит, что она за два года сама себя съест! Этак лучше я перебью весь свой скот… Слепну я, вот потому ты и стал дерзить…
Егордан почувствовал себя неловко оттого, что после такого почетного угощения рассердил хозяина да еще заставил вспомнить его о грозящем несчастье.
— Не подумал я… Ну, сколько ты сам назначишь? — поспешил он успокоить Федора.
— Вот это мужской разговор! — похвалил Федор. — Не станем же мы с тобой мямлить, как дети малые иль бабы глупые. С коровы — по трешке, с телки — по полтора рублика… Давай-ка сюда счеты!
Федор не глядя, ощупью перебирал проворными пальцами костяшки, бормоча при этом:
— За четыре коровы — двенадцать рублей. За четыре телочки — шесть рублей. На лугу Киэлимэ из моих двенадцати десятин скосить пять… по рублю. Пять рубликов. Итак, с меня всего двадцать три рубля, а за тобой девятнадцать. Теперь уже я оказываюсь в долгу у тебя на четыре рубля. Вот что значит быть хорошим работником!
Порешили на том, что Егордан за свои четыре рубля получит от Федора «все, что пожелает», после того как Веселовы переедут на лето в свою родовую усадьбу Эргиттэ. Пока же, до окончательных расчетов, Егордан принес домой полфунта сахару, четвертушку чаю и три аршина бумазеи Никитке на рубаху.
В тот же вечер составили столы и с радостными возгласами уселись пить крепкий сладкий чай.
— Вот как ошиблась ты, Дарья, — говорил захмелевший Егордан. — И на почетное место посадил и водкой угостил. Попросить бутылку с собой я не посмел, а то бы мы все приложились. Только мать удалось угостить.
— Как же ты со стола попросишь! — согласился дед.
— Кто не подражает русским да не болтает, что богачи, мол, притесняют, богачей убивать надо, — для тех и Федор человек как человек, — заявил Федот.
— Вот и обманул: заманил к себе в дом да споил, — вступил в разговор Дмитрий. — Десятину по рублю! Так ведь это за два дня насилу скосишь. Вон Бобров на огородной работе по полтора рубля дает, а не хочешь деньгами — получай с урожая свою долю.
— Очень надо в земле копаться! — закричало разом несколько голосов. — Говорят, он эти самые семена, как лекарство, в пакетиках держит.
— И урожай-то, должно, в бумажки соберет. Жили мы до сих пор без огорода…
— Уж не собираешься ли ты вместе с ним к русским, в Россию, поехать? — насмешливо сказал Федот.
— Ну и поеду, — заявил Дмитрий. — Русские получше вашего Федора Веселова будут.
— Довольно вам спорить! — начала уговаривать сыновей тихая Дарья. — Прямо что твои братья Чорбои! Ты, Дмитрий, не трожь пока Федора, не губи свою судьбу… И Майыс…
— Перестань, мать! — неожиданно заволновался сын.
— Хоть и глупа я, а догадываюсь. Муха на ухо шепчет мне в моем темном углу.
— Довольно! — крикнул Дмитрий и выбежал из юрты.
Только кончили чаепитие, как появилась Варвара.
— Не пойму я что-то, о чем мой сын договорился, — произнесла она, входя. — Слушай, парень! Откуда у тебя сено возьмется восемь чужих скотин кормить? С Дулгалаха твоего никогда больше восьмидесяти копен не собирали.
Подумали да рассудили, оказалось, что и в самом деле нечем будет кормить чужую скотину. Тут и на свою-то корову да бычка еле-еле хватит. К тому же, если не падет Дочка, у них ведь целых три скотины будет. Стали высчитывать… На корову — сорок копен, а на телку — двадцать… С ужасом убедились, что на веселовскую скотину потребуется двести сорок копен. Арендовать покос у чужих — все равно что погибнуть. Лучше уж у самого же Федора за половинную долю попросить. На этом и порешили.
Егордан на другой же день уговорился с Веселовым скосить ему семь десятин за половинную долю.
— Вот видите! — воскликнул Дмитрий, узнав условия нового договора. — Он — паук, а мы — мухи.
— Надо бы отобрать у него богатство! — язвительно заметил Федот.
— И отберем! Пока он у нас жизнь не отобрал…
— Ох, и не надоело вам! — молит мать. — Смел-то ты смел, Дмитрий, а счастье свое упустишь. Долго шептались две старухи в темном углу.
— Ну что ж что у богатых росла! Родом-то не лучше нашего, — слышалось оттуда. — Девушка и сама не прочь. Ирине сказать можно, Дмитрий ей нравится.
Варвара оказалась проворной свахой. В тот же вечер в темном углу веселовской избы зашептались старушки. Ирина было обрадовалась. А Федор оскорбился, забушевал. Бедная девушка горько плакала в хотоне.
— Не судьба! — вздыхали старухи.
На другой вечер маленькая Аксинья за руку привела отца.
— Дмитрий, ты, говорят, в зятья ко мне проситься решил, — заговорил Федор. — Ведь ты брезгуешь богатством. А девушка росла у богача. Вот поедешь в Россию с другом своим, русским фельдшером, там и женишься на русской красавице. Хотя и то сказать — сумеешь, так и на моей женись. Увозил же удалой Манчары женщину в леса. Вот и ты увези Майыс да живи с ней в лесах Эндэгэ. Громкое будет событие: нищий Эрдэлир увел приемную дочь богача Веселова!
— А не смеялся бы ты, Федор, — донесся из угла тихий голос Дарьи. — Знаешь, говорится: позудилось — почешись, полюбилось — попросись.
— Просить — так уж дочь губернатора! Собака, говорят, не давится, а такие, как твой сын, не стыдятся.
Скрывали от всех свою печаль Майыс и Дмитрий, и казалось, примирились они со своей судьбой.
Но однажды вернулся Дмитрий из Кымнайы необычно возбужденный. Глаза его горели, лицо озарялось улыбкой, и, как всегда, он насмешил всех в юрте, изображая знакомых.
— И чего ты сегодня такой радостный? — удивился Егордан. — Чернобурку, что ли, убил?
— Пусть сынок радуется, — отозвалась Дарья. — В молодости, бывало, увидишь отражение свое в воде и засмеешься, сама не знаешь чему. Наше богатство — смех наш.
Вдруг Дмитрий, будто вспомнив что-то, сорвался с места и выбежал на улицу. Никитка, по обыкновению, бросился за ним. Дмитрий сбежал вниз по берегу и у самой реки обернулся к мчащемуся за ним Никитке, поймал его обеими руками, как мяч, и взволнованно зашептал:
— Никита, милый, сходи, позови Майыс, да чтоб никто не знал. Я тебе коня выстрогаю.
Потом он с Никиткой на руках бросился обратно, а наверху шепнул еще раз:
— Ну, иди, милый, — и, опустив мальчика на землю, принялся с остервенением колоть дрова. Сейчас он был похож на хмельного.
Приглашенная бойким Никиткой Майыс подошла к юрте, притронулась к двери, но быстро отвернулась и тихонько проскользнула мимо Дмитрия к огромным деревьям, стоящим над кручей. Дмитрий спустился вниз к реке. Вскоре Майыс вернулась, пригнав отбившуюся от стада телку, и прошла к своему дому. А Дмитрий, вернувшись, еще более возбужденный и радостный, широко распахнул дверь в юрту и вызвал Егордана во двор. Они уселись на дрова, и Дмитрий стал о чем-то горячо упрашивать Егордана.
— А голов-то у меня сколько? — ответил Егордан. — Одна ведь всего! Уж лучше ты меня, Дмитрий, в это дело не впутывай.
— Отец Василий согласен. Я у Боброва три рубля в долг выпросил. Вот они!
— Не знаю я, Дмитрий! Уж очень страшно! Я и слыхом никогда не слыхал про такие дела. А как она?
— Согласна! Согласна же! Прошу тебя, Егордан, сделай меня человеком!
— Ох, беда! — замотал головой Егордан. — Надумал же ты!
— Попу я уже сказал, что ты согласен.
— За глаза?! — изумился Егордан.
— Вера у меня в тебя большая.
Долго вздыхал Егордан, долго мотал головой, но под конец сдался.
— Давно бы так! — воскликнул Дмитрий и оглянулся по сторонам, словно искал повода побегать да пошуметь.
Вдруг он подскочил к навесу над входом в юрту и сорвал висевшее на столбе ружье. Грянул выстрел. Над лиственницами промелькнули три быстрокрылых чирка.
— Вот сумасшедший! — крикнул Егордан. — За версту!..
Из юрт высыпали перепуганные люди, от соседей ласточкой прилетела Майыс. Подошли даже приемные дети Веселова — медлительный толстяк Давыд и малолетний мудрец Петруха, шаркая огромными торбасами с чьих-то взрослых ног. На полдороге он остановился и стал размахивать пустыми рукавами изодранного пальто, тоже с чужого плеча. Даже старая Дарья, стоявшая в дверях, протянула наружу свой посох.
— Как есть с ума спятил! — проговорил Федот, когда все успокоилось.
— Верно, — с улыбкой подтвердил Егордан. — Он не только сам спятил, но, по-моему, еще и других с ума сведет.
— Без вина я опьянел! — весело объявил Дмитрий и побежал с ружьем в руках в сторону улетевших чирков.
Делая вид, что возмущаются виновником переполоха, люди стали расходиться по своим делам.
А на другой день в богатой избе Веселовых состоялось торжество по случаю того, что Лука Губастый на девятом году учебы одолел наконец третий класс.
Поздно вечером Федор зашел в бедную юрту в сопровождении своего «образованного» верзилы. Он с важным видом извлек из кармана сложенную бумагу и стал медленно развертывать ее.
— Удивительное письмо я сегодня получил от попа!
— От попа?! — вскрикнул, вскочив с места, Дмитрий и протянул руку. — От попа?!
— А почему тебя это так волнует? — сказал Федор, прикрывая письмо. — Ну-ка прочти, сынок, а мы послушаем.
— «Глубокоуважаемый Федор Алексеевич! — читал Лука Губастый. — Дмитрий Эрдэлир послезавтра, то есть в субботу, намерен привести ко мне вашу приемную дочь и обвенчаться с ней. Шафером должен быть Егордан, сын Лягляра. Я, потехи ради, согласился. Боюсь, что этот дуралей и в самом деле смутит девушку… Как ваши глаза? Молю бога о вашем здоровье. С уважением священник Василий Попов».
— Вот послушайте, полюбуйтесь! — возмутился Федор с таким видом, будто он эту новость только что услышал. — Оказывается, Дмитрий задумал насильно увести девушку. Опасные вы соседи! Не ожидал я от тебя этого, Егордан!
— А я впервые об этом слышу! — Егордан изобразил на лице искреннее удивление.
— Пошутил-то как чудно! — упрекнула сына старая Дарья. — Я всегда говорила, что когда-нибудь попадет тебе за твои глупые шутки… На-ка, возьми шкурку, — обратилась старуха ни с того ни с сего к Федосье.
Когда та подошла к ней, Дарья зашептала ей что-то на ухо, и Федосья тут же вышла из юрты. За это время Дмитрий успел прийти в себя после первого потрясения.
— Пошутил я, пожалуй, и вправду не очень удачно…
— Хороша шутка: решил человека украсть!
— Если попу можно потешаться, почему же мне нельзя?
Федор немного растерялся и обратился к сыну:
— Пойдем отсюда. А с девчонки я еще потребую ответа!
— Тут виноват только я! — воскликнул Дмитрий, загораживая Веселовым дорогу к двери. — Я виноват! Меня и суди!
— Девушка ни о чем не знает, — заявила Федосья, входя в юрту.
— Погоди! А кто тебя просил ходить к ней? Уж и предупредить успели! Ух, осиное гнездо! — возмутился Федор. — Эх, надо было бы нам с нее начать… Отойди, собака!
Федор хотел было оттолкнуть Дмитрия от двери, но тот даже не шелохнулся. Тут вперед вышел Лука и, положив свои огромные лапы на шею Дмитрия, внезапно рванул его в сторону и одновременно пнул ногой. Дмитрий полетел прямо на нары.
— Не бейте его! — подошел к Веселовым Егордан.
За ним, что-то сердито выговаривая, стояли старик Лягляр и Федот.
Громко ругаясь, в дверях появилась Варвара. Мужчины боязливо расступились перед ней.
— Парень пошутил, а вы тут шум подняли! Впервые, что ли, он шутит? Девушка и понятия ни о чем не имеет.
— У нее-то мы сами спросим!
— Попробуйте! Только попробуйте! — бушевала Варвара, засучивая рукава и оголяя свои мощные руки. — Мы хоть и бедные и сироты, но тоже люди. А ты, Федор Алексеевич Веселов, не стыдись, кричи повсюду, что девушка из твоего собственного дома чуть не удрала с нищим Эрдэлиром! «Не сладко, видать, жилось ей», — скажет всякий. А она, бедняга, со стыда может руки на себя наложить. Слышите, люди добрые! Если что случится с Майыс — отвечать Федору!
Страшно стало всем, когда огромная старуха с взъерошенными волосами стала наступать на своего хозяина. Боязливо съежившись перед ней, Федор медленно жался к двери. А растерявшийся не менее отца Лука бессмысленно поглядывал на всех своими маленькими глазками, и вывернутая нижняя губа его то и дело вздрагивала.
— Ну, пойдем, Лука.
Веселовы тихо вышли. Огромная фигура бесстрашной батрачки тоже скрылась за дверью.
То ли остерегаясь дурной молвы, то ли не рискуя лезть в драку с Варварой, то ли боясь возмущения всей бедноты в округе, но только Федор не стал бить Майыс. Пригрозив ей, он сел за стол допивать с сыном водку в честь окончания им третьего класса.
А обитатели маленькой юрты, проклиная в душе предателя попа, поворчали на неугомонного Дмитрия и притихли.
На другой день хозяева большой избы переехали в свою родовую летнюю усадьбу Эргиттэ.
Лягляры полмесяца в году косят для себя. Эти две недели — время полного счастья в семье, когда можно потрудиться на своей родной земле-матушке. Об этом здесь мечтают весь год, заранее обсуждают все мелочи, советуются.
И вот наступает долгожданная пора. На работу выходят не торопясь, возвращаются с покоса пораньше, чтобы хорошенько отдохнуть, и сидят потом допоздна за разговорами. А когда бывает какая-нибудь охотничья добыча, все участвуют в приготовлении ужина.
Посреди Дулгалаха раскинулось большое озеро, окруженное камышами, а немного поодаль рассеяны маленькие озерца. Красавица Талба сверкает на солнце, огибая покос возле самой юрты. Среди осоки и камышей по кочкам шныряют утята. Прямо из-под ног с громким криком вылетает кряква. В легкой, прозрачной воде Талбы по каменистому дну рыщет стая окуней, поблескивает серебряный бок ельца, стремительно проносится щука, наводя ужас на речную мелкоту.
В лесу свистят рябчики. Из-под густых сучьев бурелома выскакивает заяц. Прижав уши к спине, он прыгает, растягиваясь во всю длину. Краснобровый тетерев взмывает с земли, задевая крыльями ветви деревьев.
Семилетнего Никитку не заставляют много работать.
— Кости у него хрупкие, успеет еще попотеть. Пусть после нашей смерти скажет с благодарностью: «Родители меня жалели», — говорят взрослые.
Мальчик больше охотится и рыбачит. Между озерами взрослые ставят силки на уток, а в соседнем лесу — петли на тетеревов и зайцев. Никитка обходит эти нехитрые снасти, ведя за руку или таща на спине маленького Алексея. Раз по семь на дню мальчики купаются в Талбе, разбрызгивая вокруг себя хрустальные капли.
Только посторонние люди иной раз высказывают опасение по поводу такой рискованной самостоятельности детей. Но Лягляров искренне обижает людское недоверие к их родной реке, родным местам, родному Дулгалаху.
— Что вы! Да разве можно так думать про нашу матушку Талбу! Посмотрите, какая в ней веселая и прозрачная вода, — насквозь все видно. Разве может добрая Талба, которая и поит и кормит нас, погубить своих сыновей Никиту и Алексея!
И росли мальчики прекрасными пловцами. Они ныряли, доставая со дна понравившиеся им камешки или раковины, часами нежились на воде, как на мягкой перине. Родители знали, что их дети могут посинеть от холода, но утонуть — никогда!
Так же и в тайге, в царстве доброго Баяная! Разве могут дети заблудиться в своем лесу! Семейство Лягляров вдоволь наслаждается свободой. Летом в Дулгалахе не встретишь ни одного постороннего человека, даже Эрдэлиры неделями косят в других местах, — такая уж тут глухая окраина. Лягляры сами себе хозяева, здесь их царство!..
Старик Лягляр косит современной литовкой, но приемы у него от древней якутской горбуши: он высоко поднимает косовище и каждый раз отбрасывает подрезанное сено. А Егордан косит, словно и не размахиваясь, только широко поводя плечами. Он и былинки нигде не оставит, все срезает вчистую, под самый корень.
Во время отдыха в старике просыпается искусный рассказчик. Кажется, что он и не утомился нисколько. Несмотря на свои семьдесят с лишним лет, дед крепок, как пень лиственницы. Характер у него мягкий, однако стоит ему остаться без нюхательного табака, как старик становится неузнаваемым. Тогда он беспрерывно, трет свои глубоко сидящие, маленькие старческие глазки и, тщетно стараясь высморкаться, без конца мнет припухший нос. Тут он способен из-за пустяка разразиться самой отборной бранью. А когда табак есть, дед становится добрым и ласковым.
Старик Лягляр, в прошлом знаменитый стрелок из якутской кремневки, часто удивляется тому, как это нынешним охотникам не всегда удается попасть в дичь из дробовика.
— Ну и целятся! Ну и стреляют! — говорит он. — Куда же идет столько дробинок! Их ведь на целую лопату!
— Да хоть и много, а случается, что не попадешь, — говорит отцу Егордан, который, к своему великому удивлению, тоже иногда может промазать.
Сам старик Лягляр как-то в молодости поспорил, что попадет из кремневки со ста шагов в березовый листок, приклеенный к стене амбара. И действительно, попал. Друзья были немало удивлены и предложили ему стрелять вторично. Но на этот раз следа от пули не нашли. Все стали насмехаться над знаменитым стрелком, — говорили, что он не только в цель, но даже в амбар не попал. Тогда Лягляр вытянул нож и извлек из первой пробоины обе пули. После этого он стрелял с шестидесяти шагов в лезвие ножа, и пуля расщепилась о лезвие на две равные части. Да что говорить, — он попадал из берданки в ухо лося, который лежал за рекой, в кустах, лишь едва высунув голову.
Отец и сын вспоминают различные случаи на охоте. Вот, например, Петр Чомут. Однажды, говорят, он подстрелил лося. Тот повалился на спину и лежал, дрыгая длинными ногами. А Петр, предвкушая вкусное блюдо, поспешно стал отвязывать от седла котелок. В это время лось вскочил на ноги и убежал в лес. Потом, рассказывают, Петр Чомут подстрелил гуся. Достав его из воды, он долго топтал птицу ногами, перекручивал ей руками шею, после чего, бросив добычу на землю, стал надевать штаны. А в это время гусь, насмешливо гоготнул что-то вроде: «Будь здоров!» — взмахнул крыльями и улетел в небесные просторы.
Один рассказ сменяется другим. Вспоминают, как знаменитый бегун, сын Чабычаха, догнал и схватил лисицу, а потом говорил своей дряхлой матери: «Слаба лиса ногами, в чистом поле, может, и ты бы догнала». Вспоминают, как славный и простодушный силач Яков Сыйылла в сердцах ударил однажды упрямого вола по шее, отчего оглушенное животное повалилось замертво на землю. Тогда Яков привязал вола поверх дров к саням и сам приволок их домой.
Вспоминают знаменитых певцов и сказителей, безудержных лгунов и неподкупных праведников, великих картежников и умелых работников, умерших давным-давно и живущих поныне, счастливцев и неудачников. Все это тоже много раз слышано, сотни раз пересказано, но всегда кажется новым и интересным. А после приятного разговора опять за работу!
Насладившись двухнедельной свободой, все семейство отправляется на покосы богачей, и до следующего года Лягляры прощаются со своим вольным житьем. Только старик Лягляр остается в Дулгалахе ждать, когда подсохнет скошенное сено.
Егордан с Никиткой собрались за реку в Киэлимэ на покос Федора Веселова. Никитка чувствовал себя счастливцем, — он впервые в жизни надел новую рубаху, сшитую ему тихой Лукерьей из той самой бумазеи, что была получена от Федора Веселова.
По пути Егордан решил сделать солидный крюк, верст пять, чтобы заглянуть в Эргиттэ, к Веселовым. Он надеялся окончательно рассчитаться с Федором и на часть заработанных денег получить у него муки да, кстати, повидаться с матерью.
Федор по-прежнему мучился глазами и проводил целые дни дома, наводя страх и тоску на всех домочадцев, кроме своей любимицы и поводыря — маленькой Аксиньи да Луки, которого почти никогда не бывало дома. Лука картежничал и пьянствовал, разъезжая по всему наслегу.
Никитка был очень опечален тем, что они не застали бабушку Варвару: она ушла с Майыс и Давыдом на сенокос, куда-то в сторону от усадьбы.
Егордан дополнительно к прежнему уговору нанялся к хозяину и на осень: он взялся расчистить в лесу «полпуда земли», иначе говоря — участок, который можно засеять двадцатью фунтами зерна. Кроме того, он еще должен будет нарубить сто возов сухих дров на зимнюю топку. Таким образом, к прежним четырем рублям прибавилось еще четыре в счет нового уговора. А пока он получил пять рублей деньгами, тридцать фунтов муки, кирпичик чаю, пять фунтов масла, две оленья шкуры, семь аршин ситцу Федосье на платье да по два фунта сахару и табаку.
Долго примеряли Егордану несколько старых рубах малорослого Федора, но ни одна не налезала на его широкие плечи. Наконец нашли подходящую рубаху с продранными локтями, Луки Губастого.
— Ты это ценить должен: с единственного сына рубаху для тебя снял! — вздохнул хозяин.
Егордан оставил матери фунт табаку и немного сахару, а все остальное привязал к деревянной манаге и, взвалив ее на плечо, вместе с Никиткой двинулся дальше, на покос Веселова. Возвращаться сейчас домой — значило терять дорогое время, а оставлять приобретенное добро здесь он не хотел, потому что в страдную пору долго могло не оказаться попутчика на Дулгалах, да и с покоса было ближе до дома, чем отсюда.
Следуя по «дороге Егоровых», Егордан и Никитка переправились через Талбу и вступили в пределы знаменитого луга Киэлимэ. В этом месте горный хребет, за которым лежал соседний наслег, полукругом отступал от реки, образуя обширную пойму. Точнее сказать — здесь раньше проходил широкий рукав Талбы, постепенно превратившийся в огромное озеро. После того как силами всего наслега отсюда прорыли канал и спустили это озеро в реку, пойма, заливаемая каждый год вешней водой, стала давать невиданный в округе урожай трав.
Роскошным ковром распростерся безбрежный луг Киэлимэ, уходя к синеющим сквозь марево далеким горам. Здесь работает беднота со всего наслега. Можно смело сказать, что бедные люди собственными руками создали этот благодатный луг. В молодые годы старик Лягляр батрачил тут вместе с другими юношами у отца нынешнего князя, Дормидонта Сыгаева, который был владыкою не только Талбинского наслега, но и всего Нагылского улуса. Три поколения бедняков трудились здесь на чужой земле.
Под обильной травой скрываются неизвестно когда и кем вкопанные столбики. Каждый год в Петров день собираются на лугу все главари наслега или их доверенные лица и, разъезжая верхом от одного столбика к другому, протаптывают межи, устанавливая таким образом границу участков, принадлежащих разным богатеям. Всадники то скрываются с головой в высокой траве благодатного Киэлимэ, то снова появляются на поверхности волнующегося зеленого моря. После раздела участков богачи пируют, сидя вокруг огромного костра. Они пьют водку и спорят о том, чей род богаче, старше и знатнее. Эти споры нередко приводят к ссорам и даже дракам.
Помимо столбиков существуют и более устойчивые приметы, по которым определяют границы участков. Отсюда вот до той одинокой ивы — земля Егоровых, тоже в свою очередь давным-давно и навсегда поделенная между братьями. От ивы до того холма — земля Семеновых. От холма же до другого берега маленького озерка, прозванного из-за невероятной глубины и круглых очертаний «Чертовым глазом», — двенадцать десятин Веселова, на которых предстояло работать Егордану. Оттуда до самого края луга, на сотни десятин, тянутся владения Сыгаевых. Все участки обедневших, разорившихся или вымерших владельцев тем или иным путем переходят к князю Сыгаеву. Вот почему число хозяев в Киэлимэ с каждым годом убавляется.
Люди Сыгаевых, Веселовых, Егоровых, Семеновых и других владельцев располагаются на лугу обособленными, порой враждующими между собой таборами. Внутри же каждой группы работников в большинстве случаев связывают родственные или соседские отношения.
На безбрежном лугу там и тут виднеются шалаши, повсюду дымят костры, копошатся люди, утопая по грудь в высокой густой траве, ослепительно сверкают отполированные косы. Ходит под ветром, волнуется высокая трава, и перекатываются по лугу огромные валы. Но с каждым днем плешинки укосов становятся все шире и наконец сливаются воедино, оставляя лишь тонкие полоски трав на пограничных межах. К осени вся ровная поверхность луга словно расчерчена сеткой межевых полос и утыкана тысячами копен.
Егордан с сыном шли по лугу, с трудом нащупывая в траве еле заметную тропку. Только они подошли к Чертову глазу, как от группы людей на сыгаевском участке отделился человек и бросился к ним, то исчезая в зарослях, то появляясь вновь. Через несколько минут возле них очутился запыхавшийся и радостный Дмитрий Эрдэлир.
— Чего остановились? Пойдемте к нам, будем жить вместе, — проговорил он.
Но Егордан не согласился: далеко, мол, ходить на покос. Оказывается, кроме Дмитрия и Федота, на лугу Сыгаевых работали два батрака Котловы.
Эрдэлир, не обращая внимания на зовущих его товарищей, помог Егордану соорудить нехитрое жилище. Они быстро выкосили поляну под шалаш, вбили в два ряда колья, стянули их поверху ивовыми прутьями, положили вдоль жердину и накрыли все сооружение свежескошенным сеном. Потом сели вместе пить чай.
На прощание Егордан дал Дмитрию немного чаю и табаку «на всех».
— Сразу заткну им рты гостинцами, если ругаться будут, — заявил Дмитрий. — Разожму эту руку — чай, другую — табак! Чего им еще надо? Ох, и соскучился я по вас! Промах дал, что родился братом Федота! Ну и скука с ним! Может, все-таки придешь к нам жить, а?
— Иди лучше ты к нам, — предложил Егордан.
— Далеко.
— А нам что же, ближе?
Дмитрий задумчиво прищурился и ответил:
— А в ту сторону ниже, легче ходить… У нас и вода лучше.
— Да у вас там ржавая вода.
— Опять же выгода! — обрадовался Дмитрий. — Чаю не надо!
Потом он порядком насмешил Егордана и Никитку, искусно передразнивая своих товарищей по артели, показывая, как каждый из них возмутился бы, узнав о его желании перейти в шалаш Лягляров.
Наконец Дмитрий ушел к своим — «затыкать рты» гостинцами.
Два дня подряд шел сильный дождь. Егордан и Никитка разводили костер у самого входа в шалаш. Отцу и сыну никогда не было скучно, они подолгу оживленно беседовали. К тому же их часто навещал Дмитрий.
В эти дни Егордан был доволен судьбой. Благодаря заботам русского фельдшера Боброва он вполне оправился от долгой и опасной болезни. На ровном и обильном травой Киэлимэ его коса срезала не меньше, чем в прежние годы. Сидя с сыном и поглаживая оленьи шкуры, полученные от Федора, Егордан весело говорил:
— На зиму сошью себе из этих шкур доху и буду подсмеиваться над морозом. А на подать царю вот… — И он вытаскивал из-за жердинки шалаша бережно завернутую в тряпку пятирублевую бумажку и усмехаясь добавлял: — Обеспечили на целый год и себя и бедного царя…
Наконец выдалось вёдро.
Однажды Никитка пришел в шалаш раньше отца, чтобы вскипятить чай. Егордан остался на покосе.
После дождя солнце пекло особенно жарко. Быстро подсохшее сено хрустело под ногами, как первый снег.
Никитка развел костер из сучьев и подвесил на палку котелок с водой. Свою новую рубаху мальчик снял и разложил на земле. А сам отправился за топливом в заросли ивняка. Собирая хворост, он что-то беззаботно напевал, то и дело подпрыгивая и всячески стараясь выразить довольство всем на свете. В груди у него было свободно, в голове светло, на душе легко.
Вдруг Никитка услышал топот лошадей; казалось, где-то несся целый табун и будто бы кто-то с треском рвал огромное полотнище. Удивленный мальчик выбежал из кустарника… и уронил собранный им хворост…
Буйно горел его шалаш, поднимая к небу огненные крылья, словно хотел оторваться от земли и улететь.
Никитка бросился туда. Он падал, вновь поднимался и бежал, бежал к шалашу.
А из шалаша во все стороны торчали огненные стрелы. Красные, желтые, белые, они, как живые, устремлялись ввысь, наклоняли свои острия, бросались друг на друга, расходились в разные стороны и опять кидались в битву. Брызгами летели тысячи искр и гасли на лету, но на смену им взлетали новые, а по жердям ползли, извиваясь и вытягиваясь, огненные черви, сверкая медными, золотыми и серебряными жилками. Вокруг шалаша летали тысячи огненных бабочек. Шалаш все вытягивался вверх, будто хотел своими широкими огненными крыльями коснуться синего неба.
Никитка спотыкался, падал и снова бросался вперед. С разных сторон тоже спешили люди. Но всех опередил Дмитрий Эрдэлир, — он подбежал с колом в руках раньше других и начал раскидывать пылающие стенки шалаша. В это время в шалаше раздался страшный грохот, и Дмитрия обдало огненным смерчем. Будто чем-то огромным ударили его в грудь, и он отлетел на несколько шагов.
— Убило! — заревел Никитка и упал на колени.
Но Дмитрий быстро поднялся. Снова подбежав к огненному вихрю, он подцепил колом ружье Егордана и отбросил его далеко в сторону.
— Жив! — Никита вскочил на ноги и рванулся к шалашу.
Его гордость — его новая рубаха пылала, билась на траве, как живая. Громко вскрикнув, Никитка схватил ее и прыгнул в озеро. Он неистово размахивал горящей рубахой и хлестал ею по воде. А вокруг него летели дымящиеся лоскутки…
Рядом с мальчиком что-то тяжело шлепнулось в воду. Чьи-то сильные руки схватили Никитку и понесли.
— Все это его шалости! — произнес над ухом Никитки сердитый голос. — А ведь большой парень!..
Сверху на него смотрели незнакомые лица. Они сливались в одно, кружились и опять расплывались.
— Такой большой парень, а глупый!
— Эх, беда, беда! — послышался голос Егордана.
Мальчик сразу очнулся. Перед ним стоял отец, держа под мышкой вилы.
Обгорелый остов шалаша походил на скелет какой-то сказочной огромной птицы. По жердям быстро поднимались огненные пташки.
В стороне, едва держась на обгорелой поперечине, кипел медный котелок.
Никитка, совершенно мокрый, понуро стоял, прижимая к себе локтем уцелевший рукав. Это все, что осталось от рубахи.
Какие-то люди, удаляясь в поле, обсуждали происшедшее.
— Ну и парень! — говорили они. — Уже совсем взрослый, а в такой день костер развел у самого шалаша!
Перед Никиткой, выставив вперед свое круглое лицо, сидела на земле жена Григория Егорова — Харитина. Ее черные глазки выделялись на белом полном лице, словно черные бусинки, катающиеся по блюдечку. Эта богачка славилась своим острым языком и властным характером. Было прежде и у нее свое горе в жизни — кривой передний зуб. Поэтому, когда Харитина разговаривала или смеялась, она почти всегда прикрывала рот левой ладонью. А недавно она выдернула этот зуб и теперь, несмотря на щербатый рот, чувствовала себя вполне счастливой.
— Что это ты, паря, спалил шалаш и будто остолбенел? — обратилась она к мальчику.
Оказывается, Никитка должен был радоваться после такого подвига! Мальчик отвернулся, он чувствовал, как от слов Харитины у него коченеет все тело.
— А что это он держит под мышкой, наш герой? Неужто рукав от рубахи? — произнесла она. — Паря, это что? Рукав от твоей рубахи? Никак, сгорела?
Никитка вместо ответа промычал что-то и показал Харитине рукав.
— А ты, паря, надень хоть рукав, больше ведь ничего не осталось. — И Харитина весело захохотала, обнажая свои красные десны.
— Не стыдно тебе смеяться над ребенком? И впрямь, чем больше у людей богатства, тем меньше у них совести! — раздался сердитый голос Эрдэлира.
Услышав слова своего друга и защитника, Никитка вдруг горько заплакал.
А Харитина оглядела их своими черными, как угольки, глазами и сказала:
— Ох, беда, друзья! Ну, пейте чай. И так уж котелок весь выкипел. Гляди, парень-то как убивается! Вырастет — еще, пожалуй, мстить мне будет. Только я не доживу до того времени. Да и в шутку сказано. Подумаешь, рубаха!..
— Твои шутки здесь никому не нужны, а помочь ты все равно не захочешь. Лучше тебе уйти отсюда.
— Что?! Это кто же меня гонит? Эрдэлир, нищий Эрдэлир? Меня? С моего луга?
— Твой луг — там! — указал Дмитрий в сторону участка Егоровых.
— А твой где? Ни там, ни здесь… Нету твоего!
— Скоро все моим будет.
— Что?!
— Все будет наше!
— Ишь ты! — изумилась Харитина. — Это ты что, у фельдшера своего научился?..
Харитина встала и быстро зашагала прочь. Между копнами замелькало ее синее сатиновое платье.
— Ну, дорогие! Что будем делать? Давайте чай пить! — С этими словами Егордан снял котелок и поставил его на землю. — Все мои труды за год сгорели… Хоть бы мне, уроду, деньги с собой носить!
— И деньги?! — разом вскрикнули Дмитрий и Никитка.
— Что деньги?.. Спасибо тебе, Дмитрий… — Егордан от волнения осекся и кашлянул. — Сына мне спас. Я-то ведь совсем растерялся, а малый все дальше и дальше идет, прямо на середину озера норовит. Спасибо тебе, друг…
— Да что ты! — даже удивился Эрдэлир. — Ведь это он меня спас. Не он — так, пожалуй, я бы вовремя не сообразил прыгнуть в воду. А бросился за ним — и потушил на себе огонь, — ответил Дмитрий, оглядывая себя. Торбаса его сморщились и зияли дырами, на штанах, и без того рваных, появились бурые пятна, опаленная рубаха висела клочьями. — Так что спасибо тебе, брат Никита, — добавил он.
— Ты и ружье уберег, — продолжал благодарить Егордан.
— Да оно само голос подало. Умное ружье! — засмеялся Дмитрий. — Как заорет мне прямо в ухо: «Спаси, дурак!» — И он, закрыв ладонями уши, покачал головой. — Как грохнет! Вот так прошел заряд, с огнем и дымом вместе, вот так, — показал он рукой. — Нагнись я на вершок ниже, скверно бы дело кончилось. Хорошо, что от пламени назад подался. Так вот, от ружья огонь спас, от огня — вода, от воды — суша! Дай-ка, Никита, мне твой рукав, попробую штаны залатать, хоть на самых видных местах. Завтра сено убирать будем, придут разные красавицы, неловко все-таки.
— Федор говорил, что пошлет сюда Майыс с Давидом.
— Да что ты?! — испуганно и в то же время радостно воскликнул Дмитрий. — Ну, я пойду.
И он зашагал в поле, задумчиво крутя в воздухе рукав от Никиткиной рубахи, а легкий ветерок ерошил на нем обгоревшие лохмотья.
Когда Егордан покрывал новый шалаш свежескошенным сеном, пришли тяжело нагруженные Майыс и Давыд.
Смеялся над происшедшим глуповатый увалень Давыд, тихо вздыхала, поглядывая на Никитку, добрая Майыс.
А вечером пришел Дмитрий и вместе с Майыс стал мастерить для нее маленький шалашик. Они пристроили его вплотную к шалашу Егордана. Оставшийся на вечер без дела Давыд пошел к работникам Сыгаевых.
Когда с жильем Майыс было покончено, Дмитрий сказал Егордану:
— Я решил жить с вами.
— Вот оно как? — притворно удивился Егордан. — Но ведь к нам далеко ходить с твоего покоса.
— Ничего, привыкну.
— Да вроде и в гору. — Егордан присел на корточки и, прищурив левый глаз, посмотрел в сторону шалаша сыгаевских работников.
— Нет, наоборот, под гору, — возразил Дмитрий.
— А мне казалось, что и вода там лучше…
— Какое там! — прервал Дмитрий Егордана. — Ржавая стоячая вода, болото. Нет, я перехожу! — И Дмитрий побежал за своей постелью.
Вскоре он вернулся и привел с собой братьев Котловых. В шутках и прибаутках прошел вечер. Уходя, младший из Котловых, прозванный за свой невысокий рост «Иваном Малым», снял с себя рваный пиджачок и дал его Никитке поносить.
Егордан, казалось, позабыл о своем несчастье. Он смеялся так же весело, как и до пожара, и даже находил, что, в общем, все обошлось благополучно.
В самом деле, сын жив и невредим, ружье и мука спасены благодаря удалому Эрдэлиру. А ведь могло случиться и много хуже.
— Мы с царем оба пострадали, — шутил Егордан: — у меня вещи сгорели, а у царя — пятерка!
Вечером, перед сном, Егордан обратился к мальчикам:
— Никитка и Давыд, вы тут моложе всех, припасите-ка на завтра дров.
— Сами пойдете! Я вам не раб! — огрызнулся Давыд.
— И то правда! — быстро согласился Дмитрий, опережая готового возмутиться Егордана. — Тут все равны. Давайте тянуть жребий.
Все охотно и весело согласились.
Дмитрий взял пять спичек, из которых две отмстил угольком, и сунул их в рваный картузик Давыда. Встряхнув картузик, он провозгласил:
— А ну, вытаскивайте! Пойдут те, кому достанутся спички с отметкой.
— Есть! — радостно вскрикнул Давыд, вытащив спичку. — Я не иду.
Никите и Егордану тоже достались спички без отметины.
Пришлось отправиться за дровами Майыс и Дмитрию. Вдогонку им неслись торжествующие крики Давыда:
— Бедные, несчастные!.. Рабы, дровосеки!
За дровами идти или за молоком, которое выпрашивали в одинокой избушке, стоявшей вдалеке под горою, — во всех случаях в шалаше тянули жребий, и неизменно Майыс с Дмитрием постигала «неудача». Каждый раз они уходили, сопровождаемые издевательствами Давыда, а Егордан понимающе усмехался, но вслух сочувствовал их «беде».
Однажды ночью Давыд, лежавший у входа, тревожно разбудил Егордана:
— Утки сели, стреляй, Егордан…
— Да нету зарядов, все сгорело, — ответил Егордан и, повернувшись на другой бок, снова захрапел.
— Вот обида! Ну, тогда хоть спугну их.
Давыд выскочил из шалаша и забегал вокруг озерка. Он фыркал изо всей силы, хлопал в ладоши и кидал в воду комья глины. Потом, вернувшись, заорал во всю глотку:
— А где Эрдэлир? Куда девался Эрдэлир? Какой черт утащил его? Эй, Майыс!..
Не успел Давыд обежать жилище Майыс и оказаться у его входа, как Дмитрий пробил головой общую стенку шалашей и, проскользнув на свою постель, укрылся с головой.
— Майыс, ты не видала Эрдэлира? — снова раздался голос Давыда.
А Егордан, быстро прикрыв отверстие в стене, пробитое Дмитрием, крикнул:
— Да ты что, дуралей, сбесился, что ли? Вот же он, Дмитрий!
Прибежавший обратно Давыд совсем растерялся.
— Так ведь не было же его здесь!
— Молчи! Спать не даешь. Еще с вечера тут.
— Да ведь не слепой же я, не было его…
— Зрячий дурак хуже умного слепца видит.
Парень лег, обиженно посапывая и что-то бормоча себе под нос. Но с этой ночи он стал настороженно следить за молодыми людьми и уже не так активно выражал свой восторг по поводу «неудач», выпадавших на долю Майыс и Дмитрия при очередной жеребьевке.
Наедине Егордан не раз порицал Дмитрия за легкомыслие. Но тот совсем потерял голову от любви и не только не задумывался над будущим, но, казалось, даже не понимал упреков Егордана, хотя и слушал его со вниманием. Он был уверен, что нет на свете такой силы, которая могла бы помешать его счастью.
— Неужели ты хочешь пойти наперекор судьбе? — наступал на него Егордан.
— Мы с ней во всем согласны, чего же еще? — медленно отвечал Дмитрий.
— Так ведь наша судьба не от нас зависит.
— А от кого же? Не от богача ли Федора Веселова да от попа Василия Попова?
— А все-таки нельзя так играть счастьем девушки.
— Да я ведь не играю, не играю я! — горячо уверял Эрдэлир. — Ее счастье только со мной. А чем я хуже других? Разве вот штаны рваные ношу? Но ведь люди подбирают себе штаны, а не штаны людей… Ты сравнивай людей голыми.
— Лисиц сравнивают по меху, а людей по богатству, — печально произнес Егордан. — Шерсть-то ведь на нас и не росла никогда. Мы голыми родились, голыми и умрем. Сам рассуди: отец не отдаст, поп венчать не станет. Как же ты после этого думаешь жениться на ней?
— Вот весною возьму Майыс и убегу с ней в тайгу, тогда ищи меня…
— А не слыхал ты, как у нас говорят: «У царя руки длинные, у закона глаза зоркие»?
— Может, скоро отрубят царю руки, а у царского закона глаза лопнут! Виктор Алексеевич не верит, что царь долго продержится.
— Враг он царю-то…
— А Егордан у нас первый друг царю и богачам, так, что ли?
— А что им от того, враги мы им или нет? — возражал Егордан.
— Как что? — удивлялся Дмитрий. — Да если на каждого богача по сотне батраков войной пойдут…
— Как же! Войной! Да мы, бедняки, всегда между собой грызлись, лишь бы только богачу угодить. Посмотри на брата своего Федота! Ведь не слепой видит и не глухой слышит, что русский фельдшер мне жизнь спас, а якут Веселов одно знает — пот из меня выжимать. А Федот, точно брехливый пес, на фельдшера лает, Федора славит.
— Надо открыть глаза и уши…
— Как же! Откроешь нам глаза! Нет, брат, мы слепые. Не откроешь, раздерешь только да больнее сделаешь. Лучше и не ковыряться в наших глазах.
Долго сидел Дмитрий, уставясь в землю, но вдруг встрепенулся и, выпрямившись, сказал, сверкая глазами:
— Нет, никакие законы царские, никакие попы и богачи не разлучат нас! — Потом, обернувшись в сторону маленького шалаша, он демонстративно крикнул: — Пошли, Майыс, за дровами!
Когда Майыс смущенно вышла наружу, Дмитрий смело взял ее за руку и повел к рощице за хворостом.
Вот идут они, держась за руки, позабыв все закону земные и божеские, не загадывая на будущее, вольные и сильные, преисполненные своим сегодняшним счастьем, А на другом краю озерка сидит Давыд с удочкой, и оттуда, издалека, доносятся его угрозы:
— Погоди, Майыс, все расскажу. Уж больно смело ты с Эрдэлиром шагаешь!
— Вот и пошли мы против богачей! Открывай после этого нам глаза… Нет уж, слиплись они у нас наглухо, — пробормотал Егордан и вдруг громко крикнул: — Никита, иди, спать пора!
Опытный огород фельдшера Боброва и учителя Кириллова дал к осени обильный урожай. Убирать овощи им помогали Афанас Матвеев и Дмитрий Эрдэлир. Учитель и фельдшер, желая научить якутов огородничеству, каждому предлагали отведать овощей. Но все эти странные растения, кроме картофеля, не понравились жителям наслега.
Да и названий-то таких они никогда не слыхали. Называется «огурец», а на самом деле нечто вроде корня редкостной болотной травы, от которой замертво падают коровы; «капуста», а листья как у полевого хрена. И еще какой-то «укроп» — просто пахучий чертополох, что обильно растет на дворе заброшенной избы. Вот картошка — дело другое! Сытно, вкусно, обильно — это тебе не какая-нибудь ерунда. И многие запасались картофелем для посадки на будущую весну.
Фельдшер все больше и больше сближался с людьми. К тому же он уже не раз брал верх над самым почтенным в наслеге человеком — князем Сыгаевым.
Вначале, когда Бобров только еще собирался огородничать, князь говорил всем, что это пустая затея: бог, мол, ничего не даст тому, кто в него не верит, и огород фельдшера покроется черной землей. А к осени фельдшеровы грядки, как назло, дали богатый урожай.
Или такой случай. Летом, когда наступила засуха и хлеба стали блекнуть, князь собрал народ, чтобы отслужить молебен. А фельдшер, показывая людям на какой-то предмет под стеклом, круглый как часы, висевший у него в комнате, говорил:
— Служите не служите, а дождя, согласно науке, пока не предвидится.
Отслужили молебен, обошли кругом церковную поляну, кропя землю святой водой, а дождя так и не было. Потом разнесся слух, будто круглое стекло у фельдшера обещает дождь. Казалось бы, и все приметы, и сны самого князя, не говоря уже о предсказаниях шамана Ворона и нескольких стариков, предвещали огненную засуху. И что же? Действительно, через несколько дней проливной дождь зарядил на целые сутки.
К фельдшеру ходили не только лечиться, не только посмотреть на диковинные овощи, но и послушать его самого и учителя: они оба охотно рассказывали о южных странах, о больших городах, о том, как все устроено на свете.
Из рассказов выяснялось, что не только в Талбинском наслеге, в Нагылском улусе богатеи захватили себе лучшие земли и привольную жизнь. Повсюду, оказывается, у богача праздного растет и растет состояние, а бедняк все нищает, не зная отдыха в тяжелом труде. Оказывается, не только в Талбинском наслеге бедняков в десять раз больше, чем богачей, а земли у них в сто раз меньше.
Не бог, оказывается, приносит богатство, а пот и кровь народные. Но богатых и тойонов охраняет суд — царские законы. Вот почему против царя и богатеев боролись и борются сотни и тысячи лучших русских людей. Этих людей расстреливают, вешают, гноят в тюрьмах, мучают в ссылках.
Царь — враг народов, а те, кто идет против царя, — друзья.
Все это понять довольно легко, но очень трудно пойти против бога, которому с детства молились, против закона, которого привыкли бояться, против тойона, волю которого привыкли покорно исполнять.
«Все это так, все это правда, но не мне же первому выходить в бой за правду», — рассуждали про себя люди.
Выпал снег, настала зима.
Однажды вечером Дмитрий Эрдэлир ворвался в юрту с корзинкой мелкой рыбы в руках и крикнул.
— Гости приехали!
Никто еще не успел удивиться новости, как в юрту вошли русский фельдшер Виктор Алексеевич, аптечный сторож Афанас Матвеев, Роман и Григорий Егоровы, а также один из зажиточных хозяев с угодьев Эргиттэ, Павел Семенов. Вскоре зашел в сопровождении маленькой Аксиньи и Федор Веселов. Он был без шубы и, как всегда, с завязанными глазами.
Гости лишь обменялись с хозяевами обычными «что нового?» да «как живете?» и тут же принялись шумно спорить, продолжая, видимо, давно начатый разговор. Дело в том, что сегодня всем наслегом затеяли неводить на большом озере. Неводов было два: один — Веселова, другой — Романа Егорова. И вот, когда дело дошло до дележа добытой рыбы, возникла крупная ссора, которую эти люди и принесли сюда с собой.
Русский фельдшер, энергично размахивая руками, то и дело встряхивая своей огромной шевелюрой, горячо и громко говорил по-русски. «Чистые» чинно и ядовито возражали ему по-якутски. Переводил Афанас, явно выказывая свою симпатию фельдшеру.
— А вы скажите: кто плел ваши невода? Кто сучил для вас волосяные нити, сдирая кожу с ладоней? — обращаясь к Федору Веселову и Роману Егорову, спрашивал русский. — Беднота мается на морозе, заводя невод, а вы себе расхаживаете по берегу в своих теплых шубах! Так почему же вы забираете по десять долей отборной рыбы, а бедноте швыряете лишь одну долю, да и то мелочи? Почему сидящему в своем просторном доме князю Сыгаеву, его жене, купчихе Пелагее, их сыну и снохе, даже их маленькому внуку, да и попу с начальником почты Тишко тоже причитается по две доли? Где правда?
— Бедняки не даром на нас работают, — возражал Роман Егоров, дрожа от злости. — Да и как не работать за деньги?
— А откуда вы эти деньги берете? Рубль, выжатый из бедняка, вы ссужаете ему же, с тем чтобы через год потребовать два. Воз сена, заготовленный для вас бедняком, вы ему же даете в долг, а через год требуете три воза.
— А разве мы насильно даем в долг? Сами покоя не дают, все умоляют: «С голоду помираю. Спаси, сделай милость!» Пусть не берут, я с горя не заплачу, — заржал, точно жеребенок, тонкоголосый Григорий Егоров. — Пусть не берут: спокойнее будет. Их выручаешь, а потом сам же оказываешься людоедом!
— А как же бедняку не просить! Ведь вы же доводите его семью до голодной смерти!
— Жили мы, якуты, до сих пор тихо и мирно, — топчась на месте, произнес Федор Веселов, прижимая ладонь к больным глазам. — А вот года еще нет, как ты приехал, а уже мутишь глупых людей. Где ты появишься, там только и слышно: богачи, мол, обижают, богачи притесняют…
— А разве не обижаете? Разве он не прав? — горячится Афанас, позабыв свою роль беспристрастного переводчика. — Тогда откуда же все вы, Сыгаевы да Веселовы, Семеновы да Егоровы, ничего не делая, завели по сто голов скота? Лягляры да Эрдэлиры трудятся, не зная отдыха, а у них по одной худой коровенке. Почему так? Может, ты, Егордан, скажешь?
Егордан растерялся, почувствовав на себе взгляды всех присутствующих Он невольно оказался перед необходимостью разрешить спор умных людей.
— Откуда мне знать, почему… — пробормотал он смущенно. — Видно, так на роду нам написано…
— Обижаете, обижаете! — быстро поворачивая во все стороны свое черноусое круглое лицо, передразнил Афанаса Павел Семенов. — Конь скачет, а собака знай себе за ним, не ведая куда и зачем. А если русский твой завтра уедет отсюда? Ты-то, паршивый якут, здесь останешься, никуда не денешься. Или фельдшер собирается увезти отсюда всех обиженных в Россию, чтобы там кормить и одевать их бесплатно? Милосердный какой! Пусть забирает! Так и скажи ему.
Поговорив с русским, Афанас перевел:
— Развеется черный гнет ваш, отберут у вас лучшие земли, присвоенные вами, и не надо будет беднякам никуда уезжать. Будут они счастливы здесь, в родных местах. Так говорит Виктор Алексеевич, — заключил он.
— И правду говорит! — неожиданно воскликнул Дмитрий. Он вышел из темной половины юрты и присоединился к спорящим. — И правду говорит! Сотни людей гнут спины на одного…
— Сынок, ты-то в эти разговоры не вмешивайся, — попросила его тихим голосом Дарья.
— Уже давно вмешался, мать, — ответил Дмитрий, возвращаясь на свое место.
— Что-то ты больно поумнел, урод несчастный! — заворчал долговязый Федот на брата.
— Потише вы, детки… Федот!.. Дмитрий!..
Люди умолкли, ожидая, что еще скажет старая Дарья. Но она промолчала, и вскоре Роман неторопливо начал своим вкрадчивым голосом:
— Развеется гнет, говоришь? А спроси-ка ты, Афанас, у него вот о чем: почему это русские не могут развеять его у себя в России, почему эти противники гнета приезжают сюда к нам в кандалах, а?
Прислушиваясь к переводу, фельдшер побагровел от негодования, глаза его засверкали ненавистью, и он заговорил, отчеканивая каждую фразу и, в такт словам, резко рассекая рукой воздух:
— Кровавая рука русского царя губит людей, борющихся против гнета, но народ неистребим. Разделается царь с сотнями героев, им на смену встанут тысячи новых…
Павел Семенов изобразил на лице удивление. Вытащив трубку изо рта, он проворно вскочил с табуретки и, тараща свои и без того большие глаза, громко расхохотался:
— Значит, только сами себя губят. И не о чем тут болтать! Царя в его дому не могут победить, а думают сбросить его отсюда руками наших глупых Эрдэлиров да Афанасов. А их не только в Петербурге, но и в Якутске на улицу выпустить нельзя, в ту же ночь замерзнут, как слепые щенки… Ха-ха!
Фельдшер даже не дождался перевода, — смысл сказанного был и без того ясен, к тому же Бобров кое-что начинал понимать по-якутски.
— Сила народная — как морская волна. Берегитесь! Сметет она и царя и всех вас, богачей, вместе с князьями вашими.
— Вот это так! — Дмитрий снова оказался на правой половине. — У нас всего два-три богача. А нас сколько? Они называются людьми с головами, а мы — безголовыми. Вот оторвать бы эти головы да… — И Дмитрий сделал энергичное движение ногой, будто отшвырнул что-то грязное.
Все были поражены этой беспримерной дерзостью. Даже Дарья оставила свои увещевания, а у Федота, казалось, отнялся язык, и он лишь беззвучно шевелил губами.
— Что же это такое? — засуетился Федор. — Все слышали?.. Я этого так не оставлю!
— И не оставляй!.. — закричал Дмитрий. — Нате, подавитесь… — Он притащил корзину с мелкой рыбешкой и решительно поставил ее перед хозяевами неводов. — Ешьте! Мне вашей подачки не нужно. Жрите сами или пошлите Сыгаеву.
— Жили до сих пор мирно… — пробормотал Григорий. — Жили — и в долг давали и делились по нашему по якутскому обычаю. А тут…
— Какой же это у вас обычай? — спросил фельдшер. Он стоял, склонившись к Афанасу: тот переводил теперь почему-то шепотом. — Обычай угнетать народ! Да он везде одинаковый. Но мы сообща и уничтожим этот жестокий обычай всех богачей, будь то якутских или русских…
— Детка Аксинья, где ты? Пойдем, пока нам здесь голову не оторвали. — Федор сделал вид, будто сильно перепугался. — Опасной становится эта юрта…
Он поспешно вышел. Наступило молчание, которое прервал Федот:
— За язык тебя повесят скоро. За язык твой поганый, — проворчал он, глядя на брата.
— Надо, чтобы этот русский сматывался. — Павел торопливо сорвал с шестка шапку, которую он повесил сушить. — А то он и на самом деле подговорит здешних дуралеев с нами разделаться.
— Это русский обычай, — заявил Роман. — Они всегда делились на богатых и бедных и одни других постоянно резали. Богатые у них жадные, а бедные… разбойные. А мы — якуты, люди смирные. Мы…
— «Мы»! — прервал его Афанас — Кто это «мы»? Ты говори: «Мы — богачи», а вот наш брат скажет: «Мы — бедняки». Так-то оно вернее будет. «Русские богачи — жадные»! А ты-то, якутский, лучше?
— Нет, надо уходить отсюда. — Роман долго одевался, что-то сердито бормоча под нос. Потом, стоя уже в дверях, он бросил: — Договорились черт знает до чего! Головы отрывать собрались. Мы еще потолкуем. Иван Дормидонтович сам объяснится с этим русским.
— Царя не побоялся, а твоего Сыгаева, думаешь, побоится? — крикнул Афанас.
Павел хотя и оделся раньше всех, однако вышел последним. Он сильно хлопнул дверью да еще снаружи ударил по ней ногой. Но тут же рывком снова распахнул ее и, просунув голову в юрту, прошипел:
— Не уедете вы с этим русским! Здесь останетесь! А уж князь разделается с вами, паршивцы! — Он еще сильнее хлопнул дверью и еще громче стукнул ногой…
Русский тихо взял табуретку и уселся на нее, опустив голову.
В юрте воцарилась напряженная тишина. Только потрескивал огонь в камельке, порой далеко отщелкивая багровые угли.
По вот фельдшер выпрямился и обвел глазами помещение, будто с трудом вспоминая, где он находится. И вдруг взгляд его остановился на оборванном Никитке. Мальчик стоял возле камелька и что-то чертил угольком на лучине.
— Иди-ка сюда, мальчик, — позвал русский, протягивая к Никитке руку.
Никитка испуганно выронил лучину и подошел к фельдшеру, спрятав за спиной вымазанные углем руки. Но Бобров резко встал и, подняв с пола брошенную Никиткой лучину, вернулся на свое место. Лучина вся была испещрена какими-то каракулями. Словно позабыв о самом Никитке, снова отошедшем в сторону, фельдшер долго рассматривал их. Потом он что-то сказал Афанасу.
Афанас взял мальчика за руку и, подведя его к фельдшеру, спросил, указывая на первую группу черточек:
— Это что?
— Неводят… — смущенно прошептал Никитка и провел ладонью под носом, оставляя на лице черную полосу во всю ширину ладони.
Когда Афанас перевел ответ Никитки, фельдшер даже задвигался на табуретке от охватившего его любопытства.
— А это?
— А это богачи себе всю рыбу забрали…
— Да ну? А это?
— Это… Не буду… — застеснялся Никитка, порываясь уйти.
Но Афанас удержал его.
— Ну, скажи нам, дружок! — попросил он ласково.
— Ты почему с гостями не хочешь разговаривать? — вмешался отец.
— Это… Это Эрдэлир, русский фельдшер, Афанас, Федот и отец собрались и избили богачей и отняли у них рыбу. Видишь, Федор и Роман лежат, а Павел убегает…
— Замолчи! — встревожился Егордан.
— Меня там нет! — крикнул Федот.
А Никитка уже юркнул куда-то в темный уголок.
— Да! — задумчиво произнес фельдшер. — Отняли все-таки рыбу, а? Надо бы, надо бы! — Он даже хлопнул себя по коленям от восхищения. — Вот молодец!
— Зачем драться! И без драки бы можно…
— А если не дают? — задорно возразил Дарье голос Никитки откуда-то из-за камелька.
— Правда! Если без драки не дают Да и не дадут! Надо драться, надо отнять у них рыбу, невода, землю… Где он?
Фельдшер подбежал к Никитке, схватил его и, вернувшись на свое место, усадил мальчика на колени. Сжимая его в объятиях, он растроганно говорил:
— Ах ты, мой дорогой! Да ты настоящий бунтарь! Отнять, отнять у них всю землю! Власть отнять!
Потом, немного успокоившись и касаясь своими мягкими усами Никиткиной щеки, русский неожиданно спросил:
— А учиться хочешь?
— Это богачам можно учиться, а бедняку надо работать, ему не до книг, — заметил Федот когда Афанас перевел вопрос фельдшера.
— Хочешь быть образованным, хочешь читать книги и узнавать из них много-много интересного? — спросил фельдшер.
— А книги с картинками? — осведомился Никитка.
— А как же! С замечательными картинками! Но главное — ты узнаешь из книг, как надо жить, книги научат тебя бороться с богачами и делать добро беднякам.
— Тогда хочу…
— Не в том дело… — печально заметил Егордан. — От нашего хотения пользы мало. Чтобы хотеть, надо деньги иметь.
— Может, его в пансион возьмут.
— Не-ет! — испуганно возразила Федосья. — Кого в пансионе обучают, того, говорят, в солдаты берут. Недаром в прошлом году, когда болтоевского Пуда отдали в пансион, Сарахыс так убивалась.
Пока взрослые тихо обсуждали Никиткину судьбу, сам он осторожно слез с колен фельдшера и задумчиво прислонился к камельку. Ему тоже вспомнилось, как горевала Сарахыс, когда отдавала сына в пансион.
Прошлой осенью Никитка с матерью побывал у Болтоевых. У них большая семья, человек десять детей, но всего одна корова. Оба старших сына играли тогда во дворе возле маленькой юрты. Когда Никитка с матерью вошли в юрту, там плакала навзрыд пожилая женщина. Это была Сарахыс, хозяйка. Голые мальчишки и девчонки, собравшись в кучу, боязливо поглядывали на вошедших. Сарахыс плакала, очевидно, давно. Она охрипла, веки у нее распухли, волосы растрепались. Сквозь рыдания то и дело прорывались проклятия:
— Краснорожий черт! Решил дитя загубить! — ругала она какого-то страшного злодея, будто он находился здесь же.
Федосья довольно долго сидела молча, потом спросила:
— Что у вас стряслось, Сарахыс?
Сарахыс резким движением ладони провела по пазам.
— Учитель-то краснорожий да фельдшер — синие глаза! — насильно назначили моего Пуда в пансион… А муженек мой, по своей глупости, согласился на их уговоры и сам загубил собственное дитя… Будет теперь сына нашего учить казна, а потом казна же и заберет его в солдаты.
— А может, не заберет… — робко вставила Федосья.
— Дура! Станут они наших детей даром учить, пожалеют нас! Думала я: подрастут детки, хоть поживу по-человечески. Куда там! Забрали, проклятые Средь бела дня забрали чужое дитя! А этот синеглазый черт еще смеется! Ему, конечно, смех, а мне — горе.
Долго еще беседовали на эту тему в маленькой юрте. Наконец фельдшеру и Афанасу как будто удалось убедить Федосью, что если и берут в солдаты, то независимо от того, учился человек в пансионе или нет А уж если забреют, то грамотному, понимающему по-русски солдату и служить легче. Порешили на том, что фельдшер узнает у учителя, можно ли устроить Никитку в пансион, а тем временем Егордан еще раз обсудит это дело с домашними.
По преданию, Веселовы в старину были могущественным родом, гораздо более знатным и богатым, чем Сыгаевы. Но вот в какие-то времена род Веселовых стал хиреть. Потомство рождалось хилым, дети умирали от странной и внезапной болезни за одну ночь. Тогда Веселовы пригласили своего родича, знаменитого шамана Кэрэкэна. Кэрэкэн камлал трое суток без отдыха и сна, скакал на своем верном друге — коне-бубне, побывал и в верхних и в нижних мирах и узнал, что детей рода Веселовых пожирает чертова собака, натравленная на Веселовых шаманом враждебного рода Сыгаевых, а она еще более жадна и беспощадна, чем ее хозяева — черти, тоже питающиеся человечиной. Кэрэкэн будто бы поймал эту собаку, надел на нее намордник, а ноги опутал веревками. С тех пор род Веселовых вновь начал крепнуть и богатеть. Дети уже рождались здоровыми, мальчики вырастали отважными, а девочки — красавицами. Снова Веселовы стали теснить своих соперников Сыгаевых: ведь чары веселовского шамана были гораздо сильнее чар шамана Сыгаевых.
Но вот однажды весной, когда на прекрасной Талбе-реке начался ледоход, пришел час смерти престарелого Кэрэкэна — защитника рода Веселовых.
Перед смертью шаман сказал своим родичам:
— Суждено мне спать на Кузнечной горе. Я уйду на тот берег Талбы и погружусь в ее воды. Ищите меня выше по течению и похороните на самой верхушке Кузнечной горы, где покоятся кости самых великих шаманов мира. Через много-много зим вырастет из моей печени высокая сосна с большим наростом. Если удастся освободиться чертовой собаке от моих пут, пусть молодая бездетная женщина из нашего рода расстелет под той сосной ковер, искусно сшитый из разноцветных кусочков кожи, расставит чаши с жирной простоквашей и станет на колени со словами: «Кэрэкэн-защитник, вернись в свой несчастный род!» Тогда упадет в одну из чаш моя душа в виде пестрого паука, и пусть женщина проглотит вместе с простоквашей мою душу. После этого я вновь вернусь к своему роду и уже навсегда расправлюсь с чертовой собакой, чтобы род наш стал самым могущественным среди якутов.
Смертельно больной шаман начал камлать. Ударяя в бубен, он без труда перепрыгивал со льдины на льдину, а иногда даже перелетал — настолько он стал легким. Так он добрался до противоположного берега и погрузился в воды широкой Талбы. А спустя трое суток после паводка тело его нашли выше по течению, в трех верстах от того места, где он утонул. Говорили, что облик старика нисколько не изменился.
Кэрэкэна похоронили, как он завещал. И выросла на том месте высокая сосна с тремя вершинами. Гордо стояла она на Кузнечной горе, и ее колышущиеся ветви словно приветствовали род Веселовых.
А род Веселовых все множился.
Спустя много времени невдалеке от их родового поселения, на опушке леса у равнины Эргиттэ, появилась тощая, облезлая собака с желтыми надбровьями. Она была в наморднике, ноги спутаны веревкой, но, несмотря на это, ластилась ко всем прохожим. Бедняк Сидорка из рода Веселовых, приняв собаку за соседскую, сжалился над ней и распутал ей ноги. Вильнув хвостом, собака умчалась в лесную чащу и с тех пор опять принялась пожирать детей из рода Веселовых. Вот потому-то у них дети и не выживали; только у одного бедняка Сидорки было много детей и внучат. Видно, чертова собака из благодарности к нему не трогала его потомство. Поэтому все Веселовы ненавидят и всячески обижают многодетного старика Семена — сына освободителя злосчастной собаки. Так Семен всю жизнь живет под давящей тяжестью черной вины отца перед несчастным родом. Веселый и остроумный от природы человек, он неизменно становится угрюмым в присутствии кого-нибудь из Веселовых.
Говорили, что еще не так давно в темные осенние ночи на могиле шамана Кэрэкэна можно было услышать раздирающий душу звук бубна. Шаман страдал, он умолял свой хиреющий род воскресить его. Но не нашлось женщины, которая исполнила бы его завещание. И вот сосна стала сохнуть, на стволе появились червоточины, бури обламывали ветви одну за другой, и род Веселовых стал чахнуть, вымирать. Наконец лесной пожар уничтожил засохшую сосну, и дух бедного Кэрэкэна улетел в верхние миры вместе с дымом.
Такова мрачная легенда об обреченном на вымирание роде Веселовых.
На западном взгорье равнины Эргиттэ, среди могил Веселовых, поставлен столб коновязи, увековечивающий память Алексея Веселова. На нем изображен кортик — в знак того, что старик был князем наслега.
Сын его Федор Веселов слывет человеком неудачливым. Ему ничего не удавалось в жизни. В юности он сватался к единственной дочери улусного головы Дормидонта, младшей сестре первого улусного богача и нынешнего князька Талбинского наслега Ивана Сыгаева. По слухам, Дормидонт был согласен выдать дочку за него и встретил будущего зятя с большим радушием. Федор глядел на хозяев своими бегающими глазками, без умолку сыпал словами и с аппетитом уплетал жирных карасей.
А наутро Дормидонт почему-то наотрез отказал Федору, и тот с позором вернулся к себе в наслег. Спустя много времени стало известно, что Федор не понравился отцу невесты по трем причинам: взгляд несерьезный — бегающие глаза, речь не внушительная — говорит скороговоркой, ест карася с хребта, словно ворон падаль клюет. По всем повадкам и приметам — несчастливый будет человек, на нем печать вымирающего рода.
С тех пор и слывет Федор неудачником, хотя он и довольно богат. И теперь еще если кто поссорится с Федором, то уж непременно напомнит ему о несчастном сватовстве.
Все огорчения Федор вымещает на своей молчаливой жене Ирине, и потому у них в доме постоянные скандалы. Когда возникает спор за картами, — а картежник Федор страстный, хотя и не везет ему, — он в пылу гнева может ударить игрока. Однако битым всегда остается он сам, так как силой не обладает. Но и беспомощно барахтаясь под противником, Федор все-таки грозится:
— Ну, погоди, дай только встану — тогда узнаешь!
Когда Алексей Веселов и его старуха были живы, они нанимали «разведчиков», которые следили за сыном-картежником. Если Федор проигрывал коня, конь своевременно исчезал — угоняли его со двора. Где Федор играет, кому проигрывает — все бралось в расчет, — ведь не всякий человек отберет у старика Веселова выигрыш. Но бывало, что и «разведчики» эти опаздывали.
Когда умерли старики, Федор почувствовал себя свободным и совсем распустился. Если он много проигрывал, садилась играть и его жена. Тогда проигрывали оба.
Но, в отличие от Федора, с круглого лица Ирины почти никогда не сходит улыбка. Ирина обычно не спорит и не ругается, а больше молчит и даже в ответ на ругань лишь быстрее, чем всегда, пускает дым из железной трубки на длинном чубуке. Тем не менее, если ее вывести из терпения, она становится не только дерзкой, но способна даже полезть в драку.
После долгой игры Федор приходил усталый, ошалевший от бессонницы. Он несколько дней не был дома, проиграл лучшую лошадь из табуна и сейчас гонялся за ней по полю, так как должен отдать проигрыш. Хозяйка спокойно посасывает трубку, не обращая внимания на появление мужа. А Федор долго стоит и напрасно ищет табак в давно опустевшем кисете.
В доме наступает тишина.
Наконец хозяйка поднимается и ставит чашки на стол. Проходя мимо мужа, она вдруг фыркает по-кошачьи и толкает его локтем в грудь, отчего он плюхается на лавку.
— Ты что! С ума сошла! — гневно сверкая глазами, кричит Федор, и кажется, что он вот-вот вскочит и набросится на жену.
Проходя во второй раз мимо мужа, Ирина бросает на стол кисет с табаком. Можно на человека сердиться, можно даже побить его, но не дать табаку, когда знаешь, что у него не осталось ни крошки, — это уж слишком! Увидев курево, Федор сразу смягчается. Трусливо, словно провинившийся ребенок, он встает и осторожно подвигает к себе кисет.
Но в те дни, которые не были отмечены крупным проигрышем, Федор чувствовал себя в доме полновластным хозяином. Тут в нем просыпался деспот, он всячески издевался над Ириной и даже иной раз бил ее.
Когда подрос единственный сын Федора — Лука, Веселовы стали созывать в свой дом картежников со всей округи и теперь уже проигрывали свое добро втроем.
У худосочного, болезненного Федора и тихой толстушки Ирины дети рождались ежегодно, но неизменно умирали, «пожираемые» страшной чертовой собакой. Выжили только первенец Лука и полуслепая девочка Аксинья — любимица отца.
Веселовы всячески старались обмануть собаку, чем-нибудь устрашить ее. Они привязывали к детской колыбели медвежьи лапы с когтями. Они давали детям имена «худых» людей. Они одевали мальчиков, как девочек, и отращивали им косы. Они отдавали новорожденных в другие дома. При этом новорожденного младенца выносили не через дверь, а через окно и шли от дома, пятясь задом, чтобы следы на снегу показывали в обратную сторону.
Но разве обманешь собачий нюх? Дети все равно умирали.
И еще придумали Веселовы одно средство: они брали к себе в дом на воспитание «дурных детей». Пусть собака ошибется и погубит приемыша. Они укладывали спать своего ребенка за спину чужого. А уж в самые тяжкие времена одевали своего в лохмотья «дурного» и всячески обижали его, то и дело заставляли плакать и в то же время, надев дорогие одежды на приемыша, шумно демонстрировали свою нежность к нему.
Но собака не ошибалась: приемные дети росли, а свои погибали.
Держать приемных детей было выгодно во всех отношениях: с ними «развлекался» Лука, а вырастут — станут даровыми работниками; ну, а если и умрут, так ведь это вместо родного ребенка.
Сиротку Майыс Веселовы взяли к себе в семью именно с этой целью. Гибкая, как речная лоза, чернобровая Майыс росла бойкой и веселой девочкой. Бывало, вырежет из озерного тростника дудочку и, играя на ней, бежит вдаль, чтобы пригнать домой пасущихся коров. А то еще вырезала она из бересты фигурки всяких животных и зверей. Все они бегали, спали, ели — словом, жили своей жизнью. Девочка прикалывала их к дощечке в определенном порядке, и получался целый рассказ из жизни охотников и скотоводов.
Красивой и здоровой росла Майыс.
Девочку не особенно обижали в семье, так как за нее можно было получить большой калым с будущего мужа. Ее даже отдали вместе с Лукой в приходскую школу, которую она в одиннадцать лет легко окончила, оставив хозяйского сынка во втором классе. Тем не менее Майыс часто напоминали прозвище ее деда.
— Эй, внучка Косого Журавля! Про коров-то забыла, — бывало, крикнет ей кто-нибудь.
Майыс мрачнеет, вспоминая, видно, что она лишь воспитанница. Поджав губы и опустив глаза, она покорно идет к своим коровам, пасущимся среди тальника, по краям широкой долины, где обычно растет дикий горошек. Она идет к своим коровам, и подол ее короткого ситцевого платья развевается на ветру, и кажется, что она парит над землей.
— Но, живее!
Майыс вздрагивает, словно ее ударили хлыстом, сбивает тыльной стороной ладони цветок сладко-горького паслена и, дуя в дудку из тростника, бежит вприпрыжку к лесу. Она играет протяжную песенку и через каждые два шага, в такт движениям, берет высокую ноту.
А из зарослей навстречу ей выбегают тупорылые коровы — и бурые, и рыжие, и пестрые. Самой Майыс уже не видно, а из чащи все еще доносится ее голос. То замирает, то снова раздается шуточная девичья песня о встрече с любимым, вернувшимся в родные края в городском обличье.
— Эй! Внучка Косого Журавля! — несется ей вслед.
Сам Косой Журавль, сгорбившийся, высокий, одноглазый старик с клочковатой бородой, один раз в году, обычно осенью, приходит откуда-то посмотреть на Майыс. Бывало, зайдет в юрту в своей изодранной оленьей дохе, сядет на крайние нары у дверей, прислонится к косяку и сидит так, уставившись в одну точку единственным полузрячим глазом с бельмом, покачивая при этом головой.
Если Майыс в тот момент будет на дворе, ей скажут:
— Войди, девка. Дед твой пришел!
Девушка лишь переступит порог и тут же безмолвно пройдет в чулан. А старик резко вскинет седую голову, руки у него затрясутся, вздрогнет белый клочок бороды.
Ей опять крикнут:
— Чудище! Покажись хоть своему деду!
Тогда Майыс, опустив голову, тихо проскользнет во двор мимо старика. Еще сильнее затрясется дед, еще чаще замелькает его бородка, и не разберешь — плачет он или смеется.
— Старик, видишь, какая у тебя внучка!
— Дитя мое, дитя мое… — шамкает он.
К нему, бывало, придвинут маленький круглый столик, поставят перед ним чашку, чайник и положат кусок лепешки.
После чая старик долго сидит, понурив голову. Люди входят и выходят, шумят, разговаривают, а старик все сидит. Кто знает, о каких событиях своей долгой жизни вспоминает он. Никто уже с ним и не разговаривает, никто больше не обращает на него внимания.
Старик посидит так, а потом молча поднимется и медленно уйдет. А Майыс, выглядывая из-за угла амбара, будет смотреть вслед удаляющемуся неверной походкой деду. И лишь когда дед исчезнет в зарослях тальника на противоположном краю широкой поляны, она глубоко вздохнет и вытрет пальцем покатившуюся по щеке слезу.
На этом обычно и кончается свидание старого деда с внучкой. А люди, совсем забывшие о присутствии старика, теперь почему-то сразу замечают его исчезновение.
— Э, Косой Журавль-то, оказывается, ушел! Слышишь, девка: дед-то ушел! — раздаются нарочито громкие голоса. — И почему это она не ушла с ним, с милым своим дедом?
В такие вечера Майыс очень печальна. В ее бархатных глазах лежит тень глубокой скорби.
Огромное хозяйство Федора Веселова из года в год заметно хирело. Этим летом семья картежников оказалась в сильном проигрыше. Родовая усадьба, занимавшая всю западную оконечность знаменитой долины Эргиттэ, пришла в запустение.
Изгороди вокруг Эргиттэ прогнили и местами обвалились, широкое подворье поросло бурьяном, который с каждым годом становился все выше и гуще. Окна большого дома, построенного силами всего наслега, зияли разбитыми стеклами. Кое-где вместо стекол красовалась береста или дощечка, а в иных местах дыры были заткнуты тряпками. И все это хлопало и трепыхалось на ветру.
Холодную, темную жизнь этих опустившихся людей освещал только один светлый луч — добрая Майыс с ее бархатными глазами и ясной улыбкой. Майыс росла, хорошела, становилась миловидной девушкой.
Из болтовни Давыда Веселовы узнали о провинности Майыс в Киэлимэ и задались целью срочно приустроить ее, пока весть не превратилась в молву. За это лето Майыс уже и без того отказала двум состоятельным старикам вдовцам. Ее хотели выдать замуж насильно, однако Майыс пригрозила, что во время венчания на вопрос попа, по доброй ли воле она выходит замуж, ответит: «Выдают насильно, не по своей воле выхожу». Тогда поп лишится права венчать.
Иногда Ирина робко заикалась о том, что надо бы выдать Майыс за Дмитрия. Но Федор кричал:
— Скорей умру, чем выдам ее за нищего Эрдэлира!
В это лето Лука Губастый редко показывался дома. Как говорится, у сытого да богатого и дети заносчивы и дерзки. Толстый, в мать, с багровым, широким лицом, с глубоко сидящими маленькими желтыми глазками, он за свою недолгую жизнь успел овладеть всеми пороками подлунного мира. Не найдя в наслеге равных себе по борьбе и дракам, Лука жаждал выйти на улусную арену силачей и всюду искал малейшего повода, чтобы учинить драку или скандал. За ним быстро утвердилась слава, что он может в один присест выпить неимоверное количество водки и поставить на карту огромную сумму денег.
Теперь Федор Веселов частенько недосчитывался то лучшей кобылицы из табуна, то нагульного вола из стада. И всякий раз, когда начинались шумные поиски пропавшей скотины, из какого-нибудь дальнего уголка улуса приходила весточка от сынка: пусть, мол, не ищут, это он распорядился.
Стоял безлунный осенний вечер. Наутро Веселовы собирались переехать в свою дулгалахскую зимнюю избу. Косолапая Варвара еще позавчера ушла готовить помещение к приезду хозяев. Посуда и вещи уже были уложены в узлы да ящики, и в большом летнике стало пусто. Все мрачно сидели за скудным ужином вокруг стола, поставленного перед камельком.
Вдруг со стороны тракта послышался топот бешено мчавшегося коня.
— Видно, шалопай наш куда-то скачет, — проговорил, ни к кому не обращаясь, Федор, прижимая ладонь к больным глазам.
Лука Губастый часто проезжал мимо родного двора, но уже давненько не заглядывал к своим. И на этот раз он, судя по удаляющемуся топоту копыт, проехал мимо.
— Сынок-то наш… — не успела высказать осуждение неразговорчивая Ирина, как топот снова послышался где-то поблизости, и вскоре конь остановился у ворот.
Веселовы с удивлением посмотрели друг на друга.
Лука сильно рванул запертую на крючок дверь.
Он был во хмелю. Тяжелой походкой, будто к ногам его были привязаны пудовые гири, он подошел к столу и грузно уселся на лавку. Вытащив из кармана бутылку водки, Лука с грохотом поставил ее на стол и забасил:
— Отец Федор!
— Что, дорогой?
— Мать Ирина!
— Что, сынок?
— Ночевать я к вам приехал.
— Хорошо, — кивнул Федор, — пора вспомнить и дом свой.
— Да… ночевать! Или, может, прогоните? А не в этом ли гнездышке я родился и рос? Ну ладно, не обижайтесь на меня. Примите вот это в подарок.
— О чем он? — встрепенулся Федор.
— Бутылку водки принес…
Федор даже подскочил от радости.
— Вот молодец! Да и то скажи: как же он мог отца родного позабыть! Ну-ка, посуду сюда, живо… Ирина, выполоскай хоть эти чашки! Майыска, поторапливайся с самоваром! Ну, вы, поворачивайтесь…
Федор, казалось, опьянел от одного упоминания о водке. Он стал на ощупь ворочать поленья в камельке, потом разыскал в углу сухие сучья, и вскоре огонь весело запылал.
Федор и Ирина захмелели от первого глотка. Майыс тоже заставили выпить, хотя она и отказывалась. Голова у нее закружилась, ее стало клонить ко сну, и почему-то хотелось смеяться.
А беседа не клеилась. Федор был готов болтать сколько угодно, но Лука явно не желал поддерживать разговор с отцом и лишь нехотя ронял по одному слову. Наконец он резко встал на ноги и заявил:
— Ну, спать!
С этими словами Лука подошел к нарам, схватил в охапку постельные лохмотья Давыда и Петрухи и выкинул все во двор.
— А куда же ребятам деваться в такую стужу и темень? — просящим голосом произнесла Ирина.
— Хоть к черту на рога!.. Не выношу я их поганого запаха! — Лука обернулся к парням, пугливо жавшимся к стене, и рявкнул: — К черту, проклятые! Ну!
— Идите на сеновал! Не сдохнете! — тонким голоском проблеял Федор ребятам, которые и без того норовили удрать из дому.
Майыс тоже направилась было к выходу, схватив с нар свою постель, но Лука встал в дверях, преградив ей дорогу:
— А ты куда? Ишь, красавица, заважничала-то как! Разве я не брат твой, а?
Лука вырвал из рук Майыс постель и швырнул ее обратно. Потом тяжелым шагом подошел к передним нарам и, повалившись, тут же захрапел.
— Вишь, как храпит! — заметил Федор. — Если он уж так крепко спит, то не только ради тебя, но и ради самой царицы не проснется. Стели, жена! Спать! А сынок мой все ж таки вспомнил нас: значит, дороги мы его сердцу, — с удовлетворением закончил он.
— Не очень-то ты у меня зазнавайся! — пригрозила Ирина, пройдя мимо печально стоявшей у камелька Майыс.
Она подложила под голову храпящего сына подушку и накрыла его теплым одеялом.
Только хозяева начали засыпать, как за камельком поднялся шум.
— И не стыдно тебе, краснорожий черт! — вскрикнула Майыс плачущим голосом, и один за другим раздались звуки пощечин.
— Ах ты, сволочь! — закричал Лука. — Что я, хуже твоего Эрдэлира, с которым ты снюхалась в поле?
Послышался гулкий, сильный удар, и девушка, охнув, отлетела в сторону.
Грузными шагами Лука приблизился к чулану родителей и сильным ударом ноги с треском распахнул дверь:
— Не притворяйтесь, будто спите! Внучка Кривого Журавля, любовница поганого Эрдэлира, ни за что ни про что дала мне пощечину… До тех пор, пока не выгоните эту сволочь из дому, не считайте меня своим сыном!
В чулане захныкала напуганная Аксинья.
— Лука, ты уж слишком… — взмолился Федор.
— Молчи! А не то все ребра переломаю! — заорал Лука на отца.
Слышно было, как он одевался у своих нар, а затем шумно выбежал во двор.
— У, черт губастый! Лучше бы убил! — вскричала Майыс.
Брошенное ею полено с грохотом ударилось об уже закрытую дверь.
В ночной тишине раздался конский топот и вскоре замер где-то вдали.
Казалось, Майыс только и ждала ухода своего врага, чтобы громко разрыдаться.
С тех пор все в ней переменилось. Она перестала шутить и смеяться. Ничто не интересовало ее, все валилось из рук. Прикусив нижнюю губу, девушка бродила как лунатик, ни на кого не глядя.
Как только переехали в Дулгалах и выпал снег, а Талба подернулась льдом, Веселовы наконец устроили судьбу Майыс: ее выдали за дважды вдового почтенного старика Василия Боллорутту, жившего одиноко на пустынном берегу Талбы. Нельзя утверждать, что Майыс выдали замуж насильно, ибо когда ей объявили, что она выйдет за старика Василия, девушка ничего не ответила. Она лишь взглянула на Ирину с таким выражением, будто хотела сказать: «Зачем только ты мне это говоришь?» — и вышла из юрты.
В день приезда жениха Эрдэлир ушел еще до рассвета охотиться в дальнюю тайгу на целую неделю.
Низкорослый толстяк, с узкими насмешливыми глазами, широко расставленными на безволосом крупном лице, Василий Боллорутта постоянно скалил свои желтые лошадиные зубы и даже у самой Ирины вызывал отвращение.
Разодетый в дорогие меха Боллорутта после венчания приехал с молодой женой к Веселовым. Все домашние в тот вечер посматривали друг на друга с опаской и даже разговаривали почему-то шепотом, будто собирались кого-то обмануть. Поспешно отужинав, Федор и его жена удалились, уступив свои нары зятю. Все улеглись раньше обычного.
Только одна Майыс не ложилась. Она сидела перед потухающим камельком, помешивая лучиной золу.
И вдруг заснувший старик громко заскрежетал зубами и дико запел: «Не я ли славным заржу жеребцом, не я ли великим быком промычу на весь мир! Не я ли!.. Ой-ой-ай-ай!..»
Сначала поднялась Ирина. Она подошла к камельку и раскурила трубку от раскаленного уголька. Там Ирина что-то сердито и долго бормотала, потом, замахнувшись щипцами на Майыс, ушла к себе.
Майыс продолжала сидеть и мешать золу. К камельку все ближе подступала темнота.
Спустя некоторое время встал Федор и вышел во двор. Вернувшись в дом, он подошел к очагу погреться и покурить.
— Ну, подожди ужо! — грозно ворчал он. — Вот еще нашлась упрямица!..
В камельке дотлевали последние угли. Майыс по-прежнему сидела и помешивала лучиной золу. Внезапно она с треском переломила лучину, бросила ее в камелек и решительно ушла за занавеску, отдернув ее резким движением. Долго колебалась потревоженная занавеска и наконец неподвижно замерла.
Лучина, брошенная в камелек, вспыхнула на мгновение, — весь дом озарился светом, и тут же снова все погрузилось во мрак.
Наступила полная тишина. Темень стала еще гуще и плотнее.
Утром зять встал раньше всех и затопил камелек. Был он хмур и резок и держался так, будто накануне крупно проиграл. Попив молча чаю, старик поспешно уехал. И всем сразу стало легче, все заговорили громко:
— А ведь он куда лучше, чем нынешние молодые чистоплюи…
— А что, он еще может не одну девушку состарить…
— Да и наша-то не ахти какая драгоценность. К тому же, если со старым что случится, все богатство ей достанется! Сможет тогда выйти за любого…
Поздно вечером зять вернулся. Он привез несколько бутылок водки. Пили с радостью. Захмелев, старик повел разговор намеками, которые легко было понять.
— Эх, кабы была под рукой кружка с дырявым дном… — начал он. — Вот я бы налил в нее водку и поднес тестю. Так ведь поступали в старину. Что на это скажете? — уставился старик на Федора своими узкими колючими глазками.
— Что тут сказать! И ты ведь не мальчик.
— Что я не мальчик, это всем известно! А ты за падаль все имущество у меня вытянул, подлец!
— Что-о! Мне еще из-за тебя выслушивать всяческие оскорбления приходится! Горе мое! — опрокинув тарелку с мороженым мясом, вскочил Федор и кинулся было на Майыс…
Через три дня зять увозил жену домой. Когда садились в сани, Майыс остановилась у коновязи, глядя на притихшую юрту-копну, откуда никто не вышел. Потом кончиками пальцев смахнула с ресниц слезинки и резким движением бросилась в сани.
— Пока не проедете поле, назад не оглядывайся, — скороговоркой поучал ее Федор. — В старину говорили: «Если невеста, уезжая из дому, оглянется, значит, душа ее возвращается к родным и быть ей несчастной с мужем».
Но не успели доехать до озера, что посредине Дулгалаха, как Майыс уселась поперек саней и стала упорно глядеть назад. Федор забеспокоился.
— Вот чудище! Вот упрямица!.. — проворчал он и поспешил в дом.
— Ладно уж тебе! — сказала Ирина.
Она долго еще стояла на дворе, провожая глазами Майыс.
Сыромятный ремень не рвется.
Дмитрий Эрдэлир вернулся из Талбы с новостью: русский фельдшер говорил с учителем Иваном Кирилловым, и учитель сказал: пусть Егордан привозит сына в школу. «На восемь мест в пансион уже взято одиннадцать человек, но, может, примут его сына двенадцатым», — пообещал учитель. Позабытый было разговор о том, отдавать Никитку в школу или нет, начался снова. Проговорили весь вечер. Наконец Егордан, поглаживая засыпающего Никитку по голове, ласково сказал:
— Завтра в школу поедем…
— Не поеду…
— Э, друг, так нельзя. Неужто хочешь всю жизнь батрачить у чужих людей, как мы вот?
— Не поеду…
— Мал он еще, с будущего года ему бы в школу, — вздохнула Федосья. — Дети его забьют там.
— Зря не болтай! Раньше выучится — раньше кормить нас начнет.
— Очень уж он мал…
Мальчик обиделся, что мать все еще считает его маленьким, и неожиданно согласился ехать.
Встав рано утром, Никитка подошел к спящему Алексею и, поцеловав его в лоб, пробормотал:
— Ну, детка, я уезжаю, а ты будь здоров и по мне не скучай.
Никитке не дали вконец расстроиться, на него быстро надели старую доху деда поверх драного пальтишка, а ноги сунули в огромные камусы Эрдэлира. Отец вынес Никитку на руках и посадил в сани, устланные сеном. Затем он закутал его в старое заячье одеяло и крепко обвязал веревкой, чтобы не дуло.
Никитку вышли провожать все, кроме спавшего Алексея. Из веселовской избы прибежала бабушка.
— Будь здоров, слушайся учителя, живи с ребятами дружно! — говорили родные, обнимая неподвижного Никитку, напоминавшего бочонок в своей огромной дохе и в одеяле.
В пути отец несколько раз останавливал вола и поправлял одеяло на Никитке.
Наконец семь верст остались позади, и они приехали в Талбинскую школу.
Из какой-то комнаты, где, казалось, все гудело, к ним навстречу вышел молодой белолицый человек с вьющимися рыжеватыми волосами. Он был подпоясан широким брезентовым ремнем с блестящей пряжкой.
— Иван, я вот привез своего парня, — сказал отец.
— Этот? — Молодой человек наклонился и внимательно посмотрел Никитке в лицо. — Послушай, друг, а не мал ли он?
— Да семь лет уже…
— Что ж, посмотрим, что выйдет. Опоздал ты, Егордан. Ну, дружок, пойдем поучимся.
Сказав это, молодой человек взял Никитку за руку. Мальчик не хотел идти и всячески упирался, но человек все же потащил его куда-то.
— Оте-ец!
— Я здесь посижу, — успокаивающе сказал Егордан.
И вот Никитка оказался в комнате, где было полно ребят.
В углу картинка висит — женщина с ребенком на руках. В центре правой стены — портрет человека с красной бородой. У него с плеч свисают концы плетеных веревок, а на груди блестят рядами серебряные монеты.
Никитка попятился. Но молодой человек повел его дальше, насильно посадил около мальчика, одетого в старое заячье пальто, и спросил:
— Ты кто? Как тебя зовут?
Никитка не ответил: ведь этот человек только что говорил о нем с отцом, а теперь спрашивает, кто он, будто впервые его видит.
— Ты что же, имени своего не знаешь?
— Я Никита.
— А я кто?
— Ты-то?.. Наверное, учитель.
— Правильно, я учитель. Как твоя фамилия?
— Не знаю… Я сын сына Лягляра…
Все дети громко засмеялись.
— Но ведь Лягляр — прозвище, а я спрашиваю, как твоя фамилия. Как его фамилия? — обратился учитель к ребятам. — Кто знает?
Оказалось, никто не знал фамилии Никитки, хотя многим детям было известно, что он сын сына Лягляра.
— Ну, ничего, выясним, — сказал учитель.
Он погладил Никитку по голове и отошел.
Все звали деда Лягляром, а их всех — Ляглярами. Никитка был крайне удивлен: это, оказывается, прозвище…
Никитка огляделся. В классе было много ребят. Самые маленькие размещались возле двери. Среди них выделялся чистенько одетый сероглазый, круглолицый мальчик с толстыми красными губами. Он сидел один на парте.
Посреди класса стояли стол и стул. На столе лежала очень толстая книга. Возле стола возвышалась четырехугольная черная доска, исписанная мелом. Никитка, глядя на нее, размечтался: «Хорошо бы прилепить к ней бересту и стрелять из лука». Но вдруг сосед толкнул его локтем. Мальчик, очевидно, давно следил за Никиткой и теперь пристально смотрел на него большими глазами из-под широкого, выпуклого лба. Никитка решил отодвинуться. Но тот придвинулся еще плотнее. Никитка снова подался к краю. Сосед не отставал. Вскоре Никитке уже некуда было двигаться. К счастью, в это время учитель что-то громко сказал, и весь класс вдруг засуетился, зашумел, и ребята побежали к двери.
Никитка тоже выбежал. Отец все еще сидел здесь. Ухватившись за грубые, мозолистые пальцы отца, Никитка стал рассказывать обо всем, что видел там, в комнате.
Подошедший учитель спросил у Егордана, как его фамилия.
— Я сын Лягляра… А он внук Лягляра, мой сын…
— Но ведь это прозвище, Егордан, — засмеялся учитель. — Настоящее имя Лягляра — Дмитрий, это я знаю. А фамилия-то как? Как князь пишет?
— Князь так и пишет: «Сын Лягляра», — проговорил смущенный Егордан.
Ребятишки вокруг боролись, катались по полу, подбрасывали ногами шапки, гонялись друг за другом. Пыль стояла столбом, ни на минуту не умолкали крики, грохот, смех.
Так и не успел Никитка рассказать отцу все свои новости. Учитель громко произнес какое-то слово, и дети с шумом устремились в класс.
— Ты тоже иди, потом поговорим, — сказал отец Никитке.
— А ты подождешь меня?
— Ладно.
Никитка, войдя в класс, решил не садиться с тем мальчиком, который толкал его локтем. Он хотел было устроиться на другой парте, но сидящий там мальчик не пустил его.
— Это не твое место, — сказал он.
Тут подошел еще какой-то мальчик, оттолкнул Никитку и уселся сам.
Никитка крутился, не зная, куда податься, пока не заметил в другом конце комнаты мальчика в ветхом заячьем пальто, который, похлопывая по парте рукой, дружелюбно говорил ему:
— Иди, иди, садись сюда!
Подошел учитель, взял Никитку за руку и посадил на старое место.
— Вот твое место, — сказал он и пошел дальше.
На этот раз Никитка решил в случае чего померяться силами и воинственно выставил локоть. Но его сосед без всякой враждебности в голосе спросил:
— Ты чей?
— Сын сына Лягляра…
Тот, не дожидаясь встречного вопроса, стал сам охотно рассказывать:
— А я сын сына Водяного Жука… Петр Федоров. Хочешь со мной дружить?
— Хочу.
Так Никитка обрел первого друга — Петра Федорова.
На этом же уроке, протягивая Никитке тетрадь, учитель сказал:
— Твоя фамилия будет Ляглярин, Никита Ляглярин, а то без фамилии нельзя.
Никитка впервые держал ручку. Задача состояла в том, чтобы проводить прямые палочки по линейкам. Но рука не слушалась, перо то и дело съезжало с линейки на обе стороны. Работа оказалась не менее трудной, чем вести за повод упрямого быка вдоль борозды.
На этом уроке у Никитки накопилось еще больше новостей, и на перемене он, спеша и захлебываясь, стал обо всем рассказывать отцу. Но не успел Никитка выложить и половины, как снова появился учитель и опять что-то сказал, так что пришлось бежать в класс.
— Ты подожди, не уезжай! — успел крикнуть Никитка отцу.
Когда он снова вышел в коридор с еще бо́льшим запасом впечатлений, Егордана уже не было. Другие ребята наспех одевались и расходились по домам. Никитка постоял немного, ожидая отца, потом вышел на улицу. На том месте, где недавно стоял вол, осталась лишь труха от сена. Мальчик влетел в помещение, схватил в охапку свое рваное пальтецо на заячьем меху, валявшееся на полу, нахлобучил шапку, опять выскочил на улицу и со всех ног побежал.
Позади закричали. Никитка на бегу обернулся. Несколько ребят, два взрослых человека и какая-то старуха гнались за ним. Никитка припустил еще быстрее. Однако скоро его настигли и насильно втащили в школу.
— Замерз бы! — говорили вокруг. — Бежать задумал, да еще в такой плохонькой одежке! Глупый мальчишка…
Никитка присел на корточки и заревел во весь голос.
Тут вошел учитель, и все расступились перед ним.
— Хотел убежать… Насилу поймали… А теперь плачет… — наперебой говорили ребята.
Учитель поставил около Никитки какого-то малыша и сказал:
— Смотри! Этот мальчик меньше тебя, а не плачет. Как же это ты, такой большой, а мекаешь, словно теленок…
Русоволосый мальчик с устремленными вверх карими глазами вытер рукавом нос и подтянул штанишки. Ему, видно, очень понравилась похвала учителя.
С досадой поглядев на мальчика, Никитка перестал плакать.
— Будешь учиться и жить здесь на всем готовом. Разве плохо, а, Никита Ляглярин? — ласково спросил учитель и ушел в свою комнату, что-то шепнув старшим ученикам.
Вскоре и остальные разошлись. Тогда к Никитке подошел тот малыш, которого хвалил учитель.
— А у меня шапка из кошачьей шкуры, — заявил он. — Хочешь посмотреть? Я Роман Софронов. Мать у меня — старуха Сэнэ. Взяла да убила нашу кошку и сигала мне из нее шапку…
Они вместе осмотрели шапку и похвалили работу Сэнэ. К вечеру пришел Пуд Болтоев. Вчера, в воскресенье, он, оказывается, ушел домой, а сегодня вернулся с опозданием.
— Мне велели присматривать за тобой, — сказал Пуд Никите.
— Как так?
— Да вот твой отец наказал мне: «Если, говорит, моего сынка кто из старших обидит, защити его».
При упоминании об отце у Никитки задрожали губы. Он едва сдержал слезы.
Улегшись на полу, мальчики шепотом разговаривали.
Школа представляла собой старый дом, разделенный на две половины узким, темным коридором. На одной половине помещался пансион. Там же жила старая стряпуха со своим сыном, двадцатилетним бездельником Семеном. На другой половине — класс и комнатка учителя.
В помещении, где жили дети, не было ни стола, ни стульев, не говоря уже о нарах. Спать приходилось прямо на полу, плотно прижавшись друг к другу.
Лука Губастый, обучавшийся в последнем, четвертом классе, жил у сторожихи. Он был настоящим мучителем ребят. Стоило им задремать в тепле, как Лука уж тут как тут. Он сдергивает с маленьких одеяла, брызгает им в лицо холодной водой, щиплет, дергает за волосы. А то еще свяжет двух мальчиков крепкой ниткой за волосы и радуется, когда дети спросонья ожесточенно угощают друг друга тумаками. Некоторые ученики обязаны были отдавать Луке половину своего обеда. Каждый раз они делили свою долю пополам и предлагали ему выбирать. Это было, так сказать, постоянной повинностью. Если кто из ребят вздумает противиться, Лука поднесет свой большущий кулак к самому носу своей жертвы и, согнув руку, многозначительно даст пощупать мускулы. Очень любил еще Лука пугать детей, появляясь из темного угла с зажатым в зубах раскаленным угольком.
Боясь проделок Луки, ребята не спали до поздней ночи, а утром старались встать раньше, чем он.
Однажды Никитка сильно провинился перед Лукой. Это было в те дни, когда в наслеге собирали пожертвования на одежду беднейшему ученику Пуду Болтоеву. И вот Лука ночью подговорил одного парня выманить у Пуда собранные пять рублей. Было решено — в субботу, когда Пуд пойдет домой, догнать его на дороге и сказать: мол, учитель у тебя просит в долг денег, они ему нужны сейчас же. Пуд обязательно даст и, конечно, от учителя обратно не потребует. Никитка, случайно слышавший этот разговор, предупредил обо всем Пуда.
С тех пор Лука стал особенно преследовать Никитку.
Никитка оказался неуклюжим малым. Однажды он пролил чернила на тетрадь и, очень волнуясь, показал учителю железку ручки, приговаривая при этом:
— Отсюдо-ка вот вылились.
С тех пор он стал посмешищем в классе, и его прозвали «Отсюдока».
В пансионе не проходило дня без ругани и драки. Ругань обязательно кончалась дракой. А иногда дрались, даже не успев поругаться. Лука Губастый и его ровесник, стряпухин сын Семен, выбирали себе по ученику, «своему человеку», и натравливали ребят друг на друга. Целые дни они резались в карты, играли в перья, в орлянку… Самой ходовой ставкой была половина обеденной порции мяса.
Петр Федоров, Роман Софронов и Никитка Ляглярин — самые маленькие в пансионе. Если один из них стоял в углу или оставался без обеда, то двое других делились с ним хлебом и, как верные друзья, прохаживались около дверей.
По вечерам, сидя перед камельком или прижавшись друг к другу где-нибудь в темном углу, ребята рассказывают сказки, вспоминают дом, расхваливают своих родителей. Потом, сбившись, как щенята, в кучу, тут же засыпают.
Утром с шумом, гамом и толкотней ребята черпают железными кружками кипяток из котла и пьют чай с куском черного хлеба. Затем приходят ученики, живущие на своем коште, и начинается урок.
Днем в школе запрещается разговаривать по-якутски. А русского дети еще не знают. Поэтому объясняются главным образом жестами, изредка произнося искаженные русские слова. Нередко, забывшись, ребята все же заговаривают по-якутски. Наказание за это очень простое: виновник наклоняет голову и дежурный бьет его по голове. Так возникает озлобленность и жажда мщения. Друг может ударить громко, но нечувствительно, а враг бьет так, что звука не слышно, но зато шишка вскочит обязательно. Тут существует множество разных способов. В дни дежурства Луки Губастого школа начинает чем-то походить на дом, где лежит покойник. И уж если на кого нацелился кулак Луки, тот может считать себя несчастнейшим человеком на свете.
Наказывают ребят все: и поп, который каждый вечер посещает пансион, и учитель, и очередной дежурный. Наказаний много: и на колени могут поставить, и в угол, и лишить обеда.
Хорошо приходящим ученикам — их наказывают за проступки только в учебное время, в часы уроков. А пансионеров наказывают и в неурочные часы. Самое страшное наказание — вечером стоять в темном углу. Тут уж Лука обязательно вынырнет из мрака, дыша пламенем, или появится в образе черта, вымазав лицо сажей и накинув на себя вывернутое наизнанку пальто.
Разговоры в пансионе постоянно вертятся вокруг чертей и привидений.
В четырех классах обучается примерно тридцать учеников. Учитель один — Иван Кириллов, сын вдовой обедневшей старушки Кэтрис. Занимаются все вместе: одни пишут, другие в это время читают, третьи решают задачи. Так проходят три урока. Учитель умеет занять всех сразу.
Четвертый урок — закон божий — проводит священник Василий Попов.
Он старожил Талбы. Когда-то в молодости, будучи бедняком, приехал Попов из города с женой и со старухой матерью. Теперь у него много детей, он разбогател, обзавелся рогатым скотом, лошадьми, держит батраков. По языку и обычаям священник — истинный якут. Говорит он не иначе, как поговорками, да всегда с усмешечкой.
Вот Попов важно входит в класс. Он облачен в рясу, на голове у него светится маленькая круглая плешь. Ученики вскакивают с мест. Дежурный громко читает молитву, остальные истово крестятся. Священник садится к столу и, открыв классный журнал, долго молча изучает его. Потом, не поднимая головы, тихо называет фамилию ученика. И уж потом до самого конца урока только и слышно:
— Пошел в угол!.. На колени!.. Без обеда!.. Негодяй!.. Мерзавец!..
Даже если и знаешь урок, батюшка все равно за что-нибудь накажет. То в воскресенье в церкви не был; то смеялся во время службы; то на улице, при встрече, не снял шапку…
Накричав на всех и наругавшись вдоволь, Попов, наконец, выходит из класса, хлопнув дверью так, что известка со стен сыплется. Ребята показывают ему за спиной языки и машут кулаками.
Часто в комнату учителя приходят русский фельдшер и Афанас Матвеев. Постоянным гостем стал теперь здесь и Федор Ковшов, уже пожилой человек, исходивший и изъездивший без видимой цели всю бескрайнюю Якутскую область. Он прекрасно владеет русским языком, хотя писать почти не умеет.
Говорят, Федор был сыном многодетного бедняка Оконона. Но еще в раннем детстве его взял на воспитание бездетный богатый вдовец Ковшов, который души в мальчике не чаял и отдал его в обучение одному политическому ссыльному.
Потом, уже юношей, Федор учился в городе, но, на беду, влюбился в бедную русскую девушку, дочь уборщицы гимназии, и собирался на ней жениться. Узнав об этом, приемный отец забрал Федора из города и потребовал, чтобы он женился на единственной дочери богатого соседа, с которым у Ковшова был давний сговор на этот счет. Федор проявил редкостное по тому времени упорство и наотрез отказался жениться на богачке. Тогда старик Ковшов выгнал Федора из дому.
Упрямый юноша вернулся в город и несколько лет прожил там со своей возлюбленной, хоть и в бедности, но в счастье, не отвечая даже на письма приемного отца. Старик в конце концов примирился с судьбой сына и стал звать его к себе с молодой женой. Но Федор никуда не поехал. Вскоре неожиданно скончалась его жена. Спустя месяц после смерти жены Федор случайно узнал о том, что еще полгода назад старик Ковшов тоже умер, завещав ему все свое богатство. Убитого горем Федора наследство не интересовало. Только через год приехал он на родину.
Это было осенней порой. На трубе опустевшего ковшовского дома Федора печально встретила промокшая ворона. Оказалось, что за год все богатство отца исчезло, как дым. Князь Иван Сыгаев, однако, вежливо попросил Федора расписаться под бумагой, из которой следовало, что перед самой смертью, в присутствии князя, Ковшов якобы завещал сыну двух коров, старое седло, коня и собственный дом.
С тех пор Федор не мог усидеть на месте. Время от времени он вдруг ненадолго показывался в родном наслеге, заявившись то ли из Якутска, то ли из Охотска, и опять исчезал. Необходимость постоянных разъездов Федор и сам едва ли мог убедительно объяснить. В глазах окружающих он был загадочной личностью. Для богатого — нет у него ни кола ни двора: унаследованный дом с исчезнувшей дверью давно превратился в убежище бродячей скотины в непогоду. А для бедняка — он слишком чисто одет и не изнуряет себя работой на богатых.
И вот, собравшись в комнате учителя, Бобров, Матвеев и Ковшов поют песни, играют на гитаре, а Федор даже пускается в пляс. Говорят, что они поют только сударские песни.
Ковшов расхаживает в распахнутом пальто и разухабисто поет какую-то, судя по всему — дерзкую, песню, притопывая в такт ногой. А люди, хоть и не понимают слов, с огромным интересом следят за ним, толпясь в дверях и весело перемигиваясь.
И вот уже слова этой песни повторяют многие жители наслега. Очевидно, разудалые движения, которыми Ковшов сопровождал пение, особенно привлекали народ, потому-то песню так быстро и запомнили:
В школе тоже горланили эту песню, что страшно злило Васю Сыгаева, князева внука. В особенности он раздражался, когда слышал «сторонись, богачи» и «богачу-дураку».
Весной, перед закрытием школы, произошло много событий, надолго запомнившихся Никитке.
Однажды в солнечный день учитель и фельдшер повели всех ребят на прогулку, которую они называли чудным словом «маевка». Между играми на лесной поляне фельдшер рассказывал детям о пользе чистоты; он уговаривал ребят чаще мыться, больше бывать на свежем воздухе и просил передать родителям и всем знакомым, чтобы они не ели из одной посуды, не вытирались общим полотенцем, не курили одну трубку.
Потом учитель рассказал, как одни люди богатеют, ничего не делая, а другие — таких большинство — все беднеют и беднеют, хотя и не знают отдыха от тяжелого труда. Во время этого рассказа Вася Сыгаев, еще в первый день поразивший Никитку своим чистым видом и дорогой одеждой, сидел, низко опустив голову под насмешливыми взглядами соучеников.
Когда возвращались в школу, сын попа, десятилетний Сережа, отделился от ребят и направился к своему дому. Вскоре оттуда донеслись крики и ругательства:
— Мерзавец! Раз-збойник! Я те дам маевку!
Подбежавшие к забору дети видели в щель, как поп, задрав на бедном Сереже рубашонку, хлестал его ремнем по спине.
Это первое событие.
Второе заключалось в том, что Лука Губастый наконец окончил школу и получил толстую бумагу с орлом и золотыми буквами. По этому случаю Федор Веселов устроил пир, на который пригласил попа, князя и всю знать наслега. Ребята торжествовали, избавившись от своего мучителя.
А осенью второго года Никитиной учебы поп и князь одновременно объявили всем, что наш российский царь по великой доброте своего сердца начал войну против немцев, забывших бога на небе и правду на земле. Появились картинки о войне. На одной из них в беспорядке бегут солдаты врага. А солдаты белого царя догоняют их на добрых скакунах и рубят саблями. На другой все поле закидано убитыми солдатами чужого царя. А по трупам плотными рядами идут солдаты белого царя, держа штыки наперевес. На третьей картине изображена богородица, которая в лучистом сиянии появилась на небе и благословляет русское воинство, ставшее перед нею на колени. А отец Василий в воскресенье читал прихожанам о крупных победах, одержанных нашими войсками с помощью божественного явления.
Говорили, что, спасаясь от войны, прилетели и прибежали с юга на землю якутов какие-то страшные хищные птицы и звери. Будто трехголовый орел унес в когтях женщину с ребенком. Будто лев, величиной с добрую избу, повалил целый табун лошадей, а жеребца унес в лес, забросив его себе на спину. Будто тигр схватил человека и подкинул его так высоко, что он пропал из виду. Хорошо еще, что удалые якутские охотники убили того тигра.
Говорили, что эта война никогда не прекратится. Один ученый будто сосчитал, что через восемьдесят с чем-то годов исполнится последняя тысяча лет жизни людей на земле. Говорили еще, что война окончится лишь тогда, когда на земле останется всего один человек — самый последний победитель, который будет страшно мучиться и тосковать по людям, будет завидовать мертвым.
А однажды вечером умерла луна. Она постепенно темнела с одного края. Потом приобрела цвет гнилого гриба. Люди выходили из жилищ, толпились во дворах, желая собственными глазами увидеть это чудо. Старики вспоминали, что такое случилось однажды в старину в день смерти тогдашнего белого царя. Но тогда умерло солнце. А теперь, наверное, умер немецкий царь. Может, и война теперь кончится?
Но что-то не слышно было, чтобы умер какой-нибудь царь. И война не кончалась. По-прежнему каждое воскресенье поп проклинал немцев и молился за победу над ними. Он призывал людей не делиться на богатых и бедных, а сообща встать на защиту «веры, царя и отечества» и смиренно объединиться под крылами двуглавого самодержавного орла…
В наслеге ясно обозначились две враждебные группы — церковь и школа. Поп, князь, начальник почты и несколько богатеев составляли один лагерь, русский фельдшер, учитель Иван Кириллов, сторож аптеки Афанас Матвеев и Федор Ковшов — другой. Ко второму лагерю тяготели все больше бедняки да молодежь вроде Дмитрия Эрдэлира.
По праздникам в школе стали собираться люди. Многие теперь выбирали между школой и церковью. В один и тот же вечер там и здесь можно было услышать совершенно противоположные высказывания. В церкви поп распинался о том, что бедный русский царь любит свой православный народ и страдает, воюя за веру с царем немецким — зверем в образе человеческом. В школе же говорили, что царь русский и царь немецкий — враги своим народам, кровь которых они проливают ради собственной выгоды, и что оба народа должны уничтожить своих царей и дружить между собой.
У учителя появилась толстая тетрадь с якутскими стихами. Он приучал пансионеров переписывать и заучивать эти стихи, чтобы потом читать людям.
В пасхальную ночь в школе выступил фельдшер. Через переводчика Афанаса он рассказал собравшимся о вреде христосования и причащения, когда и больные и здоровые берут в рот одну и ту же ложку с «христовой плотью и кровью».
Потом выступали ребята.
— Сейчас Никита Ляглярин прочтет стихотворение, посвященное шестидесятилетию Владимира Галактионовича Короленко, — объявил учитель.
— Про кого? Как назвал? Это что за барин? — послышалось в толпе.
Тогда учитель объяснил:
— Короленко — не барин, а противник бар, господ и царя. Это великий русский писатель. Когда-то царь сослал его сюда, и он три года прожил в наших краях. Короленко написал прекрасные рассказы о нашей жизни, он и сейчас зовет наш народ к свету и свободе, поминает нас, якутов, добрым словом и защищает от несправедливых нападок. Он говорит, что якуты любили и уважали его и его друзей по ссылке. А стихи о нем написал наш Афанас Матвеев к его шестидесятилетию. Ну, прочти, Никита.
Никитка вышел, шмыгнул носом, подтянул штаны и некоторое время стоял, уставившись в пол. Но вот он поднял бледное от волнения лицо, глаза его сверкнули, и он начал читать:
Когда мальчик прочел стихи и убежал, поднялся восторженный гул:
— Значит, якуты сильно любили его… А!
— Да и как не любить тех, кто признал в нас людей…
Особенно выделялся высокий голос одного из братьев Котловых — Андрея Бутукая.
— Сам царь в старину дивился уму наших людей. Вот спросил как-то царь у одного якута: «Чем кормитесь?» А тот не долго думая ответил: «Землею!» — «Как так — землею?..»
Но ему не дали закончить всем надоевшую притчу.
Потом выступал Дмитрий Эрдэлир, вызвавший у присутствующих дружный смех. Врожденный артист, он передразнивал сразу нескольких людей, умышленно подчеркивая их смешные стороны. Поп, почтовый начальник Тишко, князь Сыгаев, церковный староста Роман Егоров, — никого из представителей местной знати не пощадила убийственная сатира Эрдэлира.
Дмитрий изобразил, как вспыльчивый поп Василий исповедует глуховатого князя Сыгаева. Князь без конца переспрашивает попа, и тот, уже не на шутку рассвирепев, все громче и громче повторяет свой вопрос. Тогда старый батрак князя, желая прийти на помощь хозяину и втолковать ему смысл вопроса, вдруг начинает громко басить на всю церковь, вызывая общий хохот молящихся и тем самым невольно ввергая их в грех.
Или еще одна история — о том, как несколько охотников, выстрелив одновременно, сбили первого весеннего селезня. Дмитрий представил публике Романа Егорова, который с криком: «Я! Я! Мой!» — первым бросился за добычей и забрал селезня себе. И только тогда выяснилось, что ружье-то у него дало осечку…
Эрдэлир очень выразительно изобразил знакомых всем охотников, имитируя голоса, характерные словечки и движения каждого.
Потом затеяли игры — жмурки, перетягивания на веревке, соревнование в силе и ловкости. Тут редкостной сноровкой изумил всех младший Котлов — Иван. А в перерывах между играми Федор Ковшов неизменно запевал свою любимую «Богачу-дураку…».
В заключение Ковшов и русский фельдшер исполнили сударские песни. Учитель вкратце передавал содержание этих песен, направленных против царя и угнетения. Впрочем, смысл их и без того был известен собравшимся. Но когда песня поется, она приобретает особый размах и силу, — и вот уже будто появляются у нее могучие крылья, и летит она над землею, как гордая птица, а то вдруг плавно течет и разливается, словно воды прекрасной Талбы, и зовет и манит куда-то к светлому, высокому берегу.
Русский размахивал в такт мелодии руками, и движения его были так выразительны, будто сами руки говорили: «Друзья мои! Громче, решительней! Разгоним мрак, развеем кромешную ночь! Да озарится земля светом солнечной правды! Ни тюрьмы, ни ружья царских солдат не устрашат тех, кто поет эти песни, песни людей, вставших на защиту угнетенного народа!»
Песни сменяли одна другую, и звучали они все громче, и слова горели все ярче, устремляясь сквозь эту глухую и темную ночь навстречу ясному солнцу, которое взойдет к утру.
Глаза русского фельдшера светились вдохновением, а гибкие руки словно развертывали невидимые, звучащие полотнища.
Сударские песни рассказывали о непримиримой ненависти к царю и к угнетателям, страстно призывали народ отречься от этой душной и мрачной жизни и победно ринуться вперед, к свободе и счастью…
После этой песни люди некоторое время сидели молча, как бы прислушиваясь к отзвучавшим словам. Потом начали переговариваться.
— Истинная мука — не знать по-русски! — громко пожаловался Дмитрий. — Вот если бы понимать слова, которые поют!
— Да! — поддержал Эрдэлира Андрей Бутукай. — Вот поди ты: расскажешь словами якутскую песню — и будто ничего особенного. А как запоют — до чего же красиво! А такие песни и подавно…
— Будто весенний ветер радостно несется по вершинам тайги, — задумчиво проговорил Егордан. — Может, нашим детям и суждено в будущем понимать слова русских песен, — добавил он, прижимая к себе Никитку, забравшегося к нему на колени.
Мимо окна пронеслись одни за другими быстрые кошевки, на которых, чинно откинувшись, восседали князь Сыгаев и начальник почты Тишко с супругами. Вершины далеких гор над Талбой уже осветились первыми лучами восходящего солнца.
— Ну, на этом мы и закончим свой праздник, — сказал учитель. — У нас, пожалуй, он прошел не хуже, чем у них.
— Лучше! Много лучше! — послышалось со всех сторон.
— Почаще устраивайте!
— Спасибо учителю! Спасибо фельдшеру!
— Спасибо добрым людям, сударским преступникам…
— Постой! — прервал Егордана встревоженный, даже покрасневший учитель. — Ты их так не зови, Егордан. Таким словом их царские прислужники оскорбляют.
Но фельдшер уже смекнул, в чем дело, и, пожимая руку смущенному Егордану, обратился к учителю:
— Не в том дело, Иван Васильевич, как они нас называют, а в том, как относятся к нам.
Однажды, на втором году учебы, выдался особенно несчастливый для Никитки день.
После уроков ребята затеяли в коридоре бой. Дошло до того, что пустили в ход учительские калоши. И надо же было, чтоб кинутая Никиткой калоша попала в выходившую из комнаты сестру учителя, вертлявенькую Агашу, одноклассницу Никитки!
— Эй ты, пучеглазый внук Лягляра! Ты что делаешь! — крикнула обиженная Агаша.
— А ты не вертись под ногами: видишь, война идет! — заорал увлеченный схваткой Никитка. — Бабам тут делать нечего!
Агаша пожаловалась учителю, который слегка пожурил Никитку за шалость. На этом бы все и кончилось. Но Агаша начала дразнить Никитку, поминутно высовываясь из-за двери и показывая ему язык:
— Так тебе и надо! Отсюдока! Оттудока! Пучеглазый оборванец!
— Врушка-лгушка, врушка-лгушка! Агашка-пегашка, Агашка-пегашка! — кричал в ответ раздосадованный Никитка, к удовольствию остальных ребят.
Девочка, всхлипнув, скрылась за дверью. Тут же вышел рассерженный учитель и поставил Никитку в дальний угол пустого класса. Но было еще светло, к тому же у открытой двери все время толпились сочувствующие Никитке товарищи, и он не слишком горевал.
Через час, отбыв наказание, Никитка примкнул к ребятам, сидевшим перед пылающим камельком, и завел беседу со своими друзьями Петром и Романом. Кто-то затянул песню Федора Ковшова «Богачу-дураку…».
Вскоре вошел живший у попа Вася Сыгаев и остановился в дверях. Он почти каждый вечер приходил в пансион.
Гордясь своими лакированными сапогами, Вася прошелся между ребятами, важно закинув голову и засунув руки в карманы. Его серые невыразительные глаза и все его широкое красное лицо исполнены глубокого презрения. Уши у него оттопырены, кривые, изъеденные мелкие зубы сильно выдаются вперед, еле заметные белесые брови нахмурены.
Ребята расступились перед ним.
Вася обычно ищет повода к ссоре. Проходя мимо, он может неожиданно толкнуть или подставить ножку, а то сорвет шапку с кого-нибудь и, швырнув ее на землю, начнет топтать или подбрасывать ногой. Все боятся его, вернее — его деда, толстого старого князя с густой седой бородой. О Васе известно, что он плохо учится, делает все, что ему вздумается, и иногда неделями не является на занятия.
В тот вечер Никитка пел с большим подъемом. Но вдруг он заметил, что поет один, а остальные смущенно молчат. На полуслове умолк и он. Тяжелыми шагами Вася подошел к нему. Князев внук молчал и пристально глядел на оборванного Никитку. Остальные тоже молчали и ждали, что будет. Наконец Вася процедил сквозь зубы:
— Что ты сказал, сын сына Лягляра?
— Ничего не сказал…
— Ничего! — хором подтвердили ребята.
Вася собрался было пройти дальше, но в это время появился в дверях Лука, который почти каждый день околачивался то у попа, то в школе.
— Он сказал: «Богачи-дураки», я сам слышал, — заявил Лука.
Вася размахнулся и ударил Никитку по уху.
— Вот это да! — обрадовался Лука.
Никитка, закрыв ухо ладонью, вскочил.
— Он еще сказал: «Расступись, богачи…»
Вася сделал шаг назад и пнул Никитку носком сапога в живот.
— Ловко! — восхищенно воскликнул Лука.
Тяжело ступая, Вася прошел дальше так спокойно и важно, будто исполнил свой долг.
Никитка заплакал. Друзья всячески пытались утешить его, а Лука с хохотом догнал Васю и стал шептать ему что-то на ухо.
Когда Никитка перестал плакать, к нему снова подошел Вася, обнял его за шею и, нагнувшись к его лицу, неожиданно сказал:
— Давай, Никита, помиримся. Зря я это…
— Помирись, помирись! — послышалось со всех сторон.
— Давай, Никита, помиримся и поцелуемся.
Вася дружески улыбался, прищурив свои глаза, Никитка, обрадованный тем, что у него просят прощения — да еще кто просит! — тут же позабыл обиду и потянулся с поцелуем.
Вдруг Вася резко тряхнул головой и, звонко плюнув Никитке в лицо, расхохотался…
Тут Никитка забыл обо всем на свете, забыл, кто он и кто Вася. Он подпрыгнул и ударил обидчика кулаком в его сморщившееся от смеха курносое лицо. Стоило Никитке только прикоснуться к противнику, как он словно обезумел и уже не мог остановиться. Он наносил удар за ударом и наконец вцепился в Васины толстые щеки всеми десятью пальцами. Вася упал, и Никитка повалился на него.
Со всех сторон подскочили ребята и с трудом оттащили Никитку.
Вася поднялся и некоторое время бесновался вокруг Никитки. Он пинал его сапогом в живот, рвал и царапал ему уши, разбил нос и вдруг с диким ревом выбежал на улицу.
Вскоре в пансион ворвался рассвирепевший поп.
— Лягляров внук! Да ты разбойником становишься! Пшел в угол!
Поп схватил Никитку и толкнул его в темный класс.
Обычно поп сам являлся освобождать наказанного им пансионера или, уходя, говорил дежурному, когда он разрешает освободить провинившегося. Отпуская очередную жертву, поп весьма многословно объяснял тяжесть вины «преступника» перед богом и государем и требовал обещания не совершать в дальнейшем дурных поступков. На этот раз он ушел, не сказав дежурному ни слова. За весь год в школе никто так тяжело не провинился. Не могло быть сомнения, что поп решил освободить мальчика сам.
И вот Никитка стоит один в темноте, прижав обе руки к груди. Он трясется от холода и страха. Шуршат бумажками мыши. Ледяная обмазка дома лопается от мороза. С потолка с шумом осыпается глина. Вдоль улицы, хрустя полозьями по крепкому насту, проезжают сани. В комнате учителя с грохотом рубят топором мясо. Где-то шумят дети, — сюда изредка доносится их смех. Все эти звуки отдаются в пустом классе громче обычного.
Петр Федоров и Роман Софронов, выказывая верность другу, время от времени проходят мимо двери. То что-нибудь скажут Никитке, то будто невзначай стукнут по косяку. Тогда Никитка ободряется, нарочно кашляет, давая знать товарищам, что он здесь и не боится.
Он стоит уже очень давно.
Шум и крики постепенно начинают замирать. Уже потух огонь в камельке, от которого в класс проникал слабый отсвет. Никитка стоит теперь в кромешном мраке.
Разные мысли проносятся у него в голове.
Убежать из пансиона и стать Василием Манчары… Агашку-пегашку и богача-дурака Васю оттаскать за волосы и как следует наказать кнутом, а потом убежать в тайгу… Хорошо! Богатство всяких там Сыгаевых да Веселовых отнять и раздать бедным и неимущим. Василий Манчары!.. Нет, Никита Ляглярин! Это его, Никиты, славное имя гремит в десяти якутских улусах, это его славят и любят бедняки, это перед ним трепещут богачи.
Так будут петь о нем, Никите Ляглярине.
Долго, томительно долго стоит он, настороженно прислушиваясь к каждому шороху и мечтая.
А жизнь в пансионе совсем замерла…
Русский фельдшер, Дмитрий Эрдэлир, Афанас Матвеев, Федор Ковшов да Никита Ляглярин на десяти отборных конях умчались в тайгу Эндэге. По пути они избили Василя Боллорутту — старого, желтозубого мужа Майыс, а ее увезли с собой. Майыс живет в маленьком, уютном шалаше, шьет одежду и варит пищу для героев мужчин. Они уже добыли целую гору лосей, лисиц, медведей, зайцев… А дорогих шкур накопили на сто возов. Все это они раздадут бедным людям Талбинского наслега. Бедняки сразу станут богаче всяких Сыгаевых и сами будут на них кричать. Главный среди бунтарей — Никита. Он, говорят, такой сильный и умный, что, пожалуй, все богатеи мира ничего с ним не смогут сделать. Он наберет огромное войско, к нему, конечно, присоединятся все сударские — и тогда берегись, богачи! Зато бедняки всего наслега будут ждать его с нетерпением.
«А как же мать останется без меня? Да она, бедная, с тоски помрет! Нет, придется Майыс сшить много оленьих дох, чтобы в одну ночь можно было вывезти в тайгу целиком обе семьи — Лягляриных и Эрдэлиров. Да, но старая Дарья не сможет ехать верхом. Как же быть?..»
— Иван, а ведь Никитку-то поп, видать, так и забыл в классе, — раздался вдруг где-то поблизости голос сторожихи.
— Да что ты! Неужели он до сих пор там?..
Из комнаты учителя доносится возня одевающегося на скрипучей кровати человека. Потом по потолку разливается тусклый свет от коптилки и на пороге показывается учитель.
— Выходи, выходи, брат! Не знал я, что ты, бедняга, до сих пор стоишь. Вот самодурство-то какое!
— Поп поставил… Вася сам обидел и сам же нажаловался… — И грозный атаман таежных удальцов, не удержавшись, всхлипнул.
— Выходит, поп и богач вместе напали на тебя, бедного человека. Это понятно. Ну, иди…
— А вы?
— Что я?
— Да-а… вы ведь тоже с ними… А кто меня давеча в угол поставил из-за Агашки-пегашки?! — срывающимся голосом выкрикнул вдруг Никитка и громко зарыдал, отбивая ногами какую-то сумасшедшую чечетку.
Учитель быстро поставил коптилку на парту, притянул Никитку к себе и, тихо поглаживая его по голове, растроганно заговорил:
— Ты зря… Я не с ними… Зря ты это… Я тебя правильно в угол поставил. Кто же кидает в девочек калошами да еще ругается: «Агашка-пегашка!»? Ну иди, милый мой, спать да успокойся.
Никитка вышел, держа учителя за руку. Он слегка раздвинул плотно прижавшихся во сне Петра и Романа и улегся между ними, то и дело потягивая носом.
Учитель стоял с высоко поднятой в руке коптилкой и грустно оглядывал спящих вповалку на полу ребят.
В это время кто-то сильно дернул наружную дверь. Сторожиха встала с кровати и, ворча что-то под нос, подошла к двери.
— Кто? — спросила она и тут же отперла.
Тяжелые шаги попа прогромыхали по направлению к классу, и там вспыхнула зажженная спичка. Затем поп подошел к спящим ребятам. Нагнувшись над Никиткой, он слегка тронул его ногой и грозно спросил:
— Кто тебя отпустил?
— Уч… учитель… — испуганно произнес Никитка, сжимаясь в комочек.
— Встать! — страшно выдохнул поп и обернулся к Кириллову: — Кто дал вам право освобождать наказанных мною учеников?
— А имеете вы право держать мальчика в темном и холодном помещении до полуночи? — спокойно осведомился учитель.
Они довольно долго спорили по-русски, все больше и больше повышая голос и раздражаясь. В конце концов поп схватил дрожащего Никитку за волосы и поволок его по коридору.
— Только попробуй выйди, мер-рзавец! — пригрозил он, вталкивая мальчика в класс.
— Я его снова выпущу, — сказал подошедший к двери учитель.
— Не выпустишь! Скажите, какой храбрый якутишка нашелся!
— Храбрый не храбрый, а выпущу.
— Не посмеешь! Слышь ты, не посмеешь! — поп погрозил учителю пальцем у самого носа.
— Посмею!
— Посмотрим!
Поп направился к выходу и хлопнул дверью так сильно, что затрясся весь дом. Учитель запер за ним и, вернувшись к Никитке, сказал:
— Выходи, брат Никитка, не будем слушаться сумасшедшего попа.
— Н-не в-выйду… Пусть лучше он м-меня съест…
— Ох, какой ты брат, упрямый!
Учитель поднял на руки дрыгающего ногами Никитку, вынес его из класса и сунул, как полешко, между Романом и Петром.
Потом поп еще раз приходил, но учитель не впустил его…
Но на этом дело не кончилось.
Спустя несколько дней сторожиха вошла в класс и что-то шепнула учителю, который в это время писал на доске падежи.
— Пусть подождет перемены, — сказал Кириллов, вспыхнув.
Только старуха вышла, как в класс ввалился всей своей огромной тушей сам князь. Он был в шарфе и в шапке.
— Послушай, учитель! Мне надо с тобой поговорить, — пробасил князь.
— Подожди до окончания урока, — твердо ответил Кириллов. — Здесь идут занятия, и никто не имеет права сюда заходить.
— Мне надо с тобой поговорить, — грозно повторил князь. — Как раз о правах! Имеет ли право Лягляров щенок избивать моего внука?
— Потише вы, здесь класс.
Князь вдруг взглянул на портрет царя на стене, быстро сорвал с головы шапку из лапок черно-бурых лисиц, перекрестился и, пятясь задом, вышел из помещения.
— Постой, дедушка! — неожиданно вскрикнул Вася и, сорвавшись с места, выбежал из класса, громко топая сапожками.
Дело шло к весне, снег на полях уже потемнел, перед тем как растаять. Нужно было торопиться, чтобы успеть привезти остаток сена, заготовленного на покосе Веселова в Киэлимэ. К тому времени Никитка стал по субботам приходить из пансиона домой. В одно из воскресений Егордан одолжил у Павла Семенова огромного черного вола с большим колышущимся наростом на правом колене. За пользование этим волом Егордан обязался впоследствии отработать у Семенова один день, а пока что, прихватив Никитку, отправился в Киэлимэ.
На обратном пути, пустив вперед себя своего маленького бычка и огромного чужого вола, отец и сын неторопливо шагали за возами с сеном по вьющейся вдоль Талбы дороге.
— Большую беду ты навлек на нас, излупив князева внука, — наставительно говорил Егордан сыну. — Сами-то едва живы, а бьем кого? Княжеских внучат! Оно бы и смешно было, если б не так страшно. Правда ведь? — смущенно улыбнулся Егордан, блеснув полоской ровных крепких зубов.
— А что же, по-твоему, пусть плюет в лицо? — горячо возразил Никитка, чувствуя себя сейчас сильным и независимым. — Ведь прямо в лицо плюнул, собачий сын! Ну, тут уж я не стерпел и ка-ак двину ему в морду кулаком, — у него даже искры из глаз посыпались…
Егордан грозно посмотрел на сына, стараясь как можно убедительнее проявить свое возмущение подобным святотатством, но вдруг, не выдержав, раскатисто захохотал.
— Так прямо и видел, как посыпались искры из чужих глаз?! Вот еще скажет!.. А руки тебе не обожгли эти искры?.. — подшучивал он над Никиткой.
Потом, насилу успокоившись, Егордан опять постарался принять грозный вид, хотя ему никак не удавалось потушить веселые огоньки в своих добрых глазах.
— Ты это брось! — крикнул он свирепым голосом. — Тоже еще затеял — высекать искры из глаз княжеских внучат!
— Досадно было очень… В лицо ведь плюнул. А сам слабенький, никудышный против меня…
— Понятно — досадно! Но ты, чудак, бери в расчет не силу. Наши силы, сынок, нужны нам для работы на богачей, а не для драки… Положим, и я посильнее князя буду, да вот нельзя… А старик ходил к учителю, требовал, чтобы тебя выгнали из школы…
— Как так? — Никитка даже остановился от неожиданности. — Ведь я в десять раз лучше Васи учусь…
— Ты в десять раз лучше учишься, зато Вася в тысячу раз богаче…
— А учитель что?
— Учитель отказался выгонять тебя…
— Вот видишь! — И Никитка от радости подпрыгнул так высоко, что неминуемо упал бы на спину, если бы не ухватился за рукав отца. — Учитель и фельдшер всегда будут за меня. Шиш ему…
— Не очень-то радуйся! Старик требует, чтобы я сам забрал тебя из пансиона.
— А ты?
— Ну, я сказал: «Заберу, если учитель согласится». — И, лукаво подмигнув сыну, Егордан добавил: — А учитель-то уже записку ему послал: не разрешаю, мол, Егордану брать сына!
Так, неторопливо переговариваясь, Егордан и Никитка идут за волами. Им кажется, что земля, скованная холодами, вздохнула теперь полной грудью. Вся обессилела, исстрадалась она за долгую зиму, а теперь улыбается счастливой и светлой улыбкой…
Видно, как над полями струятся теплые потоки воздуха. Весенние солнечные лучи играют и переливаются на дальних изгородях, словно запутавшись в сетях. Только что прилетевшая с юга ворона важно расхаживает по снегу. Стайка снегирей проносится над головой и серебряными опилками стремглав взмывает в небо.
Никитке хочется поговорить с отцом о том, как он будет учиться в городе, и о том, как ему купят ружье-двустволку. А отец всячески избегает этих разговоров.
— Разве что потом когда-нибудь, — отделывается он неопределенными фразами. — Если земля станет тучной да соберем хороший урожай…
Откуда у них быть урожаю, когда они почти ничего не сеют? Да и может ли стать тучным их Дулгалах, сплошь покрытый кочками?
Никитка пробует начать разговор о своем, но отец, помолчав, тихо объясняет:
— Я не про наше поле говорю. Если у людей будет всего много, то и нам что-нибудь перепадет… Но лучше и не думать о том, что никогда не сбудется. Где уж нам в городе учиться! Да и откуда взять денег на двустволку!
Они некоторое время идут молча.
— А вот как белые журавли целуются и обнимаются да пляшут на своих длинных ногах — это я сам видел, — ни с того ни с сего говорит Егордан.
Шагая за возами и беседуя с сыном, Егордан то и дело понукает животных.
— Сай, сай! — по привычке произносит он, взмахивая прутиком, и продолжает рассказывать про пляску белых журавлей.
В носу щекочет запах талого снега, такой знакомый, родной… Частые следы куропаток между голыми кустами расплылись на подтаявшем снегу, будто чернила на промокашке.
Когда поднимались на берег, возле самой юрты черный вол Павла Семенова поскользнулся, упал на колени, но тут же быстро вскочил и спокойно двинулся дальше.
— Старый, а, поди, не чувствует за собой такого груза! — восхищенно проговорил Егордан.
Привезли сено и, радуясь предстоящему отдыху, привязали волов.
— Вот бы нам такого работника! — Никитка потерся щекой о теплый бок большого черного вола.
— Да, хорошо бы!.. — мечтательно произнес отец, отряхивая свои большие рукавицы.
Когда Егордан с Никиткой вышли после чая из юрты, чужой вол стоял, приподняв дрожащую переднюю ногу. То ли наступил он на что-нибудь острое, то ли сухожилие растянул, то ли раздавил свой нарост на колене, когда поскользнулся. Но, как бы там ни было, он охромел, и теперь копыто едва касалось земли. Тяжело хлопали толстые веки его огромных глаз, он сопел и сердито тряс головой.
Чужой вол…
Никитка очень боялся идти к Семенову. Но делать было нечего, нужно же сообщить хозяину о случившемся несчастье. И он побрел обратно по той же дороге, по которой только что шли они с отцом, мирно и весело разговаривая. Как они были счастливы тогда! А сейчас Никитка шел, утирая слезы.
В белой бескрайней мгле далеко-далеко, где-то на широкой пойме Талбы, виднелось что-то черное — то ли человек на быке, то ли бездомная собака, а может, и ворон. Отсюда не определишь. Вглядываясь и стараясь отгадать, что же это там такое, мальчик отвлекся от своих печальных мыслей и немного успокоился. Но все же сердце у него ныло, будто сдавленное обручем, который то отпустит, то опять прижмет. Ведь охромел чужой вол, большой, черный, с длинными, широко раскинутыми рогами.
Никитка вошел в просторный зимник Семенова и остановился в дверях. Хозяева с гостями пили чай. Сам Павел Семенов, круглолицый коротыш с быстрыми глазками и черными редкими усиками, что-то бойко рассказывал. Его жена Анастасия, дородная красавица с густыми подвижными бровями, изредка важно вставляла слова.
К великой радости мальчика, самого страшного члена семьи Семеновых — матери хозяина, старухи Мавры, — не оказалось дома.
Долго никто не обращал внимания на парнишку, стоящего в дверях. Наконец Павел мельком посмотрел на него и сказал жене:
— Налей мальчику чаю. А вола-то привел? — снова обернулся он к Никитке.
Настал критический момент. Никитка почему-то вдруг сорвал с головы заячью старую шапчонку и крепко прижался к двери.
— Что это с Лягляровым внуком?.. Ты чего пятишься? Чего нос повесил? Вола-то, спрашиваю, привел?
— Ну, конечно, привел. А за каким же, ты думаешь, великим делом он сюда явился? — ясным голосом пропела Анастасия. — Иди, парень, чай пить!
— Не привел я вола, — буркнул Никитка, готовясь к побегу.
— Съел, что ли, ты его в пути?
— У него нога заболела…
— Ну?!
Сбиваясь и путаясь, Никитка начал рассказывать о том, как захромал вол. Павел перестал смеяться, он все время беспокойно оглядывался, и голос у него сразу стал твердым:
— Значит, когда приехали домой, он не хромал?
— Нет…
— А когда вышли из юрты, он уже охромел?
— Да.
— А у твоего быка все ноги здоровые?
— Все…
— Что это ты, парень, врешь! Кто же этому поверит? И не стыдно тебе! Как это может быть, чтобы скотина спокойно стояла и вдруг захромала! Видно, слишком много навалили сена, он и надорвался. Вот и все!
— Нет, он сам…
С Никиткой всегда так: когда возводят на него напраслину или не верят ему, язык у него словно отнимается.
Анастасия говорила очень спокойно, разумно и последовательно о том, что вот до сих пор бог их миловал — не знавались они с сыном поганого Лягляра, а нынче не к добру связались с ним. Ведь нечем ему будет заплатить за такого большого вола.
— Да, — подтвердили гости, — за такого большого, как ваш черный, Лягляры уплатить не смогут.
— Вот беда! — сокрушался Павел, обводя присутствующих беспокойным взглядом. — Чем теперь эта собака мне заплатит? С него и шкуры не сдерешь. А? Ты чего пятишься, щенок?! — закричал он вдруг на Никиту. — Небось не пятился, когда колотил князева внука?!
— Васю?! — ужаснулись гости. — Васю? Так это просто разбойник растет!
— Скажи своему болвану отцу: сколько дней простоит вол без работы, столько дней он мне и отработает. А ежели вол сдохнет или так и останется хромым, я уж тогда с ним особо поговорю, через князя!
Чашка, налитая для Никитки, стояла на столе, маня его узором из золотых листьев. На тарелке лежали вкусные оладьи…
Мальчик бесшумно шмыгнул во двор и побежал по льду Талбы домой.
Много прошло тревожных дней и ночей, много было положено труда на лечение больного животного. Лягляры и не упомнят, сколько раз поднимались они с тяжелыми ведрами по крутому берегу Талбы, чтобы напоить вола, К его больному колену прикладывали горячие припарки, кормили его самым лучшим сеном. А вол все хромал.
Изредка наезжал Павел Семенов. Вот и сегодня не заглянув в юрту, он прошел прямо к больному волу.
— Здравствуй, Павел, — стараясь улыбнуться, произнес взволнованный Егордан.
Семенов не ответил на приветствие, лишь на ходу осведомился:
— Как вол?
— Будто получше ему, — поспешно заверил Егордан.
— «Будто»! — передразнил его Павел.
Он важно стоял около своего вола, скрестив на груди руки и выставив ногу вперед. Ляглярины следили за выражением его лица и с трепетом ждали, что он скажет, но Павел резко повернулся всем корпусом и направился к изгороди.
— Что будем делать, Павел? — решился спросить его Егордан.
Павел пролез между жердями изгороди, обернулся, поставив ногу на нижнюю слегу, ухватился рукой в цветастой замшевой рукавице за верхнюю слегу и заорал:
— Что делать?! Съешь!
Потом он ловко вскочил на коня и уехал.
Если бы Павел угрожал пустить их по миру или пугал судом и тюрьмой, если бы он оскорблял и ругал их за то, что они, мол, нарочно покалечили вола, с тем чтобы съесть его, — все это было бы в порядке вещей. И, наверно, потому-то тяжелее всего действовало его угрюмое молчание и сопутствующее ему ощущение неминуемого несчастья.
— Эх, горе наше горькое! — глубоко вздохнул Егордан, осторожно сняв с воловьего хвоста прилипшую соломинку.
Федосья принесла ведро воды и поставила его перед волом.
— На, пей да выздоравливай, а то и впрямь в могилу нас сведешь…
— Павел сейчас приходил, — сообщил жене Егордан.
— Что-нибудь говорил?
— Нет…
— Вот несчастье!.. Хоть бы сказал что-нибудь…
Вол внимательно глядел на людей своими огромными, печальными глазами, будто понимая всю тяжесть положения и жалея их. За последнее время он очень разжирел, но на больную ногу так и не ступал.
А потом заболел еще и отец семейства.
— Как двинусь, под лопаткой будто вода булькает, — пожаловался как-то Егордан, уже несколько дней испытывавший сильное недомогание.
И однажды утром он не смог встать. Дмитрий побежал за фельдшером.
— Плеврит, вода в легких… Долго лежать надо, — сказал фельдшер, с трудом выговаривая якутские слова.
Он, по-видимому, еще у себя дома, со слов Дмитрия, определил болезнь Егордана и принес с собой нужное лекарство. Когда фельдшер, выпив предложенный ему чай, собирался уезжать, Федосья тихо сказала:
— А если попросить русского посмотреть вола…
— Да не болтай ты! — рассердился Егордан на жену. — Самих лечит даром, а ты еще про скотину… Надо совесть иметь!
— Что же поделаешь, если такая беда. А может, вол уже давно болел и просто его час настал, да выпало это несчастье на нас, — сказал старый Лягляр. — Дмитрий, попроси-ка ты его.
— Правда, попроси, — поддержала старика Дарья. — Поймет он, что нужда заставляет. И то говорится: позудилось — почешись…
— Ведь не сумею я толком сказать, — замялся Дмитрий, стараясь вспомнить те немногие русские слова, которые он знал. — Эх, жаль Никиты нет!
Фельдшер догадался, что люди хотят о чем-то просить его, и сам справился у Дмитрия, в чем дело.
— Вол…
— Что вол?
— Вол… не знаю, как колено… — И, хлопая себя по ноге, Дмитрий изобразил хромоту. — Павел Семенов… вол… Егордан бык таскай, пропал бык…
— Не пойму, Дмитрий, — сокрушенно покачал головой фельдшер. — Семенов у Егордана бычка забрал? Нет? Поедем-ка со мной, брат, там Афанас или Иван Васильевич быстро нам растолкуют. Поедем.
Часто повторяя «позалыста», Дмитрий повел фельдшера за руку к больному волу.
Увидев животное с завязанной ногой, фельдшер догадался: его просили лечить вола. Пораженный наивностью этих людей, он лишь качал головой и прищелкивал языком.
А Дмитрий понял все это по-своему: вол болен, очень сильно болен, и вылечить его нельзя.
Вернулись в юрту.
— Бедняги вы мои дорогие, тут я вам ничем не смогу помочь, — говорил взволнованно Бобров. — Понимаете ли вы, что людей лечит один фельдшер, а скотину — другой? Я ведь только людей могу лечить. Понимаете? Нет?.. Вот беда! Ну, поедем со мной, Дмитрий.
— Ведь мы глухие на твои слова, — горестно сказала Федосья. — Поезжай, Дмитрий: может, он лекарство какое даст. Объясни ему все через Афанаса, только и по лицу видно: неутешительное он нам говорит.
Вернувшийся к вечеру Дмитрий рассказал, что, оказывается, русский фельдшер умеет только людей лечить, а для скотины бывают по-другому обученные фельдшера.
— Да уж он бы помог, если бы умел. Значит, так и есть, — говорили все.
У одного лишь Федота, как всегда, было свое, особое мнение:
— Слишком много ученых развелось. Вот и учат их так, чтобы не сдохли они с голоду без работы. Выгодно им, обманщикам, а то был бы на всех один фельдшер — что для человека, что для коровы, что для оленя, что для собаки или там курицы.
На другой день после того как Никитка вернулся из школы, окончив второй класс, с хозяином больного вола состоялся более определенный разговор. Павел, по обыкновению, приехал взглянуть на своего вола, и, так как Егордан не смог выйти к нему, он сам зашел в юрту, крикнув с порога:
— Как вол?
— Как будто получше, — послышался с нар слабый голос Егордана. — Сам вот слег.
— «Будто»! Люди вон пашут уже. Эх, загубил ты вола! Из-за тебя не придется мне нынче сеять.
— Павел, да ведь у тебя еще, кажись, пять или шесть волов, — пропела Дарья.
— Пять или шесть! Да уж я вижу, вы бы их всех съели. Нечего чужим волам счет вести! И нечего попусту языки чесать. Вот что, Егордан, мой вол стоит у тебя двадцать девять дней. Послезавтра я беру твоего быка и мальчишку до конца пахоты. Пусть отработают.
— Бычку-то нашему всего три года, он же молодой.
— Не потянет соху, хочешь сказать? — грозно прервал Федосью Павел. — Бык не потянет! Может, и сынок твой не сможет водить быка по пашне, а?
— Не сможет, — сокрушенно подтвердила Дарья.
— Ну ладно, вы, видать, не намерены подобру дело решать. — Павел уже собирался уходить и подчеркнуто неторопливо натягивал рукавицы. — Значит, как, Егордан? Советуешь мне обратиться к князю?
— Что делать, бери… — простонал Егордан. — Прошу тебя только поберечь их: оба ведь маленькие еще — и бык и сынок…
Так стал Никитка ходить при бычке на пашне Павла Семенова.
Огненно-рыжий бычок Лягляриных оказался на пашне никуда не годной скотиной. Он вдруг с ревом валился на бок и ни за что не хотел вставать. А когда после долгих мучений его удавалось поднять, он ошалело кидался во все стороны, ломая соху, угрожая людям. Вскочив как-то на ноги, он так сильно лягнул семеновского работника Тохорона в ногу, что у того распухла голень и он захромал. Окружили работники дурного бычка, обругали его на чем свет стоит, потом отпрягли и отпустили на все четыре стороны. Никитка в душе был очень рад такому обороту дела, — и без того каждый удар кнутом по его бычку тяжело отзывался у него в сердце. Делая вид, что очень возмущен и огорчен поведением норовистого животного, Никитка с грозным окриком погнал его за лесок, в сторону Дулгалаха. Там, за леском, он остановился, долго гладил бычка, целовал его в морду, чесал ему шею и нежно шептал на ухо:
— Ну, Рыженький, беги скорей домой! Да смотри с большими быками не ссорься, забодают тебя! Ну, иди, иди, дружок ты мой…
Только успел вернувшийся на пашню Никитка пройти одну борозду, как прискакал на коне Павел. Поговорив кое о чем с работниками, он обратился к Тохорону:
— Почему же это лягляринский бык свободным расхаживает?
Никитка взглянул в ту сторону, куда указывал Павел, и, к своему ужасу, увидел бычка, который снова стоял на краю пашни. Рыженький, подняв голову, с любопытством рассматривал людей, будто хотел сказать: «Что же это вы, друзья, забыли про меня? А я давно тут!»
— Тьфу, дурак! — невольно вырвалось у раздосадованного Никитки.
— Негодная тварь! — бормотал Тохорон, идя за сохой, опустив голову — Чуть мне ногу не сломал. Отпустили его к дьяволу. Сейчас, поди, дома уже…
— Да что врать-то! Вон же он! — воскликнул Павел. — Видно, жалко стало бедняцкую скотину… Ну-ка, парень, веди его сюда! — приказал он Никите.
Мальчик понуро поплелся к своему бычку, горячо желая, чтобы тот убежал домой. Он нарочно тихонько зашел сзади и хлестнул бычка прутиком, надеясь спугнуть его, но Рыженький, требуя ласки, обернулся к Никите, вытянув шею. Так они завертелись на месте, ловя друг друга.
— Притворяйся еще, будто не можешь поймать! — крикнул Павел.
Никитка вздрогнул и схватил бычка за повод.
— Посмотрим, заставлю я его пахать или нет! — Павел срезал гибкую молодую березку и принялся счищать сучья. — Отпрягай этого вола и запряги своего! — снова приказал он.
Как только Никитка запряг Рыженького, Павел полоснул животное кнутовищем. После каждого удара бычок кидался вперед, но все равно валился на бок, как прежде.
— Вот видишь! — крикнул Павел Тохорону, уже заходя на вторую борозду. — А ну-ка парень, — обратился он к Никитке, — принеси топор!
Никитка, предполагая, что Павел собирается подправить соху и тем облегчить пахоту, мигом сбегал за топором.
— Он, видишь ли, все боком наваливается, — проворчал Павел и, вынув из кармана гвоздь, вбил его в оглоблю, так что острие торчало с внутренней стороны.
— Но! — вскрикнул Павел и снова полоснул бычка.
Бык налег на оглоблю, и гвоздь впился ему в бок. Содрогаясь всем телом, Рыженький потянул соху, и из бедра у него потекла струя алой крови.
У Никитки даже в глазах помутилось. Он хотел крикнуть, но, не издав ни единого звука, так и остался стоять с открытым ртом. Гвоздь то и дело вонзался Рыженькому в бедро; он дрожал всем телом, рвался вперед и страшно, по-человечьи стонал. С отвисшей нижней губы его стекала густая, белая пена, налитые кровью глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит.
Никитка украдкой утирал грязным рукавом слезы и бормотал:
— Что, сладко тебе, разиня? Ведь говорил — беги домой. Рыжик ты мой, несчастный!.. Так бы тебя самого, собака бессердечная! — обращался он уже к хозяину, глядя куда-то вперед.
— Что ворчишь? — крикнул ему Павел. — Небось песни сударские поешь себе под нос, грозишь богачам! Но!.. Ну вот! — сказал он наконец Тохорону. — При желании и ты бы так сумел. А все потому, что один оборванец за другого норовит постоять. Одна шайка! Нет, меня, брат, не перехитришь.
А Никитка стоял и клялся землей и небом, что, как только вырастет, изобьет Павла до полусмерти.
Не успел хозяин отъехать, как Никитка выпряг и отпустил своего окровавленного бычка и запряг хозяйского!
Так работали они с неделю. Едва только завидят издали Павла, запрягают лягляринского бычка, а на остальное время отпускают его.
За эти дни Никитка очень стосковался по родным. К тому же в ту пору истекал срок договора бабушки Варвары Косолапой с Веселовыми, и она хоть и договорилась батрачить теперь у Романа Егорова, но несколько дней собиралась провести со своими и сейчас, наверное, была уже в Дулгалахе.
Назавтра пахота у Павла кончалась, и Никита должен был вернуться домой, поэтому он ходил веселый, и когда со стороны Эргиттэ показались два всадника, Никитка побежал к своему бычку, весело подпрыгивая и напевая.
По большой дороге между двумя обширными полянами Эргиттэ и Кэдэлди, где жили «чистые люди» наслега, «люди с головой», скакали Павел Семенов и Лука Губастый. Казалось, всадники собираются проехать мимо, но они вдруг осадили коней и круто свернули в сторону семеновской пашни. Взмыленные кони шли теперь рядом с Тохороном.
— Павел, а что если твой черный вол так и пропадет, чем же заплатят тебе эти людишки? — спросил, подбоченясь, Лука.
— Чем заплатят? — резко обернулся Павел, который, судя по всему, был навеселе. — В том-то и дело, что нет у них ни черта! Придется забрать этого бычка да корову, — хоть и старая, да уж какая есть… Что еще с них возьмешь?! Больше нечего!
— А что же они, по миру пойдут?
— А куда они пойдут после этого — не моя забота. Пусть идут, а я тогда заберу у них Дулгалах. Осенью там хорошо, да и летом можно пускать туда убойную скотину.
— Дулгалах, говоришь? — Лука призадумался. — Да там же дрянь земля… Уж на нее-то не стоит тебе зариться…
— Сами-то живете там каждую осень и зиму! — воскликнул Павел, вращая своими большими глазами. — Тогда уж и вам, дорогие мои, придется оттуда — фьють! — И Павел провел рукой, будто что-то смахивая.
— Нет, брат, Дулгалах нестоящая земля… — возразил Лука Губастый. Он ударил бычка кнутом и задумчиво сказал: — Ну и скотина! А почему это у него бок в крови? Ворона, что ли, исклевала?
Помолчав немного, он вдруг предложил:
— А не взять ли тебе этого паренька батраком годиков… ну, на десять — двадцать?
— Да что ты! — ужаснулся Павел. — Ведь этот парень и лепешки не стоит, которую он съест! Да я бы вконец разорился, если, бы пришлось его кормить столько лет!
— Послушай, Павел, — оживился вдруг Лука, — одолжи-ка ты мне этого парнишку! У меня одного погонщика не хватает. Справится он с волом?
— Сам видишь, справляется. Ему ведь уже много лет. Бери, бери, с завтрашнего вечера он мне не нужен. Только знаешь, он очень обидчив, не гляди, что такой щуплый. Вдруг надуется, как бурундук, и что-то заворчит себе под нос.
— Плевать я хотел на его обидчивость! — взъярился Лука.
— Ну и бери его!
— Ишь, зукин зын, еще обидчив! На что он надеется, шельмец этакий? В морду дам — вся обида разом вылетит!.. Значит, одолжишь мне его?
— Да бери, пожалуйста!
Так Никита стал погонщиком вола у Луки Губастого. Приемыш Веселовых — широколицый, толстый Давыд, длинный и сухощавый Митяй, кривоногий и гундосый Иван да Никита — все четверо работали вместе.
Старый хозяин, отец Луки, Федор Веселов недавно окончательно ослеп на оба глаза. Всю жизнь он провел в разъездах по торговым делам и даже теперь, слепой, изредка навещал окрестных жителей со своим поводырем Аксиньей. Остальное время он проводил дома, сквернословя по чьему-либо адресу. Молодой хозяин — единственный сынок Лука — почти всегда отсутствовал. Он носился по наслегу на лучшей лошади, щеголял искаженными русскими ругательствами, пил, играл в карты, развратничал, скандалил. Изредка и всегда неожиданно он заезжал домой, чтобы вскоре опять куда-то умчаться.
У Веселовых всегда бывало много гостей и ночлежников. При богатых гостях батраки ели отдельно, за другим столом, в левой стороне юрты. При гостях средней зажиточности им подавали за одним столом с хозяевами, но все же в особой миске, а когда гостей не было, ели все вместе.
После ужина Федор, понюхав табаку из берестяной табакерки и чихнув, начинает обычно поносить Давыда, не скупясь на похабные слова. А парень, привыкший к этому с детства, кажется, не слышит брани старика. Потом Федор переходит к Никитке:
— Ну, друг мой, грамотей Никитка, рассказывай!
— А что мне рассказывать? — Никитка почему-то зажимает руки между коленками и усердно разглядывает скорлупки яйца, брошенные кем-то под стол.
Федор поднимает веки, открывая пустые глазницы. Он будто старается разглядеть Никитку и подвигается поближе к нему. Костистая узкая спина, тонкая шея, тяжело качающаяся большая голова, белесое лицо — всем своим видом он напоминает ощипанного цыпленка.
Никитка испытывает к хозяину непонятное чувство, в котором сочетается страх, жалость и брезгливость. «Пусть говорит все, что ему взбредет на ум», — думает мальчик, запасаясь терпением.
— Хотя ты и ученый человек, однако отвечаешь на вопрос вопросом. Это привычка дрянных людишек… Да… Кстати, а много ли ты пользуешься своей грамотностью, скажи-ка мне?
— Бывает.
— Что значит бывает? — Лицо Федора как будто светлеет, лохматые брови тянутся вверх, он с любопытством наклоняется к парню. — Ну-ка, расскажи: что тебе твоя грамотность дает?
— Книжки читаю.
— О чем же говорят твои книжки? Учат ли они торговать?
— Нет.
— Учат ли они выигрывать в карты?
— Нет…
— А воровать?
— Н-нет.
— Ну а, скажем, учат они, как завлекать дочь богача, чтобы жениться на ней?
— Н-не-ет…
— Так чему же тогда учат они?.. Никитка тревожно перебирает в памяти прочитанное. Как будто книг прочитано немало, а чему, в самом деле, они учат? А Федор сидит и ждет от него ответа. Губы и ресницы у него подрагивают. Мальчику стыдно, что он заставляет ждать старого да к тому же слепого человека, и он сердится на себя. Наконец он тихо говорит:
— Учат, что надо жалеть сирот.
— Сирот? Да каких же это сирот?
Никитка еще прошлой зимой запомнил стихи, которые четвероклассники заучивали наизусть. Видимо, и учителю стихи эти нравились, потому что он сам перевел их. Никитка охотно читал эти стихи старушке Дарье, которой они тоже пришлись по душе.
Мальчик быстро вскакивает с места и начинает громко декламировать:
Федор мнет пальцами кончик носа. Но молчит, будто стараясь вспомнить что-то давнее, позабытое. Потом, придвинувшись еще ближе к Никитке, просит:
— А ну-ка, прочти еще разок.
К столу подходят остальные. Вылезают из-за печи Давыд и Петруха. Никитка с жаром повторяет стихотворение.
— «Есть на свете много бедных и сирот»… — задумчиво произносит Федор и вдруг начинает хохотать, запрокинув голову и трясясь всем телом. — Если их много, так зачем же мне их жалеть? Они ведь могут меня на куски разорвать. Ну и научили тебя книги! Дурачье! — И он снова заливается смехом. — А может, они, твои книги, советуют еще и не есть? — спрашивает Федор, немного успокоившись.
— Нет, — твердо отвечает глубоко оскорбленный Никитка.
— Или к бабе не подходить?
— Нет, — смущенно говорит Никитка.
— Хотя ты можешь жить и не евши, — гады живучи. Но как проживешь ты без бабы? Как, спрашиваю я тебя? Ведь никак!
Уже ничего не соображая от обиды, Никитка угрюмо выдавливает:
— Никак…
Слепец заливается громким смехом:
— Ишь, говорит: «Без бабы никак не проживу». Скажет же собачий сын!.. Ох, хо-хо!.. — давится он от хохота.
Вдоволь насмеявшись, старик сильно отдувается, вытирает грязным платком свои страшные глазницы, шею и лицо и снова — за прежнее. Теперь он уже всерьез обещает женить Никитку на какой-то дряхлой старухе. Его обещания сопровождаются потоком похабных слов, от которых мальчик только отплевывается, что еще больше подзадоривает Федора. И видно, что ему доставляет огромное удовольствие выдавливать из своего сердца скопившуюся там гниль, видно, что он получает истинное наслаждение, показывая всю мерзость своей грязной душонки.
Конечно, когда он подробно описывал дряхлую старуху, на которой собирался женить Ляглярова внука, тому следовало бы выбежать на улицу. Тем не менее какая-то злая сила удерживает Никитку на месте.
Кривятся губы у Федора, еще больше горбится нос, оттопыриваются уши, а все тело сжимается как бы для прыжка.
— Экий же он дуралей, этот Егордан-собака! Дикарь, а сына своего в школу послал! О чем только он думает? Ведь у самого штанов нет, нечем наготу прикрыть, а туда же! Может, вы за последнее время сильно разбогатели? Разбогатели вы, друг, а?
— Нет…
— Или нашли в навозе за своим хотоном золотой клад?
— Нет…
— Ну, ничего! Зато когда Павел Семенов заберет у Егордана бычка, корову да еще и землю, тогда уж сын-грамотей как-нибудь прокормит его собранными подаяниями! Как это у вас поют в школе «Богачу-дураку и с казной не спится! Бобыль гол как сокол, поет-веселится»? Есть ведь у вас такая песня? Ну-ка, спой ее мне, грамотный голоштанник!
— Не знаю я…
— Как не знаешь?! А то, может, прочтешь стихи, что написаны о каком-то преступнике, которому шестьдесят лет стукнуло, а?
Помаргивая сморщенными веками, Федор некоторое время сидит молча, потом снова принимается за свое.
— Чего доброго, сынок-грамотей скоро еще отца ногами топтать будет или воровать пойдет. И без того говорят, что он побил Васю, князева внука. Эй, парень, — обращается он к Давыду, — а как этот грамотей на работе?
Давыд медлит с ответом. Он возится за камельком с присохшими к ногам торбасами, силясь снять их. Немного подождав ответа, Федор тихо спрашивает у Аксиньи:
— Милаша, что толстобрюхого нет здесь?
Почти слепая девочка со вспухшими веками и слипшимися ресницами оглядывает юрту, наклоняясь по очереди в обе стороны. Тогда Давыд, высунув свое толстое лицо из-за камелька, дает полную оценку работе Никиты:
— Плохой он погонщик. Не он быка водит, а бык его на поводу тащит. Совсем слабый человечишка!
— Стерва! Здесь ведь торчит, а сразу не откликается, — замечает Федор. — Не может того быть, чтобы он с быком не сладил. Нарочно так делает, хочет показать, что грамотный… Ну разве я не говорил! — опять обращается Федор к Никитке. — Какая от твоей грамотности польза? Да никакой! Сколько ни болтай по-русски, сколько ни ори свои песни, кто на тебя обратит внимание? А вот, к примеру, ежели на дворе моя собака залает, я сразу скажу жирнобрюхому: «Паря, сходи посмотри, кто пожаловал!» Выходит, что собачий лай и то полезнее, чем твоя грамотность. Не так ли, грамотей Никитушка?
И, не дождавшись ответа, Федор спрашивает у дочери:
— Здесь он, Аксинья?
— Здесь, вот сидит.
— Собачий лай, говорю, куда полезнее, чем вся твоя грамота… Ты отвечай, дружок, коли я с тобой разговариваю!
— Ну, если лай собаки полезнее, то с собаками и разговаривай!
— Что?! Ишь ты, еще обижается!
— Как же ему не обижаться! Да и что он тебе плохого сделал? Только и знает долбить одно и то же: «собака лучше» да «собака лучше»! — неожиданно вмешивается в разговор Ирина, раскуривая свою длинную железную трубку.
— Эй, ты-то хоть не лайся! Собака уж, конечно, лучше тебя! Ишь, сатана, еще заступается за молодого да грамотного! — кричит ей Федор. — Грамотей Никитушка, оказывается, давно уже приворожил мою жену.
Собираясь основательно помучить мальчика, Федор даже заерзал на нарах.
В это время на улице залаяла собака. Федор, подняв голову, по обыкновению всех слепых быстро оглядывается по сторонам и громко приказывает:
— Жирнобрюхий! Сходи посмотри, на кого это она, — И, желая задеть Никитку, бормочет: — Вот собака и оказала пользу, не чета тебе!
Второй приемыш, маленький Петруха, несмотря на беспрерывные побои и крики, всегда улыбается, выставляя свои ровненькие зубки. Прозванный жирнобрюхим, он, так же как и Давыд, толст и круглолиц, однако, в отличие от «толстобрюхого», еще не стал — да и не обещает стать — покорным рабом. От постоянных криков и побоев Петруха не делается проворнее, да к тому же иной раз явно издевается над старым хозяином. Всегда он занят какими-то мыслями, будто есть у него свои тайные радости и горести.
Петруха появляется из левой половины юрты, нарочно громко шаркая по полу большими торбасами, нехотя влезает на крайние нары и, посмотрев в окно, говорит несколько пренебрежительно:
— Лука будто приехал.
— Лука? Не пьян?
— Вроде нет… А то, может, и пьян…
— Один?
— Будто один… Хотя вроде двое их…
— Вот послушайте этого бродягу! — возмущается Федор. — Он ведь это нарочно! Ах, горе мое… А что, человек, который с ним, хорошо одет?
— Не так уж хорошо… Но можно сказать, что и хорошо…
— Ох, еретик! Погоди ужо! Ну-ка, толстобрюхий, ты посмотри!
Давыд подходит к окну.
— Никуша Сыгаев, — сразу определяет он.
Петруха преспокойно слезает с нар и отправляется в левую половину юрты, так же невозмутимо шаркая огромными торбасами.
— Прибирайтесь быстрее! Грамотей Никитка, прочь отсюда! Сына его побил, а сейчас, чего доброго, и самого ударишь. Прочь! Пошел вон!
Все суетятся, приводя помещение в порядок. Три лучших стула ставят в ряд, вдоль перегородки, наскоро метут пол, убирают со стола самовар, а чашки и тарелки Ирина складывает в подол и уносит.
Наспех прибравшись, все усаживаются как ни в чем не бывало. Федор лежит на нарах и, повернувшись к стене, начинает стонать.
Лука, зная, что в доме сейчас идет суета, обычная при появлении почетного гостя, нарочно мешкает во дворе. И вот наконец молодой хозяин и гость входят в юрту.
— Кто пришел? — спрашивает Федор, прервав стон.
— Я, Лука.
— Один?
— Вдвоем.
— Кто с тобой?
— Никуша Сыгаев.
— Никуша! Вот хорошо-то, — Федор, делая вид, что очень обрадован, быстро садится.
А Никитка, неожиданно избавленный от тягостных насмешек, незаметно выскакивает на улицу и бежит в лес.
Вскоре он выходит на маленькую круглую полянку, словно затерявшуюся в чаще. Посреди поляны поблескивает заросшее осокой озерко с вечно холодной зеленой водой. На противоположном берегу виднеется одинокая покосившаяся юрта старика Семена Веселова.
Бескрайняя тайга плотно обступила поляну, и кажется, что темный лес вот-вот дрогнет и сомкнется над ней. Лучи заходящего солнца, пробившиеся сквозь густые кроны больших деревьев, весело обрызгали светлыми пятнами кусты боярышника.
Где-то очень далеко мычит бык. Над озерком носится суетливый кулик, то и дело хвастливо присвистывая: «Сила-птичка, сила-птичка!..»
Походив по опушке, Никитка садится на траву. Тихо подходит большая черная собака Веселовых, лай которой только что был признан более полезным, чем Никиткина грамотность. Она обнюхивает мальчика и, как бы извиняясь за хозяина, ласково глядит на него своими умными глазами, а затем смущенно бредет обратно.
Наружная обмазка юрты Семена Веселова, где он живет и зимой и летом, давно уже сползла и нависла над двумя узкими оконцами, словно вспухшие веки над больными глазами.
Никитка смотрит на юрту, но мечты его далеко.
Вдруг из лесу выскакивает Давыд и поспешно скрывается в Семеновой юрте. Вскоре Давыд выходит вместе с хозяином, и оба они, огибая озерко, направляются в ту сторону, где сидит Никитка. Мальчик проворно отползает в густые заросли боярышника и, замерев, прижимается к земле.
— Две полные бутылки привезли! — громко рассказывает Давыд, проходя мимо незамеченного Никитки. И сразу за тобой послали. Видишь, Семен, как тебя уважают!
— Как-никак одной крови, — еле слышно гнусавит Семен.
Он идет, вытянув тощую шею, будто принюхиваясь к чему-то. Кончик длинного горбатого носа и верхняя губа у него зелены от нюхательного табака, гноящиеся глаза пристально шарят по сторонам. При этом он непрестанно что-то тихо гундосит.
Многодетный бедный сородич Веселовых Семен в молодости был знаменитым охотником. Но вся его добыча шла за бесценок Федору, и Семен никак не мог выбиться из нужды. Он утверждал, что стал охотником по велению высших духов. В юности Семену будто бы приснился вещий сон — духи распороли ему живот и сказали: «Стал бы он шаманом, не уступающим великому своему предку Кэрэкэну, но срок уже пропущен. Пусть же будет великим охотником».
Семена всю жизнь угнетало страшное преступление его отца Сидорки, который провинился перед своим родом, освободив чертову собаку — пожирательницу детей. По наследству презрение сородичей перешло и на Семена. Все удачи в его жизни, которые могли бы обрадовать и поднять его дух, омрачались людской молвой. В случае успеха ему неизменно приписывали помощь нечистой силы. Дети у него выживали будто бы в награду за преступление отца, да и зверей к нему пригоняла уж, конечно, благодарная чертова собака. За карты с ним избегали садиться, боясь подвоха со стороны всякой нечисти, а уж если кто и проигрывал двугривенный, так открыто намекал на содействие Семену темных сил.
Словом, ничто в жизни не радовало Семена. Может, только в лесу, на охоте, он и жил настоящей жизнью, может, только здесь он и дышал полной грудью.
В свои семьдесят лет Семен был все еще крепок, как старая, перекрученная невзгодами, окостеневшая лиственница. Но, видать, и его придавили годы. Стрелы его, отравленные табачным настоем, уже не так метко поражали матерых лосей, и порой раненый зверь уходил от него. Не всегда теперь удавалось ему попасть в сердце волка или лисицы, и уже не раз находил он свои стрелы выдернутыми из ран острыми зубами зверя вместе с приставшей к ним шерстью. Все труднее становилось ему попасть из своей кремневки в глухариную грудь с дальнего расстояния. Всякие молокососы шныряют по тайге и добывают то лося, то лисицу, то рысь, а он, еще недавно считавшийся первым охотником наслега, часто возвращается с пустыми руками.
Но, по его мнению, не потому это происходит, что дрябнут когда-то могучие мускулы и гаснут глаза, теряя былую зоркость. Нет, не понимает он, бедняга, что ушло его знойное лето и наступила слякотная осень. Все дело в том, считает Семен, что по чьему-то наговору отвернулся от него хозяин леса — щедрый Баянай. Видно, чем-то нечаянно оскорбил Семен своего покровителя. И каждую ночь во сне он стонет, умоляя духа охоты простить его.
Нет, не везет ему. А ведь он всю жизнь прожил, стараясь задобрить свой род, стремясь искупить вину своего отца. И потому он всегда был самым покорным исполнителем воли ловкого Федора Веселова.
Бесцельно прошатавшись по лесу до полуночи, Никитка возвращается во двор Веселовых и крадучись проходит в черный амбар, где стоят сани и сложены кожи. Там он спит вместе с другими батрачатами — Давыдом и Петрухой. Ощупью находит Никита свою постель — немятую бычью кожу, брошенную в сани, и тихо ложится спать, не раздеваясь.
— Ну, Лягляры несчастные, прощайтесь со своим Дулгалахом! — доносится из тьмы приглушенный голос Давыда.
— Это почему же?
— Да понимает ли твоя голова, что Никуша Сыгаев не только княжеский сын, но и писарь наслега?
— Ну, понимает…
— Тогда, может, слыхали твои уши, что у князя ведется земельная ведомость наслега?
— Ну, слыхали…
— Так вот, в этой ведомости указано, будто двадцать фунтов земли вашего Дулгалаха принадлежат теперь Евдешке — Татарской дочке. Она вечером пришла и договорилась батрачить здесь вместо твоей бабки, а землю эту передала Семену — сыну Сидорки…
Никитка вспомнил, что ему еще прошлым летом довелось видеть эту самую Евдешку. Было это на лугу, куда всех выгнали убирать сено. Батраки работали близко друг от друга и все время оживленно переговаривались между собой. Охотнее других слушали Семена Веселова, который в отсутствие родственников становился затейливым рассказчиком и шутником.
Но скирдование сена — дело спешное, к тому же, по приметам Семена, в скором времени следовало ожидать большого дождя. А тут, как назло, у всех вышел табак. Давно уже были вытряхнуты все кисеты и выскоблены табакерки, и каждый мечтал хотя бы разок затянуться.
— Вон какая-то женщина идет, — сказал с надеждой один из батраков.
Все насторожились.
— Еще неизвестно, с табаком ли бабенка, — прогнусавил Семен. — Да и кто она такая! — С этими словами он решительно воткнул вилы в землю.
— О, да это Евдешка! Евдешка — Татарская дочь! — крикнул кто-то с соседнего стога.
— Э, тогда ничего не выйдет! — Семен выдернул вилы и снова принялся за работу, впрочем то и дело поглядывая на приближающуюся женщину.
Одинокую Евдешку, по прозвищу «Татарская дочь», знали в этих краях как вечную батрачку. Говорили, что она из-за своего дерзкого языка нигде не может ужиться, а потому летом обычно работает у одного, а зимой у другого хозяина. Держится она независимо и никого не боится. Видно, и сейчас, несмотря на страду, ушла Евдешка от одних хозяев и еще не пристала к другим.
Евдешка — знаменитая табакурка, но не каждый решается обратиться к ней с просьбой. Характер у нее — что облачное небо: то ясным солнышком глянет, то темной тучей затянется. Она способна высыпать человеку последнюю щепотку табаку, но может отказать и с полным кисетом, да еще при этом крепко обругать, оскорбить ни за что ни про что, и так ехидно, что люди потом годами смеются над обиженным.
— Поди, поди к ней, поди попроси, — подталкивали батраки друг друга.
— Семену бы попробовать, он бы выпросил на закурку…
— Нет уж! — отозвался Семен. — Я еще пожить хочу… Она на меня и без того зла.
А Евдешка, быстро семеня толстыми кривыми ногами, все приближалась.
Наконец Семен не вытерпел. Он опять воткнул вилы в землю и пошел наперерез Евдешке с видом человека, решившегося на крупный риск. Остальные делали вид, что работают, а сами глаз с него не сводили. На лугу воцарилась тишина.
Семен медленным, но широким шагом дошел до тропинки раньше Евдешки. Тут он остановился и принялся рассматривать ладонь, будто вытаскивая занозу. Когда Евдешка своей энергичной походкой приблизилась к нему, Семен приподнял голову и спокойно прогнусил:
— Ну, Евдешка, какие новости?
— Нету, не приставай, — гневно отозвалась та и сошла с тропинки, чтобы обойти преградившего ей путь Семена.
Старик нисколько не обиделся и не удивился такой встрече и еще спокойнее попросил:
— Евдешка, нет ли у тебя табачку? А то покурить охота!
— Нет, нет! Не приставай! — отрезала она, проходя дальше.
Люди на скирдах перемигивались, уверенные, что Семена постигла неудача.
— Евдешка, а губы-то у тебя есть? Может, поцелуемся?
— Нет, нет… — не слушая, ответила она.
У стогов раздался дружный хохот. Евдешка, смекнув, что она в чем-то сплоховала, резко обернулась:
— Ты что это сказал?
Старик сразу ссутулился, склонил голову набок и принял умоляющий вид:
— Может, говорю, табачок есть, покурили бы, а то невмоготу…
— Я же сказала — нету!
— Тогда, может, хоть губы есть, поцеловались бы…
— А я сказала…
Евдешка топталась на месте, не зная, как ответить пообиднее и выпутаться из неловкого положения но вдруг звонко рассмеялась:
— Ох, сатана долговязый, сбрехнет же!..
Старик тут же протянул к ней похожую на совок ладонь:
— Поделись, пойми наше положение, а то помрем без курева. Ты ведь тоже работница, сама все понимаешь…
Евдешка кончиками пальцев извлекла из кисета щепотку табаку и высыпала ее в протянутую руку. Старик поднес ладонь к носу, понюхал и сказал сокрушенно:
— У самой-то, видать, кот наплакал…
— Да откуда у меня быть табаку?
— Ясное дело… — С этими словами старик воровски протянул другую ладонь.
Машинально отсыпав вторую щепотку, Евдешка спохватилась:
— Ой, что это я расщедрилась!.. Верни!
— Спасибо, Евдешка! Спасла ты нас…
И старик лениво зашагал на свое место, а люди уже скатывались со стогов и с веселыми криками бежали к нему, хваля его за находчивость.
Лежа в темноте, Никитка вспомнил эту сцену. Не думал он тогда, что Евдешка принесет несчастье его семье.
— Так что прощайтесь со своей пашней! — снова доносится из темноты голос Давыда. — Прощайтесь с покосом! В конце концов весь ваш Дулгалах попадет в руки Федора Веселова, а пока что его метит получить за своего вола Павел Семенов.
— Они же, когда решали, пьяные были. Может, до завтра и позабудут, — шепчет мудрый Петруха.
— Молчи! — резко прерывает его Давыд. — Уже все на бумагу записали, теперь кончено… Счастье твое, брат, — обращается он к Никитке, — что тебя дома не оказалось. А то узнал Никуша, что ты здесь, так пригрозил: «Я бы, говорит, ему уши поотрывал, он моего Васю в кровь избил».
— Хоть и пьяные были, а как ловко договорились! — не то восхищенно, не то укоризненно говорит Петруха. — Князь дает чужую землю Евдешке, Евдешка передает Семену, а Семен — Федору Веселову. Ловко! Федор все жаловался Никуше: «Осенью, говорит, до самого ледостава у меня сена не бывает. Посоветуйтесь, говорит, с тятей. Хорошо бы Дулгалах мне получить, а Лягляров прогнать в тайгу Эндэгэ». Хотя, может, они все это спьяну… — опять высказывает сомнение Петруха и ни с того ни с сего просит: — Никитка, прочти-ка ты, что давеча читал, а? Про сирот-то…
Чтобы не думать о страшной новости, Никитка начинает тихо читать стихи.
Где-то во мраке ночи тихо всхлипывает Петруха. Потом слышатся голоса пьяных людей, выходящих из дому. Кто-то тяжелыми шагами приближается к амбару, где спят мальчики, и сильным ударом ноги с треском открывает дверь.
— Пришел Лягляров щенок? — орет в темноту пьяный Лука и, получив отрицательный ответ, уходит, недовольно бормоча: — Вот зукин зын…
Пахота у Веселова скоро кончится, но пока что трое парней всячески обижают Никитку. Росли они вместе, к тому же приходятся вроде родственниками хозяевам, а Никитка чужой. За чаем кто-нибудь обязательно либо «по ошибке» съест его долю — маленький ломтик лепешки, либо «нечаянно» толкнет его ногой да еще будет, кривляясь, извиняться. А на пашне все трое вдруг примутся колотить кулаками по земле, крича, что здесь клад зарыт, и непременно заставят Никитку руками откапывать его. После чая, пока все лежат и сосут трубки, Никитка должен привести пасущихся в стороне волов, напоить их и запрячь в сохи.
Никитка работает погонщиком в паре с Митяем. Большой темно-рыжий вол, задыхаясь, роняет с губ белую пену и страшно таращит красные глаза. Когда он норовит свернуть с борозды, повод больно впивается мальчику в руку. Под насмешливую ругань парней Никитка кое-как выводит вола обратно на борозду, а Митяй, идя за сохой, вдруг вскрикивает и хлещет вола березовой хворостиной. Вол подпрыгивает и резко сворачивает в сторону. Никитка спотыкается и падает. А парням только того и надо, — раздается хохот, потом начинается улюлюканье. Никитка силится не заплакать, но в глазах у него туманится, и вот уже все слилось — и лес, и поле, и волы, и изгородь…
Мальчик не понимает, за что его обижают. Ведь они и сами живут в обиде. Но угнетаемый иной раз, видимо, утешается тем, что и сам кого-нибудь притесняет. А если подходящей жертвы не оказывается, тогда можно побить скотину, сломать что-нибудь, на худой конец, швырнуть камнем в бездомного пса…
— Что тебя убить, что — собаку, разницы никакой, — говорят парни Никитке.
Слывущий законником косноязычный Иван, сын гундосого Семена Веселова, при этом поясняет:
— И правда, Никитка, свидетелей-то нет. Скажем, вол задавил или забодал — и все тут.
И Никитке кажется, что это и в самом деле так.
Однажды после чая Никитку заставили играть в карты с Митяем. Двое других парней, заглядывая мальчику в карты, поминутно подмигивали его партнеру, показывали что-то пальцами, хватаясь за уши или за нос, а Митяй все примечал.
«Мало проиграешь — придется уплатить, — соображает Никитка, — а если много проиграть — что с меня возьмешь!»
Поэтому после небольшого проигрыша он стал делать крупные ставки. Митяй не успел опомниться, как уже выиграл сто рублей.
— Плати!
— Погоди: может, еще выиграешь! — предложил Никитка.
Парни переглянулись. Давыд повернул к Никитке свое мясистое лицо, погладил себя по круглой голове и, свистнув, сказал:
— А чем платить будешь? Да знаешь ли ты, что такое сто рублей?
— Стоит ли от приятеля требовать немедленной уплаты! — заметил хитрый Иван. — Пусть он пока что-нибудь украдет у отца на два-три рубля и отдаст Митяю… Ну, скажем, самострел, топор, косу или там еще что. А потом, когда вырастет, наймется батраком и отработает.
Молчаливый Митяй медленно поднялся и вопросительно поглядел на Никитку сверху вниз.
— Ладно, девяносто рублей получай наличными, а десять подожди до утра, — съязвил Никитка.
— Ты разве, Митяй, не видишь, что он над тобой насмехается?! — воскликнул Иван.
— Так ты, варнак, еще смеяться вздумал над нами! — И Митяй ухватил Никитку за шиворот.
Рванувшись и оставив ворот своей рубашонки в руках, у Митяя, Никитка пустился бежать к лесу. Но вскоре двадцатилетний парень нагнал девятилетнего мальчика и сильным ударом повалил его на землю.
Никитка лежал лицом вверх, а Митяй уперся ему коленом в живот. К счастью, земля оказалась сырой и мшистой, и Никитке было не очень больно.
— Ну, бей, бей!.. До крови бей, изувечь, тогда будем судиться… — еле переводя дыхание, говорил Никитка; будто ему действительно хотелось быть изуродованным.
— А вот и побью… И следов не будет… — Митяй руками сжимал ему горло и все сильнее давил на живот коленом.
В это время прибежал Иван.
— Эй, вы, довольно! — крикнул он. — А то как бы в самом деле беды не вышло.
Митяй нехотя оставил свою жертву и поплелся назад. Неуверенно шагая своими вывернутыми ногами, Иван что-то на ходу шептал ему, очевидно укоряя приятеля за неосторожность. Время от времени Митяй лениво огрызался.
Давыд лежал на травке и покуривал. Он встретил их удивленным возгласом:
— Что же вы этого сатану не зарезали?
— Нельзя, — важно сказал Иван.
— А жаль, — вздохнул Митяй.
Он уставился на Никитку глупыми глазами, как бы решая, каким путем удобнее покончить с ним.
— Ну и режь! — воскликнул Никитка и, кинув прямо в лицо Митяю комок мокрой глины, бросился бежать.
Началась погоня. Когда Никитка добежал до речки, руки Митяя уже коснулись его спины. Но мальчик очертя голову бросился в воду, несколькими взмахами рук достиг противоположного берега и обернулся. Митяй с разбегу тоже прыгнул было за ним. Но, боясь промочить одежду, повернул обратно.
Никитка уселся и, сняв торбаса, вылил из них воду. Рядом то и дело падали камешки и комки земли. Все трое, стоя на той стороне, норовили попасть в него. Взяв торбаса под мышку и звучно плюнув в сторону своих врагов, Никитка пустился бегом в Дулгалах.
Бабушка и дед вместе с Алексеем собирались, оказывается, вечером переезжать к Роману Егорову. Увидев Никитку, Алексей поднял рев. Он не хотел расставаться с братом. Да и Никитка тоже, как бы невзначай, утер слезы рукавом.
— Вот глупый народ! — с отчаянием воскликнул Егордан. — Поймите вы: Алексей есть будет досыта.
— И Егоровы-то живут не в дальнем наслеге, не в чужом улусе, — нараспев произнесла Дарья. — Все равно бы при случае видались. Правда, иной раз лучше голодать вместе, чем наедаться порознь…
После подробного обсуждения решили до поры до времени оставить Алексея дома. Мальчики просияли, будто никогда и не плакали, и тут же принялись играть в хабылык. Они подкидывали перед собой пучок коротких лучинок и ловили их с таким расчетом, чтобы зажать меж пальцами по одной щепочке…
Семейный совет окончился, и Варвара Косолапая зачем-то вышла в хотон. В этот момент, сильно рванув дверь, в юрту влетел Лука Губастый. Он был пьян, о чем свидетельствовали багровые пятна на его лице. Лука подошел к Никитке и, глядя на него сверху вниз, заорал:
— Ты что ж это, парень, удрал, бросил работу? Ну-ка, пойдем!
— Не пойду. Там меня обижают… — Никитка подавился слезами.
— Пойдем, говорю! Я сюда за тобой пришел!
— Не пойду!
— Молчать! Все равно уведу! — С этими словами Лука схватил мальчика за руку. — Всех вас растопчу и вашу берлогу разнесу, зукины дети!
Тут-то и поднялось нечто невообразимое. Варвара, с растрепанными волосами, в рваном платье, словно подхваченная вихрем, вылетела из хотона и набросилась на Луку. Ее могучий кулак мигом угодил ему в грудь. Лука отпрянул, выпустив из рук Никитку. А старуха решительно засучила рукава и разразилась потоком слов:
— Ах ты, разбойник, картежник, пропойца! Посмотрим, как ты отнимешь у меня моего Никитку, свет моих очей! Да легче тебе сердце у меня отнять, печенку вырвать.
— Потише, бабушка, потише! Ведь я одолжил его у Павла Семенова.
— Слышите? Одолжил человека?! Совсем ожирел да отупел, скис на богатстве своего отца-грабителя! Да и сам ты картежник и распутник, кривая твоя душа, грязная совесть! А ну, попробуй, уведи! Я тебе покажу, что мы тоже люди!
Лука все пятился к двери, а старуха все наступала.
— С ума ты сошла, что ли, старая? Погоди…
— И сойду с ума! Воткну нож в твой поганый живот, раскрою топором твою пустую голову, разобью бесстыжую твою рожу! Убирайся вон и больше не попадайся мне на глаза!..
Лука неуклюже, как бык, выбрался из юрты. Старуха села на кровать, глубоко вздохнула, пригладила ладонями волосы и преспокойно проговорила:
— Дикарь этакий! Как рассердил меня! Чего только не наговорила ему. Все-таки зря я его отпустила с целой мордой… Федосья, поставь-ка чайник на стол. А то мы опоздаем. Когда-то еще увидимся…
— И над Губастым разразилась гроза! — рассмеялся Дмитрий Эрдэлир. — Вот если бы мы, бедняки, все так держались, богатеи давно бы уже хвосты поджали!
— Ох, съел бы он меня, если бы не бабушка… Выходи, Алексей, — крикнул Никитка брату, — не бойся. — И он вывел к столу спрятавшегося за печкой малыша.
Весело смеясь над Лукой, все пили чай. Потом дед и бабка уложили свой жалкий скарб и отправились жить к Роману Егорову.
Долго и тяжело болел Егордан. Русский фельдшер приезжал через день и заботливо лечил его. Но однажды утром Егордан решил, что настала пора сказать семье последнее слово.
— Дети остаются больно маленькими, — начал он, прерывисто дыша. — Бедняжка моя! — посмотрел он на Федосью. — В такие-то лета вздумала еще одного заиметь!.. Чем ты будешь кормить троих детей?
— Нельзя так, Егорданушка, нельзя! — заволновалась всегда спокойная Дарья. — Грех сокрушаться из-за ребенка! Ведь никто не знает, каким станет этот новый человек! Может, ему-то и суждено кормить вас всех, может, он-то и принесет людям тепло и радость… Да и вообще повременил бы ты с последним словом. Лица твоего я хорошенько не вижу, а по голосу рано тебе еще…
Так и не сумел Егордан высказать свои грустные мысли и покорно умолк. А спустя некоторое время стал он помаленьку поправляться. Все чаще и чаще вставал он с нар и, держась за стол, за стенку или опираясь на чью-либо руку, подходил к камельку и садился у огня. Но силы возвращались к нему медленно, и работать он еще долго не мог.
Хорошо еще, что перед самым переездом к Егорову старик Лягляр все же успел засеять маленькую пашню перед юртой двадцатью фунтами ячменя. Семена бережно хранили всю голодную зиму и лишь изредка с нежностью рассматривали неприкосновенное добро, высыпая на ладонь горсточку зерен. И вот теперь на маленьком поле кое-где уже показались радующие глаз прозрачные зеленые ростки.
Однажды утром раньше всех поднявшаяся Федосья поспешно вернулась со двора.
— Ой, Егордан! Старик Семен, Сидоркин сын, наше поле перепахивает.
— Да что ты болтаешь! С ума он сошел, что ли!
Алексей и Никитка, сбросив с себя рваное одеяло и вмиг одевшись, выбежали во двор.
Евдешка Татарская дочь вела за повод знакомого Никитке огромного бурого веселовского вола. Сам старик Семен шел за сохой, рассекая посреди недавно засеянную пашню Лягляриных.
С трудом передвигая ноги, вышел Егордан. Федосья следовала за ним. Семен уже заходил на вторую борозду. Тяжело опираясь на палку, Егордан двинулся по направлению к нему и, не доходя шагов десяти, сказал дрожащим голосом:
— Старец Семен, что ты делаешь?
— Что делаю? — прогнусавил Семен. Оставив соху, он медленно подошел к Егордану с ивовым кнутовищем в руке и повел огромным носом, будто принюхиваясь к чему-то. — Думаю, что дело делаю. А если считаешь неправильным, запрети мне силой княжеской печати. Эту пашню ты присвоил не по закону, она сиротская.
— Как так сиротская? Чья же?
— А вот этой вот… Евдешки.
— Я сам из года в год обрабатывал ее мотыгой, ведь ты знаешь…
— А хоть бы на спине ты по ней катался! Она не твоя, а чужая. Поди да посмотри в наслежную ведомость. Там пашня записана на имя Евдешки Татарской дочери. Вот князь и велел отобрать ее у тебя! — И старик направился обратно к сохе.
— Давай! — крикнул он Евдешке.
Большерогий вол двинулся к Егордану. Но Егордан упал перед ним поперек борозды, и пальцы его вытянутых рук вцепились в рыхлую землю, будто пашню уносили из-под него и он старался этому помешать.
— Старец Семен, неужто и по мне сохой пройдешь? — простонал он.
Его рваная рубаха сбилась кверху, а твердые от грязи штаны из телячьей кожи оттопырились над костлявой поясницей, будто верша.
Евдешка с возгласом: «Ой!» — попятилась и остановила вола.
— Веди! — крикнул ей старик Семен.
Он выпрямился и, не выпуская рукоятки сохи, хлестнул вола. Вол рванулся, резко присев на задние ноги, и устремился вперед. Волоча за собой Евдешку, он надвинулся на лежащего Егордана. Никита и Алексей разом заголосили. А Егордан, вздрогнув, еще плотнее прижался к земле, закрыл глаза и замер. Евдешка отвела вола в сторону.
— Давай, давай! — диким голосом орал Семен, нахлестывая животное.
Вол рвался в разные стороны, соха криво расчерчивала пашню. Старик опрокинул соху, подскочил к распростертому на земле Егордану, забегал вокруг него, будто танцуя, и вдруг схватил его за ноги, чтобы оттащить в сторону.
Федосья с криком повисла на руках старика.
— Довольно тебе, Семен! Совсем стыд потерял! Не боюсь я твоей чертовой собаки, я не веселовская!
А Никитка поднял высоко над головой подвернувшийся под руку кол и двинулся на обидчика.
Старик, скрывая смущение, загнусавил:
— Не бабье это дело и не детское! Это подсудное дело! — Бегая вокруг Егордана, он убеждал его и грозил: — Дурак, тебе же попадет за это, я знаю: ты нарочно жену не унимаешь, чтобы потом можно было сказать: «Он избил мою законную, венчанную жену»[4]. Ну, да я лучше тебя законы знаю. Все равно через князя заберу весь твой урожай, а тебе еще придется оплатить двух рабочих и одного вола за целый день.
В это время вдруг послышался певучий голос старой Дарьи:
— Может, ты, Семен, и знаешь законы, но вот знаешь ли ты, что такое совесть, а?
Если бы Дарья кричала и возмущалась так же, как все, никто бы на нее и внимания не обратил. Но тихий, певучий голос маленькой, сухонькой старушки, стоящей на краю пашни, подействовал на страшного обидчика. Умолкнув, все повернулись к ней.
— А ты что, свою совесть хочешь мне одолжить? — спросил оторопевший Семей.
— Совесть — не серая лошадь, ее не одолжишь. Вот и показал, что она тебе неведома… Да и не удивляюсь я на Семена, — продолжала Дарья, — эта рыбка из знакомого мне озерка, а удивляюсь я тебе, Евдешка Татарская дочь. Зачем ты на свое сердце топор заносишь, к своей печени нож приставляешь? Отвечай мне, несчастная! Или ты не батрачка, не нищая? Или ошибаюсь я и ты не Евдешка Татарская дочь, а Пелагея Сыгаева, князева жена? Да как ты посмела заодно с богатеями на клочок бедняцкой земли позариться! Отвечай-ка мне напрямик, не виляя и не пряча свои бесстыжие глаза! Зачем ты привела сюда этого лешего?
— А я, что ли, его привела! — отворачиваясь, проворчала смущенная Евдешка. — Иль я не батрачка?
— Вот я и спрашиваю: как же ты, батрачка, пошла против батраков, за богатеев?
— Они мне говорили: «У тебя есть земля, сна тебе не нужна, отдай ее Семену». А не сказали, что у Егордана отобрать хотят.
— А ты взгляни под ноги-то, ведь не слепая. Может, увидишь, несчастная, что стоишь на чужой, засеянной пашне.
Евдешка послушно глянула под ноги:
— А я разве знаю их темные дела? Как собак, стравливают нас. Кончено! Ухожу я от них, постель на спину — и ухожу.
Она быстро выпрягла вола из сохи и подошла к лежащему Егордану:
— Егорданушка, ты не обижайся на меня, и вы все не обижайтесь, простите дуру… Я и не знала, что взялась перепахивать засеянную пашню.
— И не видала, что делаешь? — грозно спросила ее Дарья. — Ослепла, что ли?
— Не думала, вот и не видала. Хотите — верьте, хотите — нет… — Евдешка поправила старый платок на голове и поспешно двинулась по направлению к Эргиттэ.
Семен поймал вола, запряг его в сани, стоящие на краю пашни, взвалил на них соху и поехал прочь, зацепив на дороге изгородь и с треском сломав большую жердь.
Все семейство бросилось поднимать Егордана.
— Семен, а Семен, что же ты нас не перебил? А то ведь тебе потом это припомнится! — крикнула Федосья вдогонку Семену.
— Перестань! — сказал Егордан, стоя на коленях. — Ну его…
Вскоре приехали Эрдэлир и Бобров. Увидев, что Егордан сидит на дворе в одной рубашке, фельдшер по-дружески пожурил его. Но он был чрезвычайно рад выздоровлению пациента и сказал, похлопывая Егордана по плечу:
— Молодец, вот молодец! Ну, спасибо тебе!
— Нет, тебе пасиба, — заговорил растроганный Егордан. — Несчастье мое, что не могу говорить по-русски. — И, резко обернувшись, он обратился к Никитке: — Скажи-ка ему мои слова, что, мол, стал он для меня богом, что без него пропал бы и я и мои дети… что он спас мне жизнь и я буду благодарен ему, пока дышу, и дети мои будут благодарны. Скажи ему, что он хороший русский человек, друг бедных…
Мальчик, как мог, перевел фельдшеру слова отца, но, видимо, Бобров все-таки многого не понял.
— Спасибо тебе, Егордан! — повторил он. — Труды мои не пропали даром. Вот возьми, только не ешьте, а сажайте, — и он протянул Егордану небольшой узелок семенного картофеля.
— Пасиба! Пасиба!
Злосчастный семеновский вол выздоровел так же внезапно, как и захромал. К великому удивлению Федосьи, которая пошла утром поить скотину, животного на месте не оказалось. Вол, видно, ночью поднялся, растолкал рогами слабые жерди изгороди и теперь преспокойно жевал зеленую траву на дальней опушке леса.
Услышав радостную новость, все домочадцы тут же выбежали из юрты и с трудом водворили вола на место.
Затем Никитка побежал в Эргиттэ, где находился летник Семеновых. Павла он не застал. Дома оказалась мать хозяина, грозная старуха Мавра, да кое-кто из челяди.
Мавры Никитка боялся. Ее суровое, морщинистое, почти квадратное лицо, маленький остренький носик и круглые пронзительные глаза не сулили ничего хорошего. А кроме того, Мавру ничем не удивишь, все она заранее знает и может предугадать любую новость. И что бы ни рассказали при ней, она непременно заявит:
— Ну вот, так я и думала!
Да и вообще при ней лучше молчать, а то пронзит тебя своим острым взглядом и так прикрикнет, что вздрогнешь точно ужаленный. Всех, кто беднее ее, старуха презирает и за людей не считает. А беднее ее — все, кроме Сыгаевых. Только два брата Егоровы да Федор Веселов могут с ней равняться.
«Скажите, важность какая!.. Ах, такие-сякие!.. И он туда же!..» — вот ее излюбленные выражения.
Мавра долго делала вид, что не замечает стоящего в дверях Никитку, и вдруг, не глядя на него, неожиданно прокричала:
— Ты зачем пришел?
— Вол выздоровел.
— Значит, пришел объявить, что вы его не съели? Важность-то какая! Поговорим через десять дней, не раньше. Может, опять захворает. Тогда будет ровно пятьдесят три дня… Пока пусть у вас стоит, и никуда не выпускайте. Да скажешь отцу, пусть в этом году сдаст нам в аренду Дулгалах, не то Федор все равно заберет. А нам сдадите в счет долгов за вола, — ведь твой хворый отец не больно много наработает теперь. Так и скажешь ему. — Она взяла со стола оладью и протянула Никитке. — На вот, проглоти да беги.
Мальчик выскочил за дверь и уже поднес было оладью ко рту, но вдруг швырнул ее залаявшей у ног белой собаке и помчался домой.
Наконец Павел Семенов признал, что вол выздоровел. Он приказал выпустить его на зеленую лужайку. Прощались с волом сердечно, каждый погладил его, похлопал по шее. Долго еще потом в маленькой юрте вспоминали злосчастного вола, пожалуй, даже скучали по нему.
— Я сегодня видел Семенова вола, — сказал однажды Егордан. — Бредет себе, варнак этакий, не остановился даже, не дал себя приласкать.
Никитка и Алексей обиделись за отца. Но важно, что вол был здоров, и особенно печалиться не следовало.
Наступили летние дни. На грядках, где обе семьи сообща посадили картофель, которым поделился с ними Бобров, дружно вылезла лапчатая ботва. Хотя Ляглярины остались должны Семенову за пятьдесят три рабочих дня — сейчас еще было не известно, как и когда потребует он свой долг, — тем не менее в семье Егордана, казалось, настало наконец благополучие. Приближалась горячая пора сенокоса, и Дулгалах дал в этом году обильный урожай трав.
Как-то в ненастный вечер, когда Ляглярины и Эрдэлиры собрались перед камельком, где на рожнах жарились гальяны, в юрту вошел старик Семен. На голове у него была напялена рваная суконная шапчонка, в руке он держал старое волосяное опахало. Полы его короткого пальто из синей дабы распахнулись, открыв босые ноги и лоснящиеся от грязи полотняные штаны, подвернутые выше колен. Тяжело ступая своими журавлиными ногами, Семен молча подошел к нарам и уселся. Оглядев мутными глазами юрту, он отвернулся от людей и уставился в открытую дверь.
— Что нового, старец Семен? — спросил Егордан, чувствуя, что Сидоркин сын посетил их неспроста.
Старик, не меняя позы, медленно вынул из кармана табакерку, засунул в нос понюшку, оглушительно чихнул и прогнусавил:
— Ничего! Какие могут быть новости у меня, горемыки… Вот по твоим делам в посыльных хожу. Князь тебе грамотку прислал. Прими ее от меня собственными руками.
Потом он глубоко вздохнул, будто очень устал, и, преувеличенно наклоняясь то в одну, то в другую сторону, принялся шарить у себя за пазухой. Он вывернул все карманы, даже заглянул в табакерку и уже потом со спокойной важностью вынул из-под шапки запечатанный конверт.
Алексей подбежал к Семену, чтобы передать конверт отцу, но старик высоко поднял его над головой мальчика. Тогда Егордан сам принял бумагу. Он долго вертел в руках треугольный конверт с сургучными печатями, на которых были изображены два утиных пера — признак важности и срочности указа. Все вопросительно смотрели на него.
— Что же здесь такое? С двумя перьями… — медленно произнес Егордан.
— А я почем знаю! Господин, получивший грамотку, сам дознается, о чем в ней сказано. Говоришь, с перьями?.. Значит, не детские игрушки.
И, небрежно напялив шапку, Семен поплелся к двери, но с порога оглянулся и напомнил Егордану:
— Значит, принял в собственные руки.
— Принял! — подтвердил Егордан.
Старик скрылся за дверью.
Когда пакет обошел всех и попал в руки Никитки, мальчик предложил:
— Прочту-ка я…
— Нельзя! — испуганно вскрикнул отец и вырвал у него пакет.
Снова он уставился на сургучные печати, но в конце концов протянул конверт сыну и сказал:
— На, попробуй прочесть. Только печати не ломай.
Все принимали живейшее участие во вскрывании пакета, стараясь сделать это как можно осторожнее, чтобы не повредить печати, и переговаривались при этом почему-то шепотом.
Мальчик медленно, с остановками, прочел следующие слова, написанные корявым крупным почерком:
— «Инородцу Егору, сыну Лягляра. Ваш покос Дулгалах я передаю Семену Веселову.
Ниже была приложена печать наслежного старосты, закопченная над горящей берестой.
Итак, кочкарник Дулгалах — все, чем жили Ляглярины, переходит к Семену Веселову… Отныне не будет и тех немногих копен сена, которые собирали они на своем жалком наделе.
Второй раз прочли бумагу, третий раз прочли — все было одно и то же.
— Эх, не следовало принимать пакет! — рассуждали бедные люди. — А раз приняли, значит придется выполнять!.. Сердце чуяло, что князь ничего хорошего не пришлет. Но кто мог думать, что он напишет такое!
И на другой день, и на следующий Егордан по нескольку раз доставал пакет и заставлял сына снова читать бумагу. Он надеялся, что, быть может, Никитка прочтет иначе: авось парень ошибся на одно, самое нужное слово. Но все выходило по-прежнему: Дулгалах передается Семену.
На третий день вечером Егордан долго сидел, крепко задумавшись. Внезапно он выпрямился и сказал с решимостью:
— Толстобрюхий и взаправду передал наш покос Семену! Но я им не сдамся, раньше выкошу — вот и все… Пусть делают со мной что хотят…
Появившийся вскоре Семен еще в дверях грозно спросил:
— Ну, господин важный, прочитал ты грамотку?
— Прочитал. Он велит отдать Дулгалах. Никак в толк не возьму, что это значит.
— Я тебе указы объяснять не стану. Одно могу сказать — нет у меня таких прав, чтобы ослушаться княжеского распоряжения. Если он сказал мне «бери», я, конечно, возьму.
— А я не отдам покос! Как мы будем жить, столько душ…
— Пашню не отдаешь?! Покос не отдашь?! Да откуда у тебя такой норов! — закричал Семен. Волнуясь, он вытащил из кармана табакерку, но тотчас же сунул ее обратно.
— Ты сам знаешь, как я беден. Да и детишки вот… Не отдам я покос!
— Коли так, принесу тебе завтра похлеще указ, — пригрозил Семен и сердито хлопнул дверью.
— Вот тоже повадился. Он нам теперь житья не даст. Ой, беда, ой, горе!
Назавтра, как только встали, снова появился Семен. Сняв в дверях шапку, он опять извлек из нее пакет, но уже с изображением трех утиных перьев. Неся конверт в протянутой руке, Семен зловеще сказал:
— На, господин хороший, прими указ своего князя! Это вторая его грамотка. Подкрепить, значит, первую.
— Не приму, ни за что не приму! Какой бы грозный указ ни был, а не страшнее моей нужды.
— Ну что ж, тогда отнесу обратно. Распишись, что не принимаешь грамотку, не подчиняешься князю. Дело пойдет к улусному голове, а грамотка будет подниматься все выше да выше, пока не дойдет до самого царя.
Егордан испугался, что и ему, очевидно, придется подниматься следом за бумагой, отвечая за свое ослушание. И он в полном смятении взял пакет.
— Ну вот, теперь ты принял в собственные руки! — обрадовался Семен и поспешно вышел из юрты.
На этот раз прочитали письмо, разломав сургуч.
«Инородцу Якутской области, Талбинского наслега, Нагылского улуса Егору Дмитриеву, сыну Лягляра.
Я тебе вторично указываю, что Дулгалах мною передается Семену Веселову. Тебе предлагается вся тайга Эндэгэ, где ты можешь косить неограниченно. Если ослушаешься этого моего указа, сделаешь большое преступление. С приложением казенной печати
Печать приложена была в двух местах.
И снова все заворчали: не следовало, мол, принимать… Да и принял-то Егордан как-то случайно. Ох и беда же! Кто и когда косил в Эндэгэ?!
Дмитрий Эрдэлир отправился к Афанасу Матвееву. Более сильных защитников — учителя и фельдшера — не было на месте: Кириллов и Бобров уехали в город но надобностям аптеки и школы. С ними увязался и Ковшов. Поехал он без всякой нужды, просто так, по привычке ездить, «людей посмотреть и себя показать», как он говорил.
Как ни досадовал, как ни возмущался, прочитав указы, приехавший с Эрдэлиром Афанас, помочь он был не в силах.
— Что за проклятье! — возмущался Эрдэлир. От гнева он не мог спокойно стоять на месте. — Собраться бы нам, беднякам, вчетвером, впятером да начать косить на участках богатеев!
— А на вас по указу князя соберутся сорок — пятьдесят других бедняков, схватят вас и бросят в тюрьму, — печально ответил Афанас.
— А князь-то что, божество какое? Можно и из него дух вышибить…
— Из одного князя дух вышибешь — другой князем станет, а жизнь прежней останется. Нет, не дело ты говоришь, Дмитрий. Надо с корня…
— А где же этот корень? Дай хоть сучок обрубить, — возразил нетерпеливый Эрдэлир.
— Не слыхал я этого разговора, не было меня тут! — заявил Федот и, косо взглянув на брата, вышел из юрты.
— Корень в царской власти, — убежденно сказал Афанас. — Скоро могучая рука русского народа свалит эту власть. Так говорит фельдшер… Русский народ не только сам избавится от гнета, но и освободит другие народы России. «Живите счастливо и свободно», — скажет он нам тогда. Наше счастье, наша жизнь связаны со счастьем и жизнью русского народа…
— Он прав! — откликнулся Егордан. — Ведь над всеми губернаторами и князьями сидит царь. Разве дерево повалится, если срубить одну ветку?
— Не понимаю я, — недоумевал Дмитрий: — как это не победить одного царя? Кругом столько народу! Надо послать письмо.
— А кому письмо?
— Всем русским и всем якутам.
Афанас с улыбкой покачал головой, удивляясь наивности своего друга, и обнял Дмитрия:
— Эх, дорогой мой, если б можно было по почте поднимать народы! Если бы дело было только в одном царе! Как бы легко все устроилось!
После долгих разговоров сошлись на том, что Афанас от имени Егордана напишет улусному голове жалобу на неправильный указ князя.
— Ворон ворону глаз не выклюнет, — бормотала Дарья из своего дальнего угла. — Тут пиши не пиши. Разве что на всякий случай…
Подходило время сенокоса. Семен больше не показывался. А жалоба голове словно в воду канула.
— Не значит ли это, что голова отменил указ, а князь молчит от стыда? — поговаривали Ляглярины.
Только одна старая Дарья с сомнением покачивала головой.
Споров было много. Порешили на том, что Егордан, будто ничего не зная, соберет как-нибудь своих друзей и за один день выкосит весь Дулгалах. А потом Ляглярины и Эрдэлиры все вместе, от мала до велика, выйдут с граблями и вилами и сразу соберут скошенное сено в копны.
Эрдэлир обежал соседей и по секрету пригласил на помощь Ивана Малого, Андрея Бутукая, Василия Тохорона и Афанаса Матвеева. Все они охотно согласились прийти в назначенный день.
И вот однажды ранним утром на южную окраину Дулгалаха пришли люди с косами, ярко сверкающими в лучах восходящего солнца. Сначала показались Иван Малый, Андрей Бутукай и Василий Тохорон. Навстречу им, тоже с косами на плечах, шли Эрдэлир и Егордан с отцом, который с вечера отпросился у хозяина. За ними спешили вскочившие еще в полночь Никита и Алексей. Никогда в Дулгалахе не было такого количества косарей сразу.
Только Федот в последнюю минуту неожиданно заявил, что у него коса, видно, с прошлой осени надломлена у пятки. Он направился в противоположную сторону и стал спускаться к Талбе, якобы намереваясь пройти к кузнецу, живущему за рекой.
— Чем зря в такую жару за реку ходить, лучше признайся, что боишься Веселовых! — крикнул ему вдогонку Дмитрий.
Но Федот ничего не ответил.
Посовещавшись, решили сначала обкосить поросшее камышом озеро в самой середине Дулгалаха, что, собственно, и составляло основной участок покоса. Косари встали в ряд, лицом к востоку, и, по обычаю, для начала трижды перекрестились. Дмитрий Эрдэлир тоже поднял было ко лбу сложенную щепотью руку, но раздумал и, чтобы скрыть неловкость, обратился к Ивану Малому:
— Ну давай, Иван, начинай первым.
Иван Малый, изобразив на лице удивление, смешно, но ловко отпрыгнул с косою в сторону.
— Нет, брат, первым иди ты сам.
Иван рядом с другими казался щуплым, но в косьбе и в рубке леса всегда был впереди и этим славился на всю округу.
— Ивану! Ивану первым идти! — поддержали остальные.
— Ты, парень, не волынь, кто ж тебя не знает! — засмеялся старый Лягляр, показывая единственный уцелевший зуб.
— Вот наказание-то! — покачал головой Иван.
Он снял с себя изодранную дабовую рубаху, бережно повесил ее на ближайший кустик и поплевал на руки. Потом, медленно приподнимаясь на носках расставленных ног, отвел далеко назад руки с занесенной косой и, вдруг нагнувшись, мягко провел ею перед собой. Колыхнулась под ним полукруглая волна, а срезанные под корень целой полосой высокие стебли даже не успели упасть, а лишь прислонились к нетронутым травам.
— Видно, не отбита как следует, — пробормотал Иван, явно клевеща на свою косу.
И пошел, играя серебряными молниями, пуская влево один за другим похожие на садящуюся ворону пучки сочной травы. Весь он, казалось, стал выше, красивее, стройнее, вся фигура его радостно звала за собой.
— Ох и человек же ты, Иван, ежели в руках коса! — восхищенно воскликнул Дмитрий Эрдэлир. Он быстро поправил ремень на штанах, слегка втянул голову в плечи и тоже заиграл косой ловкими частыми взмахами. — Сейчас, брат, догоню тебя и заставлю посторониться!
За ними, казалось бы даже не замахиваясь, а только мерно и свободно поводя широкими плечами, двинулся Егордан, слегка просовывая в траву конец лезвия и чисто выметая перед собой ровные, одинаковые полосы.
— Вот это работники! — восхищенно забормотал Тохорон и сам, резко поворачиваясь, пошел косить двойными взмахами, вправо — влево, стараясь не отстать от впереди идущих.
Ряд Андрея Бутукая приходился по заливному мелководью, а потому он уселся на землю и стал стаскивать торбаса, при этом превознося якутскую смекалку, что свидетельствовало о его хорошем настроении.
— Уму якута сам царь дивился! — громко пояснял Андрей. — Спрашивает царь у якутского человека: «Чем вы там живы?» А якут, недолго думая, отвечает: «Землею, царь, землею!»
Никто из косарей не заинтересовался притчей, которую каждый из них слышал от Егора десятки раз, да и сам рассказчик нисколько не огорчился этим. Он поднялся, выпрямился и, беззвучно шевеля губами, не глядя под ноги, уверенно замахал косой, иной раз всплескивая воду.
Косьба на первый взгляд дело нехитрое — направляй косу под корень да размахивай себе справа налево. А на самом деле, сколько бы ни шло косарей в ряд, каждый косит по-своему. Это как лица у людей: и глаза, и нос, и рот, — кажется, у всех одно и то же, а вглядишься — все разные.
Старый Лягляр с помощью внучат перетащил со стоящей поодаль изгороди несколько кольев и длинную жердь. Они поставили остов шалаша и стали накрывать его свежим сеном. Тут подошла Федосья, держа в одной руке медный чайник и деревянные чашки, а в другой — десяток рожнов с жареными гальянами. Она опустила ношу на землю подле шалаша и направилась к косарям.
— Твоя коса сама косит, а ты за ней едва поспеваешь! — кричал Дмитрий Ивану Малому. — На-ка, наточи и мою, — и он пошел к Ивану, держа косу наперевес.
Иван оставил всех далеко позади себя и теперь стоял, уперев конец косовища в землю и обмахиваясь пучком травы.
— И мою! — просил каждый, и вскоре все собрались вокруг Ивана.
Иван брал косу товарища, подносил лезвие к глазам, внимательно рассматривал его, потом точил и возвращал хозяину, каждый раз слегка присвистывая.
— Здорово наточил, — удивился Дмитрий, пробуя лезвие о травинку. — Говорят, ревнивые хорошо точат. Ну, мамаша, — обратился он к подошедшей Федосье, — хорошенько подумай, чем будешь кормить-поить своих работников.
— Долго раздумывать нечего, — ответила Федосья и, как всегда, когда смущалась, потрогала кончик своего прямого, как у русских, носа. — Угощу вдоволь чистейшей водой из прекрасной нашей Талбы да десятком рожнов жареных гальянов. Хорошо бы, конечно, раздобыть чаю, да вот нету…
— Оладьи бы с маслом да чай со сливками!..
— В такую жару чаю и вовсе не надо, — решил выручить Федосью Иван. — Талбинская вода и без заварки хороша.
Никитка, нарочно потряхивая и гремя пустым чайником, побежал к реке. За ним бросился и Алексей. Немного погодя они вернулись с чайником и берестяным ведром, наполненными чистой водой. Федосья сходила домой, принесла из погреба холодного молока. Все это она поставила в тени, под кустом.
Когда косари зашли на противоположную сторону заросшего камышом озера, вдали показался человек с косою на плече.
— Афанас! — воскликнул вдруг Никитка и сорвался с места.
— Афанас! — подхватил Алексей.
То и дело натыкаясь на огромные кочки и поминутно падая, он спешил вдогонку за братом.
Афанас Матвеев высоко поднял косу, отстраняя ее от подбежавших мальчиков.
— Осторожно, осторожно! А где люди?.. Столько уже выкосили! Мне и места-то не оставили, плуты! Здравствуй, Федосья. Ох, далече идти пришлось по этакой жаре. Тут и без работы устанешь! На вот, фельдшер перед отъездом наказал передать вам.
С этими словами Афанас снял с косовища плотно набитый узелок. Мальчики бросились развязывать его. Там оказалось фунтов пять белой муки да осьмушка чаю.
— Радость-то какая! — взволнованно зашептала Федосья, разводя руками. — Вот радость-то! Теперь уж я вдосталь покормлю вас, работнички мои!
— Я, пожалуй, пойду к старику, — продолжал Афанас. — Гостинчик для него у меня припасен — листок табаку; небось совсем измаялся без курева. К тому же я косарь — как раз пара восьмидесятилетнему деду, — и Афанас направился дальше.
— Ну, я побежала стряпать оладьи. А вы, детки, пока никому не говорите! — радостно крикнула Федосья сыновьям.
Никитка наскоро собрал сухих щепок и палок для костра, а потом вскинул на плечо свою маленькую косу и тоже пошел к деду. Ни слова не говоря, он принялся косить, пританцовывая вокруг каждой кочки. А Алексей еще немного посидел около шатра, мучаясь думами о свежих оладьях, и наконец побежал к юрте.
Иван Малый, еще более оживленный, чем вначале, уже обогнул озеро и подошел к исходному месту. Он оглядел луг, вернулся далеко назад и начал новый ряд впереди отставшего Дмитрия, как бы приглашая его за собой. Так передние, увлекая отставших, вскоре оказались у шалаша.
— Вот тебе на! Что это там за герои руками размахивают! — воскликнул Дмитрий. — Ах, Афанас, Афанас! Во всем ловкий, а ведь будто топором косит. А кто там с ним рядом?
— Да ведь это Никитка, — ответил Иван, ладонью заслоняя глаза от яркого солнца. — А третий — старик.
— Вроде бы так, — согласился Дмитрий.
Иван втянул носом воздух и вдруг заявил:
— Сдается мне, друзья мои, что оладьями откуда-то пахнет.
— Это хорошая примета, — подхватил Дмитрий. — Значит, будущий год будет урожайным.
Раздался дружный хохот.
Работники поели жареных гальянов, запили их свежей водой и молоком да еще поделили кусочек лепешки, принесенной Василием Тохороном.
— Нет, друзья мои, я все-таки чую запах оладий, — настаивал Иван.
— А табаком не пахнет? — спросил Дмитрий. — Вот бы сейчас покурить… Ну да ладно, раз нет, так и нечего выдумывать.
— А хорошо бы нам весь Киэлимэ отдали! — стал мечтать вслух Андрей Бутукай. — Иван бы тогда прямо с берега Талбы до самых гор, поперек всего луга, косой прошелся.
— Три версты-то! — удивился Иван, но тут же задумчиво сообщил: — Да, был бы Киэлимэ наш, мы бы уж для себя покосили!..
— Никитка! — крикнула Федосья, стоя у юрты. — Вскипяти чай!
— Не надо! — закричали ей косари.
От юрты вдруг отделилась маленькая фигурка Алексея, Он бежал, размахивая над головой туеском, и кричал Никитке:
— Чай вскипяти! Мать напекла много, много… — чуть было не проболтался Алексей.
Косари посмеялись над словами мальчика и разошлись в разные стороны… Сейчас уже не было такого участка, чтобы можно было косить всем вместе.
Иван и Егордан выбрали себе лужайку копен на пять, невдалеке от шалаша. Там, на месте высохшего озерка, трава была густая и слежалась, как шерсть на лбу быка.
— Да, я бы один не управился, — сказал Егордан, идя рядом с Иваном. — И почему только трава не в одну сторону полегла?.. В середине, должно, большой камень; ты осторожнее коси.
— Постараюсь. До сих пор ведь косили урожайную траву только для богачей, а уж для тебя, Егордан, на славу покосим.
По толстому, колеблющемуся пласту свалявшейся травы Иван пошел на середину лужайки. Указывая точилом на небольшое возвышение в одном месте, он спросил:
— Не тут ли камень?
— Да, да, здесь! — подтвердил Егордан. — Ты как догадался?
— Хорошая трава сама укажет, где овраг или кочка, где дерево или камень. Чего доброго, можно и без косы остаться, если начать с края.
Иван обкосил бугорок с двух сторон, потом поднял и отбросил срезанные охапки травы, обнажив огромный белый камень.
И снова Иван замахал своей серебряной косой — да все шире, свободнее, увереннее, все больше и больше проникаясь радостью труда. Казалось, светлая сталь в его руках сама отклонялась от коварных неровностей почвы, от камня или торчащего из земли кола и в то же время не оставляла нигде ни травинки. С каждым взмахом Иван отбрасывал от себя буроватые сверху и темные снизу, похожие на шкуры больших медведей охапки. Там, где у любого другого коса неминуемо отскочила бы от плотного пласта слежавшейся травы, попусту блеснув в воздухе, или, пробив пласт, вонзилась бы в землю, там Иван двигался легко и плавно.
Егордан любовался работой товарища и не мог скрыть удивления, когда через некоторое время с лужайкой было покончено. А Иван как будто был даже опечален, что так быстро управился.
— Давно смотрю и все не налюбуюсь на тебя, — проговорил Егордан, мягко улыбаясь.
— Значит, чем-то все-таки и меня наградила судьба, — задумчиво сказал Иван и, усевшись на большой камень, стал подтягивать ремешки на торбасах. — Ни силы, ни хитрости, ни богатства у меня нет… Вот разве только кошу помаленьку. Иной раз вечерком машешь косой и чувствуешь, как все тело радуется. Так бы, кажется, и не бросил никогда. Но ведь у нашего брата и угодий таких нет, чтобы разгуляться можно было, а для богачей и стараться ни к чему. Сегодня вот только разошелся, а уж кончился твой луг. Работа — она как хорошая песня: коль начнешь, так и останавливаться не хочется.
До них донеслись выкрики ребят:
— Чай вскипел!
— Чай пить!
— Идите все сюда!
У шалаша давно уже вился веселый дымок костра. Никитка, Алексей и Федосья сзывали косарей на отдых, и люди потянулись к шалашу.
Дмитрий был особенно весел: старый Лягляр поделился с ним табаком, который принес Афанас. Дмитрий шел с намерением похвалиться перед Иваном тем, что ему довелось покурить. Но, увидев у входа в шалаш горой лежащие на сковородке маслянистые оладьи, сливки и расставленные чашки с крепким чаем, он остановился пораженный.
Со смехом и шутками, весело напились чаю и покосили еще немножко. Но вскоре кончилась лягляринская земля, и пришлось расходиться.
— От всей души благодарю вас! — взволнованно сказал Егордан на прощание. — Выручили! Добрых восемьдесят копен выйдет. То-то говорится: «Зайцу — чаща, человеку — друзья».
— Ну, я-то выручил, положим, не очень, — смеялся Афанас. — Хотя, может, одну копну и накосил. Или и того не будет? Дивлюсь я на Ивана: и меньше меня, и слабее, а косит в десять раз лучше.
— Ты бы, Егордан, позвал меня одного, я бы и сам управился: чай не богачу косить…
— Вместе веселее, — зашумели остальные, — нам ведь тоже хочется помочь Егордану.
— А вдруг мы это для Семена Веселова постарались? — обеспокоенно произнес Дмитрий.
— Не может того быть… — пробормотал немногословный силач Тохорон.
— Пошли! — махнул Иван Тохорону. — По дороге немного и на твоем выгоне помахаем, а то Губастый догадается. Ну хорошо, что позвал нас, Егордан.
— Мы такие, что не пропадем! — уверенно произнес Андрей Бутукай. — Уму якута сам царь дивился. Спрашивает: «Чем вы там, якуты, живы?» А якут-то… — И Бутукай, заметив, что его никто не слушает, бросился догонять друзей.
Через два дня Ляглярины и Эрдэлиры все, от мала до велика, кроме Федота, опять отлучившегося по какой-то выдуманной причине, отправились убирать сено. Даже старая Дарья, опираясь на палку и плечо Никитки, доплелась до шалаша и уселась у входа, веселая и оживленная.
Уже сложили около десятка копен, когда по дороге к Эргиттэ из леса показался серый конь с двумя седоками. Коня вел за повод подросток с вилами и граблями на плече.
— Федор Веселов! Вот подлец! — сказал Дмитрий, всматриваясь в непрошеных гостей.
— Семен… Ой, беда! — прошептала, бледнея, тихая Лукерья.
Все сбились у шалаша.
— Вот досада! — Егордан в сердцах глубоко воткнул вилы в землю.
Вскоре Федор, Семен и Давыд, который вел коня за повод, приблизились к ним.
— Что это ты, Егордан, вилами грозишься? — прогнусавил Семен, и его худое длинное тело медленно сползло с коня. Прихрамывая на затекших журавлиных ногах, он продолжал: — Как же это ты, господин Егордан Лягляр, посмел выкосить тут?
— А чего же мне не косить свою землю?
— Может, когда-то и была она твоей, но теперь стала моей. И я ее, мою землю, отдал вот этому человеку. Наверное, припоминаешь его: это Федор Веселов.
— Не боишься ты, Семен, греха перед богом и стыда перед людьми! — укоризненно произнесла Дарья.
— Не лайся, старая дуреха! — Семен долго рылся за пазухой и наконец вытащил пакет с изображением утиных перьев.
— Опасаясь, что ты, такой важный человек, можешь не подчиниться своему наслежному князю, твой улусный голова прислал тебе вот эту грамотку. Прочти! Если тебе и этого мало, то получишь грамотку от губернатора, а то, пожалуй, и от самого царя…
— Может, и царь-то ему не указ, — заговорил слепец, сидя на коне. — Он ведь с сударскими дружен.
Получив пакет от Семена, Егордан передал его старшему сыну:
— «Старосте Талбинского наслега Нагылского улуса Ивану Дормидонтовичу Сыгаеву, — медленно читал Никитка. — Копии инородцам того же наслега Семену Веселову и Егордану Лягляру.
Ввиду того, что в вашем наслеге давно не было перераспределения земель, и ввиду того, что ежегодные частичные перемещения в землепользовании входят в круг обязанностей наслежных старост, я, голова Нагылского улуса Якутской области Павел Едалгин, утверждаю передачу покосной земли Дулгалах инородцу Семену Веселову с назначением инородцу Егордану Лягляру земли из запасного наслежного фонда в Эндэгэ. Кроме того, Егордану, сыну Лягляра, объявить строгое замечание за то, что он при помощи всей своей семьи и инородки Дарьи Эрдэлир насильственным путем не допустил инородку Евдокию по прозвищу «Татарская дочь» к ее наделу. Половину урожая с означенной пашни, засеянной инородцем Егорданом, сыном Лягляра, присудить в пользу Евдокии по прозвищу «Татарская дочь».
Ведя за повод коня, на котором сидел слепой Федор Веселов, Семен осматривал участок у озера и тихо рассуждал:
— Ну, это понятно, коса Ивана Малого… А тут прошел Эрдэлир. Здесь сам Егордан… Э, Федор! — вскрикнул Семен. — Да тут следы и твоего Василия Тохорона!
— Неужто! — удивился Федор и, помолчав, тихо добавил: — Семен, ты, должно, ошибся: Тохорон — человек смирный.
— Он, он! Его двойные взмахи.
— Вот собака! И он, значит!..
Семен вернулся к шалашу, и конь, опустив морду, жадно захрустел подсохшим на солнце сеном.
С помощью Давыда Федор спустился на землю и, усаживаясь в тени, ехидно обратился к Егордану:
— Да, дружище, значит сам голова отвалил тебе всю тайгу, от нас до Охотска. Обширные же у тебя владения стали, Егордан!
Давыд громко фыркнул и смущенно отошел в сторону.
— Как же вам надо мною не смеяться! Прогнали в тайгу, где никогда никто не косил, где только лоси да медведи живут…
— Вот и хорошо! Будешь, значит, не только косить, но и зверя промышлять, скоро разбогатеешь, — прогнусавил Семен, стаскивая с коня седло.
К нему подошел Дмитрий и, грозно сверкая глазами, сказал:
— Когда-нибудь мы вернемся из таежных дебрей, куда вы нас загнали. Плохо вам будет тогда, очень плохо!
— Не угрожай… — невольно просящим голосом протянул Семен, на всякий случай отстраняясь от Дмитрия.
— Ты с ними осторожнее, Семен: у них друзья русские, уголовщики разные, — вмешался Федор и, немного помолчав, продолжал: — Да, друг мой Егордан, жили мы с тобой столько лет по соседству… Спасибо, что не шибко обижал меня… Теперь, на старости лет, придется нам с тобой расстаться. Прошу тебя снять твою юрту с моей земли. Или… или продай мне ее на дрова. Короче говоря, к зиме ее здесь не должно быть: мне очень нужна пашня.
Ляглярины и Эрдэлиры неторопливо собрались и уже готовы были тронуться в путь.
— Давыд, дай сюда вилы да барина своего введи в шалаш! — приказал Семен. Потом, вдогонку уходящим, добавил: — Мошенники! Проучить бы вас надо за то, что посягнули на чужое!
Федосья ладонью провела по глазам:
— Мучители! Кто только отомстит вам за все это…
Тут Алексей вдруг ринулся обратно к шалашу. Прежде чем взрослые успели что-нибудь сообразить, малыш выхватил из догоравшего костра головешку и швырнул ее в Семена. Головешка, не задев Семена, попала в коня. Тот захрапел и отскочил в сторону. Веселовы разом испуганно вскрикнули.
— Довольно! — прикрикнул отец на Алексея, нагнувшегося уже за второй головешкой. И, взяв плачущую жену за руку, Егордан пробормотал: — Не надо плакать. Береги себя. Все равно Федор не пожалеет, привык он к чужим слезам…
— Слезы наши — не вода, — сказала Дарья и тяжело поднялась, опираясь на палку и на плечо подскочившего к ней Никитки. — Не вода, но Веселовы когда-нибудь еще захлебнутся ими!
— Ты, старая дура, не каркала бы! — прокричал Федор из шалаша.
Лишились Ляглярины своей земли. Накошенное Егорданом и его друзьями сено досталось Веселовым.
И хотя Ляглярины повторяли то и дело: «Ворон ворону глаз не выклюнет», — но все же подали жалобу на улусного голову Едалгина какому-то городскому начальству. Ответа они, конечно, не дождались.
Вот и вышло, что, проработав лучшую летнюю пору на участке Павла Семенова за охромевшего вола, Егордан с отцом осенью вынуждены были провести две недели в тайге Эндэгэ. Они вернулись оттуда, заготовив на зиму вместо сена тощую таежную осоку. На обратном пути Егордан договорился со стариком Василием Боллоруттой перезимовать всей семьей у него, чтобы быть поближе к своим скудным кормовым запасам.
— С Майыс будем жить! — обрадовалась Федосья.
— Она будто совсем не та стала, — неопределенно сказал Егордан.
— Ну конечно, у старика и жена старуха, да к тому же Майыс теперь богачка, — решила Федосья.
Федор Веселов почти ежедневно посылал своего Давыда к Лягляриным — объявить им, что он через несколько дней переезжает: пусть они, мол, заблаговременно покинут Дулгалах. В день переезда Веселовых Егордан умолял Федора оставить ему хоть клочок земли под юртой. Федор наотрез отказал в просьбе и потребовал, чтобы Ляглярины и Эрдэлиры покинули его землю в течение двух дней.
— А сколько лет ты жил на моей земле? — спросил отчаявшийся Егордан.
— Что ж мне, с тебя, что ли, с глупого да нищего, пример брать? — весело ответил Федор. — Нет, брат, два дня!.. Иначе будем судиться. Зато, когда я буду проситься к тебе в Эндэгэ, ты уж не пускай меня туда! — захохотал он.
Егордан вернулся в юрту с печальной вестью.
Тихая, аккуратная Лукерья, выслушав его, молча встала и с особенным усердием подмела земляной пол. Потом она вскипятила воду и принялась старательно мыть столбы и нары волосяной мочалкой.
— Да ты что, дура этакая, еще двадцать лет здесь жить собираешься? — крикнул ей Федот. — Перестань!
Но Лукерья в ответ что-то неслышно пробормотала и продолжала работать с еще большей тщательностью.
— Я что говорю? Перестань! — во все горло заорал Федот. — Что за… — и Федот произнес страшное слово.
Самый отпетый человек не посмеет вымолвить его, ибо оскорбленный ангел-хранитель на три дня отлетает от такого охальника, осквернившего женщину этим дурным словом, а владыка чертей сатана три дня беспрерывно хохочет, радуясь, что на земле одним великим грешником стало больше.
Все опустили головы, делая вид, что ничего не слышали. Старуха Дарья выпустила из рук заячью шкурку и тихо перекрестилась. Лукерья, мывшая нары, под тяжестью этого страшного оскорбления все ниже и ниже опускала голову. Наконец, не выдержав, она повалилась на нары и тихо заплакала. Заплакал и подбежавший к ней Алексей. А Егордан и Дмитрий вышли во двор…
В тот тяжелый вечер Дарья не проронила ни слова. Она тихо лежала, свернувшись в своем углу, лицом к стене. Мрачной была и ночь. В тяжелой, густой темноте низкий бревенчатый потолок, казалось, совсем придавил обитателей юрты бедностью, голодом, неотступной нуждой.
Тихо и долго, очень долго плакала молчаливая Лукерья, а Федот изредка бросал куда-то в темноту:
— Довольно!
Утром Эрдэлиры переехали в свою заброшенную юртенку, в которой не жили уже несколько лет.
Сундучок, посуду и весь домашний скарб они сложили на один воз и увезли. Старую Дарью решили забрать во вторую ездку, вместе с постелями и жерновами. Бесконечно нудно выл маленький Алексей. А Никитка, подавленный огромным горем, не мог вымолвить ни слова. Он сидел, подкидывая к потолку легкие лучинки, и ловил их между пальцами.
Старая Дарья делала вид, что совсем не понимает происходящего. Еще быстрее, чем обычно, мяла она в углу заячью шкурку и, ни к кому не обращаясь, рассказывала свои легенды. Но временами и она украдкой смахивала слезы.
Всем показалось, что веселый Дмитрии Эрдэлир вернулся за матерью слишком быстро.
Вот Дарья тихонько вышла из своего угла и мелкими, старческими шажками засеменила по юрте. Пришло время проститься с маленькими друзьями. Едва только ее рука коснулась головы Никитки, как он вскочил на ноги, обнял старуху, крепко-крепко прижался лицом к ее худенькому плечу, потом внезапно разжал руки, при этом чуть не повалив Дарью, и с беззвучным рыданием уронил голову на стол. Поцеловав Никитку, Дарья направилась к тихо скулящему Алексею. И вот тут-то произошло нечто неожиданное.
Из груди Алексея вырвалось какое-то рычание. Ловко увернувшись от Дарьи, мальчик схватил тяжелую, обугленную на конце палку, служившую кочергой. Закусив нижнюю губу и зажмурив глаза, он высоко занес ее над головой старухи. В ужасе подбежала Федосья и едва вырвала палку из цепких рук мальчика.
— Что с тобой? Ты ведь так любил бабушку, а сейчас хочешь убить ее! — ужаснулась мать.
— Пу-усть умрет! Все равно уходит от нас!.. — вскрикнул Алексей и, подпрыгивая на одном месте, разразился отчаянными воплями.
Только старая Дарья поняла безобразный этот поступок, которому, казалось, не было объяснения.
— Да разве можно сильнее любить! — прошептала взволнованная сказочница. — Ведь это сила любви в нем бушует! Ох, дорогое же я, оказывается, создание!.. Ну, не горюйте, детки. Мы еще увидимся. Растите людьми хорошими и сильными!
За Эрдэлирами тронулись и Ляглярины. Путь предстоял дальний. Василий Боллорутта жил верст за двадцать отсюда, а по дороге еще нужно было завезти Никитку в пансион.
Через несколько дней Егордан по первому снегу приехал на Рыженьком в Кымнайы. Он одолжил у фельдшера лошадь и, привязав ее к саням, двинулся дальше. Егордан решил с помощью друзей вывезти из Дулгалаха свою юрту и поставить ее пока на поляне Глухой, рядом с юртами Эрдэлиров и братьев Котловых.
Никитка смог навестить родных только на рождественские каникулы. Он ехал с отцом на воловьих санях, укутанный в одеяло, зарывшись в сено. Перед ним проплывали пустынные берега Талбы, заросшие тальником и березняком.
Они уже подъезжали к дому. Над зарослями лениво поднимался к небу столб дыма одинокого жилища Василия Боллорутты. За избой начинался распадок, уходивший в глубь тайги. И царила в этой стороне невозмутимая, вековечная тишина. Прислушаешься — в ушах позванивают мелкие колокольчики…
Во дворе старика Боллорутты стояла старая, засохшая береза с обломанными сучьями. На ней висели сползающей вниз цепочкой белые лошадиные черепа со страшными, пустыми глазницами.
Егордан распахнул тяжелую дверь и ладонью подтолкнул смущенного, топтавшегося на пороге Никитку. Мальчик вначале ничего не мог разглядеть. Когда в зимний вечер входишь со двора в помещение, кажется, что окунулся в кромешную тьму, только где-то в стороне тускло светит камелек.
— Никита! — раздался откуда-то из темноты торжествующий голос Алексея.
— Ты потише с ребенком! — послышался обеспокоенный голос Федосьи.
К Никитке подбежали мать и брат. Из теплой тьмы стали постепенно возникать предметы. Когда Никитка, раздевшись с помощью матери, подошел к огню, в левой половине громко заплакал младенец.
— Не плачь, малыш, первый твой убай приехал! — ласково сказала Федосья, обернувшись в ту сторону, где вовсю заливался ребенок.
Алексей метнулся туда и прибежал, держа на руках туго завернутого в тряпье младенца.
Целуя его безвольно болтавшуюся головку и смешно приплясывая, Алексей весело затараторил, объясняя за братишку:
— Плачу от обиды, что брат не узнает меня… На, посмотри на нашего Сеньку.
И Алексей сунул ребенка старшему брату.
Когда Никитка взял Сеньку на руки, тот умолк, пошевелил губами и вытянул из пеленки руку с растопыренными крохотными пальчиками.
Оказывается, за время отсутствия Никиты у него появился второй брат. Человек этот, как выяснилось из рассказов, плакал очень редко, но зато весьма энергично и требовательно.
— Ну, как ты, Никитка? — неопределенно промолвила вдруг какая-то женщина, стоявшая в полутьме по ту сторону камелька.
— Никитка! Ты что же это, не узнал Майыс? — кивнул Егордан в сторону женщины.
Боллорутта с женой жили вдвоем. Хозяин, низкорослый восьмидесятилетний старик с узкими проворными глазками на широком, лишенном всякой растительности лице, держался бодро, и, казалось, годы не брали его — даже лошадиные зубы его сохранились полностью. Майыс же неузнаваемо изменилась. Теперь ее отличали не столько пышные, волнистые волосы, сколько ледяной, равнодушный взгляд.
Между супругами не было ничего общего. Бедную сироту выдали за родовитого, богатого вдовца, похоронившего двух жен. И несмотря на то, что старик был старше Майыс на шестьдесят лет, держался он бойко и вникал в любую мелочь. А Майыс никем и ничем не интересовалась, не было для нее ни печалей, ни радостей. Она никого не хвалила, никого не осуждала. Ее глаза всегда теперь смотрели холодно и равнодушно.
Волнения и скорби мира, городские новости, война между царями, наслежные сборы, скандальные дела, чужая тайная любовь — все проходило мимо нее, ничто ее не трогало. Вся она была будто смутное отражение в глубокой, темной воде… Незаметно было, чтобы она что-нибудь или кого-нибудь любила или ненавидела, соглашалась с чем-нибудь или оспаривала.
— Майыс, может, за водой сходим? — скажет, бывало, Федосья.
— Сходим, — ответит Майыс и начнет одеваться.
— Или сперва чайку попьем, а за водой потом?
— Можно и потом… — еще равнодушнее произнесет Майыс и начнет подкладывать в самовар угли.
Вот и весь разговор.
Зимнее туманное солнце, еще не успев подняться, уже начинает заходить. И кажется, что этот медленный шар вот-вот зацепится за верхушки деревьев на ближних горах и повиснет на них, неторопливо покачиваясь. Но каждый раз солнце все-таки благополучно минует препятствие. Наступают сумерки. Тогда нависшие над избой горы будто выпрямляются и становятся выше. Потрескивает мороз. Где-то на Талбе оглушительно лопается лед, и грохот, все ширясь, раскатывается над безбрежной тайгой.
Возвращается Василий Боллорутта, он только что привез сено, и за дверью слышно, как тяжелые рукавицы глухо колотят по торбасам, отряхивая с них снег. Он возится там довольно долго, а потом входит в избу, заранее развязав тесемки заячьей шапки. Остановившись в дверях, хозяин снимает шапку, отряхивает ее и спотыкающейся походкой, точно воробьиными прыжками, приближается к правым нарам, над которыми вбиты крюки. Не торопясь, тяжело дыша, вешает он одежду, затем подходит к камельку и голыми руками переворачивает горящие поленья.
В избе воцаряется тишина.
Когда Майыс подтаскивает к камельку стол и ставит на него пышущий самовар, старик, бойко ворочая седой круглой головой и дружелюбно скаля желтые зубы, обращается к ней с ненужным вопросом:
— Милаша, а чай?
— Поставила же, — безучастно говорит жена.
— Да…
Старик громко чмокает губами, долго откашливается, затем, откинув голову назад, сплевывает далеко в сторону и подсаживается к столу. Самодельной костяной ложкой он вылавливает из деревянной миски куски лепешки со сливками, долго разглядывает их, потом резким движением кидает в рот. Жует он, громко чавкая, а пьет, причмокивая и жмурясь от удовольствия. По временам Василий будто к чему-то прислушивается и тогда неподвижно держит чашку высоко на трех пальцах. И вид у него при этом такой, словно на него кто-то смотрит. А Майыс все это время молча сидит, склонившись над столом. Она бесшумно и быстро вертит перед собой пустое блюдце, так что ее большой палец с белым ногтем беспрерывно мелькает перед глазами.
Напившись чаю, старик опрокидывает чашку дном вверх, со звяканьем отодвигает ее подальше от себя и говорит без всякой связи, ни к кому не обращаясь:
— Та рысь-то прошла на север…
«Та рысь» давно вошла в рассказы старика — она когда-то, еще по первому снегу, перешла лесную дорогу, по которой он возит сено.
— А та лиса? — безучастно произносит Майыс.
— Та лиса, говоришь? — старик переспрашивает, как будто уловив в словах жены иронию, по быстро успокаивается и продолжает: — Та варначка совсем перестала появляться. Должно, спряталась до ясных дней. Хи-хи! — Старик вдруг кладет жене на спину свою широкую ладонь с поразительно короткими, словно обрубленными пальцами.
А по Майыс незаметно, чтобы сердце ее потеплело от ласки мужа, незаметно, правда, и неприязни или протеста. Она по-прежнему сидит ссутулясь и, глядя в одну точку, вертит свое блюдце, словно не чувствует прикосновения его руки.
Толстое лицо и узкие глаза старика светлеют, улыбка все чаще обнажает желтые крупные зубы.
Ляглярины поодиночке высовываются из-за перегородки и наконец выходят из левой половины на середину избы.
Под вечер является обычно и Егордан, держа под мышкой мерзлого зайца или глухаря. Старик встречает его громкими похвалами, детишки с криком подбегают к отцу.
Потом женщины уходят в хотон, а мужчины остаются беседовать. Старик Боллорутта хоть и не охотник, но любит поговорить о зверях. К волку, лисице, медведю он относится как-то по-родственному, даже с нежностью; всех их он наделяет смешными и ласковыми прозвищами: лисица — плутовка, волк — удалец, медведь — старик. Когда заходит разговор о зверях в «его лесу», Боллорутта втягивает голову в плечи, щурит и без того узкие глаза, слегка выдвигает вперед нижнюю челюсть и говорит полушепотом. «Его лес» — очевидно, вся бескрайняя тайга Эндэгэ, которая лежит за горами.
— Да, старик он умница! — говорит Боллорутта про медведя. — Иной раз смотришь — держит в лапах длинный шест, бьет им по воде и криком кричит. Что такое? А это он выгоняет утят на другой берег. Потом обежит озеро и выловит их.
— Ишь какой! — поражается Егордан.
— Или вершу смотрит. Осторожно так, воровато вынет из воды ее, вынесет на берег, рыбу вытряхнет и поставит на прежнее место без тылбы. Потом важно так усядется и лакомится добычей.
— Рассудительный…
— Да и гнева у него хватает, — говорит Боллорутта. — Если дети у него расшалятся, он их лапой шлепнет и далеко по сторонам раскидывает. А они, миляги, взбираются на деревья и сидят там, присмирев, да украдкой на него посматривают и сопят себе, всхлипывают…
— Бедняжки!
— А боится он лишь одного создания — бекаса-птичку. Вот если тот вдруг крикнет «чаарт» да вылетит у него из-под ног, старик медведь только лапами всплеснет и шлепнется на спину. А еще он терпеть не может ос. Нападут на него осы, а он головой мотает, обеими лапами нос трет и все что-то бормочет.
— Может, плачет.
— Плачет, видать… Он ведь не тронет того, кто его не трогает. Вот, бывало, я иду, а он ложится поперек пути, словно играет со мной. «Не пугай, говорю, одинокого сироту. Не бродил я по твоей длинной тропе, не переходил я твою широкую дорогу и не виновен я перед тобой». И что ж ты думаешь? Положит голову на лапы, молча выслушает, а потом важно и степенно уходит прочь.
Всех живых существ, будь то дикие звери, птицы или домашняя скотина, старик Василий наделяет человеческим умом и чувствами. Если послушать его, то и охотиться совестно. По его рассказам, звери и птицы защищают друг друга. Вот, к примеру, подкрадываешься ты к лосю или оленю, а заяц или бурундук сразу почует и бежит сообщить о надвигающейся опасности. Или выйдешь на уток, а ворона уже летает над озером и кричит вовсю. Ну, утки, конечно, снимаются с места.
Василий, считающий всякую тварь на земле разумной, явно презрительно относится только к бесам и вообще ко всяким злым духам. По его мнению, бес — дурак и хвастун. Поэтому-то во дворе у Боллорутты и висят на старой березе лошадиные черепа, не только в память о лучших конях, до старости служивших хозяину, но и для того, чтобы пугать бесов. Вот в сумерки подойдет бес к избе и уж, конечно, остановится: как же так, почему черепа не мигают? И захочется ему потягаться с ними. Всю ночь простоит, глядя на них в упор и не мигая. А перед зарей все же не выдержит, мигнет да и убежит прочь, потерпев поражение.
— А ведь это человек сам захвалил беса, — объясняет Василий. И рассказывает, как однажды бесенок побывал на свадьбе и вернулся к родителям заплаканный. — «Что с тобой?» — спросили старые бесы. «Да, как же! — говорит. — Сидел я спокойно в левом углу, никому не мешал. А люди спьяну опрокинули котел с кашей да сказали, что это бес напроказил». Жалуется бесенок и волосатой ладошкой слезы вытирает. «Всегда они в своей глупости нас обвиняют», — сказали старые бесы и тоже залились слезами.
— Это, пожалуй, правда, — вставляет Егордан. — Однажды я заночевал в тайге, в заброшенной юрте. Под утро вдруг слышу сквозь сон — выходит из хотона черт. Да так тяжело дышит и громко ногами топает! Я притаился. Остановился черт в проходе между хотоном и юртой и сердито запыхтел. Я как вскочил, голый, и с криком схватил ружье. Тут что-то белое прошмыгнуло в хотон. Я туда. А это, оказывается, заяц забежал в открытую дверь. Выскочил он, значит, наружу, остановился на опушке и со страху не знает куда бежать. Ну, тут я его, черта, и подстрелил из окошка.
— Вот, вот!
Так как старик к бесам относится пренебрежительно, он уверен, что человек легко может их одолеть, сноровка только нужна.
Он и к религии весьма равнодушен.
— У попа у самого много грехов, — убежденно говорит он. — Как же он может за другого молиться?
Пожалуй, старик сомневается даже в существовании рая и ада.
— Вот если бы кто вернулся оттуда и рассказал людям о тамошних делах… — вздыхает Василий.
У него в избе, в переднем углу, висят два медных креста, вставленных в четырехугольные деревянные рамки. Утром и вечером старик нехотя крестится в их сторону. Под божницей приклеен портрет худощавого человека с длинной редкой бородкой, который сидит, сложив на груди руки. Под портретом мелко написаны какие-то строчки. Сбоку прибита старая, засиженная мухами картинка: здоровенный, румяный парень стоит у гроба, а за ним — страшный, улыбающийся скелет с поднятой косой. Иногда перед сном старый Боллорутта, сделав в сторону икон два-три быстрых взмаха, берет со стола свечу и направляется в передний угол. Там он разглядывает картинку и рассуждает сам с собой:
— Да, вот это правда. Сколько бы мы, люди, ни бились, а не обмануть нам эту барыню с косой. Уж она-то дождется последнего положенного нам часа, взмахнет косой и перережет, как травку, нашу жизнь. Вот, Егордан, перед человеком гроб стоит, а сзади — ангел смерти. Это, друг мой, про каждого из нас. Ты как думаешь?
— Да, от этого не уйдешь, — равнодушно отзывается Егордан из левой половины избы.
Свеча в руках у Василия на миг освещает изображение болезненно худощавого человека с бородкой.
— Так и не знаю, что за господин. Давным-давно прилепил его брат покойной жены, с тех пор и сидит он здесь. Чинов на нем никаких незаметно… Видать, просто болеет: уж очень худой, и волос на голове мало. Барыня-то скоро, видать, взмахнет над ним своей косой… Слышь, Майыс, ты как думаешь?
— А может, давно взмахнула! — с необычной для нее охотой отвечает Майыс и уходит к Федосье, в левую половину.
Никитка, сидевший у камелька с книгой, вдруг оглядывается назад, в темноту, как бы ища за собой барыню с косой, и подвигается поближе к свету.
Боллорутта гасит свечу и, что-то шепча, укладывается спать на исчезнувшие во мраке нары. За перегородкой женщины шьют, а Егордан плетет сачок для рыбы. Рядом в постельных лохмотьях ворочаются во сне Алексей и маленький Семен.
А Никитка в это время живет где-то далеко-далеко — в больших городах, среди неведомых людей. Какой-то парень еще в детстве украл пятачок, потом, осмелев оттого, что случай сошел для него безнаказанно, стал воровать все чаще и больше, пока не попался. Закованный в цепи, он встретил по пути в тюрьму отца, бросился к нему на шею и, плача, покаялся: «Пятачок погубил». Так из-за пятачка и пропала молодая жизнь. Не нужно воровать, лгать и обманывать — вот чему учит замечательный русский писатель с большой бородой и взлохмаченными бровями.
А вот какая-то собачонка укусила человека. Узнав об этом, десятник города возмутился. Люди говорят, что собачонка принадлежит каким-то беднякам, просто дворняга. И десятник города приказывает пристрелить тварь. Но батрак генерала заявляет, что это господская собака, и десятник города мгновенно обрушивает свой гнев на пострадавшего. Правда ему не нужна, лишь бы угодить господам.
Этот рассказ, где высмеиваются зло, неправда, несправедливость, написал милый, тихий русский человек в очках без оправы. Вот бы написал он рассказ про Сыгаевых! О том, как старый князь отнял Дулгалах и оставил Егордана с семьей без земли, и о том, как Вася Сыгаев обидел Никиту, а виноватым оказался он же, Никита…
Уже поздно вечером кто-то завозился за дверью, шурша промерзшей кожаной обивкой.
— А, пришла, бедняжка!
С этими словами хозяин быстро поднимается и отворяет дверь.
Вместе с морозным туманом в избу врывается большая собака. Старик садится на стул и похлопывает руками по коленям. Собака быстренько обнюхивает все углы, потом подскакивает к старику и кладет передние лапы ему на колени. Старик крепко обнимает собаку за шею и звучно целует ее в морду. Затем собака медленно подходит к хозяйке и тоже норовит положить голову ей на колени, но делает это как-то несмело, выразительно заглядывая при этом в глаза, будто спрашивая: «Можно?»
Майыс резко отстраняет животное. Тогда собака поочередно приветствует всех домашних — в кого ткнется мордой, кому просто руку лизнет.
За исключением хозяйки, все любят эту большую черную собаку с узкой белой полоской от затылка до носа и белым пятном на шее. Кончик хвоста у нее тоже белый. Собаку зовут Мойтурук, что значит «ошейник».
Покормив собаку из деревянной тарелки, старик поднимает одной рукой ее морду и, поглаживая другой по голове, заводит беседу. Мойтурук виляет хвостом и внимательно склоняет набок голову.
— Ну, где была сегодня? — спрашивает старик, глядя на собаку, и, как бы получив ответ, продолжает: — Зря ты, друг, бегаешь по Воробьиному ручью! Заяц в эту пору живет в болотных зарослях. Лучше бы тебе просто не бегать по тайге. Сейчас, когда и деревья и травы инеем оделись, ты волосок самострела не увидишь. Нет, не увидишь, дружок, не хвастай! Пора тебе бросить шляться, — и годы уж не те, ведь глаза-то слабее становятся! Разве не постарели мы с тобой? Нет? Ну, если так, то бегай, только будь осторожней. И смотри, чтобы мне за тебя стыдиться не пришлось. Помни: если заяц убит чужим самострелом, трогать нельзя, никак нельзя… Да ты не обижайся, это я так только, к примеру говорю…
— Мойтурук никогда чужого не тронет, — говорит Егордан. — Недавно мой самострел зайца подстрелил. А по следам видно, что Мойтурук там была. Так что же ты думаешь? Только понюхала и прошла дальше. Я же об этом рассказывал, кажется.
— Правда, и то было! — старик радуется, что похвалили собаку.
Наговорившись вдоволь, он на прощание опять звонко целует свою любимицу, и она отправляется спать за печку.
Все домашние тоже укладываются.
Только одна Майыс остается сидеть у камелька.
В избе наступает тишина, лишь в хотоне посапывают и глубоко вздыхают коровы да старик хозяин, засыпая, изредка что-то бормочет, а то и поет во сне неожиданно громким голосом. Гаснущий камелек мигает синим пламенем.
У меркнущего огня, в полутьме, сидит Майыс. Она вымыла свои длинные, мягкие волосы и теперь сушит их у камелька, встряхивает, медленно и любовно расчесывает и, наконец, заботливо заплетает. А потом то положит на ладонь кончик косы, то плавно проведет по ней рукой, сверху донизу. Ее волнистые русые косы — это все, что ей любо и дорого в этом мире.
Да, это единственное, что может пробудить в ней искренность чувства, теплоту улыбки. От недавней юности, от бурной, нераздумчивой, короткой любви, от тайных девичьих надежд остались у Майыс только вот эти прекрасные волосы, на которых не отразились страшные перемены в ее жизни. Все пошло прахом в тот роковой вечер, когда ей сообщили: «Был старец Василий и просил тебя».
И как ей после этого не холить и не нежить свои косы! С кем же ей еще поговорить, кому высказать свою душу! Уж не восьмидесятилетнему ли старику мужу!.. А проснешься в иные ночи, Майыс сидит у гаснущего камелька, уткнувшись в какую-то изорванную книжку.
На дворе перед избой стоит амбар. Передняя часть его покосилась, присела, будто все строение собирается вспрыгнуть на избу. В амбаре висят дорогие пыжиковые дохи, суконные шубы, вышитые корольками камусы. Никто их никогда не надевает. Там хранятся еще богатые седла с серебряными узорами, с чепраками из черного бархата, дорогие сбруи и уздечки. И ими никогда не пользуются. На полках амбара стоят дорогие самовары и серебряные иконы. Их тоже никогда никто не трогает. Кованные железом большие сундуки хранят в своих утробах золото, пушнину и деньги. Но и сундуки эти никогда не открываются.
Вот они, эти страшные, грозные бесы, безжалостные идолы, которые высасывают счастье молодой женщины. Вот отчего у нее в двадцать лет ледяной взгляд и равнодушное, бледное, мертвенное лицо. Этих умных бесов не испугаешь лошадиными черепами.
В конце месяца старик Боллорутта запирается один в амбаре. Там он молится страшным духам своим, высшему своему божеству. Эти вещи принадлежали его двум первым женам, родовитым женщинам. Но живые здесь не пользуются вещами умерших. Наоборот, они, эти вещи, сосут соки из живых. Удел живых — помятый медный самовар, чашки, перетянутые в нескольких местах обрезками жести, выщербленные роговые ложки да старые деревянные миски.
Однажды Мойтурук пришла тяжело раненная: все-таки напоролась на самострел. Пикообразная стрела застряла у собаки в груди. Спицу она отгрызла. На груди у нее образовалась корка смерзшейся крови. Мойтурук никого к себе не подпускала, лежала за печкой и тихо скулила.
Вечером, когда хозяин грелся перед камельком после обычной дневной работы, Мойтурук, еле передвигая лапы, тихо выползла из-за печки.
— Ой, дитя мое!.. Разве не говорил я тебе! — всхлипнул старик.
Он положил собаку на колени и стал обмывать рану горячей водой. Роняя слезы из прикрытых глаз, Мойтурук тяжко стонала. После долгих и упорных трудов старик вытащил стрелу и со звоном бросил ее на табуретку. Потом сам утер слезу.
Долго сидел Василий, понурясь, щупая уши задремавшей у него на коленях собаки. Поздно вечером он уложил ее за печку, настелив туда сена.
— Егордан, не знаешь ли, чья эта стрела?
— Нет.
— Какой же это дуралей так высоко ставит стрелу? Придется завтра сходить по следу да поискать тот самострел.
Все молчали.
— Уж не твоя ли? — испуганно шепнула Федосья Егордану.
— Молчи! Я на рысь ставил… А она… Беда, коли старик завтра доищется! — Егордан посмотрел на спящего Алексея, потом шепотом пригрозил Никитке: — А ты, старший, смотри не сболтни чего не надо…
На счастье Егордана, ночью выпал глубокий снег и скрыл все следы.
А еще через день у Никитки кончились каникулы, и он вернулся в пансион.
Приближалась весна. Мойтурук с помощью старика вырыла под нарами углубление. Там у нее получилось уютное гнездышко.
Однажды утром в гнездышке закопошились щенята. Мойтурук глядела на них, склоняя голову то в одну, то в другую сторону, и в ее умных глазах светились искры материнской нежности и готовность защитить свое потомство от любой беды. Сидя на корточках, старик любовно брал щенят на руки и гладил их, приговаривая:
— Ишь какие красивые, ишь какие хорошие! Знаменитыми охотниками будут. И бегунами хорошими! Будет у них зоркий глаз! Будет острый нюх!
Потом старик варил в маленьком котелке саламату и долго задабривал мольбами собачьего духа, который слывет существом весьма вспыльчивым и легкомысленным.
А близкая весна уже чувствовалась во всем. Солнце стало проплывать высоко над деревьями. Верхний слой снега днем оттаивал и становился мягче, а ночью подмерзал, делаясь колючим и ноздреватым. На дворе среди сенной трухи появились маленькие лужицы.
Мойтурук стала выводить своих уже подросших щенят на прогулку. Она играла с ними, резвилась, а потом водворяла их на место и исчезала, чтобы вскоре принести в зубах подарок — зайца, мышь или бурундука. Если щенки, отнимая друг у друга добычу, затевали возню, мать, лежа в сторонке, тихо ворчала, как бы унимая их.
Но однажды Мойтурук не вернулась домой. Она пропала.
Василия придавило горе, да такое безутешное, что он не в силах был выразить его словами. Забота о щенятах целиком легла на старика. Щенки повсюду бегали за ним. Он брал их на руки, крепко прижимал к груди, теребил уши, ласково трепал по спине и все время что-то бормотал. Вот кончилось кислое молоко, и мясо дохлого жеребенка кончилось, и гнилые гальяны уже съедены. Опять надо заботиться о еде. Уж очень они стали прожорливы, столько добра переводят!
Как-то вечером, когда старик вернулся из лесу и щенки, скуля, забегали вокруг него, он в сердцах закричал на них:
— Ешьте меня, меня самого ешьте!
И на следующий день начал раздавать щенков.
— Этого я давно назначил тебе, — говорил старик случайно заехавшему к нему соседу. — По всему видно, из него выйдет отменная охотничья собака…
— Тебя ждет! — говорил старик другому гостю, стоя со щенком на руках.
Если гость не хотел брать щенка, то старик умолкал и очень обижался. А если тот соглашался принять подарок, старик, обнимая щенка и гладя его по носу, тихо и печально умолял нового хозяина дрожащим голосом:
— Ты уж его хорошенько содержи. Мать у него — Мойтурук, умница была. Дарю тебе в надежде, что обижать его не будешь…
Одного щенка, похожего на Мойтурук, старик оставил себе.
Никитка приехал к своим на пасхальные каникулы как раз в то время, когда старик особенно тосковал по пропавшей Мойтурук и розданным щенкам.
Никитку завез домой Бобров по пути к больному, правда сделав при этом изрядный крюк. Всю дорогу он пел песни сударских, и, если песня была знакомая, Никитка подтягивал ему.
— Вот весна побеждает зиму, — говорил Бобров на ломаном якутском языке. — Так скоро и революция победит эту одряхлевшую жизнь. Ты, брат Никитка, человек весны!
Он прижимал к себе мальчика, потом обертывал вожжи вокруг ноги и, широко размахивая руками, начинал громко петь, взглядом и кивком головы приглашая Никитку.
подтягивал Никитка, твердо зная, что эта песня направлена против Сыгаевых, и в полной уверенности, что слово «чертог» не что иное, как черт, которым ругают царя. Еще ему казалось, что эти песни прекрасны потому, что фельдшер Виктор Алексеевич и учитель Иван Васильевич не могут петь плохих песен.
У Федосьи была только тощая таежная осока, и потому она выпросила у Майыс для коня фельдшера охапку сочного берегового сена, а самого гостя напоила чаем с чехоном, тоже выпрошенным в долг у хозяйки. Поспешно выпив чай и уже собираясь трогаться дальше, Бобров весело обратился к Федосье:
— У вас ведь хорошая юрта. Надо бы вам жить в своей юрте, рядом с Эрдэлирами и Котловыми!
— Конечно! — обрадовалась Федосья. — Только и мечтаем о том, когда сами будем себе хозяевами.
— И легче и веселее будет. Ну, до свидания!
Вечером, молча выпив чай, старик Боллорутта отодвинул пустую чашку и осведомился:
— Кто приходил-уходил?
— Фельдшер, — ответила Майыс, по обыкновению вертя блюдце своим проворным большим пальцем.
— Как будто у нас нет больных?
— Он Никитку подвез, — объяснила Федосья.
— Значит, приезжал он ради вас, а не ради меня. Вот никак и не возьму в толк: почему это его коню дали мое сено, а его самого накормили моим чехоном?..
Старик, оказывается, подметил и остатки сена на дворе, под коновязью, и кусочек чехона, оставшийся на тарелке Лягляриных.
Женщины замолчали, да и старик больше не возобновлял этого разговора.
Изба у Василия просторная, светлая, но мрачен дух в этой избе, чем-то подавляет она человека и кажется неуютной. Ощущение такое, будто настоящие ее хозяева уехали в далекий наслег хоронить давно и безнадежно болевшую единственную дочь: пока их нет — тоскливо, а приедут — будет страшно.
Передние и правые нары пустуют, пуста и вся середина просторной избы. Сами хозяева жили в заднем углу, на месте холостых батраков. Ляглярины занимали левую половину — место семейных батраков в богатых домах.
Старик жил под гнетом своего горя, ни с кем не разговаривал и только время от времени вздыхал. В его присутствии Ляглярины хоронились в своей половине, а Майыс ходила как тень, сама незаметная и ничего не замечающая вокруг.
А без старика сразу становилось очевидно, что изба полна народу.
Никитка привез с собой из школы несколько книг и тетрадь с отрывками из сударских песен. Эти стихи перевели сообща Федор Ковшов, учитель и Афанас Матвеев. Такие же тетради учитель вручил Петру и Роману.
В пасхальную ночь, как и в прошлом году, в школе состоится праздник и ребята выступят перед публикой. Никитке поручено прочесть два стихотворения.
«Стихи великого русского певца Александра Сергеевича Пушкина «В Сибирь!» — громко и внятно объявит он народу.
Никитка прочтет весь стих до конца, а после небольшой паузы скажет:
«На это послание ответил от имени сударских вот такими стихами сударский певец Одоевский:
Эти стихи он выучил наизусть за два дня. Еще он выучил басни дедушки Крылова «Ворона и лисица» и «Крестьянин и работник». Опытный рассказчик Дарьиных сказок, он с выражением прочитал все это домашним.
Обитателей избы рассмешило хвастовство глупой вороны. Даже мрачный старик Боллорутта и то вставил слово:
— Уж она, лиса-плутовка, придумает хитрости!..
А когда Никитка прочитал «Крестьянин и работник», Егордан с досадой сказал:
— Вот-вот! Мы всегда виноваты. Не надо было спасать его, черта проклятого, пусть бы съел его медведь!
Боллорутта же ничего не сказал, только сердито взглянул в сторону Егордана, покашлял и лег спать.
Никитка прочел еще веселый рассказ «За ягодами», где девочка Груня, уверенная в том, что она не побоится волка, ужасно испугалась зайца. Это та самая Груня, что увлеклась разговорами и мелкие ягоды клала в кружку, а крупные — в рот.
Дня за два до пасхи Никитка целый день помогал Боллорутте возить сено. Вечером старик торжественно поставил перед Никиткой тарелку с большим куском мяса. Тот отрезал себе немного, а весь кусок отнес на левую половину, своим.
Сегодня у старика, видимо, настроение было получше. После ужина он взял со стола свечу и, как уже случалось не раз, принялся разглядывать картинку с гробом, краснощеким здоровяком и стоящим за ним скелетом, рассуждая вслух о неизбежности смерти. Потом он поднес свечу к портрету болезненного человека.
— Так и не знаю, что за господин, — произнес Василий привычные слова. — Видать, сильно болен… — Он хихикнул и продолжал: — Скоро барыня взмахнет над ним косою. Слышь, Майыс…
— Да, взмахнула уже давно!..
Майыс и Федосья пошли в хотон. Старик лег, не раздеваясь, на нары.
Оставшись один у хозяйского стола, Никитка вскочил, взял со стола свечу и стал разглядывать неизвестного больного человека. Он без труда прочел надпись, напечатанную под портретом крупными буквами: «Н. А. Некрасов».
Никитка прильнул к мелким строчкам.
— «Сей-те», — прочел он по складам первое слово.
«Значит, говорит, что надо хлеб сеять». И Никитка с грустью подумал об отобранной у них пашне. Мальчик переходил от буквы к букве, от слога к слогу, повторяя для верности слова и постепенно убыстряя чтение.
Это он, Некрасов, написал «Мужичок с ноготок» про маленького крестьянского мальчика. Да, да, он!.. Как будто знакомы и эти слова, но где Никитка их слыхал! Что-то подобное однажды монотонно долбил, поминутно потягивая носом и запинаясь, неторопливый Пуд Болтоев из четвертого класса…
И вдруг огненный призыв этих мелких строчек осветил сознание Никитки, и от этого слегка закружилась голова, радостно забилось сердце.
Так бывает, когда идешь в зимнюю стужу, замерзший и голодный, по незнакомой лесной тропке — и вдруг неожиданно возникает перед тобой приветливый сноп искр из трубы теплого жилья, одиноко стоящего на опушке.
Так бывало в раннем детстве осенним темным вечером. Ты давно уже сидишь один в юрте и тихо плачешь, потом, утомленный, начинаешь засыпать, прислонившись к столу. И вот неожиданно открывается дверь, и ласковый голос матери зовет тебя.
Никитке и самому неведомо было, как дошла до него мысль поэта. Сердцем ли он угадал ее?.. Может, затронули эти мелко напечатанные строки его еще не пробужденное стремление, где-то уже таившееся в нем, но еще не осознанное разумом, не оформившееся в точные слова и пока лишь ждущее своего часа.
Может, Никитка даже и не все слова понял или, вернее, понял по-своему. Но так или иначе, горячее дыхание поэзии коснулось его детского сердца. Он забыл все — и то, что живут они здесь из милости, и то, что он еще маленький мальчик, сын бедного якута, и то, что рядом развалился на нарах хозяин. Он не чувствовал, как по его руке горячей струйкой стекал растопленный жир свечи. Он вглядывался в лицо Некрасова, видел перед собой большие печальные глаза, до того живые, что вот-вот дрогнут ресницы и поэт приветливо посмотрит на него, Никиту.
Так, значит, Некрасов горячо зовет всех к добру и правде! Но, видно, сердца людские глухи и далеко не все следуют его призыву. Люди обижают и оскорбляют друг друга, воруют, обыгрывают друг друга в карты. «Замолчи, с ума сошла, что ли!» — орут они на свою мать, старенькую сказочницу, одетую в лохмотья. «Пошел вон, подлец!» — кричат они на детей. И все это огорчает поэта, заставляет его страдать. Ему причиняет боль и жестокость князей и несправедливость тойонов, он измучился, иссох весь, но не перестал петь, не перестал звать за собой лучших людей, нести в народ правду и справедливость.
Сколько лет он уже сидит в этой мрачной избе и учит сеять добро! Нет, глуха и слепа эта изба к его призывам. Здесь знают одно: не уйти от барыни с косой. А вот ушел же он! Некрасов давно умер, — Никитке это известно, — но и теперь не перестает он звать живых к добру и правде! Умрут и те, что живут сейчас, появятся новые живые, а Некрасов и к ним будет обращаться со своим призывом.
— Ну как, Никитка, дознался, кто этот тойон? — неожиданно донесся с нар голос Боллорутты.
— Он не тойон! — резко обернулся Никитка. — Некрасов — певец… Он сложил песню: «Сейте разумное, доброе, вечное!»
— Не тойон, говоришь? — удивился старик и, помолчав, добавил: — Певец? Певцы всяко могут сказать. Друг мой, погаси свечу, а то она кончается…
Никитка затушил свечу и подсел к камельку. Старик вскоре захрапел и начал было во сне петь «Я мира сего бык могучий», но вдруг вскрикнул: «Ох!» — проснулся, закурил, и изба сразу наполнилась клубами едкого табачного дыма.
— Ложись-ка ты спать, — обратился Егордан к сыну со своих нар. — Устал небось? Ночью поеду за сеном, потом свезу тебя в школу… Да, — задумчиво произнес он после паузы, — конечно, есть люди, которые вокруг себя правду сеют. Например, Виктор-фельдшер, Иван-учитель или еще Афанас, Дмитрий Эрдэлир. И тот, кто написал про богача, что выругал своего спасителя за испорченную медвежью шкуру… Конечно, этот богач человек неблагодарный, вроде Федора Веселова… Ну, спи.
Хотя Никитка послушно лег, но сон не шел к нему. В сумраке потухающего камелька задумчиво и одиноко сидела Майыс, любуясь своими прекрасными косами. Но странно — чем темнее становилось в избе, тем светлее становилось на душе у Никитки. Да, и Некрасов, и Крылов, и Пушкин — все они сеяли правду… И долго еще шептал Никитка давно полюбившиеся ему строки:
Так сказал великий Пушкин сударским людям, врагам самого главного тойона — царя.
Так ответил ему от имени всех замученных сударских людей Одоевский.
А Старик Крылов в осуждение жадным и неблагодарным богачам написал басню «Крестьянин и работник». Сеять правду и добро в народе зовет Некрасов. Оказывается, есть на земле никогда не умирающие, незабываемые, великие русские люди. Они против царей и тойонов, они на стороне бедных и обиженных.
Никитка заснул только на рассвете, после того как отец уехал за сеном, и поэтому встал поздно. Старика Василия не было. Женщины находились в хотоне. Никитка вместе с Алексеем пил чай.
Вдруг дверь широко распахнулась, и в избу влетел Дмитрий Эрдэлир. Мальчики разом вскочили с мест.
— Дырастуй! — крикнул Дмитрий, смешно подражая Павлу Семенову.
Вышедшая за чем-то из хотона Федосья обрадовалась Дмитрию не меньше мальчиков и прежде всего усадила его за стол.
Дмитрий пил чай и рассказывал, что его послал сюда Виктор Алексеевич за барином Никиткой, что Никитка крайне нужен сегодня в школе.
— Без отца он не поедет, — заявила Федосья. — Егордан собирался сам доставить его туда, на воле повезет:
— А где он сейчас?
— В тайгу поехал за сеном.
— До каких же пор мы будем его ждать? Нет, брат Никитка, поехали. Да и конь добрый.
— А я тебе сказала — не пущу мальчика без отца! Возьмешь заодно и Егордана, пусть и бедняк посмотрит на вашу игру.
Дмитрий неожиданно рассвирепел, левая щека у него дернулась, и он грубо заорал:
— Эй, парень! Пойдем, говорю! А не то всех вас растопчу! И берлогу вашу разнесу!
Ляглярины рты разинули было от удивления, но разом рассмеялись, поняв, что Дмитрий передразнивает Луку Губастого, который прошлой весной приезжал за Никиткой и, несмотря на угрозы, уехал ни с чем, получив достойный отпор от бабушки Варвары.
— Ну, в таком случае буду себе валяться на ваших почетных нарах до приезда Егордана, — улыбаясь, сказал Дмитрий.
Но не успел он подойти к правым нарам, как из хотона вышла ничего не подозревавшая Майыс. Она вздрогнула и замерла на месте. Одновременно обернулся и Дмитрий. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга и не произнося ни слова. Удивление Майыс было объяснимо. Но непонятной казалась растерянность всегда находчивого и ловкого Дмитрия, — ведь он-то знал, что едет в дом Майыс, знал, что увидит ее. Может быть, он удивился тому, насколько она изменилась. Вместо робкой и нежной девушки, его ясноглазой подруги, он увидел почти пожилую женщину с равнодушным, бледным лицом. Сверкнувшие на мгновенье карие глаза Майыс туг же приняли холодное, безразличное выражение и скрылись за густыми светлыми ресницами. Осторожно поставив ведерко с молоком за печь, она тихо взяла щипцы и начала старательно подкладывать угли в самовар.
— Что нового, рассказывай, — глухо промолвила Майыс.
— Н-нет, — с трудом выдавил Дмитрий, — рассказывай ты…
На этом и закончился разговор, и Майыс бесшумно ушла в хотон.
— Я поеду за Егорданом, — решительно заявил Дмитрий, тяжело вздохнув. — Потороплю там его да и помогу. Ружье у него с собой? — спросил он, с трудом отводя взгляд от проема в стене между жильем и хотоном.
— Н-нет, не брал. Вот его ружье.
Федосья указала на дробовик, висевший за печкой, и принесла сумочку с припасами. Дмитрий быстро схватил шапку и рукавицы, сорвал с гвоздя ружье, накинул на плечо сумочку и выбежал во двор.
— Дорожка его за сенной изгородью, за амбаром! — успела крикнуть ему вдогонку Федосья.
Немного погодя Никитка заглянул в хотон сообщить матери, что идет собирать капканы, расставленные на ласку. Майыс сидела на телячьей загородке, закрыв лицо руками, а Федосья стояла возле нее, опираясь на лопату, и тихо говорила:
— Негоже венчанной жене так горевать от встречи с посторонним. Успокойся, Майыс, родная! Может, и он, старик Василий, стал бы тебе мил, если бы… Для меня вот нет и не было милее моего Егордана. Разумом знаю и глазами вижу, что многие лучше его, а сердцем чувствую: дороже он мне всех на свете… Так, может, и старик Василий пришелся бы тебе по душе, если бы первым был…
Никитка тихо вернулся в избу и попросил Алексея передать матери, что он пошел капканы смотреть. Покачивая засыпающего Семена, Алексей весело кивнул брату.
К вечеру Егордан с Дмитрием привезли два воза сена и двух огромных краснобровых глухарей.
— Еду я и вижу свежие следы глухариные. Вот когда досада взяла, что нет с собой ружья! — радостно рассказывал Егордан. — Доехал я до стога и только начал накладывать воз, слышу три далеких выстрела. По звуку — будто мое ружье, однако, думаю, быть того не может. Наложил я воз и уже стал подтягивать жердь, а тут откуда ни возьмись Дмитрий!.. Друг Эрдэлир, — обратился он к Дмитрию, — помогать, так уж до конца. Пойдем-ка попилим дровишек в честь пасхи, а?
— Давай!
На дворе зашуршала пила.
Откуда-то вернулся Василий Боллорутта и теперь мрачно грелся у шумно горевшего камелька, который Никитка растопил принесенными со двора только что наколотыми дровами.
— Кто приходил-уходил? — спросил старик необычно вкрадчивым голосом, обращаясь к жене.
— К нам приехал Эрдэлир! — с нескрываемой гордостью воскликнул Алексей, укачивая на руках маленького братишку.
— Вот то-то и оно: к вам он приехал или к нам? — пробормотал старик, зло поглядывая на жену.
— К нам, к нам! — Алексей подошел к старику с ребенком на руках. — Он увезет с собой Никитку.
— Уж не собирается ли он еще кого отсюда увезти?
— И я бы поехал, да меня мамка не пустит…
— Пошел отсюда! — прикрикнула Федосья на сына. — Уж больно ты разговорился!
Обиженный Алексей направился в левую половину избы.
— У меня, Федосья, нет особой чести говорить с твоим мальчонкой, — с каменным, неестественным спокойствием проговорил старик. — Хотел я поговорить со своей венчанной женой, да, видно, нет у нее сегодня желания удостоить меня словом… Тебя спрашиваю: кто сегодня приходил-уходил?! — крикнул он вдруг, обернувшись к Майыс.
Немного помолчав, Майыс тихо, но твердо ответила:
— Сам, наверное, видел, кто.
Старик молча оделся и вышел.
Немного погодя Никитка побежал в амбар, чтобы положить на место собранные капканы. В дверях он остановился. Старик Боллорутта был в амбаре. Взобравшись на скамью, он что-то искал на полке, беззвучно шевеля губами.
Посреди амбара за его спиной в полумраке висела на коромысле большая пыжиковая доха с непомерно длинными, широко раскинутыми рукавами. Чуть покачиваясь на веревке, доха плавно поворачивалась из стороны в сторону. Из кармана ее торчало ухо рыси. Вот доха повернулась передом к старику, и мальчику показалось, что еще мгновение — и она подскочит к Василию, схватит его сзади за шею своими длинными руками. Обнимет преданного раба своего и, вся трясясь, неслышно засмеется над его скопидомством.
Никитка почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове. Он бросился обратно и вбежал в избу как был, со своими капканами в руках. Остановился он только у родительских нар, на левой половине. Там Никитка тихо прикрыл полотенцем лицо спящего братишки, будто заслоняя его от чего-то страшного, и уселся на нары. Видимо, догадавшись, что Никитка чем-то сильно обеспокоен, Алексей подбежал к брату и пристроился рядом с ним. Мать куда-то вышла.
Вскоре появился Боллорутта. На его подергивающемся лице играла кривая усмешка. Он так дрожал, что не мог устоять на месте. Стараясь успокоиться, старик подошел к камельку, часто и шумно вдыхая воздух. Но ничего не получалось, он долго не мог прийти в себя, что-то, видимо, сдавило ему грудь, и он волновался все больше и больше. Прерывающимся от дрожи и негодования голосом, часто покашливая, он наконец заговорил:
— Там… в амбаре… В рукаве дохи была половина рысьей шкуры. Где она?
— В кармане! — воскликнул Никитка, в надежде предотвратить что-то страшное, но никто не обратил на него внимания.
Майыс, отворачиваясь, прошептала:
— Не знаю, я там не была…
— Пронюхала!.. Отдала своему любовнику!.. — выдохнул старик.
— На что ему твоя рысь…
— Ах, ты так?! Решила высосать мое богатство! — Голос старика становился тверже и раскатистее. — Никак не дождетесь моей смерти! Все равно ничего не достанется вам, земле все отдам. Все ей…
— На твое богатство я…
Старик не дал ей договорить.
— Как! — вскрикнул он и, подскочив к жене, ударил ее кулаком в спину.
Майыс оперлась одной рукой о земляной пол и вскочила на ноги. Тогда старик пнул ее ногой в живот, и она сильно ударилась спиной и затылком о край невысокой перегородки, разделявшей избу на две половины. Старик поднял обе руки, и его растопыренные пальцы, похожие на корявые корни старой березы, уже готовы были вцепиться в ее пышные волосы. Но Майыс ловко отскочила в сторону и, скрестив над головой руки, крикнула не свойственным ей грозным и властным голосом:
— Не тронь!
Василий спрятал руки за спину так быстро, будто схватился за что-то горячее. Майыс тяжело опустилась на табурет и спрятала лицо в ладони. А старик устало подошел к камельку, сел к нему спиной, стянул с себя рубаху, положил ее на колени и тоже опустил голову.
Потом Майыс стала глухо и часто откашливаться, и вдруг у нее изо рта темной струйкой потекла кровь. Старик взглянул на жену уголком глаза и принял прежнее положение. Воцарилась тишина.
Внезапно дверь распахнулась настежь, и в избу с веселым грохотом полетели поленья. Это Егордан и Дмитрий подвезли на салазках дрова и теперь забрасывали их в дом.
Ворвавшийся в помещение морозный туман и доносящиеся снаружи голоса вывели мальчиков из состояния оцепенения. Они бойко принялись складывать пахнущие морозом и смолой скользкие дрова за печку. Старик отодвинулся от подкатывающихся к его ногам поленьев и приблизился к жене. Тогда Майыс тихо поднялась и стала подбрасывать в камелек свежие поленья.
С Талбы вернулась Федосья с ведрами, наполненными хрустальной водой, и поставила на огонь свой старый чайник.
Наскоро напившись чаю, Дмитрий, Егордан и Никитка уехали в школу. Провожавший их до Талбы Алексей долго еще прыгал на берегу с поднятыми руками и что-то восторженно выкрикивал.
Влияние русского фельдшера становилось все более заметным. Теперь уже не было юрты, где его имя не произносилось бы с уважением. Начнут ли блекнуть от засухи первые весенние травы, дожди ли помешают осенней уборке, заболеет ли кто внезапно, дойдет ли слух, что в город привезли новую партию сударских, люди обязательно поинтересуются: «А что говорит об этом русский? Как думает фельдшер?»
Многие по совету Боброва посадили по нескольку картофелин на пробу, отгородили жилое помещение от хотона, стали по праздникам мыться в маленькой бане, пристроенной фельдшером к аптеке.
Да и лечиться стали иначе. Вековечный порядок был таков: заболел человек — прежде всего испробуй свои, не требующие затрат средства: кровь из уха серой собаки, навоз от рыжего вола, отвар из щепочек, отколотых от креста на могиле тезки, цветок подснежника. Не помогли свои средства — зови шамана, чтобы смягчил он гнев бесов, наславших болезнь. Не помог шаман, — значит, не от бесов хворь, а от бога: нужен поп. Богатые, конечно, могли съездить полечиться в улус или в город, а бедняк — тот просто сообщал брату и жене (разве что тайком от детей), на каком пригорке он хотел бы спать вечным сном и кто должен построить для него вечную земляную юрту.
Вот внезапно заболел человек. Не иначе как проезжий дух какого-нибудь умершего тойона стегнул его кнутом по пояснице, толкнул в печень, пнул в живот, клюнул в глаз… И умирая, человек этот думает только о шамане, который мог бы умолить, задобрить черта: если черт важный, то угостить его запахом паленой гривы, а когда дело идет о всякой бесовской мелкоте, просто изгнать ее, крича, танцуя, и ударяя в гремящий бубен.
Бывает, что в такой момент распахивается дверь и в юрте больного появляется русский фельдшер с деревянным сундучком в руке. Смешно коверкая якутские слова, похлопывая рукой по своему сундучку, он весело покрикивает:
— Где болезнь? Зачем скрывал? Давай сюда?
И кажется, будто фельдшер собирается запереть болезнь в свой деревянный сундучок и увезти ее на расправу. А опередивший его шаман Ворон бесшумно уходит, делая вид, что случайно заходил сюда.
Впрочем, отступать шаман стал перед фельдшером не сразу.
В первую же встречу они через переводчика Афанаса горячо поспорили:
— Нет никакого черта! — сказал фельдшер.
— Нет, есть! — твердо ответил шаман, злобно поблескивая безумными глазами.
— А может он съесть человека? Ну, такого, что в него не верит?
— Может! — утверждал шаман.
— А ты скажи своему черту: пусть он меня съест. Я вот в него не верю.
— Посмотрим! — злобно пробормотал шаман.
— Докажи, — улыбнулся фельдшер.
После такого непочтения к шаману фельдшер должен был в ближайшие три месяца умереть или тяжело захворать. Люди очень заинтересовались судьбой русского и часто справлялись друг у друга, не болеет ли он. Но на протяжении трех месяцев у фельдшера даже легкого насморка не было.
И распространились по наслегу слова шамана Ворона, будто якутский черт не может съесть русского человека. А вот Афанаса-якута он съест наверняка. Так в спор с шаманом вступил и Афанас. Стали ждать, когда с ним стрясется беда.
Но и с Афанасом ничего особенного не случилось, кроме того, что однажды на неводьбе он провалился в прорубь, через которую вытаскивали невод. Однако Афанаса сразу подхватили и вытащили десятки рук, а веселый Эрдэлир усадил обледенелого друга на резвого фельдшерского коня и привез его в ближайшую от озера юрту. Под страшный визг убегающих в хотон женщин Дмитрий сорвал с Афанаса всю одежду, растер и обогрел его. Тем дело и кончилось.
Говорят, правда, что, когда вытаскивали невод с рыбой, над озером кружили два крикливых ворона. Некоторые полагали, что это и были шаманьи вороны. Но все-таки Афанас не поддался шаману. А все, оказывается, потому, что, живя в аптеке, он пропах дурным запахом русских снадобий, и это весьма противно чертям. Вот с тех пор и отступил шаман Ворон перед молодым голубоглазым русским.
Влияние фельдшера заметно сказывалось и на учителе, а через него сообщалось и ученикам. В школе не только был снят запрет с якутского языка, но и стали почитывать переводы русских стихов и рассказов, собирать оригинальные якутские песни. Заметно ослабевал страх перед попом, дети уже не так готовились к его урокам, а в зимние холода перестали снимать перед ним шапку и неохотно ходили в церковь. А поп, который все больше и больше злился, стал чаще наказывать ребят. И ненависть к попу все росла и росла.
Больше всего говорили тогда в наслеге о войне. Разные, слухи распускали в народе поп, князь и начальник почты Тишко. Но рассказывали о войне и фельдшер Бобров и учитель Кириллов.
— А кто сказал? — спрашивали теперь о любой новости. — Фельдшер или Тишко? Учитель или поп?
В богатых юртах появились портреты царя с семейством и плакаты, зовущие жертвовать на войну. В церкви часто служили молебны о ниспослании победы русскому императору. По словам попа и его друзей, государь давным-давно одолел бы царя немецкого, но этому-де мешают внутренние враги — нехристи, многие из них, такие, как фельдшер Бобров, сосланы сюда, в Якутскую, область, и теперь здесь мутят умы доверчивым людям, внушают им неуважение к вековым порядкам власти и церкви, установленным великим российским царем.
Незадолго до пасхи на одной из таких проповедей в церкви случайно оказался Федор Ковшов, сын Оконона. Поп, по обыкновению, поносил «внутренних врагов» и для примера напомнил о бунтовщиках «романовцах».
— Вспомните, как двенадцать лет назад, — говорил он, — государственные преступники восстали в нашем городе Якутске с целью перебить всех честных людей, разрушить храмы божьи и передать власть убийцам, находящимся в тюрьме! Подняв свой антихристов красный флаг, эти разбойники…
— Ложь! Ложь! — загремел чей-то голос, и, расталкивая молящихся, разгневанный Федор Ковшов протиснулся вперед. — Ты лжешь! Не верьте ему! Это не разбойники, а хорошие, честные люди. Они добивались справедливости, а с ними жестоко расправились.
— Пошел вон! — закричал поп, ударив кулаком по аналою. — Пошел! Здесь церковь, а не… не…
— Я тоже тогда был в городе! — кричал Ковшов попу. — Разве ты не видал, как в них стреляли? Что, у тебя тогда глаза лопнули?
— В разбойников…
— Разбойники — это вы! И вы еще ответите за кровь этих прекрасных людей! Ответите!
И под разноголосый шум толпы Ковшов вышел из церкви.
Пасха в этом году прошла оживленно. Опять вою ночь не прекращалось хождение между церковью и школой.
В переполненном классе Бобров рассказывал собравшимся о войне. Переводил Афанас.
— Царь терпит поражение за поражением. Миллионы безоружных и голодных русских солдат погибают в огненном шквале войны. Эта война идет не в защиту родной страны, ее затеяли цари и богатеи, чтобы забрать земли чужого государства, чтобы сделать рабами народы чужих стран. В каком бы государстве ни жили люди, на каком бы языке ни говорили — все они стонут под тяжким гнетом богачей. И потому каждый народ должен прежде всего бороться против своего царя, против своих богачей и тойонов. В центре России передовые рабочие фабрик и заводов поняли это и восстают против царской власти. Лучшие солдаты воюющих армий встречаются тайно от начальства и братски беседуют между собой: «Ты солдат, я солдат, оба мы батраки, обоих нас давят богатеи, так зачем же нам убивать друг друга, зачем пускать по миру детей и жен наших?» Лучших людей из народа — большевиков — царь заковывает в кандалы, гноит в тюрьмах, ссылает, расстреливает. Много таких людей, которые, не страшась ни пыток, ни смерти, боролись за народное дело, пригнали и в наш Якутск и в наши улусы.
Несправедливая власть обязательно рухнет, хозяином жизни станет трудовой люд, все народы России будут братьями. Мир перестанет плакать кровавыми слезами, развеется гнет, и воссияет солнце свободы.
Как только фельдшер кончил говорить, послышался громкий голос Дмитрия Эрдэлира:
— Вот послушал я да подумал — и что же получается? Два богача заспорили о меже, а ихние батраки стали из-за господской земли друг другу ребра ломать. А ведь кто из богачей ни заберет покос, батраки все равно только лишние мозоли на ладонях наживут…
— И верно! Им — богатства, а нам — мозоли!..
— А как же, Эрдэлир прав. Светлая у него голова. Да и то сказать, уму якутского человека сам царь дивился, — послышался откуда-то голос Андрея Бутукая.
Учитель Иван Кириллов говорил о церковных праздниках и о том, что наиболее вредным из них является пасха с ее поцелуйными обрядами. Рассказал он и о микроскопе, в который можно увидеть микробов, маленьких-маленьких червячков, тех, что переносят болезни от больных людей к здоровым.
Все были немало удивлены, увидев в книге изображение этих самых червячков, носителей какой-то страшной болезни…
Во время игр, как и всегда, отличался ловкостью и гибкостью Иван Малый. Потом мерились силой. Поднимая тяжести, состязались в крепости рук, определяли, кто в этом году стал сдавать, кого придавили снега прожитых зим, а в ком весна пробудила новую силу. Всех сильнее оказался Лука Губастый.
Когда учитель объявил, что ребята будут читать стихи, с разных сторон послышались заказы:
— Давайте про Короленко!
— Про Короленко!
Петр Федоров прочел про Короленко. Потом стали читать произведения русских писателей, переведенные учителем совместно с Афанасом Матвеевым и Федором Ковшовым.
Роман Софронов прочитал «Крестьянина и работника». Басня вызвала большой шум. Люди долго обсуждали неблагодарность и жадность богатого крестьянина. А когда Роман прочел «Ворону и лисицу», где никому не ведомый сыр был заменен знакомым каждому творогом, все долго смеялись над хвастливой вороной.
— Сейчас выступит Никита Егорович Ляглярин, — сказал Бобров.
Никитка вышел под недоуменный гул собравшихся.
— А я-то думала, барин какой выйдет! — послышался из толпы звонкий женский голос.
— Александр Сергеевич Пушкин, «Послание в Сибирь», письмо замученным сударским людям, — глухо произнес несколько смущенный Никитка.
Он откашлялся и громко начал читать на якутском языке…
Когда мальчик кончил, все оживленно заговорили. Сквозь общий шум пробивались отдельные фразы:
— Сказал, что темницы рухнут, слыхали?
— И еще сказал, что придет желанная пора!
— А дошли эти слова до сударских?
— Да что ты! Нет конечно!
Как бы отвечая народу, Никитка снова заговорил, но некоторое время ничего нельзя было расслышать, потому что каждый кричал, унимая остальных. Наконец наступила тишина.
— От имени сударских людей Пушкину ответил сударский поэт Одоевский следующими стихами:
— Дошли, значит! — вскочил нетерпеливый Эрдэлир, но на него со всех сторон зашикали, и он смущенно уселся на свое место.
— Читай! — раздалось сразу несколько голосов. — Читай, чего стоишь!
Никитка начал сначала и прочел все стихотворение уверенно и звонко.
Когда он кончил, опять поднялся шум, многие вскочили с мест.
— Вот это человек!
— От всех сударских людей сказал: «Грянем на царей»! А?!
И зазвучали песни сударских, и опять учитель перед каждой песней рассказывал ее содержание. А когда кончили петь, заговорили о том, как обидно не понимать по-русски.
— Друзья, а чтобы вам эти же песни спеть якутскими словами? — предложил Андрей Бутукай. — А то уши есть, а не слышим. Словно ветер проносится, вот ведь беда!
— Я же вам рассказываю, о чем там говорится, — огорчился учитель.
— Э, что за радость пересказывать песню! Вот сделать бы так, чтобы она пелась якутскими словами, — поддержал Бутукая Егордан.
Он посадил Никитку к себе на колени, но мальчик, боясь показаться маленьким, стыдливо высвободился из объятий отца и отошел к товарищам. Егордан потерял было нить своих мыслей, но все-таки продолжал:
— Ушам, конечно, слушать хорошо, а голова ничего не понимает…
Попытка учителя объяснить, что в песнях важна и мелодия, что существуют ноты, не увенчалась успехом.
— Ты же ведь рассказываешь, о чем там говорится. Вот это самое пусть и поют. Да, да! Пусть эти же слова и поют! — слышалось отовсюду.
— Раз нота мешает, так убрать его и петь без нота, — предложил Андрей Бутукай.
— Вот именно! Зачем он нам? — со всех сторон поддержали Андрея.
Учитель обещал к следующему разу попробовать перевести хоть одну песню сударских и объявил:
— Сейчас будет показано в лицах, кто больному помочь может — поп, шаман, богач или фельдшер.
Из комнаты пансионеров вышел Федор Ковшов, с завязанной головой. Испуская жалобные стоны, он улегся перед зрителями на приготовленной заранее скамейке. Затем появился Афанас. По старой шапке из лисьих лапок, огромному животу, перетянутому кушаком, и бороде все признали в нем князя Сыгаева. Наскоро поговорив с больным, он ссудил его под проценты шестью рублями и ушел.
После него появился в образе шамана Ворона Дмитрий Эрдэлир. Брови он вымазал углем и непонятно как, но очень искусно, прикрепил к голове длинные седые волосы из белой лошадиной гривы. «Шаман Ворон» поплясал немного около скамейки, ударяя кулаком в медный таз, потом заверил «больного», что он уже помог и тот через три дня встанет, взял за труды три рубля и удалился.
Но прошло три дня, о чем сообщал со стонами сам «умирающий», а болезнь все усиливалась. Тогда заявился «поп», которого изображал Иван Малый. Он надел на себя какое-то подобие рыжего парика, нацепил бороду, накинул на плечи одеяло и, размахивая самоварной конфоркой на веревке, забавно тянул над больным:
— Осподю помылу-уй!.. Аминь!..
Зрители покатывались со смеху, да и сам «больной» то и дело пофыркивал.
Только ушел «поп», также получив три рубля, как «умирающий» воздел руки к небу и стал просить слабеющим голосом:
— Фельдшера! Скорей фельдшера! Умираю, спасите!
— А, вспомнил! — послышались иронические голоса. — Давно бы так!
Когда под общие возгласы одобрения показался Афанас с деревянным ящичком в руках, успевший уже прекратиться в русского фельдшера, в помещение с отчаянным криком вбежал запыхавшийся сын попа Сережа.
— Тятя идет! Князь идет! Роман Егоров идет! Тишко идет! — прокричал он и тут же выскочил на улицу.
Афанас быстро запер за мальчиком дверь. Вскочивший Федор Ковшов сорвал с головы платок.
Люди задвигались, загудели.
Увлеченные игрой, они и не заметили, что весеннее солнце уже поднялось над окрестными горами. Служба в церкви давно закончилась, и местная знать даже успела откушать у попа.
— Успокойтесь! — обратился учитель к народу. — Мы их не впустим. В праздничные дни они не имеют права ничего проверять тут. Афанас, продолжай!
Федор Ковшов опять завязал голову и, повалившись на скамью, застонал пуще прежнего. Вышедший вторично Афанас, открывая свой ящичек, заговорил, подражая Боброву, на ломаном якутском языке:
— Где болезнь? Зачем скрывал? Давай сюда!
Для умирающего Ковшов, пожалуй, стонал слишком энергично, но сквозь стоны можно было разобрать его слова:
— И шаман плясал… И поп пел… Не помогли, только без денег оставили! Умру скоро! Спаси меня, дорогой фельдшер!
— Уж и дорогим стал!.. Ишь, хватился! Раньше надо было вспомнить! А то обратись еще разок к шаману! — высказывались зрители, уже успевшие позабыть о надвигающейся опасности.
В это время кто-то сильно дернул снаружи дверь и начал колотить в нее кулаками.
Подбежав к порогу, учитель крикнул:
— Кто там?
В ответ послышалось что-то глухое, неразборчивое, но, видно, учитель все понял.
— А что вам нужно? — спросил он. — Школа закрыта на пасхальные каникулы… Когда начнутся занятия, милости прошу… Нет, не впущу! Сейчас здесь не школа, а моя квартира. Я праздную со своими друзьями… со своими гостями… Я к вам в дом не ломлюсь и вас прошу мне праздник не портить.
Но тут к выходу прокрался выбравшийся из заднего ряда Лука Губастый. Неожиданно для всех он откинул засов и широко распахнул дверь. Учитель и опомниться не успел, как в помещение ввалились поп в рясе, наслежный князь Иван Сыгаев, с кортиком на боку и с медалями на груди, за ними начальник почты — краснорожий Тишко в своей служебной форме и последним писарь наслега, сын князя Никушка Сыгаев.
Иван Малый со взметнувшейся за спиной ризой из одеяла этаким ширококрылым чертом пролетел в комнату пансионеров. Следом за ним бросился Эрдэлир с развевающимися длинными седыми волосами из конской гривы. Туда же, споткнувшись о брошенный медный таз, с грохотом пробежал Никитка, а за ним еще несколько учеников. А «больной» на этот раз так вошел в роль, что остался лежать.
На минуту воцарилась томительная тишина.
— Ну! — рявкнул вдруг кирпично-красный Тишко и, тараща на людей водянистые глаза, стал бессмысленно поглаживать свои пышные сивые усы.
— Вы зачем здесь собрались? — спросил князь, обращаясь ко всем. Не дождавшись ответа, он ткнул Егордана пальцем в грудь: — Вот ты, Егордан, зачем ты здесь?
— Были в церкви, потом собрались, чтобы вместе домой идти, — поспешил ответить за приятеля Андрей Бутукай.
— А дома-то у вас в разных сторонах… Да и не тебя я спрашиваю, а Егордана.
— Да уж где люди, там и я… — смешался Егордан. — Все здесь, ну и я тоже…
— Я их пригласил, все они мои гости, — объяснил учитель, решительно подходя к князю. — Разве мне нельзя позвать друзей на праздник? Я ведь не допрашиваю ваших гостей, почему они к вам пожаловали.
Тут Тишко вдруг запрокинул голову и расхохотался, да так громко, что даже поп и князь недовольно покосились на него.
— Ха-ха-ха, ха-ха-ха! Гости! — всплеснул он руками. — Не многовато ли будет, а? — И он опять загоготал, тряся головой и отчаянно отмахиваясь руками.
Тем временем Никуша Сыгаев побывал в соседней комнате и привел оттуда Ивана Малого и Дмитрия Эрдэлира в их столь необычном обличье. Они, оказывается, спрятались там и с тревогой прислушивались к тому, что происходит в классе, не потеряв, однако, надежды продолжать представление после ухода непрошеных гостей.
Видимо, поп и князь вначале не заметили убегающих артистов, и потому теперь оба поразились.
— Господи боже мой! — воскликнул поп, пятясь задом от новоявленного «священника», да к тому же своего двойника.
При этом он налетел на кого-то, вдруг побагровел и, обращаясь уже к Боброву, начал выкрикивать по-русски:
— Это что такое? Что это такое, господин фельдшер?
— Да я тут рассказывал собравшимся о соблюдении гигиены, о пользе медицинской помощи, — медленно ответил фельдшер, стараясь не выказать волнения и вместе с тем с трудом сдерживая смех.
— Но это? Это к чему? Я вас спрашиваю, господин фельдшер! — настаивал поп, указывая то на совершенно растерявшегося и опустившего голову Ивана Малого, то на Дмитрия Эрдэлира, который с явно преувеличенным недоумением на лице вызывающе разглядывал гостей. — К чему эти…
— Да они это сами выдумали по своей глупости, — решил выручить фельдшера догадливый Андрей Бутукай.
— М-да! — рявкнул опять Тишко, подкручивая усы. — П-попались, братцы!
— Я хотел объяснить людям, что эти вот, — фельдшер указал на «попа» и «шамана», — не могут помочь больному.
— Шаман — да! Но… но…
— Я, признаться, на обоих смотрю одинаково.
— Вот как?!
— Да, вот так!
— Князь, я попрошу тебя составить акт на сие безобразие… Богохульство! — возмущенно добавил поп и обратился к собравшимся: — А вы все расходитесь по домам и молите бога, чтобы он простил вам ваши грехи. Да подумайте о том, куда влекут вас потерявшие веру в нашего спасителя антихристы — учитель и фельдшер. Расходитесь…
— Нет, останьтесь, — внятно произнес учитель.
— М-да! Акт! Обязательно акт! Как-кое без-зобразие затеяли! — Тишко выдвинулся вперед и, закинув руки за спину, уставился на людей. — Ишь с-скоты! Кнута захотели!
— Ну, Никуша, пойдем составим акт. — И князь медленно направился к двери.
Поп широким взмахом руки благословил народ и тяжелым шагом, слегка покачиваясь, двинулся вслед за начальством.
Оставшиеся некоторое время молчали. Потом раздался молодой и бодрый голос Андрея Бутукая.
— Вы бы хоть свои несчастные бороды да усы сорвали! — упрекал он артистов. — А ты, Иван, даже одеяло не догадался с себя скинуть!
— Мне и в голову не пришло, что они в ту комнату заглянут, — возразил Дмитрий, не чувствуя себя виноватым.
Он обвел глазами класс и остановил взгляд на Луке, который стоял на отшибе, прислонившись к стене.
— Ну, спасибо тебе, Лука, — сказал Дмитрий сурово. — Ты, верно, с тем и пришел на наше представление, чтобы впустить сюда попа и князя. Что ж, ты свою обязанность хорошо выполнил.
— А если мне тогда на двор захотелось… — проворчал Лука.
— Как это он пролез к нам, гадина! — гневно и в то же время горестно воскликнул Афанас. — Эх, не надо было пускать его, вытолкнуть бы — и все!
— Уж не ты ли меня вытолкнешь, нищий сторож?!
Со всех сторон послышались негодующие голоса, люди угрожающе надвинулись на Луку, но он быстро вышел из класса, сильно хлопнув дверью.
Учитель пошептался с фельдшером, улыбнулся и поднял руку:
— Представление продолжается. Это даже хорошо, что Иван и Дмитрий сохранили свои наряды: они еще пригодятся.
Прерванная сценка приближалась к развязке. Сказочно быстро вылечился «умирающий». Указывая на «фельдшера», он неистово кричал, наступая на испуганных, забившихся в угол «попа» и «шамана»:
— Вот кто спас меня от смерти, вот кто избавил моих детей и жену от нищеты! А вы — обманщики! Отдайте назад мои деньги!
— Он помешал, а то бы я вылечил! — в один голос заорали «шаман» и «поп».
А кончилось представление тем, что исцелившийся «больной» под оглушительный хохот зрителей вытолкал за дверь и «попа» и «шамана».
На другой день по наслегу прошел слух, будто акт о пасхальном празднике в Талбинской школе князь отправил в город.
Но вскоре об этом забыли. Поп, как обычно, выехал к таежным эвенкам, кочующим от Талбы до Охотского моря. В эти дни они собирались в условленных пунктах отпевать души умерших, венчать супругов и заодно крестить их же детей. Тут же шла торговля. Приезжие купцы скупали за бесценок, иной раз просто за блестящие безделушки, с трудом добытую пушнину.
Пробыв с полмесяца в тайге, поп вернулся домой, с тем чтобы потом отправиться в Якутск — сбывать меха, приобретенные за время объезда тайги.
Эти несколько дней, которые поп намеревался провести дома, сулили учащимся много неприятностей. За минувшие две недели школьники не только не выучили заданных батюшкой уроков, но и успели основательно позабыть ранее с ним пройденное.
Злоба на учителя и фельдшера, на нестарательных учащихся, усталость после долгого таежного пути с непривычными ночевками в палатках, хлопоты в связи с предстоящим отъездом — все это сделало и без того раздражительного попа еще более нетерпимым и придирчивым. В таком настроении он мог ни с того ни с сего оттаскать за уши, на целый час поставить на колени или в угол, да еще при этом больно прижать к стенке, оставить до ночи в пустом классе без обеда, бить по рукам.
Как раз в эти наиболее свирепые поповские дни заболел учитель. Накануне он с трудом провел свои уроки и слег. А сегодня сторожиха с утра объявила:
— Ребята! Учитель ваш сильно захворал. Фельдшер говорит, что он простудился. Которые ходят из дому, могут отправляться восвояси, а пансионеры пусть ведут себя хорошо и не шумят. Так сказал учитель.
Но в этот ясный, солнечный день ребята не сразу и не все разошлись по домам, а затеяли на улице игры.
В самый разгар веселья откуда ни возьмись появился поп и крикнул:
— В класс!
Урок закона божьего всегда был последним, и потому ребята хоть и прекратили игру, но продолжали стоять в замешательстве.
— В класс! — заорал взбешенный таким непослушанием поп.
Все понуро поплелись в школу, но тут же выяснилось, что дверь класса заперта изнутри. Была еще одна дверь — из комнаты учителя, но проходить через «вражескую территорию» поп не пожелал, а послать туда ученика, чтобы тот отпер, видимо, не догадался, а может быть, и не захотел. Как бы там ни было, он поступил чрезвычайно просто: пригладил обеими ладонями волосы, провел двумя пальцами по усам и бороде, после чего, ухватившись обеими руками за дверную ручку, рванул дверь на себя и выдернул крючок.
Как только закончилась молитва, которой обычно начинался урок закона божьего, дверь распахнулась и на пороге появился учитель. Он был в форменной одежде с крупными медными пуговицами. Учитель подошел к попу и, стукнув кулаком по столу, закричал на него:
— Ты кто такой?
Вскочивший поп закричал еще громче:
— Я священник! А ты кто?
— Я-то учитель. А вот ты разбойник! Взломщик! Вон отсюда! Вон, мракобес!
С шумом повскакали испуганные ребята.
— Вот полюбуйтесь-ка, дети, на своего учителя! — обратился к ним поп.
— Все выходите!
— Стойте! — закричал поп громовым голосом, и уже двинувшиеся к выходу ребята невольно остановились. — Ваш учитель больше не учитель, ему отказали от должности… Посмотрите-ка на это… — он вынул из кармана и развернул какую-то бумагу с орлом и печатью.
Слегка нагнувшись над бумагой, учитель тут же выпрямился.
— Я не признаю этого. Я ничего подобного не получал. Выходите, дети!
— Скоро получишь… Эй, по местам!
Опрокидывая друг друга, ребята стремительно выбежали на улицу и попрятались за сложенными там дровами.
Многие плакали, боясь, как бы поп не избил больного учителя, — ведь силу поповских рук они не раз испытали на себе.
Долго в школе гудели сердитые голоса. Потом поп вышел, ругаясь:
— Я тебя проучу, якутская морда!
За попом выглянул из дверей бледный учитель и слабым голосом произнес:
— В класс!
Во время урока он часто трогал виски и тяжело вздыхал, закрывая глаза.
К концу второго урока в класс вошел фельдшер и объявил:
— Ребята, ваш учитель болен. Если вы его любите, расходитесь, а то ему будет хуже.
Ребята тихо встали и вышли из класса. На свой урок поп загнал в класс только пансионеров. Вот с чего он начал:
— Ваш учитель за свои прегрешения перед царем и православной церковью отстранен от должности. Теперь-то уж я вправлю вам мозги, косоглазые мерзавцы! — И он обвел глазами учеников. — Ляглярин! — крикнул он и, подождав немного, подбежал к стоявшему с опущенной головой Никитке.
Поп схватил мальчика за ухо и заорал:
— На колени, негодяй! Небось все «Посланье в Сибирь» шепчешь, рожа немытая!..
К счастью, на другой день он уехал в город.
В низинах еще лежал снег, когда учитель и его друзья повели ребят на маевку. Опять пели на полянке песни сударских, устраивали разные игры. Бобров рассказывал детям о том, как борются в России русские рабочие и крестьяне против царя и буржуев, объяснял, что борются они не только за себя, но и за якутских и за всех иных бедняков и батраков.
А вернувшись с маевки, учитель простился с учениками. Он подходил к каждому и целовал в щеку. Потом остановился у своего стола и взволнованно заговорил:
— Ребята! Мне отказали от места… еще месяц тому назад. Я скоро отсюда уеду. Прошу вас любить, уважать и слушаться Виктора Алексеевича. Он много хорошего сделал для ваших родителей и для вас самих. Я и сам многому научился у этого прекрасного русского человека, друга бедных якутов… Если я кого из вас обидел когда-нибудь, прошу меня простить. Помню, в самом начале я наказывал тех, кто говорил в классе по-якутски. Это было моей ошибкой. Потом мне Виктор Алексеевич объяснил, что я был не прав. Русский язык не нуждается в том, чтобы его вводили под страхом наказания. Для своего счастья, для счастья нашего бедного народа изучайте русский язык. Старайтесь как можно лучше учиться, — среди вас есть люди очень способные… Ну вот, кажется, и все. Прощайте! Я очень вас всех люблю и всем желаю удачи.
Учитель вышел. В классе воцарилась тишина, и долго еще все взоры были устремлены на дверь.
Кто-то тихо всхлипнул…
К весне старая корова Чернушка и бычок Рыженький сильно отощали на таежной осоке. Они едва передвигали ноги, неслинявшая прошлогодняя шерсть висела на них клочьями. Ребра обнажились, острые лопатки ходуном ходили под кожей при каждом движении.
Истосковавшись по своей юрте, не в силах больше терпеть гнетущую тишину одинокой избы, затерянной под вечно угрюмыми, нависшими горами, Ляглярины уехали от Боллорутты в ту пору, когда в лесной чаще еще держался снег.
Во время их коротких сборов самого Боллорутты дома не было. Майыс вышла проводить уезжавших и молча остановилась на берегу Талбы. Белые лошадиные черепа, гуськом сползая по старой березе, казалось, следили за ней своими пустыми глазницами. А в стороне, у горы, вокруг темных амбаров, там, где Боллорутта хоронил свою родню, рассыпались крестики над могилами его детей.
Над еще не проснувшейся Талбой, на фоне почерневших гор, долго маячила сиротливая фигура одинокой женщины…
Ляглярины обосновались теперь уже не в родном Дулгалахе, а на лужайке, называвшейся Глухой, расположенной в лесу, между двумя великими равнинами — Эргиттэ и Кэдэлди. Приветливо встретила их родная юрта, перенесенная сюда из Дулгалаха. Радостно приняли их и бедняки соседи.
Места здесь были неплохие. На востоке через перелесок выйдешь на Кэдэлди, пойдешь на запад — Эргиттэ.
Кэдэлди всем ветрам открыта; степь, где, как говорится, и соринка не застрянет; поле, на котором и снег не заночует. На северной стороне равнины возвышается большой курган с выемкой на макушке.
Обширное лоно Кэдэлди ранней весной покрывается зеленью. Образующиеся после таяния снегов неглубокие, но просторные заводи наряжаются радующими глаз желтыми цветами, незабудками, «касатками», «лошадиным копытом», а над равниной стаями носится множество птиц. В эту пору пасутся здесь лошади и коровы чуть ли не со всего наслега.
В старину, рассказывают, вся равнина была под большим озером. Но однажды весной разлилась Талба, подкрался речной поток могучий к тихой озерной воде и увлек ее за собой, как невесту. Говорят еще, что в ту ночь восемь белых журавлей летали вокруг озера и, прощаясь с ним, пели жалобные песни свои.
Если стать летом на краю равнины и окинуть ее взором, то не сразу разглядишь противоположные леса — такое здесь раздолье; теряясь в степном мареве, молчаливо и неподвижно стоит вдалеке тайга под накинутым на нее синим шелком небес, и только кое-где на опушках причудливыми узорами ходит, переливается воздух, словно искусно вытканные кружева. И такое кругом все родное, приветливое, ласковое, будто ты в гостях у любимой своей бабушки.
О, как прекрасна, привольна и щедра знаменитая равнина Кэдэлди!
Равнина Эргиттэ хоть и больше по размерам, а все же не чувствуешь там такого раздолья, словно сама природа норовит прибедниться и в скаредности своей скрыть от глаз людских обширные свои владения. Тайга глубоко вдается в степь частыми лесными мысами старых редких лиственниц с толстыми, далеко раскинутыми по земле корнями. Широкое озеро затерялось между этими мысами, так что не сразу и увидишь его. У Эргиттэ повадка дряхлого и нелюдимого бая. Вот она и спрягала подальше свое великое озеро, только краешек на виду оставила, словно одинокий старец держит за пазухой кружок мерзлого молока.
Вокруг Кэдэлди и Эргиттэ живет несколько богатых семей. А верховодят в этих семьях своенравные, властные и умные старухи.
На южной возвышенности Эргиттэ раскинулось поместье наслежного князя Ивана Сыгаева. Его родовая усадьба находилась в улусном центре Нагыле, но Сыгаевы на зиму обычно переезжали сюда, чтобы кормить скот, старику княжить, а старухе торговать в лавке. Поместье выглядело внушительно: три амбара, построенные в одну наружную стену, но с тремя отдельными входами; хотон длиной в несколько десятков саженей; огромный дом из десяти комнат с пристроенной к нему лавкой; черная изба для многочисленной челяди. И над всем этим хозяйством неограниченную власть держала князева жена, неимоверно толстая старуха Пелагея с узкими близорукими глазами на вздрагивающем при каждом движении мясистом лице. Была она великой пьяницей и скандалисткой, а о деспотизме ее ходили легенды.
В левой пазухе Эргиттэ, в доме старинной постройки, рубленном в лапу, с узенькими, маленькими оконцами, жила громкоголосая старуха Мавра, мать Павла Семенова.
Она была богаче всех старух в округе, за исключением Сыгаихи, и тоже слыла женщиной вздорной и дерзкой на язык. Двигалась Мавра быстро, суетливо, будто всегда куда-то спешила, и при этом поминутно озиралась, хмуря густые брови, высматривая что-то своими выпуклыми круглыми глазами.
На северном краю равнины Кэдэлди владычествовала старуха Настя — высокая, сухощавая женщина с коротким горбатым носом, с толстыми, выпирающими вперед нижними веками. Когда она редкими, широкими шагами приближалась к лавке, резко и отрывисто произнося на ходу какие-то слова, женщины и дети боязливо расступались перед ней. Тощая, прямая, громогласная, она чем-то напоминала старого петуха.
Каждое ее слово было непреложным законом не только для одинокой супружеской пары старых батраков, но и для самого старика мужа. Он почти круглые сутки лежал на нарах, беспрестанна балагуря и барабаня пальцами по берестяном табакерке. И потому-то, наверное, издавна так повелось, что и хозяйство, и скот, и даже самого хозяина люди иначе и не называли, как «Настин дом», «Настин старик», «Настина скотина»…
На востоке Кэдэлди жила старуха Кэтрис, мать учителя Ивана Васильевича Кириллова.
Говорят, что Кэтрис в молодости была первой красавицей. Даже сейчас, хотя годы ее перевалили уже за шестой десяток, стоит ей только взглянуть на человека своими мягкими, бархатными глазами, как и злой улыбнется и разгневанный успокоится. Кэтрис никогда сразу не выскажет своего мнения:
— Кто же это может знать, дружок!
Но если после этого заговорит она своим прекрасным, нежным голосом да, как всегда, спокойно и кротко, то и самые отъявленные спорщики сразу утихнут, потому что скажет Кэтрис только то, что нужно, и всегда правду.
Бывает, что на опушке темного лиственничного леса стоит одинокая березка, — видна она издалека, а никто не знает, почему она тут стоит, как сюда попала, когда здесь появилась. Так вот и Кэтрис, — выросла когда-то в бедной, многострадальной якутской семье красавица дочь… И только благодаря исключительной красоте ей «улыбнулось счастье»: она вышла замуж за богатого старого вдовца Кириллова.
Знатные соседки не простили Кэтрис ее простого происхождения. К тому же, овдовев, она обеднела, так как потратила почти все свое состояние на ученье сына. А сын, став учителем, навлек на себя вражду всей наслежной знати и попа, потому что подружился с русским фельдшером, которого сударские будто сговорились нарочно послать именно в Талбинский наслег Нагылского улуса мутить здесь людей. Но беднота любила и уважала старуху Кэтрис, как любила и ее сына-учителя.
…Между двумя великими равнинами, на незаметных лесных полянах, были разбросаны юрты бедняков. Жили они дружно. В летние вечера все, от мала до велика, собирались где-нибудь в одном месте, шумели, развлекались, нарушая веселыми возгласами вековечный покой великих равнин. А если худосочная молодежь из богатых семей тайком от домашних тоже прибегала на веселье, то вскоре обязательно появлялись либо сами родители, либо их батраки и с укорами уводили маменькиных сынков подальше от греха.
Лучший стрелок и природный артист, Дмитрий Эрдэлир был здесь всеобщим любимцем. Вокруг него всегда шумела молодежь; куда бы он ни зашел, всюду встречали его радостно и приветливо; с ним люди, казалось, забывали о беспросветной нужде и гнетущей бедности.
Часто бывали здесь и братья Котловы — оба по-своему прекрасные люди.
Старший Котлов — Андрей Бутукай — знаменитый плотник и столяр. Ему всегда сопутствует запах свежих сосновых досок, от него вечно разлетаются во все стороны щепки, и кажется, будто ходит он постоянно по стружкам да опилкам. Бывало, прищурит он один глаз, определяя, ровна ли кромка, и заведет веселые разговоры на самые разнообразные темы.
— Правильное это название: дро-бовик! — скажет вдруг Бутукай, не отрываясь от работы. — Он и стреляет-то со звуком «дро-дор». А вот централку следовало бы назвать просто хлопушкой за то, что шума от нее много, а толку мало.
Так начинается беседа о ружьях, об охоте.
— Вот мы считаем, — говорит Андрей Бутукай, — утку глупой птицей за то, что она садится на утиное чучело. А ведь это несправедливо. Попробуйте-ка надеть на пни человеческую одежду — все побежим поглядеть, никто не удержится…
Но больше всего Андрей любил рассказывать легенду об умном якуте, неизвестно откуда взятую им:
— В старину царь спросил у одного якута: «Чем вы там живы?» — «Землей!» — ответил якут. «Что же вы, землю, что ли, едите?» — спросил царь. «Царь-государь, и ты ведь землей живешь», — сказал якут. Царь сперва рассердился, хотел якута в тюрьму бросить. Тогда якут и объяснил царю: «Царь мой, сам посуди: молоко и мясо человек получает от скота; скот ест траву, трава растет на земле; хлеб, которым питаются все люди, тоже растет на земле; одежду делают из травы, дерева и шерсти скота. Все это на земле и от земли». Говорят, царь весьма подивился уму того человека и сказал: «Якуты — очень умный народ, оказывается». Видите как, а?
Он стоит, как всегда переминаясь с ноги на ногу, и, рассказывая, поглядывает на слушателей. Потом останавливается и, по давней привычке, задумчиво вытягивает губы. Если слушатели хвалят ум и смекалку того якута, Андрей так радуется, будто похвалили его самого.
— Летом, говорите, у нас слишком жарко?.. А это чтобы чаще купались! Зимою слишком холодно? Это чтобы воздух был чище, чтобы погибли всякие вредные насекомые.
Но еще лучше и милее младший брат — Иван Малый. Вот уж воистину мал золотник, да дорог! Иван Малый хоть ростом и не вышел, а работает за троих. Как начнет размахивать своей полуторааршинной литовкой, так целыми полосами сметает слежавшуюся траву, будто медвежьи шкуры в сторону отбрасывает. Опустит несколько раз тяжелый колун — глядишь, уже валится могучая лиственница, только ветвями удивленно разводит. А уж если гонится Иван за убежавшей скотиной, так он с легкостью перескакивает через изгороди и пни, — да ведь нарочно, просто так, чтобы людей посмешить. А то еще заложит ногу себе за шею и сидит как ни в чем не бывало, в недоумении поглядывая на людей: чего, мол, смеетесь? Или перебросит через плечо нож и достает его с земли зубами, запрокинув голову и перегибаясь через спину.
А погонится кто-нибудь в шутку за Иваном, он сначала от преследователя быстро убегает на пятках, а потом, глядишь, перекувырнется вдруг, да и улепетывает дальше на руках.
Из сил выбивается молодежь, подражая ему, а старики не нахвалятся Иваном. Он и Дмитрий Эрдэлир, смешно передразнивающий знатных людей, всегда в центре внимания, всегда развлекают бедноту на вечерних сборищах.
В семье Эрдэлиров произошли перемены. Прошлой осенью тихая Лукерья, жена Федота, неожиданно слегла от немыслимых болей в животе и через два дня умерла в страшных мучениях. У нее и раньше бывали такие тяжелые приступы, но они сравнительно быстро проходили. Лукерья, стыдясь чего-то, тщательно скрывала от всех свою болезнь. Но на этот раз она слегла, чтобы больше не встать. Приглашенный в последний час фельдшер ничем уже не смог помочь.
— Воспаление брюшины, — только и сказал он.
А шаман Ворон приписывал смерть Лукерьи нечистой силе, якобы отомстившей Эрдэлирам за дружбу Дмитрия с русским фельдшером.
Всю зиму мучились Эрдэлиры без хозяйки и работницы. Вдовцу труднее найти себе жену, и пришлось жениться Дмитрию.
Жил за Талбой-рекой зажиточный старик Филипп. Две его младшие дочери ухитрились настолько рано выйти замуж, что даже года им пришлось прибавлять, а то не хватало до венчального возраста. А вот старшая дочь Агафья, прекрасная работница и большая умница, засиделась в отцовском дому: уж очень она выдалась неприглядной. Была она чернявой и часто надувала свои толстые губы, отчаянно силясь не улыбаться, чтобы не обнаружить перед другими два огромных кривых зуба.
К весне, когда снег на горах начал таять и мимо просторной избы Филиппа потекли в Талбу шумные ручьи, веселый Эрдэлир пришел свататься к дурнушке Агафье. Филипп был рад и такому жениху, однако в душе все-таки не мог примириться с бедностью зятя. А с другой стороны, жених хоть и беден, но ведь и дочь некрасива — как раз пара.
Дмитрий не мог уплатить тестю калым, а потому и сам ни на что не рассчитывал. Но все-таки Филипп выделил уходящей из дому дочери старую корову с телком.
И вот однажды весенним утром Дмитрий Эрдэлир пригнал домой женино приданое. Обитатели юрты и соседи высыпали гурьбой встречать счастливого жениха.
— Эй, эй! Не толпитесь! В сторонку возьмите! Эй, смотрите в оба, а не то вся скотина разбежится! — громко выкрикивал Дмитрий.
Он на все лады менял голос, подражая погонщикам огромного стада.
А худая, старая черная корова, с белой отметиной на лбу и с одним обломанным рогом, все норовила убежать и плутовато семенила впереди, то и дело внезапно пускаясь вскачь. С грозным окриком подбегал к ней новый хозяин, ударял ее по костлявому крестцу тяжелой рукавицей и, отскочив в сторону, замысловато прыгал по снегу на одной ноге. Пестрый телок, очутившись на свободе, был, видно, тоже рад случаю попрыгать и не уступал в резвости новому хозяину.
С шумом загнал Дмитрий корову и телка в хотон, выскочил в жилую половину юрты, сорвал с головы заячью ушанку, смахнул со лба капли пота, подкрутил несуществующий ус и торжественно провозгласил:
— Бог щедр, да и добрый молодец удачлив! Что, аль не сразу заполнил я весь хотон рогатой скотиной?
Старая Дарья ликовала. Она пожелала сыну отныне не искать потерянного и не терять найденного.
В полночь, когда расходились гости, она сказала, что у нее нынче почему-то удивительно сладко кружится голова. А утром, удивленный тем, что мать слишком тихо спит, Дмитрий подошел к ней, потрогал ее худенькие, скрещенные на груди руки и отшатнулся. Старая Дарья уснула навеки…
В первый же день по приезде Никитка побежал на ее могилу и вдоволь наплакался там.
Зажили Ляглярины опять в своей юрте, сами себе хозяева, дружбу завели с соседями, такими же, как они, бедняками. Большинство соседей к зиме разъезжалось батрачить. А Ляглярины еще не решили, разбредутся ли и они осенью по разным хозяевам или попробуют прожить у себя, нанимаясь на работу поденно. Дела у них как будто пошли на лад. Старая Чернушка принесла этой весной пестренького бычка. Кроме того, подрастала прошлогодняя телка Дочка. Да и Рыженький хоть и ленился в упряжке и пошалить любил на воле, а все же вполне мог считаться полезной скотиной.
Недавно умер хворый Иван, муж тетки Ульяны. Егордан вернулся с похорон Ивана, которому он рыл могилу, и, печально улыбаясь, сообщил жене:
— Ну, друг Федосья, уплатил я наконец свояку его рубль несчастный…
Потом Ульяну какой-то проезжий человек увез в «Охотские края».
Хлеба не было, как и всегда. Урожай с двадцатифунтовой пашни едва дотянули до рождества, хотя Евдешка Татарская дочь наотрез отказалась от присужденной ей половинной доли. Она не только отвергла такое решение, но к тому же еще страшно изругала при всех и наслежного князя, и улусного голову, и Веселовых, и самого Егордана, посмевшего предположить, что она согласится на подобную несправедливость. Евдешка даже пашню — и ту обругала за то, мол, что не уродила как следует.
Ляглярины питались творогом, свежим щавелем, пили чай из березового гриба, охотились на зайцев и птиц. Словом, пока не голодали и даже были счастливы. После ссоры с Федором Веселовым Егордан стал работать у Романа Егорова, у которого Варвара Косолапая батрачила теперь круглый год. Старик Ляглярин тоже отработал у Романа зиму, а летом вместе с сыном по-прежнему был занят на подрядах.
Роман слыл человеком бывалым, с широкими знакомствами. Он охотно давал в долг деньгами. Дал он и Егордану, что на первых порах позволило ему одеть семью и расплатиться с наслежным управлением, с церковью и с царем, которому, видно, до сих пор все еще не давала покоя та сгоревшая в шалаше пятерка.
Но быстро оборвалось непрочное счастье.
Отощавшая за зиму на таежной осоке скотина сразу набросилась на сочную зеленую траву, которой здесь было вдоволь. В результате старую Чернушку свалила тяжелая болезнь. Она отказывалась от всякого корма и, уронив голову на землю, тихо стонала. Ей совали в рот самую мягкую зеленую травку, но она только мотала головой и выталкивала ее языком. Чего только не делали Ляглярины для спасения своей кормилицы! Когда ей стало совсем худо, обмыли медную иконку, а потом обрызгивали корову этой водой, вливали эту воду ей в рот, обкуривали ее дымом сероцвета. Но ничто не помогало. Через несколько дней стало ясно, что Чернушка подохнет: к ее открытому глазу уже прилипли соринки.
Есть павшую скотину — страшный позор и великий грех. Поэтому решено было Чернушку добить.
Загнав детей в юрту, взрослые остались одни возле подыхающей коровы. Федосья ласково поглаживала Чернушку и просила ее не обижаться на них: ничего, мол, тут не поделаешь. Егордан долго стоял рядом, опустив голову. Вдруг он вздрогнул, выпрямился, поспешно перекрестился и ударил корову обухом топора по голове. Чернушка дернула задней ногой и замерла. Все было кончено.
Дети, следившие в окно за всем происходящим, тихо всхлипывая, вышли из юрты. Мать утерла рукой слезы и, повернувшись к мальчикам, неожиданно бодро, почти весело заговорила:
— Эх вы, а еще мужчины! Захныкали! Ведь не человек же умер! Будем живы — заведем другую скотину, еще получше этой…
Она ловко помогала Егордану свежевать коровью тушу и, чтобы поднять настроение, говорила нарочно громко, даже старалась улыбаться.
— Бегите за Эрдэлиром и Иваном! — приказала она сыновьям. — Пусть сами придут и всех ребят с собой приведут. Нечего им от нас прятаться. Все мы живы и здоровы… Ничего страшного у нас не случилось!..
Вслед за Чернушкой заболела Дочка. Она уже не могла встать на ноги, однако все еще крепилась — не подыхала, но и не выздоравливала. Лишь изредка Дочка брала зеленую траву из рук хозяев и все лежала в тени.
Потом как-то утром вдруг заскучал Рыженький. Уткнув морду в пень, он стоял и печалился, и из глаз его выкатывались крупные слезы. На другой день свалился и он.
Творогу в доме не стало. Питались теперь только чернобыльником и щавелем.
Однажды, когда Егордана не было дома, в юрте неожиданно появился Роман Егоров. Он преувеличенно наклонился в дверях, как бы желая подчеркнуть убожество жилища Лягляриных. Медленно переставляя свои кривые ноги, Роман приблизился к правым нарам, уселся, не снимая картуза, и звонко сплюнул сквозь зубы.
Все очень удивились такому почетному гостю. Федосья мигом вскочила с места и схватилась за помятый медный чайник.
— Что нового, Роман?
— А что может быть нового? Это у вас, наверно, много новостей, — сказал гость, важно покачиваясь и поглаживая ладонями колени.
— Как вы там поживаете, в своих краях?
— Живем еще, пока не умерли.
Стало ясно, что он не намерен разговаривать. Наступило долгое молчание. Потом Федосья печальным и глухим голосом сказала:
— Роман, у нас корова пала…
— Больно много дела мне до вашей коровы!..
— И бык заболел…
— И бык сдохнет, — спокойно и убежденно произнес гость.
Снова наступило тяжелое молчание.
Вскоре, стуча крышкой и дыша струйкой пара из отверстия когда-то отвалившейся ручки, закипел чайник. Федосья уже поставила на стол две чашки, но Роман быстро встал и неопределенно произнес:
— Да, так…
— Не выпьешь ли чайку, Роман?
— Хм! Нашли голодного! Вы что, видать, разбогатели? Пусть-ка лучше Егордан подумает, как с долгами расплатиться. А то ведь скоро по миру пойдете… — И Роман вышел в открытую дверь.
— Погоди… Что это он… все плохое предсказывает? — сказала Федосья и сердито отодвинула чайник в сторону.
Ляглярины лишились кормилицы. Об этом никто громко не говорил, все делали вид, будто ничего не случилось. А вот чужой человек сказал, да так спокойно и насмешливо… Как это страшно!
Ужас перед надвигающейся бедой овладел и детьми. Отказываясь примириться с несчастьем, они стали еще больше шалить, еще громче петь, еще яростнее охотиться за мелкой дичью.
— Такие большие парни, а ведь ничего не понимают, ну ничегошеньки! — сокрушался отец.
— Ничего не понимаем! — дерзко отвечал ему Никитка и принимался неистово кувыркаться на траве.
Ох, когда же они наконец образумятся… У других вон дети и поумнее, и скромности в них больше…
Никитка и Алексей охотились на куликов и бекасов, ставя черканы на ближайших болотах. Взявшись за руки, они обходили свои ловушки и, завидев издали добычу, от радости бросались целоваться и обниматься. Никитка хоть и был старше брата на четыре года, но играли они, как ровесники.
А за это время страшно избаловался осиротевший после Чернушки пестрый теленок, который был прозван в семье «Сынком». Сынок всюду бегал за мальчиками по пятам и с разбегу больно ударял безрогим лбом, требуя немедленного угощения или ласки.
Рыженький болел долго. Он лежал, сердито посапывая, и время от времени мотал головой. Но как-то утром бык поднялся, и вскоре мальчики повели его, шатающегося, на озеро. Страшно вращая своими огромными глазами, Рыженький опустил морду в воду и стал жадно пить, а мальчики считали каждый его глоток. Он пил бы еще, да ребята испугались, что у него лопнет живот, и увели его обратно.
В юрту они вбежали с громкими криками:
— Ага! Рыженький наш шестьдесят два раза глотнул воду! Ну и выворачивал же он глаза! Брюхо во какое стало!..
— И не стыдно вам галдеть?! Такие большие парни! — покачал головой отец. — Когда же вы наконец образумитесь…
Через несколько дней бык почти совсем поправился, но ходил все еще шатаясь; он очень обессилел, и от него еще долго пахло плесенью.
Настал наконец день, когда Егордан повел быка в поле. Ребята бежали сзади и подгоняли его прутиками. Они по очереди целовали своего любимца в нос, гладили его по спине, похлопывали по ляжкам, приговаривая разные ласковые слова, и наконец отпустили на зеленую лужайку.
Днем мальчики раз-другой ходили взглянуть на него, а к ночи он возвращался домой сам.
Когда бык совсем поправился и нагулял тело, его уже нельзя было так просто поймать на поле и поласкать, как прежде. Теперь, подходя к нему, ребята грозили Рыженькому кулаками и издали приговаривали:
— Ах ты, разбойник!
Подняв голову, бык окидывал взглядом своих хозяев, будто говоря: «Опять они!» — и продолжал щипать траву.
Вечером, когда он являлся домой, степенно переставляя свои длинные ноги, Ляглярины встречали его особенно радушно. И хотя его появление ни для кого не проходило незамеченным, каждый считал своим долгом сообщить: «Хозяин идет», «Рыженький пришел», «Обжора! Так наелся, что бока расперло».
Егордан называл своего быка «умным парнем», и когда тот шагал с задумчивым видом с поля, потешался над тем, что Рыженький любит размышлять в одиночестве.
И вот в один ненастный вечер Рыженький не вернулся домой. Долго ждали его Ляглярины, храня полное молчание, потом отправились в ближний лесочек, обыскали окрестные рощи, но вола так и не нашли.
— Уж наверное этот плутишка спрятался где-нибудь в лесу, чтобы наесться вдосталь: ведь он страшный обжора! — успокаивали Ляглярины друг друга.
Тем не менее они то и дело по очереди выходили во двор, будто бы за какой-нибудь надобностью.
Когда восточная часть неба стала бледнеть, Егордан сделал вид, что сердится:
— Вы что это, решили нынче совсем не спать, а? — ворчал он.
Все молча улеглись. Но через некоторое время Федосья встала и тихо вышла. Когда она вернулась, Егордан встретил ее укором:
— Словно маленькая! Разве можно из-за глупой скотины не спать.
Но вскоре он и сам вышел, бормоча что-то о ноже, якобы забытом на дворе.
На другой день вола искали в окрестных долинах, осматривали ближайшие покосы, обшаривали прилегающие леса, расспрашивали каждого встречного. Все было напрасно! Рыженький плут, Хозяин, Умный парень, бесследно исчез. На веселую и дружную семью Лягляриных пала черная тень молчаливой тревоги.
После трех мучительных дней к ним снова заявился Роман Егоров.
Егордан встретил его рассказом о своей беде:
— Вол у меня пропал… Так хорошо поправлялся после тяжелой болезни — и вдруг… пропал!
— Цел твой вол, — нехотя выдавил Роман.
Мальчики только рты разинули от изумления, а Егордан порывисто спросил:
— Где же он?
— У князя.
— Как у князя?
И Роман, почему-то тыча пальцем в пол, объяснил:
— Отвел я его к князевой старухе Пелагее. Она обещалась дать мне за него тридцать два рубля… Тридцать два рубля!.. Я-то ведь сказал ей, что бык мой. Тебе бы она дала за него не больше пятнадцати целковых, это ясно. Он же хворый и все равно скоро сдохнет. Я его свел только из жалости к тебе.
Оказывается, Роман пригнал вола к себе и самовольно отвел его к купчихе Сыгаихе.
— Так где же он сейчас, наш Рыженький? — с нежностью спросила Федосья.
— Пока я его оставил со скотиной князя.
— Мы думаем, что он уже совсем поправился и теперь не пропадет, — сказал Егордан, почесав затылок.
— Ну и что из того?.. Если далее и не пропадет?.. — подозрительно живо откликнулся Роман и, вытянув шею, обвел всех пристальным взглядом.
— А то, что я не намерен его продавать, — сказал на этот раз твердо Егордан и выпрямился.
— Может, и так… — Роман погладил левой ладонью колено, потопал замшевыми торбасами об пол и молча оглядел Егордана с ног до головы. — Может, и так… Но не пора ли тебе со мной рассчитаться? Может, ты теперь так богат, что небольшой должок сразу чистоганом выложишь? Или надеешься показать мне свой голый живот: ничего, мол, у меня нет, не сдерешь же с бродячей собаки шкуру? На том, думаешь, и разойдемся?
— Но я его не отдам!
— А хоть и не отдавай, только мне долг поскорее уплати, а не то я к князю пойду, — и Роман направился к двери. — Бык твой у Пелагеи Сыгаевой, поди отбери у нее, — добавил он, выходя.
Долго сидели Егордан и Федосья, он — пощипывая подбородок, она — пристально разглядывая ладонь. Потом, крякнув, Егордан сказал:
— Придется, видно, отдавать его…
— Рыженького! — прошептала со слезами в голосе Федосья. — Что там «видно», отняли уж…
За матерью захныкали и мальчики.
Быка не стало, с Романом рассчитались и получили у него сверх уплаты долга еще семь аршин ситцу и полкирпича чаю. Но семья начала голодать, и мужчины решили уйти до сенокоса в далекую тайгу Эндэгэ — ловить гальянов.
А ловят их так: между ближайшими озерками выкапывают канавки и устанавливают в них верши, которые придавливают сверху тяжелыми охапками осоки, облепленными болотной грязью. Дело это нелегкое, но в случае удачи обеспечит едой надолго. Недоваренных гальянов высушивают на солнце, и получается хорошо сохраняющаяся сыпучая рыбья труха, которую называют «барчой».
И вот Ляглярины нагрузились поклажей, прихватили с собой соседского паренька Гавриша из голодной семьи слепого бедняка Николая и рано поутру тронулись в путь.
Голодные, утомленные люди несли на спине, кроме своих пожитков, еще по пять вершей. Под палящим солнцем они еле передвигали ноги. Тропинка, то исчезая, то опять показываясь, извивалась между зыбкими болотными кочками.
Шли молча. Старик Лягляр изредка вздрагивал всем телом, озирался кругом и, потеребив рукой кончик носа, видимо страдая без нюхательного табака, опять опускал голову и тяжело шел дальше. Он даже забыл свою давнюю привычку — время от времени, словно проверяя, трогать единственный передний зуб, который у него давно шатался.
Егордан шагал, пожевывая свои мягкие, жидкие усы, росшие только на углах губ, слегка пошатываясь под тяжестью ноши, то и дело сбиваясь с тропы и что-то невнятно бормоча.
Гавриш выглядел бодрее всех и оказался достаточно сильным, хотя и был всего на три года старше Никитки. Всю дорогу он смотрел по сторонам и всему улыбался — деревьям, цветам, даже пролетающим воронам. Гавриш слыл ловким пареньком и умельцем. Про него было известно, что он может смастерить красивый деревянный лук, который стреляет на сто саженей. Никитка уважал Гавриша и втайне хотел во всем походить на него.
К полудню развели у лесного озерка костер и сварили чай. Скудные запасы творога решили пока не трогать, ибо неизвестно было, как встретит их тайга. Если не окажется рыбы, творог пригодится на обратном пути: иначе ведь и домой не вернуться. А пока придется довольствоваться горячим чаем из березового нароста.
Все молча сидели вокруг костра. Над озером беспрерывно кричали чайки. Особенно много чаек кружилось над маленьким островком посреди озера.
— Может, и зря, а все же пойду попробую, — пробормотал Егордан и поднялся.
Он шел по берегу, а Никитка, по обыкновению, следовал за отцом. Напротив острова Егордан разделся и, оставив на себе только рваную матерчатую шапчонку, с большой осторожностью вошел в воду. Никитка остался на берегу. Птичий гомон усилился, теперь чайки целыми стаями взлетали в небо и с жалобным писком камнем падали вниз, едва не задевая Егордана. Мальчик закричал, запрыгал на месте, но отец мигом унял его: дух тайги не выносит человеческого крика.
Когда вода дошла Егордану до подмышек, он поплыл, но вскоре выяснилось, что на остров выбраться нельзя: островок держался на воде точно плот, он весь колыхался и грозил затянуть под себя или придавить незваного пришельца оторвавшейся глыбой земли. Егордан плавал вокруг острова и под душераздирающие крики несчастных птиц с трудом дотягивался до ближайших гнезд. Он доставал оттуда яйца и клал их в снятую с головы шапчонку. Наконец он подплыл обратно к берегу, держа в зубах полную шапку яиц.
Егордан и Никитка вернулись к потухающему костру. Беспечный Гавриш спокойно храпел, прислонившись к дереву, а старик весь дрожал, беспокоясь за сына да к тому же мучаясь без табака.
Яйца сварили и быстро съели, потом попили чаю и снова тронулись в путь.
Изнуренные дорогой и голодом, путники только ночью добрались до того места, где быстрая таежная речка, высыхая, оставила вдоль своего русла многочисленные озерки, богатые гальяном. Однако наслаждаться отдыхом не пришлось. Егордан с Гавришем тут же пошли рыть канавки меж озерками и ставить верши, а дед Лягляр с внуком остались строить шалаш.
Когда уже показались первые лучи солнца, все собрались вокруг костра и сели пить пустой чай. Теперь оставалось только завалиться голодными спать. Творог в туесках решили не трогать и на этот раз: в вершах ведь может ничего не оказаться, и тогда придется возвращаться домой.
Дед то и дело нюхал давным-давно опустевшую табакерку; он грел ее на костре, потом снова подносил к носу, и по всему было видно, что старик мучается. А Егордан был спокоен. Он тихо встал, вынес из шалаша свой огромный дробовик, прислонил его к пню и сел. Старик посмотрел на сына недовольным взглядом, но промолчал.
Никитка выпил свою кружку чаю и, прижавшись к широкой спине отца, задремал.
— Ну, давайте спать, — донесся до него сквозь пелену сна голос деда. — Как-то примет нас завтра бабушка Эндэгэ?
И вдруг, потеряв опору, Никитка тяжело шлепнулся на землю, больно ударившись затылком обо что-то твердое. В то же мгновение грянул оглушительный выстрел, с неба сорвалось что-то круглое, черное и, высоко взметнув светлые брызги, плюхнулось на середину озерка, возле которого сидели рыбаки. И тут же над головой промелькнули три проворных тетерева.
Егордан стоял с дымящимся дробовиком в руках и хохотал над очумевшим сыном.
— Что, испугался? — сказал он наконец, едва отдышавшись от смеха. — Никак уже похрапывать начинал у меня на спине? Ха-ха-ха! Что? Сильно ударился о кружку? Ну, ничего, пройдет. Иди доставай тетерочку да поставь ее варить! А то вы уж совсем приуныли! Эх, друзья, мужчины!..
Никитка с Гавришем помчались к озерку. Скинув с себя одежонку, Никитка быстрыми взмахами доплыл до убитой птицы и, как был, голый, принес ее к костру.
С великим торжеством мальчики ощипали тетерку и, подбросив в костер хвороста, поставили дичь на огонь.
Вскоре вода в котелке закипела, и началось пиршество. Когда мальчики немного насытились, они принялись всячески нахваливать меткость Егордана. Взрослым даже пришлось их слегка побранить, ибо непомерные похвалы могут сглазить охотника, его верные руки и точный глаз.
— А дроби в ней — целая лопата! — весело ворчал старый Лягляр. Потом он обратился к сыну с укором: — Охотник всегда держит ружье сбоку, а ты вон куда поставил да чуть малого не зашиб.
— А я и сам было задремал, да тут — как засвистят крылья над головой, я и про Никитку позабыл! Ха-ха-ха!
Они поужинали, забрались в пахнущий смолой и свежим сеном шалаш и улеглись спать.
— Вот радость-то!..
Никитку разбудил ликующий возглас Гавриша. Отец стоял у входа в шалаш с берестяной корзиной, до половины наполненной мелкой рыбешкой.
Ребята мгновенно, вскочили и разложили костер. Взрослые принялись строгать рожны, а мальчики нанизывали на них гальянов, которые покрупнее, и втыкали колышки в землю, поближе к огню. Вскоре весь костер был окружен вертелами с насаженной на них рыбой. Мелкоту поставили варить на барчу.
Как только рыбки слегка поджарились, мальчики начали выдергивать шипящие рожны и устанавливать их перед каждым едоком.
Гавриш достал свой туесок, извлек из него маленький кусочек масла, растопил его на краешке сковородки и стал есть жареную рыбу, макая ее в масло. Никитка тоже сбегал в шалаш за своим туеском, но отец, заглянув в него, вдруг нахмурился и молча отодвинул туесок в сторону.
Никитка понял отца, но не огорчился. В туеске не было масла? Ну и что же, его там и не могло быть: ведь коровы-то они лишились. Но ничего! Он набросился на рыбу и стал уничтожать ее с огромным аппетитом, вкусную и без масла.
Гавриш весело кивал головой, усердно работал челюстями, украдкой подмигивал Никитке и то и дело отщелкивал в него рыбьими головками. На протяжении всей трапезы он гримасничал, занятно двигал плечами и сам давился от смеха. Никитка отвечал ему тем же, тоже, конечно, украдкой от взрослых. Ведь они не любят, когда дети играют дичью или рыбой: это может обидеть добрых духов и испортить охоту.
— Сегодня промазал по селезню, а ведь почти из-под ног вылетел, — с грустью сообщил Егордан. — До сих пор в толк не возьму: как это вышло?.. Всего два заряда осталось.
— Оно и понятно, — тихо сказал дед, — вчера парни чересчур громко хвалили тебя за меткость, вот и сглазили.
А мальчики увлеклись своей тайной игрой и не прислушивались к разговору взрослых.
— Сиди и не зыркай! — грубо прикрикнул вдруг Егордан на сына.
Егордан был человек тихого нрава, но изредка все же поругивал сыновей и сам потом вместе с ними печалился. В таких случаях он гладил загрустивших шалунов по головкам своей мозолистой и шершавой, как доска, ладонью и ласково при этом приговаривал:
— Я ведь не вас ругаю, а только шалости ваши. Что же, если вы иной раз лишнее себе позволяете…
Но непонятно было, почему он сейчас, в столь радостный день, так неожиданно вспылил. Никитка очень обиделся, даже кусок не шел ему в горло. Почесывая затылок, мальчик сидел с опущенной головой, искоса поглядывая на отца. Вот отец поднес рыбку ко рту, но вдруг уронил ее на землю, и из глаз его выкатились две крупные слезы. Блестя на солнце, они медленно поползли по щекам.
Этого Никитка уже не мог выдержать. Он вскочил на ноги, юркнул в шалаш и забился в уголок. Его душили подступающие к горлу слезы. Было непонятно: то ли он обиделся на отца, то ли жалел его.
Немного погодя Егордан подошел к шалашу и тихо позвал сына:
— Никита!..
Мальчик повел плечами, отвернулся и всхлипнул.
Отец подошел к нему, прижал его к своей широкой груди и дрожащим голосом зашептал:
— Никита! Ну, будет! Ну, довольно, миленький дружок мой!.. — Наконец ему удалось немного успокоить сына, и он ласково сказал: — Зачем же ты, милый, заришься на чужое масло? Нехорошо ведь быть завистливым…
А когда мальчик с негодованием отверг его подозрения, он смущенно добавил:
— Мне-то ведь показалось, что ты на чужое масло заришься. Тут я и подумал: «Неужто мой сын так всю жизнь и будет с завистью глядеть на чужое добро?!» Вот я и накричал на тебя с горя, ну и сам… и сам вдруг ослаб… Чернушка сдохла, Рыженького отняли… Дедушка с бабкой, мать и я всю жизнь мучились в батраках. Думали, может, вы хоть станете людьми. Где уж там! И вы такими же нищими растете. И Чернушка пропала, и Рыженький…
— Да пусть хоть все пропадет! — перебил его Никитка. — Пусть! Вот мы с Алексеем скоро вырастем…
— О, это уже слова настоящего мужчины! — радостно воскликнул Егордан. — А я, глупый человек, чуть не поддался горю…
Вышли они из шалаша не только примиренные, но и обнадеженные мечтой о будущем.
За три дня жизни в тайге они вдоволь поели свежей рыбы да еще заготовили значительный запас жареных и засушенных на барчу гальянов. Осматривать и переставлять верши Егордан ходил сам. Старик и мальчики оставались кухарить. А в свободное время Никитка читал хрестоматию для внеклассного чтения, которую он всюду таскал с собой, и рассказывал прочитанное Гавришу. Дед тоже не дремал. Он обнаружил поблизости тетеревиный ток, за два дня огородил там большой участок и расставил петли. А на третий день он уже принес двух красивых и воинственных косачей.
На четвертый день, рано утром, едва только сели за чай, неожиданно появился Дмитрий Эрдэлир.
Оказывается, за время их отсутствия власти объявили мобилизацию якутских мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати шести лет. Вот князь и послал его ночью в тайгу за Егорданом, хотя тому уже давно перевалило за сорок.
— А что, если мы не явимся и будем скрываться в тайге? — предложил Дмитрий, рассказав о новости.
— Да что ты! — изумился Егордан. — Куда же я скроюсь с маленькими детьми да со стариками!.. Как же нам быть? Хоть бы учитель с фельдшером были здесь, а то и посоветоваться не с кем. Мне ведь уже за сорок, зачем же меня-то вызывает князь!
— Это они нарочно в такое время подгадали, когда нет ни учителя, ни фельдшера, — с досадой проворчал дед Лягляр.
— Ну, раз зовут, надо идти. Видно, ничего не поделаешь, придется вечерком собираться. Может, ты с мальчиками тут побудешь? — обратился Егордан к отцу.
— А как же это я без тебя?.. — и дед Лягляр поперхнулся слезами. — Я без тебя не могу…
— А мне кажется, рановато еще нам плакать. — Эрдэлир растерянно поглядел по сторонам. — Да, мать у меня умница была, — с грустью добавил он, — вовремя, оказывается, умерла. Тоже бы говорила сейчас: «Я без тебя не могу!..»
Сняли верши и петли и к вечеру тронулись в обратный путь, нагруженные запасами мелкой рыбешки.
Вот когда, оказывается, пришла настоящая беда!
Люди переходили из юрты в юрту, плакали, прощались. Попавшие в список просили грамотеев вырезать на дереве или на стене жилищ свои имена: пусть это будет памятью о них остающимся. Ходили слухи о самоубийствах, об умышленно нанесенных себе увечьях, о внезапном исчезновении людей. Рассказывали, что где-то в верховьях Талбы два друга повесились на одном дереве.
Крупные баи каким-то образом выпали из списков и тем самым освободились от солдатчины. Все они оказались либо наслежными князьками, либо улусными головами, либо писарями и уж во всяком случае не подходили под мобилизационный возраст. Выяснилось также, что все они издавна страдали всевозможными болезнями.
Никуша Сыгаев и Лука Веселов, как только узнали о мобилизации, сразу отправились в улусную управу и вернулись оттуда со справками о «негодности по состоянию здоровья». У Луки Губастого вдруг обнаружилась грыжа, и ходил он теперь согнувшись. Никуша Сыгаев тоже с трудом передвигал ноги, да и то лишь опираясь на палку; у него открылась какая-то давняя болезнь: оказывается, в детстве его лягнул жеребенок. Павлу Семенову и Роману Егорову поп выдал выписку из метрической книги, откуда явствовало, что они на неделю старше призывного возраста.
Егордан и Андрей Бутукай тоже обратились к попу за выпиской, но тот лишь накричал на них:
— Откуда у меня могут быть ваши метрические записи, глупые вы головы?! Ведь церковь-то здесь построили всего пятнадцать лет назад!.. Вас, должно, крестил наездом поп из нагылской церкви, а метрики отослал в город. Пишите туда своим друзьям-антихристам — фельдшеру и учителю, авось помогут вам уклониться от защиты царя и отечества…
Тем дело и кончилось. В список попали бедняки да батраки. Бились они, настигнутые страшной бедой, словно рыба в неводе.
За двое суток до отъезда мобилизованных народ собрался в центре наслега, где вечером стихийно возник прощальный горестный пир.
Широкая долина огласилась стонами и рыданиями.
На опушке развели огромные костры из сухих бревен, заготовленных кем-то для постройки нового дома. К чему теперь жалеть добро!
До самых небес взвились огненные языки. Вскоре занялись молодые лиственницы и сосны, от чрезмерного жара хвоя с них осыпалась пеплом. Люди закричали, того и гляди вспыхнут юрты. Где-то визжали собаки, мычала скотина.
Поднялась суматоха…
Толпа бросилась к соседнему озерку. Таскали воду берестяными ведрами, чайниками, даже картузами. Но пламя взметало воду к небу и разгоралось все сильнее. Тогда мужчины вооружились кольями и стали откатывать горящие бревна в озерко. Бревна шипели и дымились, разгребая черную воду огнем, точно веслами, и наконец потухали.
Народ немного утих, но не успокоился.
У кого-то за бесценок была куплена яловая жирная корова. Ее тут же ударили топором по лбу, быстро освежевали, разделали и укрепили над костром котлы с мясом. Все совершалось как-то поспешно, лихорадочно, в полном смятении.
В толпе слышались возмущенные голоса:
— Сын такого-то бая освободился… Зять такого-то тойона спасся…
Потом ропот стал еще более явственным:
— Почему забирают только бедных людей?
— Убежать бы надо! Чтобы в день отправки никого не нашли! — раздался в толпе сильный молодой голос.
— Это кто? Кто это там разоряется?
Князь Сыгаев, поп и несколько знатных стариков всматривались в толпу, прикрыв глаза ладонями.
— Ох, доиграются! У царя руки длинные, у закона глаза зоркие! Да кто же это там шумит?
— Это я! Я говорю! — и из толпы выскочил высокий, стройный Афанас Матвеев. — Пусть ваш длиннорукий царь сам за себя воюет, а мы не желаем за него да за буржуев кровь проливать!
— Составить протокол на него! Где Никуша? — засуетился князь. — Занести в протокол слова этого бунтовщика! Слышите, вы все будете свидетелями…
— Слышим! — кричали отовсюду. — Нам война царская не нужна! Не пойдем! Ты сам иди помогать своему царю.
Князь со своими приближенными молча отошел в сторону.
Самые сокровенные думы были высказаны здесь, самые затаенные чувства вырвались в ту ночь наружу. Тихие девушки, в обычное время кроткие и смиренные — кажется, пройдут такие по земле и травинки не пригнут, — открыто выражали свой гнев и, не стесняясь, оплакивали милых. Поблескивая серебряными украшениями, плавно, как лебедушки, приближались они к растерявшимся молодым людям и с рыданиями бросались им на шею.
Взволнованный Дмитрий Эрдэлир властно отстранил рукой старого Боллорутту, а сам остановился перед Майыс, не в силах вымолвить ни слова, беззвучно хватая ртом воздух.
Кажется, только одна Майыс пребывала в ледяном спокойствии. Она безучастно глядела своими немигающими карими глазами куда-то вдаль, поверх Эрдэлира, поверх толпы. Но вот что-то промелькнуло в ее лице, и она заговорила:
— Знай, Дмитрий: у меня всегда на душе светлело и дышалось свободнее, когда я вспоминала, что ты живешь близко и, может быть, тоже думаешь обо мне. А сейчас ты для меня… сейчас… Ну, давай простимся.
Бережно, как маленького, взяла она Эрдэлира обеими ладонями за лицо и смело поцеловала его в губы.
— Не плачь, Майыс, ну, не плачь… — словно вкладывая в эти слова всю свою прекрасную душу, тихо попросила некрасивая Агафья, жена Дмитрия. — Я сама…
И, как бы отстаивая свое право на слезы по Эрдэлиру, сама беззвучно зарыдала.
Старый Боллорутта переминался с ноги на ногу, не зная, то ли ему обрушиться с посохом на Эрдэлира и Майыс, то ли отойти в сторонку и сделать вид, что он ничего не замечает.
А рядом старик и старуха, дряхлые, в изодранной одежде, повисли на единственном сыне, не в силах совладать со своим горем.
Слезы… Кругом слезы…
Вон собралась группа молодых людей. Они срубили стройную лиственницу, содрали с нее кору и вытесали столб с трехгранной вершиной, который водрузили тут же, в центре наслега, в память о постигшем народ несчастье. «Столб горести»…
Под утро, когда яркое солнце уже поднималось над талбинскими горами, толпа начала расходиться. А к полудню внезапно разнесся радостный слух, что якутов в солдаты не берут. Каждый считал, что именно он первым узнал эту новость, и торопился сообщить ее другим. Кто впопыхах хватал чужую шапку, кто вскакивал на чужого коня. Люди бежали во всех направлениях, а столкнувшись в пути, приветствовали друг друга ликующими возгласами.
— Эй, друг, слыхал, не возьмут в солдаты! — кричит какой-нибудь Иван Петру.
— Да! Вот здорово! — ответствует Петр.
Они обнимаются, целуются и устремляются в разные стороны. Обежав всех соседей, они снова сталкиваются.
— Вот и спасение пришло! — кричит на этот раз Петр Ивану.
— Радость-то какая! — отвечает Иван.
Они опять кидаются друг другу в объятия и бегут дальше.
Вскоре ликование охватило весь наслег. Никто не устраивал торжества, никто не созывал народ, но все снова собрались на старом месте. Многие еще со вчерашнего дня не уходили отсюда: бродили гурьбой, пели, угощали друг друга.
Прежде всего повалили «Столб горести» и отволокли его в сторону. Потом срубили в лесу еще более высокую и стройную лиственницу, содрали с нее кору и вытесали столб с семигранной вершиной, который установили в готовой яме и назвали «Столбом радости».
Потом в пяти местах развели большие костры. В разгар торжества, пренебрегая высокой ценой, купили у кого-то отгульную жирную кобылицу, ударили ее топором по лбу, вмиг освежевали и разделали всем на угощенье.
Радость царила кругом.
Вот быстроногие кони, как чайки, понеслись по равнине. За ними с лаем кинулись, вытягиваясь во всю длину, сбежавшиеся со всех дворов псы. Но они безнадежно отстали от коней и от такого стыда и позора вскоре закрутились в великой собачьей драке, не обращая уже ни на что внимания.
Затем начались кылы «по двенадцати меткам». До этого дня редкий человек в наслеге мог прыгнуть двенадцать раз подряд при расстоянии между метками больше чем в три широких шага. Сегодня же все участники проделывали это с легкостью. Только когда длину прыжка еще увеличили и расстояние между метками достигло четырех шагов, люди стали сдавать и один за другим выходили из игры.
Афанас Матвеев был среди соревнующихся. Вот он закусил нижнюю губу, слегка пригнулся и посмотрел исподлобья на окружающих. Потом поплевал на ладони и уже собрался было прыгнуть, но застыл в неуверенной позе.
— Афанас, дружище! Смелей, — крикнул Эрдэлир из толпы стоявших стеною зрителей.
Афанас разбежался и, не достигнув первой черты примерно на ширину кулака, запрыгал на одной ноге, перескакивая метку за меткой. Последний его прыжок превысил заданное расстояние на целую четверть. Но тут он поскользнулся, упал на спину и покатился по земле.
— Смотри!.. Лишний прыжок сделал!..
— Что ты! Наоборот, на один меньше!
— Ну что вы за люди? Как раз столько, сколько нужно!
Афанаса поздравляли с победой.
Прыжки сменились якутской борьбой. Были здесь люди, слывшие могучими борцами. Их так и звали: Егор Силач, Степан Клещи, Федор Топор, Григорий Молот. Но Лука Губастый давно одолел их всех. Кстати сказать, как только дошли вести об отмене мобилизации якутов на войну, у Никуши Сыгаева мгновенно прошла хромота, а у Луки исчезла грыжа. И вот сейчас Лука поглядывал по сторонам в поисках достойного соперника. Кто же с ним потягается? Все боятся.
Лука стоял, засучив рукава, скрестив на груди волосатые руки, и скучающе наблюдал за борьбой. Казалось, его курносый нос стал еще короче, а морда, и без того красная, еще больше налилась кровью. Неожиданно он скривил толстые губы и заскрежетал зубами. Потом решительно ударил ладонью о ладонь, быстро просунул между двумя сцепившимися борцами свои огромные кулаки и, оторвав парней одного от другого, придавил обоих к земле. Заиграла, как говорится, в нем сила! Потом широко развел обе руки и пошел прямо на толпу. Кто приседал, кто отскакивал в сторону, кто, не успев посторониться, валился на зеленую траву. Так перед Лукой Губастым открывался широкий проход сквозь толпу, которая вслед за ним смыкалась опять. Только медлительный Василий Тохорон продолжал стоять на своем месте. Лука надвинулся на него грудью. В толпе громко засмеялись над неповоротливым, молчаливым батраком, который не сумел быстро отстраниться.
— Это кто? — крикнул Лука.
— Человек. Не видишь, что ли? — загудел великан.
Лука схватил его левой рукой за шею и дернул к себе. Тот не пошевельнулся. Тогда Лука попытался сдвинуть Тохорона с места, напирая на него правым плечом. Но и это не вышло. Лука некоторое время постоял, как бык перед боем, недоуменно уставившись на дерзкого упрямца, и вдруг набросился на Тохорона. Он схватил противника обеими руками за поясницу, силясь поднять его и перекинуть через ногу. Но Тохорон сжал обе руки Губастого и рывком оттолкнул его от себя. Лука, перебирая ногами, отлетел на несколько шагов и ударился спиной о «Столб радости». Люди даже рты разинули.
Когда Тохорон широкими, неторопливыми шагами направился к посрамленному Луке, тот грузно опустился на землю и, обороняясь, протянул вперед руки.
— Не тронь! — глухо произнес он. — Не надо, Тохорон!
Так неожиданно выявился в наслеге настоящий богатырь. Толпа наградила его восторженными возгласами.
Каждое лето, до сенокоса, фельдшер и учитель уезжали в город. С ними отправлялся и непоседливый Федор Ковшов, неизменно объяснявший свои разъезды короткой фразой:
— Людей посмотреть и себя показать.
Якутск от Талбы далеко. Путешествие туда на вьючных лошадях длилось дней семь-восемь. Да обратно столько же.
В отсутствие учителя и фельдшера жители наслега чувствовали себя словно осиротевшими. Зная об этом, Кириллов и Бобров через Афанаса уведомляли по почте здешнее население, когда они намеревались быть дома. Это обычно порождало новые волнения.
В самом деле, чего только не наказывали им привезти из города: чай и табак, дробь и косы, ситец и бусы. Да мало ли? Тут уж вспоминали все, в чем испытывали нужду, забывая лишь, что переметные сумы трех верховых коней далеко не все могут в себя вместить. Забывали и о том, что учитель и фельдшер ездили в город по пыльной дороге в мучительный зной не для собственного удовольствия, а потому, что того требовали нужды школы и аптеки. Но об этом как-то меньше всего думалось. Зато с каким нетерпением ждали в наслеге возвращения путешественников! Сколько добра привезут они, сколько новостей расскажут!
Говорили, что в городе фельдшер навещал других сударских. А это люди такие, что и во тьме возле них светло. Уж они-то расскажут Боброву, как победить несправедливость на земле! Недаром он, да и Кириллов тоже обычно приезжали из города с просветленными лицами и сияющими глазами. Оба они, несмотря на усталость, становились после поездки энергичнее, подвижнее, будто окунулись там в сказочную живую воду.
На этот раз еще не было получено от Боброва и Кириллова известия о выезде, и ожидание еще не достигло предела, когда однажды летней ночью в Талбе появился Федор Ковшов, ведя за собой трех навьюченных коней. Привез он печальную весть: учитель с фельдшером остались в городе. Их отстранили от работы и будут судить за то, что в пасхальную ночь они произносили перед народом речи, направленные против царя и религии.
Узнав, что власти начинают интересоваться и его персоной, Федор Ковшов с большой поспешностью выехал обратно, взяв с собой трех коней и все покупки. Бобров коня своего подарил Афанасу, а все, что вырастет к осени на огороде, велел раздать неимущим ученикам. Он кланялся друзьям и просил не забывать его. Кланялся также и учитель всей своей родне и родному наслегу. Оба просили передать бедным людям, чтобы жили они между собой в мире и согласии и не поддавались ни князю, ни попу, потому что скоро все равно их власти придет конец.
В тот же день Федор роздал по списку все заказы, вручил Егордану фунт дроби и сто пистонов, а ночью уехал в Охотск. К утру за ним прискакал из улусной управы одноглазый посыльный Иван. Несмотря на настояния князя снарядить за Ковшовым погоню, Иван вернулся восвояси, сославшись на то, что ему не приказано переходить через Талбу.
Печалился наслег по своим лучшим людям. Зато князь, поп, Тишко и богатеи торжествовали победу.
В нужде, да не найтись,
В маяте, да не пожаловаться!
В узкой долине Талбы-реки издавна живут три брата Егоровы.
На прибрежном лугу, над самой водой, стоит дом старшего брата — Михаила Егорова. Изба среднего брата, Григория, находится на другом конце. А посреди долины живет их младший брат — Роман Егоров.
Братья мало чем походят друг на друга. Люди они разные и по внешности, и по повадкам, и по характеру. Взять хотя бы старшего — Михаила. Это стройный человек, с безусым лицом, отличающийся, несмотря на то, что ему пошел шестой десяток, стремительной, легкой походкой и ясной, живой речью. Движения и жесты его уверенны, ловки, точны. Во всей его фигуре и в поведении чувствуются спокойствие, простота и независимость. Человек он прямодушный и пылкий, сразу все в глаза скажет, либо одобрит, либо осудит, но уж зато напрямик, в отличие от Григория, который лишь неопределенно улыбнется, но свое мнение ни за что не выскажет.
Что касается Григория, то он тоже высок ростом, но сутулится и на ходу широко размахивает руками. Самое характерное в нем — большой нос с горбинкой, большие карие глаза и звучный голос. Если Михаил все умеет и за все берется с охотой, то Григорий, напротив, во всем неумеха. Если у Михаила мебель и инструменты отличаются легкостью и красотой, что ни вещь — игрушка, то у Григория они неуклюжи, тяжелы, массивны, ну прямо колодки, что надевают лошадям на ноги, чтобы не ушли далеко, когда пасутся.
Михаил еще в молодости отделился от родителей, когда Егоровы были бедны. С тех пор он так и не разбогател, но живет куда лучше и чище Григория, который чрезвычайно скуп и мелочен, одевается неопрятно и питается скудно. Григорий, впрочем, сознает это и потому побаивается старшего брата, его резких, прямых суждений.
Роман, самый богатый из братьев, часто бывает в городе, разъезжает по далеким наслегам, знается с состоятельными торговыми людьми и старается жить на новый манер. С ним живут и старики, отец и мать, отчего эту семью Егоровых, в отличие от двух других, зовут «стариковской».
Роман, по примеру теперешних богачей, сам не работает, а лишь торгует и путешествует. Однако в сделках он обычно чудит и остается в проигрыше. Добрую, хваленую лошадь Роман способен променять на двухгодовалого безрогого «заморского» бычка. А спустя некоторое время он вдруг убивает бычка на мясо именно за то, что тот безрогий. Он может за очень высокую цену купить двустволку и после первой же охоты, вернувшись без дичи, за бесценок продать новое ружье знакомым купцам.
Роман обзавелся швейной машиной и сепаратором. Такими вещами могли похвастать в наслеге только Сыгаевы. Но шить на машине и пользоваться сепаратором можно было только в отсутствие отца — одноглазого, высокого, иссохшего старика Егорши. А старуха мать хоть и ворчала вначале, увидев новинку, — к чему, мол, это нам, и без этого всю жизнь прожили, — потом быстро примирилась и теперь принимает деятельное участие в утаивании новых вещей от старика.
Старик Егорша говорит громко, с пылом, движения его резки и порывисты, — видать, в молодости был сильным и проворным человеком. А о старухе говорят, что она была еще сильнее и работала даже лучше своего мужа. Когда Егоровы были еще бедны, она прорубала пешней прорубь для подледной рыбалки, а он едва успевал выгребать за ней мелкий лед.
Старики рассказывают:
Однажды Егоровы скирдовали сено. Сам Егорша стоял наверху и подравнивал верхушку стога, а Аннушка вилами подавала ему по полкопны зараз.
Вдруг подул ветер, появились черные тучи, прорезаемые молниями, где-то далеко и глухо загремел гром. Люди вокруг стогов засуетились. Как раз к тому времени Аннушка стала все реже кидать наверх сено. Потом вовсе остановилась и тихо сказала мужу:
— Недужится мне что-то. Не смогу, видно, работать. Придется домой идти.
— Вот еще, нашла время! — закричал сверху муж. — Что ж, по-твоему, гроза пощадит наше сено! Покончим с делом, а потом и рожать можешь!
Собрав последние силы, Аннушка принялась отчаянно работать вилами.
— Потише! — закричал муж. — Не даешь подравнивать да утаптывать как следует. Не спеши, до грозы еще успеем.
Аннушка ушла в шалаш, так и не подав две оставшиеся копны, и вскоре, словно в ответ на негодующее ворчание Егорши, послышался плач ребенка, которого затем нарекли Романом.
Еще рассказывают, что впоследствии Егорша Егоров месяц был кучером у приехавшего из Охотска купца. Купец тот, проболев один день, умер, а Егорша с того времени стал быстро богатеть.
У Лягляриных дела обстояли худо. Короткую пору ловли гальяна они упустили, да к тому же наступала пора сенокоса и возвращаться в тайгу они уже не могли.
Дело шло к осени. Как-то вечером Егордан долго сидел у камелька в молчании, опустив голову. Вот он тяжело вздохнул и печально обратился к жене:
— Ну, друг Федосья, значит придется мне идти. Делать, видно, нечего.
— Что ж, пожалуй, иди, Егордан-друг, — так же печально ответила Федосья, сощурив глаза и стараясь дрожащими худыми пальцами вдеть нитку в иголку.
Егордан молча напялил на голову свою истрепанную матерчатую шапчонку и тихо вышел из юрты.
— Куда это отец? — спросил у матери Алексей.
— К баям, милый, проситься в батраки… Куда же еще? Приходит конец нашему вольному житью… — И, обнимая прижавшихся сыновей, она добавила: — Да, милые мои, беда ваша, что родились вы у бедняков!
И все трое они долго горевали в тот вечер об утраченной свободе.
Только маленький Семен, лежа на нарах, болтал что-то на своем никому не понятном языке и весело сучил ножками и ручками.
Вскоре Ляглярины перебрались в богатую юрту Григория Егорова, договорившись батрачить у него с покрова до весеннего Николы. К тому времени в наслеге давно уже закрылась аптека, закрылся и пансион при школе. Овощи фельдшера частично продали, а частично поделили между пятнадцатью беднейшими учениками. Никите досталось полкуля картошки и два рубля деньгами.
Родители выбивались из сил. За пять рублей Егордан вынужден был от зари до зари работать на хозяйском дворе, а Федосья за трешку не вылезала из хотона, в котором было около восьмидесяти голов скота. Кроме того, за эти же деньги ей приходилось молоть на тяжелых жерновах хозяйское зерно.
Никита стал ходить в школу из дома. Теперь у них был новый учитель, седой, трясущийся от старости человек. В первый же день он сказал ученикам, что им необходимо особенно серьезно готовиться к уроку закона божьего и аккуратно посещать церковь.
— А если бога нет? — выпалил Никита. — Зачем все это?
Он пересел уже на парту четвероклассников, а потому чувствовал себя старшим среди ребят.
Учителя, видно, нисколько не удивили слова мальчика. Не поднимая головы и не глядя на маленького безбожника, он заговорил смиренным голосом:
— Есть бог или нет — это особый разговор. Но таков существующий от века порядок, который не мы с вами устанавливали, а следовательно, и не нам с вами его нарушать… Надо блюсти закон. А то один не захочет в церковь ходить, другой не захочет учиться, а я… а я вдруг не захочу учить вас. Что же тогда получится?..
Алексей почти всегда жил у деда. Родные часто навещали друг друга. У Романа хорошо. У него много еды, часто бывают гости, а когда старого Егорши нет дома, дети могут свободно резвиться и шуметь. Жена Романа Марина сама больше всех шутит и смеется, у нее хороший характер. Бабка Никиты Варвара Косолапая, дерзкая и сильная старуха, порой забывается и в отсутствие Егорши и Романа покрикивает на всех домашних и даже на хозяйку.
Старик Егорша любит сидеть по вечерам у камелька. Сняв рубаху, он греет свою голую спину. Если старик в хорошем настроении, он очень интересно рассказывает о своих приключениях в молодости. Но если он не в духе, то ругается, почесывая шею, обзывает всех собаками и, свирепо ворочая единственным глазом, кричит на присмиревших детей:
— Потише, вы!
В такие вечера юрта погружается в печаль и уныние. Даже огонь, кажется, скупее горит в камельке, и женщины, сидя в левой половине юрты, шепчутся:
— Опять пришла беда!
Не дрожит перед грозным стариком только один человек — это вечная батрачка бабка Варвара. Все боятся, как бы они не столкнулись.
— Если уж схватятся, — говорит обычно Марина, — их и не растащишь.
К счастью, бабка редко выходит из хотона, а старик весь день возится на дворе.
В доме Григория гостей бывает мало, нет здесь никаких развлечений, хозяин никуда не уезжает, ест и одевается не лучше своих батраков, да и работает не меньше их. Вот уж истинный раб собственного богатства! Его жена Харитина, круглолицая, со щербатым ртом пожилая женщина, одна из лучших жниц в наслеге. Широко размахивая руками и быстро тараторя, она все делает споро и ловко. Когда Харитина сердится, она тараторит особенно громко и быстро-быстро моргает густыми длинными ресницами. Если уж она разойдется, то уймется не скоро.
— Наряжалась ли я когда-нибудь, как все женщины? Сидела ли я когда-нибудь, положив ногу на ногу, подняв голову, как полагается настоящей хозяйке?! Было ли у меня когда-нибудь время пошутить и посмеяться, сходить в церковь или в гости?! Ведь нет! Всю жизнь завалена я работой. А ты еще говоришь «хороша»… Не благодаря ли мне ты, тупой и глупый человечишка, еще имеешь скотину да живешь хозяином в этой юртенке?
Григорий сидит спиной к камельку, и огонь освещает узкую полоску его тела между короткой полотняной рубахой и старыми, рваными штанами. Он сидит, опустив голову, медленно сводя и разводя концы пальцев, он привык к трескотне своей жены и поэтому не обращает на нее внимания, думая, очевидно, о чем-то своем. Однако, совершенно не сердясь на нее, он изредка поднимает голову и равнодушно бормочет:
— Да, ты, право, хороша! — и, снова опустив голову, погружается в свои думы.
Эти тихие слова разжигают Харитину, словно масло, подлитое в огонь. Пламенем пылает она, бурей гудит, извергая поток гневных слов.
А когда она наконец утомляется или, отвлекшись чем-нибудь, начинает утихать, опять, поднимая новую волну негодования, слышится мирное:
— Да, ты, право, хороша!..
Но все это вдруг прерывается, словно захлопывается тяжелая крышка: то ли неожиданно пришел гость, то ли начали бодаться коровы в хотоне, то ли произошло еще какое-нибудь событие. Как только Харитина прерывает свое страстное ораторство, все входит в прежнюю колею: никаких обид, никакой вражды, и виновных нет, и ничья правда не торжествует.
— Как думаешь, дружок, немного дроби, что ли, купить? Весна ведь наступает, — обращается Григорий к жене.
Харитина, как бы задумываясь, прикрывает левый глаз и говорит:
— Не знаю, друг… Одежда и обувь сильно рвутся на охоте.
— Ну, одежда! Такую, как на мне, и жалеть нечего! — Григорий осматривается и продолжает: — Может, настреляем уток и гусей…
— Как же! Конечно, гусей! Ты и лебедей настреляешь!
— А что же! Может, и лебедей! Жаль, что прошлогодние два лебедя…
— Ну и хорошо! — прерывает жена. — Говорят, иногда это духи неба облетывают весеннюю зиму…
— Да говорят, — бормочет Григорий, вдруг смутившись. — Может, и так. Тогда, конечно, хорошо, что улетели они… — и спешит переменить разговор.
Однажды за чаем, оспаривая уверенность жены в том, что «все дает бог», Григорий сказал:
— Вдруг я подарю вот Никите жеребеночка-кобылочку? Может, я и на самом деле отдам ему жеребеночка. Тогда, глядишь, через десять лет он богачом станет, десятка три лошадей к тому времени выходит. Очень легко стать богатым! И бог тут ни при чем!
С тех пор Никита и во сне видит этого жеребенка и наяву не забывает, только и думает о нем. Жеребенок подрастет, станет лошадью и принесет ему еще кобылку. Никита подарит ее Алексею. И вот уже все жеребята подрастают, становятся кобылицами и все приносят жеребят. Вскоре лошади Лягляриных целым табуном будут стоять у дымокуров, чтобы мошкара не липла, мотая головами и жмуря глаза от дыма. У Никиты и Алексея будут лучшие лошади, лучшие дома, они окончат городскую школу и станут учителями — защитниками бедняков.
Федосья чистит хотон. К вечеру она сгребает большую кучу навоза, потом лопатой выбрасывает его в узкое маленькое окошко. Сама хозяйка, стоя на улице, складывает балбахи. Хозяйка и батрачка постоянно ругаются. Забыв про работу, одна заглядывает в окошко, другая высовывается из него. Ругаются они весь вечер.
Изредка Григорий замечает:
— Егордан, видно, эти бабы никогда не перестанут. Что делать?
Егордан боится хозяина, потому не знает, что и ответить.
— Кто их знает… — нерешительно бормочет он и начинает шепотом уговаривать Федосью.
Но Федосья не унимается, — стоит только заговорить хозяйке, и она не желает оставаться в долгу.
— Наступить на мышонка, так и он запищит, — громко говорит Федосья мужу. — А ведь я человек, кажется. Хоть я и батрачка, а она богачка, а обиду терпеть тоже неохота…
— Опять мое богатство мозолит ей глаза! — восклицает Харитина. — Мне богатство бог дал…
— А мне почему не дает? — недоумевает Федосья. — Всю жизнь гну спину, а все батрачка. Почему же бог меня забывает?
— У него и спроси.
— Нет уж, ты у него спроси. Ты ведь с ним больше знакома.
Ответы Федосьи точны, остроумны, насмешливы, но ее удел — только обороняться, а не наступать. У Харитины огромное преимущество: она свободно орудует множеством унизительных словечек по адресу бедноты. И споры неизменно кончаются поражением Федосьи, ее обиженными всхлипываниями.
Никита сидит с книгой в руках у остывающего камелька. Мальчик взволнован. Едва сдерживая слезы, он строит планы избавления матери от Харитининых обид. Вот он становится взрослым, и они вдвоем с матерью переселяются далеко-далеко в тайгу Эндэгэ и там счастливо живут. Он охотится и рыбачит, а мать варит ему и шьет. Потом она становится совсем старенькой и, обняв его, тихо умирает. Уже мертвая, жалея своего осиротевшего сына, она льет слезы. Никита покрывает свою мертвую мать корой, а поверх коры набрасывает зеленые ветки, чтобы не тронули ее тела звери и птицы (в его представлении почему-то всегда лето)… С грозными глазами он мчится к Харитине, срывает дверь, влетает в юрту и свирепо и яростно кричит ей: «Моя мать умерла! Ты ругала ее, ты заставляла ее плакать? Вот теперь посмотрим, кто из нас заплачет! А ну, вставай, поговорим!»
Никита вскакивает, с шумом повалив табуретку. Все оглядываются на него, а он, отступив в темноту и не зная, как выразить свой гнев, вдруг начинает громко петь:
— Вот это да! — удивляется Григорий. — Вы все ругаетесь, а Никита молитву поет.
— Как же, молитву! — равнодушно замечает сын хозяина, флегматичный Андрей, окончивший прошлой весной талбинскую школу.
— Песню сударских, должно, поет, — догадывается разгоряченная ссорой хозяйка. — «Головы богачам-дуракам отрублю» — вот что он поет!
— Ну ладно, — останавливает хозяин жену. — Если по-якутски такое скажет, штаны ему спустим да высечем, а по-русски пусть себе болтает: все равно никто ничего не поймет. Это как кукиш в рукавице показывать. Мы-то не видим, нам и наплевать.
Григорий Егоров как-то поссорился со своим старшим братом Михаилом. Некоторое время они не ходили друг к другу, а встречаясь на дороге — не разговаривали.
Однажды вечером вся семья Григория собралась за чаем. Ляглярины тоже пили чай на другой половине юрты. Когда маленький Семен вышел из-за перегородки и бесцеремонно подошел к хозяйскому столу, Григорий погладил его по голове и сказал:
— Зря этот человек на свет родился, на одно только страдание. Куда бедняку так много детей? Одного-то кормить нечем! Только нищих плодить…
— Как же можно так! — сказала Федосья вслух, а потом долго что-то ворчала про себя.
В это время медленно отворилась дверь. В помещение ворвался морозный туман, и через порог шагнул Алексей, одетый во все взрослое. За ним, кряхтя и охая, плелась старуха Анна — мать братьев Егоровых. Семен с криком бросился к брату.
— Мальчонка-то стоял за дверью и мерз, открыть не мог, — сказала старуха, подходя к камельку.
— Как же ему не мерзнуть, когда «зря на свет родился»…
— Сиди и не болтай! — проворчал Егордан.
— Глупости говоришь! Какая же это мать скажет, что ее дети зря родились… — возразила старуха, не понимая иронии. Потом, постукивая носками торбасов по шестку и грея ладони у камелька, она обратилась к сыну: — Григорий, я к тебе пришла.
Все притихли.
— К тебе пришла… — повторила мать, покашливая. — Говорят, твой брат Михаил сна лишился, из-за вашей ссоры печалится. Он беден оттого, что отделился от нас в те времена, когда твой отец знал еще, что значит грех перед богом и стыд перед людьми, когда мы еще были честными и бедными. Он тебе убай — старший брат, он первый мой сын, первая радость моя… Проси у него прощения и мирись сегодня же! Слышишь, Григорий?
Наступила напряженная тишина.
Наконец Григорий глубоко вздохнул и сказал:
— Я и не знаю, на что он сердится… Он ведь сам…
— А ты проси прощения, ты моложе его.
Опять помолчали, потом Григорий еле слышно повторил:
— Я ведь и не знаю, в чем моя вина перед ним…
Тут затараторила языкастая Харитина:
— А кто говорит, что ты виноват! Тебе говорят: проси прощения у своего убая — и все!..
Наконец Григорий согласился идти к Михаилу, и старуха ушла.
Немного погодя за нею вышел и Григорий, сунув в карман полбутылки водки.
— Никита, сбегай узнай, — приказала Харитина.
Выскочивший Никита обогнал сперва Григория, затем медленно плетущуюся старуху и первым влетел в избу Михаила.
Хозяин дома сидел перед камельком. Его жена Елена пекла лепешки. Все их дети находились тут же. Крупные и сильные, похожие на отца, они напоминали утят перед взлетом.
Медленно вошел Григорий. Он молча вытащил бутылку водки, налил водку в чашки, стоящие на столе, и сказал:
— Выпьем, убай!
— Нет! — крикнул Михаил. Он вскочил на ноги, сорвал с вешалки старую шубу и шапку, быстро оделся и подпоясался длинным кушаком.
— Выпей, Михаил, и не сердись на меня.
— Нет, не хочу…
В это время появилась старуха Анна. Она стащила с головы Михаила шапку, что было весьма нелегко, так как голова ее едва достигала груди сына, сняла с него кушак и, подталкивая его в спину и слегка подстегивая кончиком кушака, сказала:
— Помирись, Михаил! Я скоро умру. Как я приду к богу, оставив на земле своих родных детей в ссоре? Как?! Скоро, скоро уйду к нему на суд, я знаю. И без того у меня вместе с вашим жадным отцом, должно быть, накопилось много грехов… Ну, Михаил, слышишь?!
Хотя Михаил и расчувствовался от слов матери, словно ребенок, однако, не поднимая головы, пробормотал:
— Не помирюсь… И угощения не приму… Он… Я в большой обиде на него… Возгордился он своим богатством, перестал уважать меня, умничает: «Зачем, говорит, тебе много детей, раз ты беден!..» Проехал мимо на коне и даже слова не сказал.
— Выпей, помиримся, — переминался с ноги на ногу Григорий, с чашкой и бутылкой в руках. — Прости меня, убай…
— Помиритесь, пока не отстегала я вас обоих как следует! — кричала старуха слабым голосом на сыновей-великанов.
Никита не выдержал, выскочил из юрты и пустился бегом домой.
— Ну что, помирились? — встретила мальчика Харитина.
— Старуха Аннушка побила Михаила. Собирается побить обоих.
— Пошел вон, дурак!
Никита даже не понял, в чем он провинился.
Дня через четыре умерла старая Аннушка.
Когда выносили старуху, Михаил, пожилой уже человек, как-то по-детски сиротливо протянул: «Мама!» — и подавился слезами.
— Ай-ай-ай! В таких-то летах о матери горевать! — рассмеялся Григорий. — Бедный сирота!
Младший брат Роман покачал головой, презрительно улыбаясь слабости Михаила.
И все три брата подняли на руки гроб матери, чтобы нести его в церковь, за шесть верст от дома. Старик отец равнодушно открыл перед ними ворота, будто выносили они ненужную в хозяйстве вещь, и вернулся в юрту.
Старик был совершенно безучастен, он даже не сказал ни одного теплого слова о покойнице жене…
Так и прожила добрая мать всю свою долгую жизнь бессловесной рабой этого человека.
Через несколько дней после смерти Анны выпал обильный снег. Старик возился на дворе. Он собирался пойти на кладбище, чтобы очистить от снега могилу своей старухи, но вдруг рассвирепел, вошел в юрту, бросил на нары шапку и рукавицы и закричал:
— Ах вы, собаки! Так-то вы за скотом смотрите! Эта косолапая слепуха телок без присмотра пустила к проруби! Она это нарочно сделала, чтобы съесть их. Только и знают, что объедать меня!
На беду, старуха Варвара оказалась в хотоне поблизости:
— Много ли я твоего съела? А на чем твое богатство держится, если не на таких батрачках, как я?!
Старуха влетела в избу, однако вековой своей границы не переступила, а остановилась возле камелька.
Старик, стоявший в правой половине юрты, заскрежетал зубами и ринулся с поднятыми кулаками на Варвару:
— Что ты сказала? Если чужие люди через тебя богатеют, то почему же ты сама всю жизнь нищая? Посмей-ка еще раз!..
— Попробуй, ударь! Я тебе ребра переломаю!
Варвара скривила рот, вся сжалась, левой рукой схватила старика за тощую грудь, а правый кулак отвела назад, собираясь нанести противнику удар. Она была в этот момент похожа на натянутый лук, готовый послать смертельную стрелу. Старик быстро опустил поднятую руку и, не зная, как выйти из беды, не показав испуга, переминался с ноги на ногу.
Откуда-то прибежала встревоженная Марина и стала умолять обоих прекратить драку. Она подталкивала Варвару в хотон, а старика в правую половину юрты. Опомнившись, старик стал выкрикивать какие-то ругательства и делать вид, будто рвется к старухе. Потом он взял с нар рукавицы и шапку и, громко ругаясь, вышел из юрты.
Кончив сгребать снег во дворе, старик вернулся в юрту и молча сел пить чай перед тем, как уйти на могилу жены.
Дочери Романа Егорова — черноглазая бойкая Дая, ровесница Никиты, и круглолицая робкая Люба, ровесница Алексея, а также сами Никита и Алексей, подобрав ноги, сидели на нарах. Они очень боялись старика, особенно когда тот бывал не в духе. Когда кто-нибудь из них шумел, остальные подталкивали нарушителя порядка локтем и тревожно шептали:
— Если дед рассердится, то из-за тебя.
Наконец старик кончил чаепитие, надел шубу и пробормотал:
— Пойду-ка я к ней!
Никите не сиделось на месте. Как только старик выйдет, начнется игра: Никита будет собакой, а остальные ребята зайцами, он будет их ловить. Поэтому мальчик уже сейчас тихо рычал по-собачьи и страшно ворочал глазами.
Старик надел шапку с наушниками, натянул огромные рукавицы и направился к двери. Втянув головы в плечи и набрав полный рот воздуха, чтобы не дохнуть, дети воровски начали сползать с нар. Но старик вдруг остановился в дверях, поднес рукавицу к единственному глазу, пошевеливая большим пальцем, осмотрел ее и с негодованием сказал:
— Уродка! Не починила рукавицу, поленилась, а сама ушла. Обрадовалась, что умерла, освободилась от меня. Стану я еще снег убирать с ее могилы! Пусть так лежит, лентяйка!..
Старик разделся и повесил одежду. Сняв рубаху, он сел перед камельком, спиной к огню, и принялся почесывать шею.
— Как есть собаки! — проворчал он, потом посмотрел на испуганно замерших детей и грозно бросил: — Потише, вы!
Вечер настал печальный. Счастье отвернулось от детей.
Старику только бы уснуть, потом сколько ни шуми, он все равно не проснется. К тому времени придет с работы любимец детей батрак Егор Найын. Невысокий, широкоплечий и, на удивление всем якутам, рыжеволосый и голубоглазый, он всегда был весел, хотя и слыл неудачником. Говорят, что его родители, многодетные бедняки, когда-то, во времена страшного голода, украли у какого-то богатея бычка. Вызванные к князю отец и мать Найына начисто отрицали свою вину. Свидетелей не было, не было и улик, кроме того, что голову пропавшего бычка нашли вблизи их жилья. Однако ведь ее могли и подбросить… И было решено отпустить родителей Найына. Но в последнюю минуту прибежал маленький Найын и воскликнул:
— О, да ведь это голова того бедняжки бычка, которого мы недавно съели!
В 1912 году Найын работал в Бодайбо лесорубом. Убежал он оттуда после Ленского расстрела и живет с тех под под вечным страхом: ведь могут поймать, арестовать. Ко всем его несчастьям, от него сбежала жена с каким-то бродячим веселым кузнецом.
Но ежегодно в начале апреля наступает для Найына «праздник». Никакая сила не заставит его выйти в этот день на работу. Выпив давно припасенную для этого дня водку, Найын весь день валяется на нарах и, тихо плача, рассказывает, ни к кому не обращаясь и часто повторяя одну и ту же фразу:
— Эх, Ванька, Ванька… Ванька Орлов!..
Он рассказывает, что Ванька Орлов, русский парень, был общим любимцем в артели якутов. Но пошел как-то Ванька на Надеждинский прииск. А потом оказалось, что он отправился вместе с рабочими бороться против буржуев, которые пот и кровь трудового человека превращают в золото. И царские солдаты расстреляли Ваньку Орлова вместе с другими рабочими.
— Кто здесь знает Ваньку? Один я, Найын несчастный, я с ним дружил, ел с ним из одной миски, спал на одной постели. Не было человека прямее и лучше русского парня Ваньки. Вот и русского фельдшера ненавидят наши богачи. Ваньку убили русские богачи, фельдшера ненавидят якутские богачи… Эх, Ванька, Ванька… Ванька Орлов!..
В этот день преображается, становится грозным Найын, скромный и веселый во все остальные дни…
Как только он приходит с работы, все четверо ребят карабкаются на него, ухватившись за широкий ремень, потом прыгают вокруг своего любимца, взявшись за руки и выкрикивая хором:
— Найын, Найын наш милый!.. Пришел, пришел, вот наш друг!
Он очень любит детей, возится с ними, валит их в кучу на нары, накрывает тяжелыми шубами. Увидев Найына, детвора тут же забывает любую печаль. Хоть он и неудачник, ему сопутствует радость, смех, беготня.
Он вырезает для ребят из толстого тальника пестрых коров и пегих быков с круглыми рогами. Немного поиграв, дети «убивают» животных и, разрубая на куски, потчуют ими всех домашних. Найын божится, что больше никогда не сделает ни одной коровы. Но назавтра все начинается снова.
И вот дети ждут, когда заснет старик и придет Найын.
Князева жена Пелагея Сыгаева держит лавку, ссужает деньги под проценты, разъезжает по своему и соседним наслегам, закупает мясо, масло, пушнину. Во время этих поездок она останавливается, а иногда и ночует у местных богачей. Заранее разузнав, когда она пожалует, хозяева встречают ее у ворот, почтительно откидывают полость кошевы, высвобождают почтенную гостью из-под множества меховых покрывал и ведут ее в дом через двор, заранее устланный сеном. А она важно шествует в своей широченной, чуть ли не в сажень шириной, рысьей дохе. Перед нею настежь открываются двери празднично убранных юрт. Батрачек и детей в таких случаях угоняют в хотон и убирают подальше все, что, по мнению хозяев, может не понравиться гостье.
И вот однажды Григория Егорова известили, что старуха Сыгаева выразила желание вечером пожаловать к нему. Поднялась великая суматоха. Готовили особые кушанья, устлали зеленым сеном пол и двор, даже дрова отобрали какие-то особенные, от которых не отскакивают угольки и которые дают ровный свет и тепло. Хозяева оделись во все самое лучшее, умылись и даже Егордана и Федосью переодели в свои платья — разумеется, на время пребывания гостьи.
Все ждали ее с трепетом. Страшно, что она сама собственной персоной вот-вот нагрянет, страшно и то, что она вдруг раздумает или какой-нибудь другой богач соперник сумеет переманить ее к себе, чтобы на целый год опозорить Григория. Принимать у себя в гостях старуху Сыгаеву и боязно и лестно. Вся местная знать горячо обсуждает, у кого в этом году побывает старуха, и идет в наслеге скрытная борьба за эту честь.
Грозная гостья пожаловала поздно вечером. Старуха была, очевидно, в хорошем настроении. Остановившись в дверях и оглядев избу, она не приказала сменить ни сено на полу, ни дрова в печке, как делала, когда бывала дурно настроена. Раздеваясь с помощью перепуганной хозяйки, гостья объявила, что она желает не только заночевать здесь, но и провести завтрашний воскресный день.
Перед сном гостья заметно опьянела. По ее велению ей постелили две постели: одну — на правых нарах, у стены, вторую — на кровати, которую подтащили вплотную к камельку. Полежав немного на нарах, Сыгаиха крикнула:
— Холодно! Хочу в летник!
Егордан со своим хозяином перенесли на руках тяжеленную старуху на кровать.
Полежав немного в «летнике», гостья заорала:
— Жара! Желаю в зимник!
Мужчины бросились к старухе и бережно перенесли ее на нары.
Всю ночь так «переселяли» старуху с одной постели на другую.
— Жира! Мяса!.. Оладий!.. Трубку с табаком!.. Чаю, чаю!.. Строганины!.. Водки!.. — выкрикивала она то и дело, ни в чем не встречая отказа.
К счастью Егоровых, она находилась в благодушном настроении и требовала лишь то, что имелось в доме. А то ведь она могла потребовать и никому не известный «чеколад» или лебяжье мясо и, получив отказ, поднять скандал, надавать безропотным хозяевам громких пощечин и уехать, надолго опозорив их.
Правда, в полночь ей вдруг надоела «ваша» водка, и она приказала, чтобы водку ей принесла жена Романа Марина, да чтобы обязательно сама принесла, а не посылала с кем-нибудь, как нищей! Выскочивший из юрты Егордан разбудил богатых соседей и явился вместе с Мариной, принесшей водку.
Старуха уснула только к утру и весь следующий день проспала на правых нарах. Люди разговаривали шепотом, ходили на цыпочках. К вечеру старуха зашевелилась, повернулась и погладила свой затекший бок.
Люди замерли.
В это время за занавеской Никита и Алексей были заняты веселой игрой. По ногтю, высунутому из кулака другой руки, требовалось угадать, который это палец. Алексей угадал, а Никита, ловко подменив палец, громко фыркнул. Все домашние разом протянули руки к детям и зашикали на них. Никита, решив проскользнуть во двор, пустился бежать, но наскочил на табуретку и с грохотом упал. Случилась беда. На этот раз взрослые не посмели даже шикать на мальчика. Опустив руки, они в страхе уставились на старуху.
— Кто это? — тихо спросила Сыгаиха.
Все молчали. Не дождавшись ответа, старуха твердым голосом проговорила:
— Я же спрашиваю: кто это?
— Да это здешний мальчик… Никита… Случайно, кажется, опрокинул табуретку, — тихо промолвил Григорий.
— Приведи-ка его сюда!
— Иди, Никита, сам подойди: легче будет!
Но мальчик отрицательно покачал головой.
— Я же сказала — приведите! — раздраженно крикнула старуха.
Харитина схватила мальчика и понесла его к старухе. Никита вырывался, но сильная женщина крепко держала его. В нос Никите ударило винным перегаром; старуха прижала его к груди, которая колыхалась, словно трясина, и принялась выщипывать волосы у него на висках. Ей было трудно ухватиться за коротенькие волосенки мальчика, и она ногтями раздирала ему кожу, приговаривая:
— Отец, что ли, у тебя богач, мать ли твоя больно знатная, что ты с жиру бесишься! Иль ты сударским стал и ничего не уважаешь на свете? Зачем шалишь?.. Чего глаза таращишь?
Взрослые что-то шептали, но мальчик ничего не слышал и только по движениям губ догадался, что ему советуют плакать. Он приоткрыл рот, чтобы зареветь, но так и не смог — не было голоса.
Наконец старуха выпустила Никиту. Глубоко вздохнув, она несколько раз ударила ладонью об ладонь, как это делают, когда стряхивают с рук золу.
Наклоняясь всем корпусом, вытягивая шеи и губы, домочадцы беззвучно шептали мальчику: «Беги», — и Никита мигом оказался за печкой. Ну что ж, он отделался довольно легко и мог еще радоваться, что старуха забыла или вообще не знала о том, что Никита когда-то побил ее внука Васю.
К нему подошла мать. Осторожно поглаживая ему виски, она плакала и тихо шептала:
— Сама я ни разу на тебя руку не поднимала, а вот… вот чужой человек…
Тут беззвучно заплакал и Никита. Он плакал не оттого, что ему сделали больно, а просто жалея мать, которая не смогла заступиться за своего сына.
Поздним вечером старуха встала. Она уселась перед камельком, спиной к огню, и, уронив голову, о чем-то задумалась. Засунув большой палец в рот, Алексей уставился на старуху.
— Я приготовила теплую воду… Будешь мыться? — робко спросила хозяйка гостью.
Старуха Пелагея подняла голову, обвела избу близорукими глазами и уже было приподнялась, опираясь обеими руками о толстые колени, но, увидев стоявшего перед нею мальчика, снова уселась.
— Ты кто такой?
— Я Алексей.
— Чей сын?
— Мамин.
— Мамин!
Старуха погладила его по животу, обнаружила в рубахе дырочку и, просунув в нее палец, стала щекотать ребенка. Мальчик скорчился, прижал ногу к ноге, но не двинулся с места. Вдруг старуха дернула пальцем и разорвала рубашку Алексея донизу. Потом она принялась медленно и сосредоточенно рвать рубашку на отдельные полоски. Вскоре от нее остались только спина да воротник. Упрямый мальчик, не вынимая большого пальца изо рта, молча стоял, глядя то на свой голый живот, то на старуху. Из полосок изорванной рубашки старуха скрутила куколку и, хихикая, протянула ее мальчику:
— На, играй!
— Сама! Съешь! — изо всей силы крикнул Алексей, топнув ногой, и, отчаянно размахивая руками, вдруг громко заревел.
Жирное тело старухи сотряслось от смеха.
— Вот урод, да какой еще злой! Так бы и раздавил ногой, если б мог! Надо помереть до того, как он подрастет, а то убьет, пожалуй, раздавит, как лягушку. — Старуха с трудом поднялась, опираясь обеими ладонями о колени, и, направляясь умываться, добавила: — У меня там в сенях две оленьи кожи. Пусть ваша батрачка, прекрасная мать этого грозного мальчика, выделает мне их на замшу и принесет в то воскресенье. Я еще дам ей два аршина ситца на рубашку ее сыну. Кому же охота умирать…
Всю неделю по ночам выделывала Федосья оленьи кожи и в следующее воскресенье, взяв с собой Никиту, пошла к Сыгаевым в Эргиттэ. Пришли они вечером. Князя не было дома, старуха лежала пьяная. Широкую кровать передвинули к камельку, и она каталась там на мягких перинах. У ног ее сидела пожилая одноглазая батрачка и чесала ей пятки. Старуха время от времени высоко поднимала то одну, то другую ногу, водила ею по лицу и шее батрачки и беспрерывно что-то говорила. Иногда она останавливалась и громко хохотала.
Вдруг резким движением ноги Сыгаиха пнула батрачку в лицо и крикнула:
— Пошла вон, кривая чертовка!
Батрачка скрылась, а старуха, с трудом усевшись на кровати, безумными глазами оглядела комнату, потом, посмотрев в сторону закрытой двери в соседнюю комнату, умоляющим голосом позвала:
— Анчик, милая, подойди-ка ты к своей глупой, дурной матери. Подойди, голубушка моя любимая, не брезгай своей дрянной матерью…
Из комнаты неслышно вышла и остановилась в дверях высокая девушка с большими, мечтательными карими глазами и длинной русой косой.
Старуха молча уставилась на дочь. Потом, нервно засмеявшись, спросила:
— Ты жива еще, милая?
Румянец с лица девушки стал постепенно сходить, тонкие губы ее задрожали, и она прошептала чуть слышно:
— Жива, мама…
— Не умерла еще?!
— Нет еще…
— А почему не умираешь?!
Девушка молчала. Она все ниже опускала свою прекрасную голову, потом закрыла ладонью глаза, и плечи ее затряслись.
— Почему не умираешь? — закричала старуха и начала сыпать похабными словами.
Вытерев глаза ладонью, дочь резко выпрямилась и уставилась на мать ненавидящим взглядом.
— Увижу ли я тебя мертвой, удавленной… — вот так, чтобы твой синий язык на грудь свисал?! Ох, порадовалась бы я, ох и посмеялась бы!
И старуха истерически захохотала, потом вдруг, оборвав свой дикий хохот, удивленно оглядела избу и необычайно мягким голосом позвала:
— Иди, милая, сюда… Иди, Анчик, иди, дочка.
Девушка, словно решившись на все, стремительно подошла к матери.
Старуха чрезвычайно ловко схватила ее за подол платья, притянула к себе и начала колотить безжизненно поникшую Анчик по лицу, приговаривая при этом:
— Бедняжка, княжеская любимая дочь, упала в обморок… Упала замертво… Умерла, несчастная красавица, от руки своей матери-уродки!..
Потом она бросила девушку на пол лицом вниз, пнула ее несколько раз ногой в спину и, хохоча, снова повалилась на кровать. Девушка не сразу встала и медленно, как бы нехотя, ушла в другую комнату.
— Анчик… Милую Анчик… — в ужасе шептали люди.
Старуха лежала, тяжело дыша, не двигаясь, — казалось она задремала. Но вдруг, словно что-то вспомнив, подняла свою взлохмаченную голову и крикнула:
— Эй, Семен!.. Семен!
— Я здесь, барыня! — раздался веселый мальчишеский голос, и тут же из-за огромной печи выскочил парень лет пятнадцати. За ним высунулась растрепанная голова кривой Марфы.
— Семен! Ты жив? — изумленно спросила барыня.
— Жив! — охотно ответил Семен, на мгновение молодцевато скосив глаза в сторону Марфы.
В черных глазах Семена светились насмешливые огоньки и почти веселая настороженность маленького шустрого зверька.
— Жив ты? — переспросила пьяная барыня еще более удивленно.
— Жив, жив, матушка!
— А почему жив?
— А потому, что не умер.
— А почему не умер?
— А потому, что жив.
Так, забрасывая парня короткими вопросами, старуха медленно протягивала к нему руки. Юноша с большой услужливостью наклонился. Запустив все десять пальцев в черные густые волосы Семена, старуха начала трясти его. Парень не только не сопротивлялся, а так ловко кивал и мотал головой в такт движениям рук старухи, что почти не пострадал, но зато быстро измотал и утомил барыню. Держась одной рукой за волосы парня, старуха утомленно опустилась на подушки. Немного отдышавшись, она снова приподняла голову и чрезвычайно мягко проговорила:
— А теперь давай посмотрим на твое прекрасное лицо, Семен!
— Давай! — охотно согласился Семен.
Он облокотился на круглый столик, стоявший перед постелью, спокойно подпер голову ладонями и, улыбаясь, глядел на свою хозяйку.
Неуклюже ворочая свое массивное тело, старуха уселась, взяла со стола горящую свечу и стала внимательно рассматривать лицо, глаза и уши парня. А тот все глядел на нее и улыбался. Но в то самое мгновение, когда рука старухи с горящей свечой дернулась к лицу Семена, парень ловким движением головы потушил свечу и весело сказал:
— Погасла! Ты осторожнее подноси!
— Ах ты, плут, мошенник, ловкач! — захохотала старуха. — Как к тебе не подноси — все гаснет. Тебя ни огонь, ни вода не берут. Всегда веселый… Не то что эта уродка несчастная! — злобно добавила Сыгаиха, обернувшись в сторону закрытой комнаты. — Упряма, как теленок! Не заплачет, не попросит пощады никогда! Не хочет красавица унижаться перед безобразной, грязной, пьяной старухой! Нет, я заставлю тебя признать меня матерью, бледнолицая дрянь! Родился же от кривой уродки такой молодец, а от меня эта белолицая тварь! — Вдруг, остановив свои узкие глазки на Федосье с мальчиком, старуха дико завопила: — А это кто такие?! Откуда взялись? Кто? Пошли вон!
Оставив на нарах сложенные куски замши, «гости» выскочили за дверь и направились домой. Чем дальше отходили они от усадьбы князя, тем больше злилась Федосья на богачку, у которой, видать, совесть совсем жиром заплыла. Сетовала она и на несправедливого, глупого бога, доброго как раз к дурным людям и жестокого, наоборот, к хорошим.
— Бога ведь вовсе и нет, — заметил Никита.
— И то… — подтвердила Федосья, но тут же, спохватившись, поправилась: — А может, есть, тогда грех так говорить. Есть он, да ведь и его богачи обманывают, много денег дают на церковь. А мы и рады бы дать, да нет у нас ничего. Понять бы мог. Постарел он, что ли? Давно живет…
К зимнему Николе Григорий Егоров сильно захворал. Заболела поясница, он с трудом поднимался и почти совсем не ходил. Привезли шамана Ворона. Проплясав до утра, гремя бубном и звеня побрякушками, которыми был увешан его наряд, Ворон сказал:
— Ночью, проезжая мимо могилы великого шамана Кэрэкэна, ты сильно кашлянул и потревожил покой старца. Разгневался великий Кэрэкэн и полоснул по твоей спине кисточкой, висящей на его рукаве. Смилостивился он на слезную мольбу мою, его недостойного потомка, и разрешил тебе поправляться начиная с третьего дня.
На третий день Григорию стало хуже.
Из далекого наслега приехала красавица шаманка Дыгый с нежным румяным лицом. Мягко напевая слова мольбы, обращенные к духам, камлала красавица, зажав между пальцами три пучка белых волос из конского хвоста:
— Крался ты с ружьем к двум лебедям. А эти лебеди были духи неба… — пела она.
Оскорбленные и обиженные Григорием лебеди-духи выражали свое негодование устами той же шаманки. Это была какая-то удивительная поэма о путешествиях по местам преступлений Григория и о полетах оскорбленных лебедей. Только к утру удалось шаманке уговорить духов простить неразумного охотника, и Григорию было указано начало выздоровления с утра седьмого дня.
Но не помогли и эти до слез взволновавшие людей нежные мольбы.
Из другого улуса был приглашен внушающий всем страх знаменитый шаман Арбыйа. Чрезвычайно проворный, бойкий, он камлал подряд две ночи и даже во время чаепития начинал вдруг разговаривать со своими духами.
— Срубил священное дерево в лесу, обидел духов земли! — гремел шаман и обещал исцеление с девятого вечера.
Не помогло и это.
Промучившись два месяца, Григорий потерял всякую надежду на выздоровление и наконец решил попробовать лечиться у врача. Ему предстояло ехать восемьдесят верст до улусного центра Нагыла. Он стал требовать, чтобы Егордан отпустил с ним Никиту, который, мол, заменит ему руки и ноги. Мальчик плакал, отказывался, не хотел расставаться со школой. Долго уговаривал Егордан Никиту, ругал, просил. Но мальчик решил не сдаваться. Печально вздыхая, отец сказал:
— Может быть, он на этот раз подарил бы тебе обещанного жеребенка… И всего-то проездил бы на всем готовом дней десять, потом бы догнал товарищей по ученью… Так вот и упускаем мы свое счастье!
Мечта о жеребенке, которая начала было угасать, вновь ожила в сердце Никиты. Воображение мальчика снова рисовало целый табун беленьких, как лебедушки, лошадей. Вот они стоят у дымокура, мотают головами, отгоняя оводов, глядя на него сквозь длинные ресницы… Вот под ним и его братьями затанцевали настоящие иноходцы…
Никита улыбнулся сквозь слезы и согласился ехать с Егоровым.
Как раз в ту пору брат Григория Роман подрядился доставить в Якутск накопленные Сыгаихой масло и мясо и привезти для лавки очередную партию товара. Они выехали все вместе в лютый январский мороз на семи санях. Проехав три кёса, остановились на ночевку в заброшенной таежной юрте.
В пути для Никиты все было ново и интересно. А на стоянке двенадцатилетним мальчиком, который впервые в жизни отлучился от своей семьи, овладела тоска. К вечернему чаю скупой хозяин отломил ему маленький кусочек лепешки. Никита повертел свою долю в руке и неожиданно для самого себя выпалил:
— И всё?!
Хозяин изумился такой дерзости. Уставившись на него, он медленно проговорил:
— Дуралей! Лепешка-то из хорошей муки, и таким куском сыт будешь.
Мальчик и сам ужаснулся собственной дерзости и решил как-нибудь смягчить свой поступок. Он съел только половину кусочка, а другую половину тихо положил обратно в мешок с продуктами.
— Это ты почему? — удивленно спросил хозяин.
— Да наелся досыта… Хороша мука… Сначала мне показалось, что мало…
Никита скривил рот в улыбке, хотя его душили слезы. Он улегся голодным, обманув и себя и хозяина.
Легли они на одной постели, головами в разные стороны. Чтобы отогреть ледяные ноги, Григорий держал их на худеньком животе мальчика.
Всю ночь больной стонал и охал. Едва начинал Никита засыпать, как хозяин будил его, толкая ногой в живот, — то заставлял подбросить в огонь поленьев, то подать ему напиться. Пылая от жара, он замерзал, его била лихорадка.
На вторую ночь, немного не доехав до больницы, остановились ночевать у богатого свояка Романа. Утром ели мясо. Никита быстро съел свою долю да еще тарелку бульона и немного соры — словом, наелся досыта. Взрослые долго говорили о городских ценах на мясо, масло и хлеб, о том, что наступают плохие годы, что кончилась спокойная жизнь и все больше становится сударских, которые совращают грамотных якутов.
Вдруг с другого конца стола раздался сердитый голос Романа:
— А почему ты не ешь, парень?
Никита стал озираться по сторонам, ища другого парня. Потом, сообразив, что Роман обращается к нему, буркнул:
— А что?
— «А что»! — передразнил его Роман. — Объедки своего хозяина!
— Я… я же наелся…
— Еще говорит, что наелся! — возмутился Роман. — И откуда такая гордость? Чем ты гордишься? Чем?! Как будто твой отец не слишком богат? Все равно жив ты будешь объедками.
Мальчик сконфузился. Запинаясь и чуть не плача, он сказал:
— Наелся же я…
— Сейчас же ешь! Он еще упорствует! Ну?! Что я сказал!
Никита схватил со дна тарелки Григория несколько мелко нарезанных кусочков мяса и проглотил их. Эти кусочки обожгли ему сердце огнем глубокой обиды и унижения.
Наконец путники добрались до Нагыла. Вдруг выехали из лесу, и перед ними внезапно открылся Нагыл с огромными, никогда не виданными Никитой домами.
Они остановились у знакомых Романа. Молодая круглолицая хозяйка указала приезжим, где брать сено. Роман с Никитой, облюбовав одну кучу сена, задали корма своим лошадям. Но следом за ними в юрту вошел соседний парень и объявил:
— Вы, талбинские люди, своим лошадям дали наше сено. Мы забрали его обратно, но лошади все-таки успели много сжевать.
Когда парень вышел, хозяйка громко закудахтала:
— Беда! Здесь ведь как в городе. В суд подадут за то, что вы украли их сено. Надо послать к ним вашего парня с извинениями.
Виноватым оказался один Никита. Все начали ругать и укорять «пучеглазого» лягляринского мальчонку. Больше всех возмущался Роман, хотя он первым взял охапку сена из той кучи. А Никита неслышно шептал проклятия по адресу людей и даже самого бога, создавшего его бедным и некрасивым.
Наконец Егоровы ушли в больницу.
…За печкой стоял мальчик в изорванной одежде, сквозь которую виднелось грязное тельце с худыми ребрами. Он крутил ручные жернова.
— Иди, талбинский мальчик, помоги этому парню, — приказала хозяйка одиноко сидевшему Никите.
Вздрогнув всем телом, Никита вскочил, подбежал к жерновам и взялся за ручку. Ребята покосились друг на друга, как давние враги, и стали быстро вертеть жернова. Посыпалась крупа.
— Не так! — закричала хозяйка. — Крупный помол!
Мальчики собрали крупу и высыпали в посуду для зерна. При этом они почему-то вздрагивали от смеха, прикрывая рты ладонями. Закончив работу, ребята вышли из юрты. Они бегали по сеновалу, по скотному двору, к проруби, кидались конским навозом — словом, подружились.
Никита узнал у своего нового приятеля Еремея, что они остановились у его брата, молодого зажиточного человека Захара Афанасьева, недавно женившегося на Арыпыане, которая сразу невзлюбила Еремея, и стал он у них бессловесным батраком. Теперь Еремей твердо решил, что как только вырастет, первым делом изобьет до полусмерти и Арыпыану и Захара.
Увидев вернувшихся из больницы Егоровых, мальчики поспешили домой. Никиту встретили руганью.
— Вы только посмотрите на этого урода! — зло шипел Роман. — Да и откуда ему быть толковым! А лицо, а глаза… Ну разве не болван! Ничего хорошего от такого не жди. Ну и душонка! Глупость на лице написана!..
Громко сопя, Никита крутил соломинки на коленях и неслышно бормотал:
— Да и ты не очень-то хорош… Ну ладно! С моего лица ты сору не слижешь! Не твоя это печаль, если я и некрасив…
— Ты еще мне поворчи! Глупый щенок! — Роман вскочил на свои кривые ноги и ударил кулаком по столу. — Хозяину твоему придется в город ехать, тут его лечить не берутся. Так ты и там будешь бродяжничать, позабыв про него?
— Плохая он, видать, опора для умирающего, — протянул Григорий. — Не лучше ли будет отправить его домой?
— Нет! — заорал Роман. — Он тебе там заменит руки и ноги. Мальчишку нанять в городе не дешево. Да нынче мальчика покорного и не найдешь, а с сыном собственного батрака стесняться тебе нечего. Ослушался — в морду его!
— А если заблудится он там на беду?
— Ну, тоже еще нашел беду! Да он и сам никуда от тебя не уйдет. Я вот всю жизнь бываю в городе и каждый раз плутаю. Заблудиться там легко. Пусть едет!
— Не поеду! Вернусь домой! — захныкал Никита.
— Домой? — удивился Роман. — А где это твой дом?
— Школа…
— Школа! С этакой-то мордой! Я вот неграмотный, а внук нищего Лягляра грамотный! Полопочи еще у меня!
— Да, все-таки придется взять его с собой, — мрачно проговорил Григорий.
И пришлось Никите ехать с хозяином в город.
После десяти дней дороги они поздно вечером въехали на окраину города, окутанного густым морозным туманом. Теперь предстояло найти место для ночлега.
В первом дворе Роману отказали.
— Ну? — едва слышно спросил больной.
— Здесь полно. И сено у них все вышло.
— Вот горе-то… Придется ночевать под открытым небом. Тогда уж каюк мне.
Они проехали вдоль улицы. Их не пустили ни в один из дворов, и Григорий заволновался:
— Вечно торчишь в городе, а не смог подыскать себе постоянного двора… Вот и рыщем теперь, как псы бездомные…
— Разве что за Талое озеро нам поехать? Переночуем там у Сергея Эрбэхтэя, у того, что прозван «Пальцем». Хоть у него, конечно, как всегда, пьянка и карты, шумно тебе будет… Зато он из наших, из нагыльцев.
— Скорей к нему!.. Кто бы он ни был, хоть нагылец, хоть сам сатана, все равно! Не замерзать же нам на улице… — заворчал больной.
Долго скрипели полозья по уснувшим улицам. Дорога была усыпана мерзлым конским навозом. Сани то и дело слегка подскакивали, и больной стонал от толчков.
— Господи, за что мне такая мука? Почему бы не помереть у себя дома, в тепле? — шептал Григорий.
Наконец остановились у какого-то покосившегося забора. Роман нырнул во двор, вскоре вышел с кем-то и отворил ворота.
Из трубы земляной юрты с ледяными окнами вылетали яркие снопы искр. Двор был заполнен санями, возле них топтались лошади, подбирая остатки сена. Григорий с Никитой вошли в юрту и сели на лавке у дверей. Роман и тот человек, что отворял с ним ворота, остались во дворе — перебрасывать поклажу из саней в амбар.
В юрте было шумно и многолюдно. За крайним столом, у самой двери, человек десять распивали водку. Плохо одетый подслеповатый старик выскочил вдруг из-за стола и, размахивая руками, завопил:
— Эх вы, дружки мои, а я парень-молодец, разудалый жеребец! Кто не знает сына знаменитого Выпи, Платона Стручкова Поножовщика? Мой отец Выпь имел полтораста голов скота. А у меня гроша ломаного нет за душой… Все промотал, все спустил здесь, в этой юрте. Пропил, проиграл… А ну, дружки, выпьем!
За вторым столом люди играли в карты, а вокруг них толпились любопытные.
— Есть! — крикнул толстяк с плоским лицом и блестящими глазами. При этом он с такой силой стукнул кулаком по столу, что замигала керосиновая лампа, подскочили монеты и разлетелись карты. — По десять в цвет масти!
Сухонький старичок в очках, беспрестанно облизывая кончики пальцев, быстро метал карты налево и направо. На мгновение он прервал свое занятие, вытащил из лежащей перед ним кучи бумажных денег ассигнацию с женским портретом, небрежно сунул ее толстяку и снова стал ловко и споро метать.
— Васька Чёрный одной картой катеринку отхватил, — пробормотал кто-то за крайним столом, но никто на это не обратил внимания.
Когда появился Роман, из-за пылающего камелька раздался грубый окрик:
— Эй вы, из Нагыла! Подите разденьтесь вот тут и пейте чай!
Путники скрылись за камельком, разделись и вслед за толстой старухой с черной шишкой под правым глазом направились к столу. Это была хозяйка.
— Вы что, мое будете есть или своего хватит? — спросила старуха, разливая чай.
— Есть у нас кое-что и свое, да все мерзлое…
— На первый раз угощаю, как гостей, а потом платить будете, — бесцеремонно перебила хозяйка Романа. — Что, твой спутник болен?
— Да, болеет… Это мой старший брат, зовут его Григорием Егоровым… Он вот заболел…
— Сколько у тебя голов скота, Григорий Егоров? — осведомилась старуха.
— Да около сотни, — еле выговорил Григорий.
— Хорошо, оказывается, живешь… Если будете есть свое, то за ночь по пятьдесят копеек с человека возьму, а с лошади — по тридцать копеек…
— Накладно будет…
Роман не дал брату договорить и толкнул его локтем.
— Согласны, согласны, — закивал он. — Я думаю завтра-послезавтра устроить его на лечение… А этот мальчик будет пока жить здесь и ходить к своему господину в больницу. Да и вы можете использовать его, только кормите…
— За кормежку много найдется охотников до разных поручений! А тебе кажется, что у нас дорого? — вдруг обернулась хозяйка к Григорию. — Мы никого силой не оставляем. Нам не очень-то нравится эта толкотня, да приходится по бедности мириться. С каждым днем все дорожает — и дрова, и вода, и очистка двора. Да к тому же муженек мой картежник, выигрывает рубль, а проигрывает сотню… Эй, хозяин, пока еще юрту не проиграл, иди с нами чай пить!
— Сейчас, старуха, — откликнулся маленький старичок банкомет. — Ты на тридцать пять… У тебя цвет по пяти… А у тебя три по третям.
— Есть! На двадцать пять! — заорал Васька Чёрный и ухнул кулаком по столу.
Вскоре маленький старичок прекратил игру. Прихрамывая и откидываясь на каждом шагу назад, он наконец подошел к жене, сел пить чай и сразу же затараторил:
— Ну, рассказывайте, рассказывайте! Это ты, Роман, привез больного? Какое у него хозяйство? Как живет?
— Он старший брат Романа, — ответила сама хозяйка за гостя. — У него около ста голов скота…
— Хорошо живет человек!.. Принеси-ка выпить, старуха: ведь свои же люди приехали, устали, поди.
Сразу же появилась бутылка. А за тем столом, где уже давно пили, становилось все шумнее и шумнее. Вот к хозяину направился ковыляющей походкой какой-то человек из пьяной компании. Он что-то шепнул ему на ухо, и тот сказал жене:
— Ты попроворнее меня, поди вынеси ему две бутылки.
— А деньги?
— Э, да ты что, дружок, из ума выжила? Петр Чээмэй уж как-нибудь сумеет расплатиться за твою водку, если, конечно, не помрет этой ночью.
— Ты все еще мне веришь, братец мой! — Пьяница обнял старика, поцеловал его и поплелся за хозяйкой.
От выпитой водки Роман успел опьянеть и стал болтливым:
— Мы тоже хотим угостить хозяина. Два брата Егоровых как-нибудь сумеют заплатить за бутылку водки. За нами за двоими числится больше двухсот голов скота. А водки вот достать негде!
— Где же ты ночью достанешь? Разве вот у старушки моей выпросишь.
— Если уж вы заплатите мне, старой, за мои труды, тогда, пожалуй…
— И-и, да что говорить! Неужто они обеднеют от этого?! Такие ли они люди?! Лучше иди да побыстрее принеси, — бойко распорядился старик.
На столе снова появилась бутылка. Тотчас же вручив старухе трешку, Роман начал разливать водку.
— Сколько тебе сдачи вернуть? — заискивающе проговорила старуха и повертела бумажку.
— Да какая там сдача! — Роман отрицательно махнул рукой.
Григорий только крякнул.
— Я сын Выпи, Платон Поножовщик! — вдруг раздался возле них зычный голос. Одетый в лохмотья старик, прежде восседавший среди пьяниц за первым столом, метнулся к их компании и, чуть не раздавив Никиту, уперся руками в стол. — Мое богатство растрачено в этой юрте… Сергей Эрбэхтэй! Ты черный вор! Ты вот сейчас продал за три рубля водку, за которую сам только тридцать пять копеек заплатил. За сегодняшний день ты выручил триста пятьдесят рублей…
— Ты с ума сошел, Стручков! Ведь Васька Чёрный у меня триста рублей выиграл…
— Эх вы, жулики! — Старик в лохмотьях выпрямился и ткнул указательным пальцем в лицо хозяину. — Дуракам рассказывать будешь! Я-то знаю! У вас здесь одна шайка, вы тут мужиков обдираете! Ну да ладно. Пока не дал тебе в морду, наливай скорее рюмку…
Хозяин быстро налил ему водки. Старуха хозяйка незаметно поднялась и подошла к соседнему столу. Васька Чёрный тотчас встал, схватил пьяного старика за шиворот и потащил его к двери. Он, правда, позволил ему надеть шапку и рукавицы, но затем, не обращая внимания на его крики, вытолкнул Платона Поножовщика на улицу.
— Что с ним теперь станется? Ведь он там пропадет, — сказал Григорий.
— Такой гад не пропадет! — возвысила голос старуха. — В эту ночь его по крайней мере еще из десяти домов вытолкают.
Выпив рюмку, Григорий уже не в силах был сидеть:
— Мне бы лучше лечь.
— Мальчик, уложи своего господина, — распорядился Роман.
— А с ними, оказывается, еще и мальчик? — только сейчас заметил Никиту хозяин.
За камельком на полу постелили сено. Никита развернул на сене постель, раздел и уложил Григория, а сам, по обыкновению, лег у его ног.
Роман остался допивать водку с хозяином. Громко разговаривая, люди толкались между двумя столами. Среди этого шума и толчеи Никита вдруг заснул.
Он проснулся оттого, что Григорий сильно пнул его ногой в живот. Большая часть прежних посетителей исчезла, вместо них появились новые люди. И шум, и толчея, и пьянка разгорелись с новой силой.
— А ну, малец, разбуди его! Пусть встанет, если не умер! — со стоном сказал Григорий.
Никита потряс за плечо лежавшего рядом Романа. Но тот сквозь храп промычал что-то невнятное и повернулся на другой бок.
— И как это он, проклятый храпила, так крепко спит! — дрогнувшим голосом, чуть не плача, произнес Григорий. — А ну, малец, пни его как следует!
Никита, пользуясь случаем, крепко сжал зубы и пнул Романа ногой чуть пониже спины. Роман схватился за ушибленное место, посмотрел на Никиту мутными глазами и завопил:
— Ополоумел, дрянь этакая?!
— Да это я заставил его, дружок… — объяснил Григорий.
Роман сердито проворчал:
— Потакать дураку… Так он и убить может… Что ж, значит, я дошел до того, что даже сын сына Лягляра будит меня пинками?
— Не скули, дружок! — Григорий стал говорить почти шепотом. — В какой ад ты приволок меня! Ведь я всю ночь глаз не сомкнул… Тут мне не выжить… Скорей устрой меня на место…
Кое-как напившись чаю, отправились устраивать больного. Остановились у ворот дома, крытого тесовой крышей, над которой колыхался на древке белый флаг с красным крестом. Привязывая своего коня среди других лошадей, Роман сказал:
— Это и есть Красный Крест… Боюсь, угонят тут лошадь. Малец, ты покарауль, посиди в санях… Вот, Григорий, рядом соборная церковь.
Больной снял шапку и, обернувшись к церкви, возвышающейся на другой стороне улицы, троекратно перекрестился дрожащей рукой.
Егоровы вошли в дом, а Никита остался сидеть в санях. Сначала ему казалось, что каждый прохожий может отнять у него лошадь, он очень этого боялся и решил в случае чего кричать изо всех сил. Но, видя, что никто не обращает внимания на их коня, Никита успокоился и стал осматриваться.
Какая огромная, важная церковь! Восточнее ее возвышается большой красный каменный дом. Отсюда можно различить каждый кирпичик. И много же кирпича, наверное, ушло на этот дом!.. В другой стороне виден большой деревянный дом. По улице проехала оленья упряжка. Дробно простучали копыта оленей. В снежном тумане, поднятом ими, колышется лес рогов. Изредка проносятся томские рысаки, запряженные в высокие сани, с хорошо одетыми мужчинами и дамами и с кучерами на облучках.
Вот идет пьяный в широченных штанах, он шатается и что-то поет.
Пьяный остановился около Никиты и затянул вдруг громко:
— А-а!..
Никита даже не заметил, как очутился под лошадью. Но пьяница, напевая, прошел мимо.
У Никиты замерзли ноги. Чтобы согреться, он потоптался возле саней. Потом собрал остатки сена под лошадьми и, разложив около саней шесть меток, стал прыгать на одной ноге.
Из Красного Креста выходили люди. Некоторые из них отвязывали лошадей и уезжали. Никто не обращал внимания на Никиту.
Вот краснолицый якут в красивой шубе с бобровым воротником и в шапке из лапок черно-бурых лисиц вынес на руках маленькую девочку в беличьей дошке и усадил ее в сани. Идя рядом с санями, он стал выводить лошадь в богатой московской сбруе на середину улицы. Следя за ними, Никита не заметил проходивших мимо двух молодых людей. Потом он разбежался, собираясь прыгать. Но, на несчастье, хозяин лошади оказался в этот момент позади своих саней, и Никита, натолкнувшись на него, кувырком полетел в снег. Краснолицый якут споткнулся, что-то рассерженно забормотал и хлестнул Никиту кнутом. Но Никитка ловко увернулся, и плеть свистнула перед самым его носом.
Когда плеть снова взвилась вверх, один из прохожих с криком: «Стой!» — схватил якута за руку. Испуганный Никита вскочил на ноги. Молодой русский человек с густыми черными бровями на бледном лице держал за руку его обидчика.
— За что человека кнутом бьете, господин Филиппов? — сердито нахмурив брови и отпуская руку якута, заговорил он.
— А тебе какое дело? — огрызнулся тот.
— А ты думаешь, коли богатый, так можешь бить человека кнутом! — сказал подошедший молодой якут с блестящими черными глазами и круглым лицом, грозно оглядывая господина Филиппова. — Да этот мальчик на твое богатство скоро и плевать не захочет!
— А зачем он кидается на человека? — вдруг оробел богач.
— Мы ведь видели, он случайно налетел на тебя. А ты решил за это кнутом его стегать. Он хоть и бедняк, а человек…
— Кнутом человека бьет! Варвар!
Девочка, сидевшая на санях, позвала отца и захныкала. Услышав плач ребенка, молодые люди вдруг смягчились, а богатый якут уселся рядом с дочерью и уехал.
— Ну как, больно тебе? — спросил молодой якут у Никиты.
— Э, да он ничего не сделал… Нич-чего!
— А ты и по-русски знаешь? — улыбаясь, спросил русский и склонился, заглянув Никите в лицо.
— Плохо знаю…
— Ишь какой молодец! А сам-то откуда? Приехал-то ты откуда?
— Нагыл улуса, Талба наслега… Далеко! — Никита махнул рукой на восток.
— Зачем в город приехал? — спросил якут.
— Хазаин хавараит.
В это время показались Егоровы. Больной шел, опираясь на брата, и жалобно говорил:
— Кто знает, дружок, поможет ли мне теперь лечение! Что-то не верится. Лучше уж вернуться на родину, в свой уголок.
— Мои господа, — прошептал Никита и проворно забрался в свои сани.
— Какой молодец! — сказал русский. — Ну, Сережа, пошли!
— С кем это ты разговаривал? — спросил Григорий, глядя вслед уходящим.
— Не знаю…
— Как же это не знаешь, а говоришь? — удивился Роман. — В городе не смотри на красивую одежду: могут вот этак заговорить, а потом пырнут ножом в бок, отвяжут коня и ускачут. Ты что, играл в кылы? — обратился он к Никите, увидя на снегу метки из сена. — Ну и распустили ж тебя, малец! Чей же это сын, что так задается? Думал я, что он сын сына Лягляра, а он, видно, сын первого богача. Такая тварь, того гляди, еще с уголовниками свяжется…
— А ну, дружок, поедем, — сказал Григорий брату, усаживаясь в сани. — Нечего с глупым мальчишкой препираться.
Никита сидел в санях и радостный и гордый. Как хорошо и смело молодые люди защитили его! Они не побоялись ни богатства, ни знатности того якута, — наоборот, сами еще чуть не запугали его. Сказал же один из них: «Этот мальчик на твое богатство скоро и плевать не захочет!» Вот бы крикнуть сейчас Роману: «Не грызи ты меня! Мне на твое богатство наплевать!» Как бы он удивился!
Потом Никита с усмешкой поглядел на тощую лошаденку с желтым обледеневшим хвостом, которая еле передвигала ноги:
«А еще говорит: «Отвяжут да ускачут!» Не шибко-то ускачешь на такой кляче! Она, вроде тебя, едва на своих кривых ногах тащится…»
— Ты чего это смеешься, Никита?
Никита опомнился и увидел изможденное, костлявое лицо Григория. Тот пытливо всматривался в него своими серыми глазами. Мальчик смутился.
— Чего смеется? — Роман даже обернулся. — Он, такой-сякой, наверное над нами смеется. Еще бы! Попал в город, успел уже познакомиться с уголовниками, чего же ему не смеяться над нами?! Что ему…
— Куда, куда прешь! Дур-рак! — прервал Романа чей-то страшный окрик.
Над ними возникли красные ноздри томского рысака, который чуть не наскочил на них и тотчас промчался мимо. Сидевший на облучке кучер успел хлестнуть их лошаденку кнутом по спине, но она только взмахнула хвостом. Зато седоки испугались. Никита спрыгнул с саней, лежавший на спине больной сел, а Роман, подняв левую руку, смешно втянул голову в плечи.
Оказывается, путешественники так увлеклись ссорой, что съехали на левую сторону улицы.
— Ты смотри, куда едешь! — укоризненно сказал Григорий, когда все успокоились и заняли свои прежние места.
— Непутевая у нас скотина! — Роман сильно натянул вожжи и хлестнул лошадь кнутом.
Лошаденка потрусила немного, но вскоре опять перешла на тихий шаг.
Никита рассмеялся, вспомнив, как Роман, так смело бранивший его, испугался окрика кучера и долго сидел, втянув голову в плечи.
— Ты что смеешься, друг Никита? — спросил Григорий умильно так, будто и сам готов был захлебнуться смехом.
— Коня жалко, — неуклюже соврал Никита. — Обозвали, бедного, «дураком», а мы еще бьем его…
— А его ли это?
— Конечно, его… Другого-то дурака тут нет…
— Ну и плут же ты будешь, шельмец!.. — засмеялся Григорий.
Роман хотел было обернуться и сказать что-то, но, умудренный горьким опытом, продолжал глядеть вперед.
Доктор Красного Креста выдал Григорию направление в больницу. Но Егоровы прежде заехали на постоялый двор попить чаю. Никиту было решено оставить у Сергея Эрбэхтэя на всем готовом. Ему поручалось ежедневно бывать в больнице — носить своему господину еду.
— Если он только посмеет мне перечить, плохо ему придется, — сказала хозяйка, потрогав пальцем шишку под глазом. — Не даром же я буду кормить такого оболтуса!
— Если что не так — в морду и на мороз! — прошипел Роман. — Что же это он, думает жить в городе на всем готовом да еще огрызаться…
Наконец поехали в больницу. Как только сели в скрипучие сани, Роман объявил:
— Григорий, придется нам поделить расходы за ночлег! Говорили, что за ночь берут с человека по полтиннику. Значит, с тебя самого да с парня рубль, да за лошадь тридцать копеек, да на угощение хозяев ухлопали трешницу, — стало быть, на твою долю полтора рубля приходится… Хорошо бы, счеты были… — Роман надолго умолк, видимо все высчитывал. — По-моему, — снова заговорил он, — на твою долю падает два рубля восемьдесят копеек. А по-твоему, сколько?
— А я не считал, — хлестко бросил Григорий. — Я не могу сорить деньгами и не стану по три целковых платить за водку, которая стоит тридцать пять копеек.
— Ведь я из-за тебя у них ночевал… Был бы я один, так и не заглянул бы в лачугу Эрбэхтэя, — вкрадчиво заметил Роман, покачивая головой.
— Нет, за водку я платить не буду. Мне ни к чему заводить дружбу с городскими богачами.
Долго ехали молча. Роман покашливал и ворчал на лошадь. Потом довольно грубо сказал:
— Ну что ж, тогда за ночлег и за лошадь уплати.
— За лошадь тоже не буду платить. За то, чтобы свезти меня и мальца в город, ты уже давно получил пятнадцать рублей. Я веду счет деньгам.
— Что ж, лучше было бы, если бы я высадил вас на окраине города?
— Вот так бы и сделал! — вдруг закричал больной. — А то просто свез бы на берег Лены, да и столкнул там с обрыва. Так бы, пожалуй, лучше всего было!
Братья бранились долго, и Никита вдруг загрустил. У них в семье не водилось денег, и он не знал, что такое жадность к деньгам. Но он отлично знал, что толстые кожаные бумажники обоих братьев Егоровых набиты ассигнациями.
«Моя бедная мать целую зиму за три рубля бьется в хотоне богачей. Да и те рубли уходят царю на подати. А у вас так много денег, чего же вы ссоритесь?» — хотелось сказать Никите. Он с тоской вспомнил о матери, о братьях и чуть не заплакал…
— Ну, тогда уплати хоть рубль за себя и за парня. Или тоже не желаешь?
— В город я приехал лечиться, а не гулять. За то, чтобы довезти меня до больницы, ты уже получил пятнадцать рублей.
— Ну, а если в больницу сразу не примут? А если придется жить у Эрбэхтэя десять дней. Тогда как? Значит, вдобавок к тому, что я привез вас сюда, я должен еще уплатить десять рублей за постой?
— И заплатишь, дружок, если не сумеешь устроить меня, — сказал Григорий с ледяным спокойствием. — Да что мы так медленно едем? А ты, малец, гляди в оба: будешь потом ходить один, как бы тебе не заблудиться.
Роман обиделся и долго молчал. Наконец он завернул в какой-то двор и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Вот и больница. Если умаслить тут кого-нибудь, приняли бы, конечно, быстрее. И ухаживать и лечить стали бы по-иному.
Во дворе стояло в ряд несколько домов, над дверью каждого висела вывеска.
— А ну, дружок, горазд был ты хвалиться своим грамотейством. Найди-ка здесь дом, где лечат от внутренних болезней, хоть раз будь полезен! — с насмешкой обратился Роман к Никите.
Никита спрыгнул с саней, подбежал к первому дому и стал читать, еле разбирая диковинное слово.
— «Те-рапев-ти-ческое»… Не тот, — махнул Никита рукой и побежал ко второму дому.
Там он прочел: «Хирургическое». Никитка постоял в нерешительности, так как это слово чем-то напоминало ему кашель больного.
— Не тот! — махнул он наконец рукой и побежал дальше.
Спутники последовали за ним к третьему дому. Там было написано знакомое слово: «Родильное». У четвертого дома с какой-то диковинной надписью тоже нечего было задерживаться. В отдалении, в самом углу двора, стоял последний, пятый дом.
— Значит, там, — уверенно сказал Роман и направил лошадь туда.
Он привязал ее к столбу и стал осторожно поднимать больного из саней. Никита первым добежал до двери и, задрав голову, стал читать замысловатую надпись:
— «Пси… псих… пси-хиа…»
В доме было шумно, слышались громкие голоса. Оттуда доносилось даже пение.
В дверях показалась девушка с ведром в руке. Она прошла было мимо, но Никита окликнул ее:
— Эй, скажи: почка болит здесь?
Та обернулась:
— Какая тебе «почка»? Видишь: «Психиатрическое»!
— А что это такое?
— Вот чудак!.. Говорят тебе… Ну, ненормальные… — Девушка постучала пальцем по лбу. — Почки, желудок и все такое — первый корпус, понял? А здесь сумасшедшие…
Девушка ушла.
— Ну как, этот дом? — спросил Роман.
— Да нет, нет! — забормотал растерявшийся Никита. — Говорят, первый дом. Поехали обратно.
— Чего же ты глядел, пучеглазый черт!..
Все трое сели в сани, и Роман повернул обратно. Никита уселся спиной к лошади и не сводил глаз с дверей страшного дома. «А что, если сумасшедшие выскочат и погонятся за нами?»
— Что это за дом оказался? — спросил Григорий.
— Это?.. Она сказала… Кажется, сказала, что это баня.
— Так ты, глазастый черт, оказывается, чуть не привел нас к голым людям? Ох и дал бы я тебе как следует…
Наконец все трое вошли в двери первого дома. Их встретила красивая пожилая женщина в белоснежном халате. Она взяла у Романа направление и ушла в какие-то комнаты.
Григорий расстегнул пояс, долго копался в карманах, потом достал бумажник и раскрыл его:
— Я, например, не съел у них и куска хлеба, — тихо сказал он. — Может, всего две-три чашки воды выпил. Ну, да что поделаешь, дам уж целковый… А что до мальца, так он сейчас уж ихний… Они покормят, он поработает… А вот десятку возьми, умасли нужного доктора, ты ведь такие делишки умеешь устраивать… Умирать-то, оказывается, тоже дороговато… Неужто и этой женщине платить?.. Ты, малец, — обратился он вдруг к Никите, — иди к саням, как бы лошадь там не украли. Посмотри-ка…
Никита с радостью выскочил на улицу.
Мальчик ждал своих хозяев и снова, чтобы не мерзнуть, начертил на снегу около коня метки и стал прыгать на одной ноге.
Наконец появился Роман. Он быстро семенил за каким-то человеком в ладно пригнанном, коротком овчинном полушубке и в глубоко сидящей беличьей шапке.
— Биктэр!..
— Что? — Человек в беличьей шапке поднял голову.
А Никита уже успел спрятаться за сани.
Бобров!.. Виктор Алексеевич Бобров, русский фельдшер! Никита до того обрадовался, что еле устоял на месте. Так почему же он спрятался? Отчего вдруг застыдился?
Кто же может объяснить, что взбредет в голову полудикому мальчику из далекого улуса?!
— Биктэр Олексейюс! Болсой пасиба! — говорил Роман, улыбаясь.
— Не за что…
— Пасиба! Болсой пасиба!
— Не за что. — Бобров сделал несколько шагов в сторону ворот.
— Биктэр… Биктэр…
— Я очень тороплюсь, — приостановился Бобров.
— Ты — свой. Ты пазалыста памагай. Мы тенги, ты…
— Я что-то тебя не понимаю, Роман… У нас здесь за всеми следят. Богатый ли, батрак ли — все равно, доктора лечат всех одинаково. Большие доктора, понимаешь?
— Понимайес… Пасиба! Прассай!
— Прощай.
Они попрощались за руку.
Бобров удивленно глядел на свою ладонь: там лежала пятирублевая бумажка.
— Эй, постой, постой, Роман!
Роман обернулся.
— Что это? Зачем ты мне деньги сунул?
— Тебе пазалыста… мало?
— Значит, взятку дал! — Фельдшер схватил Романа за рукав и посмотрел ему прямо в глаза. — Когда же это я взятки брал? Эх вы, кулачье! — Он скомкал деньги, бросил их под ноги Роману и быстро проскользнул в ворота.
Роман разгладил на ладони измятую пятирублевку, аккуратно сложил ее, спрятал в бумажник и подошел к лошади.
Роман пробыл в городе два дня. Он побывал за это время у богатого купца Гавриила Филиппова, владельца каменных магазинов, сдал ему привезенное от Сыгаихи масло, забрал для лавочницы разных товаров и водки и собрался уезжать. Через месяц ему предстояло снова приехать в город за товарами.
Перед отъездом Роман навестил Григория, долго с ним разговаривал, попрощался и, освободившись от всех дел, поехал на постоялый двор собираться в дорогу.
— Ну, как брат? — спросил Сергей.
— Ему все хуже становится…
— Дети-то у него есть?
— Есть сынишка лет десяти…
— Значит, жена найдет нового мужа. Ох и богатым ты будешь, коли твой брат преставится!..
Роман промолчал. Никита вспомнил, как братья ссорились из-за денег. Пройдет немного времени, Григорий умрет, и тогда его почти стоголовое стадо, вещи, что хранятся в двух амбарах, постройки — все перейдет к Роману.
«Желает ли он смерти брата?» — подумал было Никита и сам до того испугался собственных мыслей, что мороз пробежал по коже.
— Тогда бы ты сам мог открыть лавку, — продолжал Сергей, — незачем было бы тебе бегать в подручных у Сыгаевых! Сам стал бы нажимать на Сыгаевых, отодвинул бы их…
Никита ждал, что Роман обидится и скажет: «Нет, я не хочу смерти брата». Но Роман долго сидел молча.
— Нет, — заговорил он наконец, — никогда нам не отодвинуть Сыгаевых…
— Жизнь — что ступенька высокого крыльца, — вздохнул Эрбэхтэй. — Над этим мальцом стою я, потом — ты, потом — Сыгаевы, над ними — якутский купец Филиппов, дальше — русские купцы Кушнарев и Коковины, и так ступенька за ступенькой, не знаю, сколько их там до самого верху… А там, выше всех, сидит царь…
Роман уехал.
Трудно приходилось Никите. Вставал он затемно, задавал корму лошадям постояльцев, подметал двор, носил сено в хлев для трех коров. Потом отправлялся с хозяйкой на рынок, — там она держала лоток под вывеской: «Варвара Федорова. Мясо, молоко, меховые изделия». А по возвращении нужно было еще наколоть дров и внести их в дом, напоить коров в зловонной проруби, притащить льду, вскипятить самовары. Да к тому же повсюду гоняли его с поручениями, только и слышалось:
— Эй, Никита, нагылский малец!
А ко всему еще хозяин и хозяйка вечно жаловались:
— Вот привезли парня и оставили. Даром кормим и одеваем. Не знаем, когда наконец заберут его от нас!
Никита каждый день носил Григорию бутылку кипяченого молока. Однажды он столкнулся в воротах больницы нос к носу с русским фельдшером, да успел так ловко проскочить мимо него, что тот его и не заметил. Раза два видел он Боброва в коридоре больницы. Как увидит его Никита, сердце так и забьется от радости, а подойти не может, скорее прячется. Вот диковина!
У Эрбэхтэев и днем и ночью пьянствовали и играли в карты.
— Что ни поручат тебе люди, никогда не перечь, — советовали мальчику хозяева.
Только за водкой бегать не разрешали, чтобы пьяницы покупали ее у хозяйки, а у нее она в пять-шесть раз дороже стоила по ночам.
По вечерам старик хозяин, хромая и выпятив грудь, подходил к столу и начинал метать карты. Играли в штос. Только и видно было, как мелькают его пальцы. За это его и прозвали Сергеем Пальцем.
Однажды из-за послушания Никиты хозяева понесли урон Эрбэхтэй метал, а проигрывающий ему старик положил новую колоду карт на ладонь и окликнул проходившего мимо паренька:
— Сними!
Никита послушно снял. Потом, уже возясь с самоваром, он услышал радостный возглас:
— Есть! — И тот старик, которому он только что снимал карты, снова позвал его: — А ну, малец, сними-ка еще разок!
Когда Никита подскочил, хозяин набросился на него:
— Вон отсюда, дикарь! Больно резвым стал, черт этакий!
Никита убежал.
Вечером Эрбэхтэй пил со своей старухой чай и попрекал ее:
— Тоже еще, отыскала чертенка! Я было выиграл у Петра Эриэна, да поганец этот снял ему карты, и старик отыгрался.
— Значит, руку тебе отбил, — сказала старуха. — Надо было не метать, а самому ставить.
— Когда это я выигрывал на ставке? — огрызнулся хозяин, но все-таки поднялся и нерешительно заковылял к играющим. — Никита, поди-ка сюда, сними-ка мне, — ласково позвал он мальчика.
Три раза снимал Никита хозяину, и все три раза тот проигрывал.
— Убирайся, сатана! — прошипел Эрбэхтэй, когда мальчик снова протянул руку к колоде.
Никита проплакал всю ночь. Хозяин, который раньше не обращал на него внимания, стал теперь строг и придирчив, да еще обзывал сатаной.
Тайно от всех Никита завел себе, по старинному обычаю, палочку с тридцатью зарубками. Через тридцать дней вернется Роман, и Никита поедет домой. До чего же медленно идет время, до чего же медленно убывают зарубки на палочке!..
Это случилось в тот день, когда не стало шестой зарубки на палочке. Никита вел трех коров с водопоя. Они мирно подымались по косогору, и вдруг пестрая телка, шедшая последней, несколько раз подпрыгнула на месте, словно взбесилась, и побежала обратно к проруби. Мальчик с криком понесся за ней. Добежав до проруби, телка ткнулась в нее мордой, но тотчас отскочила и галопом помчалась в сторону города.
Беда! Ведь она может пропасть. Чем же Никита рассчитается за нее? Придется идти в тюрьму. И тогда не увидит он ни матери, ни братьев, ни отца…
— Вот беда, вот беда! — бормотал Никита и бежал что есть мочи.
Он завернул в переулок и с разбегу наскочил на какого-то человека. Мальчик хотел было отскочить, но тот так крепко схватил его, что он едва вывернулся. Вдруг незнакомец громко назвал его по имени и обнял. Никита поднял голову. Русский фельдшер! Узнав Боброва, мальчик снова стал вырываться, всхлипывать и, наконец, заплакал.
— Никита, дорогой мой! Что с тобой? Как ты сюда попал? Давай успокоимся, будем мужчинами! — Бобров поднял Никиту и несколько раз поцеловал его.
Немного успокоившись после неожиданной встречи, друзья объяснились наполовину по-русски, наполовину по-якутски.
— Хазаин хавараит…
— Хозяин? А! Понимаю! Егоров. А живешь-то ты где?
— Тут. Сергей Эрбэхтэй. Старик…
— Как живешь?
— Как, да? — Никита помолчал и почему-то решил утаить, что живет плохо. — Ничего… Хорошо.
— Ну, брат, я твою хорошую жизнь проверю, — сказал Бобров. — Пойдем. Веди меня к своему старику Сергею.
Бобров взял мальчика за руку, и они пошли. Увидев зловонную прорубь, Никита вспомнил о пропаже и приостановился:
— А телка?
— Какая телка?
— Сергей-старик корова пропала!
— А, вон та пестрая, что мчалась как ошалелая? Ну ее, эту корову! — засмеялся Бобров. — Нам, брат, некогда возиться с коровами. У нас, брат, поважнее дела найдутся.
— Нет, я не пойду! — решительно уперся мальчик.
— Как не пойдешь?
— А корова? Корова пропала — моя голова пропа-а-а-ала!
— Тьфу ты! Будь она неладна, эта корова! Ну, пойдем искать ее.
Едва они поднялись на гору, как увидели телку. Она лениво брела им навстречу. Теперь можно было спокойно возвращаться к старику Эрбэхтэю.
Когда они вошли в дом, как обычно кишащий пьяницами и картежниками, старуха, не обращая внимания на приветствие Боброва, зло накинулась на Никиту:
— А ну, лупоглазый, где это ты свои глаза пучил? Куда девал телку? Съел ее, что ли, или угнал к ворам! Даром только хлеб ешь, дылда такая!..
— Вы, хозяйка, потише! Мальчика я сегодня от вас заберу.
— Что он говорит, этот русский?
Когда ей перевели слова незнакомца, она сказала:
— Малец, ты что же это, хочешь уйти с этим русским?
— И уйду-у!.. — прогудел Никита.
— Иди, иди хоть к черту на рога!
— Постой-ка! Ведь мальчик нам нужен! — пробубнил хозяин, игравший в карты. — Господин!..
Хоть и путано, но старик все-таки сумел объясниться с Бобровым по-русски. За шестидневное пребывание мальчика он просил три рубля. А Бобров требовал, чтобы сам старик уплатил за эти шесть дней мальчику: не даром, мол, он на них работал.
— Я якут, мальчик якут. Ты русский — не твой дело.
— Я тебе дам «не твой дело»! Тоже спаситель своего народа нашелся! Знаем мы таких! Пошли, Никита! Нечего тебе в этом притоне делать!
— Пошли! — громко заявил Никита и направился к двери.
Старик забеспокоился, бросил карты и, прихрамывая, подошел к Боброву. Теперь он заговорил о своей ответственности за мальчика, сказал, что не может отпустить «царского человека» с неизвестным, и добавил еще, что следовало бы спросить о мальчике у его господина, находящегося в больнице.
— Я фельдшер, я там работаю, пойдем спросим…
Старик заколебался и, помедлив, сказал:
— Малец, а ты знаешь этого человека?
— Знаю… знаю… Наш человек.
Обещав отпроситься у Григория, Никита ушел с Бобровым.
Григория Егорова рассердила просьба Никиты:
— Вот пучило! Хорошему тебя научит Виктор-фельдшер своими сударскими речами: «Царь плохой, богачи прижимают»! Да не очень-то мы его испугались! Живи там, где жил, и не путай счета… Виктор-фельдшер получил с меня десять рублей, а особого ухода я что-то не вижу…
По лицу Никиты Бобров сразу догадался о его неудаче и сам пошел к больному. Когда он сказал, что мальчику лучше будет жить у него, Григорий не согласился. Но, узнав, что Эрбэхтэй требует за Никиту три рубля, он не на шутку заволновался:
— Вот еще напасть! Значит, за месяц он запросит пятнадцать рублей… За эти деньги можно содержать всю зиму пять коров… Ладно, ладно, бери мальчика к себе, пусть живет…
По вечерней, темной улице Бобров повел Никиту к себе. Он снимал комнатушку у стариков татар на краю города.
— Рахиля Ганеевна! Насыр Ниязович! Это мой друг, хороший парень. Он будет жить у меня. Он тоже не любит царя и богачей…
— Где же поместишь ты такого большого парня? Ведь комната у тебя уж очень мала, — не то всерьез, не то шутя сказала старуха.
— Сто ли сто один ли кичи[5], — бары быр[6], Рахиля, — сказал старик, мешая русские, татарские и якутские слова. — Пусть живет с нами, если не любит царя и богачей. Не любишь их, друг? — спросил он, поглаживая длинную седую бороду.
— Не люблю! — от всего сердца воскликнул Никита.
— Ну, садись, молодец, садись!
Этот экзамен показался Никите легким. Какой бедняк может любить царя и богачей? Ведь царь расстреливает, вешает и ссылает тех людей, которые борются за счастье народа. «Свободная сила свергнет царей, и радостно вздохнут народы», — говорят настоящие люди. А гнет таких богачей, как Сыгаевы, Эрбэхтэй, Егоровы, Никита уже испытал на собственном горбу.
Вскипятили чай и, весело разговаривая, все сели к столу. Вдруг за перегородкой раздался молодой, сильный голос:
— Витя дома?
— Дома, Ваня! — ответил Бобров. — Заходи.
Никита только что начал рассказывать о своих любимых талбинцах — об Афанасе Матвееве, об Эрдэлире, но тут появились гости и прервали его. Поэтому Никита встретил их неприязненно.
— Познакомьтесь с моим другом, — здороваясь с вошедшими, проговорил Бобров. — Молодой революционер Талбинского наслега Никита Егорович Ляглярин.
— Здравствуйте, товарищ Ляглярин! — К Никите подошел русский молодой человек.
Вдруг брови его поднялись, и он радостно воскликнул:
— Да мы давно знакомы! Сережа, ведь это его у Красного Креста Филиппов… Я — Иван Воинов.
— Да, он «хазаин хавараит», — с улыбкой сказал другой молодой человек, спокойный якут, который тоже протянул Никите руку. — Сергей Петров!
Гости оказались теми молодыми людьми, которые когда-то защитили Никиту от плети богача. Они тоже сели пить чай.
Видимо, Бобров уже знал о случившемся у Красного Креста. А теперь выяснилось, кто был тогда потерпевшим. Молодые люди, оказывается, знали, что Бобров жил в Талбе.
— Вот он, тот самый Никита, который прочитал «Послание в Сибирь» по-якутски, — сказал Бобров, и его друзья сразу заинтересовались мальчиком.
— А ты помнишь это стихотворение, дружище? Прочти, пожалуйста, — попросил Петров.
Никита охотно прочитал стихотворение, и Петров похвалил якутский перевод Ивана Кириллова.
— К сожалению, у этого паренька нет возможности учиться… — тихо промолвил Бобров.
— Попробую устроить его в городскую школу, — предложил Воинов.
Никита боялся городской школы: он плохо говорил по-русски и сильно тосковал по родному наслегу.
Посоветовавшись, решили, что в городскую школу Никиту не примут, а пока он в городе, нужно достать программу для четвертого класса и учить его дома.
Быстро покончив с этим вопросом, друзья завели видимо обычный для них разговор. Они говорили о прекрасном, мудром человеке, которого называли Ленин. Они говорили о неизвестных еще Никите людях, которые здесь, в Якутии, борются за народ и хотят сделать жизнь бедняков счастливой и светлой. Никита запомнил два имени, которые особенно часто упоминались в разговоре, — Орджоникидзе и Ярославский.
Допив чай, все трое заторопились на какое-то собрание. Перед уходом Бобров о чем-то долго шептался с хозяйкой.
После их ухода Никита помог хозяйке наколоть дров, они вместе внесли их в сени, и Никита сбегал еще за льдом. Потом он пошел в комнату фельдшера, достал с полки книги и стал их перелистывать. Никита никак не мог понять, о чем в этих толстых книгах написано. Вот нарисованы внутренности человека. Мальчик решил, что это наука о вскрытии трупов, и испуганно положил книги на место. Он посидел немного один, но ему стало скучно, и он вышел к хозяевам.
— Ну, что еще будем делать? — осведомился Никита.
Старик и старуха опустили чашки — они пили чай, — взглянули друг на друга и рассмеялись.
— У нас больше нет работы, — виновато произнес старик.
— А коров уже напоили? Где у вас тут прорубь?
— Откуда у нас быть коровам! Мы люди бедные, — сказала старуха. — Возьми книжечку, почитай, а то напиши письмо родным.
Никита поспешно уселся писать письмо, не знай, правда, когда и как он отправит его. Увлекшись рассказами о своем житье-бытье, мальчик ощутил острую тоску по родным, и слова его письма становились все более жалостными. Закрыв лицо рукою, Никита тихо заплакал.
Вдруг вся комната озарилась необыкновенным светом. Никита испуганно вскочил и бросился к дверям, чтобы известить хозяев о пожаре. Но с порога он оглянулся и увидел, что над столом на веревке висит какой-то стеклянный шарик и в нем что-то ярко горит. Веревка, на которой был привязан шарик, пересекая потолок, спускалась по стене и входила в какую-то блестящую штуковину. Никита на цыпочках приблизился к столу и, прикрыв ладонями глаза, стал почти в упор разглядывать горящий шарик.
Тонкое стекло может каждую минуту лопнуть или расплавиться, а тогда огонь зажжет веревку и побежит по ней вверх… Страшно!
Мальчик выбежал к старикам.
— Там, в комнате… — растерянно лепетал он.
Хозяйка удивленно посмотрела на него.
— Что там, дружок? — Она быстро встала, заглянула в комнату фельдшера и спокойно вернулась. — Ничего там нет… Наверное, мышь…
Никита увидел, что и над столом хозяев висит точно такой же ослепительно горящий шарик.
— Не смотри так долго на лампочку: глаза испортишь, — сказал старик.
Теперь Никита понял, что эта штука подвешена специально для освещения. Но вернуться в комнату он все-таки побоялся.
«Удивительная, однако, вещь! Никто не зажигает, а горит! Неужели так много в ней керосина?» — раздумывал Никита, подсаживаясь к столу.
Старик татарин придвинул свой стул поближе к Никите и сел с ним рядом. Хозяева были, видно, рады поговорить с мальчиком.
Когда Никита спросил, есть ли у них дети, они оба скорбно умолкли.
— Были у нас сын и дочь, — спустя немного времени тихо заговорил старик. — Дочь умерла… Болела… А сына убили по приказу царя… Он учился в России.
Теперь они живут вдвоем. Старик занимается починкой сапог и валенок, старуха шьет простую одежду, — так они зарабатывают себе на пропитание.
Никита долго беседовал со своими новыми знакомыми, рассказывал им о своей жизни, о том, как он попал в город. Напоследок он осведомился, скоро ли придет Бобров.
— Не-ет, — сказал старик, — ты не жди его. Ложись спать, голубок.
— А на какое собрание он пошел?
— На какое собрание? — Старик смущенно погладил свою длинную снежно-белую бороду, потом выпрямился и весело сказал: — Да вот толкуют все, как бы это царя убрать…
— Что?! — Никита даже заерзал на табуретке.
Старуха стала что-то недовольно говорить старику по-татарски.
— Ведь он сам сказал, что не любит царя и богачей, — по-якутски ответил ей старик и обернулся к Никите: — Если бы цари умирали от собраний, то их бы давно на свете не было. Сколько уж было собраний, а царь все живет. Наоборот, гибнут те, кто устраивает собрания: царь убивает их.
— Это не нашего ума дело…
— От наших собраний царь не сдохнет… Всем бы оружие в руки взять, тогда, конечно, другой разговор… Ну, иди спать.
— А там огонь…
— А ты потуши.
Никита вошел в комнату, задрал голову и стал дуть на лампочку. Лампочка качалась на веревке, но не потухала. Старик сказал: «Потуши». А как потушить это чудо? Никита этого не знал, а просить хозяев постыдился и, решив дождаться фельдшера, прилег на кровать, не раздеваясь.
Утром, когда мальчик проснулся, — оказалось, он спал раздетый на постели, разостланной на полу. Бобров уже убирал свою кровать и, услышав, что Никита шевелится, с улыбкой обернулся к нему.
— Как спал?
Никита не знал, что можно спать плохо, поэтому удивился такому вопросу. Ему стало стыдно, что он не слышал, когда вернулся Бобров, и не проснулся, когда тот раздел его и уложил на чистую постель. Он насупился и молча стал одеваться.
— Сегодня воскресенье. Как поедим, в баню пойдем. Хорошо?
— Хорошо.
Никита вымылся в бане, надел на себя слишком просторное для него белье фельдшера и довольный вернулся домой. Тут пришли Иван Воинов и Сергей Петров.
У Воинова была какая-то пачка в руках. Он развернул ее на столе. Это оказались книги, тетради, карандаши, ручки. Громко читая название каждой книги, — а их было три, — он клал их перед Никитой.
— В. и Э. Вахтеровы, «Мир в рассказах для детей». Первая книга после букваря для классного чтения в начальных училищах… «Родной мир» Ивана Сахарова. Часть первая и часть вторая. А вот тут всякие принадлежности для письма. Все это мы с Сергеем Ивановичем Петровым дарим тебе. Не горюй, брат Никита, мы с тобой еще горы свернем! — Воинов обнял Никиту и ласково похлопал его по спине.
В четвертом классе Талбинской школы как раз учатся по этим книжкам. Никита набросился на книгу Вахтеровых, раскрыл ее и, увидев знакомую картинку — кошку, держащую в зубах мышку, неожиданно разволновался. Слезы затуманили ему глаза, и он выскочил на улицу.
Никита несколько раз прошелся по двору. Работы здесь никакой не было. Но он все-таки поднял небольшой кусок льда и понес его в дом. Хотя лед и не был нужен, старуху искренне обрадовала услуга мальчика.
Проверяя знания Никиты, новые учителя заставили его прочитать какой-то отрывок из учебника, кроме того, он написал несколько продиктованных ему фраз. Мальчик оказался бойким и понятливым. Он прочел наизусть выученные еще в школе стихотворения: «Весна», «В школу», «Сказки бабушки». Воинов часто восклицал:
— Ах, какой молодец!
Сергей Петров попросил Никиту перевести с якутского и написать по-русски такое предложение: «Собака укусила мальчика». Никита долго пыхтел над переводом этой фразы. А когда задание было выполнено, никак не мог понять, чем он, собственно, развеселил так своих новых друзей. В Никитином переводе оказалось, что мальчик сам укусил собаку.
Никита стал учиться ежедневно.
Имена людей, о которых Бобров и его друзья говорили всегда с любовью и уважением, ярко запечатлелись в уме и сердце Никиты: Ленин, Серго Орджоникидзе, Ярославский… Григорий Константинович, Клавдия Ивановна… Эти люди, не жалея своей жизни, борются за то, чтобы человек не угнетал человека, чтобы князь не мог отнять у бедняка землю…
Однажды Бобров повел Никиту в музей. Мальчик залюбовался там беленьким песцом, который, как живой, щерил зубки. В это время из соседней комнаты вышел усатый человек с кудрявыми, густыми волосами. Проходя мимо них энергичным шагом, он задумчиво перебирал какие-то бумаги. Бобров поздоровался, назвав его Емельяном Михайловичем. Тот быстро нацепил пенсне на переносицу, улыбнулся и приветливо поклонился.
— Это он? — прошептал Никита.
— Да, да, он, — подтвердил Бобров.
А в другой раз, на базаре, русская женщина с ласковыми серыми глазами рядом с Никитой покупала карасей и мороженое молоко. Потом к ней подошла другая русская женщина и назвала первую Клавдией Ивановной. Никита невольно прислушался: это, наверное, та самая Клавдия Ивановна, про которую всегда с таким уважением говорили его друзья, недаром у нее такое доброе лицо. Никита знал, что Клавдия Ивановна — жена Емельяна Михайловича. А вторая женщина еще осведомилась у нее о здоровье Емельяна Михайловича и маленькой дочки. Теперь не было никакого сомнения, что это именно она.
— Клавдия Ивановна, я помогу! Музей, да? — И Никита вдруг выхватил у нее сумку с продуктами.
Клавдия Ивановна вздрогнула от неожиданности, потом, пристально вглядевшись в мальчика, улыбнулась:
— Ой, спасибо, спасибо! Я сама…
— Помогу! — твердо сказал Никита и зашагал в сторону музея.
Клавдия Ивановна еле поспевала за ним.
— Ты, мальчик, разве знаешь меня? — спросила она.
— Знаю, конечно, — охотно ответил Никита. — Политиков все знают. Царь…
— Что царь?..
— Долой! Царь — война, царь — тюрьма…
— Ах ты, мой милый! — засмеялась женщина и похлопала паренька по плечу. — Выходит, и ты политик. Да, милый, царь — это война, царь — тюрьма, это правда… — Она улыбнулась и, качая головой, повторила чуть слышно: — Царь — война, царь — тюрьма…
Остановившись у маленького деревянного домика во дворе музея, Клавдия Ивановна постучала в дверь. Услышав шаги, она весело крикнула:
— Открой, царь — война!
— Что? — раздался удивленный голос Ярославского, и тут же звякнул дверной ключ.
— Здравствуй, мальчик! — кивнул Никите Ярославский, потом со смехом сделав растерянный жест руками в сторону квартиры, откуда доносился детский плач, он обратился к жене: — Взбунтовалась моя Марианочка…
Клавдия Ивановна поспешно разделась в передней и прошла в комнату, где плакал ребенок. Хозяин последовал за нею. Никитка поставил сумку на стол, а сам уселся у печки. В наступившей тишине послышался невнятный разговор хозяев, часто прерываемый веселыми смешками женщины. Потом вышел Ярославский и, приветливо улыбаясь, обратился к Никитке:
— Так, ты думаешь: «Царь — тюрьма, царь — война»?! Вот молодец-то какой!.. А как тебя звать?
— Ляглярин Никита…
В дверях появилась Клавдия Ивановна с ребенком на руках:
— Садись, милый, сейчас я…
Никита устыдился, вдруг сообразив, что он сел, оказывается, без приглашения. Он быстро соскочил со стула и ринулся к наружным дверям.
— Стой! Ты куда? Чайку попьем!
— Не-е… Хазаин бальница молоко.
Никита был рад, что случайно помог «политикам». Улыбаясь во весь рот, он помчался обратно на базар, чтобы купить молока для Григория…
Как-то раз, когда Никита вернулся из больницы и пилил со старухой Рахилей дрова, мимо них пробежал радостно возбужденный Виктор Бобров. Он взмахнул обеими руками и крикнул:
— Скорей идите в дом! Бросайте работу! Важные новости!
— Что он сказал?
— Говорит: «Новости».
Никита выпустил пилу и бросился в дом. Бобров обнимал старика Насыра и кружился с ним по комнате.
— Свергли! Понимаешь ты, рухнул!
Он отпустил старика, и Насыр, не устояв на ногах, плюхнулся на кровать.
— Кто?
— Царизм!
Бобров снова схватил было старика, но тот уперся ему в грудь руками и пересел подальше. Бобров обернулся, схватил Никиту и высоко поднял его.
— Ура! — закричал он. — Сын свободных якутов! Свергнута царская власть!
Бобров отпустил Никиту и подбежал к дверям, навстречу входившей хозяйке. Он за руку ввел ее в комнату и обнял.
— Все на улицу выходите! Свергнута царская власть. Началась революция! — не унимался Бобров.
Он обнял вместе старуху и Никиту и обоих расцеловал.
— Все на улицу!..
Не объяснив толком, что к чему, Бобров выскочил из дому, оставив хозяев и Никиту в полном недоумении.
— Что с ним? — сказала наконец старуха Рахиля.
— Говорит, что свергнута царская власть. — Старик Насыр спокойно погладил бороду и продолжал: — Только я хотел бы знать точно: где он, царизм, рухнул — здесь, в Якутске, или там, в Петрограде? Это надо проверить.
Пока старик надевал шубу, Никита выбежал из дому и понесся к центру города.
На улицах уже толпился народ, многие куда-то бежали, всюду слышались возгласы:
— Царя свергли!
Запыхавшийся Никита остановился у краснокирпичного здания музея и библиотеки. Сюда стекался народ. Сквозь гул слышались все те же слова:
— Царя свергли!
Некоторые, расталкивая толпу, входили в маленький деревянный дом.
— Вот они, наверно, знают! — указывая на домик, громко сказал пожилой якут, одетый по-городскому. — Тут живут самые первые сударские. Они-то знают, в чем дело!
Но вот из маленького дома, окруженный большой группой людей с красными повязками на рукавах, вышел Ярославский.
Подняв над головой шапку, Ярославский громко сказал:
— Граждане! В Петрограде революция! Царское правительство свергнуто. Власть перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов. Вечером в доме Благородного собрания состоится всенародный митинг! Якутский революционный комитет приглашает всех трудящихся на митинг.
Никита увидел рядом с Ярославским своих друзей — Боброва, Воинова, Петрова.
В воздух полетели шапки, грянуло громкое «ура». Ярославский уже хотел было войти в здание музея, но задержался у приклеенного к двери листа бумаги. Он сорвал его, швырнул в сторону и скрылся за дверью. Какой-то молодой человек поднял бумагу… Оказывается, якутский губернатор барон Тизенгаузен запретил устраивать общественные и частные собрания.
— Не запретите! Царя уже нет! — крикнул молодой человек и разорвал бумагу на клочки.
Все засмеялись.
— Чего стоят теперь эти запреты! Царя сняли, а они еще запрещают чего-то! — послышался насмешливый голос.
Никита побежал домой с новостями. По дороге он срывал с ворот и стен бумажки барона Тизенгаузена о запрещении собраний. На мосту он увидел старика Насыра и с криком бросился к нему:
— Насыр Ниязович! Да, свергли!..
Старик погладил бороду и спокойно спросил:
— Постой, постой! Где он свергнут? Здесь, в Якутске, или там, в Петрограде?
— Там, там! Как можно здесь свергнуть царя!
— Все-таки я лучше сам пойду узнаю! — И старик зашагал к центру города.
Никита прибежал домой, сообщил старухе Рахиле все новости и не на шутку напугал ее, рассказав, что он срывал листовки барона Тизенгаузена, и даже показал, как он это делал. Потом Никита взял приготовленную старухой бутылку с молоком и побежал в больницу.
Там уже знали о свержении царя. Больные, которые могли ходить, собрались в коридоре.
Григорий Егоров лежал ничком на подушке и стонал.
— И ты, малец, обрадовался свержению царя? — Григорий поднял голову и вытаращенными глазами пристально глядел на Никиту.
— Как же не радоваться! — добродушно откликнулся Никита. — Все очень рады…
— «Все»!.. Тебе-то что царь сделал?
— Гнет богачей, господ… — начал было Никита, но, взглянув на хозяина, смущенно умолк.
— «Богачей, господ»!.. И ты туда же! Ох, беда, беда! Когда же приедет наш кривоногий и увезет меня из этого сумасшедшего города! Увидеть бы еще свою скотину, дом свой… Умереть бы в родных краях… С каждым днем слабею. Фельдшер все занят был, царя ходил свергать. Может, сейчас успокоится, добился своего. Ты, малец, куда это заторопился?
— Да ведь сегодня народное собрание!
— А тебе-то что?
— А как же! Сударские всех приглашали! — крикнул Никита, выбегая из палаты.
— Ох, беда, беда! И он туда же!..
Прямо из больницы Никита побежал к зданию Благородного собрания. В числе первого десятка нетерпеливых он толкнулся в дверь, но там стояли весьма решительного вида городовые. У самого входа возвышался пожилой толстый городовой с красным лицом, видимо главный.
— Ка-акой тебе митинг? — хрипло и лениво тянул он, расправляя рыжие усы. — Ника-кого митинга не будет. Пра-ашу, господа, расходиться, пра-ашу!
Люди в нерешительности топтались на месте.
На другом конце улицы показались солдаты. Их вел какой-то низкорослый военный, увешанный медалями, с огромной шашкой, волочащейся по земле. Он остановил свое войско, человек двадцать, и стал прохаживаться вдоль строя.
— Казаки… Есаул Казанцев… — настороженно шептались в толпе.
Со всех сторон подходили люди, в одиночку и группами. Они останавливались посреди улицы и постепенно сливались с толпой. Потом решительным шагом подошел к зданию Ярославский с товарищами. На рукавах у них алели красные повязки. Толстый городовой загородил собой вход, кашлянул в кулак и сказал:
— Виноват, господа… приказано… Виноват!
— Не мешайте! — очень спокойно сказал Ярославский и отмахнулся от толстяка.
Городовой смущенно посторонился. Ярославский дернул дверь, но она оказалась запертой.
— Сейчас! — Иван Воинов бросился к воротам и, толкнувшись в запертую калитку, перемахнул через забор.
Вскоре двери распахнулись настежь, и из помещения выскочил Воинов:
— Пожалуйста, товарищи…
Толпа хлынула за Ярославским в дом. С улицы бесконечной цепочкой тянулся народ. Внутрь уже невозможно было проникнуть, и люди толпились в дверях и на улице. Городовые сбились в угол. Краснолицый толстяк поманил рукой одного из своих подчиненных и что-то шепнул ему на ухо. Тот козырнул и побежал куда-то.
— Хотят вызвать подмогу! — раздался чей-то голос.
— Чего нам их бояться, когда сам царь ничего не смог сделать с народом.
Никита все-таки пролез в зал и уселся в первом ряду. На сцену уже вынесли стол, покрытый красной материей, и несколько стульев. Люди постепенно рассаживались, и шум стал стихать. Когда на сцене появился Ярославский с группой товарищей, все встали. Долго не смолкали аплодисменты и громкие крики «ура».
Ярославский подошел к самому краю сцены и пригладил копну волос.
— Товарищи и граждане! — зазвучал, покрывая шум, его уверенный голос. — В Петрограде, Кронштадте, в Москве восстали рабочие и солдаты. Власть царя свергнута, созданы Советы рабочих и солдатских депутатов…
Ярославский говорил о том, что царская власть гнала миллионы молодых людей на антинародную, кровавую, империалистическую войну. Это она наделила сотни тысяч людей оскорбительной кличкой «инородцы» и обрекла их на нищету и бесправие, а всю Россию превратила в тюрьму народов. Но теперь в городах и деревнях — повсюду ликвидируются органы царской власти. Трудящиеся города Якутска не могут отстать от своих братьев. Они должны разрушить царские учреждения, снять с должностей господ и захватить власть в свои руки.
— Долой кровавую царскую войну! — закончил Ярославский свою речь. — Да здравствует свобода и братство народов! Да здравствует свободная Россия! Да здравствует великий вождь революции Владимир Ильич Ульянов-Ленин!
Затихший зал всколыхнулся могучим «ура». Опять все встали и долго аплодировали. Встали и те, что сидели на сцене, они тоже аплодировали.
После митинга Бобров, Воинов и Петров вышли из Благородного собрания вместе с Ярославским. Никита догнал их на улице. Они прошли мимо большого каменного магазина «Коковин и Басов», углом выходившего на центральную улицу.
— Виктор Алексеевич! Куда мы идем? — спросил Никита; ему то и дело приходилось бежать, чтобы не отстать от взрослых.
— Мы — в клуб приказчиков. А ты куда? — спросил Воинов и локтем подтолкнул Петрова.
— С вами…
— Нельзя! — серьезно сказал Петров, смеясь одними глазами. — На митинге ты сидел с эсерами, вот и иди к ним.
— Что эсеры? — Шедший чуть впереди Ярославский замедлил шаги.
Воинов и его друзья смутились.
— Этот малец сидел на митинге между Куликовским и Воробьевым, — сказал Воинов. — Вот мы и шутим: «Иди, говорим, к своим эсерам!»
Ярославский молча посмотрел на Никиту.
«А что, если он меня прогонит?» — испугался мальчик и вдруг вспомнил про свою услугу.
— А я помогал Клавдии Ивановне принести с базара карасей, — сказал он по-якутски.
— Что говорит мальчик?
Петров, смеясь, перевел.
— Помню, помню!.. Он еще про царя говорил: «Царь — война, царь — тюрьма»? Молодец какой! — Ярославский похлопал Никиту по плечу. — Зря вы его к Куликовскому отсылаете. Он наш, наш! С эсерами да с меньшевиками не надо, товарищи, шутить, они еще не раз нам подгадят. Нам еще предстоит долгая и отчаянная борьба.
Они подошли к клубу приказчиков.
У подъезда висела афиша с названием сегодняшнего спектакля — «Доктор Штокман».
Воинов о чем-то тихо переговаривался с пожилой седеющей женщиной, стоявшей в конце длинного коридора.
— Скоро будет антракт. Пожалуйста, раздевайтесь. В верхнем не впущу, — отчеканила она и вдруг перешла на шепот: — Здесь барон Тизенгаузен, городской голова Юшманов… и полицмейстер Рубцов тоже здесь… Снимайте шубы… Порядок!
Она, видимо, серьезно считала, что входить в театр в шубах — большой беспорядок.
Около вешалки поставили рядом два стула, на них положили шубы и шапки. В это время, видимо, закончилось действие, из зала послышались аплодисменты. Ярославский с товарищами устремились туда, а Никита остался сторожить одежду.
В тот момент, когда распахнулись двери зала и в фойе показались первые зрители, раздался громкий голос Ярославского. Публика снова вернулась в зал. Никита подскочил к дверям и, чуть приоткрыв их, заглянул туда.
Ярославский стоял на сцене один и говорил так же, как в Благородном собрании. Напротив Ярославского в первом ряду сидел маленький, щуплый старичок с широкой красной лентой через плечо. Вытягивая свою худую шею, он прислушивался к словам оратора. У него был такой вид, будто он сейчас вскочит и крикнет: «Стой!» Рядом с ним восседала дородная дама в белоснежном шелковом платье.
Сообщение о свержении царя публика, за исключением первых трех рядов, встретила бурными аплодисментами.
Некоторые слова оратора приводили в полное смятение господ из первых рядов. Они, как по команде, оглядывались на старичка с лентой.
Вдруг и сам Ярославский посмотрел на старика сверху вниз.
— Господа! — жестко сказал он и быстро оглядел первые ряды. — Вы надеетесь вашими объявлениями запретить народу посещать собрания… Я вас предупреждаю, что мы начали организацию этих собраний и что они будут иметь для вас нежелательные последствия. Вы доживаете последние часы, и власть уже не в ваших руках — власть в руках восставшего народа. Если вы добровольно не отдадите ее, тем хуже для вас…
В зале раздались громкие аплодисменты и приветственные возгласы. Сидевший рядом с бароном долговязый военный вскочил, звякнул медалями, и его шашка громко стукнулась о край кресла.
Сгорбившийся старик с красной лентой вдруг выпрямился и беспокойно огляделся по сторонам. Его толстая спутница откинулась на спинку кресла и поднесла к глазам платочек. Все дамы вокруг тотчас последовали ее примеру, и вот уже в первых рядах повсюду замелькали белые платочки. Старичок с красной лентой и остальные господа стали успокаивать дам.
— Мы, большевики, призываем якутский народ следовать примеру других областей и городов России и закрыть все царские учреждения, снять с должностей всех царских чиновников! — гремел голос Ярославского. — Пусть сгинет кровавое, темное царство царя! Да здравствует свободная Россия и ее свободный революционный народ! Да здравствует великий вождь революции Владимир Ильич Ленин!
Господа вскочили с мест. Они ожесточенно размахивали руками, что-то кричали, но их слова заглушались аплодисментами, и потому Никите казалось, что они попусту разевают рты.
Ярославский спрыгнул со сцены. Никита помчался к вешалке. Люди гурьбой стали выходить из зала.
Хотя на улице уже было темно, повсюду еще толпился и шумел народ. Ярославский и его друзья быстро пошли по самой середине улицы.
— Жаль, нет Григория Константиновича… — чуть слышно проговорил Бобров.
— Да, если бы Серго был здесь! — задумчиво произнес Ярославский. — Он уехал к больным верст за триста от Якутска. Но он прилетит на крыльях радости. Скоро Серго будет с нами!
Никита только сейчас понял, что Григорий Константинович и Серго — один и тот же человек. Он думал, что есть два брата Орджоникидзе: Григорий Константинович — старший, а Серго — младший.
Сергей Петров каждый вечер занимался с Никитой. И поэтому после митинга, когда все пришли к Боброву, Никита приготовил тетради и книги.
— Нет, сегодня заниматься не будем. Мы уходим, — объявил Петров.
Когда все стали одеваться, Никита тоже схватил свое пальтишко.
— Ты останешься дома, — сказал Бобров, с жалостью взглянув на мальчика. — Мы идем на собрание… На такое собрание детей не пускают… Сергей, задай ему уроки на завтра.
Петров взял книгу и начал быстро перелистывать ее.
— Отсюда и досюда хорошенько перепиши и переведи на якутский. Завтра спрошу, — и он положил перед Никитой раскрытую книгу.
Утром Бобров пришел усталый, побледневший. Он выпил стакан горячего чая и сказал старушке Рахиле:
— Пусть Никита через два часа разбудит меня.
В ту ночь восставший народ под руководством ревкома захватил городской телеграф и телефонную станцию. Днем по городу распространился слух: городская дума сложила с себя власть и передала ее якутскому комитету общественной безопасности во главе с товарищем Петровским.
Опять появились на заборах и стенах домов листовки губернатора барона Тизенгаузена, призывающие народ успокоиться, не устраивать собраний, не выходить из рамок. Говорили, что господин губернатор приказал захватить телеграф и телефон вооруженной силой. Но солдаты гарнизона перешли на сторону революции, и некому было выполнить его приказ.
Говорили еще, что губернатор для борьбы с большевиками просил выслать войска из Иркутска. Но так как телеграф находился в руках большевиков, телеграмма губернатора не была отправлена.
— Приехал Серго!.. Приехал Григорий Константинович!.. Товарищ Орджоникидзе в Якутске!.. — быстро разнеслась по городу весть.
Сразу по приезде Серго выступил на многолюдном митинге перед домом, где тринадцать лет назад царская власть совершила одно из своих злодеяний. Стены этого большого дома, стоявшего на краю площади, до сих пор напоминали о тех днях множеством черных пулевых пробоин. В 1904 году здесь выдержали жестокую многодневную осаду пятьдесят шесть героев — ссыльных революционеров. Подняв красное знамя свободы, они оказали царским солдатам отчаянное вооруженное сопротивление.
Никита вспомнил, что талбинский поп однажды в церкви назвал этих революционеров разбойниками, захотевшими перебить всех честных людей города. И еще он вспомнил, как в ответ на это грозно прозвучали слова Ковшова: «Ложь!.. Разбойники — это вы! Еще взыщется с вас за кровь этих прекрасных людей!»
Сбылись его слова!
Каждое слово горячей речи Серго обжигало сердце Никиты ненавистью к буржуям и любовью к замученным, но не сдавшимся революционерам.
«Как бы радовались они, если бы дожили до сегодняшнего дня! — думал Никита, глотая подступающие к горлу слезы. — Вылезти бы им тогда незаметно через задние окна, подползти сбоку к охране и застрелить прежде всего офицера…» Он, Никита, не знал, что дом был осажден со всех сторон.
Никита не пропускал ни одного собрания, ни одного митинга.
Он был и на многолюдной демонстрации, заполнившей всю Соборную улицу. Рядом с Ярославским, которого Никитка в душе давно уже считал своим хорошим знакомым, теперь заискрился, засверкал огненным словом и счастливыми прекрасными глазами радостно возбужденный рыцарь революции Серго Орджоникидзе. Народ двигался к губернаторскому дому с красными полотнищами, на которых было написано: «Долой губернатора!», «С корнем вырвем остатки кровавой царской власти!»
Губернатор вышел на крыльцо в окружении полицейских и обещал дать ответ народу через три часа.
А через три часа барон Тизенгаузен и полицмейстер Рубцов в форме и при всех орденах и регалиях появились в переполненном зале клуба приказчиков.
В краткой пламенной речи Орджоникидзе обрисовал положение государства. Потом, обращаясь прямо к губернатору, потребовал, чтобы тот сложил свою власть перед победившим народом.
Губернатор просил дать ему время, пока, как он говорил, «жизнь не войдет в колею». Кроме того, он заявил, что слухи о событиях, развернувшихся в центре, могли быть преувеличенными, что он еще не получал никаких указаний и не может нарушить присягу и уйти с занимаемого поста.
А по залу неслись крики:
— Долой царского губернатора!
— Да здравствует свободная Россия!
Когда губернатор закончил свою несвязную речь, опять заговорил Серго. Он сказал, что, несмотря на все усилия барона Тизенгаузена и его приспешников удержать власть, Якутия не останется нетронутым островком, когда по всей России уже свергнуто самодержавие. Серго объявил, что барон Тизенгаузен понесет ответственность за каждую пролитую каплю крови.
И снова зал огласили крики:
— Долой губернатора!
— Долой полицию!
— Да здравствует свободная Россия!
Полицмейстер Рубцов даже побагровел от волнения. Он то и дело поглаживал свои жесткие, стриженные «под ежик» волосы, подергивал острые усы и, склоняя длинное туловище к маленькому губернатору, что-то шептал ему. А когда крики и аплодисменты достигли наибольшей силы, было видно, что он едва удерживается, чтобы не вскочить и не закричать на весь зал.
Когда Серго кончил говорить, барон Тизенгаузен подошел к нему. Он заявил, что вынужден подчиниться требованиям и передает власть в руки народа. Сняв шпагу, он протянул ее Орджоникидзе. Под несмолкающие аплодисменты Серго взял шпагу и положил ее на стол перед Григорием Петровским, медлительным человеком с короткой черной бородою и по-юношески ясным взглядом небольших круглых глаз. Петровский потянулся к шпаге, но, чуть коснувшись ее кончиками пальцев, брезгливо отдернул руку. Сидевшая рядом с ним Клавдия Ивановна кротко улыбнулась и, вся зардевшись, смущенно опустила глаза.
Еле волоча ноги, губернатор дотащился до своего кресла. Тогда энергичным рывком поднялся Рубцов, по-военному отбивая шаг, направился на сцену, звякнув шпорами, остановился перед Орджоникидзе и, бренча медалями, тоже снял шпагу. Потом круто повернулся и протопал к своему месту.
Орджоникидзе так же спокойно положил шпагу полицмейстера рядом с губернаторской шпагой. Опять раздались аплодисменты, опять загремело громкое «ура». Все встали и дружно запели «Интернационал».
…Город кипел митингами и демонстрациями. И всякий раз Никита проталкивался вперед и жадно слушал ораторов.
Обычно на митингах громкоголосый Иван Воинов сообщал о том, как в улусах смещают голов, а в наслегах — князей и образуют комитеты общественной безопасности. Никита долго ждал сообщения о Нагылском улусе и донимал Боброва бесконечными расспросами.
Наконец на одном из митингов зачитали телеграмму и из Нагылского улуса. Там тоже сместили улусного голову. Никита тут же побежал домой, впервые не дождавшись конца митинга. Его огорчило, что старик Насыр и старуха Рахиля недостаточно, как ему показалось, обрадовались такой новости, и он, схватив бутылку молока, побежал в больницу делиться своей радостью с Григорием Егоровым.
— Наконец-то и в нашем улусе сместили голову! — выпалил он, вбегая в палату.
Тяжело стонавший больной с трудом приподнялся, поглядел своими воспаленными глазами на сияющего Никиту и молча опустился на подушку.
— Значит, и в наслеге сместили князя Сыгаева, — вслух соображал Никита, подсаживаясь к больному.
— О, там-то, наверное, еще и других опередили… — проворчал Григорий, не поднимая головы.
В голосе больного Никите почудились нотки гордости за своих земляков.
— Да, наши молодцы! Они ждать не будут! Наш Афанас…
— Довольно, щенок! — с удивительной силой и ненавистью выдохнул Григорий и, будто собираясь ударить мальчика, резко поднялся. Глаза его блестели яростью.
Никита проворно отскочил к двери. А в коридоре чуть не налетел на Орджоникидзе, который стремительно подошел к телефону и стал энергично крутить ручку. Изумленный Никита остановился.
— Чужим нельзя тут звонить! — строго сказала неизвестно откуда вынырнувшая старая больничная няня.
— Музей!.. — резко бросил в трубку Серго.
— Я сказала уже: чужим тут звонить нельзя…
Орджоникидзе прижал трубку головой к плечу, свел обе ладони к губам и приглушенным голосом произнес несколько слов. Потом он повесил трубку и быстро обернулся к старухе.
— Какой же я чужой, бабушка! — усмехнулся он и потянул ее за рукав халата. — Я ведь свой, свой, фельдшер из Покровска!.. Поняла?.. Ну вот… Спасибо, коллега! — И вдруг, скосив веселые глаза на Никиту, кивнул в сторону заулыбавшейся старухи: — Видишь, парень, тут люди своих не узнают. Нехорошо, ай, нехорошо!.. — покачал он головой и так же внезапно исчез за поворотом коридора, как и появился.
Все чаще на митингах и собраниях затевались горячие споры между большевиками и эсерами. Большевики выступали за прекращение затеянной царем войны, эсеры — за продолжение ее. Большевики — за установление восьмичасового рабочего дня, эсеры — за то, чтобы рабочие и батраки гнули свои спины на буржуев от зари до зари. Большевики организовали профессиональные союзы рабочих людей, а эсеры — союзы буржуев, вроде союза городских домовладельцев, куда вошли такие, как Сергей Палец, к союз сельских хозяев, куда, уж конечно, войдут Сыгаевы, Егоровы и Веселовы.
В конце марта начали прибывать в город делегаты созванного большевиками Первого областного съезда якутских и русских крестьян; одновременно происходили съезды учителей и врачей.
Из Нагыла в качестве делегатов приехали сторож закрытой Талбинской аптеки Афанас Матвеев и сын князя Сыгаева Никуша.
Афанас и Никуша расстались у ворот больницы, стоящей на краю города. Афанас схватил мешочек со своими лепешками и, выпрыгнув из саней, пошел искать русского фельдшера, а Сыгаев приказал вознице ехать прямо к якутскому миллионеру — купцу Филиппову.
Не успел ликующий Афанас поговорить с фельдшером и Никитой за вечерним чаем, как прибыл из Намского улуса учитель Иван Кириллов — делегат съезда учителей. Снова собралась семья друзей.
Учитель и фельдшер расспрашивали Афанаса про жизнь в Талбинском наслеге. Оба разозлились, узнав, что председателем Нагылского улусного комитета общественной безопасности стал Никуша Сыгаев, а председателем комитета в Талбинском наслеге — Лука Веселов. Губастый, как рассказывал Афанас, проявил неожиданный энтузиазм, горланя на всех перекрестках, что он, мол, за новую власть.
За день до открытия съезда крестьян лидер эсеров Воробьев провел специальное совещание русских делегатов: на радость кулакам он изложил земельную программу эсеров, доказывающую «справедливость» деления земли «по фактической потребности хозяйства», то есть по количеству скота в хозяйстве. Вечером состоялся многолюдный митинг, где выступали большевики с разъяснением своей программы по аграрному и по национальному вопросам, а также по вопросам народного образования.
А на следующий день в клубе приказчиков открылся съезд. Хотя представители недавно организованной народной милиции с нарукавными красными лентами, на которых четко выделялись черные буквы «ЯГМ», и сцепили вход в клуб, Никите все-таки удалось проникнуть в здание, затесавшись между Афанасом и Бобровым.
Никита ахнул от изумления, когда увидел в президиуме того человека, который стегнул его кнутом у ворот Красного Креста. Это и был тот самый Гаврила Филиппов, из-за которого сейчас стоял шум в зале. Одни кричали: «Долой Филиппова!», другие — «Даешь Филиппова!»
— Долой! — пронзительно взвизгнул Никита, забыв, что он случайный гость на съезде, но Афанас оборвал его, толкнув локтем в бок.
Поправляя на ходу пенсне, быстро подошел к трибуне Ярославский. Никита сразу забыл про своего врага Филиппова. Ярославский говорил о свободной жизни, о том, что богачи не будут больше угнетать бедных людей, не будут унижать малые народности. Он говорил о святых обязанностях делегатов, которым доверено решение важных дел.
— Пусть солнце свободы, равенства и братства действительно доставит вам свободу и счастье под красным знаменем революции! — так закончил свою речь Ярославский.
Пока на трибуне не появился другой оратор, в зале не смолкали аплодисменты.
Волнуясь, по-девичьи краснея, быстро-быстро говорил от имени учителей Кириллов. Он рассказал о громадной заслуге политических ссыльных в деле приобщения якутского народа к великой русской культуре.
— Земной поклон вам и великое спасибо, товарищи большевики, от имени якутского народа! — закончил Иван Кириллов, поклонившись в сторону президиума.
Еще не успел отойти от трибуны Кириллов, еще не встал председатель, чтобы объявить следующего оратора, как на сцену, грохоча коваными сапогами, вскочил низкорослый, коренастый молодой якут с коротко остриженной круглой головой. Он сам громко объявил о себе по-якутски:
— Я Попов, представитель чернорабочих! Наконец настало время бедняку не бояться богачей! Тот, кто раньше не имел голоса, теперь имеет. Вот… — широким взмахом руки Попов указал на неимоверно толстого черноусого адвоката Никанорова, сидящего за столом президиума, — вот против кого я хотел сказать правдивые слова! — Толстяк быстро откинулся на спинку стула. — Мы с ним из одного наслега. Он из буржаков и есть самый первый буржак. Как раньше был самым страшным у нас угнетателем, так и сейчас остался. Знаю, здесь он будет говорить ладно, будто жалеет всех, а вернется в улус — так же будет угнетать людей. Зачем он сидит на почетном месте? Зачем? Бедные люди, чернорабочие, просят убрать его. А если он останется, мы скажем: «Как были угнетенные, так и остались угнетенными». Просим отстранить его…
Поднялся шум. Председатель неистово звонил колокольчиком.
— А теперь я хочу говорить сударским людям, — продолжал Попов. — Слушайте меня внимательно! Наши приезжие улусные буржаки хотят отстранить вас от якутских дел, я это хорошо знаю и говорю чистую правду. Но мы, якуты-бедняки, хотим, чтобы вы, как и прежде, помогали нашим делам. Вы проливали свою кровь за нас… Если вы не поможете нашим делам, то мы погибнем. Буржаки съедят нас. Вы от нас не отстраняйтесь… Не отстраняйтесь!..
И Попов так же быстро исчез со сцены, как и появился.
— Это правда! — неожиданно воскликнул Афанас Матвеев и вскочил с места. — У нас в Нагылском улусе при царе Иван Сыгаев был улусным головой и наслежным князем. Царя свергли — так сын Ивана, Никуша Сыгаев, стал главой нашего улуса. Вот он сидит! — указал Афанас куда-то в битком набитый зал. — Вот он! Названия изменились, а люди те же… Всю дорогу от Нагыла до города мы с ним ругались, а называемся представителями одного улуса! Считайте его представителем от наших богачей, а меня — от наших бедняков… По-моему, как царя долой, так и буржуев долой…
— Долой!.. Правильно!.. — кричали из зала.
Съезд продолжался почти полмесяца. Рассматривались самые различные вопросы — от выработки положения о земском самоуправлении и подготовки к выборам в Учредительное собрание до борьбы с винокурением и картежной игрой. Медленно сменялись ораторы. Все время шла борьба между делегатами — бедняками и богачами из одного и того же улуса. Афанас Матвеев и Никуша Сыгаев в своих выступлениях беспощадно громили друг друга.
Делегатам роздали выпущенную большевиками листовку. В ней говорилось о том, что настал конец национальному угнетению и национальному бесправию и что якутский народ использует добытую свободу именно для того, чтобы развить свои силы в дружном, братском союзе с народами России.
С приветствием от имени съезда врачей выступил Серго Орджоникидзе. Он торжественно сообщил о возвращении в Россию великого вождя революции Владимира Ильича Ленина.
— Да здравствует великий вождь революции! Ура! — воскликнул Серго в конце своей пламенной речи.
— Ура! — загремел ответно зал.
Целые дни просиживал Никита на съезде, отлучаясь только часа на два, чтобы отнести своему больному хозяину бутылку молока. Убедившись в том, что Григорий Егоров не рад свержению царя, Никита скрывал от него «свое участие» в работе съезда. Теперь он уже входил в здание клуба без робости и с достоинством, усаживался в самом центре зала, рядом с Афанасом. Милиционеры, стоявшие у входа, привыкли к нему и даже шутливо приветствовали его, называя «главным делегатом».
По настоянию эсеров и представителей тойоната было вынесено предложение прекратить работу съезда «ввиду предстоящей распутицы». Разгорелся ожесточенный спор. В самый разгар спора в здание съезда внезапно ворвалась многолюдная демонстрация союза чернорабочих-якутов, организованная большевиками. Буржуазная часть делегатов в панике разбежалась. Демонстранты тут же открыли митинг, требуя установления восьмичасового рабочего дня и подушного надела в землепользовании.
Только через час после ухода демонстрантов вернулись сбежавшие делегаты, и съезд продолжался еще два дня. Однако эсерам и тойонату все же удалось отложить рассмотрение вопроса о землепользовании «до возобновления работы съезда после весенней распутицы…».
Вскоре после закрытия съезда приехал Роман Егоров с грузами сыгаевской лавки. В тот же вечер он с Никитой поспешил к больному Григорию, которому с каждым днем становилось все хуже и хуже. Всю дорогу Роман ворчал на Никиту, ругал «пучеглазого» за то, что он сбежал к русскому фельдшеру. А Никита молчал да посапывал, но у самых ворот больницы не выдержал и злобно огрызнулся:
— Ты чего орешь-то!.. Царя ведь твоего давно нету!
— Что?! Что ты говоришь?.. — растерянно пробормотал Роман и затоптался на месте. — Ты что это, совсем сударским стал, а? Поглядите только на этого щенка!
— И стал! — взвизгнул Никита. — И стал! А вы, буржуи, хотите отстранить сударских, чтобы съесть нас? Не выйдет! Так и на съезде говорили…
— Полоумный!.. Ну, погоди у меня… — прошипел Роман и вошел в больницу.
Роман молчал, пораженный страшной переменой, происшедшей с братом. Еле выдавливая слова, Григорий прежде всего осведомился о скотине, его интересовало, сколько прибавилось у него жеребят и телят. А затем, еле отдышавшись, он спросил:
— А как люди мои? Как брат Михаил?.. Вези меня скорей, завтра же… Видишь, помираю… Хочу лежать в родной земле… Ничем не выделял меня твой русский фельдшер от остальных больных, хотя и взял десятку… Пропали десять рублей…
— Какие десять рублей? — тихо спросил Никита, вспомнив, что во дворе больницы Роман совал Боброву в руку пятерку, а тот сердито швырнул деньги.
— Молчи, щенок!.. Не твоего ума дело! — прошипел Роман. — Не говори ты, Григорий, при глупом мальчишке, он совсем сударским стал!
— Роман давал русскому фельдшеру пять рублей, а русский фельдшер не взял… Я сам видел… — не унимался Никита.
— Тот раз не взял, а потом… — растерянно забормотал Роман, глядя куда-то в сторону.
— Зови, Никита, русского фельдшера… Хочу проститься с ним… — выдавил больной.
Выскочив из палаты, Никита нашел Боброва и, волнуясь, быстро-быстро зашептал ему:
— Григорий Егоров прощаться хочет. Роман говорит: давал русскому фельдшеру десять рублей, чтобы хорошо лечил Григория.
— Какие десять рублей? — удивился сначала Бобров, но потом, видимо вспомнив что-то, весело рассмеялся, к удивлению Никиты, а не возмутился. — А! Давал, давал…
— Пять рублей давал, я сам видел. А ты бросил… вот так…
— Да, да!.. Только тебя ведь там не было…
— Был, был! — вскрикнул Никита. — Только за конь стоял.
— Вот как! А чего же ты прятался? Так бы и мучился до сих пор у этого шулера… как его?.. Пальца! Хорошо еще, что корова тогда сбежала, а то бы и не встретились. Жидковато еще, видно, вот тут! — фельдшер шутливо постучал пальцем по лбу мальчика и пошел куда-то, бросив Никите: — Сейчас приду!
Никита отправился обратно. В коридоре, у дверей палаты, стоял Роман.
— Сейчас придет! — злорадно сказал ему Никита и прошел к больному.
Вскоре появился Бобров.
— Лежать хочу в своей земле… — заговорил Григорий, задыхаясь. — Прощай, фельдшер!
— Прощай! Лечили мы тебя, как могли…
— Спросить только вот хочу: давал тебе Роман десять рублей?
— Да, сейчас в коридоре давал, но я ведь взяток не беру. И в тот день, когда он тебя привез, тоже давал…
— А ты не брал, я видел, — вмешался Никита. — Ты вот так… — показал он рукой, — на снег пять рублей бросил.
— Зови Романа, Никита.
Роман, оказывается, стоял за дверью и подслушивал, поэтому его и звать не пришлось, он сам вошел.
— Давал деньги? — странно сверкая глазами, спросил Григорий брата.
— Давал, да он тогда не брал и сейчас не берет.
— Пять?
— Тогда пять, а сейчас десять.
— Понятно… — прошипел больной. — Прощай, фельдшер!
— Прощай, Григорий! Беги, Никита, домой. Он поедет от меня, — заявил Бобров и вышел из палаты.
— У-у, бесстыжие твои глаза! — опять зашипел Григорий на брата. — Вези скорей!
Никита заплакал, когда настало время прощаться с русским фельдшером, Сергеем Петровым, Иваном Воиновым и со стариками хозяевами.
— Будет тебе, Никита, что ты! — успокаивали его друзья, скрывая волнение. — Ты ведь уже взрослый, революционер, а революционеру плакать не полагается…
Никита взял под мышку свои сокровища — книги, тетради, карандаши, завернул все это в подаренную фельдшером рубаху и выскочил на улицу.
Друзья проводили мальчика до двухэтажного кирпичного дома-музея, где работал Ярославский, и там распрощались.
Изнуренные кони с трудом тащили нагруженные товарами сани по грязной дороге. Умирающий Григорий тихо стонал и бредил. Усталый Никита волочился за санями в насквозь промокших, хлюпающих торбасах.
На остановках и ночевках Роман корил Никиту за дружбу с сударскими. Мальчик иногда огрызался, напоминая Роману, что царя теперь нет, что теперь народная власть. А большей частью он сидел, уткнувшись в подаренную ему книжку («наверное, сударскую», — как думал Роман), и очень тревожился за собачонку, которая спасла своего хозяина, собиравшегося ее утопить…
На рассвете по холодку они снова тащились по бесконечным полям, на которых уже пробивалась из-под снега зеленая травка. Путь был тяжелый, но зато с каждым днем они приближались к родной Талбе. Иногда Роман останавливал лошадь, чтобы больной отдохнул немного, но Григорий, не желая разговаривать с братом, отворачивался от него и тяжело выдавливал:
— Вези, бесстыжий!..
На десятые сутки они наконец приехали в Нагыл и остановились на день у Романова свояка.
Как только уложили Григория и уселись пить чай, Роман, покачивая головой и поглаживая рыжеватые редкие усы, предупредил хозяев:
— Поосторожнее разговаривайте: с нами сударский!
— Кто? Где? — удивились хозяева.
— Да вот, — указал Роман на Никиту. — Не стал жить у почтенного Сергея Пальца и перешел к сударским, с ними по улицам ходил, песни ихние против бога и царя пел да во все горло орал: «Долой царя и бога!» Был на съезде сударских людей и речь там держал: «Давай, говорит, прирежем всех богатых да знатных, а богатство заберем себе».
Хозяева с притворным ужасом смотрели на Никиту, а он злился на Романа и думал, что хорошо было бы и в самом деле выступить на съезде…
Когда Никита жил дома, в своей семье, или бывал среди друзей, он больше всех смеялся, шутил и веселился. А здесь никто с ним не разговаривал, но зато много говорили о нем, ужасаясь тому, что он «с этаких-то лет стал сударским». Когда Никита рассказывал что-нибудь в кругу своих, все у него выходило и складно и хорошо. А здесь не успеет он и рта открыть, как все начинают переглядываться, перемигиваться да покачивать головами.
— Вот! — радовался в таких случаях Роман. — Разве я вам не говорил…
Тяжелый и томительно длинный день провел Никита. Часто выскакивал он во двор. Хорошо весной на улице около жилья. Ворона важно расхаживает по двору, будто хозяин дома, только что вернувшийся из далекого путешествия. На гумне и по скотному двору бегают пуночки, как девочки в белых сарафанах с черными рукавами. Хозяйская собака мчится за другой собакой, бегущей по дороге. Черная круторогая корова идет с водопоя. Вот она останавливается, будто с трудом вспоминает что-то, и лениво бредет обратно к проруби. Мало ли интересного весной может высмотреть мальчик, возвращающийся домой после долгой отлучки!
Через два дня вечером путники подъехали к дому Григория. Все три семьи Егоровых толпились на дворе.
Подбежавшая к саням Харитина взглянула на мужа и отшатнулась.
Приоткрыв тяжелые веки, Григорий издал глухой стон и что-то невнятно пробормотал, еле ворочая языком. Женщина громко заголосила.
За ней заплакали и остальные. Потом понесли умирающего в избу. Один Никита остался во дворе, оглушенный чужим горем. Но вскоре прибежала бабушка Варвара. Она бросилась к внуку, обдавая его запахом табака и хлеба.
— Где наши? — почему-то шепотом спросил наконец Никита.
— Как где? У себя! Вчера переехали в свою юрту.
— А Алексей?
— Тоже там…
— Я, бабушка, пойду!
— Ну лети, птенчик, лети!
Никита почему-то на цыпочках подкрался к саням, тихо вытянул свой узелок с книгами и, будто прячась от чего-то страшного, попятился к воротам. Очутившись на улице, мальчик сорвался с места и помчался домой, в Глухое, к своей семье, к дорогим своим соседям.
…Не часто в жизни бывает столько радости, сколько испытали обитатели бедной юрты, когда вернулся Никита.
Только на другой день Егордан с легким упреком в голосе проговорил:
— Может, если бы ты все-таки вошел в избу к Григорию, он бы завещал тебе обещанного жеребенка. Вот так мы сами и проходим мимо своего счастья.
Но сейчас в сердце Никиты не оставалось места для жеребенка, о котором он когда-то так горячо мечтал, и потому мальчик весьма равнодушно отнесся к своему промаху.
Через некоторое время Григорий умер. Никиту позвали читать псалтырь вместе со старшим сыном Григория — флегматичным Андреем. Никита сперва наотрез отказался. Посланный за ним Найын, батрак Романа, очень упрашивал Никиту, — видимо, он дал слово хозяину привести мальчика. Но из этого ничего не вышло.
После него явился сам Роман. Ему Никита отказал с еще большим удовольствием.
— Ведь ты сам всю дорогу говорил, что я сударский, — заявил он Роману. — А сударские в бога не верят.
Потом пришел любимец Никиты, бедный брат Егоровых Михаил. Он со слезами просил мальчика читать псалтырь над покойником. Стали просить Никиту и отец с матерью, и пришлось ему с тяжелым сердцем идти за Михаилом…
Ох, как страшна ночь своей жуткой тишиной. Будь это зимой, дом был бы полон людьми. А сейчас все спят вне дома. Никита, сам того не замечая, оказывается вдруг далеко от покойника, у дверей. Тогда он робко приближается к своему месту, искоса поглядывает на мертвого, и ему кажется, что Григорий тихо дышит, что под белым саваном грудь его то подымается, то опускается. Вот-вот Григорий взмахнет руками и весело скажет: «Дурачок, еще псалтырь читает!» — и звонко засмеется, как это бывало с ним при жизни. От страха мальчик начинает читать еще громче.
Говорят, что псалтырь указывает душе покойника путь в рай. Никита не может вникнуть в то, что он читает, но видит, как тянутся к небу дороги и тропинки, — они идут по ущельям каменных гор, по травянистым речкам, по тайге, одни поднимаются все выше и выше — в рай, а другие спускаются все ниже и ниже — в ад. А он, Никита, путаясь в этом страшном лабиринте, пытается указать Григорию его настоящий путь к богу.
Если Никита прочтет хоть одно слово неправильно, то покойник будет мучиться… А когда Никита читает слишком громко, ему кажется, что он покрикивает на Григория и тот, словно обидевшись, хмурится и губы его сердито надуваются. И, жалея его, Никита начинает читать тихо и мелодично… Со звоном вьется над ухом комар…
Наконец восточная сторона неба стала светлеть. Потом она порозовела. Против открытого окна на изгородь села трясогузка, покачивая длинным и прямым хвостом. Она попрыгала на месте, поворачиваясь то грудкой, то боком, и, тревожно вздрогнув, спросила: «Чего? Чего? Чэ-чэ?» И вдруг первые лучи солнца упали на скрещенные желтые руки Григория. Рассеялась, разлетелась ночная жуть.
Кто-то вошел в избу. Никита повернул голову к двери и даже перестал читать. Там стоял Михаил Егоров.
Он держал в руках картуз, полный подснежников. Неслышными шагами подошел он к покойнику, положил картуз рядом на стол и стал по одному вынимать подснежники и бережно расправлять лепестки. Высокий пожилой человек с коротко остриженными седеющими волосами неловко разбирал нежные лепестки цветов своими большими, огрубевшими в тяжелом крестьянском труде пальцами. Его простое и суровое лицо, казалось, стало моложе и добрее.
Зачарованно глядел на него Никита, позабыв о псалтыре и о самом покойнике.
Несколько цветков Михаил отложил в сторону — видно, забраковал. Потом он осторожно разложил цветы вокруг лица покойника. И лицо Григория, обрамленное венцом из живых цветов, будто вдруг ожило. Михаил постоял, глядя на брата, потом тихо сказал:
— Приносил я ему перед его кончиной подснежники. Сильно обрадовался тогда он и сказал: «Расцвели уже?.. Побольше нарви, когда помру, и положи вокруг лица, ладно?» Ну вот… — Он поцеловал брата и, медленно отходя, прикрыл рукой глаза и затрясся в беззвучном рыдании.
Человека, который плачет, считают слабым. Но не всегда это так. Сердце, которое не плачет от печали и не смеется от радости, — оно как сгнившее полено, которое не горит, не дает тепла и света…
Григория похоронили в церковной ограде.
Вскоре Роман Егоров стал законным опекуном своего несовершеннолетнего племянника и неимоверно разбогател. Он выделил Харитине трех коров и двух лошадей, ровно столько, сколько она когда-то получила в приданое от своих родителей, и отвез ее в Нагыл, к родным.
Сыгаевы, лишившись княжества в наслеге, а также потому, что сын их Никуша работал теперь в улусном комитете общественной безопасности, тоже переехали в свою родовую усадьбу в Нагыле. Весь товар из своей лавки они продали Роману. А Роман открыл собственную лавку и стал торговать вовсю — на Талбинский и соседние наслеги. Осиротевшего племянника он перевез со всем богатством к себе и назначил его «писарем своих торговых дел».
Приехал из города на летние каникулы учитель Иван Кириллов. Он привез несколько экземпляров большевистской газеты «Социал-демократ». В тот же день собрались бедняки и батраки, и беседа стихийно превратилась в митинг.
Учитель рассказал, что перед его отъездом ссыльные большевики уехали в Петроград по вызову самого главного руководителя и учителя большевиков Владимира Ильича Ленина. Они поехали, чтобы довести до конца борьбу против городских и деревенских буржуев. Трудящиеся тепло проводили их.
— Ну, хорошо, они уехали, а как нам дальше быть без них? — заволновался Дмитрий Эрдэлир.
— Как быть? Надо работать, надо бороться! Они там нужней, пусть помогают Ленину громить главных буржуев, — говорил Афанас.
— Пока они там будут громить, — не унимался Эрдэлир, — нас здесь съедят…
— Не ты ли, Эрдэлир, говорил, что мы сами должны встать против князя, а русским, мол, надо свалить царя? — напомнил ему Егордан.
— А помнишь, — оживился Афанас, — мы тогда говорили, что князей да голов надо с корнем вырывать, а корень-то в Петрограде. Не в одном царе, видно, дело, надо еще с главными буржуями разделаться.
— Ай да молодец, Афанас! — громко порадовался учитель и прочел из газеты прощальные письма и приветы от уехавших:
«Настало время собрать воедино распыленные, разъединенные силы якутских бедняков, — писали перед отъездом ссыльные большевики. — По всем улусам, наслегам, селениям — собирайтесь, рабочие, собирайтесь, бедняки, все угнетенные, все обездоленные!»
— Вот-вот! Надо собираться! — Эрдэлир вскочил на ноги, готовый сейчас же бежать за народом.
— Тише ты! Не мешай, — успокаивал его Афанас. — Читай дальше, учитель!
— «Прощай, страна изгнания, страна-родина, — читал Иван Кириллов. — Да здравствует великая Российская революция! Да здравствует всемирная революция! Да здравствует социалистическая революция!
— Ура! — неожиданно закричал Афанас.
Он вскочил и вдруг громко захлопал в ладоши, будто находился на огромном митинге и не учитель читал эти прощальные слова, переводя их на якутский язык, а говорил сам Серго.
За Афанасом поднялись и остальные. Молодежь начала аплодировать.
— «За нами идет свежих ратников строй, на подвиг великий готовый», — прочел учитель слова Емельяна Ярославского.
— Слыхали?! — восторженно крикнул Афанас.
— Слыхать-то слыхали, только вот откуда идут эти люди? — спросил Егордан, когда все снова уселись. — Пошлют их, что ли, из России взамен уехавших?
— Конечно, — сказал учитель, — пошлют, когда там окончательно сломят сопротивление угнетателей. Но и нам не следует сидеть сложа руки и ждать, пока придут другие и все за нас сделают. Слышали, что говорят уехавшие большевики? «По всем улусам, наслегам, селениям — собирайтесь, рабочие, собирайтесь, бедняки, все угнетенные, все обездоленные!» Вот я и приехал собирать бедняков на борьбу с угнетателями.
— Почему только одних бедняков? Надо всем наслегом собраться, — заявил подъехавший в это время председатель наслежного комитета общественной безопасности Лука Веселов. Он слез с коня. — Не надо делить людей на бедняков… и прочих… Здравствуй, Иван Васильевич… Как-никак, а в наслеге председатель я. Поговорил бы со мной сперва, прежде чем созывать собрание.
— Это не собрание, а беседа, — сказал Афанас твердым голосом. — Большевики уехали и оставили нам письмо. Там так и сказано, чтобы собирались угнетенные, чтобы свалили…
— А кого сваливать-то?! — удивился Лука, не дав ему договорить. — Царя уже свалили, больше вроде некого. А сейчас нам надо всем наслегом поддержать новую власть.
— Как это всем наслегом? — Афанас встал и подошел к Луке вплотную. — В наслеге есть бедняки и батраки. А есть и богачи. Головы у них по-разному думают. Где это видано, чтобы волки и олени паслись вместе? Мы, например, думаем землю делить в наслеге по числу людей, а не по числу скотины. Пойдут на это богачи, а?
— Я свой Дулгалах беру обратно, — сказал Егордан, вставая. — На Петров день с косой пойлу.
— Как это берешь обратно? — вспылил Лука, подступая к Егордану. — Ты смотри, не своевольничай. А если я скажу, что забираю себе всю землю в наслеге?
— Мне всей земли не надо, мне только верните мою, которую у меня отняли при царе… А царя теперь нет — значит и печать его теперь никакой силы не имеет.
— Егордан прав! — загудело несколько голосов сразу. — Землю никто не родил, она общая!
— Подсчитать, сколько земли в наслеге и сколько людей, и делить землю по людям, — сказал Эрдэлир, рассекая рукой воздух, будто уже нарезал наделы.
— Правильно! — хором поддержали его собравшиеся.
— А кто это вам даст? — осведомился Лука.
— А мы и не собираемся просить, мы сами возьмем…
— Ну, при таких разговорах меня не было! — Лука Губастый сорвался с места и, уже вскочив на коня, добавил: — Поговорите, потешьте друг друга и расходитесь, мой вам совет. А то я вынужден буду сообщить о ваших разговорах в волостную управу…
Конь под Лукой встал на дыбы и пустился вскачь, поднимая за собой облако пыли.
— Не пугай! Нету теперь твоего царя! — громко сказал Егордан, повернувшись в ту сторону, куда ускакал Лука.
— Царя не стало, но это еще не все: остались буржуи, угнетатели народа! — гневно заговорил учитель.
Он рассказал о том, что, как только уехали ссыльные большевики, власть в области захватили меньшевики и эсеры — враги большевиков. С ними заодно и некоторые образованные люди из якутских буржуев. Крестьянско-инородческая комиссия, которой руководят богатые и образованные якуты — такие, как купец Филиппов и адвокат Никаноров, — внесла предложение не возобновлять заседаний съезда крестьян. Они боятся, что народ будет требовать распределения земли не по богатству, а по числу едоков в семье.
— Я их обоих знаю! — неожиданно вмешался в разговор Никита и спрыгнул с изгороди, где до сих пор сидел и с мальчишеской беспечностью болтал босыми ногами.
— Не мешай, сынок, учителю…
— Нет, Никита, рассказывай, — остановил учитель Егордана.
— Я знаю их, — начал Никита, — я их на съезде видел. У Никанорова усищи — огромные, а живот — во! — И Никита выставил далеко перед собой руки. — Настоящий буржуй! Недаром рабочий из его наслега Попов говорил на съезде, что он из буржаков самый и есть буржак первый. Как раньше был самым страшным у них угнетателем, так и сейчас остался. А Филиппов такой зверь, что меня на улице кнутом стеганул и, если бы не Иван Воинов и Сергей Петров, совсем бы меня забил. Ну, словом, буржаки, да еще похлеще наших Сыгаевых.
— А кто твои спасители? — спросил Иван Малый. — Видно, сударские. Небось тоже уехали?
— Нет, не сударские. Они учатся в городе. Воинов — русский, а Петров — якут.
— Понятно. Тут, видно, дело такое: люди по достатку сходятся. Богатые — сообща, и бедняки тоже вместе, — вслух соображал Эрдэлир. — Молодец, Никита! — неизвестно за что похвалил он мальчика. — А теперь продолжай, Иван Васильевич.
— Царя нет, это правда, — продолжал учитель. — Но ведь власть-то захватили буржуи и капиталисты. Богатые по-прежнему угнетают бедных. По-прежнему земля в руках богачей, по-прежнему народ проливает свою кровь на войне, затеянной царем. По-прежнему у власти богачи-тойоны. В улусной управе не стало головы Едалгина, так появился Никуша Сыгаев. В наслеге нет князя Сыгаева, зато есть Лука Веселов. Видели, как он рассвирепел, узнав, что бедняки подумывают о земле? С богачами надо бороться!
— Надо! — крикнул Эрдэлир. — Я давно говорю, что надо!
— Надо, а как? — пробормотал медлительный Тохорон.
— Вот Егордан уже борется: он решил отобрать у Веселова свой Дулгалах.
— Я ни с кем не борюсь, — заявил Егордан, — я беру только свою землю!
Как ни старались учитель и Афанас втолковать Егордану, что требовать свое, значит бороться против угнетателей, однако он стоял на своем.
— Я не борюсь, — повторял он, — я беру только то, что у меня отняли насильно по кривому закону царя. А раз нет царя — значит и законов его не стало.
Кириллов пробыл у своих только неделю. У него ежедневно собирались люди, и непринужденная беседа всегда переходила в собрание. Учитель пытался даже организовать союз батраков и бедноты, но только Афанас, Эрдэлир, Иван Малый и Найын согласились вступить в этот союз, остальные не решались. Когда же Кириллов зачитал и разъяснил постановление съезда крестьян о восьмичасовом рабочем дне и об установлении одного дня отдыха в неделю, все шумно одобрили это решение.
В городе, по словам учителя, кроме власти областного комиссара, стоящего за интересы буржуев, существовал также Совет рабочих и солдатских депутатов, который защищал интересы угнетенного народа.
Узнав обо всем этом, батраки Талбинского наслега выработали следующие условия труда:
Работать у богачей не более восьми часов в день; воскресенье — день отдыха.
Работа сверх восьми часов оплачивается в полуторном размере, работа в праздники — в двойном.
За семь зимних месяцев батраки получают по рублю; за сентябрь и май — по полтора рубля; за три летних месяца — по два рубля. Значит, за год батрак получит целых шестнадцать рублей, тогда как раньше, работая от зари до зари, лучший батрак получал всего пять-шесть рублей.
Богачи должны платить и своим так называемым «приемным детям», то есть наиболее бесправным батракам. Все сенокосные подряды, взятые у богачей, выполняются только наполовину. Долги оплачиваются без процентов и только за последние три года.
В случае непринятия богачами этих условий всем сразу отказаться от работы и от оплаты долгов.
Решено было также церковную землю раздать безземельным крестьянам: сыну Туу — слепому Николаю, батраку Романа Егорова Найыну, многодетному Тохорону и другим.
Доверенными от бедноты назначили Афанаса Матвеева, Дмитрия Эрдэлира и Ивана Малого. Но когда дело дошло до подписей под решением, большинство бедняков побоялось подписаться.
— Посадят в тюрьму — кто будет за моими детьми приглядывать… — ворчал Тохорон.
— Мне ничего не надо, кроме Дулгалаха, — говорил Егордан Ляглярин. — А Дулгалах я возьму и без протокола, потому сейчас и сам царь Николай — не царь, и голова Едалгин — не голова, и князь Сыгаев — не князь.
— Но ведь вместо царя сейчас буржуи, вместо головы — Никуша Сыгаев, вместо князя — Лука Губастый. Ведь остались те же Сыгаевы, Егоровы, Семеновы, — убеждали его Афанас, Эрдэлир и учитель.
— Мне только мой Дулгалах нужен, — упрямо твердил Егордан. — Кто вместо царя, я не знаю, это далеко от меня. А Никуша Сыгаев песни против царя пел, это я сам слышал. Ну и Лука не Иван Сыгаев… Одним словом, мне только Дулгалах нужен.
— Егордан прав. Недаром уму якута сам царь дивился, — завел свое Бутукай. — Царь спрашивает у якута: «Чем живы?» А якут отвечает ему: «Землей…»
Но Андрею, как всегда, не дали договорить его притчу.
Протокол, подписанный горсточкой смельчаков — Афанасом, Эрдэлиром, Иваном Малым, Найыном и другими, учитель вызвался доставить в совдеп. Через несколько дней он собирался отправиться в Якутск. Однако ночью за ним явился милиционер из улусной управы, и к утру Ивана Кириллова в Талбе не оказалось. Перед отъездом он успел лишь сунуть растерянной матери записку на имя Афанаса:
«Меня отправляют в город, наверное в тюрьму. Не теряйте мужества. Делайте все, как решили. Постараюсь по дороге сбежать. Всем поклон…»
В наслеге наряду с комитетом общественной безопасности, возглавляемым Лукой Веселовым, начали свою работу доверенные от бедноты во главе с Афанасом. Минуя наслежную власть, они выдавали малоземельным и безземельным крестьянам записки, в которых значилось: фамилия и имя того, кому выдана записка, число членов его семьи, название выделенного покоса и количество убираемых там копен. Таким образом доверенные распределили участки богачей и церковные владения.
После этого в церкви поп взывал к богу, чтобы он покарал грабителей. Кроме того, отец Василий ходил по домам, угрожая людям, получившим записки на церковную землю.
А в первый день покоса на церковный участок явились слепой Николай, сын Туу, с Гавришем, Найын да трое доверенных. Никогда не унывающие Эрдэлир и Иван Малый наточили косы, и все пятеро, радостные и возбужденные, пошли шагать, да чем дальше, тем веселее, с каждым звенящим взмахом врезаясь в просторную ровную гладь травы.
Когда появился поп с двумя нанятыми косарями, люди уже выходили на противоположную границу участка, оставив за собой широкую полосу, устланную ароматным сеном. На передней меже стоял лишь слепой сын Туу. Обратив лицо на восток, он не спеша крестился за всех косарей.
— Опоздали малость! — с достоинством произнес слепой, услыхав шаги.
— Да, видно, опоздали, — сказал один из подошедших и зазвенел косой, снимая ее с плеча.
— Э, да это ты, друг Федот! — обрадовался слепой. — Давно бы так!
— Зря радуешься. Я не грабить пришел, как ты, а для батюшки косить.
— Да что с ним, грешником, толковать! Начинайте, а я пойду народ кликну, — может, еще кто согласится. Бог помощь!
Услыхав голос священника, Николай умолк, нагнулся и, обшарив рукой землю, осторожно присел.
Он сидел неподвижно, обратив лицо в ту сторону, куда удалялись шаги.
— Э, друг, беги к своим да пошире води косою, — неожиданно обернулся слепой старик к Гавришу, который неизвестно когда прибежал и тихо стоял в сторонке.
Гавриш помчался, очевидно нисколько не удивляясь привычной для него чуткости отца. А старик вслед ему ласково пробормотал:
— Прибежал, милый, отца спасать…
Через некоторое время на другом краю участка зазвенели чужие косы.
Вскоре поп прислал еще двух работников.
К заходу солнца все семь десятин были выкошены. Афанас и его друзья успели выкосить три четверти церковной земли. Теперь их отделяла от поповских прислужников лишь тонкая стенка межевых трав…
К двери юрты Лягляриных был прислонен колышек, — это значило, что хозяев нет и дом оставлен на попечение соседей. Егордан со всей своей семьей и с Тохороном отправился косить Дулгалах. В кармане у него лежала бережно завернутая в платок записка Афанаса.
К полудню туда приехали Федор Веселов с Давыдом и гнусавым Семеном.
— Опять ты, Егордан, своевольничать вздумал, — сказал Федор, не слезая с коня. — Тот раз я простил, видно, и теперь на мое доброе сердце рассчитываешь.
— А я и не собираюсь просить у тебя прощения. Ты отнял у меня землю по закону царя, а нынче, говорят, царя нету.
— Царя нету, так ты думаешь, и порядков нынче нету? Грабить вздумал!
— Это ты грабил при царе, а теперь не те времена, — заявил Егордан, продолжая косить.
— Отберите у этого мерзавца косу! — приказал Федор.
Давыд уже схватил Егордана за руку, и Семен, гнусаво выкрикивая что-то, поспешил к нему на помощь, но в это время раздался невозмутимый голос Василия Тохорона:
— Довольно… а не то я…
Семен и Давыд разом отпрянули от Егордана. Даже слепой Федор как-то сразу обмяк в седле. Началась перебранка.
— Ты, господин Веселов, опять хочешь отнять нашу землю. Теперь тебе это не удастся. Нет больше твоего царя… — начал вдруг горячо ораторствовать Никита, стоя на высокой кочке.
— Ты помолчи, это дело взрослых, — наставительно прогнусил Семен.
Помявшись немного, Никита одним духом выпалил навсегда врезавшиеся ему в память слова Ярославского, обращенные к губернатору и к другим господам:
— «Вы доживаете последние часы, и власть уже не в ваших руках, — власть в руках восставшего народа. Если вы добровольно не отдадите ее, тем хуже для вас…»
— Едем! — неожиданно для всех завопил Федор и тронул коня, направляя его прямо к озеру.
Подбежавший Давыд схватил коня за повод. Вскоре слепого всадника и двух его пеших спутников поглотил густой лес.
— Насчет восстания это ты зря, — упрекнул Егордан сына. — И лучше бы не забывал, что ты еще маленький.
— Ушли, и ладно… — проворчал Тохорон.
— Кто это приезжал? — спросил подошедший только сейчас старый дед Лягляр.
— Через три года заметил, что жена слепая! — пошутил Егордан. — Да это Федор Веселов приезжал землю отбирать, а мы тут ему сказали, чтобы он сначала царя своего обратно посадил, а потом чужую землю отбирал.
— Тогда он нас согнал с земли, а теперь, выходит, мы его! Да, времена меняются, — засмеялся старый Лягляр.
Чувствуя себя победителями, все снова взялись за дело.
Ляглярины с особенным усердием работали на возвращенном Дулгалахе. Они стосковались по родной земле, как по близкому человеку. Когда было уже накошено около сотни копен, все собрались наконец идти на косьбу по подрядам, которые намеревались выполнить только наполовину.
Если отсечь долги трехлетней давности, то отрабатывать придется в общем не так-то уж много, и они успеют еще у кого-нибудь покосить, конечно на новых условиях найма. Тогда, пожалуй, можно будет избавиться если не от всех долгов, то уж, во всяком случае, от значительной их части.
Впервые Ляглярины ощутили свою независимость, и это чувство влекло их к работе.
Между доверенными от бедноты и попом, в общем, не произошло особенного спора. Каждая сторона будто удовлетворилась той частью, которую успела скосить в Петров день.
Доверенные выделили Найыну и слепому Николаю их долю сена, заготовленного на церковной земле, а остаток решили распределить между престарелыми и больными. Однако некоторые из них, боясь божьего проклятья, наотрез отказались от этого дара. Другие же согласились взять сено, но только в том случае, если доверенные дадут расписку, что весь «грех» они берут на себя. Афанас охотно и весело раздавал такие расписки.
А на земле, отрезанной от богачей, почти все бедняки работали с большой радостью, считая это справедливым делом.
Богачи, оживившиеся было после ареста учителя, снова притихли, боясь более энергичных действий со стороны народа, а еще больше — острого языка Афанаса, которого после съезда все называли «делегат Афанас». И действительно, делами в наслеге фактически заправлял «делегат Афанас», а Лука по-прежнему предавался разгулу.
Но вот в конце июля, то есть в самую страдную пору, прогремел гром с ясного неба: появился приказ областного комиссара эсера Воробьева «О возврате законным владельцам незаконно заготовленного сена».
И сразу же богачи приободрились. Приказ комиссара вывесили в наслежном управлении и даже в церкви. В первое же воскресенье после этого события поп во время очередной проповеди вовсю превозносил чистое сердце и добрые дела Воробьева и проклинал антихристов-большевиков, сеющих смуту и раздор в народе.
Вскоре из Нагыла прибыл вместе с милиционером глава улусного комитета общественной безопасности Никуша Сыгаев. Он пересчитал и переписал все «незаконно заготовленные копны» и, под страхом ареста, заставил людей подписаться под обязательством «не трогать спорного сена впредь до законного выяснения дела».
Потом, на общем собрании наслега, которое происходило под открытым небом, Никуша Сыгаев притворно расхваливал людей, «осознавших свои ошибки», и не менее притворно ругал Луку «за нетвердое руководство наслегом и попустительство неразумным действиям». Он даже грозился отдать Губастого под суд.
Эрдэлир и Иван Малый, предварительно сговорившись с Афанасом, заявили, что они всего лишь выполняли указания главного доверенного от бедноты. Зато сам Афанас выступил с горячей речью.
— Как ворон ворону глаз не выклюнет, — начал он, — так и Сыгаев никогда с Веселовым не рассорится, и вообще все это один обман…
Под негодующее шипение богачей и попа он закончил:
— Но недолго осталось вам измываться над нами, все равно земля будет наша и власть будет наша, все равно мы победим!
Никуша Сыгаев, «улусный голова новой власти», как его многие называли по старой привычке, составил на Афанаса акт и хотел арестовать его, но тут выскочил вперед маленький рыжий Найын.
— Прошу арестовать нас всех! — зазвенел его высокий тенорок. — Мы все согласны с Афанасом! — и Найын устремился обратно на свое место.
Затем выросла огромная фигура Тохорона. Тяжело ворочая языком, он прогудел:
— Это… правда…
— Верно! Мы с ним согласны! — приподнялся Егордан.
Лука, с трудом остановив все нараставший гул, заговорил, размахивая огромным кулачищем. Он сказал, что сердце у него обливается кровью при мысли, что Афанасу, с которым они вместе росли, грозит сырая тюрьма.
— Низко кланяюсь вам, глубокоуважаемый Николай Иванович, и прошу вас повременить с арестом Афанаса. Низко кланяюсь и сознаю свою вину в том, что, жалея людей, я невольно способствовал нарушению общественного порядка, — закончил Лука свою речь, и в самом деле отвешивая низкие поклоны Никуше Сыгаеву.
— Не нужна мне ваша милость! — закричал Афанас. — Я все равно не перестану бороться за народ!
Взбешенный председатель волостного управления Никуша Сыгаев и милиционер вскочили на оседланных коней и ускакали, оставив собрание в полном недоумении.
— Все из-за вас, смутьянов! — причитал Лука, провожая глазами начальство. — Все из-за вас! Боюсь, что меня и впрямь скоро арестуют за мою доброту…
Послышались слова благодарности, обращенные к Луке, который избавил Афанаса от тюрьмы.
— До чего же вы доверчивы! — восклицал Афанас. — Ведь они сговорились. Все это одно притворство. Они поняли, что добром вы меня не отдадите.
— И то правда… — прогудел Тохорон.
— Когда-то мы, лесорубы, тоже были недовольны господами, а погиб один русский парень Ванька Орлов, — горестно заговорил Найын, вспомнив своего старого друга, работавшего с ним в артели. — Так и теперь: все вроде недовольны, что земля по-прежнему, у богачей, а в тюрьму чуть не отправили одного Афанаса.
А Лука Веселов с багровым от напряжения лицом отдувался, подбирая отвислую губу, вздыхал и ежился под взглядами людей.
До поры до времени все оставалось по-прежнему, но с первым снегом пришло распоряжение улусного комитета «вернуть законным владельцам незаконно заготовленное сено». И Федор Веселов, перекочевавший по обыкновению на зиму в Дулгалах, забрал все сено, скошенное Лягляриными.
Богачи отказывались нанимать батраков на новых условиях, выработанных во время кратковременного пребывания учителя в наслеге, но бедняки, которых поддерживали доверенные во главе с Афанасом, тоже не уступали. Многим приходилось терпеть нужду и всяческие лишения. Люди жили скученно, по нескольку семейств в одной юртенке. Так, на маленькой лесной полянке, между двумя великими равнинами Кэдэлди и Эргиттэ, в затерянной крохотной юртенке Лягляриных, кроме семейства Егордана, теперь ютился еще со всеми своими детьми немногословный Тохорон. Перебрался сюда и слепой Николай, сын Туу.
В городе шла отчаянная борьба Якутского Совета рабочих депутатов с областным комиссаром Соловьевым и его сообщниками — эсерами и меньшевиками. В августе забастовали матросы купеческого парохода «Акепсин». Забастовка угрожала перекинуться и на другие пароходы.
Областной продовольственный комитет и городская продовольственная управа, находившиеся под влиянием большевиков, объявили хлебную монополию и твердые цены на мясо и масло. Городская буржуазия, равно как и сельская, подняла по этому поводу неистовый вой. На имя областного комиссара поступали бесконечные резолюции всевозможных комитетов и советов буржуазии, требующих немедленной расправы с большевиками — «нарушителями общественного порядка». Страдальчески жаловался и причитал эсеровский комитет охраны революции, негодовал тойонатский национальный комитет, предводительствуемый толстым адвокатом Никаноровым. Изощрялся в устном и печатном красноречии союз федералистов во главе с якутским купцом-миллионером Филипповым. Образовалось множество партий, советов, союзов буржуазии. И хотя назывались они по-разному и газеты у них были разные, но дела их были одинаково грязны, все они одинаково ненавидели большевиков.
Областной комиссар Воробьев подписал своей холеной рукой приказ о роспуске продовольственного комитета и аресте трех большевистских членов городской продовольственной управы.
В следующую ночь во время речи комиссара на заседании, посвященном организации нового продкома из эсеров, трижды мигнув, погасло электричество. Пока комиссар, досадуя на нерасторопных служителей, замешкавшихся со свечами, нервно постукивал пальцем по столу, сообщили, что забастовали рабочие электростанции, требуя освобождения продкомовцев-большевиков. А наутро забастовали рабочие типографии.
В один из студеных ноябрьских дней в Якутск пришла весть о победе Октябрьского вооруженного восстания… Город забурлил большевистскими митингами и демонстрациями. Повсюду распространялись листовки с призывами великого вождя социалистической революции Владимира Ильича Ленина.
«Товарищи трудящиеся! — громко читали люди на улицах и в школах, в учреждениях и на митингах по-русски и по-якутски. — Помните, что
— Вся власть Советам!.. Долой остатки буржуазного Временного правительства!.. Да здравствует великий вождь освобожденного народа товарищ Ленин! — гремели большевистские ораторы с трибун народных митингов. Эти же лозунги пылали на алых знаменах демонстрантов.
А разномастные буржуазные партии и комитеты слились в единую «Объединенную демократию Якутской области» и выделили из своего состава «областной совет» — штаб контрреволюции. «Областной совет» залепил заборы города объявлениями, торжественно заявляя о своей верности и преданности Временному правительству и угрожая выставить против большевиков «десятки тысяч отважных воинов». По улусам срочно были разосланы агенты-вербовщики в областную эсеровскую милицию. Правда, вербовщики доносили, что желающих мало, и просили их отозвать.
Но все-таки по городским улицам стали маршировать жиденькие ряды новобранцев. Они проходили строевую подготовку. Люди открыто смеялись над муками командиров, обучающих эсеровское воинство.
— Кто в камусах — направо, а кто в торбасах — налево! Двор Аверенского знаете? Сами туда, шагом арш! — издевались горожане.
После того как «областной совет» уволил двух служащих казначейства, не подчинившихся его распоряжению, в городе вспыхнула всеобщая забастовка. Сперва закрылось казначейство, затем погасло электричество, онемел телефон, перестали выходить газеты, закрылась почта, стала мельница, не работал лесопильный завод, замерли мастерские… Образовался стачечный комитет, руководимый большевиками. Выходил ежедневный подпольный бюллетень.
«Товарищи! Уже восемь дней идет в городе забастовка, восемь дней вы демонстрируете свою солидарность, организованность, силу и мощь, — говорилось в обращении стачечного комитета «К трудящимся города Якутска…». — Враги наши обвиняют бастующих рабочих и им сочувствующих в том, что они якобы хотят превратить город в логовище разбоя, грабежей и насилия… Не верьте этой наглой лжи, граждане! Не рабочие стремятся к этому, а враги их. Обвиняя рабочих в посягательстве на чужую собственность, «областной совет» сам накладывает свою лапу на все находящиеся в казначействе денежные средства, присвоив себе право распоряжаться ими. В угоду буржуазии, стремящейся оградить себя от влияния пролетариата и трудового крестьянства, ставших в России и Сибири у власти, «областной совет» объявляет себя единственной властью в области и требует подчинения себе… Город находится на осадном положении. Вооруженные люди обыскивают на улицах прохожих, опрашивают, кто куда и откуда идет… Установлена слежка за политическими деятелями и их квартирами. На каждом шагу вооруженные люди: солдаты и милиционеры. Все против бастующих, против рабочего движения… С презрением и ненавистью мы можем воскликнуть: «Д о л о й к о н т р р е в о л ю ц и о н е р о в!» С воодушевлением бойцов, идущих на борьбу за счастье людей, за права рабочих, мы воскликнем: «Да здравствует солидарность рабочего класса! Да здравствует его сила, его мощь, его классовые организации!»
На многочисленных митингах и собраниях трудящиеся приветствовали членов стачкома и большевиков совдепа, как представителей советской власти, а членов «областного совета» встречали и провожали криками: «Долой!», «Вашей власти конец!», «Уходите восвояси, пока целы!»
Из улусов также начали поступать сообщения о собраниях трудящихся, на которых выносились решения о поддержке революционного движения в городе.
Стачком и совдеп установили нелегальную связь с Центральным исполнительным комитетом Советов Сибири (Центросибирь), от которого 2 марта поступило телеграфное предписание:
«Согласно распоряжению Совнаркома областной комиссар Воробьев отстранен. Представителем власти в Якутске признается лишь Совет рабочих депутатов. Все распоряжения каких-либо других организаций считаются незаконными, исполнению не подлежат. Все средства переходят в ведение Совета рабочих депутатов».
Еще за два месяца до этого бурно прошедшая конференция профсоюзов решила провести перевыборы в Совет рабочих депутатов. А в тот день, когда было получено распоряжение Центросибири, стачком вынес решение об ускорении перевыборов, которые и состоялись 21 марта.
В маленькой комнатке фельдшера Боброва собрались только что избранные члены Совета рабочих депутатов. Здесь были — бывший учитель, а ныне служащий телеграфа Иван Кириллов, переставший скрываться после получения известий об установлении в центре советской власти, Иван Воинов — служащий казначейства и Сергей Петров — слушатель последнего курса учительской семинарии. Как и все местные большевики, прикрепленные партийной организацией к профсоюзам, к казарме, к учебным заведениям и предприятиям, они были заняты целые дни, а порой и ночи, и лишь на часок могли забежать в двухкомнатный домик на окраине города, чтобы повидаться друг с другом.
— Ну, товарищи депутаты! — торжественно провозгласил Бобров и поднял со стола стакан остывшего чая. — Поздравляю вас с успешным окончанием выборов и очищением Совета от всяческой нечисти! Желаю вам всем войти в состав исполнительного комитета! — Он выпил чай и, отставляя пустой стакан, добавил: — Пора, товарищи!
— Ты, Виктор, должен быть в исполкоме! — вскочил Иван Воинов. — Пойдемте!
— Ну пусть и я!
И друзья отправились на организационное заседание нового Совета. Встретившийся им у ворот старик Насыр Ниязович ловким движением руки схватил свою развевающуюся на ветру белоснежную бороду и с преувеличенным изумлением спросил:
— Куда? Опять на собрание?
— На собрание, Насыр Ниязович! — весело ответил за всех Иван Воинов, козырнув старику.
— При царе собирались, без царя собирались… При Керенском собирались, без него собираетесь… До каких же это пор?
— А до тех пор, пока всех буржуев не победим! — бросил Иван Воинов и побежал догонять своих.
Старик Насыр остался стоять у ворот, он что-то беззвучно шептал, с любовью глядя вслед уходящим…
Семинарист Сергей Петров был избран секретарем исполкома нового Совета, в состав которого вошел и Виктор Бобров. Исполком прежде всего разослал по области призыв не подчиняться распоряжениям каких-либо организаций, кроме Совета рабочих депутатов. Якутская почтово-телеграфная контора получила предписание не выдавать денежные средства, переводы и посылки учреждениям, не признающим Совета рабочих депутатов.
А через несколько дней после того, как начал действовать исполком совдепа, 28 марта, эсеровский Якутский «областной совет» вынес решение о немедленном аресте всех членов исполнительного комитета Якутского совета рабочих депутатов «и других, наиболее активных лиц».
В ночь на 29 марта начались аресты. Фельдшер Бобров проснулся от какой-то возни и криков за дверью.
— Говорю, нет его! С вечера не возвращался! А обыскивать дом я вам не дам! — кричал старик Насыр. — Давайте ордер на обыск моего дома!
— Но, но! Потише ты, старый черт! — кричал хриплый голос.
И не успел Бобров одеться, как в комнату ворвался дюжий комиссар эсеровской милиции, волоча за собой вцепившегося в его руку Насыра. А за ним следовали, держа перед собой винтовки, двое русских и один якут, тоже из милиции.
— Рука пперх! А то расстрэляй! — крикнул низкорослый, плотный якут в торбасах, выскакивая вперед, и, стараясь, по-видимому, доказать свою воинственность, загремел затвором.
— Тише, тише, Аким, не воюй! — сказал краснорожий толстяк комиссар и протянул Боброву ордер на арест.
— Собрайс! — снова не удержался якут-вояка, направляя дуло винтовки прямо на Боброва. — Брыкас… — четко произнес он уже никому не понятное слово.
Те два милиционера, что стояли в дверях, фыркнули и смущенно затоптались на месте под строгим взглядом комиссара.
— Надо было не собрания устраивать… — с досадой произнес Насыр Ниязович. — А бороться против этих собак…
— Что?.. Ты смотри у меня, старый черт!.. — рявкнул комиссар и, обернувшись к Насыру, погрозил ему пальцем.
— Сто?! — тоненько взвыл якут. — Хто сыбак? Ты сам сыбак!..
Попрощавшись со стариками, Бобров вышел из дому. А Насыр, вырываясь из рук жены, кричал ему вслед:
— Устроим собрания союзов, поведем весь город, разнесем вашу тюрьму к черту!
— Сам тюрьма садись будэш! — заорал милиционер.
— Весь город соберем… — не унимался Насыр.
«Собрания-то, оказывается, нужны. А все сердился на нас за собрания!» — с улыбкой подумал Бобров.
Когда его привели в тюрьму, весь исполком был уже там.
Через три дня к воротам тюрьмы подошла многолюдная демонстрация с красными знаменами. И хотя демонстранты сумели открыть тяжелые ворота, воспользовавшись замешательством и растерянностью караульных, однако во двор им проникнуть не удалось. А заключенные вырвались на тюремный двор и через головы караульных приветствовали своих товарищей.
— Революцию не задушить в эсеровской тюрьме! — кричали заключенные, стараясь прорвать цепь эсеровской милиции.
— Ура! — гремели в ответ демонстранты. — Да здравствует революция! Да здравствует Ленин!
— Не теряйте, товарищи, боевого духа! Скоро ваше место в тюрьме займут члены «областного совета»! — раздался из толпы голос Ивана Воинова.
— Привет Насыру Ниязовичу и Рахиле! Побольше таких собраний! — весело крикнул Бобров из группы арестованных.
Приметный своей белоснежной длинной бородой, старик Насыр старался протиснуться вперед, чтобы увидеть своего квартиранта. Он даже начал было что-то говорить в ответ Боброву, комкая в руках старенькую баранью шапчонку, но умолк, услышав голос Сергея Петрова, который призывал оставшихся на свободе товарищей продолжать революционную борьбу.
Вскоре на помощь перетрусившему тюремному караулу подошли подкрепления из областной милиции и военного гарнизона.
загремела боевая революционная песня но ту и другую сторону тюремной ограды.
Между заключенными и избежавшими ареста большевиками, которые ушли теперь в подполье, установилась шифрованная переписка через тюремного надзирателя Илью Свинобаева. Этого молодого и смелого человека заключенные большевики быстро склонили на свою сторону. Перепиской ведали: Бобров — в тюрьме, Воинов — на воле.
События развертывались с нарастающей стремительностью.
Огромная толпа женщин ворвалась на очередное заседание «областного совета». Женщины потребовали от растерянных эсеровских главарей освобождения арестованных большевиков. В день Первого мая по городу прокатилась волна демонстраций под лозунгом: «Вся власть Советам!»
В начале июня, после того как было получено известие о выступлении из Иркутска хорошо вооруженного красного отряда под командованием Аполлинария Рыдзинского, обе стороны начали усиленно готовиться к решающему сражению.
Главком белых капитан Недолетов организовал в тайге близ речки Кэнкэмэ, в шестидесяти километрах западнее Якутска, секретную военную базу, куда завез большое количество провианта и боеприпасов на случай отступления. Эсеры занялись усиленной муштрой солдат. Для устрашения большевиков по улицам города возили старую пушку, снятую с борта когда-то затонувшего в устье Лены парохода «Заря».
Большевики города и ближайших деревень организовали боевые группы по пять и десять человек. Городская дружина под руководством Воинова и Кириллова прятала собранное оружие в подвале дома, где жил ссыльный фотограф. Из смеси свинца и баббита изготовлялись самодельные гранаты, которые шутливо назывались «бабашками». Начинив «бабашку» порохом, к ней приделывали боек из пробок от пугача. Испытания гранат на горе Чучур Муран, в пяти километрах от города, дали хорошие результаты.
В подпольной кочующей типографии регулярно выходил «Бюллетень Совета рабочих депутатов».
«Контрреволюционная кучка предателей народа, авантюристов, ставленников буржуазии, опирающихся на тойонов и капиталистов, все еще продолжает свою дикую пляску, — писалось в «Бюллетене» от 2 мая 1918 года. — …Всякое правдивое, смелое печатное и устное слово загнано в подполье… Может быть, еще никогда, даже во времена Романовых, якутское население не переживало таких ужасных дней, как теперь… Братская рука победителя-титана — российского и сибирского социалистического пролетариата и беднейшего крестьянства, протянутая на помощь якутским рабочим, уже готова схватить предателей…»
«Бюллетень» призывал всех трудящихся сплотиться вокруг Совета рабочих депутатов. Он заканчивался призывами:
«Да здравствует победа рабочего класса! Власть рабочим и бедноте! Долой контрреволюцию! Да здравствует революция и социализм! К позорному столбу предателей и врагов народа!»
14 мая 1918 года в «Известиях ВЦИК.» была напечатана статья Емельяна Ярославского. В переводе Ивана Кириллова эта статья распространялась среди населения в виде листовок и зачитывалась на собраниях.
«Я верю в победу трудящихся и там, на далеком Севере, — писал товарищ Ярославский. — Быть может, первые пароходы привезут по широкой северной реке в заброшенный край номер газеты с моей статьей…»
— Привезли! Получили! — неизменно раздавались крики, когда читающий доходил до этого места, будто товарищ Ярославский был где-то здесь и сам говорил эти слова.
«Пусть же вместе с тем почувствуют бедняки Севера, как горяча наша любовь к ним, как относимся мы к их борьбе в далеком краю! Пусть почувствуют они, что мы здесь делаем то великое дело, о котором мы говорили с ними в первые месяцы революции…
Боритесь, братья якуты! Боритесь, товарищи! Помните, что всюду идет борьба с эксплуататорами тойонами, какую бы маску они ни надели, каким бы знаменем они ни прикрывались.
Ваши тойоны прикрылись красным знаменем! Сорвите его с них! Ваши тойоны прикрылись словами: земля и воля. Вы видите, что они дали вам взамен этого! Боритесь до полного освобождения трудящихся, до социализма!»
Эсеровская милиция ловила людей с этими листовками, избивала, бросала в тюрьму, но эсеры так и не сумели задушить слова правды.
В районе Витима в отряд Рыдзинского влились бодайбинские красногвардейцы, и теперь сводный отряд, насчитывающий триста человек, двигался к Якутску на четырех пароходах. Приближаясь к крупным населенным пунктам, командование высылало вперед разведывательные группы на моторных лодках с заданием перерезать телеграфные провода, идущие к Якутску.
Двадцать шестого июня отряд занял город Олекминск, где в тот же день была установлена советская власть.
В селе Исить командование отряда встретилось с Иваном Воиновым — уполномоченным якутской подпольной боевой дружины. Здесь был разработан детальный план дальнейшего наступления.
Тридцатого июня в два часа дня в Якутск прискакал Иван Кириллов, несколько дней назад посланный большевиками в село Кузминку, в двадцати верстах южнее Якутска. Он привез известие о прибытии туда красного отряда. В тот же час новость была передана заключенным товарищам.
В десять часов вечера раздались первые выстрелы. Красногвардейцы подошли к городу с четырех сторон. С севера наступала рота молодого черноусого грузина Иллариона Одишария. Она получила задание освободить политзаключенных из тюрьмы и соединиться с местной красной дружиной. Рота легко захватила двухэтажное каменное здание винной монополии и несколько амбаров с запасами хлеба эсеровского продкома, находящихся рядом с тюрьмой. В это время местная красная дружина завязала перестрелку с тюремной стражей.
Под перекрестным огнем дружины и подоспевшей роты Одишария белая милиция, теряя людей, начала отходить к центру города.
С криками «ура» вырвались из тюрьмы члены совдепа. Перебегая через широкий тюремный двор, Виктор Бобров заметил лежащего на земле того маленького милиционера якута, который присутствовал при его аресте. Он смотрел на Боброва безумными глазами и силился подняться, но валился обратно. Виктор остановился и вдруг, почувствовав себя фельдшером, сделал несколько шагов в сторону раненого. Но тот неожиданно приподнялся и выстрелил. Пуля просвистела мимо уха Виктора. В тот же миг вбежавший с улицы Иван Кириллов вырвал из рук предателя винтовку. Он лежал теперь на спине и быстро-быстро сучил короткими ногами в старых торбасах.
«Брыкас!» — промелькнуло в голове смешное слово, сказанное этим самым милиционером в день ареста. «Наверно, приказ», — подумал Бобров и бросился к Кириллову…
После бурных объятий и приветственных возгласов освобожденные большевики извлекли из тюремного цейхгауза оружие, а дрожащего начальника тюрьмы с несколькими надзирателями втолкнули в «свою» камеру и, приставив к ней караул, влились в наступающую красногвардейскую роту.
Вдруг за городом зачастили выстрелы. Рота Одишария бросилась туда с намерением выйти в тыл белогвардейцам. Но выстрелы внезапно прекратились. Выскочив на окраину города, рота натолкнулась на нескольких раненых белогвардейцев. Корчась и катаясь в пыли, они проклинали своего главкома. Оказалось, что эсеровский главком первым ушел из города с главными силами, но, добравшись до Никольской церкви, стоящей на отлете, принял за красных выскочивший за ним отряд своей областной милиции и скомандовал открыть по нему огонь. Наконец, опознав своих, он двинулся было к своей секретной базе у таежной речки Кэнкэмэ, но натолкнулся на наступавшую с запада роту красных. Вскоре после короткого боя сильно поредевший эсеровский отряд сдался.
Дольше всех держались посты белых на восточной окраине города. Эсеры засели с пулеметами на колокольне Преображенской церкви и в двухэтажном здании женской гимназии. Первая рота, наступавшая на этом направлении, продвигалась по открытому лугу и подверглась жестокому обстрелу. Но подоспевшие пятая и шестая роты заставили замолчать вражеских пулеметчиков.
Утром 1 июля город был в руках красных и над двухэтажным зданием бывшей резиденции «областного совета» под крики «ура» и винтовочные салюты взвилось красное знамя.
Совет рабочих депутатов принял на себя всю полноту власти.
Ляглярины и их соседи пережили голодную зиму. Богачи не хотели нанимать работников на новых условиях и без особого труда находили людей, которые соглашались работать по-старому. Десятки «приемных детей» под давлением своих «отцов» письменно отказались от денег. Но из бедняков, участвовавших в беседах Кириллова, только один Федот, старший брат Дмитрия Эрдэлира, на следующий же день после ареста учителя стал наниматься по-старому, и богачи, назло остальным, очень расхваливали его. А все остальные, в свою очередь, назло богачам, держались бодро и даже несколько вызывающе, стараясь выглядеть довольными и независимыми.
Но у себя дома батраки только и говорили о нужде, а некоторые даже упрекали доверенных, «выдумавших» такие неприемлемые условия. Вместе с тем все они совершенно искренне считали Федота предателем. И за его усердие ему прилепили обидное прозвище «Запыха». Федот чувствовал себя очень неловко среди соседей, но старался делать вид, что ему все нипочем.
Ляглярины, лишившись заготовленного сена, терпели большую нужду. Нечем было кормить единственную корову Дочку, впервые отелившуюся этой весной. Теленок на второй же день пал.
В начале зимы Егордан гордо отказался от воза сена, которое «из жалости» предложил ему Федор Веселов, разглагольствуя о долголетней дружбе.
— Подавись своим сеном! — выпалил тогда сгоряча Егордан и с тех пор упорно молчал при встрече с Веселовым.
Но в душе он не раз жалел об отказе. Страшно исхудала Дочка за зиму. Ляглярины выпрашивали или выменивали у соседей охапки сена, все чаще и чаще Егордан приносил на корм скотине тальник или молодую березку, но больше всего поддерживали животное мелкие сухие листья, которые заготовляла себе под буреломом серая лесная мышь.
После долгих семейных совещаний было решено, что Федосья с Никитой отправятся в Нагыл за подмогой. Ведь Федосья была оттуда родом. Прожить бы только еще одну зиму! А там, может, хороший урожай будет, накосят много сена, добудут дорогую пушнину, подрастут дети, — одним словом, как-нибудь да встанут на ноги. Но пока что без помощи со стороны не обойтись.
Мать взяла большой берестяной туес, на дне которого был творог — провизия на дорогу, а Никита — вторую книгу Сахарова. Первая книга Сахарова и книга Вахтеровых были уже давно не только прочитаны и перечитаны самим Никитой, но и пересказаны всем, кто соглашался его слушать.
Рано утром вся семья прощалась с ними в лесочке за юртой. Двухлетний Сенька, брыкаясь своими кривыми ножками, лепетал что-то и, вырываясь из отцовских рук, тянулся к уходящей матери. Алексей, как крепкий мужчина, еще до расставания углубился в лес и стал отчаянно карабкаться на развесистую лиственницу. Попрощавшись со всеми, мать с сыном отходили все дальше и дальше, убыстряя шаг, чтобы не слышать тревожного хныканья Сеньки.
Путники скоро пересекли Эргиттэ и вступили в пятидесятиверстный, таежный лес, отделявший Нагыл от Талбы. Узкая, но глубоко протоптанная пешеходами и верховыми тропинка то вилась между высокими кочками, усеявшими дно пересохшей таежной речки, то резко сворачивала в сторону и бесконечной лентой тянулась вдоль подножья невысоких гор. Весной на два-три дня речка наполнялась до краев и мчалась по руслу бурным потоком. Потом вода спадала, и речка разрывалась на отдельные озера. И вот так идешь, идешь да вдруг завязнешь в грязи, а выйдешь на сухое место — и в ноги впиваются мелкие камешки, которыми усеяна тропа.
По временам путники садились у дороги отдохнуть и подкрепиться. Они доставали из туеса творог. Другой еды не было.
Из кустов с шумом вылетали тетерки с бойкими выводками и, кудахча, рассаживались поодаль. Никита с палкой в руках бросался на них. Или вдруг прямо из-под ног выскальзывал бурундук и, посвистывая, бежал перед мальчиком, маня его за собой своим пушистым хвостом. Никита с криком кидался за ним, но зверек быстро взбирался на дерево. И тут-то возникала трудная задача: сбить его метко брошенным сучком.
А Федосья уходила дальше. Вдоволь набегавшись, Никита с трудом догонял мать. Иногда она поджидала его, сидя у дороги.
— Если так будем идти, когда же это мы столько верст одолеем? Я боялась, что ты заблудился, — печально говорила Федосья и, поднявшись, продолжала путь.
Никита очень жалел мать и давал обещание больше не гоняться за зверьками и птицами.
Но опять, как назло, шумно вылетали тетерева, трещали бойкими крыльями рябчики, мелькали меж кустов пышнохвостые бурундуки. А то вдруг вороненок, от летней жары открывший свой желтоватый рот, мокрыми глазками глядел на мальчика с нижнего сучка дерева. И Никита опять не выдерживал и опять, схватив какой-нибудь прутик, бросался на охоту.
К полудню сын и мать очень устали. А впереди, на горизонте, сверкая молниями, выплывала черная туча. Гулко зашумел лес. Встревоженные чайки белыми листьями заметались над озерами. Туча быстро разлилась по небу, и вдруг настала жуткая предгрозовая тишина. Спряталось, исчезло все живое. Только два черных нырка спокойно плавали на озере, изредка взмахивая крыльями. Схватив палку и даже не обернувшись на крик матери, Никита помчался к озеру. Нырки уплывали к другому берегу, а он бегал вокруг и кидал в них сучьями и комьями земли.
Вдруг мальчик быстро разделся и бросился в воду, чтобы выгнать нырков на сушу. Но не доплыл он и до середины озера, как птицы с шумом снялись и улетели. Незадачливый охотник вылез на берег, оделся и, схватив книгу, побежал догонять мать.
На шею ему упала крупная капля дождя. И тут ослепительно сверкнула молния, и над самой головой раздался страшный гром, и полил и затанцевал ливень. Никита на бегу сунул книгу под рубаху и подтолкнул ее к спине, чтобы не мешала бежать.
Мать в сильной тревоге сидела под огромной сосной. Она слегка подвинулась, и они вместе устроились под деревом, тесно прижавшись друг к другу, но очень скоро промокли до костей.
Ливень прекратился так же внезапно, как и полил. Дорога покрылась лужами, повсюду плавали пузыри, похожие на изумленные глаза. Путники шли, взяв торбаса под мышку. А по глубоким падям, то и дело пересекая тропу, побежали мутные потоки.
Теперь вдоль долины дул студеный ветер. Промокшие и продрогшие, Федосья и Никита сели на поваленное дерево, сняли прилипшую к телу одежду и отжали воду. Потом съели остаток творога.
Приближался вечер, а они прошли только половину пути. Вот тут-то и обнаружилось, что ветхие штаны Никиты, тщательно заштопанные для дальнего путешествия, висели теперь на нем клочьями, порванные, видно, в беготне за зверьками и птицами. Мать молча поглядела на сына, потом печально заговорила, будто не о нем, а о каком-то другом мальчике:
— Такой большой и такой глупый… Думает ли он о чем-нибудь, когда бегает, вытаращив глаза?..
А Никита украдкой ощупывал книгу, боясь взглянуть на нее. Все страницы слиплись. Тяжкое горе придавило его.
— И штаны-то совсем дрянные, заплатка на заплатке из старого тряпья… — безразлично сказал Никита, думая о своем несчастье.
— Уж молчал бы лучше! Из тряпья! Чем же я должна была их штопать? Шелком, который издавна хранится у меня в сундуках? Господи, думает ли он когда-нибудь о том, чей он сын! Ох, и возьмусь я еще за него, пучеглазого! Коплю-коплю все его грехи, чтобы когда-нибудь разом за все спросить. Да еще так спрошу, так спрошу, что не сладко ему будет…
Мальчик, горюя больше из-за книги, нежели из-за штанов, захныкал.
— Как он теперь людям на глаза покажется? Ну, погоди у меня!..
— Всю жизнь только и грозишься…
— Погрожусь-погрожусь, да как-нибудь и возьмусь за него…
Никита сидел молча, лишь изредка всхлипывая. Федосья тоже умолкла и теребила в руках какую-то ветвистую травку.
— Ну, перестань хныкать! — сказала она наконец деланно строгим тоном.
Никита отодвинулся от матери и еще громче всхлипнул.
— Ну-ка, милый, посмотри, какая она красивая… — сказала спустя некоторое время мать и протянула сыну разложенную на ладони траву-тысячелистник.
Но тот замотал головой и вдруг, громко разрыдавшись, прокричал:
— У меня книга промокла!.. А ты все о штанах…
— Ой ли! А я, глупая, еще ругала свое дитя! — воскликнула Федосья с отчаянием в голосе. — Милый мой, вот горе-то!.. Это все оттого, что пропали у нас Чернушка и Рыженький!.. По людям пошли…
Никита бросился к ней и стал обнимать ее, но было уже поздно. По несказанно дорогому лицу матери катились слезы. Надо было как-нибудь отвлечь ее от воспоминаний о пропавшей скотине.
— Не надо, мама, ну, не надо…
— Погоди, сынок, не буду… — пробормотала она, утирая слезы.
Мать и сын окончательно помирились. И двенадцатилетний сорванец каким-то чудом стал вдруг до того легким и маленьким, что уместился на сухоньких руках матери, а голова его покоилась на ее изнуренной, иссушенной тяжким трудом груди.
Тихо покачивая сына, мать еле слышно бормотала:
— Опять у моего птенчика глазки покраснеют… Давно-давно, когда моему сыночку было два годика, сглазила его старуха Мавра. «Ой, говорит, бедняжка, какие у него прекрасные глаза!» В ту же ночь у моего сыночка сильно заболели глазки. С тех пор, как заплачет мой маленький, так глазки у него и краснеют… Ну-ка, посмотрим, что с твоей книгой сделалось…
Осторожно извлекли учебник. Так оно и есть, слиплись страницы. Завернув книгу в снятый с головы платок, Федосья встала, и они пошли дальше по скользкой после дождя тропе. Как только дорога становилась прямой и ровной, они бежали, чтобы хоть немного отогреться. Было очень холодно, и очень хотелось есть.
Солнце уже зашло, и они шли теперь медленно, пошатываясь, переходя вброд ручейки, то и дело пересекающие дорогу.
Федосья часто оглядывалась назад и приговаривала:
— Хоть бы одна живая душа…
Но кругом никого не было. Только шумела тайга, и мохнатые вершины деревьев покачивались, будто стараясь содрать тучи с неба.
Они шли усталые и изнуренные, безучастные ко всему на свете.
— Что это за люди? — неожиданно загремел у них над ухом голос.
Обняв сына, Федосья с удивительной ловкостью отскочила в сторону.
Это был, оказывается, Афанас Матвеев. Он так промок, будто только что вылез из воды, и это обстоятельство, видно, особенно веселило его. Черная как смоль поджарая лошадь блестела под ним, словно отполированная. Она быстро перебирала высокими, тонкими ногами, поводила ушами и, роняя из углов рта белую пену, красиво изгибала шею, стараясь обойти стороной мать и сына и броситься в веселый галоп.
Ведь только и мечтали о том, чтобы кого-нибудь встретить, а не заметили, как подъехал верховой!
— Что нового, друзья мои? — спросил Афанас скороговоркой.
Немного помедлив, Федосья чуть слышно проговорила охрипшим голосом:
— У нас ничего, а у тебя?
— И у меня ничего… Промокли?
— Промокли, — охотно отозвался обрадованный Никита.
— Устали?
— Устали.
— Продрогли?
— Продрогли.
— Ох вы, мои бедняжки! Вон там, за поворотом будет амбар. Там всегда найдет отдых уставший, тепло — замерзший, еду — голодный…
Скоро действительно показался амбар. Афанас легко соскочил с коня и, сняв одним движением руки переметные сумы и седло, похлопал лошадь ладонью по крупу.
— Покормись, дружок… — сказал он и заглянул в амбар. — Вот разбойники, дров-то ведь не оставили!
Весело обругав проезжих, он быстро сходил в лес, принес охапку хворосту и развел большой костер.
— Грейтесь и сушитесь, друзья!
Афанас достал из переметной сумы чайник, сбегал к озерку, спрятавшемуся между высокими кочками, принес воды и поставил чайник на огонь. Пока грелась вода, Афанас ловко подсушил «Сахарова» и сунул Никите в руки почти горячую, слегка покоробившуюся книгу.
Погрелись, подсушились, поделили нехитрую еду Афанаса.
Коротка июньская ночь. Остановились на отдых, едва только угасла вечерняя заря, а вышли из амбара — уже светало.
Никита подошел к Афанасу, подтягивавшему подпругу, и тихо сказал:
— Посади на коня мать, а я сзади побегу.
— Федосья! Садись со мной! — крикнул Афанас, выпрямившись.
Но Федосья наотрез отказалась в пользу сына. Еще энергичнее отвергла она предложение Афанаса посадить их обоих, а самому идти пешком. Он ведь торопится. В конце концов Афанас усадил Никиту позади себя. Торбаса и туесок Федосьи привязали к седлу. А сама Федосья пошла босиком за лошадью и вскоре начала отставать.
Вот уже осталась позади, казалось, нескончаемая долина, и они въехали в дремучий таежный лес Нагыло-Талбинского водораздела.
В лесу было мрачно, пахло прелым мхом. Обломки сухих сучьев затянуло дорожной грязью, только острые кончики торчали. Но Афанас, видимо, любуясь, как перекатывается по тайге эхо, громко пел о том, что скоро наступит день, поднимется яркое солнце, проснется земля, проснутся люди и певуньи птички, проснется несказанно прекрасная девушка, при воспоминании о которой радостно трепещет его сердце. Заслушался было вначале Никита, но потом даже вздрогнул, вспомнив, что где-то позади в жутком сумраке одиноко бредет его босая мать. Она может наступить на такой торчащий из грязи сучок и наколоть ногу.
— Афанас, я слезу! — вдруг заявил Никита, заерзав на коне.
— Почему, дружок? — спросил Афанас, прервав пение.
— Хочу идти пешком…
— А ты знаешь поговорку: «Пешего пять бед дожидается, а от конного и одна бежит?»
— Я слезу! — решительно заявил Никита, представив себе, что именно его мать подстерегают эти «пять бед», и спрыгнул с коня.
— Вот чудак! — удивился Афанас и, продолжая петь, поехал один.
Как только Афанас скрылся за деревьями, Никита принялся на ходу выдергивать торчащие из грязи сучья и отбрасывать их на обочину: он расчищал матери путь. Но втайне Никита все-таки побаивался, что мать огорчится, увидев его, поэтому он то и дело оглядывался назад.
Вскоре он сильно устал, а проклятых сучьев не становилось меньше. Афанас удалился настолько, что и песни его теперь не было слышно.
Вдруг из-за поворота вышла мать.
— Ты почему отстал? — удивилась Федосья.
— Пройтись захотелось… — соврал Никита и быстро спрятал за спину сучок.
— Прямо диву даешься! Я-то шла и радовалась, что сынок мой отдыхает на лошади… А зачем сучьями кидаешься?
Не зная что ответить, Никита промолвил:
— Играю…
Это возмутило Федосью. И вправду, какой путный человек станет в дремучем предрассветном лесу ни с того ни с сего сучьями кидаться!
— У нас все не как у людей! Нашел тоже забаву!
— Дорогу очищаю, — неожиданно для себя признался Никита.
— Это еще зачем?
— А ты что же, хочешь ногу наколоть об эти сучья! — закричал Никита со слезами в голосе.
Федосья молча двинулась дальше, разглядывая дорогу, потом, глубоко вздохнув, остановилась и с нежностью поглядела на Никиту:
— Сынок мой, глупенький ты мой! Ты это ради меня, а я… Ну, будем теперь ступать осторожно…
Они шли молча, пока не кончился лес. Лучи утреннего солнца залили ровное открытое поле. Здесь было совсем сухо. Видно, вчерашняя гроза обошла Нагыл.
Перед ними, разбросав руки и ноги, лежал на земле Афанас. Он храпел во всю силу своих могучих легких. А лошадь, повод которой он намотал себе на руку, начисто выщипала всю траву вокруг него. Перед самым носом Афанаса на травинке покачивалась от его дыхания божья коровка.
Федосья тихо окликнула Афанаса, но он не проснулся. Тогда Никита вместе с матерью стал громко кричать, дергать его за ноги и толкать. Афанас замычал и, повернувшись на бок, захрапел пуще прежнего. Мать и сын не знали, как его разбудить, но в это время громко заржал конь, — где-то вдали пасся табун лошадей. Афанас мгновенно очнулся и сразу же сел.
— Вот вы когда пришли, — сказал он, протирая глаза. — Ну, садитесь. Я, брат, забылся песней и не заметил, как ты отстал. Хорошо ночью петь в лесу!.. Ты зачем, Федосья, в Нагыл?
— Да решили мы хоть какую-нибудь помогу найти от нужды, — горько ответила Федосья. — Я ведь родилась в Нагыле. Есть там у меня много знакомых. Вот Егорка… Егор Сюбялиров… вместе росли…
— Где родилась — не важно, важнее — от кого родилась. А родилась ты у бедняков. Не велика будет тебе помощь от богачей.
— А что же лучше-то?
— Лучше бороться с ними, а не помощи просить.
— Нет уж, мы боролись, да крепки видать богачи.
— Значит, и бороться с ними крепче надо.
— Правильно! — воскликнул Никита. — Так и Серго говорил на митинге: «Будем бороться до конца!»
— Помолчи ты! — рассердилась мать. — Твой Серго большой ученый, а мы кто?
— А мы — его ученики!.. — подхватил Афанас, поднимаясь с земли. Он потянулся и задумчиво произнес: — Здесь мы и расстанемся… Отпусти-ка ты Никиту со мной, — неожиданно добавил он, — а просить иди сама.
— Кажется, он мой сын! — обиделась Федосья, — и ходить он будет со мной. Пойдем, Никита. А тебе, Афанас, спасибо за то, что помог нам в пути.
— Значит, идешь просить? — неожиданно переспросил Афанас, садясь на коня.
— Иду просить. А ты?
— А я — бороться.
— Да мы с талбинскими богачами не справились, а тут покрупнее будут.
— Вот с крупных-то и надо начинать! Прощайте.
Легкой рысью Афанас поехал по другой дороге.
А наши путники скоро подошли к мостику через какую-то узенькую речушку, заросшую осокой. Вступив на мостки, Федосья для чего-то бросила в речку щепотку творога. А потом они напились воды, ополоснули туесок, помыли пыльные ноги и сели обуваться.
Нельзя в Нагыле, где много разных господ, ходить босиком, и нельзя женщине ходить с непокрытой головой, поэтому Федосья повязала голову платком, в который была завернута книга Сахарова, а книгу положила в туесок.
— Мама, а когда мы увидим Нагыл-реку? — спросил Никита.
— Ой, а это что? — испугалась почему-то мать. — Да это она и есть.
— Вот это и есть Нагыл-река? Тьфу-у!.. Эта вот лужа?!
— Не болтай! — рассердилась Федосья и, схватив сына за руку, быстро увлекла его прочь.
Отойдя подальше от речки, Федосья стала шепотом рассказывать Никите о том, как обидчива и мстительна эта речка:
— В старину один талбинец, увидев Нагыл-реку, воскликнул: «Нагыл, о Нагыл! Хоть и славят ее, а что она против нашей прекрасной Талбы! Вьется, извивается, тонкая как нитка…» И тут же вместе с конем упал с мостика и утонул в омуте… Вот… Так ты, Никитушка, лучше помалкивай.
Множество таких неказистых речушек вливается в Талбу. Никита и решил, что им встретилась одна из них. А это, оказывается, знаменитая Нагыл-река, и мать, боясь ее гнева, нарочно сохранила щепотку творога, чтобы принести ей в жертву. Никита смолчал, чтобы не обидеть мать, но про себя подумал:
«Такая невидная речушка, а какая обидчивая. Подумаешь! То ли дело наша Талба! Большая, а добрая!.. Прав был тот человек с нашей Талбы!»
Мать и сын ступили на широкую пыльную дорогу, ведущую к нагылской улусной управе. Шли они усталые, изнуренные жаждой и голодом. Нестерпимо пекло солнце. Вдруг позади загрохотали колеса. Поднимая клубы пыли, по дороге мчалась белая лошадь. В легкой городской тележке на рессорах, сотрясаясь всем своим разжиревшим телом, восседала на мягком сиденье Пелагея Сыгаева. Старый кучер сидел согнувшись на козлах и помахивал длинным березовым кнутовищем.
— Подвези нас, Пелагея! — крикнула Федосья, когда тележка поравнялась с ними.
Кучер придержал лошадь.
— Чего болтаешь! — крикнула старуха и отмахнулась от Федосьи.
— Ну, хоть сына! — попросила Федосья и, подбежав поближе, положила на тележку свой туесок.
— Пошла прочь!.. Поехали, старик!..
Кучер со свистом взмахнул кнутом. Туесок уехал, подпрыгивая перед старухой. Пелагея медленно и грузно согнулась и схватила его. Она поднесла туесок к близоруким глазам, осмотрела его и вдруг резко отшвырнула в сторону. Из туеска, перебирая на лету белыми листочками, куропаткой вылетела книга и шлепнулась в пыль, а сам туесок весело покатился под горку.
Подобрав свои пожитки, путники присели на заросший диким чесноком зеленый придорожный бугорок.
Глядя в сторону удалявшейся тележки, Федосья проговорила:
— Ну что за тварь! Разжирела, как крыса! Небось за выделку оленьих кож так и не заплатила мне, чертова кукла!..
Долго они сидели так, наконец Федосья поднялась и, озираясь кругом, сказала:
— Куда бы нам пойти? Хоть бы сынка где-нибудь накормить досыта и уложить спать. Пойдем, маленький…
Переночевав у каких-то одиноких нищих стариков, Федосья с самого утра начала расспрашивать их, где живет Егорка.
— Да что пользы-то тебе от Егорки? — говорили старики. — Они и доят-то всего только одну коровенку. А потом Егорка не тихий человек…
— Как это не тихий?
— Да все со знатью ссорится. Не будет тебе от него пользы.
— Не о пользе я думаю, — отвечала Федосья. — Я хочу только повидать его… Я ведь не знатная, со мной ему ссориться нечего.
Старики рассказали, как найти нетихого Егорку. Федосья была взволнована далекими воспоминаниями и поведала сыну давнюю историю:
— …Прошло с тех пор около сорока лет. Егорка моложе меня на три года был. Когда ходили за хозяйскими коровами, он не поспевал за мной и нисколько не помогал, а только мучил. С досады ударю по земле прутиком у самых его ног, ох и прыгнет он от испуга, задерет свои потрескавшиеся босые ножки и тихо заплачет! Да слезы по грязному лицу размазывает… А очень любил меня этот мальчонка. И я любила его, все подкармливала украдкой… Нет, не просить иду, а увидеть его хочу, какой он теперь стал…
Миновав лесок, мать и сын подошли к маленькой юрте, обмазанной снаружи глиной. Дверь была открыта.
У трехногого круглого стола сидел черноусый плотный мужчина с живыми глазами и жадно ел похлебку. Увидев чужих, сидевшая за шитьем низенькая молодая женщина неловко пошарила руками, стараясь прикрыть дыры на своем платье, но, разглядев не менее ветхую одежду пришельцев, сразу же успокоилась. Две полуголые девочки, игравшие на земляном полу, быстро поднялись и подбежали к матери.
— Что скажете? — спросил мужчина, удивленно посматривая на незнакомцев.
— Не узнаешь меня, Егорка? — волнуясь, проговорила Федосья.
— Нет! — удивился мужчина еще больше. — Погоди-ка, погоди-ка…
Он бросил свою деревянную ложку на стол и поднялся, вытирая губы ладонью. Потом подошел к гостье и долго разглядывал ее, весело поблескивая глазами и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону. Вдруг он широко раскинул руки, словно для объятья, почему-то чуть-чуть присел и воскликнул:
— Никак девочка Федосья пришла ко мне?! Ты ведь девочка Федосья?! Твой, твой голос! Да и нос такой же большой… И голова лохматая… Ты?
— Я, Егорка… — тихо сказала Никиткина мать, оглядывая себя, будто и сама не вполне была уверена в том, что она Федосья.
Ткнув Никитку в грудь, Егорка спросил:
— А это кто?
— Мой мальчик. У меня три сына.
— Три? Вот как! Этот-то у тебя совсем большой. Наверное, старший?
— Что ты, друг! До него четверо умерло. Мне ведь уже без малого пятьдесят.
— Э, хватила! — Егорка почесал затылок, что-то соображая. — А может, и так: что год, что сутки. — Только сейчас, видно, вспомнив, что следует поздороваться с гостями, он протянул Федосье обе руки. — Ну, здравствуй, здравствуй! Все же встретились!.. Вот моя жена, вот детишки. Мои еще маленькие… Акулина, чайник скорей! Ведь это девочка Федосья пришла, да еще с таким большущим сыном!
Поговорили о том о сем, вспомнили детство. Удивлялись, как быстро прошли года. Федосья рассказала старому другу о павшей скотине.
— Да стоит ли горевать! С такими сыновьями и старость не страшна, на всем готовом будешь жить!
Тут Егорка вышел во двор и вернулся с полукругом масла фунта в два. На масле четко отпечатались швы от донышка берестяной посудины.
— На, Федосья, как раз половина нашего запаса!
Увидев это, жена Егорки стала быстро-быстро перебирать лохмотья, которые она зашивала. Никита заметил, что у нее даже уши покраснели.
Федосья протянула было к подарку обе руки, но тут же отдернула их.
— Не нужно, Егорка…
— Нет, нет, Федосья! Я бы тебе куль золота не пожалел, если бы имел. — Гостеприимный хозяин улыбался, поглядывая на гостью. — Совсем не стареешь, по-прежнему носатая и кудрявая, как русская.
Егорка схватил туесок и запихал туда масло.
— Вот моя жена, а вот мои дети, — снова показал он. — Видно, жене моей жалко масла… Не жалей, милая: это ведь девочка Федосья. Ты этого не знаешь, — не она бы, так, может, я бы в детстве сдох и ты бы не встретила такого прекрасного человека!
Акулина робко улыбнулась и сказала:
— Посмотрите на него, каков! Не жалею, нет, нисколько не жалею. Берите, конечно, берите!
— Вот и все! Ну, я на работу. Лес раскорчевываю для учителя, богача Михаила Судова. А лес-то не кончается, Егор не богатеет, богач не жалеет. Трудимся, трудимся, да все удивляемся: почему кто работает, тот с голоду помирает, а кто гуляет, тот все богатеет? Ты как думаешь, Федосья, почему?
— Не знаю, видно, судьба такая.
— А если бы никто не работал на них, помогала бы им судьба?
— Не знаю… Должно быть, нет.
— Значит, от пота нашего они жиреют! Значит, надо нам работать не на них, а на себя. Просто, кажется! — Егорка громко засмеялся. — Ну, я пошел, опаздываю. А вы не спешите, попейте чаю. Акулина, угости их чем можешь. Увидимся еще! Ты, Федосья, обязательно приходи! — крикнул Егорка уже в дверях.
А Федосья с сыном вдоволь попили чаю с творогом и, попрощавшись с Акулиной, ушли. Они пересекли небольшой лесок и вышли на широкую расчистку, где дымилось множество костров.
У одного костра сидело человек двадцать. Все они слушали какого-то мужчину, который стоял на толстом пне и что-то громко рассказывал. Когда мать и сын подошли поближе, они узнали в говорившем Егорку.
— По всей России стала народная власть, которой руководит великий человек Владимир Ленин, — гремел неузнаваемо преобразившийся Егорка. — Говорят, что когда Лена вскроется, прибудут из России красные войска, посланные Лениным. Надо нам, всем беднякам и батракам, соединиться и ударить по нашим улусным богачам. Из Талбы вот приехал Афанас Матвеев — делегат прошлогоднего съезда всей Якутской области. Съездом руководили ссыльные люди. Мы требуем от богачей пока немногого: чтобы они отдали нам покосы, политые нашим потом, вот эти пашни, расчищенные нашими руками. Пусть они берут себе столько же, сколько и мы. Мы тоже люди! Не отдадут, так отнимем! Судовские и сыгаевские работники согласны, Афанас из Талбы тоже согласен…
— Эй, Федосья с сыном! — крикнул Егорка, увидев свою старую подругу. — Идите сюда, не бойтесь нас: мы такие же бедняки, как и вы, и толкуем о наших общих делах! Тут и ваш Афанас!
Егор успел, очевидно, рассказать рабочим о ней, поэтому все встретили мать с сыном приветливыми улыбками.
— Вот мы из Талбы, — сказал Афанас, поднявшись навстречу своим землякам. — Федосья пришла просить помощи у ваших богачей, а я хочу бороться вместе с вами против них.
— Выпросишь у них! — сказал пожилой человек, разглядывая снятую с головы рваную заячью шапчонку. — Им не привыкать к нашим слезам. А и помогут, так три шкуры потом спустят…
— Почему у богачей? — сказала Федосья обиженно. — Вот Егорка только что помог! — и она показала на туесок. — Так понемногу соберем, вот и помощь будет.
— Я шучу, — успокоил ее Афанас. — А когда обратно собираешься? Может, поедем вместе? А то я скоро еду… Вот этот мальчик, — показал он на Никиту, — видел сударских большевиков и даже жил с ними вместе, с ними вместе свергал губернатора.
Это сообщение всех поразило. А Афанас подхватил паренька и поставил его на пень, с которого только что спрыгнул Егор.
— Расскажи-ка нам, Никита.
Мальчик смущенно топтался на пне, не зная, с чего начать, да и начинать ли вообще или просто убежать.
— Ну, Никита, ну, рассказывай! — просил Егор.
— Давай, давай! — поддержали остальные.
— Ты, Афанас, зря заставляешь ребенка…
Услышав встревоженный голос матери, Никита решил успокоить ее и доказать, что он не такой уж маленький, как она думает, и, успокоившись сам, заговорил. Начал он с того, как Ярославский объявил на митинге о свержении царя и как был напуган лысый старик с широкой красной лентой через плечо, как, гремя шпагой, вскочил тогда высокий, худой, как жердь, полицмейстер.
— Ты про барынь! — напомнил Афанас.
Под общий восторг Никита изобразил, как сначала охнула, а потом запрокинула голову губернаторова барыня, а за ней заохали другие барыни из двух передних рядов, а позади ликовал весь зал.
— Это они нарочно — те барыни, что поменьше! — догадался кто-то.
— А может, и сама губернаторша тоже нарочно.
— Что ты! Ведь без царя барыни остались! Наша Пелагея и то дня два слезы лила.
— Погодите, не мешайте, — сказал Егорка, пощипывая кончики черных усов. — Давай, малый! Вот молодец-то какой, оказывается, Федосьин сынок!
Взглянув на мать, Никита увидел, что глаза ее сияют радостью. Еще бы! Ведь хвалят ее сына.
Дальше Никита рассказал про то, как сложил губернатор свою власть перед народом, и про выступления Серго и Ярославского. Никита не забыл упомянуть и о своих встречах с Ярославским.
— Я взвалил на плечи сумку с покупками его жены, — гордо заявил он, будто в сумке было чуть ли не десять пудов весу. Или: — Мы с товарищем Ярославским после митинга прямо в клуб. Как рванем дверь…
Взрослые люди слушали мальчика, забыв обо всем на свете. Они подталкивали друг друга локтями, движением головы показывали на паренька и даже причмокивали от удовольствия.
— А потом был съезд…
— Это мы знаем, нам рассказывали…
— Говорят, хотели после ледохода продолжить съезд, чтобы решить вопрос о земле в пользу бедного народа, — вставил Егорка. — А буржуи отменили тот съезд, чтобы земля навеки у них осталась.
— Погоди, Егор Иванович, — почтительно остановил Егорку Афанас и обратился к Никите: — Ты, Никита, расскажи нам про главных якутских тойонов, что заседали на съезде, — Филиппова и Никанорова, и про то, как чернорабочий Попов говорил.
Это было у Никиты самым выигрышным местом в его многочисленных городских рассказах. Он с радостью поведал собравшимся о том, как еще до съезда Филиппов стегал его кнутом, а якут Сергей Петров и русский Иван Воинов спасли его, Никиту, и стали его друзьями навеки.
— Ух, собака! Ребенка — кнутом! — возмущались слушатели.
— Брюхо — во! Подошел к столу вот так, — изобразил Никита великана Никанорова. Ловко спрыгнув с пня, он выпятил живот, раскорячил ноги и, тараща глаза, прошелся перед хохочущими людьми. — Рабочий народ сильно не любит, оказывается, этого брюхатого черта. Например, встал там один якутский бедняк… — Никита снова вскочил на пень и крикнул: — «Я, Попов, представитель чернорабочих! Наконец настало время бедняку не бояться богачей!.. Вот против кого я хотел сказать правдивые слова!» — Никита свирепо ткнул пальцем в сторону какого-то старика в лохмотьях, отчего тот обиженно заморгал и отошел в сторонку. — Так он указал на толстобрюхого Никанорова, — пояснил несколько смутившийся Никита. — «Он из буржаков самый и есть буржак первый, как раньше был самым страшным у нас угнетателем, так и сейчас остался, — не сбиваясь, передавал Никита чужую речь. — Здесь он будет говорить ладно, будто жалеет всех, а вернется в улус, так же будет угнетать людей…» А сударским большевикам этот рабочий говорил… — И опять гладко, не запинаясь, словно читая хорошо выученные стихи, мальчик в точности передал речь рабочего Попова: — «Наши приезжие улусные буржаки хотят отстранить вас от якутских дел. Я знаю это хорошо, говорю чистую правду. Но мы, якуты бедного класса, не хотим вас отстранять, а хотим, чтобы все вы помогли нашим делам… Вы проливали свою кровь за нас…»
— А помнишь, Никита, вот тут-то как раз я и вскочил и вдруг неожиданно для самого себя крикнул: «У нас в Нагылском улусе при царе был головой богач Едалгин, а сейчас без царя во главе улуса стал Никуша Сыгаев»?
— Помню, Афанас! — охотно подтвердил Никита. — Ты еще указал на него: «Вот он сидит, Никуша Сыгаев!»
— Вот с тех пор этот самый Никуша готов живьем меня проглотить, да уж больно я костлявый!..
— Слыхали? — обратился Егорка ко всем присутствующим. — Царя нет, но буржуи остались. Наше дело — до конца бороться с ними, отнять у них прекрасные луга и пашни, потому что мы сами на них трудимся. Слыхали, как тот парень расписал главного якутского буржуя?
— Слыхали! — отозвалось несколько голосов.
— Богачи на земле не работали, они отняли ее у народа.
— Правильно, Егорка!..
— Надо разом всем народом…
— Вставайте! Едет! — неожиданно сказал молодой рабочий, глядя куда-то в сторону. — Видите, Семен Трынкин машет.
Все тревожно вскочили с мест и взялись за мотыги и топоры.
Тут только Никита заметил, что на дальнем краю расчистки сидит на дереве тот самый Семен, сын кривой Марфы, и размахивает руками. Федосья подскочила к Никите и увлекла его за собой к дороге.
— Ты, Федосья, никому не сказывай! — крикнул Афанас, убегая в другую сторону.
Мать с сыном вышли на дорогу и увидели всадника на высоком белом иноходце. Плотный темнокожий человек в белой волосяной шляпе, поглядывая на женщину и мальчика юркими, чуть навыкате глазами, соскочил с коня и стал привязывать его к дереву.
Федосья и Никита ходили из дома в дом. Когда мать и сын заворачивали в чей-нибудь двор, Никита предпочитал не входить в помещение, — ему хотелось остаться на дворе со своей любимой книгой. Федосья тянула его, а Никита упирался, не хотел, чтобы мать просила, и они шепотом ругались, спорили и подталкивали друг друга локтями…
Иные хозяева и не разговаривали с ними, просто не обращали на них внимания, иные выгоняли с руганью, но были и такие, что приветливо встречали их и даже давали немного масла. Некоторые предлагали поесть.
Так за неделю они накопили фунтов десять масла, кто-то дал им еще женский платок и несколько мотков ниток.
Наконец они пришли в родовую усадьбу Сыгаевых. Ведь Егордан и Федосья когда-то оба батрачили у Пелагеи Сыгаевой, там они и поженились.
Вся усадьба была огорожена сплошным деревянным забором, по-местному — заплотом, окрашенным в белый и зеленый цвета. За оградой стояли три огромных дома, с кровлями, украшенными карнизами, и с окнами, как у городских домов. В сторонке виднелась, будто вросшая в землю, большая якутская юрта. Против домов, под общей крышей, тянулось несколько длинных амбаров. Склады, сараи, конюшни были разбросаны тут и там. У коновязи толпились верховые лошади с богатыми седлами, украшенными серебром.
Федосья и Никитка решили обойти все дома по порядку.
Перед первым домом за сдвинутыми столами сидело множество людей. Все пили чай. Когда мать и сын проходили мимо шумной компании, их окликнула молодая женщина:
— Кто вы такие?
Федосья остановилась и смущенно, не поднимая головы, робко произнесла:
— Талбинские мы…
Какой-то старикашка с несколькими торчащими белыми волосками на подбородке и с красными глазами, лишенными ресниц, приподнялся, закрыл один глаз, как-то криво открыл рот с черными длинными зубами и плаксиво протянул:
— Тал-бин-ские мы-ы!
Господа громко расхохотались.
— Кого ищете? — поинтересовался какой-то молодой человек.
— Никого… — уже совсем растерянно промолвила Федосья и добавила: — Просто так ходим.
— Просто так они ходят… — протянул старикашка и снова уставился на мать с сыном одним глазом.
Господа еще громче расхохотались.
Федосья и Никита все-таки вошли в дом.
В передней сидела старуха Сыгаева и расчесывала свои густые седые волосы. Незваные гости тихо уселись на лавку около дверей. Встряхнув головой, старуха отвела волосы от лица и, прищурив близорукие глазки, уставилась на вошедших.
— Это еще кто такие? — грозно спросила она.
— Да это матушка Пелагея, оказывается! — обрадованно заговорила Федосья, будто только что узнала старуху Сыгаиху.
— Я Пелагея. А ты что за госпожа? — старуха опустила волосы обратно на лицо и спокойно продолжала расчесывать их.
— Я Федосья, батрачка Егоровых… Мы из Талбы пришли. Это мой старший сын. У меня три сына… — рассказывала Федосья, но старуха не обращала на нее никакого внимания. — Скотина у нас пала, живем мы плохо. Был хороший вол… — Тут Федосья прикусила язык, вспомнив, что вол был отдан той, которой она повествовала про свою жизнь. — Детей много, а скотины нет…
Старуха резким движением головы опять откинула волосы с лица и грубо перебила Федосью:
— Поэтому ты и пришла в Нагыл нищенствовать?
— Не нищенствовать я пришла, а помощи просить…
— И не стыдно тебе попрошайничать?!
— Нужда заставляет…
— Ах, нужда! А ты грабь, воруй! Только ко мне лучше и не заходи, все равно не пущу!
— Думала и к тебе зайти.
— И не думай.
Сейчас они, оказывается, находились в доме сына старухи — Никуши Сыгаева.
Наступило долгое молчание. Старуха давно уже заплела косу. Давно уже Никита подталкивал локтем мать и чуть слышно шептал:
— Уйдем…
Но Федосья шептала в ответ:
— Подождем немного, попрошу, чтобы заплатила за те оленьи шкурки.
Они не заметили, как открылась дверь из комнаты и неслышными, легкими шагами оттуда вышла стройная молодая женщина в белом шелковом платье и узорчатых замшевых туфлях. Она, не мигая, рассматривала Никиту и его мать. Вдруг женщина резко вздрогнула, схватилась левой рукой за грудь, потом круто повернулась, так что белое длинное платье обвилось вокруг ее ног, и проскользнула обратно в комнату, оставив дверь открытой. Никита начал было жалеть ее, думая, что она подавилась или вдруг у нее закололо в сердце, но в это время из комнаты послышался хохот. А потом уже две женщины появились в дверях. Они обе, та, первая, и, должно быть, ее подруга, тоже белолицая и тоже в белом шелковом платье, корчились от смеха, бесстыдно разглядывая пришельцев.
Федосья дернула сына за рукав и выбежала во двор. Люди уже, видно, кончили чаепитие и вставали из-за стола. Тут только Никита заметил среди них Васю, с которым они вместе учились в школе. Вася очень вырос, и краснощекое лицо его стало еще шире. Когда мать с сыном проходили мимо стола, Вася состроил Никите рожу, но Никита сделал вид, что не замечает его.
За домом они остановились и тихо заспорили.
— Зря я пошел с тобой, мама… — сказал Никита в отчаянии. — Все, кому не лень, над нами смеются…
— Милый мой, вся наша вина в том, что мы бедные… Что ж ты поделаешь, коли родился у бедняков!
— А зачем вы меня родили?
— Погоди, может, и мы когда-нибудь будем жить как люди.
— Когда?
— Почем я знаю? Бог даст, будем. Но как бы мы хорошо ни жили, мы бы уж не стали смеяться над бедными людьми.
— До ногтей своих, белокожая дрянь!.. — начал было Никита словами богатыря, раздосадованного на красавицу из якутской былины. — До волос своих…
— Не болтай без толку. Пусть насмехаются! Вот скоро вы подрастете… Лишь бы несколько лет протянуть… Еще ведь неизвестно, — может, ваша судьба будет лучше нашей… Давай нарочно заходить ко всем. Вот этот дом самих стариков. При мне был только он один, остальные потом построили.
Зашли во второй дом и остановились в открытых дверях большой комнаты. Посредине, в широком кресле, полулежал сам великий старец Иван Сыгаев. Он спал, обхватив руками большой живот и опустив на грудь седую голову. Из-за кресла вылезла большая, похожая на волка собака. Лениво потягиваясь, она зевнула, высунув длинный красный язык, Федосья и Никита тихонько попятились и вышли за дверь.
— Сам князь… — уже на дворе шепнула Федосья.
— Это ведь он отобрал наш Дулгалах и передал его Федору Веселову!
— Он, он оказал нам такую милость.
— Жирнобрюхий черт! Я б ему брюхо его…
— Тише! Люди услышат… Зайдем-ка и сюда… — Федосья вдруг остановилась и, радостно улыбнувшись, довольно громко добавила: — Вот и милая Анчик!
На крыльце третьего дома стояла пополневшая и ставшая еще более красивой Анчик. Как она была хороша! Темно-карие глаза ее, казалось, ласково поглаживали собеседника. Русые волосы, разделенные пробором, были собраны на затылке. Белое платье, разрисованное зелеными листочками, робко касалось ее стройного стана. Анчик стояла, подняв к затылку обнаженные, словно выточенные руки, и, спокойно оглядывая широкий двор, поправляла шпильки в волосах.
— Милая Анчик! — тихо позвала Федосья, подойдя к крыльцу сбоку.
Та оглянулась и, не отнимая от затылка рук, спросила своим звучным грудным голосом:
— Кто ты?
— Федосья я. Небось тебя на спине таскала…
— Я слыхала, будто ты теперь у Егоровых батрачишь.
— Год как не батрачу, я своей юртой начала жить! — с гордостью заявила Федосья.
— Это хорошо. Ну, заходи, Федосья. — И, наконец справившись со шпильками, Анчик сделала рукой короткий приглашающий жест. — Хорошенько вытирайте ноги, пол только что помыли…
Гости остановились в передней, а хозяйка ушла в боковую комнату, и оттуда послышался ее прекрасный голос:
— Марфа, накорми женщину с мальчиком!
Из комнаты высунулась голова стряпухи. Оценивающе оглядев гостей своим единственным глазом, она скрылась за дверью. Вскоре она принесла чайник, две чашки и тарелку с вафлями, намазанными маслом.
Потом снова появилась Анчик и стала не спеша расспрашивать Федосью про жизнь талбинцев. А Федосья все переводила разговор на свое горькое житье-бытье. Ей хотелось рассказать, что у них пропала скотина и что пришла она в Нагыл за помощью. Анчик каждый раз ловко сбивала только начавшееся повествование о Федосьиных горестях и вставляла в разговор все новые и новые вопросы о жизни в Талбе, о том, большая ли была этой весной вода, хорошо ли зазеленели поля. Беседа часто обрывалась и явно не клеилась.
— Какой прекрасный дом! — громко вздохнула Федосья, оглядывая стены, хотя сидели они в передней и красота дома не была видна.
— Этот?! — громко удивилась Анчик, заметно оживившись. — Нашла тоже красоту! Да это ведь не наш дом. Наш дом там, где управа, в двух верстах отсюда. Мы здесь живем временно, пока там перестраивают печи, красят полы… Ты еще не была в тех местах? Обязательно сходи. Там не то, что когда-то было. Мой муж Михаил Михайлович построил и сдал там много прекрасных домов. И наш дом увидишь. Мой…
— Да, я слыхала, Анчик, что ты в прошлом году вышла за учителя Судова. Я ведь его не знаю.
— Слыхала, а не знаешь, — недовольным голосом произнесла Анчик. — Его ведь все знают. Еще лет пятнадцать назад он договорился с казною и провел телеграфную линию от Якутска до Охотска. Все крупные дома в Нагыле — почту, школу, управу — построил и продал казне он. А ты не знаешь его…
И неожиданно помрачневшая Анчик встала. Уходя в свою комнату, она утомленно произнесла:
— Марфа, вечером поведешь Федосью и мальчика с собой и позаботишься о ночлеге…
— Сама позаботится, не большая барыня… — вдруг вспылила Марфа, кинув на стол серебряную ложку.
— Ох и надоела же ты мне, Марфа! — вздохнула Анчик. — Тебе бы не у меня, а у матушки батрачить, — добавила она и скрылась за дверью.
— Батрачила и у нее, да, видишь, жива осталась!
Федосья и Никита вышли из дома и долго слонялись по широкому многолюдному двору. Они заглянули в огромную черную избу. Там сидела Капа, их старая талбинская знакомая, и шила мешок.
Был в Талбе бедный придурковатый старик Василий Тосука. Не было у него жилья, и кочевал он из одной бедняцкой юрты в другую. Его единственную дочь, круглолицую Капу, очень любили соседи. Она всегда была опрятно одета и весело, задорно смеялась. В прошлом году Капа вышла замуж за нагылца.
Ее когда-то румяное, круглое лицо теперь побледнело и казалось плоским, а на белках испуганных карих глаз появились красные жилки.
Капа не удивилась появлению земляков и не спросила по якутскому обычаю: «Что нового?» — а равнодушным, глухим голосом бросила:
— Давно из Талбы?
— Да уж пару деньков.
— Когда обратно?
— Не знаем… — ответила Федосья и, недовольная сухой встречей, поспешила уйти.
— Капа, а почему ты здесь одна? — спросил Никита, отстав от матери и оглядывая пустую, пахнущую сыростью избу.
— Да здесь никто, кроме меня с мужем, не живет. Раньше тут все батраки жили. Но этой весной сюда переехал учитель Судов с Анчик и потребовал, чтобы грязных батраков отсюда выселили. Говорят, что он и Никуша в той партии, что против царя, вот они и не желают видеть оборванцев.
— Что-то ты не то говоришь. В какой же это они партии?
— Ну, я не знаю, в какой, знаю только, что против царя. А когда сняли царя с престола, они оба очень обрадовались, а старики плакали… Грязные батраки живут теперь отдельно, а здесь, при домах, только чистые батраки.
— А ты кто?
— Ни то ни се. Где-то посередке… ну, вроде сторожа вот этой избы. Но больше, пожалуй, чистая, — не без гордости добавила Капа.
— Никита! — позвала мать, и мальчик выскочил, так и не успев узнать, в какой же партии состоят зять и сын Сыгаевых.
В одном из трех смежных амбаров, соединенных внутренними ходами, старуха Пелагея принимала должников. Кто приносил масло, кто деньги.
Проткнув толстыми, короткими пальцами масло в посудине, старуха повелительно крикнула своему помощнику:
— Взвешивай!
Тот взвесил и громко объявил вес. Старуха приблизила к глазам грязную, замасленную тетрадь, поискала в ней что-то и зачеркнула карандашом.
А должники все подносили старухе масло, кто в туеске, кто в миске.
— Взвешивай! — только и слышался короткий окрик Пелагеи.
И ее помощник тут же взвешивал и объявлял вес. И опять старуха долго водила перед глазами грязную тетрадь и опять что-то вычеркивала, должно быть имя должника.
— Это что-о?! — вдруг завопила Сыгаиха.
— Масло… — дрожащим голосом произнесла плохо одетая пожилая женщина и попятилась к двери.
— Ах ты, гадина, и не стыдно тебе! Убери! Видать, поваляла его в куче мусора, а потом мне принесла!
Женщина пробормотала что-то невнятное и, схватив свое масло, выскочила наружу.
— А ты, несчастный, смерил, видать, тютелька в тютельку! Чем сдать мне на один золотник больше, скорее себе последний глаз выколешь… Вон, кривой черт!
Седой одноглазый старик низко поклонился и спокойно заявил:
— Мамаша, когда я дома это масло взвешивал, мне казалось, что немного больше потянуло.
— «Потянуло»! Вон, говорю! И больше у меня не проси в долг, все равно не дам. Ты, дикарь, тоже небось сударским заделался.
Старик вытер потный лоб и шею рваным картузом и, хитро улыбнувшись, проговорил:
— Не сердись, маменька! Тех людей я и видать не видал и слыхать не слыхал.
— Не видал! Ну, иди, образина! В следующий раз, если так принесешь, швырну это самое масло прямо в твою кривую рожу!
— Хе, хе!.. Ну, ну, швыряй! Швыряй!.. — и старик, взяв под мышку опустевший туесок, с радостью заспешил домой.
Молодая женщина в коротком, по колено, чистом ситцевом платье принесла немного меньше масла, чем полагалось. И разгорелся невообразимый скандал. Старуха разразилась потоком брани:
— Вон, короткохвостая! Не показывайся больше мне на глаза! — неистовствовала она.
Не зная, что делать, женщина стояла, переминаясь с ноги на ногу, потом тихо сказала:
— Пусть масло здесь останется, а сколько недостает, я завтра принесу.
Старуха откинулась на спинку кресла, затопала ногами и заорала:
— Вы только послушайте, что говорит эта дура! Что же, я караулить твое масло буду, а?!
Забрав свою ношу, женщина спокойно вышла из амбара.
Кое-кто приносил старухе старые царские бумажные деньги. Пелагея клала кредитку на колени, тщательно разглаживала ее ладонью, потом разглядывала на свет и, наконец, сложив вчетверо, засовывала в карман своей широченной кофты.
Через некоторое время старики Сыгаевы с гостями расположились пить чай в тенистом уголке двора.
Никита стоял вместе с матерью в сторонке, и каждый раз, когда старуха обращала свое жирное лицо в его сторону, у него по спине пробегали мурашки.
— Сколько раз я тебе говорила, чтобы после князя подавала мне! Что за глупая уродка! — зашипела старуха и угрожающе посмотрела на девушку, разливавшую чай.
А какой-то человек, которому подали чашку до хозяйки, поставил ее на стол. Он, видно, ждал, когда подадут старухе.
Из-за амбаров выскочила большая рыжая вислоухая собака и помчалась к воротам, в которые входила молодая женщина в красном платье. Собака вплотную подбежала к женщине и страшно зарычала. Женщина испуганно прислонилась к забору, а собака неистово плясала вокруг нее, то припадая к земле, то вскакивая. Все смотрели на это зрелище, но никто не решался унять пса, — ждали, что скажет старуха. А бедная женщина, тихонечко прижимаясь к забору, выскользнула все-таки за ворота.
— Эту негодяйку даже собака не выносит! — сказала старуха. — Уродка этакая, еще красное платье напялила!
И все сразу начали ругать женщину, вина которой заключалась, оказывается, в том, что она надела красное платье, и громко стали восхвалять умницу собаку, чтобы только угодить старухе. Говорили, что, мол, это умное животное никогда ни на кого не лает и только эту женщину не пускает во двор.
А к концу чаепития в воротах появился старик с грязной повязкой на глазу и с тяжелой ношей за спиной. Он медленно побрел к батрацкой юрте. И снова откуда-то выскочила рыжая собака и бросилась ему прямо под ноги, а потом вскочила и запрыгала вокруг обалдевшего старика, тычась в него мордой. Старик завертелся на месте. И опять никто не посмел унять собаку, а старуха Сыгаиха сморщилась в беззвучном смехе, открыв свой беззубый рот. Старик отмахнулся от собаки, и та пронзительно завизжала, словно взбесилась.
— Не зли собаку, ты! — завопила старуха.
Старик попытался улыбнуться, его дрожащие губы искривились, и, сильно заикаясь, он сказал:
— О-на съе-ест м-меня!
— Не съест! Не думай, что ты такой вкусный! Она сытее тебя, — и Сыгаиха покосилась на старика близорукими глазами, едва выглядывавшими из-под заплывших век. — Пшел! — спокойно сказала она, и собака отошла от старика, обнюхивая землю.
И опять все хором стали расхваливать умную собаку. А старуха встала и, грузно переваливаясь, поплыла к амбару. За ней потянулись и остальные.
Около дома Судовых собралось множество женщин. Они столпились вокруг Анчик, жадно слушая ее рассказ. Была здесь и мать Никиты. Гордо подняв свою прекрасную голову и чуть прищурив глаза, стояла Анчик в черном платье и тихо говорила:
— Зубы у меня разрушаются у самых десен. Доктора в городе высверливают их и вставляют золото.
Женщины удивленно восклицали и заглядывали Анчик в рот.
— О, с этих-то лет зубы… — сказала Федосья.
— Ну и пусть, а умру я все-таки с зубами. Золота у меня на это хватит. К чему человеку богатство, если он им не пользуется?!
— Конечно, конечно… Чего богатство не сделает! — наперебой говорили женщины.
— И не то что зубы, а кости человеческие, сломанные или там испорченные, тоже золотом заменяют. Вот где-то в России у одного богача сгнили, говорят, кишки, — продолжала Анчик под испуганные вздохи женщин, — так доктора вырезали ему негодные кишки и вставили золотую трубку…
Ровно журчал чистый грудной голос Анчик, восхищенно следил Никита за каждым ее движением. Словно молодая стройная лиственница среди чахлого кустарника, стояла Анчик между батрачек.
— И чего оно так ценится, это золото? — удивлялась молодая «чистая» батрачка. — Желтое, как медь, а полезную вещь лучше из железа выковать.
— Никогда не портится золото, не тускнеет, не ржавеет, не гниет… А ты говоришь — железо! Ох и глупая же ты, Феклуша! — засмеялась Анчик и вдруг насторожилась, прислушиваясь к чему-то.
Из черной избы послышались громкие голоса. Там ссорились мужчина и женщина. Потом загрохотали падающие табуретки.
— Опять дерутся, уроды! — сказала та же батрачка.
— Разве Никифор пришел? — с невозмутимым спокойствием спросила Анчик.
— Пришел, пришел!
И женщины, очевидно привыкшие к этим скандалам, зачарованно глядели на Анчик, кто подперев подбородок, кто сложив руки на груди. Они ждали продолжения рассказа о докторах, делающих чудеса из золота.
А из черной избы уже слышались женские крики.
Никита не вытерпел и заорал:
— Человека убивают! Не слышите, что ли?!
— Милый, это не человека… Это Никифор свою бабу бьет… — спокойно разъяснила Никите кривая Марфа и обратилась к Анчик: — А как же умерла Анна Петровна, первая жена вашего мужа? Вот ей бы золотой желудок…
— Здесь нет таких докторов, это там… — недовольно прервала ее Анчик и, неопределенно махнув рукой, посмотрела на Никиту широко открытыми, ясными глазами. Ее тонко очерченные брови слегка поднялись, она улыбнулась и ласково проговорила: — Ну и горячий же ты человек, оказывается!
А плач женщины уже перешел в нечеловеческий вой, который иногда заглушался громкими выкриками разъяренного мужчины.
— Погодите, он и в самом деле ее убьет.
И Анчик поплыла к черной избе. Несколько женщин, в том числе и Федосья, последовали за ней.
— Это она уж слишком. Ведь собственный муж бьет, к чему же так громко вопить! — сказала кривая Марфа, подпирая ладонью щеку.
А бойкая Феклуша ей возразила:
— Тебе-то что! Если бы твой так…
— И мой бил. Да, видишь, сам давно помер, а я вот все живу. Я бы тоже умерла, если б не Сенька.
Никита топтался на месте и резко махал руками, словно тряс за повод ленивую лошадь. Он хотел побежать к открытому окну и закричать: «Перестань, черный разбойник, не бей человека!» Но ноги его будто перехватило путами, и он не мог сдвинуться с места.
Женщина выла, мужчина кричал, слышались глухие удары. А красавица все еще грациозно плыла, не ускоряя шага… Наконец она подошла к избе, и шум там сразу утих. Вот тогда и сорвался Никита с места, вдруг почувствовав легкость в ногах. Он подбежал к дому, вскочил на завалинку и заглянул в открытое окно.
В первую минуту он ничего не мог разглядеть, — все, казалось, было погружено в густой мрак. Но потом посветлело, и Никита разглядел камелек и догоравшие в нем поленья. На шестке валялся перевернутый медный чайник. В отсветах потухающего камелька Анчик казалась еще красивее, еще выше.
На полу, у самой двери, лежала женщина. Одну ногу она вытянула, причем рваная юбка ее задралась выше колена, другая нога была согнута и прижата к животу. Было похоже, что она, лежа, бежит куда-то.
— Все что угодно могу делать со своей женой… — раздался мужской хриплый голос.
Мужчина сидел, оказывается, у окна, за которым стоял Никита. Мальчик отшатнулся. Анчик медленно повернулась к всхлипывающей женщине и сказала:
— Хорошо ли будет, если ты ее убьешь или искалечишь? Не хуже ли тебе будет, Никифор?
— Свою жену… имею полное право…
— Погоди… Искалечишь ее, и плохо тебе будет, Никифор.
— Может, и так… Но меня досада берет: придешь с работы голодный, а у нее даже чайник не вскипел. Какая же это, к черту, жена, если она даже чаем мужа напоить не может!
Женщина попробовала подняться, упираясь в пол обеими руками, но не смогла. Это была Капа.
— Он только… ищет, к чему бы придраться. Чай был готов… — пробормотала она, всхлипывая.
— Не лайся! — заорал на нее муж.
Анчик прервала его.
— Тише… Ты не бей ее!
— А почему она…
— Погоди! — снова прервала его Анчик, протянув красивую руку, и на шаг приблизилась к Никифору. — Послушай! Она ведь тоже человек. У нее тоже есть душа. Ведь правда? До чего же ты доведешь ее, если будешь бить каждый день?! Нельзя! — Быстро и грациозно она пошла к двери, но вдруг повернулась и, указывая на Капу пальцем, протяжно сказала: — Так и с собакой не поступают. Кто ты, человек или нет? А она хоть и женщина, а тоже человек.
— Она мне жена…
— Нет, — отрезала Анчик, — она прежде всего батрачка моей матери. И если ты ее искалечишь, мать тебя самого погонит коров доить… Я матушку, слава богу, знаю: старуха она с характером.
— Доить коров я не буду…
— Нет, будешь, будешь, Никифор, мать заставит! Не с такими справлялась… До покрова она батрачка моей матери и принадлежит ей, а не тебе. А после покрова ты можешь ее хоть живьем съесть, если тебе не жалко. Но только не здесь, а где-нибудь в другом месте. А до покрова ты и пальцем не смеешь ее тронуть, иначе я рассержусь и тебя отсюда… — Анчик сделала своей нежной рукой сметающий жест и величественно выплыла на двор.
«До покрова! Жалость до покрова! Вот так милая!» — с ужасом подумал Никита, и вдруг ему стало страшно и так стыдно, так стыдно, будто его поймали за воровство.
Когда Анчик проходила мимо Никиты, мальчик боязливо прижался к стене. Слегка осыпалась и зашуршала глиняная обмазка. Анчик даже не оглянулась, она лишь немного отступила в сторону и спокойно прошла, брезгливо отряхивая платье.
Не успела Анчик дойти до крыльца своего дома, как подъехал на прекрасном белом иноходце ее муж Михаил Михайлович Судов. Все люди, бывшие во дворе, поспешили к крыльцу. Не слезая с коня, Судов набросился на жену.
— Ты почему не дала корову Титу! — грозно спросил он, ворочая выпуклыми глазами под широкополой белой шляпой.
— Да он же не просил, — протянула Анчик, оглядывая столпившихся людей, будто призывая их в свидетели.
— Он просил, а ты не дала!
— Да не просил же он!
— Ей-богу, просил. Лопни мои глаза!
— Грешно так шутить… А с коня-то ведь надо слезть?
Судов заерзал в седле и сказал:
— Я больше, кажется, на коне сижу, чем на стуле. Ох, мученье!
Собираясь слезать, он уже вытащил одну ногу из стремени, но увидел Никиту и, указывая на него плетью, спросил:
— А это еще что за разбойник?
— Это талбинский парень! Не пугай мальчишку… Он же не поймет твоих шуток… Ну, слезай же! — капризно ворковала Анчик.
— Ох, мученье!
И грузный человек с легкостью соскочил с коня и набросил повод на переднюю луку. Конь побрел по направлению к конюшне. А человек медленно опустился на землю, там же, где стоял. Люди посторонились, образовали круг.
Анчик предстала перед мужем во всей своей красоте.
— Ну, какие новости?
— Никаких! — сказал Судов. Надув щеки, он с шумом выдохнул воздух и почему-то вытянул левую руку со скрюченными пальцами. — Только, говорят, большевики весь город разнесли в щепки. Вот и все новости.
Люди переглянулись. Лишь одна Анчик не проявила особого удивления.
— Но че-ем же это они? — протянула она.
— Пу-ушкой, — смешно подражая голосу жены, ответил Судов.
— А откуда они пришли?
— Кто?
— А эти, как их… большевики?
— Из Петербурга, должно быть. Сударские, когда уезжали, обещали прислать войска, чтобы избавить твоих батраков от твоего кровавого гнета. Ты ведь угнетаешь, обижаешь бедный народ.
— Ну, кого же это я обидела! — сказала Анчик и подтолкнула обратно золотое кольцо, которое она механически стягивала с пальца.
— А что же, сама обиженная, что ли?
— И не обиженная.
— Да? Так кто же ты? — пожал плечами Судов и вскочил с места. — Кто ты? Ну?
— Я — никто, я… ну, просто якутка.
Судов расхохотался. Он громко смеялся, высоко поднимая то одну, то другую ногу, и пошатывался при этом.
— «Просто якутка»! Ну ладно, просто якутка, чай готов? А то у меня живот от голода подвело.
— Тебе все шуточки… А ведь в городе наши родственники…
— Не знаю, шутить или плакать следует. Третьего дня ночью в городе, говорят, шла страшная стрельба…
— Ой, беда-то какая! — прошептала Анчик. — А вдруг на самом деле…
— Но, может быть, это была учебная стрельба областной милиции… А если и произошло сражение, неизвестно еще, кто победил. У наших тоже сил немало. Заезжал я в управу, да Никушу не застал. Подождем его здесь. — Он вдруг помрачнел и, ударив плетью по пыльным сапогам, пошел к дому, неровно ступая своими короткими толстыми ногами.
Анчик поплыла за ним.
Вечером собрались нарядно одетые девушки и парни — сыгаевская родня. В сторонке робко столпились босоногие и оборванные девушки-батрачки. Простых парней было мало, но, несмотря на рваную одежду, они держались более независимо и бойко. Все ждали Васю.
— Сейчас придет, сейчас придет, — только и слышалось со всех сторон.
Наконец явился Вася, перетянутый форменным ремнем с буквами «ЯГУ» на медной пряжке. На голове у него красовалась высокая фуражка, — ведь он уже год учился в городском училище. Своими серыми глазками Вася глядел на всех вызывающе, красные губы его презрительно кривились, при этом обнажались кривые крупные зубы. Все тронулись за Васей, который молча направился за ворота.
Когда пришли на лесную полянку, Вася остановился и, ни с кем не советуясь, начал чертить круги — «озера». Потом, изображая сокола, он встал между двумя «озерами». Все остальные, обратившись в «уток», стали перебегать от одного «озера» к другому. Вася гонялся за ними, норовя схватить кого-нибудь на бегу. В игре смешались и богатые и бедные. Пойманные «соколом» «утки» выходили из игры.
Долго развлекалась молодежь. Почти всех переловил Вася-«сокол». Не пойманными остались Никита и две девушки — одна барышня, другая батрачка. Уставший и раздраженный «сокол» стал преследовать одного Никиту. А Никита, раздосадованный тем, что барчук упорно не узнавал его, хотя и строил ему сегодня рожи, решил помучить Васю. Но, главное, он не мог простить ему, что тот уже учится в городе, тогда как сам Никита из-за бедности распрощался со школой. Стоило, стоило помучить княжеского внучонка! К тому же Никита слышал, как ребята потихоньку хвалили его, талбинского паренька, за проворство.
Это было долгое и отчаянное соревнование. Галопом промчался к усадьбе Никуша Сыгаев. Никита уловил краем уха чей-то испуганный шепоток: «Никуша сердитый!» — но в азарте не обратил на это внимания.
Вот Вася уже чуть не поймал Никиту. А Никита пустился во весь дух, с разбегу налетел на богатую девушку, опрокинул ее, сам упал, но успел все-таки закатиться в «озеро». Пострадавшая лежала в белой пене кружевного белья. Девушка была, видно, сильно оглушена. Играющие столпились вокруг нее.
Посмотрев в ту сторону, Никита не встретил ни одного дружелюбного взгляда, все вдруг стали его врагами. Потом девушка тихонечко встала, оправила платье и, прихрамывая, направилась к дому.
— Отведем его к Анчик! — воскликнул кто-то. — Скажем, что этот ушиб Машу!
— Нет, лучше к самой…
Так и не решив окончательно, к кому вести Никиту, парни всей гурьбой набросились на него и поволокли в усадьбу.
Никита понял, что «сама» — это старая Сыгаиха, и решил бунтовать.
— Не пойду! — неистово кричал он.
Стараясь вырваться, Никита несколько раз падал, увлекая за собой других ребят. Вася держал его сзади, то и дело угощая крепкими подзатыльниками. Матери поблизости не было, да если бы и была, тоже не смогла бы защитить. Вот если бы тут оказалась бабка Варвара, разве только через ее труп так волокли бы ее внука!
Никита начал сдавать. Несколько раз он вырывался и убегал, но его каждый раз догоняли и снова тащили. По мере того как ватага стала приближаться к усадьбе, образовались две группы — богатые отделились от бедных. Бедные начали отставать, они шли теперь в конце процессии, но все-таки готовы были броситься за преступником, если бы он снова попытался удрать. Позади всех брела, прихрамывая, потерпевшая.
— Ох и задаст тебе сама! Теперь ты попался! — слышал Никита злорадные выкрики.
«Не съест же она меня!» — подумал Никита. К тому же, если ему даже и удалось бы удрать от них, то пришлось бы оставить мать одну среди врагов. И, демонстрируя свою храбрость, Никита гордо устремился вперед.
Ребята вышли на опушку и увидели, что из ворот огромной усадьбы, одна за другой, выезжают телеги, нагруженные сундуками и туго набитыми узлами. Вся ватага остановилась было в недоумении, но Вася сорвался и побежал вперед… За ним ринулись все — и стража и преступник. У ворот ребята едва успели расступиться перед внезапно появившейся лошадью, запряженной в коляску. В коляске сидела раскрасневшаяся и заплаканная Анчик в дорожном платье, а на козлах восседал Никифор, в очередной раз избивший свою жену Капу. За коляской верхом на своем иноходце выскочил Судов.
По двору беспокойно сновали мужчины и женщины. Когда ребята входили в ворота, к ним подбежала кривая Марфа:
— Не видали моего Сеньку?
— Марфа, где сама?! — завопил кто-то из барчуков. — Этот талбинский мальчишка…
— Тише ты! Разве не видишь?! — зашипела Марфа. — А Сенька мой где?
— А что?
— Господа все уехали, остались одни старики. Сама сильно захворала.
— А куда уехали? Почему? — спросил Никита.
— Куда! Почему! — сверкнула Марфа своим единственным глазом. — Спросил бы у них, куда! Умник какой нашелся!.. Расходитесь потихоньку, беда, говорят, большая в городе случилась… А тебя, сорванец, мать искала, — бросила она Никите.
В это время из черной избы высунулась сама Федосья и окликнула сына.
Капа понуро сидела у давно потухшего камелька. В сумраке не было видно ее лица. Она коротко и громко втягивала в себя воздух и все время вздрагивала.
— Где ты пропадал? — спросила мать и, не дождавшись ответа, продолжала: — Этакая суматоха! Собирайся!..
— Прекрасная моя Талба, — тихо заговорила Капа, всхлипнув, — спокойно катит свои чистые воды… А я, несчастная, тут, в чужой сторонке…
— Не надо, Капа, милая, — успокаивала ее Федосья.
— Анчик хоть иногда защищала меня. Да, видишь, улетела неизвестно куда… Чаю попейте перед дорогой, — неожиданно прибавила Капа и сняла с камелька чайник.
Из разговоров матери с Капой Никита узнал следующее. Никуша Сыгаев прискакал из управы с оглушающей вестью — город с боем заняли прибывшие на пароходах неисчислимые большевистские войска. Командир этих войск издал приказ, чтобы крупные богачи города и деревень сдали все свое имущество, иначе им грозит расстрел. На другой же день красные отряды разъехались по улусам. Не сегодня-завтра прибудут в Нагыл забирать имущество у богачей. Хозяева спешно куда-то повезли все свои ценные вещи. Судов и Анчик уехали неизвестно куда. Сама Пелагея Сыгаева сразу заболела. Никуша Сыгаев и Судов вызвали мужа Капы из избы и долго переговаривались с ним. По словам Капы, находившейся тогда в хотоне, Никуша говорил: «Упрячем только ценные ящики, а сами будем ждать. Мы ведь чэры[7], мы против царя были». А Судов возражал: «Большевики победили чэров, они ненавидят их еще больше, чем бывших царских князей, и потому они нас расстреляют. Оставим лучше стариков и детей, а сами с женами убежим». Потом они ушли. А Никуша все кричал: «Я чэр! Я останусь!»
— А! Эсер! — догадался наконец Никита.
— Вот, вот, так!
Мимо окна промелькнула дуга городской упряжки. Никита высунулся и увидел спины выезжавших за ворота Никуши с женой.
— Удирает и другой «чэр»! — засмеялся Никита.
— Милая Анчик иной раз все-таки жалела меня…
— До покрова!
— Да, — подтвердила Капа, не поняв иронии. — Выкупаться бы мне хоть разок в моей светлой Талбе, а там и… — Капа закрыла лицо руками и тихо опустила голову.
Никита подбежал к ней и, смущенно потирая ладони, повторял одно и то же:
— Не надо, не надо, не надо!
Ему захотелось обнять Капу и плакать вместе с ней.
— Вы идите по западной дороге, — проговорила наконец Капа, выпрямившись и утирая глаза. — Эта дорога хоть немного и длиннее, зато там нет болот и… и… вы скоро увидите нашу прекрасную Талбу.
— Да, пойдем по западной, — тихо согласилась Федосья. — Скорей увидим свою Талбу, пройдем через Дулгалах. Может, теперь наша земля и вправду будет нашей… Пойдем, Никитушка!
— Пошли! — воскликнул Никита. — Мы раньше всех сообщим в наслеге о победе наших…
— Тише, ты…
Но Никиты уже не было в избе. Федосья перекинула через плечо мешок, сшитый из старенькой скатерти, подаренной кем-то. Здесь было все, что она собрала, — фунтов десять масла, старая мужская рубаха, несколько мотков ниток, восемь иголок и ситцевая косынка.
Когда они проходили через двор, у самого уха Никиты просвистел брошенный кем-то черепок. Не задев мальчика, он ударился о забор и отскочил в сторону. Никита обернулся и увидел сыгаевского Васю. Он стоял на крыше амбара и уже замахнулся для второго броска.
Никита юркнул под крышу какого-то сарая. Здесь валялись кирпичи и, прислоненный к стене, стоял огромный жернов.
— Словно в собак, — сказала Федосья.
Второй черепок, брошенный Васей, едва не задел ее.
Никита поднял кирпич, разбил его о жернов и, схватив несколько осколков, выскочил из сарая. Одним из них он запустил в Васю. Тот покачнулся и схватился за бедро. Федосья в ужасе вскрикнула и подбежала к сыну. Прежде чем она успела схватить Никиту, он запустил в своего противника еще одним осколком, но на этот раз Вася пригнулся, и кирпич пролетел над его головой.
Никита ловко вырвался из рук матери, подбежал к лестнице, приставленной к амбару, и, быстро поднимаясь по ней, заорал во все горло:
— Наши в городе побили ваших! Сейчас получишь у меня, буржак проклятый!
— Ой, беда, беда! — сокрушалась Федосья.
Она все-таки стащила Никиту с лестницы и поволокла его за ворота.
Сила народная все одолеет.
Радость возвращения в родные края может понять только тот, кто хоть раз покидал их. Счастье ценишь, лишь упустив его, здоровье — когда заболеешь, молодость — состарившись, друга — поссорившись с ним.
Никита давно, чуть ли не с первого дня, затосковал по Талбе. Он видел перед собой ее прозрачные воды, ее зеленые бархатные берега. И дно, будто выложенное пестрой галькой. И цепи высоких гор, упирающиеся в небеса. И волнующийся многоцветными травами покос Киэлимэ. И тихий Дулгалах, который Никита не переставал считать своим. Он тосковал по глубоким озерам и богатым лесам. Он тосковал по своим веселым, никогда не унывающим и трудолюбивым соседям, тосковал по своей семье, где радушно делили на всех одну оладью или кусочек случайно раздобытого сахара. И тоска эта усиливалась с каждым днем.
Где-то на склоне покрытого редколесьем высокого хребта — водораздела Нагыл-реки и Талбы-реки — под густыми кустами ерника и багульника робко журчит ручеек. Сначала он лишь кое-где обнаруживает себя меж кустов и кочек, но вскоре перестает прятаться и вот уже смело журчит в густой траве и блестит непрерывной узкой светлой полоской. Ручеек становится все более бурным и многоводным. Пройдешь верст десять — и он превращается в стремительный глубокий поток, который ревет, вырывает с корнями деревья, подмывает берега. Он с такой силой мчится издалека, будто тоже давно соскучился по своей прекрасной матушке Талбе. А мать-река любовно принимает резвого сына в свои спокойные объятия.
Сколько их, веселых и бурных потоков, радостно и торопливо бежит в объятия спокойной и величавой Талбы!
И вместе с ручейком, превратившимся в могучий поток, шли по таежной долине к себе домой Никита с матерью.
По мере приближения к родной реке само небо будто прояснилось, чище становился воздух, ровнее дорога.
Шли наши путники легко и весело всю ночь и следующие полдня. А к вечеру еще в самой гуще леса Никита почувствовал вдруг, что воздух как-то особенно, по-родному, стал влажным и свежим, и ощутил далекий запах хрустально чистой речной воды. У Никиты сладостно защемило сердце. Он был похож сейчас на молодого зверька, у него подергивались ноздри, горели глаза.
— Мама, я пошел! — бросил он матери и побежал вперед.
— Беги, родной мой… — Федосья смахнула ладонью пот со лба и переложила ношу с одного плеча на другое.
Лесная нерасчищенная дорожка вилась, огибая лесные трущобы и пади, обходя пни и буреломы. Никите казалось, что бежать по ней даже лучше, чем по ровной и прямой дороге. И мальчик бежал, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, всем существом своим ощущая приближение Талбы.
Вдруг между деревьями блеснула и сразу исчезла узкая, как лезвие косы, блестящая полоска. Вот она опять показалась, на этот раз чуть пошире, но снова исчезла.
Никита мчался все быстрее и быстрее вниз по склону, поросшему лесом. Мелькавшая меж деревьями светлая полоска воды становилась шире и больше. И вдруг открылась вся Талба!.. Очарованный, Никита остановился, жадно оглядывая просторы родной реки.
Неописуемо прекрасная Талба раскинулась перед ним во всю ширь. Сквозь чистую, прозрачную воду виднелось рябенькое каменистое дно, усеянное разноцветной галькой. Там, далеко на середине реки, брызнула над водой густая стайка серебряных рыбок и тут же исчезла, будто растаяла в воздухе. Мелькнул огромный таймень. А чуть поодаль резвились мелкие волны, сверкая множеством серебряных искорок, и казалось — вот-вот закипит вода. Это солнышко играло с рекой.
Противоположный, крутой берег высился вдалеке, красиво окаймленный грядой кудрявых ив. А под ивами вода лежала без движения, словно зеленый бархат. Над деревьями вздымались к небу поросшие лесом горы, цепь за цепью уходящие вдаль.
Прозрачный, чистый воздух, можно заметить малейшее движение ветки на том берегу. А над тайгой медленно и спокойно парит орел. И будто ясно видны отсюда его могучие чешуйчатые крылья, изогнутый клюв, пронзительные глаза.
О простор, тишина и величие! Как отрадно видеть все это после долгой разлуки с родными местами!
Никита сорвался и побежал вниз по покатому берегу. Потом, стараясь остановиться, но по инерции продолжая бежать, он мелко-мелко засеменил ногами и с размаху шлепнулся у самой воды. Быстро стянул с себя и отбросил в сторону торбаса, сорвал одежду, вскочил на ноги и с разбегу бросился в воду, только мелькнула в воздухе его худая мальчишеская спина.
Беспрестанно хлопая по воде руками и ногами, Никита нырял и барахтался, рассыпая вокруг себя светлый бисер брызг. А потом устал, лег на спину и, беззаботно покачиваясь, словно в люльке, закрыл глаза, отдавшись течению.
Вдруг он услышал невнятный крик.
Никита открыл рот, вытаращил глаза и прислушался. Высокие горы эхом вернули слова его матери: «Милый, довольно!» Мальчик перевернулся на живот, нырнул, снова показался на поверхности и, легко размахивая руками, поплыл к берегу.
Федосья вымыла лицо, вытерлась платком, пригоршней напилась. Когда одетый Никита прибежал к ней с торбасами под мышкой, она сказала:
— Вот и пришли мы к своей Талбе!
— Пришли, мама, пришли… — И Никита запрыгал, стараясь согреться после купанья.
Вскоре они достигли Дулгалаха. На месте их бывшей юртенки торчало четыре столба. Рядом громоздилась изба Веселовых. Мать с сыном постояли у столбов и пошли посреди покоса, огибая озеро. Им показалось, что Дулгалах в этом году порос особенно густой травой.
— Может, и вернут нам на этот раз нашу землю, если там и впрямь победили, — пробормотала мать.
— Неужели ты не веришь! — воскликнул сын. — Наши всегда победят, я сам их небось видал. Огненные люди! Особенно Серго. Он попросил у Ленина войска, чтоб не очень-то наши богачи зазнавались.
— Будто ты в Москве был и сам все слышал! — засмеялась Федосья, ласково поглядывая на сына.
— Пусть не слышал, а все равно знаю! Теперь богачи шиш нас обидят!
Несколько верст до Глухого они прошагали незаметно, и, когда солнце садилось за верхушки деревьев, мать и сын увидели свою крохотную юртенку.
Никита бросился вперед и влетел в юрту с криком:
— Здравствуйте! Наши победили! Земля наша! Сторонись, богачи!
— Ура! — воскликнул оказавшийся здесь Эрдэлир и, вскочив на ноги, захлопал в ладоши.
Афанас еще не возвращался из Нагыла, и Никита действительно первым принес весть о взятии города большевиками.
Когда улеглась радость встречи, Никита бросил торбаса под нары и побежал к Егоровым, чтобы поскорей увидать Алексея, который отправился к бабушке.
Но Алексей сам шел ему навстречу и на ходу беззаботно кидался сучками. Увидев брата, он вспыхнул, улыбнулся, но, сделав вид, что не замечает его, опустил глаза. Никита же бросился в сторону и быстро улегся за пень. Когда Алексей проходил мимо, Никита фыркнул. Алексей остановился и, будто не понимая, в чем дело, стал оглядываться, потом подошел к пню и слабо ударил по нему прутиком.
— Кто здесь?.. Э, да это ты, оказывается! — сказал он деланно равнодушным тоном.
От волнения мальчики не могли и слова вымолвить и молча пошли рядышком по лесной дороге.
— А мы ведь вернулись, — тихо сказал наконец Никита.
— Вернулись? — переспросил Алексей. — А я за нашей юртой в лесу нашел птичье гнездышко и отковырял для тебя из стен егоровского амбара на целый заряд дробинок… — начал было рассказывать он.
Но разговор не клеился, и братья больше молчали.
— Алексей, ты соскучился? — почти шепотом спросил Никита, глядя куда-то в сторону.
— Что ты! — возмутился Алексей, уставясь в землю. — Разве я маленький?!
А потом они долго бегали и играли на круглой лесной полянке, и все больше оживлялась их беседа.
Когда мальчики уже к ночи вернулись домой, у них в юрте собрались почти все соседи.
— Вот и Никита, он лучше меня расскажет! — обрадовалась Федосья.
— А ну расскажи, Никита, что случилось в городе…
— Случилось вот что, — стараясь держаться как можно солиднее, начал Никита и стал рассказывать о том, как присланные Лениным по просьбе Орджоникидзе и Ярославского красные войска победили в городе буржуев. При этом он настолько увлекся, что, не смущаясь, рассказывал о «страшном бое» с такими подробностями, будто был одним из самых активных и бесстрашных красных бойцов.
Часто, прерывая свей рассказ, Никита обращался к отцу и повторял:
— Дулгалах теперь наш!
Два дня Никита ходил по наслегу, чувствуя себя самым осведомленным и интересным человеком. Потом приехал из Нагыла Афанас Матвеев.
Сразу же закипела борьба за землю. Егордан по-прежнему отказывался от лучших покосов и твердил свое: «Мне нужен только мой Дулгалах». Вначале, боясь, что не сегодня-завтра прибудет красный отряд, богачи почти не сопротивлялись, а некоторые даже задабривали своих батраков, предлагая им — конечно, до поры до времени — клочки земли от своих наделов.
Но красных из города все не было.
Правда, в Нагыл приехал Иван Кириллов и от имени Якутского Совета рабочих депутатов провел там несколько митингов. Народ восторженно приветствовал советскую власть. С огромным подъемом принимались постановления об отмене вековой системы землепользования и о распределении всей земли подушно. Пламенными выступлениями на митингах отличался из бедняков Егор Сюбялиров, тот самый Егор, друг детства Федосьи, давний батрак Судова. Ему не уступал сын кривой сыгаевской батрачки, курчавый молодой Семен Трынкин.
В Талбе с нетерпением ждали Ивана Кириллова. Он писал Афанасу, что скоро приедет. Но талбинцы так и не дождались земляка. Вскоре они узнали, что Кириллов по спешному вызову вернулся в город.
А тем временем Лука Веселов объявил себя «красным» и ежедневно оповещал об этом какой-нибудь дикой выходкой. То он надевал на себя все с ног до головы красное, то голыми руками душил собаку, то кричал, что ночью сожжет церковь и почту, то палил из ружья по солнцу, заявляя, что оно светило еще при царе и его давно пора расстрелять.
Афанас говорил, что Лука хочет опорочить большевиков своим поведением, что он всегда был пьяницей и скандалистом и ненавидит большевиков, как и все буржуи. И правда, иные страшились красных, указывая на «красного» Луку. А Федор Веселов ходил по юртам и сокрушался, что новая власть, мол, дурно повлияла на сына, что Луку теперь нельзя узнать. А что же будет, когда сами красные сюда придут!
Однажды пьяный Лука Веселов, проезжая на коне мимо дома священника, громко орал похабные песни, ругал на чем свет стоит давно свергнутого царя и грозился поджечь церковь. Люди думали, что злой поп выскочит и накинется на Луку, но тот не вышел из дому и только в окне появилась на миг его косматая голова. Зато его вислоухая дряхлая собака вышла к воротам и лениво залаяла на Луку. Лука слез с коня и запустил в собаку кирпичом.
— Вот бестолочь! — заметил Афанас, стоявший в толпе бедняков, которые чуть ли не каждый день собирались здесь.
Лука Губастый резко повернулся к толпе, глаза у него налились кровью, толстые губы скривились.
— Твой отец всю жизнь был трапезником, поэтому ты и заступаешься за попа… Ты — за царя и попа, а я — красный.
— «Красный»! Красные дают народу свободу, землю, а ты только пьянствуешь да горло дерешь похабными песнями. Ты нарочно порочишь красных.
— Я ругаю царя, а ты защищаешь его!
— Царя нет. Народ борется против богачей, завладевших землей. А мы делим землю подушно.
— Какие богачи? Какая земля? — И Лука, косясь на Афанаса, надвинулся на него. Видно было, что он хочет затеять драку.
Но тут из толпы вышел Василий Тохорон.
— Насчет земли… — прогудел он, но больше ничего не сумел сказать, будто проглотил заготовленные слова. Неловко переминаясь с ноги на ногу, Тохорон медленно поводил своими огромными глазами. — Это верно…
Лука покряхтел и отошел, ведя коня на поводу.
— Да разве ты против баев? Ты сам бай! Пошли делить землю! — громко и внушительно сказал Афанас, обращаясь к народу.
— Пошли! — крикнул Эрдэлир. — Меньше слов и песен! Отберем землю, потом и песни петь будем.
— Это правда, — прогудел Тохорон.
— Можно и с песнями отбирать, песня не помеха, — заметил Иван Малый и вдруг, подпрыгнув, перевернулся вниз головой и быстро пошел на руках, размахивая в воздухе ногами.
— Эх, молодец!.. — похвалил его Афанас. — А песни, друзья мои, разные бывают.
Пошел слух, что по Лене плывут к Якутску белые отряды и что красный отряд выехал на пароходах навстречу белым.
Вскоре в Нагыл вернулись скрывшиеся в первые дни установления советской власти местные богачи — эсеры Михаил Судов и Никуша Сыгаев. Они быстро приспособились к создавшимся условиям. В улусный исполком Совета депутатов вошли бедняки, такие, как Егор Сюбялиров и Семен Трынкин. Но исполкому требовался грамотный секретарь, которым стал в конце концов Никуша Сыгаев. И он приехал в Талбу устанавливать новую наслежную власть.
Никуша рассказывал на собрании:
— Вся Сибирь в руках белых. Северная часть России занята английскими и французскими войсками. На восток нахлынули войска великой японской империи. Вся южная часть России занята немецкими и турецкими войсками. В общем, советская власть пока держится только в Москве, Петрограде и… и… — Сыгаев откашлялся, — и в славном городе Якутске, где, кажется, осталось сейчас около пятидесяти отважных бойцов…
— Ты за кого это агитируешь? — воскликнул Афанас, вскакивая с места.
— За советскую власть…
— А сам ей гибели желаешь! — усмехнулся Эрдэлир.
— Таким образом, я призываю всех вас… а в особенности Афанаса и Эрдэлира активнее помогать красным, — твердо сказал Никуша, окинув взглядом собравшихся. — А то не сегодня-завтра от красных останется лишь смутная память…
— Иди, Эрдэлир, спасать красных, — быстро заговорил Павел Семенов, тараща глаза, — да топор не забудь захватить…
— И пойду!
— А то как же! — промычал Роман Егоров, тронув свои рыжеватые усы.. — Топором можно, пожалуй, не только буржуев рубить, а в случае чего и заслониться от японских и английских пушек… Только вот Япония — на востоке, а Англия — на западе, а топор у Эрдэлира один… — закончил Роман таким тоном, будто и в самом деле сожалел, что у Эрдэлира всего один топор.
Послышался смех. Обычно остроумный Эрдэлир растерянно заморгал.
— А ведь брат-то мой Роман — умница, точно знает, где восток, а где запад! — насмешливо заявил Михаил Егоров.
Он стоял, прислонившись к стене покосившегося и поросшего грибком дома наслежного управления, в тени которого шло общее собрание.
— А как он насчет севера и юга? — серьезно спросил Эрдэлир.
— Этого он еще пока не знает, но года через три, думаю, и это узнает! — в тон ему ответил Михаил.
Роман встал и под общий хохот ушел.
Из-за того, что Роман после смерти Григория разорил его семью, Михаил крупно поссорился с ним и с тех пор не упускал случая поиздеваться над своим разбогатевшим братом. Прежде Роман весьма равнодушно относился к насмешкам Михаила, а теперь ничего не стоило вывести его из состояния спокойствия, — он боялся буквально всего, а в особенности прихода красных. Он внезапно закрыл свою лавку, упрятал собранную пушнину и масло и ходил, тревожно озираясь, ни в ком не находя сочувствия.
Собрание было шумным. Бедняки кричали, требуя распределения земли подушно. Тут же поблизости шумели дети, состязаясь в прыжках и, как обычно, споря, кто перепрыгнул, кто недопрыгнул, а кто наступил на самую черту. Среди соревнующихся Никита выделялся особой бойкостью, хотя прыгал хуже многих.
Никуша Сыгаев и Лука Веселов даже охрипли, пытаясь установить порядок. Наконец Никуша предложил избрать «издавна красного» Луку Веселова, как называл себя сам Губастый, председателем наслежного совдепа.
Послышались первые, еще довольно робкие возгласы протеста.
Афанас Матвеев выступил, сказав, что Лука никогда не был и не будет красным, что он просто хулиганил, когда называл себя красным, чтобы очернить большевиков в глазах народа. Тут даже дети притихли, прислушиваясь к спору.
— Ты сын трапезника! — вскочил Лука, стуча кулаком по столу. — Поэтому ты защищаешь царя и попа, тебе не нравится, что я…
— Не надо Луку, раз так хочет Никуша! — мальчишески тоненьким голосом закричал Никита, выдвигаясь вперед. — Никуша — эсер, а эсеры — враги красных.
— Я тебя, мальчик, увезу с собой в управу, — пригрозил Никуша, — там тебе твой язык обратно в рот засунут. Я секретарь улусного совета. Я красный, вот, смотри! — И Никуша показал на красный бант, приколотый к его груди.
— То-то вы с Судовым, услыхав про победу красных, хвосты подняли да в лес подались, как коровы в жару!
Поднялся хохот.
— Уши ему надрать! — заорал Лука и шагнул в сторону ребят.
— А разве уши только у бедняков имеются? У богатых, думаешь, не найдутся? — прогудел Василий Тохорон.
Лука остановился, поднял с земли какую-то бумажку, делая вид, что он именно за ней и шел, и вернулся к столу.
— Ты уходи отсюда, играй подальше, а то с тобой беды не оберешься, — тревожно зашептал Егордан, подходя к Никите.
Ребята немного отошли.
После долгих споров и препирательств избрали председателем наслежного совета Афанаса Матвеева, а членами — Дмитрия Эрдэлира, Ивана Малого, Егора Найына и Луку Веселова. Никуша уехал, сказав, что вопрос о распределении земли будет решать каждый наслег по своему усмотрению.
— Я беру свой Дулгалах, — заявил Егордан, — и всех, кто туда сунется, буду угощать кулаками! Другой земли мне не надо… Я пошел! Никита! — крикнул он в сторону игравших невдалеке ребят. — Идем домой!
А в тени его юрты, дожидаясь хозяина, спал Федор Веселов.
— Все на собрания ходишь, Егордан? — сказал Федор, когда его разбудили. — Ну чего ты добиваешься? — спросил он, открывая пустые глазницы и поглаживая голову. — Бери, пожалуйста, свой Дулгалах, я и без собраний тебе его возвращаю… Есть ли еще что-нибудь у тебя, Егордан, на сердце, что могло бы нас рассорить?
— Если возвращаешь мне мой Дулгалах, то ссориться нам не из-за чего, — просияв, ответил Егордан.
— Вот и хорошо. Все надо миром улаживать, а не криками на собраниях.
В середине августа 1918 года до наслега дошла весть о том, что город «побелел» и все теперь будет так, как было до красных.
Оказалось, что посланный тогда из Якутска навстречу белым красный отряд был разбит в неравном бою в верховьях Лены свежими силами колчаковцев. Вскоре белые заняли Якутск.
Специальная следственная комиссия «по делам большевиков» бросала в тюрьму всех, кто принимал участие в установлении советской власти в городе.
Повсюду свирепствовали белогвардейцы, именовавшие себя представителями «временного сибирского правительства». В Нагыле тоже образовалась колчаковская земская управа, ее возглавил Никуша Сыгаев. Судов стал начальником улусной милиции.
А в Талбинском наслеге первое время все оставалось по-прежнему. Но потом пришел приказ о немедленном возвращении «незаконно» скошенного сена с «захваченных» при большевиках участков. Афанас и его друзья отказались выполнить этот приказ. За это Афанас Матвеев был смещен улусной управой с должности. Руководство наслегом перешло в руки Луки Веселова, Павла Семенова и Романа Егорова, вновь открывшего свою лавку. И уж теперь Роман Егоров не упускал случая отомстить беднякам за свой прежний испуг.
Егордан слыхал про городские события, но считал, что лично его это не касается. Он трудился на возвращенном добрым Федором Веселовым Дулгалахе и уже поставил там небывалое количество — около ста — отборных копен. Он был очень доволен тем, что отказывался в свое время от другой земли, которую теперь все равно пришлось бы вернуть.
Разговоры о том, что идет борьба между богатыми и бедными, он не любил слушать, и на этой почве все чаще и чаще возникали споры между ним и Никитой. Егордан говорил, что борьба идет, должно быть, между добрыми людьми, которые за народ, и злыми, жадными, которые только о своем брюхе думают. Но богачи тоже бывают добрыми, а бедняки злыми, — он, Егордан, таких знает. Вернул же ему добрый человек Федор Веселов несправедливо отнятую у него землю. А вот Роман Егоров, который с поля угнал его вола, — это действительно злой и жадный человек. Но разве не злой человек и бедняк Федот, брат Эрдэлира? Ведь он все наперекор бедноте делает! А каким страшным словом он обозвал как-то свою жену, тихую Лукерью! А сколько раз на свою мать кричал! Да мало ли злых людей среди бедняков, таких вот, вроде Федота! Но и среди богачей добряки, вроде милой Анчик и Федора Веселова, тоже найдутся.
Но однажды утром в голове у бедного Егордана все перевернулось.
Он занял у Андрея Бутукая вола, взял с собой старика отца и Никиту, и они все трое направились в Дулгалах стоговать сено. Шли они, мирно беседуя между собой, но на краю покоса, словно по команде, остановились с разинутыми от удивления ртами. Возле веселовской избы вырастал большой стог. Поверху, утаптывая сено, с вилами в руке важно расхаживал долговязый Семен Веселов и что-то гнусаво бормотал сидевшему у основания стога слепому Федору. В стороне Федот накладывал копны в сани, а Давыд затем подводил волов к Семену и, свалив груз, возвращался обратно. Маленький толстяк Петруха граблями собирал оброненное сено. Люди работали поспешно, слаженно. Неподалеку у разворошенной копны топтался, опустив морду, оседланный конь Федора.
— Видишь? — спросил Егордан отца.
— Вижу, — тихо ответил старик Лягляр, не опуская руки, которой он заслонялся от солнца.
— Видишь? — обратился Егордан к сыну.
— Я-то вижу, — ответил Никита, — но видишь ли ты своего добряка Веселова?
— Вижу! Теперь-то я вижу! — закричал Егордан так громко, что все веселовские работники оглянулись. — Теперь-то я вижу! — И, выпустив повод вола, он ринулся к работающим.
Подбежав к Федоту, Егордан вырвал у него вилы, сломал их одним ударом ноги, отбросил в сторону обломки и с силой отшвырнул самого Федота. Давыд и Петруха помчались во весь дух к озеру. Долговязый Семен скатился со стога. Никита с дедом наскоро привязали вола к кусту тальника и бросились успокаивать Егордана, может быть впервые в жизни столь рассвирепевшего.
А Егордан тем временем поднял брошенные Семеном вилы, сломал их тоже, потом кинулся на самого Семена, отшвырнул его в сторону и, схватив за грудь беспомощно мотавшего головой щупленького слепца, поднял его и потряс в воздухе.
— Что ты?! — одновременно вскрикнули подбежавшие к Егордану дед и внук.
Никита вцепился в руку отца:
— Отпусти! Убьешь!..
— И убью! Задушу гада! — рычал Егордан, раскачивая хрипевшего Федора. — Отойди, Никита!
— Не отойду! Отпусти его!
Задыхающийся дед тоже уцепился за сына:
— Отпусти, Егордан!..
Егордан разжал руки, и Федор, как сноп, повалился к его ногам, а немного погодя, ощупывая землю, отполз назад, к стогу.
— Ты мне вернул Дулгалах? — заорал, нагнувшись над ним, Егордан.
Слепой схватился руками за голову, съежился и пропищал:
— Да, Егордан, но… но тогда были красные, а теперь…
— А теперь их не стало?!
— Да, Егордан, не стало, и получено распоряжение из города…
— Так ты, значит, отдавал мне землю потому, что боялся моей власти, а теперь настала твоя власть?
— Не твоя она и не моя, Егордан, это просто русские дерутся между собой…
— А все-таки одни дают землю нам, а другие — тебе, — вмешался немного успокоившийся Никита.
— Ты моих красных боялся, а я твоих белых, всяких там Сыгаевых, тебя и твоего сына Губастого, не побоюсь, я плюю на всех вас. Все вы, богачи, — собаки! Все! Землю я живым тебе не отдам! Убирайся отсюда, а то я тебя с грязью смешаю!
— Ну, уйду, уйду… Кому охота быть убитым… — Федор несмело поднялся и дрожащим голосом позвал: — Семен!.. Давыд!..
Федор с трудом созвал своих дрожавших от страха людей и уехал, ворча что-то себе под нос.
А Ляглярины привели вола, свезли несколько копен, заложили в другом месте основу нового стога и перевезли туда же стог, начатый веселовскими людьми. Егордан все время молчал, сурово поглядывая по сторонам.
Во время дневного чая Никита вдруг фыркнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Видно, нет уже добрых…
— Богачей-то?.. — охотно отозвался отец и вдруг весело рассмеялся. — А как они все задрожали, паршивые собаки, когда я на них, точно медведь, налетел! Бедный Петруха… ну прямо росомаха, толстый, короткий… Ха-ха-ха!.. Нет, видно, все они, богачи, — собаки, с ними только так и разговаривать.
— Вот то-то! — обрадовался Никита.
— Анчик… — начал было старик, да Егордан перебил его:
— Да и она, должно быть, была добра, пока жила у маменьки на всем готовом, еще неизвестно, какова стала, когда обзавелась своим хозяйством.
Никита рассказал о том, как Анчик защищала Капу, не разрешая мужу бить ее «до покрова».
— Вот! — воскликнул Егордан. — Доброта у них от весеннего Николы до покрова! Чтоб не околела рабочая скотина!.. Эх, все они, видно, одинаковы…
Егордан в два дня закончил стогование и отправился вместе с Никитой на Киэлимэ искать по краям покоса в тальниках и кочках неудобные для косьбы полосы — «ремешки», которыми после уборки дозволено пользоваться каждому.
Бескрайний покос Киэлимэ был почти полностью убран и усеян множеством больших и малых стогов. На макушках малых стогов, поставленных бедняками на полученных ими участках, торчали деревянные крестики. Это значило, что стога стали спорными и пока никто не смеет их трогать.
Покосив среди кустарника и кочек — здесь на одну копну, там на полторы, Ляглярины спрятались от осеннего ветра в густом ивняке и расположились на отдых.
Они копошились, разводя костер, и вдруг услышали позади себя окрик.
— Попались, черные разбойники! Вот вы где!
Егордан даже охнул от неожиданности и выронил охапку хвороста.
Кусты раздвинулись, и оттуда выглянуло красное лицо его друга Егора Найына, вечного батрака. Роман Егоров прогнал его от себя за непочтительность, и он пришел сюда покосить немного в кустах тальника.
— Ах ты, чертов сын, испугал меня… Я думал, что беглый какой-нибудь… — Егордан вытер рукавом лицо, подтянул штаны и принялся подбирать хворост.
— Э, брат, беглецы-то ведь тоже разные бывают, — сказал Найын. — Было время, когда буржуи от наших убегали, а вот теперь пришлось нашим убегать от буржуев. Вчера в наслег пришел приказ ловить беглецов — целый список красных. И наш учитель Иван Кириллов и Виктор-фельдшер тоже там числятся. А сам начальник буржуйской милиции Михаил Судов поехал с вооруженными людьми к верховьям Талбы. Он всех предупреждал: «Увидите красных — обязательно ловите, они теперь, наверное, будут пробираться к Охотску».
— А ты что?
— А я что? Я говорю: «Мне бы только ловить. Я ловить очень люблю. А кто красный, кто белый — не мне разбирать. Мне все равно».
— Ишь ты! Ему все равно! — упрекнул Никита.
Найын рассмеялся:
— Нет, Никитушка, мы все-таки подумаем, кого ловить, а кого прятать, ты за нас не бойся. Это твой отец, видно, всякого беглеца боится…
— Нет, все они, буржуи, — собаки, — начал Егордан, засучивая рукава и пристраивая чайник с водой над костром. — Пока были наши, красные, Федор отдавал мне Дулгалах, а как пришли его, белые, сразу стал отнимать обратно.
— А ты что же, стал разбираться, кто наши, а кто ихние? — удивился Найын.
— Да я так думаю: кто, значит, беднякам дает землю, тот наш, а кто богачам — те ихние.
— Вот то-то! Да и не только землю дают нам красные, они избавляют нас от гнета и кабалы буржуев… Да, теперь вот наши ушли… Но придет день, Егордан, и буржуи еще побегут от наших!
Когда Егордан вернулся из Киэлимэ в свой Дулгалах, на макушке его стога красовался широкий деревянный крест, запрещающий трогать спорное сено.
Эту зиму Веселовы жили в своей родовой усадьбе, чтобы быть поближе к наслежному центру. Ведь главенствовал в наслеге Лука. А Дулгалах пустовал, и этим воспользовался Егордан. Он чрезвычайно просто разрешил спор о сене. Остро наточив плоскую железную лопату, он обрезал сено вокруг запретного креста и за один день с помощью бедняков соседей вывез почти весь стог. Страшный крест остался нетронутым. Но хранить столько сена дома было бы не слишком надежно. Поэтому большую часть он спрятал в лесу, кое-что — у соседей и уж совсем немного оставил у себя.
Почти каждую неделю Егордана вызывали в наслежное управление для разбирательства учиненного им «бесчинства». Раза два возили его даже в улусную земскую управу, откуда он возвращался еще более непримиримым. Егордан твердил одно:
— Креста я вашего не трогал, а сено свое взял.
Несколько раз составляли акт с понятыми, все выясняли, тронут крест или нет, да сколько было сена в стогу, да сколько осталось под крестом, да сколько вывезено. Потом забрали и перевезли к Федору воз сена, который находился у Лягляриных во дворе. Егордан громко возмущался, грозился дойти до самого Колчака, а сам в душе посмеивался: ведь большая часть сена была спрятана в лесу и у соседей!
К лету 1919 года полностью была восстановлена прежняя система землепользования, и бедняков снова разогнали по далеким пустынным долинам. Эрдэлир и Афанас почти все время жили в тайге, промышляя охотой, и в наслеге появлялись редко. Наслежное управление давно имело предписание улусной управы доставить их на суд за «преступления», свершенные при красных.
Вывезенные в улусную управу Иван Малый и Найын через неделю благополучно вернулись. Найын прикинулся там дурачком — красных он называл господами, а колчаковцев товарищами, заявлял, что готов исполнить любое поручение любой власти. А Иван Малый все беды в наслеге валил на Афанаса Матвеева и Луку Веселова, называя их закадычными друзьями и смутьянами, которым только бы на лучших лошадях скакать да песни орать. Иван уверял, что он ни одну власть толком не понимает, но думает, что люди землю не делали, а ежели они все родились на готовой земле, то должны бы и пользоваться ею поровну. Потом он долго потешал всю колчаковскую управу, демонстрируя во дворе свою необычайную гибкость. Он брал в зубы нож, резким рывком перекидывал его через голову. При этом нож вонзался позади него в землю, а Иван, перегнувшись назад, вытаскивал нож зубами. Он прыгал на одной ноге, заложив другую за шею, потом бегал на руках, размахивая в воздухе ногами, и, наконец, пускался вприсядку из конца в конец широкого двора.
А в наслег регулярно приходили письма от учителя Ивана Кириллова, то на имя Афанаса, то на имя Эрдэлира, то на Ивана Малого. Никто, однако, не знал, где находился сам учитель. Письма эти попадали к талбинцам с оказией, обычно через Егора Сюбялирова или Семена Трынкина. Письма тут же вскрывались, даже если адресат в этот момент отсутствовал; их передавали из рук в руки, осматривали, ощупывали, но прочитать, к сожалению, не могли, пока не появлялся единственный грамотей из своих — Никита Ляглярин. Зато уж потом содержание письма вмиг распространялось по всему наслегу: дети и взрослые бегали из юрты в юрту, сообщая новости.
Обычно вскоре прибывал Лука Губастый. Он забирал письмо и тут же отсылал его в улусную управу, как вещественное доказательство «вредной деятельности» красных. И хотя само письмо уже кочевало по канцеляриям колчаковских милицейских органов, но памятных строк его никто не мог отнять у народа, слова правды западали в душу, потому что вселяли в людей уверенность, потому что учили жить и бороться.
— «Председатель Якутской области земской управы Никаноров в личном докладе Колчаку жаловался на то, что якуты сильно заражены большевистскими мыслями и ждут не дождутся возвращения красных… Колчак остался очень недоволен тем, что в Якутской области не справились с большевистским влиянием», — читал Никита очередное письмо от Кириллова.
— Ждем, это правда! — говорил один.
— Еще недоволен! Иди сам попробуй справься, халчах-малчах несчастный! — смеялся другой.
— Выходит дело, якутский халчах побежал к своему отцу, главному халчаху: спаси, мол, меня от якутских бедняков!..
Через два-три дня по наслегу уже гуляла новость: главный якутский «халчах» просил главного русского «халчаха» спасти его от якутских красных, а тот ему ответил: «Спасайся сам, я и от русских красных скоро сдохну». А еще через несколько дней сообщалось, что русские красные послали письмо якутским красным: «Держитесь, товарищи, скоро мы «халчаха» повесим, как собаку, и к вам на помощь придем».
Метался по наслегу Лука, приезжал из улусной управы милиционер, а кто первый пустил «вредный слух» — так и не узнали.
«Красный отряд захватил верховья Лены. Якутская область отрезана от своего колчаковского центра», — говорилось в другом письме.
А вскоре пошли слухи, что красные плывут по Лене, на ста двадцати пароходах.
Потом пришло письмо о том, что вся Сибирь и вся Россия теперь советские, а колчаковская власть осталась только в Якутске.
Наслег шумел уже открыто. Люди перестали бояться Луки и богачей и нарочно громко разговаривали при них о победах красных и неминуемой гибели всех халчахов. Афанас и Эрдэлир теперь жили в наслеге и, не таясь, готовили оружие.
Что-то присмирел и сам Лука Губастый. Он часто говорил о том, что с радостью жил бы, как другие якуты, тихо и мирно, но кому-то надо было работать в наслеге — и народ, к сожалению, назначил его, а ведь ему всегда нравились красные, а не какие-нибудь другие.
Тихо торговал Роман Егоров в своей лавке, обменивая два фунта сырого листового табаку на пуд масла, получая за несколько аршин ситца целую корову. Этим летом он неузнаваемо присмирел, всем объявлял о том, что «отошел от политики», что война — дело русских, а якутов вовсе не касается. Теперь он охотно сбывал желтые колчаковские кредитки и весьма неохотно их брал.
За день до петрова дня Роман созвал к себе в гости бедняков. Явились все, кроме отлучившегося в Нагыл Афанаса. Угощая гостей водкой и пряниками, хозяин что-то тянул о необходимости жить всем якутам в мире и согласии. Гости ели, пили, часто повторяя якутскую поговорку: «Пища вражды не знает», а когда подвыпили, каждый кричал свое, не слушая соседа.
— Раздай все свое богатство беднякам и сам живи бедняком. Скоро все равно красные придут, — заявил Эрдэлир.
— Всю мою жизнь выжимал из меня пот. А ну, выкладывай по десять рублей за все семнадцать лет моего батрачества!.. — кричал раскрасневшийся Найын, постукивая кулаком по столу. — Эх, Ванька, Ванька Орлов! Кто здесь знает Ваньку? Один я, Найын несчастный! Нет человека прямей и лучше хорошего русского парня Ваньки!
— Отдай мне моего вола Рыженького — тогда мир! — говорил Егордан.
— Зачем ограбил семью брата Григория? Почему грамотный племянник батраком у тебя? — наступал Михаил Егоров.
Разошлись гости поздно вечером. Дома Егордана ждал Федор Веселов.
— Егордан, я пришел отдавать тебе Дулгалах, — заявил он.
— Не спеши, твой халчах-малчах еще ведь не сдох! — ответил подвыпивший Егордан, швыряя шапку на нары, где сидел Федор.
Тот боязливо отстранился.
— Шапку бросил, — шепнула отцу полуслепая девочка Аксинья.
— Не мой и не твой он, Егордан… Это воюют между собой русские…
— Однако одни мне дают землю, а другие — тебе! — заорал Егордан, подсаживаясь вплотную к гостю. — Пошел ты с этим халчахом вместе к черту на рога! Завтра я иду косить свой Дулгалах, а если сунешься со своим халчахом, так вот что получишь. — И Егордан повертел перед слепым гостем кукиш.
Аксинья с перепугу расплакалась, дергая отца за рукав.
— Ребенок-то чем виноват! — вмешалась Федосья. — С ума, что ли, тебя свел Роман своей водкой? Раскричался!
А маленький Сенька, сам чуть не плача, протягивал плачущей девочке деревянную лошадку.
Федосья увела Аксинью в левую половину юрты.
— Мне ребенка жалко, а то бы я с тобой поговорил, — сказал смущенный Егордан. — Уходи-ка ты лучше, Федор, от греха…
И Федор ушел, вслух удивляясь неучтивости Егордана.
Наступила зима. Город оставался колчаковским. Ведь зимою красные не могут прибыть в Якутию — Лена замерзла. А до лета еще далеко…
Богачи опять осмелели. Роман Егоров всем рассказывал о том, что летом, находясь у него в гостях, бедняки грозились убить его и чуть не разграбили лавку. Павел Семенов составил список бедняков, которые «шумели при красных и незаконно косили на чужих покосах». Федор Веселов опять позарился на лягляринское сено.
— Я хотел тебе подарить землю по своей сердечной доброте, — говорит он, — а ты меня чуть не избил да еще выгнал из своей юрты. Значит, сено должно считаться моим. По первому снегу свезу его к себе.
— А я и тебя и твоих людей на вилы подниму, хоть сам за это в тюрьму сяду! — решительно отвечал ему Егордан.
И в день, когда выпал первый снег, Егордан встретился в Дулгалахе с Семеном и Давыдом. Завидя Егордана, веселовские люди молча уехали на своих волах, будто вовсе и не собирались трогать сено. А Егордан кричал им вслед, что он знает их гнусные намерения и, если только они осмелятся тронуть его сено, он им обоим все ребра пересчитает.
За день Егордан успел сделать три ездки на бычке Тохорона, а на другое утро, когда он снова приехал, на месте стога чернел лишь большой круг. За ночь Веселовы успели перевезти к себе весь остаток сена…
В маленькой юрте Лягляриных, кроме семьи Егордана, по-прежнему ютились семьи слепого старика Николая, сына Туу, и Василия Тохорона. Жена Тохорона умерла в прошлом году, а сам он опять стал работать у богачей и не бывал дома от темна дотемна.
Николай еще в молодости ослеп на оба глаза. Когда образовался Талбинский наслег, его забыли внести в список местных жителей, и он остался «человеком вне списка». Поэтому он сам, его иссохшая старуха, хроменькая дочь и сын Гавриш — все четверо остались на всю жизнь безземельными.
В молодости Николай славился как беспримерный силач и бегун. Его знали также как лучшего косаря и лесоруба. Но всю жизнь он косил сено и рубил лес для богатых, а ослепнув, стал для них же мять кожи и молоть зерно на ручных жерновах. Летом старуха с Гавришем косили одной литовкой сено где-нибудь на кочкарниках или довольствовались «ремешками». Надо же было хоть как-нибудь прокормить единственную коровенку.
Старик Николай был крепок, как пень крупной лиственницы. Несмотря на то что ему уже давно перевалило за шестьдесят, он выполнял любую тяжелую работу. И никогда никому не приходило в голову, что у старика сил не хватит поднять что-нибудь. В таких случаях обычно заботились лишь о том, чтобы веревки не лопнули или чтобы сани не сломались.
Сегодня Николай с самого рассвета молол зерно к празднику для старухи Мавры Семеновой. Скоро зимний Никола. Для Лягляриных это тоже счастливый вечер: на ужин будут оладьи и головизна. Поздно вечером Николай встал перед камельком. Моргая веками вытекших глаз, он протяжным, тихим голосом рассказывал Егордану про свою жизнь:
— …Это случилось, когда я повздорил со старым Сыгаем и одно лето батрачил у отца Федора Веселова, церковного старосты Алексея. Однажды ночью мне приснилось, что стою я на крыльце их большого дома, а под шаманским деревом Сыгаевых в Эргиттэ лежит буланая лошадь и, громко щелкая зубами, кусает себя…
— Страшно-то как! Дорога ведь проходит как раз под этим деревом, — заметил Егордан.
Во время рассказа Николая маленький Сенька забрался на скамеечку, чтобы достать лучину с полки, которая висела под самым потолком. Но сколько Сенька ни старался дотянуться до полки тупым ножиком, который крепко сжимал в своей маленькой ручке, ничего из этого не получалось. Тогда он деловито спустился, притащил табуретку, поставил ее на скамейку, кряхтя забрался на это сооружение и опять потянулся за лучинкой.
— Да, страшное это дерево… — продолжал Николай. — Когда я проснулся, у меня сильно болели глаза. А через несколько дней не стало для меня солнечного света. Вот я и считаю, что это проклятое дерево съело мои глаза… Наверное, в отместку за то, что я повздорил с Сыгаевыми.
— Вот страх-то…
— И все было как наяву… Первое время, когда я поворачивался к солнцу, я еще чувствовал свет… Не знаю, помогло бы мне тогда, если бы сразу пригласить шамана, но я этого не сделал, нечем было заплатить…
Раздался грохот. С полки посыпались лучинки, подставка под мальчиком рухнула, Сенька полетел вниз. На лету он задел ножиком рубаху старика Николая и разодрал ее. Старик подскочил с громким криком. Мальчик мгновенно очутился за больной матерью, лежащей на нарах. В эту зиму Федосья, на исходе пятого десятка, родила девочку Майю и целый месяц после родов никак не могла поправиться.
— Поглядите на этого бесенка! — заворчал рассерженный Егордан и стал осматривать живот старика.
Когда все немного успокоились, Федосья укоризненно сказала Николаю:
— Зачем ты так страшно кричишь? Ведь можешь напугать душу ребенка!
У слепого Николая был вид глубоко виноватого человека. Он кое-как запахнул разодранную рубаху, откашлялся и тихо протянул:
— Вдруг по животу скользнуло что-то холодное и послышался треск. Я подумал, что у меня живот разорвался. — Он вытянул перед собой руку, пробрался за камелек и зашумел там жерновом.
Напившись чаю, Егордан поставил чайник на огонь, надел свою облезлую доху и сказал:
— Ну, пока светло, пойду проверю капканы на горностая. А вы, молодцы, — обратился он к Гавришу и Никите, — пробейте прорубь и напоите скот, Парни побежали на озеро, кое-как пробили узкое отверстие в глубоко промерзшей проруби и направились домой за скотиной.
— Еще мужчинами называемся, — с досадой проговорил Гавриш, — настоящую прорубь не можем сделать!
— Конечно, лучше бы новую прорубить, — заметил Никита.
— Хвастай!
— Давай прорубим.
— Прорубим, говоришь? А почему бы и нет? Чтобы до весны продержалась, как делают настоящие мужчины.
— Ну давай.
И ребята побежали обратно к озеру. Там они долго трудились и в самом деле сделали широкую прорубь.
Довольные и радостные, они прибежали домой, открыли ворота и погнали скотину на водопой. Уже на озере бойкая Дочка Лягляриных боднула бурую толстобрюхую корову старого Николая. Корова поскользнулась и задом провалилась в прорубь. Вытянув из воды передние ноги, она испуганно вытаращила глаза, захлопала по воде ушами и жалобно замычала. Гавриш с отчаянным криком подскочил к корове и принялся изо всех сил тянуть ее за рога. По лицу его катились крупные слезы. А Никита, задыхаясь, влетел в юрту и поднял там шум. Старуха мигом очутилась около Николая, который все еще молол зерно. Старик ощупью вылез из-за камелька и стал одеваться.
— Беги за соседями! — крикнула старуха Никите.
— А корова, по-твоему, дожидаться будет, пока соберутся соседи? — тихо проговорил слепой. — Попробуем сами… Бог поможет… Давайте веревки покрепче.
Никита и старуха отвязали два толстых крученых ремня от саней и вместе со слепым стариком побежали к озеру. Гавриш уже охрип от плача. А корова ослабла, она тихо стонала, закрыв глаза и опустив уши в воду.
Старик взял ремни, сложил их в несколько раз и ощупью нашел рога коровы.
— Отойди-ка и не реви! — тихо отстранил он сына, а сам встал на колени, сунул обе руки в воду и обвил корову ремнями. — Сначала попробую тихонечко… Как бы ремни не лопнули, ведь старые… А вы подальше отойдите…
Старик взялся за ремни. Колени у него затряслись, спина стала постепенно выпрямляться. Он медленно подавался назад и, наконец вытянув корову, грузно сел на берег.
И тут корова окатила его ледяной водою. Когда старик почувствовал, что сидит в луже, он вскочил на ноги и крикнул:
— Скорей домой!
Николая привели в юрту. Он снял обледеневшую одежду и дал старухе просушить, а сам улегся на нары, завернувшись в жеребковое одеяло. Корову загнали в хотон.
В это время вернулся Егордан. Мальчики наперебой рассказывали о случившемся и громко хвалили старика. Улыбаясь до ушей, Гавриш таращил горящие глаза и восторженно говорил:
— Ох и страшная сила! Когда отец поднатужился, мускулы у него так и зазвенели…
— Перестань! Чего зря болтаешь! — перебила старуха сына. — Ведь уже большой, а не понимаешь, что такие речи могут накликать беду!
Гавриш замолчал, хотя ему очень хотелось поговорить.
— «Голени его были похожи на ободранные стволы деревьев, руки его были подобны обрубленным лиственницам. Он, обладающий…» — начал было Никита превозносить старика Николая возвышенными строками из «Олонхо», но его перебил Алексей.
— «С руками как репейник, с ногами как былинка…» — прищурив один глаз, с серьезным видом продекламировал он.
Все засмеялись, а старик заговорил из-под одеяла:
— Ну, чего они шумят без толку? Откуда у меня сила! Человек я немолодой… А корову просто вода вытолкнула, и бог мне помог.
Снаружи что-то заскрипело, дверь немного приоткрылась, кто-то замешкался на пороге. Дети мигом разбежались. Кто спрятался за камелек, кто — на нарах, забившись в угол.
Егордан, топивший камелек, повернулся и поленом открыл дверь. Какое-то чудовище в длинной, до самого пола, волчьей дохе, с окутанной чем-то головой медленно направилось в хотон.
— Это что за беда пришла?! — воскликнул Егордан, не выпуская полена из рук.
— Не туда идешь! Люди ведь здесь… — испуганно проговорила старуха Николая.
Роняя табуретки, незнакомец подошел к камельку, стащил намотанную на голову вытертую, рваную доху, размотал шарф и резко поднял голову.
— Дмитрий! Дмитрий Эрдэлир! — радостно закричали все сразу.
Дети вылезли из своих укрытий и столпились вокруг гостя.
— Вот мошенник, людей напугал! Ну, какие новости, рассказывай, — заговорил повеселевший Егордан.
Дмитрий распахнул тяжелую доху и, глупо озираясь кругом, приподнимал то одну, то другую ногу, делая вид, будто ищет кисет в карманах. Потом он провел рукой по волосам и наконец протараторил, комично жестикулируя:
— У меня новостей нет! А у вас что нового?
Все сразу догадались, что он передразнивал Павла Семенова, сына старухи Мавры.
— А почему этот старик слег? — протяжно спросил Дмитрий под общий хохот, передразнивая на этот раз самого Николая.
Слепой откинул одеяло до пояса, обнажив свою широкую грудь, и протянул:
— Я, друг, в воду упал…
Узнав о случае с коровой, Дмитрий от души посмеялся.
— А ты откуда достал, Дмитрий, такую одежду? — спросил Егордан, рассматривая роскошную доху.
— Да это Луке Губастому моя жена сшила, вот я ему и несу. Этот человек с заплывшей мордой не скосил на своем веку ни одной соломинки, не наколол ни одной охапки дров, а носит такую одежду. А наша одежда — вот!.. — Дмитрий схватил свою рваную доху за ворот, встряхнул ее и бросил на камелек на сложенные дрова.
— Смотри не обижай ее, еще пригодится тебе, — пошутил Егордан.
— Власти меняются, только она, проклятая, висит на мне неизменно! — смешно вращая глазами, сказал Дмитрий и стал считать по пальцам: — Сначала был самый страшный тойон — царь. Много он, видно, масла ел, так весь и лоснился. Потом поджарый, точно голодный волк, Керенский! Теперь этот облезлый петух халчах-малчах царствует. Все они, сукины дети, за народ, свободу, порядок ратуют! А народу от них все хуже становится!
— Да, это правда, народу все хуже, зато богачам все лучше, — подтвердил Егордан. — Видишь, как Роман Егоров богатеет на нашей нужде!
— Власти меняются, а распоряжаются нами все те же: в наслеге — Лука Губастый, в улусе — Сыгаевы. И доха на волчьем меху у Губастого. А мы все в той же заскорузлой шкуре своей.
Дмитрий снова схватил свою доху и, высоко подняв, потряс ею в воздухе.
— Ну, а кто же, ты, что ли, должен распоряжаться? — спросила Федосья.
Дмитрий посмотрел на нары, раскачиваясь в обе стороны, будто высматривая дичь между деревьями, и убежденно проговорил:
— Да, это было бы неплохо!
— А какая тебе польза?
— Тебе бы польза была!
— Ишь какой!
— Если бы я распоряжался? О, я бы все перевернул! Прежде всего заставил бы согнать весь скот и свезти все имущество наслега на середину равнины Кэдэлди. Потом собрал бы там всех людей, — Дмитрий увлеченно размахивал руками, и голос его все повышался, — сам бы стал на высокий холм и начал бы всех оделять: «Эй, Егордан Ляглярин, сын Лягляра! У тебя, кажется, теперь семья в восемь человек? А корова одна?.. Несправедливо! На, получай пять коров и двух лошадей. И не обижайся, что мало: скоро сыновья подрастут… Федосья Ляглярина! На тебе две пары ботинок и шелковое платье! Носи на здоровье! Наша жизнь пришла! Не лежи там в темноте, встань, подойди к свету!»
— Встаю, — тихо произнесла Федосья и в самом деле поднялась с постели и, сгорбившись, подошла к камельку.
— Старик Николай! Не мни больше кожу для богачей и зерно перестань молоть! Хватит, отдыхай! Пусть богачи сами трудятся! На, получай трех коров, двух лошадей и сто рублей деньгами! Все это из добра старухи Мавры. Старуха Анна! На, бери рысью доху старухи Сыгаевой! А Тохоронам что нужно? Вы что хотите получить?
— У них, конечно, нужда большая… — пробормотала старуха Анна.
Зашумели семеро детей Тохорона:
— Дом!.. Коня!.. Корову!.. Дом!.. Масла!.. Мяса… Лепешек!..
— Ружье, ружье просите! — закричал лягляринский Сенька.
— Все даю. Землю распределяю подушно. Кто не работает, тому ничего не даю. Луке Губастому, Павлу Семенову, Роману Егорову и тому подобным — по хорошему кукишу!
— А ведь красные это же самое и говорили: землю — только работающим, — вставил Никита.
— А разве в этой юрте еще помнят красных? — удивился Дмитрий.
— Как же! Помним, конечно! — послышались обиженные голоса.
— Ну хорошо, если помните. Тогда вот что. Первое: сударские, большевики, красные, Ленин — все это, говорят, одно. Второе: красные были побеждены только у нас да в Сибири, а за Сибирью, в самой России, благополучно живет советская власть, которой руководит Ленин. Сейчас и в Сибири красные побеждают халчаха-малчаха. А летом они к нам приплывут. Так что, друзья мои, нам бы только эту последнюю зиму перетерпеть, а придут свои — дадут землю, принесут счастье…
Все обитатели юрты уже давно окружили плотным кольцом Дмитрия. Они смотрели поверх головы низкорослого своего друга и видели воображаемого огромного Эрдэлира, который с высокого холма провозглашал новую жизнь и раздавал богатства всем трудовым людям.
Со двора послышался скрип саней.
Никита приоткрыл дверь, тут же поспешно закрыл ее и глухим голосом сообщил:
— Приехала старуха Мавра.
— За мукой притащилась в такой поздний час… — проворчал старик Николай и снова лег, укрывшись с головой жеребковым одеялом.
Дети ушли за камелек. Федосья опять улеглась на свои нары.
— Это хорошо, что Мавра приехала, — обрадовался Дмитрий, — она Луке Губастому доху отвезет.
Мавра вплыла в юрту, волоча по земле лисью шубу. За ней плелся веселовский Давыд.
Старуха, увидев Дмитрия, остановилась посреди юрты и громко затараторила:
— О, и этот здесь! Опять, поди, кого-нибудь передразнивает. Он один только хорош, а остальным куда до него!
Эрдэлир удивленно озирался, будто не понимая, о ком идет речь.
— Что нового, Мавра? — решил наконец спросить Егордан.
— Нет новостей! Ни к чему они мне. Больно ты много ума набрался у Афанаса да у Эрдэлира, вот и интересуешься новостями. У Луки уж месяц как не была и не буду. На Анфису мою смотреть тошно: года нет, как вышла за пьяницу Луку, а тоже русской заделалась. И наряды-то у нее какие-то не наши: пониже поясницы обтянулась черным, повыше — белым, и все насквозь видно. Тьфу! Ходит себе, копытцами постукивает… Поди, все воюют. Надоело. Царь для них глуп! А при глупом царе жили мы себе тихо, горя не знали. Теперь вот все вдруг поумнели и воюют, и воюют. А мне все равно, пусть белые, пусть черные… лишь бы не красные.
— Значит, не все равно, раз красных не надо! — фыркнул Никита из дальнего угла.
— А? Что? Кто? — завертелась старуха. — Кто это? А должно быть, Никита, сударский малец? Раньше умные родители пороли таких вот сорванцов, которые встревали в разговор почтенных гостей… Ну, где мука? — резко переменив тон, осведомилась старуха. — Отдашь, старик, или подождешь, пока Афанас Матвеев приведет красных и станет резать богачей?..
Пока ссыпали в куль готовый помол, Мавра присела на табурет.
— Нет на вас, безголовых, Пелагеи, князевой жены, — сокрушалась она. — Сыгаиха бы не так с вами поговорила…
— Она, бедная, говорят, слегла в прошлом году, как только услыхала, что в городе красные, — сочувственно вздохнул Эрдэлир, незаметно подмигнув своим.
— Да, да! Это, говорят, ваш Никита рассказывал, будто все сыгаевские тогда разбежались, а старуха так и повалилась ни жива ни мертва. Молодые — еще возможно, а старуху я, слава богу, знаю… Нет такой силы на земле, перед которой бы Пелагея отступила. Нет! И этот сударский паренек просто брешет. Хочет самым хорошим быть. Но не рождался еще соколенок от вороны.
— Это еще неизвестно, кто сокол, а кто ворона.
— Может, я ворона? — быстро обернулась Мавра к Эрдэлиру.
— Не знаю.
— Может, он сокол?
— Может.
— Тьфу! — замахала старуха. — Ах вы, такие-сякие!.. Где моя мука? Поехали, Давыд! Нечего тебе к Эрдэлиру ластиться, он на меня да на моего сына зубы точит, на красных надеется. Ну, да я не побоюсь их, нет! Зарежут — самое большее. А я все равно не боюсь… Поехали… Такие-сякие…
Давыд, тихо разговаривавший о чем-то с Дмитрием, быстро напялил шапку, взял под мышку доху Губастого, схватил другой рукой куль с мукой и выскочил на улицу. За ним последовала старуха.
— Храбрая сова! — встряхнул головой Эрдэлир, когда за гостями закрылась дверь. — Эх, проверить бы вашу храбрость на деле!..
Дети и взрослые опять обступили его. Вскоре вернулся с работы Василий Тохорон, и чуть ли не все семеро его ребятишек повисли у него на ремне:
— Отец! Эрдэлир нам дом подарил…
— И лошадей….
— И коров…
— Что? — не понял Василий, но, увидев Дмитрия, рассмеялся. — Он у нас богатый! Что нового, Дмитрий?
— Ничего, Василий. Плохо, конечно, что ничего! А у тебя?
— Да и у меня не много. Вот, говорят, город красные взяли.
— Ну! — удивился Дмитрий. — Откуда же они взялись?
Все переглянулись.
— Не знаю. Говорят, что в самом городе были и все одеты в красное.
— Откуда зимой красные? — усомнился Егордан. — Ведь они должны оттуда… с юга… Весной — другое дело.
— А может, Ленин сказал: «Если будем половодья дожидаться, то за это время халчахи-малчахи вместе с баями съедят моих якутов-бедняков. Давайте спешить». Если так, друзья мои, красные и по сугробам придут! — ликовал Эрдэлир. — А может, и правда в самом городе были. Ведь тот, кто против баев, гнета и собачьей жизни, тот и есть красный. Может, мы с вами, друзья мои, тоже давно уже красные.
— Может, — коротко согласился Тохорон, усаживаясь к огню.
— Ну, откуда я возьму столько красного ситца, чтобы хватило с ног до головы! — с явным огорчением проговорил Егордан.
— Да это враки! — воскликнул Эрдэлир. — Это только так говорят. Что же ты думаешь, белые в белое одеты?.. А впрочем, если понадобится… найдем! — уверенно заключил он.
— А мне все равно. Земли у меня и так и этак не будет… Я в списках не значусь. Как собака я, — протянул старик Николай.
— Нет! — воскликнул Эрдэлир. — Если правда красные пришли, то не окажется у них забытых бедняков, получишь ты землю. Все получим! Но не будем загадки друг другу загадывать, а пойдем лучше проверим новость. Никита, Гавриш! Одевайтесь! А где ты, подруга моя? — крикнул он в запечную темноту и, вытянув оттуда свою облезлую дошку, стряхнул с нее пыль. Быстро одеваясь, он проговорил: — Что, обиделась, старая? Зря! Это я любя… Мы с тобой как встанем против волчьих да рысьих дох, так у них шерсть клочьями полетит! Ну, пошли, ребята.
Последняя группа большевиков оставила Якутск и подалась в горы. В пути не раз пришлось отстреливаться и отлеживаться в чаще, так как вражеские разъезды шныряли повсюду. Наконец, проплутав сутки в тайге и потеряв в очередной перестрелке двух товарищей, оставшиеся восемь человек подошли к русской деревне Холодной. Недели две прожили в лесу, лишь по ночам с великой осторожностью пробираясь к одному бедняку крестьянину, который сочувствовал красным и собирал вести из города. Иногда кто-нибудь даже оставался поспать у него в тепле.
В середине сентября в дождливую темную ночь впервые все вместе решили заночевать у этого крестьянина. Выставили за ворота постового и расположились на ночлег. Трое забрались на сеновал, четверо остались в избе, К утру обессиленный и продрогший постовой, видимо, вздремнул и не услышал, как подошел отряд белогвардейцев в тридцать человек. Колчаковцы почему-то не вошли в дом, где легко могли бы переловить спящих людей, а открыли стрельбу со двора, тут же убив постового.
Спавшие на сеновале Бобров, Кириллов и один красноармеец стали отстреливаться. Петров, Воинов и еще два бойца, схватив винтовки, выскочили из избы. Едва переступив порог, бойцы упали замертво. Петров тоже упал, оглушенный прикладом. Воинов метнулся за избу и открыл оттуда огонь.
Виктор Бобров и Иван Кириллов продолжали отстреливаться, пока вражеская пуля не сразила их товарища. Вытащив доску из задней стены сеновала, они выпрыгнули наружу, побежали в разные стороны и потеряли друг друга.
Воинову тоже удалось пробраться в лес. Проплутав в чаще до полудня, он нашел там Кириллова. Тот одиноко сидел у костра, вокруг которого развесил сушить свою одежду.
Через несколько дней Воинов и Кириллов тайком пробрались в город. Кириллов стал работать в подпольной типографии: он переводил на якутский язык большевистские листовки. А Воинов устроился в слесарную мастерскую и развернул агитацию среди рабочих типографии и электростанции.
Что касается Боброва, то он, выбравшись из сарая, побежал вдоль деревни, меж раскиданных в беспорядке строений, но был ранен в плечо и попал к колчаковцам. До самого установления советской власти Бобров с Петровым просидели в тюрьме, но связь их с подпольщиками не прекращалась.
Якутской подпольной большевистской организации с великим трудом и риском удалось все-таки установить связь с большевиками Иркутска и Охотска, стянуть и сосредоточить все свои разрозненные и рассеянные по области силы.
До якутских улусов доходили смутные вести о том, что дела халчаха-малчаха в Сибири идут худо. Говорили, что посланные из Москвы великим водителем всех рабочих и бедняков Лениным красные войска громят проклятую силу буржуйскую. И все ждали весны, той поры, когда очистится ото льда великая Лена-река и прибудут красные освободители.
И вдруг в морозную ночь с 14 на 15 декабря народные богатыри встали как из-под земли и взметнули красное знамя революции. Еще вчера красных томили в тюрьмах и этапом отправляли на расправу к кровавому атаману Семенову. А тут вдруг красные поднялись в одну ночь, став в десятки раз сильнее прежнего, поднялись с великим именем Ленина на устах. И сразу же вчерашние невольники оказались на воле, торжествующие, рвущиеся в бой, а перепуганная тюремная администрация заняла их места за решеткой. Отряды красных разоружили спецотряд колчаковского областного управления и отправили в тюрьму колчаковских руководителей.
Утро 15 декабря 1919 года Якутск встретил, став уже навсегда советским. Почти одновременно с Якутском взметнулись красные знамена в Олекминске, Вилюйске, Верхоянске и других городах. Высшим органом советской власти в области стал Военно-революционный штаб Красной Армии, а впоследствии Губернский революционный комитет.
Становясь все шире, ярче и звучнее, летела по улусам быстрокрылая весть о победе красных в Якутске, А затем выехали в улусы уполномоченные революционной власти, которые созывали митинги, упраздняли органы и учреждения колчаковцев, создавали улусные ревкомы, подбирали и инструктировали будущих председателей наслежных ревкомов.
В один из зимних дней в Талбинской школе состоялось многолюдное собрание жителей наслега.
Пришли бедняки и кумаланы, еще никогда в жизни не посещавшие собраний. Их раньше никто бы и не позвал. Но то, что пришли старики кумаланы, еще куда ни шло: они хоть и плохонькие, но мужики. А то ведь — неслыханное дело! — на собрании появились женщины. Правда, они и сами еще не верили в то, что их позвали всерьез, и потому робко жались к дверям.
Собрание созвал приехавший из улуса Афанас Матвеев. Из-под его изогнутых густых бровей радостно поблескивали ясные глаза. Стройный, худощавый и молодой, он ходил не торопясь, шагал широко, твердо ставил ноги, словно весь мир стал для него родной юртой.
Великая радость переполняла сердце Афанаса. Он приветливо встречал каждого, весело пожимал руку, словно хотел в этом рукопожатии передать человеку часть своей радости.
Афанас подошел к столу, достал из бокового кармана измятую тетрадь, быстро прочитал записи, задумчиво погладил свои густые волосы и еще раз пытливо осмотрел собравшихся. Все расселись — кто на лавках вдоль стен, кто прямо на полу, а те, кто подальше, стояли, чтобы лучше видеть.
Пришли все, кого ждали: беднота, неимущие, кумаланы — вечные горемыки. Пришли и те, без кого можно было вполне обойтись, — владельцы обширных земель, хозяева больших табунов и стад. Они пришли потому, что, по их мнению, без них не могло состояться ни одно собрание. Только себя они привыкли считать настоящими людьми.
— Товарищи! — торжественно начал Афанас, выкинув вперед руку.
Все замолкли.
Афанас положил на стол раскрытую тетрадку и оперся на нее ладонью, словно желая показать, что в ней заключены все те важные вести, с которыми он пришел к народу.
— Товарищи! — сказал он еще тверже. — Установлена новая власть — власть рабочих и бедняков. Власть трудящихся. Советская власть! Пусть баи не надеются, а бедняки не боятся, что она сменится какой-нибудь другой властью.
Советская власть — это наша, народная власть. Мы, народ, сами защитим ее. Нас много. Видите, сколько нас! — И Афанас широко и вольно провел рукой в воздухе. — Мы большая сила, и никому не одолеть нас.
Черным гнетом, кровавой кабалой множили свои богатства баи. Но мы отберем у них все, что нажито нашим трудом. Лучшие покосы и пашни отдадим беднякам, которые всю жизнь гнули спины, не зная радости. Каждый будет трудиться на своей земле и убирать то, что он посеял. Советская власть хочет, чтобы все мы были сыты, одеты и обуты, чтобы все мы были грамотны…
Много и хорошо говорил Афанас Матвеев. Слушали его молча, бедняки и кумаланы — полные радостных надежд, баи — закипая злобой.
Особенно радостно была принята весть о наделении землей подушно.
После речи Афанаса поднялся шум. Посыпались вопросы:
— Сколько нужно платить за землю?
— Будут ли нарезать пашни и покосы на женщин и детей?
— Спокойнее! Не все сразу, — сдерживал Афанас ликующих людей. — Давайте по порядку. А то я не успею. Ох, карандаш сломался!.. Давай, Егордан, ножик поскорей!.. Кто хочет говорить, — говорите, не стесняйтесь, теперь мы сами хозяева. А я запишу тут и сразу отвечу всем, кто будет говорить и спрашивать.
— А как быть с процентами старых долгов?
— Как ты сказал о лесных расчистках богачей?
Первым, как обычно, откликнулся Лука Губастый.
— Я выскажу несколько мыслей, — заявил он, — которые считаю подходящими к данному моменту.
Губастый неторопливо прошел на середину помещения, распахнул тяжелые полы дохи и подтянул длинные белые оленьи камусы с широкими синими суконными оторочками.
— Ну что же, говори, только покороче, — по-хозяйски предупредил Афанас.
Лука Губастый выступал при каждой новой власти. Говорил он гладко, умело и именно то, что подходило к моменту.
— Триста лет русский царь пил кровь нашего якутского народа, — начал он. — Пошлем же ему наше проклятие, чтобы никогда он больше не возвращался! Русский царь…
— Эй, царя давно нет, и говорить о нем нечего! — перебил Луку Афанас. — Что «русский царь» да «русский царь»! Вот спихнул этого русского царя русский народ — и нет его! Мы будем приветствовать большевистскую партию и нашего вождя Ульянова-Ленина! Партия большевиков и Ленин вывели нас из-под гнета баев.
— Так, выходит, вину царя мы ему простим и забудем? Странно!.. Мне дано слово или нет?..
— Довольно, Лука! — остановил его Афанас. — Ничего нового ты сказать не можешь, а это мы уже слышали от тебя не раз. Ты хвалил любую власть, а вот придется ли тебе по душе эта — неизвестно.
Гул одобрения покрыл слова Афанаса:
— Правильно! Помолчи на этот раз!
— Но я всегда говорил только дельное, — сердито пробормотал побагровевший Лука.
Он долго переминался с ноги на ногу, словно ожидая, что его все же попросят продолжать. Но в конце концов, не найдя ни в ком поддержки, он направился к своему месту и, стараясь казаться равнодушным, буркнул:
— Ну, тогда я кончил…
— Пусть Дмитрий Эрдэлир говорит! Дать слово Эрдэлиру! Самый бедный пусть скажет и самый честный! — слышалось со всех сторон.
— Говори, Эрдэлир!
— Товарищ Дмитрий Николаевич Харлампьев, хочешь говорить? — спросил Афанас.
— Какой там еще Харлампьев? Дать слово Эрдэлиру! — послышался из задних рядов возмущенный голос Егордана.
— Харлампьев — это же настоящая фамилия твоего Эрдэлира, — сказал Андрей Бутукай.
— Ну, тогда пусть говорит товарищ Харлампьев-Эрдэлир!
— Иди, иди, друг!
Народ вытолкнул Дмитрия к столу.
Дмитрий Эрдэлир, превосходный рассказчик и шутник, привык говорить только дома. Сейчас он покраснел от смущения и не знал, с чего начать.
— Смелее, Дмитрий! — подбодрил его Василий Тохорон.
— Землю никто не сделал… — начал Дмитрий и смутился еще больше.
Он долго сопел, не находя подходящих слов, и нервно теребил полы старой дохи. Наконец, пересилив себя, заговорил, и так свободно, будто выбрался из тьмы на знакомую дорогу.
— …Не сделал ее никто. Человек рождается без ничего, голый… Почему же, думал я всю мою жизнь, тот, кто вечно трудится, носит вот такую драную дошку, а тот, кто ничего не делает, носит шубу на лисьем да волчьем меху?
— А ты не перебирай чужие штаны да шубы, ты скажи о новой власти, принимаешь ее или нет, — перебил его Лука, ворочая своими рысьими глазами.
— Я неграмотный. Может, потому и говорю нескладно. А ты мне не мешай! — сердито огрызнулся Дмитрий. — Почему так? Объяснил мне это светлый русский фельдшер Виктор Бобров, ученик сударских людей, учеников великого Ленина — учителя всех большевиков.
— А ты собираешься учить нас, — съязвил Павел Семенов.
— Вот научусь, тогда, может, и учить буду, только не тебя: не расцветет гнилое дерево!.. Так вот, оказывается, оттого богачи богатеют, что, как клещи, впиваются в тело рабочего человека. Кто за всю жизнь и травинки одной не скосил, тот захватил лучшие покосы, кто и одной борозды не провел, у того самая урожайная пашня. Мы для них и пашем, и косим, и рубим, и зверя ловим на украденных у нас же землях. А они издеваются над нами, катаются на рысаках да пьянствуют, — метнул Эрдэлир огненный взгляд в сторону Луки. — Они лавки открывают, куда мы попадаем, как зайцы в ловушку, — мотнул Эрдэлир головой в сторону понуро сидевшего Романа Егорова.
— У меня, мой друг, лавки давно нет, — буркнул Роман, чуть приподняв голову и тут же опустив ее.
И действительно, узнав о том, что город стал красным, Роман спешно закрыл лавку, записал весь скот на имя дряхлого отца и несовершеннолетнего племянника и стал «бедняком».
— Сменил шкуру злого волка на шкуру ласковой собачонки! Это еще не значит, что стал бедняком и другом! Отнять у богачей землю, а в носы им… Ну, это я, конечно, к примеру…
Одобрительные возгласы прервали Дмитрия.
— Красные — вот это настоящие люди!
— А ты прежде думал, что не люди? — вставил Павел Семенов, довольный тем, что сбил оратора.
Снова поднялся шум. Афанас постучал кулаком по столу.
— Ты, Семенов, не придирайся. Тоже еще, нашелся защитник красных! Продолжай, Дмитрий!
Но Дмитрий, уже пробираясь к своему месту, на ходу прокричал:
— Меньше слов! Отнять у них землю и гнать к черту!..
— Давайте-ка я скажу, — поднялся круглолицый Павел Семенов. — Пугаете вы тут многих. Я вот как раз тот самый, кто соломинки не скосил, это правда, и нет у меня особого желания горб на работе гнуть. А земля ко мне от дедов перешла, и никому другому ею не владеть, пока я жив!
— Возьмем! Все, что надо, возьмем! — Афанас выпрямился, взметнув вверх свой непокорный чуб…
— Ограбите?
— Нет, вернем награбленное тобой!
— Кого же я грабил, тебя или Эрдэлира?
— Народ! Всех!
— Давайте мне! — неожиданно раздался позади чей-то могучий голос. Разом повернулись головы, и мгновенно смолк гул многолюдного собрания.
Опершись на посох и гордо вскинув седую голову, в дверях стоял слепой Николай, сын Туу.
— Друзья! — сказал он громко, и этот по-молодому вдруг прозвучавший голос старика словно потушил гул собрания. — Друзья! Горький случай мне вспомнился. Однажды я поставил для нашего князя Ивана Сыгаева четыреста копен сена. Осенью он дал мне за это пеструю корову. Радостный у меня был день. Вот, думал, прокормлю корову зиму, а летом будет молоко. Но весной пришел Иван Сыгаев и увел ее обратно. «Хватит, говорит, и того, что ты всю зиму пил молоко от моей коровы да теленка съел». А теленок-то родился слабенький и на третий день подох… Ну, а какое зимой молоко, сами знаете. Потом князь откочевал в Нагыл со своим стадом в сто пятьдесят голов. Там и моя корова была. Я на коленях ждал его на талбинском перевале. «Отец, господин мой, — взмолился я, — пожалей, верни корову!» Заплакал я тогда… даже стыдно теперь… Да, заплакал, но это были слезы моей жены и моих детей… «Прочь, бродяга!» — крикнул мне Иван и хотел проехать мимо. Я схватил его коня за повод и снова стал молить вернуть мне корову. Тогда Иван изо всей силы ударил меня треххвосткой по лицу. Давно это было, а боль до сих пор не утихла… Может, я и рад был бы выпустить тогда коня, да руку никак разжать не мог. Забился конь, пытаясь вырваться, спрыгнул князь с седла, а я стою… Силенка у меня тогда маленько была… Сейчас у нас Тохорона считают сильным, ну, он тогда слабеньким против меня был… Говорят, поборол Губастого… Как его… Луку, Может, Лука еще слабее. Но я о другом…
Старик умолк, встревоженный воспоминаниями.
Никто не нарушал воцарившейся тишины.
— Чуть ли не с десяток байских батраков накинулись на меня, — снова заговорил Николай. — Перепуганный князь отъехал прочь, а я вырвался от людей и, подняв руку к небу, крикнул: «Иван! Если сам не смогу отомстить тебе, пусть отомстят за меня мои дети и соседи!» Казалось, мой громкий голос настиг его, пролетая над тайгой. Но в то же лето я ослеп на оба глаза. Всю жизнь думал я, что это судьба наказала меня за дерзость. Ведь судьба и боги до сих пор всегда были за богачей. Оказывается, судьба-то была в наших собственных руках, только мы об этом не знали…
Старик выпрямился и возвысил голос:
— Теперь настал день расплаты! Говорите все, пусть никто не молчит! Эх, если бы я был молодым, как бы поплясал я сегодня на этих самых баях! Никогда они не были людьми и не будут. Надо отобрать у них всю землю!.. А самих…
Старик не договорил. Он вдруг с треском сломал свой посох.
— О, потише ты!.. — закричала на него маленькая старушка, его жена и повелительница, вконец смутив старика, топтавшегося с обломками на руках. — С ума, что ли, сошел?!
Уже усаживаясь, он совсем тихо сказал:
— Берите землю все, кто имеет на то право. Я же все равно без земли останусь, потому как нет меня в списке…
— Дадим, дадим и тебе, Николай, — сказал Афанас. — Ведь списки-то люди составляют, не можем же мы забыть человека!
— Мне только мой Дулгалах! — крикнул вдруг Егордан. — Других земель мне не надо!
— Дулгалах я тебе еще осенью отдал, Егордан, — подал голос Федор Веселов.
— Вот как ты «отдал»! — и Егордан протянул в сторону Федора кукиш. — Это ты, собака, тогда разнюхал, что скоро наши придут, а к зиме обратно потребовал: думал, что наших зимой не будет. А они — вот они!
— Кукиш, наверное, показывает, — вслух соображает Федор.
— Верно! Угадал! — подтвердило несколько голосов.
— Кукиш показывает и собакой обзывает, а ведь собрание для всех радостное, — печалился Федор.
— Радость, да не твоя… — не унимался Егордан.
Долго шумел торжествующий народ. Люди выступали и, забывая о том, что они «держат речь», начинали с кем-нибудь спорить. А то вдруг кто-нибудь вскакивал, грозил кому-то кулаком и, перебивая очередного оратора, занимал его место. Из общего гула вырывались отдельные слова: «Землю!.. Народ… Ленин…»
Только к ночи был разрешен вопрос о земле: постановили перед сенокосом выбрать земельных уполномоченных, которые определят количество и категории ведомственных[8] земель по всему наслегу. А тогда уже можно будет правильно распределить землю по душам.
Быстро выбрали наслежный ревком во главе с Афанасом. В ревком вошли Найын, Эрдэлир и другие бедняки. Секретарем избрали Луку Губастого, несмотря на то, что Найын отчаянно кричал:
— Не надо нам Луку, пьяницу и байского сынка!..
Но тут раздумывать не пришлось: грамотный.
…Испокон веков тихий отдаленный наслег заволновался, зашумел, словно река в половодье.
Гнет богачей, проценты, тяжкая кабала — все это оказалось не божеским решением и не жребием, от века павшим на землю. Все это можно было уничтожить дружными усилиями трудового народа.
Накопившиеся в сердцах обиды и горечь вспыхнули пламенем гнева.
По наслегу поползли различные слухи. Говорили, что члены улусного ревкома обыскивают дома и находят спрятанное добро и оружие. Стали поговаривать, что Афанас Матвеев тоже имеет разрешение на обыск талбинских баев. Секретарь наслежного ревкома Лука носился из края в край наслега, грозил тюрьмой и расстрелом всем, кто шептался об обысках и арестах богачей.
— Советская власть никого не обижает! — орал он. — Перед советской властью все равны!
Но однажды ночью баи свезли свои сундуки в тайгу, а масло и мясо зарыли. Обильный снег плотно укрыл все ямы и следы, и никто не узнал бы об этом, не случись маленькое происшествие.
Как-то вечером со двора Лягляриных убежал коротконогий бычок. Вернулся он поздно.
Утром всполошилась вся семья. Бычок заболел. Он лежал с раздутым животом, беспомощно раскинув свои короткие ноги.
Егордан спешно вымыл старую медную икону, потом схватил старого, облезлого петуха и вырвал у него из хвоста несколько больших перьев. Отчаянно кричавший и бившийся петух долго не мог угомониться, он все носился по хотону, перелетал из угла в угол. Петух был одинок и заведен только для охраны жилища от мелких бесов, которые, как считалось, очень боятся петушиного крика.
Напуганный всей этой суматохой, бычок резко дернулся и вдруг… брызнул из-под хвоста огромной кучей разбухшего зерна. Люди стояли, разинув рты от ужаса и удивления.
— Тише! — сказал наконец Егордан. — Удивительное дело! Откуда зерно? Кто же это накормил его? Тише!..
Не успели Ляглярины опомниться, как в хотон вошла сердитая старуха Мавра. Увидев бычка и кучу разбухшего зерна, она с криком накинулась на Егордана:
— У тебя, видно, скота так много, что ты зимой быка в лес выгоняешь!
— А кто его выгонял? Сам убежал со двора, — оправдывался Егордан.
— Твой бычок сожрал в лесу наше зерно. Чем ты заплатишь за двадцать пудов хлеба? — свирепела старуха.
— Какой хлеб? — спросил Никита.
— А ты не чеши языком, сопляк, я не с тобой разговариваю! Накормили быка моим хлебом и прикидываетесь незнайками! Идите поглядите и порадуйтесь!
Только теперь поняли Ляглярины, что случилось.
— Зачем же ты держала свое зерно в тайге? — спросил Егордан.
— Урод! Я его там хранила!
— Почему же ты, Мавра, хранила хлеб в лесу? Разве не было места в амбаре? — вмешалась в разговор Федосья.
— Дура, — оборвала ее Мавра. — Только тебе одной неизвестно, что теперь на амбар надеяться нечего.
Оскорбленный за мать, Никита вспыхнул:
— Из-за того, что вы, богачи, прячете хлеб от советской власти, должен пропадать наш бычок! Так и знай: если бычок подохнет, ты сама заплатишь нам за него. А еще мать мою обзываешь дурой! Сейчас не царская и не колчаковская власть… Как хотите, я пошел в ревком, к Афанасу…
Напуганная именем Афанаса, старуха схватила Никиту за руку и заголосила:
— Держи, Егордан, сына! При чем тут ревком? Зерно уже пропало, и говорить о нем нечего… Я даже за быка согласна заплатить, если что… только не надо Афанаса!
— Никита никуда не пойдет, — тихо проговорил Егордан после минутного размышления. — Но за быка тебе, Мавра, придется платить, если, конечно…
За день Мавра прибегала несколько раз и с трепетом справлялась о здоровье бычка. На радость всем, бычок выздоровел.
Поехав утром за дровами, Егордан увидел в лесу большую яму. В нее-то Семеновы и ссыпали зерно, сверху укрыли его сеном и заложили жердями. «Сынок» раскидал жерди, чуть живой вернулся домой, обожравшись отборным байским зерном. А теперь в его честь там пировали бесчисленные лесные воробышки.
Не раз Роман Егоров хвастался своим старым жеребцом, который умел разрушать любые изгороди, за которыми хранилось сено.
Это было действительно умное животное. Сначала жеребец клал на изгородь морду, как бы примеряясь, потом отскакивал назад и с разбегу легко перекидывал свое сильное тело на другую сторону. Затем он ловко раскидывал жерди и вводил за ограду весь свой табун.
Как-то раз табун лошадей Романа Егорова ночевал в загороди для сена Василия Тохорона. Когда утром рассерженный Василий выгонял оттуда лошадей, один жеребенок отстал и, не найдя выхода, долго кружил вокруг сена. Василий бросил в него огромной рукавицей. Испуганный жеребенок прыгнул через изгородь, зацепил копытом верхнюю жердь и уткнулся мордой в землю.
— Ты что делаешь, дурак? Чуть не загубил жеребенка! — услышал Тохорон знакомый голос Романа.
Хозяин табуна ехал из лесу верхом на своем любимом иноходце. Он уже, оказывается, давно наблюдал за Тохороном.
— А? — растерянно произнес Василий, но сразу выпрямился и, твердо посмотрев на Романа, спокойно сказал: — А пусть не лезет!
— Что? Да я тебе морду разобью!
Роман соскочил с коня и стал привязывать его к дереву.
— Морду, говоришь? — медленно растягивая слова, спросил Василий. — Ведь теперь это не так просто. А куда свою денешь?
Тохорон спокойно надел рукавицы и потер руки о бедра. Он никогда в жизни не стремился показать свою силу, но все знали, что ее ему дано столько, что с избытком хватило бы на троих, Да и сам Егоров понимал, что Василий Тохорон может раздавить его, как медведь телку.
— Спасите! Убить хочет! — крикнул испуганный Егоров.
Он торопливо отвязал коня, вскарабкался на седло и ускакал.
— Ну, я бы, пожалуй, тоже достал твою морду! — проворчал Тохорон.
Тохорон сердился редко, но зато уж если сердился, долго не мог успокоиться. Так и в этот день. Он ни с кем не разговаривал и все время что-то ворчал себе под нос. То ли он жалел потравленное лошадьми сено, то ли был недоволен собой за ссору с Егоровым, а может быть, его огорчало, что он так и не попробовал свою силу на бае.
Вечером, когда все три семьи сидели за чаем, вбежал запыхавшийся Алексей и, с трудом переводя дыхание, выпалил:
— Отец! Павел Семенов с Федотом разбирают и вывозят изгородь с нашей пашни!
Егордан помолчал, наверное обдумывая, как ему лучше поступить.
— Видно, они нарочно на нас сегодня нападают, — сказал он тихо и, надев старую доху, вышел.
Наложив воз жердей, Федот и Павел возились с веревками, стараясь покрепче увязать воз.
Овдовев, Федот проиграл свою скотину в карты и заделался гулящим мужиком. Уже второй год он батрачил у Павла Семенова. За последнее время он стал чванлив и дерзок с бедняками.
— Зачем ломаете чужую изгородь и куда собираетесь везти жерди? — едва сдерживая гнев, спросил Егордан.
— Хотим поставить конную изгородь, — нехотя ответил Павел, словно тут и в самом деле не было ничего странного.
— Мне вовсе нет дела до твоих коней. А ну, давай поставь все, как было.
Егордана бесило спокойствие Павла. Если бы тот пообещал весной снова привезти жерди обратно, Егордан, пожалуй, повернулся бы и мирно пошел домой. Но Павел сказал другое:
— Что же, мы зря трудились, ломая твою изгородь?..
— А я тебя просил ее ломать? — сказал Егордан, внимательно разглядывая свои жерди на чужом возу. — Просить должен был ты у меня, прежде чем ломать.
Егордан все еще ждал, что Федот и Павел поймут его и скажут что-нибудь мирное.
— Мне поручено. Говори с хозяином! — вызывающе бросил Федот.
— Поручение твоего хозяина для меня не закон, я ему не холуй! Мне с ним говорить не о чем, у нас с ним давно все переговорено! — с достоинством произнес Егордан, подходя к саням.
Павел быстро вскочил на не увязанный еще воз и, выругавшись, хлестнул быка.
Широкая спина Егордана выгнулась. Он подскочил к возу и опрокинул его вместе с Павлом. Жерди рассыпались. Испуганный бык, увлекая за собой опрокинутые сани, метнулся на дорогу.
Павел, весь в снегу, неуклюже вылез из сугроба. Перебирая короткими ногами в толстых штанах и скривив от ярости рот, он подошел к Егордану с отведенным для удара кулаком. С другой стороны к Егордану приближался Федот.
— Полегче! — послышалось вдруг из леса, почти вплотную подступавшего к пашне.
Все трое одновременно оглянулись. Широко расставив ноги, сзади стоял великан Тохорон, окруженный своей и чужой детворой. Он походил на большого вола среди телят.
Федот и Павел, как по команде, бросились прочь.
С первых же дней советской власти два соседних наслега сообща начали строить новую школу взамен полуразрушенной старой. На строительство вышло все трудящееся население. И хотя люди работали бесплатно, трудились они с радостью: ведь будет своя большая школа, в которую пойдут их дети.
Школа строилась на стыке обоих наслегов, у подножья огромных гор, невдалеке от одинокой избы старика Василия Боллорутты. Веками дремавший дикий уголок наполнился перестуком топоров, шумом десятка пил и веселым говором людей.
Майыс частенько приходила туда за щепками. Потом уговорила старика разрешить ей кипятить дома чай для рабочих. А через полмесяца Майыс уже выбрали членом стройкома.
Школа, обучение взрослых, разверстка продовольствия и одежды, заполнение всевозможных списков, проведение собраний и совещаний — кто может подсчитать все заботы председателя наслежного ревкома Афанаса Матвеева?
От темна до темна толпятся люди в здании ревкома. Со всеми поговорит Афанас, с кем посоветуется, а с кем и поругается.
…Строительству школы угрожает срыв — не хватает мастеров-плотников. Мало строительного леса, не хватает пил, топоров, продовольствия, табаку. Того и гляди остановится работа.
Афанас наперечет знает всех жителей наслегов — от старой бабки до ее малолетних внуков. Он знает, кто и где поставил в тайге самострелы и когда их проверил в последний раз.
Какой-нибудь строптивый человек, который час назад решил уйти со строительства, уже сидит рядом с Афанасом и мирно беседует с ним. К концу разговора он и не заикается об уходе, а думает только о том, что нужно сделать, чтобы школа была готова поскорее.
— А ну, постараемся, ребята, — говорит он потом, подойдя к плотникам. — Если все вместе по-настоящему возьмемся, любое дело осилим.
А сам и не замечает, что повторяет только что сказанное Афанасом.
Бесчисленные весенние ручейки, соединяясь, становятся речкой. Речки образуют могучие, светлые реки, а реки питают бескрайнее море. Так и Афанас Матвеев объединяет воедино разрозненные силы людей, наполняя их сердца светлой, всеобновляющей радостью созидательного труда. Он приходит на строительство, беседует с плотниками, и закипает работа с новой силой. Легкими птицами взлетают щепки, снегом осыпаются опилки. Запах смолистого дерева бодрит. Звон топоров напоминает стук копыт скачущих лошадей.
Неизвестно, где спит и когда отдыхает Афанас. Его никто не знает раздраженным, унылым или усталым. Люди видят его всегда приветливым, улыбающимся, с непотухающей радостью в глазах.
Совершенно другим он бывает с баями.
Подойдя вплотную к такому посетителю и уставившись на него горящими глазами, он отчеканивает слова железным голосом:
— Если обнаружу спрятанное добро, вам же будет хуже. Понятно? К утру доставь. К утру!..
За последнее время баи упали духом. Они старались уйти с больших дорог подальше, в тихие места.
Там они копили злобу…
В жаркий летний день поехали по наслегу уполномоченные определять площадь и урожайность земель. Никиту они взяли с собой в качестве писаря. Им было строго наказано совещаться без посторонних и не заезжать в гости, особенно в богатые дворы.
Когда учет всей общественной земли был закончен, наслежный ревком стал распределять землю по душам.
Однажды слепой Николай, сын Туу, человек вне списка, сидел на своем старом табурете и мял свернутую трубкой телячью кожу. В такт его равномерным движениям вздрагивала седая голова, бился на груди почерневший нательный крест.
Устав, старик на какое-то время замирал, потом проворно ощупывал кожу всеми десятью пальцами, которые уже давно заменили ему глаза, и снова начинал трудиться.
Неслышно вошел Дмитрий Эрдэлир. Но чуткий старик быстро повернулся к нему:
— Кто ты, друг?
Эрдэлир остановился:
— Бодрый мужик — Дмитрий Эрдэлир!
— А, здравствуй! Какие новости, дорогой мой?
— Новостей нет, вот только красные тебе подарочек прислали, — и Дмитрий сунул в руку старика бумагу.
— Красные, говоришь? — удивился старик. — А что это?
— Земля, старик, покос. Ведь ты знаешь, что пришла советская власть.
— Но меня же нет в списках. Разве это новые тойоны?..
— Нет теперь тойонов, — объяснил Эрдэлир. — Теперь ревком. Это значит — Решающие Времена и Мужественные Люди.
Эрдэлир и сам толком еще не знал, что такое ревком, но собственное объяснение ему понравилось.
Когда Эрдэлир ушел, старик дрожащей рукой протянул бумагу вбежавшему Никите. Тот прочитал бумагу, после чего старик взял ее и бережно разгладил на коленях.
— На Киэлимэ сто копен… да на церковной земле — тридцать семь копен… На четырех человек… И мы, оказывается, люди!.. Эх, хорошо бы все это увидеть… Своими глазами…
Вдруг лицо старика сморщилось, веки его задрожали, и из незрячих глаз покатились мутные слезы.
Прибежал вспотевший Гавриш:
— Покажи, отец, бумагу о земле…
Бумагу прочитали второй раз.
— Тебе на счастье, парень. — И старик обнял сына и крепко поцеловал его.
В то время, когда они прятали заветную бумагу в сундучок, пришли старуха и дочь. Стали читать в третий раз.
— Сказано: «на четырех человек». Людьми теперь мы стали, и для нас солнце выглянуло, — дрожащим голосом говорил старик.
Павел Семенов, который на первом собрании клялся, что не отдаст свой покос, пока жив, сейчас сам пришел и пригласил Гавриша на раздел земли. Он зазвал парня к себе и досыта накормил его оладьями.
Старуха Мавра, разливавшая чай, не выдержала:
— Вот беда, вот горе!.. Теперь на нашем покосе хозяином будет сын Туу.
— Спокойно, старуха! — оборвал ее Павел.
— Урод! Как же можно свой покос, доставшийся от прадедов, передавать другим? Да на что им земля? Ах, досада какая…
— Не разрывай ты мне сердце!.. С ума сошла, что ли? — снова прикрикнул на нее Павел. — Не только землю, но и самих, видно, скоро разорвут на части… Ну, уважаемый Гавриил Николаевич, пойдем, — обратился он к Гавришу, как к взрослому.
Парня рассмешило такое почтительное обращение, и он весело выбежал на улицу.
Бедняки начали понимать, что они хозяева жизни. Им доставались лучшие земли. Когда баи препятствовали разделу, бедняки шли к Афанасу…
На спущенном озере Сыгаева, на покосе Веселова, на лугу Семенова бывшие батраки и бедняки втыкали межевые жерди с пучками сена на концах.
На поделенных участках поднялась густая трава, буйными цветами покрылись луга.
За два дня до начала сенокоса разнеслась новость: Афанас Матвеев устраивает праздник, будут игры, песни и пляски.
К заходу солнца Кымнайы была заполнена народом. Афанас радушно встречал пришедших.
Перед играми решили устроить пир. За два пуда собранного со всех масла купили корову и на кострах сварили мясо.
— Друзья! Такой же пир мы устроим, когда закончим сенокос, — сказал Дмитрий Эрдэлир, — опять соберем со всех понемногу.
— Надо собрать и для школы!
— На учебу бедным детям!
— Соберем, соберем, а пока давайте веселиться.
— Афанас, начинай плясовую!
Люди взялись за руки, образовав круг. Тут были и молодые, и старые, и мужчины, и женщины. Афанас вышел на середину круга, и хоровод двинулся. Скрестив руки на груди, он запел сильным и звонким голосом новую, им самим сочиненную песню:
До поздней ночи звенела на лугу радостная песня простых людей, увидавших путь к счастью.
Осенью всем миром перевезли в Дулгалах и в два дня поставили юрту Лягляриных. А Федору Веселову запретили зимовать на этой земле и обязали в течение года убрать свое жилище. Переезд прошел торжественно, с участием всех соседей. Тохорон и слепой Николай переехали вместе с Лягляриными.
Афанасу Матвееву пришлось расстаться с родным наслегом и друзьями: он стал теперь заместителем председателя волостного ревкома. Председателем Талбинского ревкома выбрали Дмитрия Эрдэлира, а его заместителем — Луку Федоровича Веселова — Губастого.
Школу почти выстроили, но не хватило кирпича для печей, стекол и гвоздей. Все говорили о школе с гордостью и любовью. Ведь в будущем году откроется пять классов, а там каждый год будет прибавляться по одному классу, до седьмого.
Никита, окончив талбинскую четырехклассную школу, уже три года как не учился. Каждую осень, когда начинались занятия, он мучился, тоскуя по учебе. Мысли о школе не оставляли его ни днем, ни ночью. Во сне он видел себя за партой, он слушал учителя, он раскладывал тетради и книги… А наяву во время работы он бормотал неустанно:
— Учиться бы мне, учиться!
Из-за этого часто бывали у него нелады с отцом.
— А на какие достатки ты думаешь учиться? Что у нас есть? — горячо говорил взволнованный страданиями сына Егордан. — Богачи мы, что ли?
— А я разве говорю, что богачи?
— Ну, а как же я могу учить тебя?
— А кто говорит, что можешь?
— Зачем зря мучиться! Ведь чего нет, того и не будет, а от мучений твоих ничего не прибавится, — поучал Егордан сына. — Еще несколько лет — и женишься, свой дымок, детей заведешь…
Это была уже более реальная и заманчивая мечта, и потому голос Егордана смягчался. Он любовно глядел на сына своими добрыми глазами и нежно гладил его по голове:
— Ну, чего надулся? Гляди, губы до огня вытянул!
— У тебя губы больно хороши! — вмешивалась в таких случаях мать. — Ну что за человек! Вечно дитя свое дразнит… Губы как губы, и нечего приставать!
— Разве я в молодости таким был? Любая девушка могла полюбить меня с первого взгляда. Ведь ты, Федосья, сама это доказала! Помнишь, каждый вечер приходила к нам — и все к моей матери: «Варвара, помоги» да «Варвара, покажи». А сама глазами зырк-зырк в мою сторону. Так и обжигала мое сердце, хоть и тогда не очень-то нравились мне твои лохматые волосы.
— Да, волосы у меня — одно мученье, — соглашалась мать, стараясь пригладить ладонью свои непокорные кудри, — никакой гребешок не берет. Другие вымоют голову да расчешутся и ходят гладенькие, а у меня дыбом встают.
— А ты бороной расчешись, — шутил кто-нибудь из домашних.
— Или корове подставь голову, чтобы зализала, — советовали другие. — И чего ты, Федосья, будто и не якутка вовсе: волосы — как ягель, нос — как у гагары?
— В старину, говорят, моей прабабушке какой-то сударский сильно понравился, она с ним дружила, — смущенно сообщала Федосья. — И родился у нее сын, мой дед, не русский и не якут. А сударский уехал в Россию.
— Это не сударский! — возражали ей все хором. — Сударский, если полюбит, так не оставит. Это, должно, бродяга. То-то ты, Федосья, такая отчаянная!
— Ну уж, нашли отчаянную!.. Шли бы, в самом деле, на работу, дались вам мои волосы! А ты, Егордан, не смейся над парнем, он и без того извелся, все с книгами своими разговаривает. А они, видно, зовут его, зовут: «Учись, Никита!..» Вот через год откроется новая школа…
— А я думаю, что и в новой школе есть-пить надо будет, — мирно замечал отец, собираясь на работу.
Никита знал, что у него нет возможности учиться, но не мог отказаться от этой мысли. Он действительно больше с книгами разговаривал, чем с людьми. И во время короткого отдыха сидел, уткнувшись в книгу, и за едой смотрел не в тарелку, а в книгу. А иногда, направляясь в лес осматривать петли на зайцев и тетеревов, садился на землю, прислонясь спиной к дереву, погружался в чтение и забывал все на свете.
Откуда-то доносится выстрел охотника, шуршит сухими листьями серая лесная мышь, свистнет где-нибудь рябчик. А тайга однообразно шумит, шумит… Никита изредка поднимает голову на шорох упавшей сухой ветки и все читает, читает…
Незаметно для себя он уже довольно хорошо стал понимать по-русски, хотя говорить все еще стеснялся. Он выучил наизусть почти всю хрестоматию Вахтеровых. Уже появились любимые стихи — об утренней заре и вечерних сумерках, о темных лесах, светлых речках, о любимой матери и несчастных сиротах, о мужественных людях и жалких трусах, о страдальцах за народ…
Правда, в стихах часто попадались непонятные слова и строки, но бойкая фантазия мальчика восполняла эти пробелы.
растягивая слова и отставая от отца, с которым рано утром шел на работу, читал Никита. «В се-ле…» — задумчиво повторял он и соображал, что речь, по-видимому, идет о подошве горы за рекой, где потух костер, оставленный каким-нибудь охотником.
повторял он, сидя верхом на невозмутимо спокойном бычке и взволнованно вслушиваясь в звонкость стиха, удивлялся, каким это образом могли быть полосаты версты. Неужели это о боковых пеших тропках?
Одиноко страдая от несбыточного желания учиться, он вспоминал полные жалости строки: «Но кто-то камень положил в его протянутую руку…»
И что бы он ни делал, о чем бы ни думал, запавшие в сердце слова сами слетали с его губ:
Уже жили где-то в глубине сердца любимые образы русских писателей, ставших родными и близкими. Все они казались ему живыми — и горячо зовущий к свету Некрасов, и строго нахмуренный старец Толстой, и с грустью наблюдающий жизнь Чехов… И все они звали Никиту туда, в широкий мир, возбуждая мучительный интерес к далеким краям, к большим, многолюдным городам. И не было среди этих писателей ни одного, который хвалил бы богатых и пренебрегал бы простыми бедняками.
С первым снегом разнесся слух, что в Нагыле детей бедняков обучают и кормят бесплатно. Никита стал сам не свой. Он надоедал родителям своими просьбами отправить его туда. И тут-то неожиданно приехал в наслег по какому-то срочному делу Иван Кириллов, который снова стал учителем и жил теперь в Нагыле. А на другой день стало известно, что он хочет видеть Никиту. Тут Никита, который только об этом и мечтал дни и ночи, вдруг так сильно застыдился своих лохмотьев, что наотрез отказался идти к учителю. Он не спал и не ел, бродил за отцом, точно лунатик, и тянул:
— Иди-и проси-и!
Однажды вечером Егордан в сердцах накричал на сына и долго сидел молча, опустив голову. Потом он встал и тихо начал одеваться.
— Ты куда, Егордан-друг? — робко спросила Федосья.
— Видишь, друг Федосья, решил он житья нам не давать, — сердито покосился Егордан на сына. — Придется идти просить, хотя и знаю, что не возьмет. Бедняков там и без тебя достаточно…
Вернулся Егордан, когда все уже улеглись и только Никита бодрствовал, дожидаясь отца.
— Учитель Иван утром уезжает, — еще в дверях сказал Егордан, — и согласился взять тебя, хотя все места уже заняты и там давно учатся.
Радость оглушила Никиту. Торопливо встала мать, начали подниматься и другие. Дома нашлась всего одна мерка масла, а ведь нужна еда и на дорогу и до зачисления на казенные харчи. А хлеба не было. Это с осени-то…
— Друг Федосья, а на дне турсука ничего нет? — спросил отец.
— Вспомнил! А кашу я позавчера из чего варила? — сердито ответила мать.
— Так, так…
— Вот тебе и «так, так»!
— Ну ладно, ведь об этом можно и потише… Пойти, что ли, по соседям? Уже легли, наверное, — вслух размышлял Егордан.
— Да, надо попробовать. Только у старухи Мавры не проси, она ведь на нас сердита.
— Ну, я пошел…
И Егордан заходил в юрты, будил спящих соседей и просил «хоть горсточку».
Собрав две меры непросушенного, холодного зерна, он вернулся домой только перед рассветом и тут же принялся молоть.
Никита не спал всю ночь, хотя его насильно уложили, чтобы выспался перед дорогой. А мать до рассвета латала рваную одежонку сына. Не спал и Алексей, боясь, что брат уедет, не разбудив его.
А утром, взяв с собой свернутую старую оленью кожу, которая служила постелью, четыре лепешки, три куска мяса и мерку масла, Никита собрался в путь.
По старому обычаю все сели.
— Ну, не нас же тебе караулить… Учись! Будь хорошим человеком… Стой за бедных… — Отец встал, поцеловал сына, потом печально потер нос большим пальцем и отошел в сторонку.
Федосья, обтирая ладони об юбку, спотыкающимися шажками подошла к Никите и, сжав обеими руками его голову, долго смотрела на него, глаза ее наполнились слезами, теплое дыхание щекотало нос сына. Потом она прильнула к нему, прошептав одними губами:
— Милый, береги себя, — и тихо подтолкнула его к дверям.
Любовь, забота, тоска выразились в этих словах. Дрогнуло сердце, закружилась голова, и было мгновение, когда Никите захотелось плюхнуться на пол и закричать: «Не пойду!»
Зацепившись за дверной косяк, он выскочил во двор, позабыв поцеловать спящих малышей Сеньку и Майю. Теперь бы только не оглянуться, только бы перейти через поле…
Никита знал, что все вышли за ним гурьбой и стоят возле юрты, а Алексей идет сзади.
Морозное ясное утро. Густой, холодный воздух вливается в грудь, словно кумыс. Недавно выпавший снег сверкает бесчисленными звездочками, он пушист и мягок, как новое заячье одеяло. На белой поляне торчат кое-где стебельки сорняков. Суетливые чечетки то садятся на них, то снова взлетают. Они, кажется, больше развлекаются, чем кормятся, и будто нарочно раскачивают стебельки и осыпают семечки. На опушке леса дремлют поредевшие крупные лиственницы, вытянув обсыпанные снегом ветви, точно руки в рваных рукавицах. А на востоке голубое небо подрумянилось, как пенка на молоке.
Никита и Алексей шли один за другим по узкой дорожке. Снег поскрипывал у них под ногами. Молча пересекли они Дулгалах.
— Никита! — сказал вдруг Алексей, забежав вперед, и, повернувшись к брату, пошел бочком.
— А? — глухо промычал Никита.
— Никита, ты когда вернешься?
— К рождеству, милый… — Тугой комок застрял у Никиты в горле. Оттолкнув Алексея в сторону, он опередил его и сердито проворчал: — Иди сзади!
Братья молча плакали, но каждый делал вид, что не замечает слез другого.
Долго шли они так.
— Давай поиграем! — неожиданно сказал Никита и положил на землю пожитки.
— Давай! — обрадовался Алексей.
Они бегали, прыгали, падали на спину с распростертыми руками в снег и смеялись над отпечатком своих тел. Потом Алексей сзади набросился на брата, и они начали бороться. Никита нарочно упал лицом вниз, но тут же поднялся. Весь он был облеплен снегом и, смешно кривляясь, скакал на месте, отплевываясь и хлопая ресницами. Ребята громко смеялись, и на сердце у обоих стало немного легче. Но потом они опять молча зашагали, подавленные предстоящей разлукой.
— Никита!
— А?
— Я буду приходить сюда и смотреть на наши отпечатки в снегу. До рождества небось целых сто дней. Да ты и тогда не приедешь, я знаю: будет мороз, а надеть тебе нечего… — Алексей засопел, собираясь заплакать.
У Никиты тоже навернулись слезы, и потому все, что он видел вдалеке — ивы, лес, пустые летние строения, — расплывалось и вытягивалось.
Когда они пришли, Кирилловы сидели за утренним чаем. Румяный учитель, поглаживая мягкие волосы, сказал:
— Пришел… А это кто с тобой?
— Мой брат Алексей. Он нынче во втором классе будет учиться.
— Молодец!
— Ну, ребятки, садитесь к столу, — пригласила Кэтрис.
Когда братья сели пить чай, старуха ласково оглядела Никиту и сказала:
— Ну, дружок, ведь этак ты вспотеешь, а потом на дворе быстро замерзнешь. Ты лучше разденься.
Никита встал и снял рваную заячью шубку.
— Да ты, милый, оказывается, без рубахи? — громко удивился учитель и почему-то смутился.
Никита запахнул на себе старый-престарый пиджачок, давным-давно полученный отцом за какую-то работу, кое-как прикрыл наготу и уже не отнимал руку от груди.
— Ты, Иван, совсем не знаешь, как тут люди живут, — тихо сказала Кэтрис. — Вот берешь мальчонку… А может, подумать бы следовало.
— Ох, беда! — учитель стал оглядывать парня с ног до головы.
Судьба Никиты была в его руках: «Оставайся, Никита, в таком виде я тебя не возьму», — может он сказать. Но может и сказать, как Некрасов: «Не стыдися! Что за дело? Это многих славных путь».
Паренек замер. Так и не отнимая руку от груди и не мигая, уставился он в лицо учителя. Он знал, что это нехорошо, и стыдился, но не мог отвести взгляда.
Как долго пили чай! Стоило только заговорить старухе Кэтрис — и Никита вздрагивал. У него сжималось сердце. А вдруг Агашка тогда все рассказала?
Это было прошлым летом. Смешливая и говорливая сестра учителя Агаша, Никитина сверстница, притащила в юрту Лягляриных огромного кота в корзинке и сказала Никите:
— Вот принесла вам, а то цыплят наших ловит. У, дурак Васька!
Никита решил поозорничать и, когда Агаша собралась уходить, заслонил дверь.
— Кота я не возьму! — заявил он и молодецки передернул плечами.
— Ой, он же ведь цыплят наших ловит! — полушутя возмутилась Агаша.
— А здесь будет наших мышей ловить! Сама говоришь, что Васька дурак.
— А ты что же, сам хочешь их ловить? — И девочка залилась звонким смехом.
Никита вырвал вдруг из рук Агаши пальто, которым она прикрывала кота, и выбежал наружу. Девочка пустилась за ним. Они бегали вокруг юрты. После третьего круга, когда Агаша уже догоняла Никиту, он набросил пальто ей на голову. Агаша обиделась и сразу ушла. Поэтому Никита все лето старался не попадаться Кэтрис на глаза.
А вдруг старушка вспомнит сейчас этот случай и скажет: «Иван, ты не смотри, что он смирный на вид. Он ужасный шалун. Летом Агашу обидел»! Тогда плохи будут Никитины дела! А тут Агаша как назло стала еще более смешливой.
— Ничего, пусть увидят его бедность, — сказал учитель и, отодвинув пустую чашку, вышел из-за стола, скрипнув солдатским ремнем.
Никита облегченно вздохнул, отведя глаза в сторону.
Когда учитель надевал свой овчинный тулуп, Никита не вытерпел и, подтолкнув Алексея, побежал к двери. Но в это время заговорила Кэтрис:
— Никита, поди-ка сюда!
Опустив голову, он подошел к старушке.
«Вспомнила, — подумал он, — вспомнила!»
— Слушай меня внимательно! Учись как следует, чтобы отплатить Ивану за его доброту. Будешь ему помогать, когда сам станешь учителем. А то он один…
— Я не один, мама, нас много! Ну, отпусти его, разве не видишь, человек волнуется? — сказал Кириллов и вышел во двор.
Мать пошла за ним.
Гнедая лошадь с черным хвостом мотала головой и нетерпеливо разгребала копытом снег.
Пока учитель прощался с матерью, Никита подошел к Алексею. Мальчик стоял, закусив рукавицу. Круглое лицо его побледнело, губы мелко дрожали.
— Ну, милый… ну…
— Ну, поезжай… — глухо, как мать, пробормотал Алексей. — П-поезжай, убай…
Братья поцеловались.
Раскрыв ворота настежь, учитель вывел под уздцы вырывающуюся лошадь, едва удерживая ее. За воротами лошадь рванулась, а Никита, сидевший в санях, упал на спину, задрав кверху ноги. И тут же он услышал не то испуганный, не то смеющийся возглас Агаши. Лошадь мчала их галопом по снежной целине. Вытянув голову и сопротивляясь натянутым вожжам, она вынесла их на дорогу и перешла на рысь.
Оглянувшись, Никита увидел катящийся по дороге черный комочек: это Алексей бежал домой. Прячась от учителя, Никита стал утирать слезы. Когда он немного успокоился, учитель толкнул его спиной и громко спросил:
— Ну как, сидишь?
— Сижу…
Кириллов обернулся, заглянул Никите в лицо и ласково проговорил:
— Ничего, ничего! Не будем расстраиваться, дружок! Наверно, тяжело расставаться с братом? У меня нет брата, только вот сестренка Агаша. Ну ничего, давай побеседуем… А помнишь ли ты, друг, Григория Константиновича Орджоникидзе?
— А как же! — воскликнул Никита, задвигавшись в санях. — Всех помню: и товарища Боброва, и товарища Ярославского, и…
— Видишь, какие у нас с тобою друзья? А сами чуть было не загрустили, а? Давай-ка лучше я тебе расскажу, кто из них где находится и что делает. Садись поближе…
И они проговорили всю дорогу. Учитель говорил просто и искренне, как равный с равным. Когда Никита спросил Кириллова, почему Кэтрис сказала, что, может, следовало бы еще подумать, учитель, помолчав немного, ответил:
— Она, видно, боялась, что ты по дороге замерзнешь. Верь, Никита, что мать ничего плохого не думала. Она у меня добрая. А ты вроде побаиваешься ее? Почему?
Никита неожиданно рассказал учителю про свой летний проступок. Иван выслушал его с большим интересом и, смеясь, сказал:
— Нет, Агаша не скажет. Помню, ты когда-то пострадал из-за нее. Но теперь она выросла, да и ты теперь, надо думать, не кидаешься калошами?
Когда они вечером проезжали по лесу, из-за поворота дороги выскочил верховой с наганом на ремне. Это был Афанас Матвеев.
— О, да это ты! — приветливо закричал он Кириллову и, соскочив с коня, присел к ним в сани.
Хотя Афанас заметно похудел и глаза его будто стали еще острее, он казался помолодевшим и особенно веселым. Сейчас он ехал на несколько дней к себе в наслег. Узнав, что Никита будет учиться, он ударил рукавицами по коленям и воскликнул:
— Это хорошо!.. Скоро будет много грамотных из бедняков. А когда мы, малограмотные, постареем, они и разговаривать с нами не захотят. Ох, разбойники! — подмигнул Афанас Никите и надвинул ему шапку на глаза. Потом закурил деревянную трубку, почему-то снял с головы шапку, повертел ее в руках и медленно заговорил совсем другим тоном: — Да, наш наслег — темная сторона. Заместитель председателя наслежного ревкома — Лука Губастый. Уж очень разоряется этот тип о том, что он красный!
— Кроме Луки Веселова, нет грамотея у нас…
— Пока нет, — повторил вслед за учителем Афанас и разогнал рукой табачный дым. — Грамотный, так пусть секретарем будет, а не заместителем. Вот вернусь в наслег и такую заварю кашу, таких оладий напеку, или сделаю наслег большевистским или сам пропаду… Ну, прощайте! Учись, парень, учись! Примут, не бойся! Может, нужным человеком станешь.
Надев шапку, Афанас прихлопнул ее ладонями, спрыгнул с саней, вскочил на коня и скрылся за деревцами.
Поздно вечером учитель и Никита приехали в Нагыл и остановились у какого-то старого дома, к которому была пристроена юрта, обмазанная глиной.
В юрте за длинным столом сидело много бедно одетых людей. Среди них были Никуша Сыгаев и Михаил Судов. Кириллова они встретили приветственными возгласами и рукопожатиями.
Никита остался стоять у дверей. На него никто не обратил внимания.
Хозяин, молодой человек с подстриженными черными усиками и с большими близорукими глазами, курил трубку, вытянув ноги в коротких черных камусах с рысьими отворотами. Хорошо одетая маленькая женщина разливала чай. Вдавленные, круглые глаза на ее бесцветном широком лице не меняли выражения ни тогда, когда она внезапно разражалась хохотом и ее пухлые щеки ползли кверху, ни тогда, когда она, вдруг оборвав смех, нервно озиралась по сторонам.
Молодой человек с усиками, покуривая трубку в виде собачьей головы, потешал всех, рассказывая непристойности. После каждой приводящей его самого в восторг скабрезности он выкрикивал:
— Я солдат! Солдат дикой дивизии!
И все, кроме учителя Кириллова, покатывались со смеху.
Уже давно вскипел второй самовар, поставленный для учителя.
— Чай мне, Аграфена, пожалуйста, подайте в комнату, — сказал Иван Кириллов. — А где Никита? — вспомнил он вдруг. — Да неужели ты, милый, с тех пор там стоишь?! Ой, беда! Пойдем, Никита, закусим. Чай нам в комнату… — бросил он еще раз Аграфене и ушел в другую половину дома.
— Ладно, ладно! — раздраженно прошипела женщина.
И вдруг Никита узнал в ней ту самую Арыпыану, у которой три года назад он останавливался, сопровождая Григория Егорова в Якутск. На следующий день выяснилось, что худосочный мальчик, который тогда клялся когда-нибудь избить Арыпыану, умер в прошлом году от чахотки. Арыпыана же и ее муж Захар Афанасьев поступили сторожами в общежитие учителей, куда привез сейчас Никиту Кириллов.
Взгляды всех присутствующих обратились на паренька. Казалось, что, покончив со своими разговорами, все несказанно обрадовались его появлению.
— Да неужели это парень из Талбы?
— Какой красавец!
— Ой, ой, какой он суровый! Глаза так и горят!
— Да, видно, грозный мужчина!
Никита молча вышел на улицу, принес свой мешочек с провизией, развязал его зубами, вытащил лепешку и положил ее на шесток оттаивать.
— А парень-то, видать, богат!
— Много же у тебя провизии, друг! — восклицали господа, перебивая друг друга.
Они окружили Никиту тесным кольцом и разглядывали его так бесцеремонно, словно перед ними был не бедный паренек, а какой-то редкостный зверек.
Никита злобно смотрел на окруживших его людей.
— Большие у тебя там еще запасы на дворе? — поинтересовался Михаил Судов. — Может, возьмешь меня в компанию, а?
— У меня четыре лепешки! Три куска мяса! У меня одна мерка масла! — выпалил Никита — А у тебя?
Господа не догадались, что паренек смеется над ними, они были уверены, что он хвастается своей провизией.
— Какой богатый! А глаза-то, глаза-то как горят!
— На всю зиму хватит.
— Что вы! Он часть продуктов на будущий год оставит.
«Считаете меня дурачком? А много ли у вас у самих-то ума, дряни вы этакие? — хотелось крикнуть Никите. — Эх, запустить бы в них табуреткой!» — думал он. Но, боясь, что учитель рассердится и тогда его не примут в школу, Никита решил продолжать в том же духе и, притворяясь глупеньким, еще больше смешил взрослых дураков.
— На всю зиму едва ли хватит моих продуктов, — стараясь казаться озабоченным, говорил он. — Дотянуть бы хоть до пасхи, а там и весна.
Господа давились от хохота. Но Никуша Сыгаев вдруг помрачнел и сказал:
— Друзья! А парень-то смеется над нами.
Гости в смущении притихли. Сразу вытянулись их сморщенные от смеха лица.
— И в самом деле! — заметил один.
— Очевидно, так! — поддержал другой.
— С этих-то лет! — возмущался третий.
— Нонешний, ничего не скажешь! Сейчас все такие. И привез же Кириллов находку! Зато из народа!
— Да и сам он, видите, ушел, — гнушается нас, буржуев.
Как образованные люди, они работали в новых улусных организациях и учреждениях. Отдыхая от утомительных трудов «по строительству новой жизни», они частенько собирались здесь у сторожа, того самого человека с усиками.
Из соседней комнаты выглянул учитель.
— Ну, Никита, иди же пить чай, — тихо позвал он.
Никита снял шубу и швырнул ее на нары около дверей. Демонстрируя свою бедность и независимость, он хлопнул себя по голой груди, схватил с шеста лепешку и ушел с видом победителя.
— Ну и молодец!
— Хорош, ничего не скажешь!
— Современный! Ну ладно, пошли! К лешему его!
Господа с грохотом отодвинули табуреты и стали одеваться.
За чаем учитель недовольно сказал Аграфене:
— Для чего вы их здесь собираете?
— Не гнать же гостей! — дерзко ответила женщина. — Попробуй-ка выгнать Сыгаева и Судова!
— Может, и попробую.
— Вот и попробуй!
— А ты чего их потешаешь? — обратился он к пареньку. — Зачем глупым прикидываешься?.. Однако здесь очень холодно. Ты, Никита, пожалуй, спи в той комнате, там потеплее. Аграфена, постели ему там…
— А зачем буржуи работают у нас, у советской власти? — В голосе Никиты слышалось возмущение.
— Грамотных у нас мало, — устало сказал Кириллов. — Вот ты и учись… А теперь иди спать. Аграфена, постели ему, пожалуйста, потеплее.
— Ладно, ладно! — огрызнулась женщина.
Так и не постелила сердитая Арыпыана Никите, и он долго сидел, забившись в темном углу последних нар, у самых дверей.
Потом вернулся хозяин с двумя подвыпившими молодыми людьми. Заглянув в комнату учителя, Арыпыана шепотом сообщила:
— Спит.
Тихо переговариваясь, они распили принесенные с собой две бутылки какой-то беловатой мутной жидкости. Один из гостей, маленький человечек, заика, с удивительно низким лбом и узкими проворными глазками, вытягивая губы и тряся головой, хвалил какую-то старуху Матрену, прекрасно готовившую для старой Сыгаихи «вот э-э-т-тот чо-о-омогон».
Покончив с бутылками, гости и хозяин расшумелись. Они галдели все разом, безбожно коверкали русские слова. Аграфена очень рассердилась на какую-то обидную шутку одного из гостей, фыркнула совсем по-кошачьи и скрылась за перегородкой, сильно хлопнув тонкой дверью. Мужчины громко захохотали.
Пьяницы решили играть в карты. Когда они освобождали стол и уже рассаживались, чтобы начать игру, тот самый гость, который обидел хозяйку, вдруг заметил Никиту и, вглядываясь в него, громко загоготал:
— Ну, парен! Где брыехал? Ха-ха! Чудак кокой ситит!
— Спи! — закричал Захар на Никиту. — Ты чо, караул?
Никита тихо расстелил оленью кожу, лег не раздеваясь, свернулся калачиком и плотно закрыл голову своей рваной шубейкой.
Люди спорили, кричали друг на друга, часто пересаживались с места на место, норовя придавить Никиту, а потом затянули пьяную песню.
А паренек тихо плакал, вспоминая братьев, маленькую сестренку, мать, отца, всех своих близких и таких дорогих ему людей. «Если бы я был Манчары, — думал Никита, — я бы помчался на белом коне к себе в Талбу. А перед отъездом отхлестал бы нагайкой всех сегодняшних уродов и спросил бы их: будут они еще издеваться над бедными людьми?»
Наконец гости собрались уходить, громко удивляясь тому, что уже светает. Любезно попрощавшись, хозяин запер за ними дверь и скверно выругался.
За утренним чаем учитель сказал:
— Захар, вы мне спать не дали.
— Ну и не спи! — закричал Захар, одергивая черную сатиновую рубашку, подпоясанную желтым сафьяновым ремнем.
Странный сторож!
Днем Кириллов в сопровождении Никиты ходил по разным учреждениям. Никита каждый раз оставался в прихожей.
Под вечер они пошли в улусный ревком, и учитель почти насильно потащил Никиту за перегородку. Там за столом сидело много людей. Был среди них и Никуша Сыгаев. Никиту тоже усадили за стол.
Все ели очень тонкую и твердую, как жесть, лепешку, нарезанную маленькими кусочками, обмакивая эти кусочки в растопленное на сковородке масло.
— Вот этого мальчика я привез в интернат, — сказал Кириллов. — Он паренек смышленый, но по своей крайней бедности…
Председатель ревкома, огромный детина с ястребиными глазами на широком лице, перебил его глухим голосом:
— Гм… Интернат переполнен!
— Очень бедная семья, всю жизнь в батраках. Его бедность…
— Видно, что не богатый, если только не нарочно так оделся, — снова перебил учителя председатель.
— Что вы, что вы! Очень способный парень! Представьте себе, читал и немало русских писателей…
Никуша Сыгаев сморщился, как от зубной боли, большим пальцем потрогал усы и громко заговорил:
— Когда ребенок развит, сразу видно. А этот, конечно, глуп. Какое там русских писателей! Вид у парня самый что ни на есть тупой!
— Где уж нам иметь благородный вид! С нами не нянчились, — иронически заметил чернявый человек невысокого роста.
— Николай Иванович ошибается, просто мальчик смущен, — сказал старик с остренькой седой бородкой и поднял руку, как бы прося слова. — Семен Трынкин прав… Сперва примите в интернат, обучите, а потом уж и приглядывайтесь к его виду.
— Вчера он нас всех обругал у Захара. — Никуша встал и засунул руки в карманы. — Слова никому не давал сказать. И вид у него такой сердитый…
«Дался же, собаке, мой вид!» — подумал Никита со злобой и, неудачно ткнув вилкой кусочек лепешки, плеснул масло на стол.
— Вот вам и развитой! — обрадовался Никуша.
Председатель пожал плечами. Кириллов побагровел и что-то забормотал себе под нос.
— Ничего особенного не случилось… — сказала белолицая высокая женщина, которая разливала чай, и поднялась, чтобы вытереть со стола масло.
Никита схлебнул остатки чая с блюдца и, сильно застыдившись, выскочил из-за стола. Он побежал обратно, на квартиру учителя.
— Эй, парень, сходи в школу и принеси формы для печенья! — не дав Никите опомниться, приказала сторожиха Аграфена.
— А что это такое — формы?
— Вот дурак! Скажи — формы для печенья, и все.
— А где школа?
— Болван! У меня в кармане! Конечно, на улице!
Никита вышел на улицу. Несколько больших домов равнодушно глядели на него широкими окнами.
Постояв немного, Никита вернулся.
— Не нашел я никакой школы…
— Урод! А еще учиться хочет! Придется самой идти.
Когда вечером вернулся учитель, сторожиха встретила его жалобой на Никиту.
— Мы с ним, видно, не уживемся! — сказала она.
Ничего не говоря, учитель прошел к себе.
— Дурак, вскипяти самовар! — приказала Никите Аграфена.
Никита стал класть горячие угли в большой самовар, стоявший около шестка. Женщина быстро подбежала к нему, выхватила у него из рук щипцы, замахнулась, но, видно опомнившись, отбросила щипцы в сторону, схватила самовар и начала его вытрясать. Самовар оказался без воды.
— Ну и растяпа! Еще учиться приехал, черномазый черт! Учиться ему надо… тьфу! — женщина плюнула на пол и растерла плевок ногой.
Вышел учитель. Было видно, что он взволнован.
— Ты, Аграфена, не трогай его, — сказал Кириллов. — Он приехал учиться, а не для того, чтобы ты над ним издевалась.
— А ты не очень-то кричи на меня! Получше тебя видала! — заорала сторожиха.
Некоторое время они стояли, уставившись друг на друга. Потом учитель ушел к себе.
Никита и Аграфена стали ярыми врагами. Женщина шипела и косилась на паренька, называя его не иначе как черномазым или корявым чертом.
Через несколько дней Никиту приняли в интернат, и он перебрался на другую сторону улицы. Напоследок Аграфена сунула ему в мешочек вместо масла грязный кусок какого-то топленого жира, перемешанного с угольками.
— Это не мое масло! — возмутился Никита.
— Не твое, так чье же, дрянь этакая?
— Сама дрянь! — выпалил Никита, решившись впервые дать Аграфене отпор. — Воровка! Украла мое масло! Мне твоего грязного жира не нужно.
— Ах ты, гадина! Еще воровкой обзываешь! Я тебе морду разобью, — наступала на него Аграфена.
— Ну-ка, попробуй! Теперь советская власть! Я не боюсь тебя!
Взяв под мышку свою оленью шкуру, Никита направился к воротам.
— Уродина, все равно ничему не выучишься!
Дойдя до ворот, Никита обернулся, Аграфена все еще отплевывалась.
— Берегись! Когда выучусь, расправлюсь с такими, как ты! — пообещал на прощание Никита.
— Ничему ты, дуралей, не выучишься!
— Выучусь…
Никита не мог понять, почему Афанасьевы невзлюбили его. Как будто он ни в чем не был виноват перед ними. Может быть, они вымещали на нем свою злобу на новую жизнь?
Под интернат приспособили какую-то бывшую лавку. Им заведовал добрый, очень близорукий, малограмотный старик Ефим Угаров. Дети обращались к доброму старику в синих очках по любому поводу, даже жаловались ему друг на друга. В интернате обучалось более сорока оборванных парнишек, здесь целый день стоял шум и гам.
Угаров всегда торопился и волновался, часто восклицая:
— Ой, боза мой!
Когда он появлялся, звеня ключами, точно сосульки висящими у него на поясе, к нему со всех сторон сбегались ребята:
— Хлеб сырой!
— Масла мало!
— Мясо тощее!
— Котел грязный!
— Ночью черт на счетах щелкал!
Ефим нервно подмигивал правым глазом и, склонив голову набок, поворачивался кругом, прикусывая зубами жесткие свисающие усы.
— Ой, боза мой! — прикрывал он ладонями уши и почему-то приседал. — Даже на черта мне жалуются! А что я с ним сделаю? Чертей нет. Ой, боза мой!.. Вот заболтался с вами и опять опоздал. Все с меня взыскивают… Перестаньте шуметь, учите уроки!
Вырвавшись из кольца ребят, он прошмыгивал в свою рабочую комнату и запирался. Мальчишки неистово колотили в дверь и кричали:
— Котел грязный!
— В доме холодно!
— Разговаривать не хочешь?
— Будем жаловаться!
Дверь тихо открывалась. Ефим осторожно выходил, приняв важный вид. Он одергивал полы своего рваного ватника, поправлял старый сафьяновый ремень, бренчащий ключами, и, покряхтев, начинал ораторствовать:
— Мясо тощее? Правда! Масла мало? Это так! Хлеб сырой? Ладно! В доме холодно? Действительно холодно! Котел грязный? Ложь! Вчера вымыли. В доме черти? Наглая ложь! Чертей никогда не было и не будет.
Дело обычно кончалось тем, что он обещал ребятам повесить на дверях двухпудовую гирю, чтобы тепло не уходило, а счеты, на которых по ночам черти щелкают, уносить с собой.
Гурьбой осмотрев котел, дети убеждались, что он действительно чист. Выяснилось также, что Угаров не виноват в том, что богачи по продразверстке подсовывают недоброкачественное мясо да еще грозятся переломать все ребра Ефиму за то, что он требует для интерната хороших продуктов. Дети всячески ругали и проклинали буржуев и обещали старику, когда вырастут, рассчитаться с ними. Ефим уходил, ободренный обещаниями детей… А ребята продолжали шуметь, но уже не ругали Ефима, а, наоборот, восхищались его необыкновенным умом.
В медном, высоком, по пояс человеку, котле, заказанном когда-то из причуды каким-то богачом и реквизированном для интерната, кипит вода. Это чай. На трехсаженном столе расставлены железные кружки, железные тарелки и деревянные ложки. Это посуда. В просторной комнате вдоль стены устроены высокие, по грудь человеку, дощатые нары. Это общая постель. Большинство ребят одето в телячью кожу. У немногих счастливцев рубашки.
Оборванные и не всегда сытые, ребята тем не менее уже чувствуют себя людьми новой жизни, хозяевами этой жизни. Они не только не завидуют богатым детям, которые подкатывают к школе на рысаках, они презирают этих барчуков в тулупчиках на песцовом или лисьем меху, называя их «зеленопузыми буржуями». Это считается у ребят самым страшным оскорблением.
По вечерам ребята поют песни про Ленина, про советскую власть, вперемежку с «Дубинушкой» и «А мы просо сеяли». Частенько заходит к ним Афанас. Школьный сторож Егор Сюбялиров тоже не прочь побеседовать с ребятами. Новая учительница, восемнадцатилетняя Вера Дмитриевна, ставит у них спектакли, устраивает массовые игры и хоровое пение.
Однажды учительница зашла в интернат, когда там играли в фанты. Ребята уговорили Веру Дмитриевну поиграть с ними. Учительница согласилась и сдала «казначею» свою беличью шапку.
— Что делать хозяину этой вещи? — кричал «казначей», держа под одеялом очередной фант.
Глубокомысленно глядя в потолок, «судья» Никита выносил «приговор». Хозяин вытащенного «казначеем» фанта под общий хохот выполнял порою весьма комичные и трудные требования, и только тогда ему возвращалась его вещь. Таковы условия игры.
— Что делать хозяину этой вещи?
— Пусть хозяин этой вещи пройдется до дверей, изображая хромую собаку на трех ногах! — провозгласил «судья».
«Казначей» подбросил шапку учительницы. Все ахнули.
Вера Дмитриевна покраснела, постояла мгновение в нерешительности, взявшись обеими руками за свою длинную косу, потом печально сказала:
— Значит, вы хотите, чтобы я стала собакой?
Все растерянно молчали.
— Хотим! — раздался чей-то одинокий голос.
— Я выполнять этот приговор не стану, — тихо, но твердо начала Вера Дмитриевна. — Пусть моя шапка останется у вас. Я думаю, что ученикам не должно быть приятно, чтобы их учительница изображала хромую собаку.
— Вернуть шапку! — крикнул самый старший из ребят, староста интерната Василий Кадякин.
— Вернуть! — закричали все, вскакивая с мест.
«Казначей» вскочил, уронив все фанты на пол, и подошел к учительнице, протянув ей шапку.
— Нет, я так не возьму, — заявила Вера Дмитриевна, окончательно обескуражив ребят. — Неужели нельзя придумать другой приговор! Пусть даже более трудный, но не обидный…
— Пусть хозяин этой вещи споет хорошую песню! — провозгласил «судья».
— Пусть споет! — зашумели остальные, неистово аплодируя. — Вера Дмитриевна, спойте!
Тоненькая, черненькая, а потому, по якутским понятиям, далеко не красавица, девушка тихо вышла на середину круга, заложила руки за спину и так хорошо улыбнулась, что стала вдруг прекрасной. Дети смотрели на нее и как зачарованные слушали русскую песню:
— Теперь мне пора, — сказала она, окончив петь и торопливо одеваясь. — А вы играйте, только по-хорошему, чтобы никому не было стыдно.
А ночью, лежа рядышком на общих нарах, ребята долго хвалили учительницу и ругали себя.
— Нас к свету тянут, — послышался в темноте голос Кадякина, — а мы все, как слепые щенки, под темные нары лезем.
Так росло в их сердце чувство уважения к человеку и к самим себе.
Часто собирался народ в просторном здании улусного ревкома. На этих собраниях произносились горячие речи против буржуев. Ребята не пропускали ни одного такого собрания, у них даже был там свой угол, где они по-хозяйски рассаживались.
Однажды улусный ревком устроил диспут на тему «Эксплуатация и религия». На диспут пригласили двух попов и несколько крупных баев. У попов спрашивали: «Почему обманывали народ и помогали баям?» У баев спрашивали: «Почему помогали попам и угнетали народ?» Бая говорили о том, что они помогали не только церкви, но и бедным людям, давая в долг деньги, хлеб и сено, А талбинский поп, теребя свою короткую бородку, неожиданно заявил:
— Я давно знал, что бога нет. Я говорил о боге, боясь царской власти. А бога, конечно, нет.
Тогда вскочил седой, старый нагылский поп. Он плюнул на пол, топнул ногой и басом гаркнул под общий смех:
— Тьфу, антихрист! Ей-богу, бог есть!
— Нету!
— Сгинь, лукавый!
— Сам сгинь!
С трудом успокоили попов и вызвали Ивана Сыгаева.
Тяжело поднялся бывший князь. Придерживая красными руками большой живот и оглядывая всех своими мутными серыми глазками, он тихо заговорил:
— Мой отец, голова Дормидонт, был знаменитым богачом, как, вероятно, многие знают. Я принял готовое богатство. И я свое богатство не приумножил, а только убавил, помогая бедным людям. Я никого не обижал, когда был князем и головой, я всегда стоял за бедных…
— За бедных стоял!.. — послышался звонкий голос из угла. Это вскочил Никита Ляглярин. Глаза у него горели, зубы были оскалены, как у зверька. — За бедных стоял, буржуй толстопузый?! А кто наш Дулгалах отнял и отдал другому буржую? Ты знаешь, как плакала моя мать, как все мы плакали? Ты отнял у нас землю, а советская власть вернула ее нам.
Ребята тянули Никиту за лохмотья, стараясь усадить его. Чуть слышно позванивал колокольчик председателя. Собрание гудело. А Никита, отдирая от себя чьи-то руки, рвался к Сыгаеву и кричал:
— Теперь пришло время тебе плакать, а нам — петь… Скажи, кто угнал единственную корову слепого Николая, сына Туу? Ты!.. Кто вместе с попом и Тишко клеветал на нашего учителя? Ты!.. Чья пьяная старуха пинала батраков ногами в лицо? Твоя!.. «За бедняков стоял»! Все помним, не обманешь… И не хвастай, что сын твой в ревкоме работает…
Насильно посаженный ребятами на место, Никита долго еще поглядывал на смутившегося старика полными ненависти горящими глазами.
— Что мальчику ответишь, Сыгаев? — спросил кто-то из президиума.
— Мальчику он ничего не ответит! — рявкнул с места зять Сыгаева Судов.
Он встал. Голова у него была почему-то обмотана женской пуховой шалью, из-под которой дико поблескивали огромные глаза со ржавыми белками. Сжав сильные кулаки, он тыкал ими в сторону президиума и возмущенно рычал:
— Мальчику он не ответит. Мальчикам надо учиться, а не встревать в дела взрослых. И те, кто подговаривает мальчиков, делают нечестное дело… Зря пускают сюда детей, им еще рано хватать нас за горло. Господа… то есть, товарищи… А теперь я заодно скажу и про себя. Сам скажу, догадываясь, что меня держат про запас, на конец диспута. Да, товарищи! Рыба ищет, где глубже, человек — где лучше. Раньше всем хотелось разбогатеть. А теперь, видимо, все обеднеют. Что же, нищим, думается мне, легче стать, чем богачом. Это я сумею. Мне никто богатства не давал. Не крал я и не грабил… Прикажите стать нищим — тогда, видно, будете больше уважать меня, — пожалуйста, я это могу завтра же сделать… Сожгу дом, перебью всю скотину…
У Судова был такой вид, будто он собирался драться. Своими отчаянными движениями и рычанием он напоминал большую злую собаку. Даже смотреть было страшно. У ребят мурашки пробегали по телу.
Наконец он уселся, тяжело отдуваясь и обмахивая вспотевшее лицо концом пуховой шали.
Председатель собрания, прочитав какую-то записку, замахал ею, позвонил в колокольчик и объявил:
— Товарищи! Из города только что вернулся заместитель председателя улусного ревкома Афанас Матвеев. Тут предлагают ввести его в состав президиума. Кто против?
— Против нет! — послышалось с разных сторон, и раздались аплодисменты.
Застенчиво улыбаясь, пробирался к столу президиума Афанас Матвеев. На груди его алел красный бант.
— Я возражаю! — послышался вдруг одинокий дрожащий голос.
Афанас быстро оглянулся и свернул в сторону.
— Это кто там? — послышалось из президиума. — Иди сюда и говори!..
— Не могу, я слепой и старый, — и, ворочая головой на тонкой и грязной шее, встал Федор Веселов.
Никита слышал от кого-то, что он приехал сюда лечиться.
— Я отсюда скажу, — начал Федор. — Мы с товарищем Афанасом из одного наслега. Этого человека у нас не уважают. Когда он появляется, у нас всегда возникают какие-нибудь скандалы и споры. Вот приезжал он к нам этой осенью, распевал плохие песни, грозил убийствами и поджогами. В наслеге все остались на него в большой обиде. Поэтому я и возражаю…
Люди были поражены таким странным заявлением Веселова и недоуменно смотрели то на Афанаса, то на Федора. Афанас от негодования сжал кулаки.
— Пел, товарищ? — спросил председатель.
— Пел!
— Какую песню?
— Свою!
Люди засмеялись. Председатель тихо поговорил с членами президиума.
— Какую же все-таки песню?
— Песню нельзя рассказать, ее можно только спеть! — закричал Егор Сюбялиров.
— Пусть споет! — закричали все.
— Товарищ Матвеев, ты помнишь свою песню? — гулко спросил председатель ревкома, глядя на Афанаса ястребиными глазами.
— Конечно, помню.
— Тогда, может, споешь? — предложил председатель собрания.
Он уселся и приготовился слушать.
— Могу, если требуется.
Матвеев провел ладонью по волосам, расстегнул черную сатиновую косоворотку, откашлялся и, одернув пиджак, запел своим сильным, прекрасным голосом:
Загремели аплодисменты, раздались крики «ура». Лицо Афанаса просветлело от радостной улыбки. Приветливо помахав рукой, он подошел к столу президиума и, рассекая кулаком воздух, заговорил:
— Наши богачи говорят, что в засушливые годы они спасали людей, давая им хлеб и сено в долг. А кто этот хлеб сеял, кто это сено косил? Сами? Нет! Тогда каким же это образом растут их богатства? И почему беднота все больше и больше разоряется? Все это от того, что трудовые люди от зари до зари спину гнут, а плоды их груда достаются этим вот баям. Кто не знает, на каких условиях они давали беднякам в долг! За один воз сена через год они брали два, за рубль — два, за пуд хлеба — три. Семена давали за две трети будущего урожая. Дадут весной пуд зерна — осенью могут получить тридцать пудов. Так создавались их богатства. Засуха, голод, мучения трудящихся, нищета — счастье для баев… Вот Судов — умный и образованный человек, вы слышали его речь. А ведь правда и ему не но вкусу, — ни одного умного, ни одного правдивого слова не сказал. Грозился поджечь свои дома, говорил, что уничтожит скот. Нет, Михаил Михайлович, этого мы вам не позволим. Ваше богатство — народное богатство. Мы и вернем его народу…
— Ограбишь, значит?
— Осторожнее, Михаил Михайлович! Поберегите слова, а то скоро и сказать нечего будет! Не забывайте, что вы тут не с батраками разговариваете, а с народом-победителем, с советской властью… Не будет эксплуатации — и несчастных не будет, народ мучиться перестанет. Сила и правда на нашей стороне. Видите, даже маленький батрацкий мальчик силою правды заставил замолчать первого улусного бая Ивана Сыгаева. Мы заставим всех богачей прикусить себе языки! — крикнул Афанас, стуча кулаком по самодельной кафедре, покрытой красной материей. — Я был на первой губернской конференции бедноты, — уже спокойнее продолжал он. — О работе конференции я расскажу на следующем собрании особо, сейчас же сообщу только вот что.
Первым делом мы послали привет товарищу Ленину. И на другой же день получили от него ответ. — Афанас вытащил из кармана маленькую записную книжку и прочел: — «Раскрепощенные от царистского угнетения, освобождающиеся от кабалы тойонов, якутские трудящиеся массы пробудятся и с помощью русских рабочих и крестьян выйдут на путь полного укрепления власти самих трудящихся». Вот, слыхали? Нам поможет русский народ, поэтому мы победим! Да здравствует Ленин! Да здравствует революция!
Люди с торжествующими криками и аплодисментами поднялись с мест.
— Встать, — закричал во все горло Никита, вскочивший раньше всех ребят, и взмахнул рукой.
зазвенели мальчишеские голоса.
К мальчикам присоединилась учительница Вера Дмитриевна, за ней другие девушки и парни, и вот уже пел весь зал. Победно гремела песня революции:
В улусе образовалась первая партийная ячейка. В партию вступили председатели ближайших ревкомов Семен Трынкин и Матвей Мончуков. Стал коммунистом и вечный горемыка, в прошлом охотник, а ныне школьный сторож Егор Сюбялиров. Он целиком отдался партийной работе. Неграмотный, он «записывал» в тетрадь свои «тезисы», изображая на бумаге сани, клади хлеба, новые дома с широкими окнами. Сюбялиров шел вперед, преодолевая все трудности жизни, как прежде продирался он с тяжелой ношей сквозь таежную чащу.
Стали коммунистами также Афанас Матвеев и Дмитрий Эрдэлир. В партию шли сыны нужды и страдания, участники борьбы и победы. Секретарем ячейки выбрали учителя Ивана Кириллова.
Начались занятия политшколы, где коммунисты изучали материалы X съезда партии: о единстве партии, о замене продразверстки продналогом, о переходе к новой экономической политике. Организовался кружок молодежи по изучению устава комсомола, речи Ленина на III съезде комсомола.
Все чаще ставились спектакли, в которых Никита играл дерзких батраков, а на школьных вечерах он сделался непременным чтецом.
Дело шло к весне, когда из города приехал в улусный ревком Виктор Бобров. В первый же вечер Бобров вместе с Кирилловым зашел в интернат. Ребята сидели за ужином вокруг стола. Увидев русского фельдшера, Никита выронил из рук ложку и притаился за огромным котлом.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал Бобров, остановившись посреди комнаты. — А где тут Никита Ляглярин?
— Вот он! Вот сидит! — зашумели ребята и вытолкнули Никиту из-за стола.
— Постой! Да неужели это ты, Никита? Ух, как ты вырос!
Бобров обнял растерявшегося парня. Это сразу возвысило Никиту в глазах товарищей.
Несколько дней, проведенных Бобровым в Нагыле, были праздником для Никиты. Несмотря на многочисленные собрания и заседания, Бобров все-таки находил время поговорить с ним. Он хвалил Никиту за успехи в учебе и посоветовал ему стать комсомольцем.
За день до отъезда Бобров провел в школе беседу о комсомоле. Он закончил свое выступление словами Ленина:
«А то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество… Надо, чтобы Коммунистический союз молодежи воспитывал всех с молодых лет в сознательном и дисциплинированном труде».
Потом учитель Кириллов рассказал об уставе комсомола, который большинство ребят уже хорошо усвоило, и в заключение призвал учащихся вступить в ряды РКСМ.
— Кто желает высказаться?
— Я, Василий Кадякин! — крикнул, вскакивая с места, самый старший из учеников. — Хочу вступить в комсомол.
Кадякин с головы до ног был одет в телячьи кожи разных мастей шерстью наружу. Выгоревшая от времени одежда рвалась при каждом его движении.
— Сколько лет?
— Двадцать! — ответил Кадякин и смутился.
— В каком классе?
— В первом…
До двадцати лет Кадякин батрачил и только нынче поступил в первый класс.
— Я, Никита Ляглярин! — встал Никита. — Я тоже хочу…
В комсомол вступило человек пятнадцать, из них только двое «своекоштных».
Бобров уехал. А через неделю, по распоряжению какого-то наивного друга или хитрого врага, всех беспартийных ребят переселили в другой дом, на восточную сторону поселка. Так возникло два интерната: восточный — беспартийный и западный — комсомольский.
И на второй же вечер после переселения произошло необычайное событие. В комсомольском интернате поднялся шум:
— На нас напали буржуйские прихвостни!
Все высыпали на улицу, наспех накидывая тужурки и шубы. «Восточные» встретили комсомольцев градом снежков и камней. «Западные» стали отбиваться. Страсти разгорелись, пошли в ход кулаки — словом, началась свалка. «Восточных» было больше, и они вернулись домой с победой.
На следующий вечер снова завязалась драка. Отлетали уши заячьих шапок, трещали рукава драных пальтишек. Комсомольцев теснили все дальше и дальше в лесок. Вскоре ребята оказались около высокого дома Судовых.
Часть «западных» ушла греться и не вернулась. На улице осталось мало храбрецов. У Никиты Ляглярина давно были оторваны рукава его и без того ветхой шубенки. Он падал, вскакивал, взбешенный, снова кидался в драку. Собравшиеся на это «развлечение» богачи-интеллигенты подзадоривали ребят, хохотали и радовались Тыча кулаком в воздух, довольный Судов говорил:
— Эх, хорошо! Свободные дети советской земли!
«Восточные» ушли домой, когда уже сгустились сумерки и «западные» перестали сопротивляться.
Закрыв лицо руками, Никита сидел один на снегу.
— Эй, парень, замерзнешь! Поднимайся быстрее! — раздался над ним чей-то голос.
Никита почувствовал, что его обняли сзади и стараются поднять. Он отнял от глаз руки и увидел на своей груди огромные рукавицы. Никита хотел было вырваться, но человек крепко стиснул его и поставил на ноги.
Вечный батрак Судова, старик Сапыров в сбившейся набок рваной жеребковой шапке заглядывал в лицо паренька:
— О-хо-хо! В таком-то виде, а еще дерется! Эх, парень, где же твои рукава?
— Тут… там…
Старик разыскал в снегу рукава, отряхнул их, похлопав по своим торбасам, надел Никите на руки и завел его в свою юрту.
В нос ударило запахом вонючего хотона. В юрте было темно, белели лишь ледяные окошки. Где-то в глубине тяжело стонала женщина, а сбоку хрюкали свиньи.
— Кто это? — послышался сдавленный голос.
— Это я! — быстро ответил Сапыров и, вытащив из-за камелька дрова, разжег огонь. — Ну, драчун, погрейся!
Умирающая старуха, жена Сапырова, лежала на низких нарах под грудой тряпья. Когда огонь разгорелся, свиньи начали тыкаться в решетчатую загородку, расшатывая ее и еще громче хрюкая. Никита грелся, стоя у камелька. Старик, сидя спиной к огню, принялся обстругивать лопату. Больная старуха тяжело стонала. Свиньи хрюкали.
Образованный человек, богач Михаил Судов, муж прекрасной Анчик, держал батраков вместе со свиньями.
Никита грелся долго. Огонь стал ослабевать. Вдруг старуха стала надсадно кашлять и свесила голову с нар. Старик подскочил к ней и, бормоча какие-то успокаивающие слова, уложил жену на место. Его большая рука покоилась на ее голове.
— Льду, драчун! — коротко бросил он.
Никита наколол льду, подал его старику и вышел.
Большие окна дома Судова светились яркими огнями. Никита вспомнил, как Судов говорил на митинге, страшно ворочая ржавыми белками: «Мне богатство никто не давал, не крал и не грабил я».
— А людей со свиньями держишь! — зло крикнул Никита и, схватив кусок мерзлого конского навоза, швырнул его через забор, целясь в ярко освещенное окно…
Звякнуло стекло. Загремела цепь, громко залаяла собака, хлопнула дверь. Никита подхватил слетевший рукав и, отбежав немного, прижался к забору.
— Что там? — прозвенел голос Анчик.
— Да вот конским навозом, — отвечал ей Судов, — прямо в окно. Ух, попался бы мне в руки этот негодяй!
— Это интернатские оборванцы, — завизжала Анчик: — Сгноить бы их всех в тюрьме! Глаза бы им залепить этим самым навозом!
Ребята еще пошумели немного, пришили оторванные на «войне» рукава, зачинили кое-как свои лохмотья и улеглись рядышком на общих нарах. Покой их был нарушен неожиданным приходом гостей. К ним пожаловали богатые ученики. Лисьи и песцовые шапки их были сдвинуты на затылок. Они приветливо и дружелюбно улыбались из-за мягких бобровых воротников.
Комсомольцы в молчаливом удивлении уставились на пришедших.
В школе обучалось более двадцати учеников из богатых семей. Они жили дома и приезжали в школу на рысаках. С простыми ребятами барчуки не водились, даже старались не садиться с ними за одну парту. Они держались особняком и, задрав носы, проходили мимо бедняков. На общих собраниях они сидели отдельно и произносили одинаковые речи. Ребята ненавидели их.
И вдруг — подумать только! — сами пришли. Удивительно!
Постояв недолго у дверей, Вася Сыгаев и Петя Судов, краснощекие семнадцатилетние парни, ученики седьмого класса, подошли вплотную к нарам. Петя Судов, сын Михаила Судова от первой жены — русской поповны, горбоносый, с широко открытыми глазами, говорил обычно мало, но всегда что-нибудь высокомерное. Сейчас он молчал. Низенький Вася Сыгаев растянул в улыбке губы, похожие на дождевых червей, но, вспомнив о своих торчащих зубах, перестал улыбаться и бойко произнес:
— Здравствуйте, товарищи!
— Здорово! — хором ответили комсомольцы, садясь на нарах.
— Первый раз мы пришли в гости к вам, друзья, а вы уже улеглись! В хорошем доме живете, оказывается. Говорят, каждый вечер у вас тут игры.
— Дом хотя и не хороший, но играть играем… как умеем, — сказал Кадякин. — Ну, рассказывайте, как живете, коли в гости пришли! Почему же остальные стоят у дверей? Идите сюда, садитесь на нары.
Комсомольцы решили принять гостей дружелюбно, как добрые хозяева. Подобрав под себя ноги, они освободили места, и гости расселись. Завязалась общая беседа, в которой главным был Василий Кадякин. За последние дни его авторитет среди ребят сильно пошатнулся, так как он не участвовал в «сражениях».
Сегодня он хотел одного провинившегося парня поставить в угол, но тот при поддержке всех остальных наотрез отказался и ходил героем.
— У вас, говорят, была здесь большая война между беспартийными и комсомольцами? — ни с того ни с сего спросил Вася Сыгаев.
— Какая там война! Одно баловство, — сказал Кадякин и с укором взглянул на своих.
— Да, ваши товарищи не любят вас оттого, что вы стали комсомольцами и выгнали их из своего дома. Они вам еще не то покажут, их всегда будет больше, чем вас. Стоит подумать: хорошо ли, если вас всю жизнь будут бить и ненавидеть ваши же товарищи? Эта война надолго.
Кадякин тревожно посмотрел по сторонам.
— Война! — ядовито усмехнулся он. — Войны между батраками быть не может…
— Но ведь была, — настаивал Вася. — И еще не раз прольется ваша кровь. Беспартийных всегда будет больше.
— Куда вам против них! — вставил Судов.
— И у них носы разбиты! — зашумели ребята.
— А мы им не уступим!
— Тише вы! — крикнул Кадякин на своих и обратился к гостям: — Войны никакой не было, просто играли, но играли глупо…
Голос Кадякина становился все тверже. Он стал набивать махоркой свою деревянную самодельную трубку.
— Завтра они зададут вам, — перебил его Вася Сыгаев, — они готовятся как следует! Вам бы тоже не мешало подготовиться, а то еще больше прольется вашей комсомольской крови…
Кадякин все старался перевести разговор на другую тему, но Вася умело сбивал его. Наконец Кадякина это взорвало. Он ударил себя по коленям и громко спросил:
— А почему это тебя так тревожит? — В гневе он вскочил, как был, голый, сдернул с соседа одеяло, завернулся в него и, указывая на дверь, заорал: — Убирайтесь вон, зеленопузые! Мы, бедняки, сами между собой поладим — и подеремся и помиримся! Не ваша это забота! Вон! Вон отсюда!
— Вон! — закричали все ребята хором и тоже вскочили.
Гости бросились к дверям.
— Зеленопузые буржуи! — Кадякин схватил свои телячьи штаны и запустил ими в гостей.
Ребята тоже начали кидать в барчуков штаны, торбаса и все, что попадалось под руку. Гости выскочили за дверь.
Кадякин спрыгнул на пол и забегал вдоль нар. Потом он остановился и угрожающе потряс кулаком над головой:
— Видите, дураки, какой стыл, какой позор, какая беда! Разве бедняки с бедняками дерутся? Зеленопузые обрадовались. Эх вы, слепые щенки, не понимаете этого! Кто завтра полезет драться, тому морду палкой разобью, а сам в тюрьму пойду! Поленом голову размозжу, пусть даже расстреляют!
Всегда молчаливый и добрый, Василий Кадякин словно преобразился. Ребята притихли и смотрели на него с уважением и страхом.
А назавтра «восточные» пришли снова. «Западные», засовывая на ходу руки в рукава, тоже устремились на улицу. Они сшибли Василия Кадякина, заслонившего дверь, и бросились в драку.
Василий Кадякин побежал в школу, шлепая большими рваными торбасами. Он вернулся в разгар сражения вместе с Егором Сюбялировым, который держал в руках огромную деревянную лопату для очистки снега. Егор вбежал в самую середину дерущихся и, высоко подмяв лопату, заорал во все горло:
— Довольно! Пошли в помещение, новости есть!
Драка прекратилась, и противники покорно двинулись за Сюбялировым. Войдя в дом, Егор оглядел притихших ребят. Широко расставив ноги в старых валенках, он дернул себя за кончик жестких черных усов, будто сдирая сосульки, и начал:
— Что это было у вас? Игра или драка? Если игра, то глупая, жестокая игра! Если драка, то это стыд и позор! Буржуйские сынки захаживают к вам, науськивают вас друг на друга. Что говорил Бобров? Комсомольцы должны идти впереди всей молодежи, вести всех за собой. А ты, например, что делаешь, Федосьин сын? Кого ты ведешь за собой? Когда ты говорил на диспуте, я подумал: вот кто будет настоящим коммунистом. А ты что делаешь?!
— Зеленопузые прошлой ночью были здесь и говорили, что беспартийные ребята всю жизнь будут ненавидеть комсомольцев, — сказал Кадякин.
— Вот! — вскричал Егор и, схватив за руку беспокойно озиравшегося по сторонам оборванного паренька из «восточных», сказал: — А ну-ка расскажи, Петр, что они у вас говорили.
— Ничего они не говорили… — буркнул кто-то из «восточных».
— Расскажи, Петр…
Петр старательно провел рваным рукавом шубейки под носом, потоптался и заговорил:
— Да что… Говорили, что комсомольцы выгнали нас из этого дома… Что их будут одевать и кормить лучше, чем нас… Что они будут над нами тойонами… — И Петр спрятался за спинами товарищей.
— Вот-вот! — взревел Егор, медленно оглядывая ребят. — Слышите вы? Ну, выходите теперь все на улицу! Ломайте друг другу кости, радуйте зеленопузых! Ну, что стоите?
Все смущенно молчали и старались не глядеть друг на друга.
— Ну, я пошел. — В дверях Егор остановился и добавил, ни к кому не обращаясь: — Я еще узнаю, кто это придумал, чтобы комсомольцы жили отдельно. Партия всегда живет с народом…
— Слыхали, черти, какой стыд! — прошипел Кадякин. — Войну между собой затеяли, на радость буржуям.
— Да, стыдно… — промолвил Никита. — Давайте будем жить все вместе, и все против буржуев.
— Давайте, как было! — загалдели все разом. И вся разноголосая возбужденная толпа ребят, удивляя людей и пугая лошадей, повалила переселять «восточных» обратно…
Весною, когда начал таять снег, ребятам выдали по четыре аршина мануфактуры.
Многие побежали домой поделиться своей радостью с родителями. Никита весь вечер таскал сверток под мышкой, а ночью положил его под голову. Утром взял с собой в школу, запихал его в парту и во время урока украдкой поглаживал. На следующую ночь он снова положил свой клад под голову и, проснувшись, сразу ухватился за него.
Однако таскаться целый день со свертком было неудобно, и Никита засунул его между какими-то старыми вещами и посудой на полку в пустом чулане. Пока ребята мылись, пока делили хлеб и пили чай, он несколько раз заглядывал в чулан. Из-под хлама виднелся краешек черного ситца, будто подмигивая ему своими белыми полосками.
Уходя в школу, Никита снова заглянул в чулан и остановился, пораженный: его сокровище исчезло… Зазвенело в ушах, закружилась голова, и, чтобы не упасть, Никита прислонился к стене. Потом он взобрался на широкую полку и, ползая на коленях и поднимая пыль, сбрасывал вниз чьи-то лохмотья, старую посуду, какие-то коробки… Нет! Спрыгнул на землю, порылся на нарах… Нет! Залез под нары… Нет!
— Ты что? — спросили удивленные ребята, толкаясь в дверях чулана.
— Ситец! — только и смог произнести Никита и выскочил на улицу.
Ребята расступились.
— Куда ты!.. Остановись!.. — кричали они ему вдогонку.
Никита кинулся на восточную окраину поселка, где в одном из домов помещались партийная и комсомольская ячейки и улусный ревком. Зачем? Кто его знает! Зачем? Они же распределяли мануфактуру, а то, что дали, исчезло!
Он бежал не по дороге, а напрямик, по косогору, с которого сдуло снег, и вдруг провалился сквозь тонкий ледок в какую-то яму, зачерпнув полные торбаса воды. Никита лег на спину и поднял ноги. Вода из торбасов хлынула ему прямо на лицо и грудь. С визгом вскочил Никита, отряхнулся и побежал дальше. Вода стекала с лохмотьев и хлюпала в торбасах.
Утро было морозное. Никитины отрепья начали покрываться сосульками.
С измазанным лицом, в обледеневшей одежде, влетел Никита в комнату, где только что окончилось партийное собрание.
— Ваш ситец пропал! — закричал Никита.
— Что он говорит? Что с ним? — недоуменно спрашивали друг друга люди.
— Мой ситец пропал!
— Где? Когда? Какой ситец? — все окружили Никиту.
— Который вы дали… Сегодня утром украли из чулана… И я опять остался голым! — задыхаясь, выкрикивал Никита.
— Да ты успокойся, друг! Пьян ты, что ли, или не в своем уме? — громко сказал Сюбялиров, схватив паренька за руку. — И вы, товарищи, поспокойнее! Это Федосьин сын… Погодите, я сам узнаю у него.
Егор отвел Никиту в угол, обнял его и, нагнувшись, стал шепотом расспрашивать. Потом выпрямился и сообщил окружающим:
— У него украли ситец, который ему выдали на рубашку.
— Милый ты мой! — взволнованно заговорил подошедший Афанас, вытирая платком Никитины слезы. — Первого улусного богача на диспуте на обе лопатки уложил, а сам плачешь из-за четырех аршин ситца… И подлец же тот, кто обокрал его! Нужно пойти с обыском.
— Обыск, обыск! — с готовностью подхватил кто-то.
Решено было оставить мальчика на кухне, чтобы он погрелся и обсушился, а самим отправиться в интернат. Но Никита и минуты не задержался на кухне. Он выскочил через черный ход и помчался в интернат. Паренек надеялся увидеть убегающего вора с его отрезом под мышкой.
С криком: «Обыск идет! Попадет вору!» — влетел он в помещение.
Зашумели, заволновались плотники, которые строили здание новой школы и, после ухода ребят на уроки, пили свой дневной чай в интернате.
Вскоре появился Сюбялиров и с ним несколько человек. Начался обыск. Рылись за печкой, ломом поднимали половицы, искали во дворе и на крыше дома.
Отрез не нашелся.
Никита пришел в школу, когда уже кончились уроки и шло общее собрание учащихся Его обступили, как самого популярного человека. Он поднялся на скамейку и стал держать речь:
— Товарищи! Кто-то украл сегодня мой ситец. И я опять остался голым. Но я от этого не помру. Ситец у вора все равно когда-нибудь износится, а я буду жить.
В группе барчуков, сидевших особняком, громко фыркнул Вася Сыгаев.
— Ты не смейся, буржуй, я с тобой еще расправлюсь! — закричал Никита и спрыгнул со скамейки.
— Почему со мной? — растерялся Вася, поднимаясь ему навстречу. — Ведь не я же украл!
— А ты радуешься горю человека. Вот в ревкоме пожалели, с обыском приходили. А ты, буржуйское отродье, сидишь и фыркаешь. Ты бы еще больше радовался, если бы я заплакал. Но я перед тобой, буржуй, не заплачу! Я тебе это припомню…
А вечером убитый горем Никита лежал, накрыв голову чьим-то одеялом. Утомленный всем пережитым, он наконец стал засыпать, но сквозь сон услышал чей-то шепот. Потом кто-то потянул его за ногу. Никита приподнялся. Егор Сюбялиров разложил на нарах два лоскута ситца разного цвета, подергал концы усов и, разводя руками, сказал:
— Бери, Федосьин сын. Мне вот дали. Тут немногим больше трех аршин. Тебе на рубашку хватит… Белый на живот пойдет, а серый — на спину. И будешь ты, друг, похож на селезня… Пойдем, моя жена мигом сошьет тебе. Да ты что, дружище, опять плачешь? Не годится мужчине плакать!
Прижимая к себе два лоскута ситца, Никита плакал благодарными слезами.
— Друг мои! — сказал Егор, придя домой вместе с Никитой и подавая жене ситец. — Сшей-ка ты этому молодцу рубаху.
— Что, нашли? — обрадовалась было женщина. — Это… разве не…
— Наш, наш, — докончил за нее Егор. — Но… ты сшей ему, Федосьиному сыну. — просящим голосом сказал он. — Белое к животу, а серое — к спине.
— А ребенку рубашка?
— Ведь он еще маленький… — Егор нагнулся над спящим младенцем. — Он может и голеньким пока побыть.
— А дочке штанишки?
— Ну, девочка в платье, а под платьем и худые штанишки сойдут, не видно… А тут такой молодец — и без рубахи… А потом ведь девочка Федосья сберегла меня для тебя, когда я тоже был маленьким и несчастным.
Жена поднялась и с опечаленным видом стала снимать с Никиты мерку.
— Ты у меня, Акулина, молодец! — Егор погладил жену по голове. — Мы, бедняки, должны помогать друг другу, а то буржуи съедят нас поодиночке…
Как и предполагал братишка, Никита не смог попасть домой на рождественские каникулы. И только теперь, успешно окончив пятый класс, он в диковинной рубахе, делавшей его похожим на селезня, счастливый возвращался домой по зеленому бархатистому полю.
Поля были полны вешней воды. По краям озер сновали кулики на высоких тонких ногах и петушки с пышным оперением. Кое-где паслись табуны лошадей. Вниз и вверх по холмам бегали ребятишки. Молодые деревья приветливо махали зелеными шелковистыми ветвями. Трепетали тонкие листья берез. Расцветала обновленная земля.
Никита Ляглярин шел пешком в родную Талбу на летние каникулы. Он шел и вполголоса читал новые стихи, выученные им в школе:
Потом началась бесконечная безлюдная тайга между Нагылом и Талбой. Никита шел по таежной тропе и уже без стеснения пел во все горло, радуясь тому, как раскатывается по тайге эхо.
Он не шел, а, казалось, летел, так ему было радостно. Он увидит сейчас отца и мать и расскажет им, что у него теперь не только два родных брата и сестренка, у него теперь их тысячи. И все они комсомольцы, и все они, так же как и он сам, будущие строители новой, прекрасной жизни. Он шел, уверенный в том, что перед ним открыта широкая дорога к свету.
Наступила тяжелая зима неурожайного 1921 года. Не было хлеба, не было мануфактуры. Одежду перешивали из старых занавесок и одеял, но она быстро изнашивалась. Не было и курева. Давно уже пустовали кисеты и табакерки. Кое-кто отведывал даже дыма заячьего помета, который якобы напоминал табак.
Нагылский интернат в этом году не открылся. Опять не пришлось Никите учиться, и это было для него самым тяжким лишением.
По наслегу ходили тревожные слухи. Люди шептались, поверяя друг другу тайны:
— Смотри, никому… ни-ни… Говорю только тебе…
А в начале октября в Охотске вспыхнул контрреволюционный мятеж. Небольшой красный гарнизон частью погиб в бою, частью рассеялся по тайге.
В ту пору из Якутска к начальнику милиции соседнего с Нагылом Тайгинского улуса прибыла группа вооруженных людей. Начальник милиции явился в улусный ревком с одним из приехавших, и тот отрекомендовался уполномоченным губвоенкомата, посланным сюда с секретным и срочным заданием. По его требованию наскоро собрали с населения продукты, отрядили лошадей, и в ту же ночь вся группа отбыла из улусного центра в восточном направлении. Начальник милиции поехал провожать гостей и не вернулся.
Только через несколько дней стало известно, что люди эти оказались бывшими колчаковскими офицерами, которые во главе с корнетом Коробейниковым бежали в Нелькан, и что тайгинский начальник милиции присоединился к ним. Небольшой отряд, посланный из Якутска в погоню за беглецами, вернулся ни с чем.
А группа Коробейникова захватила в пути на реке Мае два парохода с товарами потребкооперации, столь необходимыми сейчас народу. В Нелькане Коробейников вместе со старым эсером Куликовским созвал секретное совещание, в котором участвовали скрывавшиеся в тайге купцы-миллионеры: татарин Юсуп Галибаров, русский Петр Кушнарев и якут Гавриил Филиппов. Кроме того, он связался с эсером Сентяповым, незадолго до того захватившим Охотск, и стал формировать первые белобандитские отряды, одаривая каждого нового солдата награбленным у народа имуществом.
Из конца в конец Талбинского наслега, каждые два дня сменяя коней, скакал секретарь ревкома Лука Губастый. Приезжавший прошлой осенью Афанас Матвеев добился снятия Губастого с должности зампредревкома с заменой его Иваном Малым. Лука остался всего лишь секретарем. На такое обидное понижение Губастый решил ответить, как он говорил, «наибольшей красной активностью, чтобы доказать свою бесконечную преданность советской власти». И вот теперь носился Лука по наслегу вдоль и поперек и наводил на всех ужас своими криками о том, что в соседних улусах уже идут массовые аресты и что там уже расстреливают якутскую интеллигенцию и всех состоятельных крестьян, а что у нас, мол, непростительно запоздали и потому придется срочно наверстывать упущенное.
Шаман Ворон проведал от своих духов-покровителей, что в самом скором времени из города поступит такое распоряжение, от которого все якуты кровавыми слезами заплачут.
Вскоре предсказания шамана оправдались. Он попал, как говорится, в точку с меткостью лучшего стрелка. В одну из ноябрьских ночей откуда ни возьмись появились нарочные; разъезжая по наслегу, они будили людей, предлагая им срочно явиться в ревком. Кроме того, они забирали коней и ружья центрального боя.
Прибыл нарочный и в Дулгалах за Гавришем — сыном слепого Николая. Гавриш, балагуря и отмахиваясь от беспокойно закудахтавших женщин, стал бойко одеваться. Но, узнав от нарочного, что Эрдэлира в ревкоме нет, встревожился и он.
— Значит, наш председатель передал власть Луке Губастому, а сам спит себе спокойненько в объятиях своей Агафьи! — изумился он. — Нечего сказать, хорошие наши дела!
Перед уходом он сорвал с Никиты одеяло и крикнул ему:
— Беги, комсомол, к Эрдэлиру…
Когда собрались все вызванные, — а их было девятнадцать человек, — Лука Губастый зачитал им якобы только что полученное по телеграфу секретное распоряжение улусного ревкома за подписью Афанаса Матвеева, который предлагал всех указанных лиц арестовать и срочно отправить на верховых лошадях в улус в сопровождении товарища Луки Федоровича Веселова. В распоряжении говорилось также о реквизиции по наслегу всех ружей центрального боя. Председателю ревкома Дмитрию Эрдэлиру строго предписывалось «в целях предупреждения контрреволюционных выступлений со стороны родных и друзей арестованных» оставаться в наслеге.
Лука тут же приставил к вызванным людям караул, выделенный по его выбору из самих арестованных. Но тут явился Дмитрий, разбуженный запыхавшимся Никитой.
Ознакомившись с предписанием, Эрдэлир вскипел. Он был согласен с арестом шамана Ворона, Тишко, Павла Семенова, Романа Егорова и еще двух-трех внушающих подозрение людей. Но остальные-то попали в список явно несправедливо! Кроме того, было бы естественно реквизировать берданы и винчестеры, но зачем отбирать охотничьи ружья? Как могли в улусном ревкоме требовать на каждого арестованного по верховому коню, когда на всех хватило бы нескольких саней? Наконец, могли бы спросить мнение председателя ревкома, а не пренебрегать им столь явно и подчеркнуто.
— Нет! — вскричал Эрдэлир. — Я не согласен, и пусть мне все объяснят! Пойдем, Тишко, в контору, дадим телеграмму!
Лука присоединился к ним.
— Пиши! — сказал Эрдэлир, когда Тишко сел за аппарат. И начал диктовать прерывающимся голосом: — «Срочно выезжаю один для объяснений. Распоряжение ревкома считаю неправильным…»
Постучав для виду ключом, Тишко откинулся на стуле и молча стал ждать. Остальные тоже молчали. Наконец Тишко опять нагнулся над аппаратом. Постукивая ключом и вытягивая из-под него узкую ленточку бумаги, испещренную точками и черточками, он по слогам читал ответ:
— «Выполняй… приказ… ина… че… будешь… расстрелян… Матвеев…»
— Давай губревком! — закричал Эрдэлир, схватив Тишко за руку. — Давай! — И он снова стал диктовать: — «Нагылский ревком угрожает мне расстрелом и проводит в наслеге незаконные аресты…»
Тишко, оголив свою красную бычью шею и тяжело отдуваясь, опять застучал ключом. Вскоре он испуганно вытянул из аппарата бумажную ленту и разом прочел ее:
— «За неподчинение улусному ревкому будешь расстрелян. В точности выполняй распоряжение. Губревком».
Эрдэлиру показалось, что при этом Лука и Тишко как-то странно переглянулись, и в душу его закралось смутное подозрение.
— Едем! — бросил Эрдэлир, направляясь к выходу.
— Но ведь ревком тебе…
— Приказывает оставаться на месте, — досказал Эрдэлир, резко оборачиваясь. Он вдруг рванулся к Луке и закричал: — Кто в наслеге председатель? Я и без твоей помощи со своей советской властью договорюсь! Я до самого товарища Ленина дойду!..
Вернувшись в наслежный ревком, Эрдэлир сказал, чтобы без него никто не уезжал, он только заедет домой.
Дмитрий вышел на улицу, вскочил на первого попавшегося коня и поскакал к Ивану Малому, предупредить его о своем отъезде, да заодно решил попрощаться с семьей.
Часа через два, когда Эрдэлир вернулся, ревкомовский сторож, глухой старик Тосука, вручил ему записку от Луки. Но прочесть ее Дмитрий не мог. А старик долго и сбивчиво мямлил что-то, будто Лука, уезжая, говорил: пусть, мол, Эрдэлир, не едет за ними, потому как в наслеге сейчас тревожно.
Проскакав верст двадцать по дороге в улус, Эрдэлир соскочил с измученного коня и в предрассветных сумерках стал изучать следы под ногами. Талбинцы тут явно не проезжали. Тогда Эрдэлир поскакал обратно и версты через три-четыре обнаружил то, что искал. Многочисленные следы конских копыт сворачивали с дороги в сторону безлюдной тайги!
«В Нелькан, собаки! К бандитам!..» — промелькнула в его голове догадка.
И Эрдэлир решил не возвращаться в наслег и не ездить в улус. Он принял самое смелое и самое рискованное решение: надо догнать талбинцев и с помощью обманутых Губастым людей арестовать самого Луку и его сообщников и доставить их в Нагыл.
Вскоре Эрдэлир уже скакал за беглецами на другом коне. Он выменял его у встречного охотника, которому оставил своего уже окончательно загнанного жеребца.
А отряд Луки, отъехав всего верст пятнадцать от тракта, остановился на привал. Люди столпились у костра, над которым висели чайники и котелки со снегом. К этому времени некоторые, почуяв недоброе, уже стали возражать против изменения маршрута.
— Да что вы! — говорил Лука. — Если сейчас явимся в наш улус, всем нам конец. С Афанасом, сами знаете, шутить нельзя: он и меня ненавидит, и Тишко, и Егорова, и Семенова. Я ведь решил вас спасти. Поедем в другой улус, а оттуда пошлем телеграмму в губревком. Когда губревком отменит распоряжение Афанаса, тогда и вернемся.
— А почему нельзя послать телеграмму из нашего улуса? — настаивал Гавриш.
— Дурак! Нагылцы телеграмму нашу обязательно перехватят! — кричал Тишко на ломаном якутском языке. — Пока дело дойдет до губревкома, нас всех успеют перестрелять.
— А если губревком не отменит?
— Тогда проедем в Усть-Маю, к тунгусам. Там собираются все якуты, которых обидела советская власть, — мелко сыпал словами Семенов, быстро ворочая круглой головой. — Но, думаю, пожалуй, отменит.
— Помните, я с вороном в дороге говорил, — скрипел шаман, бросая в огонь масло. — Мой ворон кричал: «Поедете в Нагыл — клевать мне вашу печень! А поедете другой дорогой — спасетесь!»
— Почему мы не подождали Эрдэлира? Почему поехали без него? Нет, тут что-то не так, — не унимался Гавриш.
Случайно обернувшись к дороге, он вдруг воскликнул:
— Да вот и он!
Тут все увидели подъезжавшего на взмыленном коне Эрдэлира.
Из толпы сразу вышел Роман Егоров и, покачиваясь на своих кривых ногах, направился к Дмитрию.
— Вот и хорошо, что приехал, — заговорил он. — Отдохни, потом советоваться будем. Слезай с коня да погрейся.
Тишко и Губастый отошли в сторонку и о чем-то пошептались.
— Давайте-ка попробуем эти ружья да посостязаемся в меткости! — громко сказал Тишко. — Во-он по тому голому пню, — добавил он, вскидывая берданку.
Раздался выстрел, и Гавриш побежал по сугробу в сторону цели — выяснить результат. Он довольно долго возился там, а потом крикнул, что пуля прочертила снег на целых два шага от пня.
— А ну-ка я! — Эрдэлир быстро выхватил у Луки берданку и тоже выстрелил.
— Убьешь! — успел только крикнуть Гавриш, мигом повалившись в снег. Но тут же он вскочил и, тыча пальцем в пень, торжествующе заорал: — Есть! Прямо в середину! Ай да Эрдэлир! Иди взгляни…
— Есть! — подтвердил прибежавший к пню с карабином в руках Дмитрий и горячо зашептал Гавришу на ухо: — Видно, Лука и Тишко к бандитам задумали податься, их надо арестовать.
А в это время Лука, подмигнув Тишко, взял у него карабин и стал медленно целиться в пень. Эрдэлир успел еще шепнуть Гавришу: пусть он возьмет у Луки карабин, будто зарядить его, пока Губастый пойдет проверять свое попадание. Но выстрел раздался прежде, чем Гавриш успел добежать до людей.
— Бандит! — крикнул Эрдэлир и рванулся к саням, где лежали укрытые под сеном ружья.
Он повалился на сани и, уже сползая на землю, стал судорожно поднимать карабин, глядя на Луку немигающими, страшными глазами. Но подбежавший сзади Тишко выстрелил из нагана ему в спину. Дмитрий выронил оружие, и тело его медленно съехало на снег. Хрипя и обливаясь кровью, он все еще силился поднять пустые руки, держа их, как при выстреле.
Охваченные ужасом люди заметили мелькнувшего между деревьями всадника только после того, как вдогонку ему один за другим хлопнули два выстрела: это Тишко впустую бил из нагана. А Лука, рыча от злости, дергал заевший затвор осекшейся берданки.
Так ускакал Гавриш на знаменитом рысаке Веселовых Уланчике.
— Брось! — остановил Лука проявившего неожиданную прыть Тишко, который трясущимися руками старался отвязать своего коня. — Все равно не догонишь! — И он обратился ко всем: — Эрдэлир хотел кое-кого из нас застрелить здесь, а остальных угнать в Нагыл. Да не вышло! Зато теперь мы все в одной крови искупались, и не будет нам от советской власти пощады. Одно нам остается — пробираться к тем, кто борется против красных.
— Теперь-то мы спаслись! — захрипел шаман Ворон, безумно закатывая глаза. — Великая всемогущая богиня Айысыт кровью одного Эрдэлира выкупила нас всех у смерти.
Павел Семенов и Роман Егоров не скрывали своей радости. Но остальные, потрясенные происшедшим, молчали. Далекие от понимания истинного смысла событий, они слепо вверили свою судьбу Луке Губастому.
Вот двое из них, мрачно посмотрев друг на друга, подняли окровавленное тело Эрдэлира и отнесли его в сторону. Остальные поспешно опрокинули на огонь котелки и чайники, и вскоре весь отряд снялся со стоянки.
Гавриш прискакал в ревком со страшной вестью.
Сразу же было решено выехать всем к месту происшествия. Взяли и Никиту Ляглярина, чтобы на месте составить акт.
Тело Эрдэлира нашли в стороне от стоянки бандитов, под кучей запорошенного снегом хвороста. Он лежал на спине, прижав правую руку к левой стороне груди, где во внутреннем кармане заношенной гимнастерки нашли его прострелянный и слипшийся от крови партийный билет.
Выводя дрожащей рукой корявые буквы и роняя на бумагу слезы, Никита составил акт, под которым поставили закопченную над дымом тлеющей бересты печать.
Ревкомовцы уложили своего председателя на сани и тронулись в горестный обратный путь. Когда выехали на тракт, Никита стал проситься, чтобы его отправили в Нагыл с донесением. Тут только сообразили убитые горем друзья Эрдэлира, что о случившемся необходимо сообщить в улус. К седлу Уланчика привязали туго свернутую охапку сена, окровавленный партбилет Эрдэлира бережно завернули и вручили Никите. Он вскочил на коня и умчался. Остальные двинулись дальше по той самой дороге, по которой не раз скакал никогда не унывающий, всегда деятельный и веселый Эрдэлир.
Весть о злодейском убийстве уже разнеслась по наслегу. На протяжении всего пути из разбросанных по бескрайнему снежному простору бедняцких юрт выходили к медленно едущим саням плачущие жители. Многие присоединились к траурной процессии, и узкая лента конных и пеших становилась все длинней и длинней, растягиваясь по дороге.
У дома наслежного ревкома стояла многолюдная толпа. Над ним колыхался красный флаг. По мере приближения процессии все громче становились голоса плачущих.
Когда сани с телом Эрдэлира подъехали к воротам, в толпе раздался душераздирающий женский крик. Сбросив с головы шаль, с растрепанными волосами, обычно так заботливо заплетенными в пышные косы, Майыс растолкала людей и с рыданием кинулась к Эрдэлиру. Сани остановились.
— Милый!.. Родной ты мой! Ну, погоди, Губастый! Отомщу я тебе, кровавому псу! Ох, отомщу! — повторяла Майыс.
Рыдая, она обнимала любимого и бережно смахивала с него легкий слой инея, которым покрылось уже побелевшее лицо Эрдэлира.
— Не плачь, Майыс… Я сама… — шептала, обливаясь слезами, Агафья и наклоняла над убитым испуганно уцепившегося за нее грудного ребенка. — Запомни, сынок, крепко все запомни! Эх, говорила я твоему отцу: «Убьет тебя Лука». А он все смеялся: «Руки, говорил, коротки…» Ты не плачь, Майыс. Мы сами…
С трудом удалось отстранить от саней обеих женщин и тесно сгрудившихся жителей. Эрдэлира на руках внесли в старое, покосившееся здание ревкома. Впервые проследовал он, любимец народа, в полном молчании мимо своих друзей, не озарив лица своего светлой улыбкой, никому не подмигнув, не отпустив задорной шутки, никого не похлопав по плечу.
Найын стал у дверей, прося народ не заходить в дом. Утирая слезы, он говорил:
— Погодите немного. Пусть погреется наш Дмитрий с морозу-то… Приоденется, умоется, тогда примет… Всех примет… Не торопитесь…
Он пропустил только обеих женщин да немного спустя Андрея Бутукая, лучшего столяра наслега, который привез с собой белоснежные сосновые доски и прошел внутрь с угольником и линейкой в руке.
Изнемогая от голода и усталости, полузамерзший Никита глубокой ночью ехал один по тайге. Сквозь дремоту ему виделось лето. Солнце, кипящий самовар на столе, разная снедь. Как хорошо! А вот Эрдэлир всаживает в пень пулю за пулей из карабина и весело смеется… Вот они возвращаются с охоты обвешанные утками и рябчиками…
Потом Никита неожиданно вздрагивал и просыпался. И снова сердце его сжималось от боли по убитому другу, чей окровавленный партийный билет он вез за пазухой. Эта книжечка, казалось, прожигала все насквозь, до самого сердца. И Никита снова торопил утомленного коня, снова выпрямлялся в седле, пока его опять не одолевала дремота. И тогда снова возникали видения…
Над таежной тропой угрюмо нависли могучие кроны вековых деревьев, и Никите то и дело приходилось припадать к коню. Но вот задремавший Никита не успел нагнуться, и наклонившееся дерево сгребло парня с седла и швырнуло его наземь. Конь встал на дыбы и поволок не выпускавшего поводьев всадника по снегу. Наконец Никите удалось подняться. Он ладонью вытер с лица снег, смешанный с кровью и слезами, достал немного сена, дал пожевать коню и тронулся дальше. Вначале едва передвигая ноги, а потом все быстрее и быстрее, бежал он по дороге рядом с конем, надеясь согреться и разогнать сон. Потом он остановился, встал на придорожный пень и, с трудом взобравшись на высокого коня, пустил его в галоп.
Ранним утром, когда Никита въехал в Нагыл, в ревкоме все было погружено в сон. Мирно почивал, сидя на табурете, караульный. Он прислонился спиной к запертым воротам и уткнул лицо в воротник оленьего тулупа, крепко обхватив берданку руками и ногами.
Никита привязал коня, перелез через низкий заборчик и принялся колотить в дверь. Никакого ответа! Тогда он припал к окну и стал барабанить кулаком по раме.
Видно было, как в передней на деревянной кровати кто-то заворочался. Потом из-под тряпья высунулась взлохмаченная старческая голова, и человек встал. В изодранном белье, прихрамывая и недовольно шевеля губами, он подошел к двери.
— Кто?
— Почта! Открой!
Чуть не опрокинув открывшего дверь старика, Никита влетел в дом.
— Где председатель?
— Какой тебе председатель ночью! — разозлился старик. — Привез письмо из наслега? Ну и давай его сюда. Завтра отдам. А то… «почта», подумаешь!
— Где Афанас? — закричал Никита, готовый расплакаться.
Старик быстро вытянул из-под кровати стоптанные валенки, сунул в них ноги и полуголый выбежал во двор.
Рванулась дверь, и, держа наготове берданку, в дом влетел караульный.
— Ты чего смотришь? — заорал старик, вошедший за ним. — Вот он! Разбойник или бешеный! Подавай ему председателя — и никаких!
— Никита! — радостно закричал караульный, отодрав от лица мохнатый воротник тулупа.
— Василий! — Никита уже протянул ему руку, но тут же быстро отдернул ее и заорал: — Ты тут спишь, Кадякин! А у нас бандиты Эрдэлира убили! Где Афанас?
— Подожди, — мягко толкнул Василий Никиту в грудь. — Бегу к партийному секретарю Сюбялирову, Матвеева нет. — И Кадякин выбежал во двор.
Вскоре явился запыхавшийся Егор Сюбялиров. Он провел Никиту в комнату партийной ячейки и запер дверь. Никита молча подал ему сверток. Сюбялиров вынул из берестяного конверта слипшийся от крови простреленный партбилет, охнул и опустился на стул. Долго он сидел, прикрыв рукой глаза. Другая его рука с билетом неподвижно застыла в воздухе.
— Когда? — глухо спросил он наконец, не отнимая руки от глаз.
— Вчера, — сквозь слезы прошептал Никита.
— Веселов?
— Да…
— Так я и знал! — воскликнул Егор. Он вскочил и резким движением смахнул слезы. — Ведь говорил же, что надо Талбу от Луки избавить! Не соглашались: «Разве можно! Незаменимый человек, единственный грамотей!» Это что?
— Акт наслежного ревкома.
— Прочти.
Никита, запинаясь, прочел составленный им коротенький акт.
Егор окликнул Кадякина.
— Зови членов бюро, — сказал он твердым голосом. — Матвеев в Ойурском наслеге. Срочно пошли туда нарочного, чтобы сейчас же прискакал. Только… держи язык за зубами. А ты попей у старика чаю, — обратился ом к Никите и, вынув из стола тарелку с кусками хлеба, придвинул ее к парию.
— Мне бы поспать! — прошептал Никита, с трудом поднимая тяжелые веки.
Егор уложил его на стариково тряпье.
— Конь во дворе… — пролепетал сквозь сои Никита.
— Ладно, ладно! Спи знай…
Когда Никита проснулся и протер глаза, из соседней комнаты до него донесся гул человеческих голосов. У двери стоял, опершись на берданку, Василий Кадякин. Он тут же присел рядом с Никитой, совсем по-домашнему положил ногу на ногу и зашептал:
— Ну и спишь же ты! А тут дела!.. Сегодня ночью удрали к бандитам Никуша Сыгаев и Михаил Судов с женами, потом Захар Афанасьев и еще другие буржуи. Сейчас идет заседание волревкома и бюро, — добавил он, затем, помолчав немного, встал и слегка приоткрыл дверь.
— Итак, — послышался оттуда зычный голос Афанаса, — немедленно вызываем всех коммунистов, оставляем в наслегах только председателей и секретарей ревкомов. Открываем запись добровольцев, проводим по улусу сбор оружия всех видов и создаем местный красный отряд. Кроме того, необходимо сегодня же арестовать жен бандитских главарей…
— Надо бы и других родственников! — донесся голос Семена Трынкина.
— Нет, пока достаточно жен… Егора Ивановича посылаем в Талбу…
— Я ведь не знаю, кто из них где нынче зимует, — послышался спокойный голос Сюбялирова. — А надо действовать точно и быстро, чтобы в одну ночь управиться.
— Возьмешь с собой комсомольца из Талбы Никиту Ляглярина. Но это не все. Арестованных сдашь в Талбинский ревком, а сам с Семеном Трынкиным и Кадякиным на двадцати лошадях — десять отсюда возьмешь, а десять придется мобилизовать в Талбе — срочно проедешь…
— В Быструю? — подсказал Трынкин.
— Да. Там застряло около сорока охотчан… Они совсем измучились, и мы должны их выручить… Закрой, Кадякин, дверь… Я думаю…
Кадякин прихлопнул дверь, и речь Афанаса превратилась в неразборчивое гудение.
Вскоре заседание окончилось. Толкаясь в дверях, из комнаты поспешно выходили люди.
Афанас и Сюбялиров подошли к Никите. При виде Афанаса у Никиты вдруг снова подступили к горлу слезы.
— Ты поел? — спросил Егор Иванович. — А то нам сейчас ехать.
— Я спал! — сердито бросил Никита Сюбялирову и, по-мальчишески втянув носом воздух, проговорил: — Афанас… Эрдэлира бандиты…
— Знаю, дорогой, — с болью сказал Афанас и обнял Никиту. — Не плачь. Если они будут убивать наших, а мы только слезы проливать, этак скоро они совсем нас уничтожат. Не плакать надо, а побеждать врагов… Ты же комсомолец. Смотри вот, какой Кадякин бравый…
Кадякин, желая оправдать похвалу, мгновенно вытянулся, едва не выронив при этом берданку. Уже выходя на улицу, Афанас крикнул:
— До свидания, Егор Иванович! Пока, ребята!
Никита с Кадякиным пошли к Сюбялирову.
Оказалось, что позавчера ночью пришло распоряжение от губревкома: срочно выручить остатки Охотского гарнизона — добравшийся до Быстрой отряд из сорока полуобмороженных и падающих от изнурения людей. Афанас Матвеев и еще несколько коммунистов тотчас же разъехались по наслегам, чтобы добыть лошадей и собрать продукты для охотчан. Как раз в это время и активизировались бандиты.
В полночь Никита на сытом и отдохнувшем Уланчике вернулся в свой наслег вместе с небольшим отрядом Сюбялирова. Они вели за собой десять свободных коней. За спиной у Никиты висело охотничье ружье. Кроме заряда в стволе, в кармане у него позвякивали пять патронов с самодельными пулями.
В ревкоме толпился народ. Эрдэлир, причесанный, одетый в старенькую чистую рубаху, лежал в гробу со скрещенными на груди руками. По обе стороны сидели притихшие Агафья и Майыс. Когда к гробу тихо приблизились вооруженные люди, Майыс вздрогнула, вскочила и окинула пришедших непонимающим взглядом.
— Майыс… — прошептал Никита.
— Никита!.. А эти?
— Красные. Отряд товарища Сюбялирова, — сказал Никита довольно громко и кивнул на Егора.
— Опоздали вы, красные отряды! — с укором проговорил Тохорон. — Вот…
— Жил он, глядя ясными своими очами вперед, а гад к нему сзади подполз… — всхлипнул Найын.
— Эх, надо было мне… — сказал Иван Малый. — Просил я его, чтобы меня послал. «Нет, говорит, я старший в ревкоме, первым мне и отвечать». Вот и…
— Что же, товарищи! — почти закричал Никита, прервав Ивана Малого. — Они будут убивать наших лучших людей, а мы — плакать?! Разве пожалеют они нас?! Нет, не плакать нам надо, а побеждать врагов! — и он обвел притихших людей заблестевшими глазами. — Мы не будем подползать к ним сзади, как они. Мы будем расстреливать их прямо в подлые их лбы…
— Иди-ка скорее, Никита, домой, — тревожно заметил Егордан, подергав сына за ружье. — Мать и так вчера весь день по тебе проплакала…
При этих словах Никита почувствовал вдруг страшную усталость и мелкую дрожь в коленях.
— Это кто? — шепотом спросил у него Семен Трынкин, кивнув в сторону Егордана.
— Отец мой…
— Вот что, отец, — твердо обратился Семен к Егордану, — сегодня твоего сына-комсомольца партия ленинских коммунистов мобилизовала.
— На сколько… дней?
— На столько дней, месяцев и годов, сколько потребуется, чтобы поймать нам последнего врага советской власти, — сказал Сюбялиров, до этого о чем-то тихо разговаривавший в стороне с Майыс. — До последнего врага, товарищ! — повторил он, убедительно подняв указательный палец. И, снова обернувшись к Майыс, добавил: — Хорошо, я согласен.
— Я ему отомщу… — выдохнула Майыс.
Поручив местным ревкомовцам приготовить к рассвету десять хороших лошадей, Сюбялиров со своим отрядом двинулся по наслегу.
Они подъезжали к очередной избе, долго стучались, а когда их впускали, Егор, поздоровавшись, официальным тоном называл имя и фамилию заложницы, предлагал ей немедленно встать, одеться потеплее и ехать с ним.
Начали с Веселовых. Пока бледная, болезненная, костлявая Анфиса, жена Луки Губастого, покорно одевалась, а Ирина хлопотала у самовара «для дорогих гостей», Никита что-то сказал Егору. Федор Веселов тотчас узнал Никиту по голосу и возликовал.
— Никита, дорогой мой! — закричал он, внезапно прервав свои страшные стоны, которыми он оглашал избу еще с того момента, как услышал собачий лай во дворе.
Старик поспешно оделся, ощупью подошел к Никите, взял его за плечо, осторожно потянул к себе, усаживая рядом, и зашептал на ухо:
— Милый, я тебя еще маленького очень любил… Любил больше, чем своего сына, родившегося в мой несчастливый час. Все думал подарить тебе Уланчика. Как знать, может, мы и породнимся с тобой, станешь зятем. Заступись ты за меня, если что. Да и Анфису пожалей, побереги ее там…
— Любил ты меня, Федор, крепко, это я помню и никогда не забуду! — гневно воскликнул Никита и вместе с другими поспешно вышел из избы.
Чернобровая и дородная Анастасия, жена Павла Семенова, встретила их с негодованием. Чем же она виновата? Если Павел пошел против власти, так с него и спрашивайте! Он с ней своими мыслями никогда не делился. Она думала, что он престо уехал в Нагыл. Ее дело — коровы, а что белые, что красные — ей все равно.
— Ах он, такой-сякой! — загремела старуха Мавра. — Да это же все он, он, сатана Губастый! Он один виноват. Вот Никита, сын нашего давнишнего друга Егордана, знает, что мой Павел самый смирный и самый темный человек. Неграмотный ведь… Если он и ушел с Лукой, так по глупости: верно, не знал, что идет против советской власти. Он ее, советскую власть, сильно хвалил, вот Никита знает… Мы Никиту всегда любили. Какой был красивый и умный ребенок! Один на всю Талбу такой… Ах он, такой-сякой! — И уж вслед уходящим Мавра крикнула: — Слышь, Никита, ты помоги Анастасии, а мы здесь твоим будем помогать…
— Ай да старуха! Твоих-то, Никита, под залог взяла! — рассмеялся во дворе Семен Трынкин. — Ну-ка, садись сюда, красавица! — прикрикнул он на Анастасию. — Уж больно брови хороши! Эх, разок поцеловать бы такую, да и сдохнуть!
— Нельзя, Семен!.. Такие мысли при себе держи, — проворчал Сюбялиров.
К Егоровым Никита не зашел, почему-то боясь увидеть свою бабку, и остался у саней. Вскоре из дома выскочила одетая в длинную доху Марина.
— Я, что ли, присоветовала Роману стать бандитом! — негодовала она. — Вот увижу его, кривоногого черта, всю морду ему исхлестаю!
Вышедшая на крыльцо Варвара Косолапая постояла, подобрав рваный подол, помолчала, вглядываясь в темноту, и вдруг крикнула:
— Вы, милые, случаем не видали в Нагыле здешнего мальчика Никитку?
— Нет! — с готовностью ответил словоохотливый Трынкин, не подозревая, о ком идет речь.
— Если увидите, скажите, чтобы тотчас возвращался.
— Ладно!
Когда на рассвете вернулись в ревком, там сидела Федосья.
— Никита! — бросилась она обнимать и целовать своего любимца.
— Не надо… — смущенно шептал Никита, боясь, что и сам сейчас заплачет, и стыдясь товарищей, а особенно угрюмого Кадякина.
— Пойдем, Никита, домой… Я тебя не отпущу. Ты еще маленький…
— Он теперь красный боец, мобилизованный, — задорно сказал Трынкин.
— Кем?
— Партией ленинских коммунистов.
— Погоди, — вдруг оживилась Федосья и, оставив Никиту, подошла к Сюбялирову. — Это кто? Никак Егорка?.. Отпусти моего сына!
— Не Егорка, а товарищ Егор Иванович Сюбялиров, — поправил Федосью Семен. Потом он указал на мертвого Эрдэлира: — Вот, видишь, какие дела… Одного мамка не отпустит, другого — жена, третьего — дочь. А тем временем бандиты… Нет, мать, он комсомолец.
— Неужто ты, Федосья, хочешь, чтобы сыну твоему всю жизнь стыдом гореть за то, что он не помог своему народу в трудный час? — начал Сюбялиров. — Был, значит, комсомольцем, а сам спокойно смотрел, как бандиты убивали наших людей, старались разрушить нашу советскую власть.
— Я бы и сама им отомстила за Эрдэлира, если б только могла, — задумчиво прошептала Федосья и, взглянув на сына, ласково добавила: — Иди, милый мой Никита, иди дорогою наших людей. Только… только береги себя.
— Ну конечно! — Никита обнял и поцеловал мать; на душе у него сразу стало легко и свободно.
Утром хоронили Эрдэлира у восточной окраины Кымнайы, на бугре. Несмотря на крепкий мороз, народу собралось много. А ведь прежде не только что на могилу, даже из юрты не выходили в день чьих-либо похорон — так боялись блуждающей души покойника.
Сюбялиров произнес взволнованную речь, призывая народ отомстить бандитам, а перед тем как опускать гроб в могилу, встал на колени и поцеловал покойника в лоб.
Многие плакали навзрыд. Особенно убивался и громко кричал сторож ревкома старый Тосука:
— Убили нашего сына! Будь они прокляты!..
Над могилой Эрдэлира укрепили красный флажок.
После похорон Никита и Найын выехали с арестованными женщинами в Нагыл. С ними же упросилась и Майыс — она ехала мстить бандитам за Эрдэлира.
А Сюбялиров с Семеном Трынкиным и Кадякиным отправились в Быструю — выручать из беды охотчан.
Через несколько дней Лука Губастый, Тишко и их сообщники встретили в пути большую бродячую банду и, объединившись с ней, вернулись в Талбу. У них уже насчитывалось около сотни вооруженных людей. Они называли себя «белым войском». Командовал Тишко, которого величали теперь «капитаном», а Лука Губастый был у него «начальником штаба». Обосновались бандиты в здании талбинской школы, над воротами которой они вывесили свой сине-черно-красный флаг.
Первым делом Тишко выслал на тракт за пятнадцать верст трех солдат под командованием Павла Семенова. На более отдаленную летнюю дорогу, по которой зимой проходили лишь редкие пешеходы да охотники, тоже отрядили двух солдат. Таким образом, путь в Нагыл был перерезан. На восток, откуда должны были прибыть охотчане, выслали разведку.
Иван Малый и Гавриш в тот же день вышли на лыжах в свое укромное таежное зимовье, откуда Иван Малый, как более опытный лыжник и скороход, намеревался по снежной целине пробраться в Нагыл.
Бандиты чувствовали себя хозяевами в наслеге. Они грабили, бесчинствовали, арестовали Матвея Мончукова и Ефима Угарова, присланных сюда волревкомом за сеном, заготовленным для государственных нужд, и разрушили могилу Эрдэлира. Но вот разведка донесла о приближении отряда охотчан. Лука спешно собрал свое войско и устроил засаду на высоком берегу Талбы, в трех верстах от своего штаба.
Уже сгущались сумерки, когда Сюбялиров, Семен Трынкин и один из охотчан — русский красноармеец Василий — остановили коней на восточном берегу Талбы, чтобы понаблюдать за противоположным берегом. Весь обоз остановился на привал верстах в трех от наслега.
Отправляясь в разведку, Сюбялиров предупредил охотчан, что если они услышат перестрелку, пусть немедленно возвращаются в Быструю.
Густо валил снег, кругом было тихо, и разведчики ничего подозрительного не заметили. Тогда они спустились с горы и цепочкой выехали на лед, сохраняя некоторое расстояние друг от друга.
Они уже почти пересекли реку, как вдруг снежный гребень перед ними словно ожил и выдохнул треск и пламя. Лошадь Сюбялирова отчаянно прыгнула в сторону, и всадник вылетел из седла. Это, очевидно, и спасло его. Оглушенный падением, он не мог подняться, но видел, как бандиты бежали вниз по склону за краснорожим Лукой, как застыли на снегу его товарищи Трынкин и Васек, как его конь, из груди которого била алая струя, присев на задние ноги, передними колотил лед. Потом Егор пополз в сторону и, продравшись сквозь густые заросли тальника, поднялся на берег. Там он спрятался в кустах, лихорадочно думая: услышали ли охотчане перестрелку и как ему теперь сообщить о происшедшем в ревком?
До Сюбялирова доносились отрывистые распоряжения Луки:
— …Раненого Семена Трынкина не убивать, оставить для допроса… В сторону Быстрой выслать дозор… Троим солдатам остаться, сделать прорубь и спустить мертвых большевиков в реку, а убитых лошадей отвезти в штаб на мясо…
Потом Лука с приближенными ускакал. Спустя некоторое время в том же направлении, громко разговаривая, прошло много людей.
Наступила глухая тишина. Желтая кукша неслышно опустилась возле Сюбялирова и удивленно повертела головой. Пролетели с криком две вороны.
Сумерки быстро сгущались, шел густой снег.
Когда совсем стемнело, Сюбялиров двинулся прямо по целине на запад, стараясь срезать большую излучину Талбы. Он проходил сквозь застывшие в снежном покое лесочки, пересекал заросшие кустарником кочковатые поляны, оставлял в стороне какие-то тропинки, по которым возили сено или ходили к проруби. Он шел напрямик.
Очень хотелось пить. Пересохшее горло стягивали тугие кольца. В ушах перезванивались колокольчики. А он все шел вперед, время от времени хватая пригоршнями снег и глотая его на ходу.
Вскоре Сюбялиров окончательно выбился из сил. Ведь он не спал уже третью ночь. И последний раз ел еще утром, да и какая это была еда — ломоть хлеба и кружка воды!
Порой ему хотелось позабыть обо всем, уткнуться в снег и уснуть, уснуть надолго, пусть даже навсегда…
Но он шел, он шел все дальше и дальше на запад.
Наконец Сюбялирову попалась пешая тропка, уходящая в том же направлении, куда стремился и он. Изредка оглядываясь, он пошел по ней. Вскоре он миновал усеянное снежными бугорками небольшое поле и вдруг натолкнулся на занесенное сугробами жилье. Огромная изба, похожая на большой стог снега, чернела проемами окон; она была необитаема. А рядом в юртенке, напоминавшей жалкую копну, белели льдинками маленькие окошки. Обитатели юрты, видимо, спали глубоким сном.
Сюбялиров сразу заметил возле стены воткнутые в кучу снега лыжи и устремился к ним. Но в это время с крыши юрты прямо ему под ноги со звонким лаем скатился пушистый комочек. Собачонка рычала и кидалась на пришельца, норовя схватить его сзади за икры. Сюбялиров, то и дело оборачиваясь и досадливо отмахиваясь от собаки, подошел к снежной куче и выдернул лыжи. Он уже завязывал крепление на второй ноге, когда глухо хлопнула обитая кожей дверь и из юрты выскочил рослый человек.
— Эй, товарищ… Гм… — человек запнулся на полуслове. — Или как тебя… Зачем тебе мои лыжи? — И он направился было к Сюбялирову, но, увидев у него за спиной винтовку, отшатнулся.
— Дружище, ты, видно, бедняк… — начал Сюбялиров, выпрямившись и уже стоя на лыжах. — Постой! Да ты не Ляглярин, отец Никиты?
— Да… Ах, это ты! — узнал Егордан Сюбялирова и быстро подошел к нему.
— Понимаешь, какое дело: чуть к бандитам не угодил… Где ревкомовцы?
— Иван Малый с Гавришем сегодня ушли в тайгу. Иван думает пробраться в Нагыл, а Гавриш останется в зимовье. Да ты заходи в юрту!
Сюбялиров отказался от приглашения, объяснив, что если он сейчас попадет в тепло, так потом долго не сможет двинуться.
Старый таежник Егордан быстро растолковал другому такому же опытному таежнику, как по различным, лишь им обоим понятным приметам пройти прямо целиной в Нагыл, мимо зимовья Ивана Малого. Потом он вынес из юрты кусок лепешки с маслом и запасные ремешки для лыж. Вместе они дошли до гребня крутого берега. Здесь Сюбялиров попрощался с Егорданом, поблагодарил его, оттолкнулся и птицей слетел вниз, на талбинский лед, за которым сквозь сумрак ночи угадывалась белая стена высокой горной цепи.
Быстро скользил он по льду под защитой крутого берега, ощущая за спиной свою верную винтовку. Старый охотник, лучшие годы свои проведший на лыжах, он сразу почувствовал себя бодрым, способным одолеть все преграды, победить любого врага.
Он поднялся на берег в том месте, где река резко сворачивала в сторону, напоминая согнутую в локте руку. Теперь Сюбялиров шел посреди узкой таежной долины, окаймленной с обеих сторон кочкарником и сопками.
В звенящей тишине все думалось о погибших товарищах.
Оба они были молоды и смелы. Двадцатилетний русский парень Васёк, как его все звали, с которым Сюбялиров и Трынкин подружились с первой минуты, располагал к себе каждого своим неиссякаемым весельем. На привалах Васёк, несмотря на усталость, пускался в пляс, и казалось, что среди изнуренных, голодных и уже почти отчаявшихся охотчан он один поддерживал неугасимый, согревающий душу огонек бодрости. Самое хмурое лицо с помутневшим взором мгновенно освещалось улыбкой при виде неистового Васька, пролетающего мимо в своем изодранном полушубке. Рубил ли он дрова, чистил ли винтовку, отправлялся ли на пост — Васёк все делал охотно, весело, быстро, с прибаутками. С комичной точностью часто произносил он два якутских слова, которые ему только и были известны и почему-то так полюбились: «Кэбис, догор!» — что значит: «Нельзя, друг!» Вот и сегодня при переходе через Талбу Трынкин сказал ему: «Васёк, держись сзади!» Но Васёк: «Кэбис, догор!» — и помчался вперед.
А Семен Трынкин — единственный сын сыгаевской батрачки. Он был одной из первых ярких искорок революционного пламени, разгоревшегося на якутской земле. Низкорослый, энергичный, крепкий, как осколок бурого камня, это был человек, «бесповоротно и навсегда мобилизованный партией ленинских коммунистов», как в трудные минуты он говорил о себе, черпая в этих словах новые силы.
Когда они подъезжали к Талбе, Трынкин вдруг почему-то загрустил и умолк. «Что с тобой?» — спросил его тогда Сюбялиров. «Не знаю! Мать жалко…» — тихо ответил Семен. А теперь с ним уже больше никогда не придется поговорить.
Мало, очень мало довелось им пожить на свете, этим мобилизованным партией ленинских коммунистов борцам за светлую жизнь — русскому и якуту.
«Когда идешь зимою по пустынной тайге, не следует плакать, — думал Егор, стараясь сморгнуть слезы с заиндевевших ресниц. — Вот если останусь жить до старости, расскажу тогдашним счастливым парням и девушкам об этой страшной встрече на Талбе и о том, как я в ревком пробирался. А что если какой-нибудь озорник возьмет и скажет мне, этак легко и просто: «Не надо было, дед, плакать». Ишь, разбойник, а сам небось сразу слезу пустит, коли любимая девушка опоздает на свидание!..»
И вдруг при мысли о будущих парнях и девушках в груди у неграмотного ревкомовца, потрясенного утратой друзей, не спавшего уже трое суток и преследуемого сотней врагов, разлилось блаженное тепло.
Егор читал усеянную кочками, заваленную буреломом, застывшую в зимнем молчании тайгу, как грамотный человек читает книгу. По руслам замерзших ручьев, по смутно черневшим ветвям лиственниц, по наклону высунувшихся из-под снега редких трав он находил свою незримую тропу. Нет, он не собьется с пути.
По долине пробежал ветерок. Значит, скоро рассвет. Не свалила бы только предутренняя дремота!.. А к восходу солнца будет сладко манить к себе снег, коварно прикинувшись мягкой периной. Нет, надо выдержать! Грохнуть по тайге выстрелом, крикнуть во все горло, укусить палец — что угодно, но выдержать!
Тонкие, упругие охотничьи лыжи мягко скользили по снегу среди низкорослого кустарника и будто сами обходили неровности и препятствия.
…Вот выстроилось большое конное войско русских красноармейцев. Васёк объезжает строй, держа руку у козырька, и вдруг, ясно улыбнувшись, громко говорит: «Кэбис, догор!..»
Егор вздрогнул, пришел в себя и увидел, что идет мимо развороченных коряг…
…На многолюдном митинге горячо выступает Афанас Матвеев. Семен Трынкин сидит в первом ряду, как всегда немного подавшись вперед, и восторженно глядит на Афанаса. Вдруг он вскакивает и громко аплодирует. И тут же весь зал вспыхивает рукоплесканиями…
Егор очнулся оттого, что у него из-под ног с шумом вылетели глухари…
Так шел он все вперед и вперед, временами теряя нить мыслей и впадая в забытье.
Потом восточный край неба стал белеть.
Не свалиться бы только…
Долина наконец кончилась, словно растворилась в хаосе тальника и поваленных деревьев. Но за тонкой стеной перелеска начиналась другая, шире и ровнее первой. Все — как указывал Егордан, только Сюбялиров не мог вспомнить названия этих таежных долин.
«Лишь бы дойти до улусного ревкома… А может, уже и ревкома нет? — с ужасом подумал Егор, но тут же успокоил себя: — Остался же там хоть один вооруженный большевик. А если их будет двое, то скоро будет и двадцать. А это целый отряд!.. А бандиты ведь — трусы! Еще «ура» кричали, кажется, — вспомнил он, презрительно улыбнувшись в обледенелые усы. — Вот попалась бы мне здесь, в лесу, эта губастая сволочь, уж я бы вогнал ему пулю в его поганую рожу… Говорили ведь, что Луку следует отстранить от работы в ревкоме, да все не могли найти подходящего секретаря, а иные вообще не соглашались, верили в «красную активность» Луки».
Егор встрепенулся. Он шел вдоль длинного озера. Налево тянулись сопки, покрытые обгорелым лесом. Железная кружка, привязанная к ремню, исчезла. Как будто ведь была недавно. Да, видно, обронил…
Уже совсем рассвело. А с неба не переставая валили крупные хлопья. Он на ходу пригоршнями ел снег, ощущая во рту и в груди приятный холодок. Потом остановился и протер мягким снегом лицо. И сразу почувствовал себя бодрым. Легче и быстрее заскользили лыжи.
Как бы все-таки не свалиться к восходу солнца. Подстрелить куропатку и развести огонь? Но разведешь костер, сядешь и не встанешь. Да и спички, кажется, взял Васёк, там, еще за Талбой, прикурить…
И вдруг Сюбялиров изумленно остановился, увидев вдали высокий косогор, на который из чащи лесного молодняка выбралась огромная развесистая береза. Вот там, под самым косогором, с той стороны, по словам Егордана, и должно находиться зимовье охотников…
Сюбялиров рванулся туда. Он преодолел крутой склон, оттолкнулся и съехал вниз. Он промчался мимо врытого в землю охотничьего жилья и, не сумев остановиться, уселся на лыжи. Так он проехал еще несколько шагов, но быстро вскочил, как бы устыдившись собственной неловкости.
Над землянкой струился бледный, дрожащий парок. Сюбялиров снял лыжи, стряхнул с себя снег, стер с усов и ресниц льдинки и, держа в руке винтовку, решительно вошел.
В землянке было темно. С высоких нар, сложенных из жердей, послышался молодой, сонный голос:
— Уже вернулся, Иван?
Сюбялиров молча положил сухие поленья в камелек и стал раздувать огонь.
— Топи как следует! Сейчас встану… — пробормотал охотник и захрапел.
Сюбялиров развел большой огонь, поставил чайник, а сам уселся на чурку, спиной к камельку.
Тут же сладко закружилась голова, от спины по всему телу быстро распространялось приятное тепло, в ступнях ног началось мелкое щекотание, будто стоял он босиком на срезанной в косовицу кочке.
Перед глазами возник обледенелый натянутый волосок самострела. Осторожно оглянувшись, он увидел конец сохатиной стрелы, будто подмигивающий ему своим острием. Сумасшедшие! Разве можно так высоко ставить самострелы!.. Прошел куда-то далеко и утих лесной шум. И лес, и поле, и небо — все окуталось сизым дымом и закачалось.
«Что я хотел сделать? Что? Что? — силился он вспомнить. — Не спать… Но почему?»
В лесу, близ опушки, на соединенных вершинах трех лиственниц прилепилось огромное гнездо. Из гнезда выглянула отвратительная распухшая рожа Луки Губастого и дико захохотала.
Сюбялиров вскрикнул и очнулся. Оказывается, сидя у огня, он задремал, опершись на дуло зажатой между колен винтовки. Вода в чайнике бурлила. Егор высунул голову наружу. Неяркое зимнее солнце стояло уже высоко.
— Друг, вставай-ка! — громко сказал Сюбялиров, нарочно отойдя в темный угол.
Молодой охотник порывисто сел, сбросил с себя лохмотья и уставился на незнакомца. В волосах у него застряли перья от прохудившейся подушки.
— Что, дружище, не узнаешь?
Эти мирные слова сразу успокоили парня, он даже заулыбался, показав острые клыки, и спросил:
— Охотник?
— Был и охотником. А ты никак Гавриш?
— Да! — почти вскрикнул Гавриш, услыхав свое имя. — А ты кто?
— Долго об этом рассказывать. Встал бы да покормил меня раньше. Я от бандитов еле ушел. Ты ведь знаешь о белых и красных?
Гавриш достал из-под подушки одежду и, неловко просовывая ноги в штанины, пробормотал:
— Слыхать-то слыхал, да мне что!.. Я охотник.
— Ты бедняк?
— Пусть так. Да не все бедняки красные…
— Тогда, значит, белый?
— Ишь ты как: не красный, так уже обязательно белый! — Гавриш, сутулясь и будто прихрамывая, подошел к торбасам, которые сушились над камельком, а сам все украдкой посматривал на гостя. — Я просто охотник. И неграмотный.
— Я тоже неграмотный. И тоже был охотником. А сейчас вот красный. Да приходится от ваших талбинских бандитов прятаться.
— Все может быть, — сказал Гавриш безразличным тоном и насыпал в чайник горсть искрошенной сердцевины старой березы. — Был у нас тоже один красный, да недавно его…
— Бандиты убили! — обернулся Егор.
— Сюбялиров! — воскликнул Гавриш, выпрямившись.
— Да, — улыбнулся тот.
Гавриш быстро налил в деревянную чашку чаю.
— Пей, товарищ Егор, — сказал он. Потом достал откуда-то две вареные ножки зайца. — Ешь! А я пойду взгляну, нет ли за тобой погони.
Он выскочил на улицу и почти мгновенно вернулся, бледный, с дрожащей челюстью.
— Что, идут? — вскочил Сюбялиров и схватился за винтовку.
— Нет… Лыжи чьи?..
— Ляглярина. Успокойся, друг, он мне сам их дал.
— Уф!.. — Гавриш провел рукой по лицу. — Ну, ешь, а я пошел сторожить.
Вскоре Сюбялиров позвал его в землянку.
— Ну, спасибо тебе, товарищ Гавриш. Я пошел дальше. Бандиты, должно, с утра ищут меня.
— Послушай-ка, Егор…
— Ну?
— Иван вчера ушел в волревком…
— Знаю.
— Так вот, послушай: отсюда в четырех верстах, в той стороне, есть озеро Мундулах…
— Что там? Говори скорей!
— Сам старик Сыгаев. Оказывается, он еще летом заготовил на том месте сено и теперь держит там одиннадцать лошадей. Я вчера проводил Ивана, а на обратном пути и увидел их с дальнего хребта.
— Старый пес… Для бандитов! — произнес Егор, быстро направляясь к двери. — Ну-ка, покажи дорогу!
— Пойдем! — крикнул Гавриш.
Он быстро собрался, стащил с крыши землянки лыжи и стал привязывать их к ногам.
— Нет, ты мне только покажи, куда идти, а я и сам найду. — Егор уже на лыжах подошел вплотную к Гавришу. — Вот что… Ты, пожалуй, иди в наслег и сообщи обо мне бандитам.
— Что?! — Гавриш в изумлении отшатнулся и чуть не упал, запутавшись в лыжах.
— Скажи, что я чуть не застрелил вас, требуя еды, а Ивана увел с собой. Если не сообщишь, тебя непременно заподозрят. Мне ты все равно не сможешь помочь, а себя и семью свою погубишь. Так что делай, как я говорю, Гавриш.
— Пусть так, — проговорил Гавриш после некоторого раздумья.
Он указал, как пройти напрямик к Сыгаеву, и умолк.
— Ну, будем живы — еще встретимся. Прощай, — сказал Сюбялиров.
Ни разу не оглянувшись на парня, провожавшего его взглядом, он через несколько минут скрылся в чаще по ту сторону долины.
Вскоре Сюбялиров уже стоял на взгорке и осматривался. В нескольких местах вокруг озера, наглухо окруженного лесом, виднелись зароды сена. На противоположной опушке ходили, опустив головы, две лошади. Передними копытами они разгребали снег в поисках корма.
Потом Сюбялиров заметил в стороне от себя струившийся откуда-то снизу дымок. Он прошел вдоль по хребту и остановился над возникшей словно из-под земли юртенкой.
Невдалеке от жилья, возле начатого зарода, возился человек в низко нахлобученной рысьей шапке. Это и был старик Сыгаев. Он вилами разбрасывал по снегу сено, к которому уже подходили гуськом, одна за другой девять лошадей. Под лиственницей, служившей коновязью, лежали засыпанные снегом опрокинутые сани.
Дверь юртенки распахнулась, и, окутанная клубами теплого воздуха, на пороге появилась бедно одетая женщина. Она достала из ящика, стоящего перед юртой, кусок мяса и пошла обратно. Огромный гнедой конь вскинул голову и поглядел на Егора, широко раздувая ноздри. Егор оттолкнулся с горки и, едва не налетев на старика, крикнул:
— Здорово, князь!
Сыгаев вскрикнул, отбросил в сторону вилы и с разинутым беззубым ртом, пошатываясь, стал пятиться назад, пока не наткнулся спиной на изгородь. Он дрожал всем телом.
— Давай лучшего коня!
— Егор Иванович…
— Вон того беру, — Сюбялиров указал на гнедого и стал отвязывать лыжи.
Старик, как будто обрадованный таким исходом дела, снял с изгороди узду с поводьями и, быстро поймав гнедого, подвел его к Сюбялирову.
Егор взнуздал коня и сел верхом.
Тем временем лошади, бродившие в поисках подножного корма, подошли к зароду и присоединились к остальным.
— Егор, расписку бы дал.
— Расписку? Чтобы твой Никуша потом с меня взыскать мог? Да я и так отпираться не буду.
Быстро, одна за другой, мелькали мысли. Егору казалось, что они выплеснутся из головы, как только он тронет коня.
«Этот ворон здесь, значит волревком жив. Старик выхаживает лошадей для бандитов… Может, здесь же и ценности хранит. Но сейчас некогда… А с другой стороны — одиннадцать коней!..»
И представилось Егору одиннадцать красных всадников. Он спрыгнул на землю, быстро отломил длинный мерзлый прут тальника и, опять вскочив на гнедого, объехал весь табун, подгоняя его к юрте.
«Оставить Сыгаева — проберется, старый ворон, к бандитам…» — думал он.
— Запрягай скорей сани! Поедешь со мной!
— Егорушка! — взмолился старик.
— Живей! — крикнул Егор, хватаясь за винтовку. — Да положи мои лыжи в сани: пригодятся, вещь хорошая.
— Сейчас, сейчас, Егор Иванович…
Старик быстро направился к юрте, но Егор опередил его. Перегнувшись с коня, он открыл дверь и крикнул внутрь:
— Сбрую давай сюда!
На пороге показалась одноглазая пожилая батрачка. Вглядевшись в Егора, она отшатнулась и выронила сбрую.
Вздрогнул и всадник в седле.
— Что, Марфа, не узнала? — с трудом произнес он.
— Егорка! — Марфа мигом подскочила к нему, вцепилась в рукав, но тут же, опомнившись, опасливо покосилась в сторону старика, хлопотавшего у саней, и торопливо зашептала: — А Сеньку моего не видал?
— Видал… — Егор нагнулся было к женщине, но сразу выпрямился и, глядя куда-то вдаль, тихо и строго проговорил: — Да, видал… Только он, должно быть, в город подался… Ты одевайся, поедем.
— А меня за что, Егорушка?.. Я… я…
— Тебе-то, Марфа, бояться нечего, батракам мы не опасны. Одевайся потеплее, еще замерзнешь, сыгаевская заступница! — невесело усмехнулся Сюбялиров.
Вскоре старик и Марфа уже сидели в устланных сеном санях, к которым сзади была привязана пара лошадей.
— Ишь разини, не заметили, как пропал живой князь, батрачка да одиннадцать коней! — вполголоса упрекнул кого-то Сюбялиров и грозно крикнул: — Погоняй, князь!
Губревком был загружен множеством неотложных дел и вел борьбу с многочисленными очагами контрреволюционных восстаний и заговоров. Поэтому только на третий день после получения тревожных известий о положении в Талбе туда откомандировали Виктора Боброва и молодого чекиста Сергея Кукушкина. Меньше чем за двое суток они проскакали на часто сменяющихся станционных лошадях двести пятьдесят верст и ночью прибыли в Нагыл. Бобров обругал Афанаса за то, что в отдаленных наслегах до сих пор не была организована оборона, и, наскоро попив чаю, выехал вместе с Кукушкиным в Талбу. Он надеялся сформировать там маленький местный отряд и, присоединив к нему охотчан, создать Талбинский пункт обороны.
Не знал Бобров, что в пути его ожидает засада — три бандита, которых Тишко выслал на тракт под начальством Павла Семенова. А эти трое прибыли в указанное место и всю ночь продрожали там, как собаки. Понуро сидели они у дороги на поваленном дереве, тесно прижавшись друг к другу. На тракте было безлюдно.
Но вот к рассвету с запада послышался быстро приближающийся топот копыт — лошадь мчалась галопом. Все трое мигом вскочили и попрятались за пни. Всадник был уже близко.
— Ребята, да это Федот Запыха! — закричал Павел Семенов, и они выскочили на дорогу.
Федот, старший брат Дмитрия Эрдэлира, прозванный за свое усердие в пользу богатеев «Запыхой», служил в эту зиму ямщиком на ближайшей станции Хомогой.
— Стой! Стой, Федот! Куда?
Федот соскочил с разгоряченной лошади и, еле переводя дух, сказал:
— Беда! Большевики едут… Двое… вооруженные… на санях. Сани у них поломались версты за четыре до станка. Мальчик-возница прискакал за санями и топором. Спешу сообщить об этом в Талбу…
— Зачем в Талбу? — удивился Павел. — А мы что, не белые? Вот, ребята, подходящий случай показать Тишко, что и якуты умеют держать оружие.
Все трое вскочили на коней, привязанных в сторонке, и вместе с Федотом помчались на станок Хомогой.
Там бандиты спрятали своих лошадей в чаще, а сами заскочили в станционную избу и бросились сразу в хотон.
Вскоре вбежал Запыха и сообщил:
— Едут!
Когда Бобров с Кукушкиным вошли в помещение, Запыха встретил их громкими приветствиями, сопровождаемыми подмигиванием и улыбками, которые он старался изобразить на своем безбровом плоском лице:
— А, товарис Виктор Боброп! Драстый! Как сдоровуя?
— Спасибо, хорошо, Федот, — ответил Бобров, снимая доху, которая была надета на нем поверх ватника. Он провел рукой по заиндевевшим ресницам и мягко добавил: — Эн кэнэ хайтах?[11]
Бобров повернулся к своему молодому товарищу и сказал:
— Сережа, пока не раздевайся. Осторожность никогда не повредит!.. Да, Федот, эн Талбе хасан сырытта?[12]
— Вечеря! — Запыха суетился вокруг Боброва, все норовя помочь ему раздеться.
— Ты, Федот, говори лучше по-якутски, я пойму.
— Этой ночью оттуда приехал!
Кукушкин, огромного роста, широкоплечий молодой человек, постоял некоторое время в раздумье, но потом все-таки разделся. Он разбросал одежду по нарам и, притопывая ногами, чтобы стряхнуть с валенок снег, направился к камельку.
— Товарищ Кукушкин, зря ты разделся!
— Ну, чего нам бояться, Виктор Алексеевич! Коров, что ли? — Кукушкин усмехнулся, провел рукой по волосам и, тряхнув головой, уселся спиной к огню.
Бобров мельком взглянул в сторону темного хотона, на ходу надел шапку и вышел с винтовкой на улицу. А Запыха, искоса поглядывая на уже боровшегося с дремотой молодого русского, тихо взял его прислоненную к столу винтовку и отошел с нею в глубь избы.
В это время из хотона высунулись ружейные дула. Тут же Павел Семенов бесшумно подкрался сзади к Кукушкину и ударил его тяжелым колом по голове. Кукушкин, падая, вскрикнул, и Семенов ударил его еще раз.
До Боброва донесся какой-то неясный возглас, вселивший в него тревогу. Он поспешил в избу. Но тут рядом с ним вылетело наружу ледяное окно, и из избы грянули выстрелы. Бобров бросился в другую сторону, оттолкнул мальчика-возницу, который вел за собой распряженного коня, вскочил на этого коня и ускакал в сторону Нагыла, слыша позади себя выстрелы. Вскоре он повстречал на дороге Афанаса Матвеева с маленьким отрядом из пяти человек, и они все вместе помчались на станцию Хомогой.
Выяснилось, что Иван Малый прибыл в Нагыл с сообщением о бандитах спустя часа два после отъезда Боброва, и Афанас сразу выехал ему на помощь. Они быстро добрались до Хомогоя, но Бобров, который был почти раздет, успел обморозить лицо и руки. Бандитов здесь уже не было. От возницы они узнали, что Павел Семенов уехал в Талбу и увез с собой оглушенного Кукушкина. С ними же увязался и Федот Запыха.
Высланная Губастым разведка вернулась с донесением, что красные охотчане повернули обратно в Быструю. Там, по общему мнению, их ожидала верная гибель от голода и холода, так что скоро всю группу можно будет взять голыми руками.
Лука Губастый чувствовал себя героем. Тишко был им очень доволен и при всех шумно поздравлял его с успехом.
Но в самый разгар торжества, вернулись солдаты, которым Лука приказал собрать трофеи на месте боя. Они заявили, что привезли туши трех убитых под красными лошадей и одного убитого красноармейца спустили в прорубь.
— Как одного? — вскричал Лука. — Их же оставалось двое!
— Так ведь вы же двоих увели в плен…
Долго спорили, пока не выяснилось, что Лука привез с собой одного пленного — Трынкина, что спустили под лед тоже одного — убитого красноармейца. А третий красный, видимо, исчез.
Тут Тишко забегал с несвойственной его тучной фигуре резвостью. Он размахивал перед Лукой наганом и истерически кричал, что семьдесят дураков упустили одного большевика, что он, капитан Тишко, приказывает Луке во что бы то ни стало лично доставить того красного в штаб. Немедленно! А не то худо будет!
Наконец, утомленный беготней и криком, он с головой завернулся в шубу и лег.
Лука со своими солдатами до самого утра рыскал повсюду в поисках исчезнувшего красного. А когда он, в великом страхе за свою дальнейшую судьбу, ни с чем вернулся в штаб, Тишко, на его счастье, был уже милостив и великодушен. Капитана, оказывается, весьма порадовал Павел Семенов, одержавший победу на станции Хомогой.
Поздно вечером в штабе стало известно о появлении Гавриша. Его немедленно арестовали, и он сообщил, что накануне ночью по пути в Нагыл к ним в зимовье пришел Сюбялиров, который чуть не застрелил его, Гавриша, отобрал у него лыжи, а Ивана Малого обвинил в измене и увел с собой.
Лука в душе был доволен, узнав, что Сюбялиров ушел, не наделав им больших бед, но он не мог простить Гавришу Уланчика, якобы отобранного потом красными. Поэтому Гавришу пригрозили расстрелом и отправили его в старое здание ревкома, теперь превращенное в тюрьму. Там он встретил своего отца, слепого Николая, который был арестован за ограбление церковной земли и за призыв к расправе над богачами. Нашлись и знакомые. Егордан Ляглярин, например, был посажен за сына-комсомольца. Кроме того, там сидел тихий великан Василий Тохорон, который чуть не избил когда-то Луку Веселова и Романа Егорова да еще нагрубил на сходке Никуше Сыгаеву; был здесь и сторож ревкома, глухой старик Тосука, тот самый, что больше всех плакал и убивался на похоронах Эрдэлира и оскорбил самого Луку, когда тот открыл школьный шкаф и стал выкидывать учебники на раскурку.
Семен Трынкин, Сергей Кукушкин, ревкомовец Егор Найын, жена Эрдэлира Агафья и захваченные в Талбе член волревкома Матвей Мончуков и бывший заведующий Нагылским интернатом Ефим Угаров, как наиболее опасные преступники, содержались во внутренней тюрьме штаба.
Вскоре в улусе сформировался партизанский отряд Сюбялирова. Егор Иванович был в этом отряде не командиром, а рядовым бойцом, но в народе про партизан так и говорили: «Отряд Сюбялирова». За один день Сюбялиров ухитрялся побывать в трех наслегах. Он созывал собрания жителей, призывал трудящихся вступать в красные отряды, добывал для бойцов продукты и одежду.
Пощипывая свои жесткие усы, он рассказывал людям о кровавых боях, о предательстве буржуйского отродья, говорил о будущей счастливой жизни и о ближайших задачах так же просто и искренне, как люди в мирное время рассуждали об урожае, об охоте на зайцев или о постройке юрты.
Слухи об отряде Сюбялирова все чаще и чаще доходили до Тишко и не на шутку тревожили капитана. Однажды ночью в штаб прискакали два постовых со станции Хомогой. Они рассказали, что их гарнизон был обстрелян отрядом не менее чем в пятьдесят человек. Троих убили, а они двое спаслись только благодаря богу. Они уверяли, будто сами слышали голос Сюбялирова.
Бандиты всполошились и бросились на южный тракт, чтобы устроить там засаду.
Тишко и Лука мерзли в засаде до полудня, пока не выяснилось, что Сюбялиров с двадцатью всадниками прорвался в Быструю по летней дороге. Двое постовых, которые стерегли ее, едва успели спрятаться, и красные, к счастью, промчались мимо, не заметив их. А они лежали за пнями и сумели разглядеть самого Сюбялирова, какого-то русского человека и веселовского рысака Уланчика, на котором сидел паренек, закутавший голову башлыком. Красные вели за собой много оседланных коней, без седоков.
Вернувшись с войском в штаб, Тишко и Лука объявили населению, что они нарочно открыли красным путь на восток, чтобы запереть их всех в безлюдной Быстрой, где большевики неизбежно погибнут от холода и голода.
А население каким-то неведомым путем уже узнало, что на тракте действовал не кто иной, как Афанас Матвеев, и всего с пятью бойцами. Обстреляв постовых, он тем самым отвлек бандитов от летней дороги и преспокойно вернулся к себе в Нагыл. Взаимные предупреждения: «Тише!.. За язык поймают, Губастый расстреляет!» — лишь способствовали быстрому распространению новости.
Через несколько дней от «победителя у Хомогоя» Павла Семенова в штаб прискакал вестовой. Он сообщил, что Павел с десятью солдатами героически сдерживает на летней дороге около ста красных с пулеметами и что ему срочно необходима помощь.
Все войско, под командованием самого капитана, бросилось на север, а Луку с десятью солдатами Тишко на всякий случай отправил на берег Талбы, чтобы перерезать там тракт.
Лука слышал доносившуюся с севера, из-за гор, перестрелку. Он нетерпеливо расхаживал перед рассевшимися на бревнах солдатами и громко досадовал, что на этот раз ему не пришлось проявить свою храбрость. Вдруг с противоположного высокого берега грянул залп, над головами засвистели пули, и на лед широкой цепью вынеслись всадники. Весь отряд Луки, оставив двух убитых, бросился в кусты, где были спрятаны кони, и ускакал куда глаза глядят.
Что же произошло? Отряд Боброва прибыл в Быструю, где нашел измученных голодом охотчан, уже потерявших надежду на спасение. Перед тем как пуститься в обратный путь, Бобров выделил шесть бойцов под командованием Сюбялирова для демонстрации на летней дороге. Коней для этой шестерки решили усиленно кормить и вести их до самого места свободными. При отборе шести бойцов принимали в расчет не только храбрость, но даже вес всадников, так как эта группа должна была уходить последней. Поэтому в число шести попали «легковесы» Василий Кадякин и Никита Ляглярин.
Расположившиеся на макушках двух гор бойцы Сюбялирова только лишь шума ради затеяли длительную перестрелку с белыми постовыми. Вскоре, привлеченные этой перестрелкой, к летней дороге стали подходить основные силы белых.
Тем временем двигавшиеся по тракту красные подошли к берегу. Они внезапно дали залп по оставленной здесь горсточке бандитов, после чего часть из них рассыпанным строем, поскакала через Талбу, а другие в это время прикрывали их плотным огнем.
Когда первая цепь поднялась на противоположный берег, бросились на лед и остальные. Последним скакал Федор Ковшов, в лохматой медвежьей шапке, неестественно толстый в своем полушубке из оленьих шкур. Он давно вступил в Охотский красный отряд и с ним делил все горести и невзгоды поражения, а на пути отряда к Якутску был таежным проводником.
Когда главные силы Тишко уже подходили к месту боя на летней дороге, бойцы Сюбялирова вскочили на коней, спрятанных в распадке, и умчались, чтобы присоединиться к своим. Сюбялиров с горы видел, как отряд Боброва, огибая Талбу, направился в сторону станции Хомогой.
— Дуй напрямик! — крикнул Сюбялиров, ровняясь с Никитой.
Никита выскочил вперед и помчался уже не к тракту, где они утром расстались с Бобровым, а наперерез отряду Тишко, по дороге, ведущей через реку прямо в Талбу, выгадывая на этом добрый десяток верст. Остальные пять всадников еле поспевали за его Уланчиком.
Не заметил ли их Тишко, или принял за своих постовых, а может быть, просто счел их недосягаемыми для ружейного огня, но только они так и не услышали ни одного выстрела.
Когда вся шестерка прискакала на северную окраину Талбы, Никита дернул поводья, направляя коня по дорожке, идущей в обход селения, но Уланчик при этом так решительно и сердито мотнул головой, что чуть не сбросил своего седока на землю, и, закусив удила, помчался привычным ему маршрутом прямо в бывшую школу, где находился бандитский штаб. Никита только успел махнуть своим, указывая им на обходную тропку. Конь внес его прямо в открытые ворота школы.
Веселовский Давыд, стоявший у ворот с винтовкой, очевидно принял Никиту за своего и едва успел отскочить в сторону. На крыльце стоял Роман Егоров, без ружья, но с лентой патронов через плечо. Он в ужасе затопал кривыми ногами в длинных белых камусах и что-то заорал, размахивая руками. Перед Никитой промелькнуло и осталось позади перекошенное лицо с рыжими усиками. Никита пригнулся к луке, подстегнул коня, и Уланчик стрелой пронесся через школьный двор, выскочил в задние ворота и помчался прямо по выходящей на тракт дороге, протянувшейся вдоль всего селения. Никита уже был на опушке леса, когда позади хлопнуло несколько выстрелов.
Вскоре он присоединился к Сюбялирову, и через некоторое время маленький отряд прибыл на станцию Хомогой. И тут быстро распространилась веселая легенда о том, как красный сокол Никита поднял в белом штабе ужасный переполох. О том, что он просто-напросто не сумел справиться с ретивым конем, не говорилось ни слова. Правда, Никита робко пытался восстановить истину, но никто его и слушать не хотел, а иные даже покрикивали. И потому, когда заходила речь о его героизме, ему оставалось только смущенно молчать.
На третий день после прибытия Боброва и Сюбялирова вместе с охотчанами в Нагыл из Нелькана к Талбе подошел отряд под командованием самого корнета Коробейникова, насчитывавший до двухсот человек. Вскоре бандиты заняли соседний Тайгинский улус, в ста двадцати верстах южнее Нагыла. Только в самом центре этого улуса, в укрепленной деревне Тайга, островком держался отрезанный от внешнего мира крупный отряд губчека и красных партизан. В Нагыл начали прибывать на лошадях, на воловьих упряжках и пешком беспорядочные группы беженцев — семьи и родные ревкомовцев из наслегов, занятых бандитами.
Вскоре из Якутска в Чаранский улус, находящийся в пятидесяти верстах от Нагыла, вышел сформированный из добровольцев горожан и учащейся молодежи отряд красных в сто человек под командованием Ивана Воинова. Под напором бандитов, нажимавших в двух направлениях, нагылский отряд вместе с беженцами двинулся туда же.
В Чаранском улусе пробыли дней десять. За это время установить какую-либо связь с городом не удалось. Посланные с донесением два лучших верховых погибли в пути. В конце концов все партизаны и беженцы из трех улусов, слившись с городским отрядом, глубокой ночью вышли в сторону Якутска.
Впереди, по бокам и позади огромной колонны, медленно продвигавшейся по тракту, шли и ехали вооруженные люди — красноармейцы и партизаны.
Вся эта устремившаяся в город масса людей — русские и якуты, старики и ребятишки, мужчины и женщины — была объединена воедино, словно крепкими обручами охвачена, железной дисциплиной. Тут действовала партийная организация во главе с Виктором Бобровым, на которого, кроме общеполитического руководства, была возложена и охрана здоровья людей. Тут действовал военный штаб под начальством пылкого и неутомимого Ивана Воинова. Тут действовала советская власть в лице выборных представителей трех улусов, под председательством Афанаса Матвеева. Ему подчинялось множество отделов и комиссий. Снабжением людей продуктами и одеждой ведал Федор Ковшов, самый шумный, вездесущий и всеведущий человек. Лошадей, фураж, сани и сбрую поручили заботам рассудительного Егора Сюбялирова. А Майыс помогала Боброву и ведала медикаментами. Молодежь группировалась вокруг комсомольцев.
— Молодежь! — кричал Никита, который стал чем-то вроде командира молодых бойцов. — Молодежь! — кричал он как можно громче после короткого совещания на ходу. — Нам приказано…
И к нему отовсюду сбегались парни и девушки выполнять приказ.
Вожаком молодежи Никита стал не потому, что он был лучше всех. Нет, были здесь и не менее смышленые юноши, а уж более ловкие и сильные — и говорить нечего. Но среди якутской молодежи он в числе очень немногих сносно владел русским языком. Кроме того, Никита давно знал Боброва и Воинова и говорил с ними, не стесняясь своего произношения.
Так он стал незаменимым переводчиком у Воинова и вообще помогал каждому, у кого возникала необходимость объясниться с товарищем, не понимающим его языка.
— Эй, Никита! Вот он мне что-то говорит, а я никак в толк не возьму…
— Где Никита?.. Так мы не столкуемся…
— Никиту надо позвать…
И Никита приходил на помощь во всех подобных случаях. Но переводил он только частные беседы да повседневные мелкие поручения. Переводчиком общих распоряжений и обращений был учитель Иван Кириллов.
Никита летал на своем Уланчике из конца в конец колонны, растягивавшейся во время движения на добрых три версты. Он переходил от костра к костру на дневных привалах, а когда располагались на ночлег, заглядывал в каждую юрту.
Вначале многие разведчики, да и некоторые начальники зарились на его красавца Уланчика и то и дело подводили к Никите на обмен своих коротконогих длинношерстых лошадок. Но Никита мог уступить все что угодно, только не Уланчика. Из-за него он готов был полезть в драку с любым силачом мира. Частые недоразумения по этому поводу были наконец прекращены приказом командира по колонне, да и сами люди поняли, что парню приходится действительно постоянно скакать из конца в конец колонны. Словом, Никиту оставили в покое, а коня его прозвали «Улан Ляглярин».
Белобандиты в те дни были заняты организацией новых штабов и гарнизонов, а также набором солдат в только что захваченных ими улусных центрах и наслегах. К тому же у них в тылу, в Тайгинском улусе, находился хоть и осажденный, но все еще сильный отряд губчека. Таким образом, они не могли выслать в погоню за уходящей колонной достаточно крупное силы. А от несмелых кулацких засад, встречаемых в пути, и от легких наскоков небольших групп конных бандитов красные легко отмахивались и шли все вперед и вперед, с каждым днем приближаясь к городу.
Вся жизнь в колонне была подчинена продуманному, четкому плану. Остановившись на ночь и выставив посты, люди прежде всего бросались возводить вокруг лагеря укрепления, обращенные главным образом в сторону ближайшего леса. Одни подтаскивали мерзлые плитки навоза, которого зимой всегда достаточно возле жилья, другие сгребали снег, создавая окрест широкий вал, третьи подвозили воду, которой заливали снежные укрепления, четвертые доставляли стволы сухих лиственниц на растопку. А там, глядишь, холодная труба брошенной владельцами одинокой притрактовой юрты уже начинала куриться.
Но, кроме того, нужно было еще привезти с ближайших зародов сена, чтобы задать корму лошадям и устлать холодный земляной пол в юртах и хотонах. В лучших избах размещались старики, женщины, дети и больные. И как только становилось тепло, помещение наполнялось лязгом сковородок и перестуком чугунков, детским плачем, бормотанием старух и смехом женщин. Кто суетился над нехитрым варевом, кто латал рукав овчинного полушубка, кто баюкал ребенка.
А на дворе уже горели огромные костры, над которыми гроздьями висели бесчисленные котелки и чайники. К ночи все свободные от наряда и сменившиеся с поста мужчины зарывались в сугробы, а занятые на дежурстве товарищи закидывали их сверху снегом. В одну минуту вырастало множество больших и малых снежных бугорков. К утру после тихой или даже шумной, если была перестрелка, ночи по всему лагерю раздавались протяжные возгласы: «Встать!», «Турунг!». Люди сбрасывали с себя смерзшиеся за ночь снежные одеяла и, потягиваясь, вставали. А уж если какой-нибудь бугорок и после команды не подавал признаков жизни, отовсюду сбегались насмешники и под общий хохот сами вытаскивали сердито отбивавшегося любителя поспать.
Иногда делали остановку на несколько дней, чтобы дать людям и лошадям отдых, а заодно пополнить продовольствие и фураж.
И вот почти через две недели после выхода, оставив за собой около двухсот верст невиданно тяжелого пути, вся эта разноголосая и разноязыкая толпа расположилась на последнюю перед городом ночевку в Кустахе. Колонна втянулась на большую поляну, где стояли только что покинутые жителями и еще не остывшие просторные дома. В двух средних поместили всех безоружных, а бойцы расположились в крайних избах, стоявших ближе к лесу. На этот раз отряду выпало редкое счастье — все ночевали под крышей.
Бревенчатые стены, обмазанные толстым слоем навоза, могли служить надежной защитой, близость города укрепляла уверенность в безопасности, так что утомленным людям на этот раз не пришлось возводить укрепления. Расставив посты, Иван Воинов пожелал всем спокойного отдыха и хорошего сна.
— Сегодня мы устроились почти по-городскому.
Но именно здесь уже перед самым рассветом пришлось дать сигнал общей тревоги. На лагерь наступали сразу три большие группы бандитов, не менее чем в полсотни человек каждая. Оказывается, за день до прибытия колонны белобандиты заняли центры двух смежных улусов — Туойдахского и Кустахского — и перед самым подходом красного отряда угнали в лес жителей этих четырех изб. Таким образом они приготовили красным квартиры-ловушки.
Как только посты сообщили об опасности, бойцы вышибли в избах и хотонах все ледяные оконца, превратив их в бойницы. Некоторые забрались на крыши и расположились там, а многие заняли позиции на кучах заготовленного во дворах топлива и льда.
И началась жизнь в осаде. О прорыве нечего было и думать, не только потому, что бандиты могли перестрелять в упор весь небольшой отряд, но и потому, что такая попытка означала бы выдачу на расправу и издевательство всех безоружных — женщин, стариков, детей и больных.
В первый день после полуторачасовой перестрелки бандиты не причинили красным никакого вреда. Они отошли, оставив в нескольких местах на снегу кровавые следы. У них, видно, были убитые и раненые.
Никита горячо просился у Воинова в разведку вместе с Сюбялировым. Но тут сам Сюбялиров напомнил Никите, что он обещал матери быть осторожным и беречься. А Воинов говорил, что Никита как переводчик будет полезнее штабу на строительстве оборонительных укреплений.
После перестрелки на Талбе и скачки через двор неприятельского штаба Никита смелел с каждым днем. Порой он уже чувствовал себя бывалым воином. Вот и сейчас, еще не получив окончательно разрешения, он уже сидел на своем Уланчике, готовый ринуться навстречу опасности. А через каких-нибудь двадцать минут ему пришлось испытать весь ужас внезапного залпа из засады, от чего способно дрогнуть самое закаленное сердце, от чего у каждого может на мгновение потемнеть в глазах.
А было это так. Никита ехал рядом с Сюбялировым и сквозь морозную муть вглядывался в далекие холмы. Их отряд из семи человек только что выбрался из редкого леска, как вдруг впереди лопнуло множество белых хлопушек и затокали частые выстрелы.
Отряд быстро свернул в сторону, опять углубился в лес и вскоре оказался вне опасности. Но тут Никита почувствовал тупую боль в ягодице.
«Напоролся на сук», — подумал он и решил не обращать на это внимания. Однако боль все усиливалась, и, когда прискакали в лагерь, Никита решил обратиться к Боброву.
— Странно! Как ты мог, сидя на коне, напороться на сук этим местом? — удивился фельдшер, выслушав Никиту. — Может, ты задом наперед скакал? А ну, сними, — добавил он, дернув его за штаны.
— Майыс тут…
— Ничего! Майыс — сестра. Снимай!.. Э, да ты, брат, ранен! Вишь, какой синяк… Очень странно. А ну-ка давай сюда штаны! — И Бобров вытряхнул из них смятую свинцовую пулю. — Так и есть! А говоришь: напоролся на сук!
А когда Майыс чем-то помазала Никите больное место, Бобров похлопал его по плечу и сказал:
— Надевай скорей свои боевые штаны!
Случившийся тут же похожий на цыгана весельчак Чуркин, который был в отряде взводным, обвязал эту пулю тоненькой веревочкой, и она пошла по рукам. Позабыв о своем трудном положении, люди с дружным гоготом ощупывали Никитины толстые штаны из оленьей кожи на плотно свалявшейся заячьей подкладке, а потом осматривали пробитую заднюю луку высокого якутского седла на Уланчике.
— Ай да мы, талбинские! — смеялся Афанас — Штанами ловим бандитские пули! Пробила березовый задок седла в два пальца толщиной, прошла через не менее крепкие штаны, а от тела, видишь ли, отскочила!
Шумно восторгался на обоих языках суетливый Федор Ковшов.
— Ай да Никитушка! — приговаривал он, подпрыгивая. — Ай да молодец! Ай да красный сокол!
Впрочем, Федору было некогда, он выдавал продукты и командовал на кухне десятком женщин, готовивших скудную еду для бойцов.
Егор Сюбялиров — тот лишь улыбался себе в усы.
— Хо-хо! Крепкий ты, брат! Пули от тебя отскакивают!
— Да он нарочно выставил им свой зад: знает, что бандитской пуле не пробить.
— Вот этот самый бандитскую пулю в штанах привез, — указывали потом на Никиту.
— Да что ты! — удивлялись люди, хотя все давно уже знали про этот курьезный случай.
Никите сперва было самому смешно и даже, пожалуй, лестно: не каждый привлекал к себе всеобщее внимание. Но потом ему начали надоедать бесконечные ощупывания его штанов, да и больно было.
Бандиты делали вылазки к рассвету, а днем скрывались и устраивали засады на дороге. Так прошло три дня. У красных бойцов оставалось всего лишь по десятку патронов, продукты были на исходе, из медикаментов уцелел только йод да какие-то желудочные порошки.
И штаб решил выслать в город связь. Воинов созвал совещание всех руководителей. Чернявый взводный Чуркин предлагал послать пять отборных конников под его командованием. Афанас склонялся в пользу лыжников. Сюбялиров вызывался поехать один на лучшем копе. И вдруг неизвестно как затесавшийся среди них Кадякин, высоко подняв худую и черную руку, проговорил:
— Пошлите меня… Нищим прикинусь…
— А ты зачем здесь? — удивился Воинов.
— Или какой старушкой побирушкой… — Кадякин, смущенный, выбежал из избы, споткнувшись о порог.
— А ведь это, пожалуй, мысль! — сказал Чуркин.
И решили послать парня, но не Кадякина, а другого, помоложе, но тоже бойкого и сообразительного. Таких парней в отряде было немало. Однако требовался совсем маленький, чтобы не вызывал подозрений в том, что он военный, и в то же время такой, который в случае чего не расплакался и не рассказал бы все на первом же допросе. И чтобы говорил он и по-русски и по-якутски.
Всем условиям отвечали только трое.
Был пятнадцатилетний мальчик эвенк, сын убитого бандитами ревкомовца, знавший даже три языка. Когда остановились на его кандидатуре, Сюбялиров подергал себя за усы и проговорил, глядя на ноги:
— Нехорошо! Единственный он у нас из этого народа. И так отца убили бандиты…
Люди смущенно переглянулись.
— Да, мы этого не учли, — сказал Бобров. — Сколько русских и якутов, а посылать единственного эвенка… Нехорошо, правда…
— Понятно, — прервал его Воинов. — Ну, а если Власова?
— Он еще очень мал, — Афанас стал торопливо раскуривать трубку, — да еще при нем бабка больно бедовая, такое поднимет — всех женщин взбаламутит… Вот Никиту бы…
— Ну, Никиту нельзя! — Воинов резко откинулся к стене. — Без него я как без рук. Он — мой якутский язык.
И все поняли, что ему очень не хочется отпускать Никиту, но вовсе не потому, что он так уж ему необходим как переводчик.
— Нам всем по-человечески дорог Никита, — тихо проговорил Иван Кириллов, взглянув на Воинова. — Особенно тем, кто знает его с детства, кто знает его родителей — вечных батраков. Но если уж решено посылать молодого паренька, то он, конечно, самый подходящий.
Ночью, после заседания, Никиту вызвали в штаб. Узнав о решении, он потупил глаза и, совсем по-мальчишески шмыгнув носом, спросил:
— Одному мне?..
— Да, одному, Никита, — ответил Воинов и отвел взгляд в сторону.
— На Уланчике?
— Нет, Никита, пешком, чтобы не навлечь на себя подозрений. — Афанас весь подался к Никите и, глядя ему прямо в глаза, добавил: — Тебе, как комсомольцу и батраку, оказываем особую честь и особое доверие — спасти жизнь тремстам советским людям.
— Сколько же верст в день я сумею пройти с винтовкой?..
— Оружия у тебя не будет, — тихо проговорил Бобров.
— Как?! — Никита в изумлении попятился. — С голыми руками?!
А через час он стоял у столика с мигающим огарком и получал последние инструкции. На нем была вывернутая наизнанку шубейка, заячьим мехом вверх и такая же шапчонка. В двойную подкладку белого камуса он зашил донесение в Якутск. Никита думал произнести на прощание пламенную речь, но в эту минуту у него отнялся язык. Штабные тоже были не разговорчивы.
— Ну, Никита, желаю успеха! Помни: тебе серьезное дело доверено. — Воинов встал и положил руку ему на плечо. — Действуй умно и смело.
«Есть!» — хотел гаркнуть Никита, но только беззвучно приоткрыл рот и как-то забавно дернул головой.
Потом он повернулся к Боброву и протянул ему временный комсомольский билет с измятыми уголками.
— Если не вернусь… — скороговоркой начал он, но, не договорив, порывисто кинулся Боброву на шею, поцеловал его и, позабыв попрощаться с остальными, выбежал на улицу.
Тут он схватил прислоненные к избе лыжи, мигом привязал их и уже через минуту скрылся в темноте.
Долго скользил Никита во мраке по снежной равнине, пока не уперся в лес. Ему было приказано выбраться подальше от лагеря на какую-нибудь проселочную дорогу, ведущую на запад, спрятать лыжи и идти по дороге пешком. Если остановит бандитский разъезд, он должен сказать всю правду о том, кто он такой и откуда родом, но добавить, что ушел из города, боясь войны, и надеется пробиться к себе на родину. Если последует вопрос, почему же он идет на запад, Никита должен изумиться: «Да ну?! Значит, заблудился».
Наконец он выбрался на какую-то проселочную дорогу и, закопав лыжи в сугроб, двинулся на запад. Вначале было жутко идти в темноте, наугад, в неизвестность. Порой возникали даже обидные мысли: почему послали именно его, Никиту, когда кругом столько народу? Неужели он чужой Афанасу и другим землякам? Почему не пожалели его Воинов и Бобров? Но потом все заслонила одна наполнившая его сознание радостью и гордостью мысль: именно потому, что знают и любят его, ему и доверили такое ответственное дело.
Вспоминал он своего отца, свою мать и ее напутственные слова: «Береги себя, Никита!» До сих пор он понимал их в том смысле, что, мол, не берись за опасные дела, которые могут выполнить другие. И хотя Никита не следовал такому правилу, но он с теплым чувством думал об этой трогательной и наивной материнской заботе. А теперь вдруг в этих словах открылось иное, более глубокое и мужественное содержание: беречь себя — значит прежде всего быть смелым, держать себя так, чтобы ты был страшен и опасен врагу, а не он тебе. Ну конечно, вот об этом и говорила на прощание мать!
Никита бежал, иногда останавливался, прислушивался к тишине и пускался дальше. Ему пришлось уже дважды сходить с дороги. Заслышав издали звучный на морозе цокот лошадиных копыт, он прятался за пень, и конные разъезды проезжали, не заметив его.
В зимнюю стужу пеший всегда первым обнаружит конного, не только потому, что тот крупнее, и не только по звуку копыт, но и потому еще, что пар от лошадиного дыхания становится заметным до появления самого всадника. Поэтому на безлюдном месте всегда можно заблаговременно отойти в сторонку.
Днем Никита натыкался на разъезды все чаще и чаще. Бандиты проезжали мимо укрывшегося паренька, громко разговаривая, и Никита пережидал, пока они не скрывались из виду, а чтобы не терять времени даром, вытаскивал из-за пазухи мерзлый хлеб и, обжигая губы, грыз его, потом опять выходил на дорогу и бежал дальше.
Сходились и расходились дороги, появлялись и исчезали на горизонте далекие холмы, отступал и снова подступал к дороге лес, а он бежал, шел и опять бежал, все на запад.
В полдень он вышел на поляну, где у замерзшего озерка на взгорке чернели две жилые избушки. Никита решил пройти понизу, боясь, что кто-нибудь из жителей заметит его. Не успел он об этом подумать, как из лесу выскочили два всадника с синими полосками на шапках.
«Вот и попался!» — мелькнуло в голове, и от этой мысли Никите странным образом стало почти весело.
В то же мгновение он увидел быка, идущего от избушки ему наперерез. Никита бросился к нему. Бык сердито замотал головой и тяжелой рысцой побежал к проруби. Никита — за ним. К озеру они прибежали раньше конных. Бык сунулся было мордой в прорубь, но оказалось, что она замерзла. У быка в носу было продето тальниковое кольцо с веревкой, намотанной другим концом на рога. Никита стал ловить быка за веревку. Бык мотал головой, отворачивался, не давался.
Верховые подъехали мелкой рысью.
— …А я тогда этому самому председателю губчека и ответил: «Пошел ты, говорю, к чертовой матери! Я тебя не боюсь, хоть ты тут всю свою Красную Армию выставляй против меня!» Он и испугался…
У Никиты даже дух захватило. В обмотанном шарфом всаднике он узнал Захара Афанасьева — странного сторожа учительского общежития Нагылской семилетки. Ну да, это его голос, его косящие близорукие глаза с побелевшими на морозе густыми ресницами.
«Вот хвастун!» — подумал все еще вертевшийся вокруг быка Никита. Он-то знал, что Захар, к сожалению, никогда не встречался не только что с губернским председателем чека, но и с чекистами вообще.
Между тем бандиты спрыгнули на землю и, быстро продолбив прорубь, напоили коней.
— Да ты, Захар, молодец!
— Я, брат, такой… — Захар вскочил на коня. — Эй, парень, продай быка!
— А вы кто такие будете? — и Никита ухватился за бычий хвост, но тут же, будто споткнувшись о мерзлую коровью лепешку, повалился в сугроб.
— Ха-ха! Бычку в зад поклонился! Ха-ха! — обрадовался второй всадник.
— Помогите, братцы, поймать проклятую скотину! — взмолился Никита, делая вид, что с трудом вылезает из снега.
— Сейчас! — Захар наехал на Никиту и сильно ударил его ногой по голове, так что тот опять упал. — А еще «кто такие будете»… «братцы»… Сопляк!
Когда бандиты ускакали, Никита быстро поймал быка, взобрался на него и поехал в том же направлении.
Только теперь, когда бандиты скрылись из виду, страх начал медленно проникать ему в душу.
Вскоре дорога привела его в большую долину, где стояли покрытые снегом большие зароды сена. Около дальнего зарода возле дороги какой-то человек затягивал уже нагруженный воз. Рядом не спеша жевала сено серая кляча.
Никита решил проехать мимо, но когда он поравнялся с человеком, тот, оказавшийся стариком в облезлой оленьей дохе и рваной заячьей шапке, с вилами в руках, решительно вышел на дорогу.
— Куда поехал? — крикнул старик.
Вместо ответа Никита запел распространенную песню молодого хвастуна. Но старик принял явно угрожающую позу.
— Кто такой? — и схватил быка за веревку.
— Здешний…
— А ну, слезай! — Старик замахнулся вилами, и Никита спрыгнул на землю.
А старик, злобно оглядываясь и ворча себе под нос какие-то ругательства, повел быка к стогу.
Было ясно, что Никита сильно не угодил старику, А тот уже зашел за воз, привязал быка и стал тщательно собирать граблями раскиданное вокруг сено. Никита тем временем незаметно подошел к зароду с другой стороны.
— Ишь ты, «здешний»! — громко возмущался старик, поискав глазами и не находя оставленного на дороге незнакомца. — Видно, что не княжеский внук, а туда же, бандитом стал, ихние песни распевает! Паршивый щенок!..
Эти ругательства были для Никиты дороже самой нежной ласки. С радостным криком он кинулся к старику, до смерти напугав его. Трудно было Никите убедить старого человека в том, что он не бандит. Даже поверив наконец этому, старик никак не мог простить парню, что он, во-первых, увел быка его соседа, а во-вторых, вместо ответа запел эту дурацкую песню.
— Да у меня у самого бандиты отца убили! — воскликнул Никита, твердо поверив в эту минуту, что отец его и в самом деле погиб от руки злодея Луки.
Вероятно, это признание прозвучало так убедительно и жалостливо, что старик замер и некоторое время стоял, уставившись добрыми, поблекшими глазами на Никиту. Наконец он сморщил лицо в доверчивой улыбке и нежно сказал:
— А мой сынок Христофор тоже у красных. Учился в городе и, говорят, красным солдатом стал. Христофор Харов… А меня Львом кличут.
Договорились они быстро. Старик вывел быка на дорогу, хлестнул хворостиной, и тот пустился трусцой в сторону дома. Потом Харов скинул с воза часть сена обратно в зарод, уложил Никиту на сани, сверху тоже прикрыл его сеном, запряг свою клячу и погнал ее на запад. Из тихого, неторопливого разговора выяснилось, что Никита отошел от своих всего только на восемнадцать верст. Здешние жители еще ничего не знали об осажденных в Кустахе ревкомовцах. Слыхали только, что в тех местах бандиты прогнали из домов жителей. А сейчас проехали на запад два белых солдата. Они потребовали у старика курева и все расспрашивали, нет ли здесь красных. Один из них, что покрупнее да с косящими глазами, рассказывал другому, как он самолично сражался с двенадцатью чекистами. Семерых он убил, а пятеро удрали.
— Вот врет, косоглазый хвастун! — с презрением добавил Харов. — Поди, чекисты не хуже его стреляют.
После того как бандиты заняли центры Кустахского и этого, Туойдахского, улусов, продолжал рассказывать он, — красных тут не было. Жители здесь все за красных, кроме, конечно, богачей. Был у них тут очень богатый купец Ефимов, так тот еще осенью удрал в тайгу, а сейчас, говорят, вернулся и стал у бандитов главным начальником. Каждый вечер по пятнадцать человек убивает. И еще жил тут поблизости тоже несметно богатый купец Кушнарев. И он, говорят, сильно помогает бандитам. А добрая половина мужиков ушла в город, к красным…
— Едут!.. — вдруг прервал сам себя старик и плотнее закрыл Никиту сеном.
Вскоре послышался хрустящий на снегу топот копыт.
— Я, брат, ему не спущу, дам в морду — и все! — раздался голос Захара.
— Да ты, видно, малый удалой! — В этом замечании прозвучала насмешка.
— Не смейся, Огусов… Нагрянем неожиданно, словно с неба свалимся… Эй, куда везешь сено? К красным?
— Домой везу… Какие тебе еще красные? — удивился старик, останавливая свою клячу. — Много ли вы их тут видели, красных-то?
— Троих сегодня видели, да они струсили и удрали.
— А ить ты и вправду герой!..
— Ну ладно! — сердито огрызнулся Захар. — Ты что, начальство над нами, что ли, чтобы перед тобой еще отчитываться? Поехали…
— Хвастун! Экий хвастун! — вполголоса произнес старик и стеганул лошадь.
Долго ли проспал Никита, он не сразу сообразил. Еще не вполне проснувшись, он вскочил от легкого толчка в плечо.
— Ну, сынок, тут я назад поверну… Ты теперь сам иди дальше. Беги. Версту пробежишь — и далекие огни увидишь. Там и будет город.
Стояли они среди редкого, запорошенного снегом сосняка. Уже начинались сумерки. Вдали, на мутном горизонте, едва виднелись горы с чернеющим на хребте лесом. Никита понял, что это восточный берег Лены, и у него радостно забилось сердце. Неловко обнял он старика и приложился губами к его щеке, где-то между рваным, грязным шарфом и заячьей шапчонкой, и, волнуясь, проговорил:
— Прощай, дед. Никогда я тебя не забуду…
— Сына моего имя запомни: Христофор, Христофор Харов. Может, подружитесь еще. Такой говорун!.. Ну, прощай. Бей их, собак!..
Никита пробежал, кажется, совсем немного, как вдруг перед ним в мутной дали засверкали яркие огни города. Испытывая невыразимую радость, он замер на месте. Отчаянно колотилось сердце, слегка кружилась голова, по щекам сбегали теплые струйки и во рту почему-то чувствовалась соленая влага…
Подпрыгивая, помчался Никита дальше дорогой, идущей по хребтам гор. Глубоко внизу чернела полоска приречных ив, за ней широкой белой лентой уходила вдаль Лена, а огни весело подмигивали ему, и казалось, что они совсем близко. Но Никита знал, что до города еще добрых пятнадцать верст. И он летел, не чувствуя под собой ног. Он представлял себе, как обрадуется ему первый встречный горожанин, как похвалят его в губвоенкомате и как потом будут спасены товарищи, оставшиеся в Кустахе…
Вдруг позади послышался топот скачущих коней. Никита кинулся прочь с дороги и зарылся в снегу за кустом шиповника, у самой обочины.
«Не скатиться ли вниз?» — подумал он, оглядываясь на крутизну.
— Тпру! Тпру! Стой, Фролов! — простуженным голосом крикнул кто-то по-русски.
Никита замер. Меж кустами замелькали всадники, и на дорогу вылетели — нет, не кони и не люди на них, а волшебные красные звезды его мечты… И, кроме этих звезд, Никита уже ничего вокруг не видел, да и ни на кого не смотрел. Даже окажись перед ним звезды из чистого серебра, облитые солнечным светом, и тогда они не горели бы для него так ослепительно, как эти пятиугольники из полинялой красной материи, внезапно явившиеся Никите в тот сумрачный зимний вечер на буденовках сказочных конников.
— Товарищи! — отчаянным голосом закричал Никита и выскочил на середину дороги. — Товарищи!..
Кони на всем скаку шарахнулись в сторону, всадники схватились за ружья и шашки.
— Стой! — скомандовал тот же голос.
Конники окружили торжествующего паренька. Худенький, бледный боец спрыгнул с лошади и схватил Никиту за рукав. Толкая его из стороны в сторону, он кричал тоненьким голоском:
— Ты сто крисис, бандит нечасный?
— Да ты сто? Ты сам хто?! — заорал в ответ Никита, как всегда в минуты сильного волнения нечисто выговаривая русские слова, и вырвал руку. — Я те показу, какой я бандит!.. — и уже гораздо отчетливее выпалил распространенное ругательство.
— Хо-хо! Это свой! — признал Никиту пожилой человек с огромными, заиндевевшими усищами, которого бойцы называли товарищ Буров. — Наш! — продолжал он охрипшим от простуды голосом. — Видишь, какой зубастый! Бандит сразу бы хвост поджал. Куда, мальчик, идешь?
— Не мальчик, а иду в штаб, — огрызнулся Никита, готовый вступить в драку чуть ли не со всем отрядом.
— А ты не кричи! — строго осадил его усач. — В какой штаб?
— В губ… в губвоенкомат.
— Не дальше и не ближе?! — изумился другой всадник.
— Погоди, Фролов… А зачем тебе губвоенкомат?
— Наших красных бандиты в Кустахе окружили… Давай поехали! — И Никита легко вскочил в седло на место спешившегося худенького бойца, который только что так грубо его обидел.
— Стой! Куда? — возмутился тот.
— Молодец, мальчик! Садись, Андреев, сзади. Повежливее надо встречаться, товарищи якут и удмурт. Поехали! — И усач пришпорил коня.
За ним поскакали остальные.
Ревкомовцы, отправив Никиту ночью, уже к утру стали ждать помощи из города. При любом расчете такого короткого срока было явно недостаточно, это знали все, но тем не менее все ждали. Потом кое у кого зародилось сомнение: не напрасно ли послали Никиту, не прямо ли в пасть бандитам бросили парня? Но штабные старались подбодрить себя и уверить других в благополучном исходе дела.
— Никита наш скоро приведет целый отряд с пулеметом!
— Да, да, он малый отчаянный!
Многие втайне упрекали себя за чрезмерные похвалы по адресу Никиты, высказанные при обсуждении его кандидатуры. Тогда все говорили о необычайной храбрости и сметливости этого паренька, а не подумали о том, что посылают его на верную гибель.
Тихо грустила санитарка Майыс, которая любила Никиту, как родного брата. Но Федор Ковшов, этот отчаянный и удивительный старик с детской душой, хвалил теперь Никиту еще горячее.
— Да что там! — восклицал он, возражая неизвестно кому. — Никита — герой! Сами увидите! Небось уже весь город на ноги поднял.
К утру бандиты плотно обложили лагерь красных, за ночь окопались и теперь стреляли в каждого, кто пытался перебежать от избы к избе.
— Эй, вы! Город уже взят… — кричали они из укрытия.
— Знаем, — соглашался Чуркин.
— А то нет?
— Так то давно известно! Взят красными у Колчака и навсегда.
— Нечего зубы скалить! Сдавайся в плен!
— А ты попробуй возьми!
— Сколько баб ведете городским коммунистам? — доносился голос Никуши Сыгаева.
— Скоро тебя, Сыгаев, в ошейнике поведем! — кричал ему в ответ Афанас.
— Это ты, Матвеев? До тридцати лет все не женился, а теперь сразу сто баб завел!
— И каждая в сто раз умнее тебя! — отвечал Афанас под общий хохот. — А к тебе-то жена не хочет возвращаться: «Дурак и хвастун», говорит…
Никуша, конечно, знал, что все заложницы были переправлены в город. Но, уязвленный хохотом с той и с другой стороны, он продолжал перебранку:
— Знаю, вы и ее и отца моего еще в Нагыле съели. Ничего, скоро я вам за них повытяну жилы!
— Мы с женщинами да со стариками не воюем. Это вы против них герои…
Но шутки шутками, а положение действительно было тяжелое. Федор Ковшов выдал сегодня последнюю муку на похлебку для детей и больных. Уже были убитые. Появились и раненые. Их поместили в средней избе. Бобров и Майыс неотступно находились при них. В той же избе умер грудной ребенок. Рыдания матери, плач ребятишек, стоны раненых, тяжелые вздохи стариков — все это действовало угнетающе на измученных, голодных людей.
К ночи кончился запас воды и дров. Нечем было освещать помещение. Изба и хотон превратились в жуткую берлогу. Только у Майыс мерцал огонек жирника.
— Пить! — умоляли раненые и больные, мечущиеся в жару.
— Воды! — непрестанно хныкали дети.
Наконец Майыс не выдержала. Она схватила медный чайник, стоявший на шестке, и стала привязывать к ручке веревку. Люди мрачно следили за ней. Вот она резким ударом топора вышибла маленькое ледяное окошко в задней стене. В помещение ворвался морозный туман. А она протолкнула чайник наружу, спустила его на веревке и, зачерпнув снегу, втянула обратно. С радостным возгласом подбежал к ней Федор Ковшов и подал ведро.
— Холодно! — кричали те, кто лежал возле окна.
— Пить! Душно! — кричали из дальнего угла.
Наполнив ведро до половины, Майыс плотно заткнула узкое оконце чьей-то дохой.
Быстро растопили снег и поделили между тяжелоранеными, больными и детьми по глоточку теплой влаги. На несколько минут воцарилась тишина. Но потом опять послышались робкие детские голоса:
— Воды! Пить!
К ребятам постепенно присоединялись и взрослые. Шум все усиливался. Тогда часовые, лежавшие снаружи, стали проталкивать в заднее оконце кусочки льда. Превращенные в воду льдинки кое-как могли утолить жажду, но ропот не стихал.
— Холодно! — кричали одни.
— Душно! — кричали другие.
На рассвете при обходе постов был тяжело ранен Воинов. Общее командование перешло к Боброву. Как только огонь несколько ослаб, молодой бесстрашный боец Опанас Тарапата ползком вынес на себе раненного в грудь командира и втащил его в избу. С помощью Тарапаты и Ковшова Майыс перевязала Воинова и уложила его на нары, устланные собранным отовсюду сеном.
Притихли взрослые, умолкли дети. Только изредка едва слышно стонал Воинов да из угла доносился тихий разговор Федора Ковшова и Тарапаты.
— Ты откуда будешь, Афанас? С Украины?
— Опанас, — поправил тот. — По-русски Афанасий, по-нашему Опанас. Я Киевской губернии. Скоро у нас там сады зацветут. Скоро лето, дядько Хведор. А меня сюда занесло!
— Чего ж ты к нам в такой мороз прибыл?
— А як же? Без подмоги бандиты вас здесь сожруть. Як перемога, я зараз до хаты. Невеста у меня там. Гарна дивчина… Оксана… Браты… Мама…
— Ох, далекий мы народ, якуты! На отшибе от всех.
— Да, далеко, — согласился Опанас со вздохом.
Майыс, повернувшись в их сторону, что-то сердито сказала, махнув рукой.
— «Тише», говорит, — объяснил Федор.
— У нас нет далеких народов, — заговорил вдруг Воинов, повернув голову к смущенно примолкшим Федору и Тарапате. — Все народы Советской страны — одна семья, а Советская страна — один дом. И с какой бы стороны ни напали враги на наш дом, мы все бросаемся туда.
— Це так!
— Конечно, так!
— Палят… — недовольно сказал Воинов, прислушавшись к стрельбе. — Этак мы скоро без патронов останемся… Пусть Матвеев и Сюбялиров отберут лучших стрелков, чтобы били редко, но наверняка.
— Есть!
Тарапата выскочил на улицу и побежал, а Федор Ковшов слегка приоткрыл дверь и, пригнувшись, глядел ему вслед. Вдруг он вскрикнул и с не свойственной его возрасту ловкостью выбежал наружу. Через мгновение он уже вносил Тарапату на руках в широко раскрытую дверь. Залетевшая в избу пуля с хрустом вонзилась в противоположную стену. Дверь захлопнули.
Федор тихо опустил Опанаса на пол, нагнулся над ним и крепко обнял залитую кровью голову убитого.
— Опанас… милый… — всхлипывая, приговаривал он. — Очнись, сыночек… Ждут тебя мама, Оксана… — Он бережно опустил голову друга, выпрямился и, крикнув: — Чтоб стреляли наверняка! — снова выскочил на улицу.
Бандиты палили со всех сторон. В ответ раздавались более редкие выстрелы.
Так прошло еще часа два. Над деревьями вставало неяркое зимнее солнце.
— Наши! — оглушительно крикнул в дверь Федор, от чего все, кто мог, вскочили на ноги. — На западе стреляют! — И убежал опять.
Вскоре перестрелка прекратилась. Со двора доносились радостные возгласы.
Как подброшенный, влетел в избу Никита. Еще никого не разглядев, он зачем-то сдернул с головы заячью шапчонку, отдал честь и выпалил:
— Задание вып-палнена!
К вечеру длинная вереница конных и пеших людей растянулась поперек скованной льдом Лены и стала медленно втягиваться в город.
А уже на другой день все, кто был способен носить оружие, перешли в казарму. Громко негодовал Федор Ковшов, которого в казарму не взяли. Его назначили уполномоченным по снабжению беженцев из Чаранского, Нагылского и Тайгинского улусов, размещенных на отдых в огромном каменном здании бывшей винной монополии. Он долго бушевал, возмущался и предлагал назначить вместо себя Никиту Ляглярина. Теперь Федор уже не превозносил Никитин героизм, как несколько дней назад, напротив, он еще более убежденно повторял:
— Какой из него боец! Ведь совсем еще ребенок! Правда, куда грамотнее меня!..
Когда с Никитой дело не вышло, Ковшов стал расхваливать хозяйственные способности Сюбялирова. Потом весь его пыл обратился на Ивана Кириллова, «который есть интеллигент, а не вояка и в силу своей профессии обязан учить детей и просвещать взрослых». Однако тут же выяснилось, что Кириллов переходит на работу в губревком. Тогда Федор стал столь же горячо расписывать свой талант таежного проводника: он лучше всякого другого будет смотреть за лошадьми и оленями, а также разбивать палатки. Ковшов даже кричал на Афанаса Матвеева и Сюбялирова: мол, это они, наверное, кому-то на него нашептали, что он полсотни лет назад был приемным сыном богача. В конце концов Федор «ответственно заявил», что скорее пойдет в тюрьму, чем отстанет от своих товарищей.
Но пришлось ему все же смириться. С тетрадью и карандашом в руках стоял он посреди помещения, сердито поглядывая на свое войско. Кивнув на ближайшую старушку, он сухо спросил:
— Как зовут?
— Да ты что, спятил? — возмутилась одноглазая Марфа. — Мать Семена Трынкина не узнал?
Так Федор начал учет вверенных ему едоков.
А бандитские отряды стягивались все ближе к Якутску. Со всех сторон стекались сюда беженцы. Норма выдачи хлеба дошла до полуфунта на человека. День и ночь вокруг города возводились укрепления. Уже пошли на топливо старые дома и заборы. В театр люди проходили, протягивая контролерам вместо билета сухое полено. Связь с центром прекратилась. Телеграф бездействовал. Лишь отдельные смельчаки, рискуя жизнью, переходили через линию фронта и устанавливали связь с Сиббюро ЦК РКП(б) и Москвой.
Весь город с нетерпением ожидал прибытия отряда прославленного руководителя сибирских партизан Нестора Александровича Каландарашвили, посланного в декабре Реввоенсоветом Пятой армии на помощь осажденному Якутску. А тут погиб, напоровшись на бандитскую засаду, целый ударный отряд, направленный к свинцовому заводу, расположенному в нескольких десятках верст от Якутска.
Никита Ляглярин и Василий Кадякин были зачислены в часть особого назначения, или, как тогда говорили, «ЧОН», и уже через неделю после прибытия в город отправились с комсомольским отрядом в разведку за Лену.
Отряд из двадцати юных чоновцев возглавлял молодой русский парень Сыров. Бойцы, выходцы из разных улусов Якутии, с момента формирования отряда неустанно спорили о том, где были наиболее отчаянные схватки с бандитами и кто из них особенно закалился в боях с врагами. Вот и сейчас, возвращаясь с задания, каждый стремился доказать свое абсолютное пренебрежение к опасности. Ребята на скаку поминутно обращались к Сырову, командиру-сверстнику, который, надо сказать, очень гордился своими героями. В самом деле, в двух перестрелках с неприятельскими разведчиками они не потеряли ни одного человека, а сами громко спорили: трех бандитов им удалось убить или третий был только ранен?
Никита, конечно, чувствовал себя самым отважным и бывалым. Ведь он уже столько времени беспрерывно воюет! Он дважды лично выполнял ответственнейшие боевые задания. В каких только переделках ему не пришлось побывать! По его рассказам почему-то выходило так, что когда он ехал из Талбы в Нагыл с сообщением о гибели Эрдэлира, тайга уже кишмя кишела бандитами. При этом Никита в душе досадовал на Кадякина, который не так энергично, как хотелось бы, свидетельствовал героическое поведение земляка.
— Так ведь, товарищ Кадякин? — то и дело обращался к нему Никита.
Но молчаливый Кадякин лишь нехотя мычал:
— М-да… Так…
Под Никитой был красавец Уланчик, на зависть товарищам легко обскакавший сегодня утром, при переезде через Лену, весь отряд. Это тоже чего-нибудь да стоило!
Чоновцы только что миновали знакомое селение, откуда до реки было уже рукой подать. Еще утром они останавливались здесь погреться и были очень радушно приняты хозяином большой избы, добродушным и сухоньким старичком. Вот и теперь, несмотря на вечерний сумрак, он их приметил и, поднявшись на штабель дров, приветственно помахал ребятам шапкой. С задорными возгласами лихо промчались мимо него гордые собой молодые бойцы.
Как только кони вынесли их из лесу и перед ними открылся простор белевшей внизу широкой Лены, лысые закраины прибрежных гор прямо в лицо им полыхнули пламенем. Скакавший впереди всех Сыров свалился, и конь его помчался дальше уже без седока. Весь отряд на какой-то миг сбился в кучу и затоптался на месте, потом разлетелся в разные стороны, оставляя на дороге падающих людей и коней. Несколько бойцов, в том числе и Никита, поскакали назад, но и там были встречены редкими выстрелами из другой засады. Тогда они бросились в сторону, по глубоким сугробам, в чащу, с треском ломая мерзлые ветки деревьев.
Наконец Никита остановился, спрыгнул с седла и стал осматривать коня. Уланчик был невредим, сам Никита отделался лишь дырой на рукаве ватника. И вдруг его охватила горячая радость! Жив! Спасся!
Кругом царила тишина. Потом понуро подъехали Кадякин, Ваня Шаров и комсомолец Вилюйской волости Догоров, который был старше всех в отряде. Вид у них был понурый.
— Как быть, ребята? — спросил Никита.
— Как быть! — с неожиданной злостью накинулся на него Ваня Шаров. Был он меньше других ростом да, пожалуй, и летами, со множеством веснушек на бледном и курносом лице, рыженький, тихий, незаметный. — Как быть! Наших товарищей перестреляли, как уток. А мы, трусы, удрали, точно зайцы! Спаслись — и рады! Шкуры!
Никита не мог бы сказать, что ему стало очень стыдно от этих слов, да и не было у Вани основания обвинять их в заячьей трусости. Точно так же не мог бы Никита искренне признать, что уже в тот момент его очень опечалила гибель командира и товарищей. Горе пришло потом, когда он почувствовал себя вне опасности.
— Покажем сволочам! — взвизгнул Никита и лихорадочно стал привязывать Уланчика к дереву. — Сейчас мы их… как собак!..
Ребята мигом слетели с коней.
По колено в глубоком снегу, спотыкаясь и падая, кинулись обратно к дороге и, словно по команде, присели шагах в десяти от обочины, внезапно увидев сквозь ветви силуэты бегущих гуськом людей.
— Разом… когда поравняются, — задыхаясь, прошептал Никита и положил ствол своей винтовки на пенек, смахнув с него снежную шапку. — Р-раз! — воскликнул он, когда бежавшие поравнялись с ними.
Сам он прицелился в первого. Глухо затокали выстрелы, сбивая бандитов с ног. Один из них бегал взад и вперед по дороге. По нему стреляли, но он еще что-то кричал и размахивал руками.
В это время к месту боя подоспели бандиты из первой засады и открыли по комсомольцам огонь сбоку. Ребята дружно ответили. Никита продолжал стрелять в метавшегося бандита. Наконец тот будто споткнулся и упал. Неожиданно стрельба сбоку умолкла. Прекратили огонь и комсомольцы. Сзади послышался треск сучьев — видимо, там бились кони в испуге. Тогда ребята побежали к коням и только стали отвязывать их, как в стороне кто-то заорал:
— Вот они!
Блеснули огни, раздались выстрелы.
Ваня всегда с трудом взбирался на седло, а тут и без того кони вертелись и вставали на дыбы. Никита с неизвестно откуда взявшейся силой ухватил Ваню за ногу и подтолкнул его. И тут же сам оказался подкинутым кем-то на своего коня. Гурьбой поскакали они сквозь промерзшую чащу по сугробам, куда-то в сторону.
Из темноты еще некоторое время доносились выстрелы — очевидно, бандиты наугад вели огонь по треску ломаемых сучьев. Но вскоре все смолкло.
Проехав версты три по горам, лесной чащей, комсомольцы выбрались на дорогу и стали спускаться к реке. Никита ехал впереди.
— Стой! Стой! — внезапно раздалось рядом, и с обеих сторон на дорогу выскочили темные фигуры.
Поворачивать обратно было уже поздно, да эта мысль, кажется, никому и не пришла в голову.
— Стой! — неизвестно почему тоже закричал во все горло Никита и помчался прямо к манившему его белому простору Лены.
Выстрелов он не слышал, но вдоль и поперек дороги, спереди и с боков темноту прорывали быстрые огненные вспышки да коротко жикали над ухом пули.
Вымахав на середину первого, основного русла Лены, Уланчик на всем скаку поскользнулся и резко присел. Никита перелетел через голову коня. Уланчик промчался дальше, едва не сбив с ног мгновенно вскочившего Никиту. Никита побежал было за ним, но вскоре стал задыхаться. Он остановился и прислушался. Топот Уланчика все удалялся и становился глуше. Позади перекликались бандиты, где-то далеко ехали быстрые сани.
Из всего отряда в двадцать человек Никита остался один. Один, темной ночью, посреди бесконечной снежной пустыни, в двух шагах от противника. Остро болела ступня левой ноги, очевидно ушибленная при падении, в голове стоял звон. И Никиту охватил страх, что боль в ноге усилится, что он попадет в руки бандитов и они замучают его. Изо всех сил устремился он вперед, к берегу, туда, где родной красный город.
Он пересек основное русло, вышел на густо поросший ивами остров и побежал дальше, в надежде через несколько минут достигнуть следующей протоки. Два или три острова, чередующиеся с протоками, а там и берег. Он привык к узким, в несколько десятков саженей, островкам своей родной Талбы, а здесь, участвуя в вылазках с отрядом, он как-то не замечал расстояния, да к тому же они пересекали реку много ниже. Но этому острову, казалось, не будет конца.
У Никиты возникали самые противоречивые предположения. То ему чудилось, что он уже давно перешел реку и движется куда-то в сторону по бесконечной поляне, то казалось, что это еще остров, но идет он вдоль него, а не поперек. То в голову закрадывалось подозрение, что он направляется не на запад к своим, а возвращается назад к бандитам.
Наконец Никита решил присесть на снег, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Прежде всего он сделал на снегу заметку в виде стрелы, устремленной туда, куда он шел, чтобы не потерять направления. Но как только Никита уселся, его охватила непреодолимая слабость, он только сейчас почувствовал необыкновенную жалость к погибшим товарищам, ему было стыдно, что свалился он с лошади и возвращается к своим пешком: ведь о нем могут подумать, что он струсил, бросил своих во время боя. И, закрыв лицо огромной рукавицей, Никита дал волю слезам, чувствуя, что он больше не встанет, да и незачем ему теперь вставать.
Сзади послышался топот верхового коня. Никита отскочил в сторону и притаился под ближайшим кустом. Он странным образом успокоился и даже обрадовался случаю отомстить за товарищей. Он будет стрелять не спеша, тщательно прицеливаясь, чтобы каждым выстрелом выбивать из седла по одному бандиту.
Вот из темноты стала постепенно возникать смутная фигура всадника. Никита прицелился, потом подумал, что за бандитом, должно быть, следуют другие, и они, услышав выстрел, поскачут обратно, а потому он решил выждать и начать с заднего. Однако всадник был уже близко, а другие все не показывались. Никита поднял было винтовку. Человек ехал, пригнувшись к луке, слегка привставая на стременах. Никита вгляделся внимательно и узнал Ваню Шарова.
— Ванька! — заорал Никита изо всей силы и вскочил на ноги.
Шаров сделал движение, чтобы ускакать в сторону, но его конь удивленно поднял голову и медленной рысью продолжал двигаться дальше, не меняя направления.
— Ваня! Шаров! Ванька! — продолжал кричать Никита.
Ваня соскочил на землю и, оставив коня, побежал навстречу выскочившему на дорогу Никите. Они бросились друг другу в объятия.
— Ну, вот!.. — опомнился первым Никита. — А ты правильно ли едешь?
— Да как же неправильно? Тут скоро моя деревня Кузьминка…
Парни подошли к понуро стоявшей лошади. Никита помог Ване взобраться в седло, потом и сам с трудом вскарабкался и уселся позади него. Ехали они долго и молчали. Конь заметно слабел и наконец, выбравшись из узкой протоки, остановился вовсе. Никита спрыгнул на землю и только тут с ужасом обнаружил, что у коня обе передние ноги и вся грудь в крови. Кое-где кровь смерзлась и висела тонкими сосульками.
— Ваня, гляди! — вскрикнул он. — Конь-то!..
Осмотрели коня. Бедное животное тяжело дышало и едва держалось на ногах.
Некоторое время они вели лошадь на поводу. По всему видно было, что они уже переехали через реку. Показались березки и лиственницы, которые на островах не растут. А конь все слабел, будто его силы были рассчитаны лишь на то, чтобы добраться до своего берега. Ребята отвели его в сторону, на нетронутый снег. Сняли седло, забросили его в кусты, потом принесли из смутно видневшегося в темноте маленького зарода по охапке сена Лошадь принялась звучно жевать, а ребята зашагали по дороге.
— А вдруг и в Кузьминке бандиты! — тихо проговорил Никита, нагнувшись к самому уху Вани.
— Молчи! — рассердился Ваня. — В Кузьминке да бандиты!.. Скажет тоже!
И Никита почему-то крепко поверил, что в Ваниной Кузьминке бандитов быть не может.
Вскоре позади послышалась конская рысь, и парни разом оглянулись. Их догоняла оставленная ими лошадь. Она, видимо, пожевала сена, отдышалась немного и затосковала в одиночестве.
— Бедная Мышь! — взволнованно проговорил Ваня, похлопывая животное по спине. — Ты оставайся тут, отдохни, а утром мы за тобой придем.
Завели Мышь в чащу мелкого тальника, привязали ее, очистили ей ноздри от ледяных наростов. Потом, проваливаясь по грудь в сугробы, снова приволокли из дальнего зарода сена. Мышь покорно осталась. Она мирно жевала и благодарно пофыркивала.
Но не прошли ребята и полверсты, как Мышь опять их догнала.
— Ведешь — не идет, а оставишь — догоняет!
— В Кузьминке да бандиты! — все еще недовольно ворчал Ваня, видимо стараясь отогнать возникшую у него тревогу. — Ну что ж, на всякий случай приготовимся. Тут речка…
Только сняли они винтовки и проверили затворы, как кто-то окликнул их по-русски:
— Стой! Кто такие?!
— Свои! — разом закричали парни и бросились навстречу появившейся из-за кустов высокой фигуре.
— Стой, говорю!
— Да свои-и! — повторили ребята, припустив еще быстрее.
У обоих даже не возникло ни малейшего подозрения, что это мог быть враг. То ли потому, что их окликнули по-русски, то ли потому, что очень уверенно звучал этот раскатистый, басистый голос, но только они, не сговариваясь, признали в человеке друга.
Инстинкт не обманул их. Кричавший оказался усатым красным конником Степаном Буровым, невозмутимым сибирским великаном, которого Никита недавно так счастливо встретил, пробираясь из Кустаха в Якутск.
— Эт-то еще что! — удивился Буров, вглядываясь поверх ребят в темноту, где неожиданно для него неясно обозначился силуэт коня.
— Да это Мышь! — крикнул Ваня.
А лошадь, услышав свое имя, остановилась и заржала.
— Моя Мышь, она тяжело ранена, погубили ее бандиты.
— Ну, это еще как ветеринар скажет, — заметил Буров. Но, осмотрев подошедшую шатающуюся Мышь, он твердо заключил: — Да, дело, паря, того… Кончено… Прощайся со своим Мышом.
И действительно, раненая лошадь, которую Ваня со слезами сдал какой-то дальней и единственной своей родственнице-старушке на краю деревни, не протянула и до рассвета.
В Кузьминке стоял прибывший вчера красный отряд; им командовал Иван Воинов, который, едва успев оправиться от тяжелой раны, снова вернулся в строй. С ним были Афанас и Бобров. Все трое уже успели молчаливо оплакать Никиту, в гибели которого они не сомневались, так как в деревню прибежал храпящий Уланчик без седока. Прибывший вслед за Уланчиком Кадякин рассказал, что, когда они напоролись на вторую засаду, Никита находился впереди. Комсомолец Догоров свалился при первых же выстрелах, а они с Ваней Шаровым потеряли друг друга в лесу.
На другой день отряд был отозван в город. Бандиты перешли Лену севернее Якутска и обосновались в пятнадцати верстах от него. Главные силы красных пришлось сосредоточить в Якутске, вокруг которого бойцы с помощью горожан возводили укрепления.
Бандиты перерезали все подходы к городу и занялись систематическим уничтожением мелких разведывательных групп и связных. Тем не менее красные конные отряды по-прежнему делали вылазки и совершали неожиданные налеты на тылы противника.
Однажды конная разведка Степана Бурова была выслана на помощь окруженному в двадцати верстах от города, на острове Медведь, крупному отряду Ивана Воинова.
О тяжелом положении отряда в городе узнали от местного жителя, прорвавшегося с той стороны реки на лыжах. Вечером группа Бурова незаметно, под крутояром, приблизилась к острову и, оставив внизу коней, поднялась на берег. Разведчики подкрались к поселку, где засели бандиты, и открыли по ним стрельбу в упор. Запертый в двух верстах отсюда отряд Воинова, заслышав перестрелку, начал наступать с другой стороны. Неожиданно зажатые с обеих сторон, бандиты в панике удрали с острова, хотя их было втрое больше. Они оставили в избах поселка зажженные свечи, еще теплые самовары, бросили даже оседланных коней. В сторонке бойцы обнаружили огромный загон с тремя сотнями голов отборного скота, который предполагалось перегнать на убой для вышедших в сторону города белых частей.
Остров Медведь с двумя поселками, откуда бандиты выгнали всех жителей, был самым удобным перевалочным пунктом противника, и он несомненно бросил бы сюда крупные силы, чтобы восстановить положение. Поэтому Воинов поспешно отошел отсюда со всем захваченным скотом, различными грузами и десятками пленных. Многочисленные мелкие зароды сена и избы пришлось уничтожить.
Тут довелось действовать и Никите. Он прискакал к одному зароду и смело поднес к сену зажженную спичку. Но как только на него полыхнуло пламенем, он вскрикнул и, не помня себя, обжигая руки, стал раскидывать пучки дымящегося сена и затаптывать в снег. Так он бегал вокруг зарода, впервые не в силах выполнить приказ.
Он уже привык выслеживать врага, научился по-охотничьи неторопливо целиться в бандита, в котором не признавал человека, умел плавно нажимать пальцем на гашетку винтовки. Ведь бандит старался убить его и его товарищей ради того, чтобы в Якутии и по всей России мерзли, голодали и гибли тысячи русских и якутских Лягляриных, а такие, как князь Иван Сыгаев со своей вечно пьяной старухой, чтобы задыхались от жиру. Все это так! Но сено, избы… Никита знал по опыту всей своей жизни, что людям свойственно не уничтожать, а строить, собирать, складывать, ему было хорошо известно, каким трудом это дается. И у него тряслись руки, струйка дыма назойливо лезла в рот, в нос, в глаза, душила, ослепляла его, и он опять быстро сбивал уже занявшееся пламя.
— Что, Федосьин сын?
Никита в ужасе отпрянул, как будто его поймали на месте преступления. С другой стороны изгороди незаметно подъехали на конях Егор Сюбялиров, Афанас Матвеев и Иван Воинов.
— Давай, давай, товарищ Ляглярин! — Воинов круто повернул коня и крикнул уже на скаку: — Ведь бандитам достанется!
Перепрыгнув через изгородь, Афанас плеснул из бутылки какую-то жидкость и поднес спичку.
— У тебя что, коробок отсырел? — и в отсвете вспыхнувшего пламени глаза его сверкнули лукавыми искорками. — Поехали, друг!
— Все хорошо, что плохо врагу, — совсем по-домашнему сказал Егор, подталкивая Никиту, грустно садившегося на коня.
В предрассветных сумерках бандиты приняли отряд Воинова, двигавшийся с захваченными у них же грузами и скотом, за огромное войско и не посмели вступить в бой.
Город с ликованием встретил возвращение своих отважных защитников. В середине колонны важно шествовали триста невозмутимых коров и больше десятка пленных с опущенными головами. Вдоль домов теснился народ, на заборах и на крышах неумолчно галдели мальчишки. Люди приветственно махали руками. В толпе слышались шутки, смех.
— Что, навоевались? — доносились иронические выкрики на русском и якутском языках, обращенные к пленным.
— Товарищи, товарищи, не загораживайте улицу!
Как потом стало известно, среди пленных двое оказались участниками засады, на которую напоролись комсомольцы. Один из этих двух пленных, молодой, упорно молчал, зато пожилой любил поговорить и рассказывал о столкновении на дороге со всеми подробностями и весьма красочно. Метавшийся под выстрелами бандит, оказывается, был у них командиром. По словам пленного, в первый раз сквозь засаду проскочили двое красных, а во второй раз только один. Он, как говорил пленный, птицей пролетел на своем прекрасном скакуне сквозь пули двадцати трех стрелков.
Уланчика говорун признал сразу, даже вскрикнул от изумления, но Никиту признать отказался.
— Тот был храбрый мужчина, а этот мальчик, — с сомнением качал он головой.
От этого же пленного узнали о судьбе комсомольца Кеши Догорова. Под ним был наповал убит конь, а сам он тяжело ранен. Оглушенный падением, истекающий кровью Догоров все же отбежал шагов на пятнадцать, а потом залег и начал отстреливаться. Он убил троих белых и одного тяжело ранил. Его удалось взять, лишь когда он потерял сознание. В штабе на допросе Догоров рассказал, кто он и откуда, но наотрез отказался сообщить какие-либо иные сведения. Когда же его подвергли мучительной пытке, он воскликнул: «Да здравствует Ленин и коммунистическая партия!» В конце концов начальник бандитского штаба пристрелил его на полуслове в тот момент, когда он обратился к растерявшимся солдатам, призывая их не поддаваться обману своих командиров и сложить оружие перед великой Красной Армией. По словам пленного, присутствующие были настолько ошеломлены поведением Догорова, что солдаты между собой до сих пор вспоминают о нем, говоря: «Если только от одной дружбы с русскими красными якутский человек становится таким сильным, каковы же должны быть сами русские красные!»
Все туже сжималось вражеское кольцо вокруг Якутска. По городу был объявлен приказ командующего всеми вооруженными силами Якутии:
«Город Якутск и его окрестности объявляются на осадном положении… Свободное хождение по городу разрешается с 7 часов утра до 5 вечера…»
Усилиями жителей на подступах к городу выросли неуязвимые для ручного оружия укрепления. В ближайшие деревни командование выдвинуло сильные заслоны.
Так, отряд Афанаса Матвеева в сорок человек был послан в таежную деревню Холодная, в двадцати верстах западнее города.
Вскоре бандиты отрезали почти все пригородные деревни и стали еще чаще налетать на город, хотя каждый раз откатывались назад, натыкаясь на крепкий отпор. Но городу не хватало оружия, добровольцы записывались в очередь на винтовку. Поступление топлива, которое раньше подвозилось на санях, совершенно прекратилось. С огромным риском снаряжались под военной охраной обозы на реку за льдом и водою. Проруби внутри города загрязнились, и вспыхнули эпидемические заболевания. Якутск мерз, голодал, бедствовал, но не сдавался. Он превратился в единый военный лагерь, руководимый губернским бюро РКП(б) и губревкомом. Трудно было сказать, когда находили время для сна члены губбюро и губревкома. Они бывали всюду, но чаще всего их можно было встретить в самых опасных местах. Они подтягивали отстающих, ободряли отчаявшихся, сплачивали воедино разрозненные силы защитников города, этого самого крупного и самого главного красного острова на просторах необъятной Якутии. Главного, но не единственного.
Героически отбивался красный отряд в сто пятьдесят человек, запертый в центре Тайгинского улуса, в глубоком тылу белобандитов. Уже полгода сражался в кольце врагов далекий городок Вилюйск. В районах Нюрбинского и Верхне-Вилюйского улусов, зарывшись в ледяные окопы, цепко держались два небольших отряда местных красных партизан.
Наконец настал долгожданный день, когда после трехмесячного пути при шестидесятиградусном морозе по безлюдной тайге, преодолев снежные заносы, свирепые метели и вьюги, 2 марта в город вошли передовые подразделения красного отряда «дедушки» Нестора Каландарашвили. Весь город высыпал на улицы, украшенные красными знаменами. Люди целовались, плакали от радости, обнимали красных бойцов — посланцев Советской России. На днях должен был прибыть и сам «дедушка» со штабом и артиллерией. Якутск ликовал.
А 5 марта город облетела страшная весть: Нестор Каландарашвили погиб вместе со своими помощниками в тридцати двух верстах от города. Бандиты поздним вечером подстерегли штаб отряда в узком ущелье. Только что этим путем благополучно прошли главные силы красных. Многочисленные конные разъезды нигде не обнаружили бандитов. И вдруг такое горе! Оказалось, что на расстоянии всего лишь одного перехода от города штаб задержался на сутки, чтобы подождать отставшую артиллерию. Тут-то и просочились бандиты на тракт.
Когда конный отряд Ивана Воинова устремился туда, там уже давно все кончилось. Узкое глубокое ущелье было забито трупами, опрокинутыми и разбитыми санями. Сам Каландарашвили лежал с пробитым виском в нескольких шагах от своей перевернутой повозки.
Неповоротливая в условиях зимней тайги артиллерия, следовавшая за штабом, отошла на левый берег Лены и успела дать лишь несколько выстрелов по уходящим в горы бандитам.
Город, готовившийся к торжественной встрече своего спасителя, посланца Москвы — Нестора Каландарашвили, в горестном молчании смотрел на длинную вереницу саней с телами погибших героев.
Вот проплыл красный гроб самого командира отряда. Осиротевшие воины несли, склонив над ним, боевые знамена.
На широкой городской площади, над Леной, с воинскими почестями хоронили погибших. Сурово и взволнованно звучали речи, полные скорби и мужества, полные горячей любви к родной советской власти и ее великим вождям, проникнутые уверенностью в победе над темной вражеской силой.
— За нас погибли… — еле слышно произнес немногословный Василий Кадякин, стоящий рядом с Никитой, и по его смуглому лицу с широкими морозными отметинами покатились слезы.
Тихие, от души идущие слова друга куда красноречивее громких и красивых фраз, они глубоко проникают в сердца и навеки остаются там, сохраняя свой неугасимый свет… «Все народы Советской страны — одна семья… И с какой бы стороны ни напали враги на наш родной дом, мы все бросаемся туда», — сказал как-то раненый командир, простой русский человек Иван Воинов. «Все хорошо, что плохо врагу», — как бы невзначай заметил простой якутский бедняк, прекрасной души человек из народа, коммунист Егор Сюбялиров. «За нас погибли…» — прошептал молодой парень Василий Кадякин, которому легче и проще было броситься навстречу огненным вспышкам выстрелов, прозвучавших на темной дороге, чем складывать в слова мудреные козявочки букв…
На другой же день после похорон отряд Каландарашвили выпустил обращение к якутскому народу, которое, распространяясь по краю, заставляло умолкать бандитских краснобаев, всевозможных шептунов и паникеров. А они в последние дни изощрялись насчет того, что красные, мол, готовятся отомстить за гибель своего главного командира и будут расправляться без разбора со всеми местными жителями.
«Мы, красноармейцы и партизаны товарища Каландарашвили, — говорилось в обращении, — боремся за улучшение жизни бедняков России, Востока и Якутской области. Мы пришли в Якутскую область с сознательным стремлением указать путь к свободе якутскому бедному, забитому населению и потому во всеуслышание заявляем: кому дорога свобода, кому не нужны невинные жертвы и лишняя кровь, тот пусть опомнится и отойдет от заговора буржуазии и золотопогонников и перейдет сознательно в наш пролетарский лагерь, где увидит равенство и братство. Нанесем бандитам смертельный удар, сотрем с лица земли всех, кто идет против свободы и советской власти!
Да здравствует доблестная Красная Армия! Да здравствует мировая коммуна и ее вождь товарищ Ленин!»
С прибытием хорошо вооруженных свежих подразделений красные стали одерживать победу за победой. Но отряд Афанаса Матвеева все еще сидел в Холодной, уже несколько недель находясь в окружении. Бандиты подтягивали сюда новые силы и не раз бросались на штурм. Однажды им даже удалось захватить половину деревни. В другой раз они повели наступление с обоих концов деревни и зажали бойцов в двух дворах. Наконец, подтянув к Холодной еще сто пятьдесят человек во главе с царским полковником Сидоровым, они загнали отряд на лед соседнего озера.
Боясь ночной контратаки, бандиты запалили скирды сена, стоявшие у берега. Бойцы Афанаса Матвеева расстреляли уже почти все патроны, а бандиты, не решаясь подступиться к камышам, осыпали их потоками брани.
В таком положении и застал бойцов Афанаса пришедший к ним на выручку во главе эскадрона конников Марков, один из недавно прибывших красных командиров.
Как только в Якутске стало известно о критическом положении в Холодной, его эскадрон, пополненный разведывательным взводом Степана Бурова, спешно направили туда. Красные конники подошли к Холодной в тот момент, когда перебранка была в полном разгаре. В темноте ночи ярко догорало подожженное бандитами сено. Вот через этот-то огненный вал и переругивались обе стороны.
— Агитацией занимаются, — доложил Никита припавшему к биноклю Маркову.
— Агитацией? — удивился Марков и опустил бинокль. — Установить пулемет! — скомандовал он.
В это время в камышах запел своим сильным голосом Афанас. Люди переглянулись.
— Это еще что такое? — опешил Марков.
— Песня! — с радостью сообщил Никита. — Песня! Командир красного отряда Афанас Матвеев песню поет против бандитов.
— Разве и так воюют?
— Да, здесь и песнями воюют, когда другого выхода нет, — подтвердил Буров, поглаживая ладонью пышные усы.
Все притихли, прислушиваясь к голосу, долетавшему с озера.
Афанас пел о Ленине, который объединил все народы России в одну семью и повел их к светлой жизни. Он пел о том, что силы белогвардейцев неминуемо иссякнут, так же, как слабеет и угасает огонь вон там, на догорающих стогах.
Вдоль деревни пронесся топот скачущего коня, и тут же раздался раскатистый окрик:
— Чего уши развесили, болваны?!
— Огонь! — скомандовал Марков.
Трахнул сухой залп, быстро зататакал пулемет.
— В атаку!
— У-р-ра! — помчались в деревню наши всадники.
Белые, оставляя убитых и раненых, бросились по сугробам в лес — единственное убежище от конной атаки.
С восторженными криками выскакивали из камышей неожиданно спасенные люди.
Как только бойцы Матвеева примкнули к эскадрону и улегся пыл недавней схватки, был отдан приказ готовиться к наступлению на следующую деревню Тихая, находящуюся в пятнадцати верстах западнее Холодной.
Когда отряд на заре выступал из Холодной, конники пропустили мимо себя несколько подвод, сопровождаемых охраной: это раненых под надежной защитой отправляли в город.
— Никита… — едва слышно окликнул кто-то из последних саней.
Никита мигом слетел с коня и кинулся к саням. На него глядел бледный, но радостно улыбающийся мальчик. Лицо его в густых крапинках веснушек было до боли знакомо Никите.
— Ваня! — воскликнул Никита в изумлении. — Шаров! — И, ведя коня за повод, он пошел рядом с санями. — Сильно?
— Не… не тяжело… — тихо произнес Ваня. — Перебили правую ногу да немножко в спину.. Вчера, когда вытесняли нас из деревни. Пропасть бы мне, да, спасибо, Сюбялиров из-под огня на себе вынес. Может, еще увидимся, Никита, если вылечат. Ну, до свидания! Догоняй скорей своих, а то тут кулачья…
Никита, едва сдерживая слезы, подсел на сани и крепко поцеловал Ваню в бескровные, тонкие губы. Потом вскочил на коня и помчался за своими.
Вскоре выделили разведку из пяти человек, в числе которых оказался и Никита. В нескольких верстах от Тихой быстро скакавшие разведчики напоролись на тщательно замаскированную в окопах заставу белых. Первым же залпом со ста шагов бандиты смели на снег всех пятерых. Никита только через минуту сообразил, что остался невредим, и осторожно повернул голову. Рядом, мелко подрагивая всем телом, лежал на боку издыхающий Уланчик.
Вскоре подоспел весь эскадрон и открыл сзади стрельбу из пулемета и винтовок. Никита оказался как бы под перекрестным огнем. Из вражеских окопов только изредка то там, то здесь на короткий миг высовывалась похожая на бурундучью голова и хлопал одиночный выстрел. Потом, улучив момент, когда пулеметчик сменял ленту, бандиты разом выскочили из окопов и бросились наутек.
Никита положил винтовку на уже застывшего Уланчика и открыл огонь им вдогонку. Он был так увлечен своим делом, что оглянулся лишь на раздавшийся совсем рядом выстрел. Сбоку лежал Василий Кадякин и неторопливо прицеливался, приложившись к винтовке щекой. А позади, быстро приближаясь, уже скакали конники. Никита вскочил и кинулся в окопы. Он едва успел послать оттуда две пули в мелькавших меж деревьями бандитов, как мимо него и над ним, перелетая через узкую траншею, пронеслись всадники.
— Р-руки вверх! — загремело над Никитой, и перед самым его носом затанцевали серые ноги коня.
Молодой красноармеец уже заносил над ним шашку.
— Зачем? — заорал Никита и нырнул в окоп.
— Бросай оружие! Зарублю!
Не успел Никита сообразить, что его приняли за белого, как налетели еще двое. Они моментально вырвали у него винтовку, а самого Никиту подкинули наверх.
— У, вояка! Молокосос еще, а уже бандит!..
— Я те дам — бандит! — рассвирепевший Никита бросился на великана, как щенок на вола. — Я крас…
Но сзади его схватили чьи-то сильные руки, и он лишь задрыгал ногами в воздухе.
— Чи он пьяный, чи шо…
— Кто его знает, а может, и впрямь свой, — усомнился взводный, с которым Никита на пути из города все время ехал рядом. — Отпусти, Егоров, там разберемся.
Почувствовав под ногами землю, возмущенный Никита направился туда, где лежал Уланчик, и даже не обернулся на чей-то миролюбивый окрик:
— Куда ты?
Прекрасные глаза Уланчика покрылись смертной мутью, высунутый язык ушел в снег.
— Никита! — Рядом сидел только что поднявшийся Василий Кадякин. — Никита, зови людей, у меня нога вывихнута.
— Вот еще один бандит, ловите его! — зло заорал Никита, указывая на Кадякина.
— Нет, этот-то свой, этого мы знаем, — весело ответил взводный. — Да ты что, брат, сердишься? Сейчас все выясним. Тут обижаться нечего.
— Этот наш? — спросил кто-то у Кадякина, но тот, приняв слова Никиты о нем за глупую шутку, не вдаваясь в объяснения, лишь сердито кивнул головой.
Сморщившегося от боли Кадякина посадили на коня и направились к своим.
Когда взводный рассказал о случае с Никитой, раздался оглушительный хохот.
Больше всех смеялся усач Буров.
— Да я его тоже… — приговаривал он, — тоже раз в плен брал. Ха-ха-ха! Вот не везет пареньку! Он лихой! А что, в драку не полез?.. Вот, вот молодец, Никита! Молодец!.. — Наконец он немного успокоился и, все еще пофыркивая в усы, подошел и взял Никиту за подбородок. — Ах ты, мил человек! Ну, довольно тебе дуться на товарищей!
Теперь, не утерпев, расхохотался и сам Никита. Тут же ему дали поджарого кавалерийского коня, и он занял место в строю.
Соблюдая осторожность, эскадрон подошел к Тихой, но бандиты, оказывается, уже поспешно отступили отсюда. Вся деревня высыпала на улицу приветствовать своих освободителей. По словам крестьян, белые, отступая, говорили: «Ничего, сколотим хороший кулак в Каменке».
— Ну, это мы еще там посмотрим, чей кулак крепче! — улыбнулся невозмутимый Марков.
Эскадрон, не задерживаясь, выступил в сторону Каменки, находящейся в пятнадцати верстах от города. Это был хорошо укрепленный пункт обороны белых, и взять его оказалось не так-то просто.
На рассвете в пяти верстах от Каменки конники Маркова соединились с подошедшими из Якутска главными силами. Вскоре началось общее пешее наступление по ровному, широкому полю, покрытому тающим, рыхлым снегом. Сзади наступающих цепей время от времени ухало орудие, и каждый раз за штабом белых высоко взметались черные взрывы. Бой длился весь день, но к вечеру враг сильным ружейно-пулеметным огнем окончательно прижал бойцов к земле в полуверсте от своих окопов.
Ночью из города подошло подкрепление. Новые артиллеристы, сменившие прежних, неопытных, уже с третьего выстрела угодили в здание белого штаба. Он размещался в летней усадьбе известного якутского миллионера Эверстова — человека неграмотного и темного. Деревянный дом вспыхнул ярким пламенем. Теперь снаряды падали прямо в окопы белых. Наступающие цепи ринулись на штурм, оставляя за собой на снегу темные бугорки — тела убитых и раненых. Кое-где валялись скинутые в пылу атаки полушубки.
Бандиты не выдержали натиска и несколькими длинными цепочками потянулись на север. Во двор штаба из погреба вывели человек двадцать белогвардейцев, намеревавшихся отсидеться там и скрыться от своих и от красных.
Так была одержана первая крупная победа над главными силами белых. На северо-западном направлении Якутск отбросил от себя побитого врага на пятьдесят — шестьдесят верст и прорвал кольцо блокады.
В конце апреля из Якутска на правую сторону Лены вышли два красных отряда с артиллерией. Они неожиданно нагрянули на сильный вражеский гарнизон, находившийся в девяноста верстах от города и насчитывавший до четырехсот солдат. Гарнизон был разгромлен, и оба отряда двинулись дальше, сбивая на пути бесчисленные бандитские заслоны.
Шестого мая красные подошли к деревне Тайга, где в течение полугода героически держался осажденный, измученный, изголодавшийся отряд чекистов. Бандиты подтянули сюда все свои силы, имеющиеся на этом участке, и попытались дать решающее сражение в восьми верстах от деревни. Однако после двух-трех артиллерийских залпов их словно разметало по тайге. Осажденные герои, услыхав орудийный благовест, вырвались из деревни и бросились преследовать убегающих белогвардейцев.
Двадцать седьмого апреля 1922 года в Москве, в соответствии с волей трудящихся масс Якутии, была провозглашена Якутская Автономная Советская Социалистическая Республика. Одновременно ВЦИК принял за подписью М. И. Калинина обращение «К населению Якутской Советской Республики», которое призывало якутский народ оказать военным и гражданским властям полное содействие в деле ликвидации бандитизма. Первого мая был обнародован торжественный манифест Якутского революционного комитета в связи с провозглашением ЯАССР и объявлена амнистия сдающимся белогвардейцам.
Все эти события повлияли на ход военных действий и в значительной степени ускорили разгром белогвардейщины в Якутии. Тем не менее, когда красные отряды возвращались из Тайгинского улуса, бандиты еще устраивали на их пути засады и то и дело налегали на них. Но красные бойцы легко преодолевали эти препятствия и продолжали безостановочно двигаться по направлению к городу, торопясь вернуться туда до наступления распутицы.
Когда головные подразделения вступили на уже посиневший весенний лед Лены, весь город — теперь столица ЯАССР — со знаменами вышел на главную площадь, названную именем великого Ленина.
Якутск расположен на обширной равнине, окаймленной гигантской подковой высоких гор. Эта горная цепь завершается на юге в тридцати и на севере в пятидесяти верстах от города словно изумленно остановившимися над Леной крутыми утесами, которые местное население называло «священными горами». Теперь белые стянули все свои силы к населенным пунктам, густо рассыпанным по обе стороны этих гор. Но через неделю на Лене загрохотал ледоход. А с весенним половодьем прибыли на пароходах свежие части Красной Армии, которые вместе с местными отрядами стали наносить белобандитам сокрушительные удары.
Судорожно цепляясь за населенные пункты, оставляя на дорогах арьергарды из отборных стрелков, бандиты откатывались все дальше и дальше на север и на юг. Потом их разрозненные группы, потерявшие общее руководство, стали перебираться на правый, восточный берег Лены. Замешкавшиеся у реки бандиты целыми партиями сдавались в плен. У них отбирали оружие, снабжали их продуктами и табаком. Всем сдавшимся раздавали листовки с обращением ВЦИКа и манифестом об амнистии и отпускали их на все четыре стороны. Они растекались по всей Якутии, невольно становясь живым опровержением вражеской пропаганды о том, что красные, мол, хлынули с запада, уничтожая на своем пути все живое. Сдавшиеся и освобожденные по амнистии белобандиты подрывали доверие к своим главарям и откалывали от уцелевших еще банд десятки и сотни людей.
К весне боец Никита Ляглярин превратился в загорелого мужественного воина. Так же как и его товарищи, он, почти не касаясь носком сапога стремени, лихо вскакивал на коня и с гиком и свистом мчался навстречу огненным вспышкам выстрелов. Он без всякого усилия ловко орудовал шашкой, ощущая клинок как продолжение своей руки. Он научился на всем скаку круто заворачивать коня и, легко слетев с седла, одним быстрым движением затягивать повод вокруг дерева знаменитым якутским узлом. А уж этот узел никогда не распустится, не ослабнет. Зато в случае надобности его можно развязать легким рывком одной руки и, перехватив другой освободившиеся поводья, разом вскочить на рванувшегося коня. В другой обстановке Никита никогда бы не научился проделывать все это с такой легкостью, но стремительный ритм, в котором приходилось ему жить и действовать в боевом отряде, подхватывал его и нес вперед.
Но было нечто такое, к чему Никита долго не мог привыкнуть, что никак не мог принять душой. Это чувство исчезало во время боя, но вновь овладевало им вместе с наступлением тишины. Это — мучительное непонимание великодушия, проявляемого Красной Армией по отношению к выронившим или сложившим оружие врагам. Вот тут-то, казалось бы, и коси их, проклятых, за все, что они причинили народу, за все их преступления, за подлый выстрел в любимого Эрдэлира! А новые командиры могли гневно накричать на своего бойца за какой-нибудь незначительный проступок или, сурово сдвинув брови, обжечь его, Никиту, укоризненным взглядом за допущенную им вольность. И в то же время бывшим врагам, трясущимся в собачьем страхе, они даже улыбались, а иного и хлопали по плечу или угощали папиросами. С этим никак не мирилось сразу и накрепко усвоенное Никитой правило: «Все хорошо, что плохо врагу».
«Обласкали и отпустили, — горестно думал он. — Спасибо, мол, идите, милые, убивайте нас. А когда опять попадетесь, мы вас еще больше обласкаем, напоим, накормим и отпустим…»
Однажды разведчики Сюбялирова первыми заскочили на широкий двор, где топталась большая группа белобандитов, которые мгновенно подняли руки. И вдруг оттуда, из толпы сдавшихся, послышались радостные возгласы:
— А, Егор Иванович! Товарищ Сюбялиров!.. И товарищ Кадякин здесь!..
Разведчики в первый момент даже растерялись, с недоумением глядя на столь хорошо осведомленных вражеских солдат. Потом выяснилось, что среди сдавшихся несколько человек было из Нагылского улуса. На лицах бандитов пот смешался с густым слоем пыли. Многие были еще в облезлых зимних лохмотьях, носки их заскорузлых, стоптанных торбасов загнулись кверху.
— Товарищ Никита!.. — послышался несмелый одинокий голос.
Никита оглянулся и увидел, что к нему приближается босой и костлявый человек в кургузом пиджаке, явно не по росту. Ему сразу бросился в глаза его широко открытый рот и торчащие желтые лошадиные зубы с частыми щербинами. Это был Федот Запыха.
— Кто тут еще из нашей Талбы? — подойдя, спросил сн и протянул свою грязную руку с черными ногтями.
— Все! — резко ответил Никита, не принимая протянутой к нему руки земляка. — Майыс! Виктор Бобров! Я!
Федот смущенно опустил руку и пошел в сторону. Но Никита повернул коня за ним.
— Ну как, Запыха, отблагодарил ты бандитов за убийство брата? — спросил он прерывающимся от волнения голосом, тесня Федота затанцевавшим конем.
— Так ведь я боялся, что и меня убьют… — проговорил Федот, отступая задом.
— Тебя?! Бандиты! Нет, они тебя не убьют! Ты не Эрдэлир!.. Тебя бы нам следовало!.. — кричал Никита, продолжая наседать на него.
— Товарищ Ляглярин! — строго окликнул его Сюбялиров.
Никита опомнился и остановил коня.
— Вот что значит мирная политика советской власти!.. — уже трещал в толпе успевший оправиться от первого испуга Захар Афанасьев. — Да это никак товарищ Ляглярин, что осрамил на диспуте старика Сыгаева?.. — перебил он самого себя. — Ха-ха! Убей, не узнал бы! Вот вырос-то!.. Да, так вот, мирная политика…
— Оттуда шел — небось война по душе была. — Кадякин широко махнул рукой с востока на запад. — А здесь сразу мир полюбил. Что это ты вдруг такой добрый стал, Захар?
— Вот вернемся вместе на родину, — не растерялся Захар, выбираясь из толпы, — там я тебе все и объясню.
— Нет, мы вернемся не вместе! — крикнул Никита и направил коня на Захара. — А то люди не сразу разберутся, где бандиты, а где красные и кто кого победил. Ты лучше расскажи, как тебя председатель губчека испугался!
— Какой чека?.. Я никогда… Может, спутал ты… — Косые глаза Захара недоуменно забегали.
— Вспомни, как ты хвастал перед своим приятелем: мол, тебя сам председатель губчека испугался. Помнишь, как ты там, у проруби, ударил по голове одного «сопляка», который все не мог вола поймать?
— А разве?.. — начал Захар в замешательстве, будто вспомнив что-то. — А разве это…
— Дай-ка теперь я тебя попробую ударить! — и Никита с каким-то озорным желанием припугнуть хвастуна схватился за шашку.
— Амнистия! — выдохнул Захар, вдруг весь съежившись, и с поднятыми над головой руками юркнул в толпу.
— Ляглярин! — еще суровее крикнул Сюбялиров.
Вскоре прибыл штаб, и сдавшихся увели на перепись.
Часа через два группа амнистированных, весело переговариваясь, прошла мимо Никиты, стоявшего у ворот на посту. При этом Федот Запыха быстро отвел взгляд и потупился, а косые глаза Захара будто сверкнули насмешливым огоньком.
Через несколько минут из ворот вышел Афанас Матвеев. Кивнув в сторону уходивших по пыльной дороге отпущенных белобандитов, Никита притворно почтительно спросил:
— Афанас Николаевич, а почему бандитов отпустили без пулемета?
— А зачем?.. — удивился Афанас.
— Затем, чтобы они побольше наших убивали! — не выдержав почтительного тона, выпалил Никита. — Уж больно мы обрадовались, что они сдались, когда им все одно смерть грозила… Того гляди, благодарить их будем: «Спасибо, дорогие, смотрите, не простужайтесь, отдыхайте…»
— Никита! — сурово перебил его Афанас. — Вот вернемся мы с тобой в свою Талбу, там и будем умничать. Мы ведь с тобой умники талбинского масштаба, а сейчас надо выполнять приказ оттуда, — Афанас энергично двинул рукой кверху и пошел дальше.
Потом, отстояв свое, Никита подсел к Сюбялирову, тихо курившему в тени, поодаль от суетившихся у костра бойцов. Насыпая махорку в козью ножку, он тихо начал:
— Что ж, Егор Иванович, выходит, все хорошо, что врагу хорошо? Помнишь, ты на острове говорил мне: «Все хорошо, что плохо врагу?» Значит, ошибался тогда?
Егор неторопливо погладил усы, медленно выпустил изо рта струю дыма и задумчиво стал разглядывать свою деревянную трубку:
— Не припомню что-то… Но это правда. А ты разве думаешь не так?
— Что думать? Видно же! — рассердился Никита. — Подходим к бандитам и просим: «Милые, не стреляйте, а, пожалуйста, сдавайтесь!» А они нас пулями осыпают. Зато потом нянчимся с ними, как с родными детьми.
— Эй! Молодой герой! Не шибко ори на батьку! — крикнул по-русски кто-то из сидящих у костра. — Чего пристал?
— Ори нету… Хорошуй парн, — обернувшись на голос, невозмутимо сообщил Сюбялиров и обратился к Никите: — Мстит только слабый или случайный победитель. Орел комару не мстит.
— Но и поддерживать его не станет! А мы поддерживаем бандитов!
— Ты сперва подумай, а потом говори, — со спокойной суровостью сказал Егор. — Язык не колокольчик под дугой… Видишь, как сдаются?
— Еще бы не сдаваться на готовый чай с сахаром! Отдохнуть-то ведь надо, да и высмотреть все у нас…
— Иди, Егор Иванович! Готово! — крикнул тот же голос от костра.
— Чичас… — Сюбялиров медленно встал, отряхнулся и мягко добавил, тронув Никиту за руку: — Не ради бандитов все это делается, а ради народа. Ведь большинство из них — темные бедняки и батраки, обманутые буржуями. Вот почему советская власть и прощает им их страшную ошибку…
— Ошибку! — с болью повторил Никита. — Ведь, кажется, они не молоко по ошибке проливали, а нашу кровь!
Он отшвырнул незажженную цигарку, круто повернулся и пошел со двора.
За май — июнь 1922 года Красная Армия раскидала, разметала по тайге несколько крупных белобандитских скоплений. Все чаще сдавались бандиты — в одиночку, группами и целыми отрядами. А наиболее заядлые и непримиримые враги бросились на восток, к морю. Колчаковский корнет Коробейников во главе трехсот головорезов устремился в сторону порта Аян, а так называемое «Временное якутское областное народное управление», сопровождаемое отрядом в двести пятьдесят человек, подалось к Охотску.
По необъятным таежным просторам метались в панике разрозненные группы белогвардейцев. Эти группы устраивали красным засады. Но, кроме того, они теперь наскакивали и друг на друга, сражаясь между собой из-за продуктов, из-за лошадей, из-за награбленного имущества.
Наперерез отступающим бандитам с заданием занять Охотск и Аян выступили из Якутска на пароходах два отряда Красной Армии. Опять на берегу Лены собрался весь город. Люди пришли на пристань с песнями, со знаменами, чтобы проводить на ратные подвиги своих спасителей — доблестных посланцев русского народа. Состоялся торжественный митинг. Руководители правительства ЯАССР от имени всех трудящихся благодарили красных героев-освободителей, а боевые командиры в свою очередь от имени отрядов клялись беззаветно бороться с врагами советской власти.
Потом пароходы дали троекратные прощальные гудки и один за другим медленно отчалили от берега. Со всех палуб грянула мощная красноармейская песня. Берег заколыхался, затрепетал, зарябил морем фуражек и платков, отовсюду неслись добрые пожелания, теплые напутственные слова.
На другой же вечер по прежней, хорошо знакомой дороге через Туойдахский, Чаранский, Нагылский и Тайгинский улусы выступили на восток, в родные края, две роты красноармейцев и красных партизан под командованием Ивана Воинова. Политическое руководство было возложено на Виктора Боброва. Афанас Матвеев командовал взводом, Егор Сюбялиров — отделением разведчиков. По-прежнему «молодой старик» Федор Ковшов заведовал снабжением, по-прежнему Майыс помогала Боброву по медицинской части.
Те же люди, те же места. Но тогда, зимой, это была невообразимо пестрая вереница пеших и конных людей, бычьих и конских упряжек, скрипучих саней и кошевок. И двигалась она, эта вереница, томительно медленно, печально, извиваясь по опустевшей зимней дороге, то вползая в неподвижные, застывшие дебри, то выползая на заснеженные, мертвые поля.
А сейчас, вдыхая ароматы зеленых лугов, сопровождаемые шелестом волнующегося леса, мчались на восток победители.
Тогда измученные люди, гонимые наводнившими родные места бандитами, шли на единственный манящий в ночи огонек — красный Якутск. Сейчас на могучих крыльях победы летели воины доблестной Красной Армии, и всюду их приветствовал радостный, возбужденный народ.
Иногда на дороге перед разведчиками внезапно вырастала фигура человека, предупреждающе махавшего рукой. Сюбялиров наскоро расспрашивал неожиданного друга, после чего Никита на своем кавалерийском коне летел назад — доложить Воинову о бандитской засаде. Через час-другой окруженные бандиты поднимали руки вверх и сдавались.
В центре Чаранского улуса — бывшей резиденции так называемого «Временного областного управления» бандитов — еще тлели головешки на месте прекрасных, новеньких зданий больницы и школы. Их подожгли по приказу начальника белого штаба Никуши Сыгаева.
— Будь они прокляты, эти бандиты! — кричал народ, заполнивший широкую поляну Чарана, где состоялся короткий митинг. — Да здравствует Ленин! Да здравствует. Красная Армия!
Вернемся к Талбинскому наслегу.
В тот день, когда Сюбялиров вместе с охотчанами проскочил в Нагыл, бандитские главари, сойдясь в своем штабе, наперебой обвиняли друг друга во всех смертных грехах.
Виновны были все.
Павел Семенов принял горсточку большевиков за отряд в сто человек и поднял панику. Лука Веселов, занявший прекрасную позицию на берегу, после первого же залпа красных струсил, открыл противнику дорогу и болтался неизвестно где. Под самым носом у Тишко безнаказанно проскочили шесть красных конников. Романа Егорова, оставленного в штабе, по словам Тишко, чуть было не затоптал конем какой-то молокосос. Роман в свою очередь кричал на Давыда, который как часовой должен был еще издали узнать Уланчика и застрелить мальчишку в упор. Давыд уверял, что конь под красным мальчишкой был вовсе не Уланчик, что Роману это со страха померещилось.
Больше всех бесновался и суетился, конечно, Тишко.
— Глупое бабье! — кричал он. — Вам с коровами воевать, а не с красными.
Назавтра Лука объявил населению, что красных они пропустили на запад нарочно, потому что получили строгий приказ от высшего начальства, пусть все большевики соберутся в одном месте, там их сразу и уничтожат.
Через три дня прибыл в Талбу «сам» Коробейников. Красные из Нагыла сперва отступили в Чаранский улус, а оттуда ушли в город.
В Нагыле обосновался штаб белых под начальством Михаила Михайловича Судова и его жены, прекрасной Анчик, обнаружившей незаурядные организаторские способности и непреклонную белобандитскую волю. А Никуша Сыгаев стал начальником Чаранского штаба белых.
Войска белобандитов широкой волной двигались за отступающими к городу красными. В центрах занятых улусов оседали бандитские гарнизоны для снабжения своих войск продуктами, а также для расправы над людьми, подозреваемыми в симпатии к большевикам.
В день зимнего Николы в Кымнайы было объявлено, что Лука Федорович приглашает всех на суд над красными. «Кто не пойдет, тот, значит, против белых. Идите лучше, а то Лука сильно рассердится».
И народу собралось много.
За столом, покрытым черным сукном, сидел Лука Губастый и любовался своим недавно приобретенным большущим кинжалом. Потом, звеня шпорами и гремя длинной шашкой, в помещение вошел краснорожий толстяк Тишко и важно откинулся на стуле за приготовленным отдельно столиком.
Обвиняемых было четверо. Двое из них — избитые до потери человеческого облика Семен Трынкин и Матвей Мончуков — сидели, упираясь руками в скамью, чтобы не упасть. Рядом с ними ерзал на месте дрожавший от страха, с бессмысленно бегавшими, воспаленными глазами бывший заведующий Нагылским интернатом старый Ефим Угаров. Последним был молодой русский великан Сергей Кукушкин, который, как ни странно, выглядел совсем свежим и здоровым. Эта непонятная доброта, проявленная по отношению к нему, объяснилась позже. Дело в том, что допрашивал Кукушкина сам Тишко, и Кукушкин обещал ему подтвердить на открытом суде, что главные силы красных в России действительно разбиты. Кроме того, солдаты боялись бить Кукушкина, так как о его нечеловеческой силе ходили легенды. Говорили, например, что он зубами отламывает кусочки железа от топора и переносит на плече большую сырую лиственницу с корнями и ветвями. Сейчас его огромные руки были скручены за спиной толстой проволокой — той, что раньше туго затягивали заготовленное сено. Спокойным взглядом человека, которому нечего тревожиться за свою судьбу, он оглядывал состав суда и народ своими умными голубыми глазами.
Сзади по бокам обвиняемых стояли вооруженные солдаты.
— Матвей Мончуков! — бросил Лука, не отрывая глаз от кинжала.
Высокий молодой якут, почти юноша, с распухшим и посиневшим от побоев лицом, со сгустком запекшейся крови вместо правого глаза, быстро встал, но тут же повалился обратно. Два солдата подняли его.
— Признаешься ли ты, Мончуков, что был красным? — насмешливо улыбнулся Лука, подобрав вывороченную нижнюю губу.
— Был и остаюсь… — глухо, но твердо ответил Мончуков.
— А я кто?
— Гад.
— Что?!
— Гад! — повторил Мончуков.
— Я белый… — начал Лука и, оглядев народ глубоко сидящими желтыми глазками, стал подчеркнуто надменно набивать трубку. Он закурил, пустил кверху струю дыма и продолжал: — Я белый, а ты красный. Если бы ты меня поймал, что бы ты сделал со мной?
— Задушил бы! — закричал Мончуков и, растопырив пальцы, с неожиданной силой кинулся к Луке.
Но один из солдат толкнул его кулаком в грудь и повалил на пол.
— Погоди! С обвиняемым нужно помягче! По закону! — насмешливо произнес Лука.
Он бросил свой кинжал на стол, подскочил к лежащему и поднял его за локти. Два солдата опять стали поддерживать Мончукова. Вернувшись на свое место, Лука со смехом уселся.
— Молодец, Мончуков! Люблю смелых людей! И я бы так держался, если бы вы меня схватили… — Он достал из кармана засаленный платок и вытер им лицо. — Только я вам не попадусь… Посадите его. Ефим Угаров!
Маленький старый Угаров, дрожа, затоптался на месте.
— Угаров, сколько же тебе лет?
— Шестьдесят два…
— И стал большевиком?
— Не… я не стал…
— А разве не ты рылся в чужих закромах да зародах, все искал жратву для своих интернатских щенков? — закричал Губастый и вонзил кинжал в стол.
Угаров отшатнулся:
— Мне велели искать…
— Кто?
— Красные…
— Кто именно?! — Губастый вскочил и топнул ногой.
— Матвеев, Сюбялиров и… и этот Семен, — показал он на сидящего рядом Трынкина.
— Все! Садись… Семен Трынкин!
Тот встал, невысокий, широкоплечий, коренастый, со множеством приставших к спутанным волосам соломинок. Открытая рана рассекала его широкий лоб. Быстро оглядев людей, он уставился на Луку своими широко расставленными живыми глазами.
— Ну, я Семен Трынкин. Дальше что?
— Нам с тобой, Семен, не долго объясняться, мы с тобой давно знакомы. — Глаза у Луки потонули в толстых подергивавшихся щеках. — Помню, был ты веселый, добрый малый. Так вот, скажи мне только одно: почему ты вдруг стал грабить людей?
— Я не грабил, а отбирал у баев для школы только часть того, что они награбили у народа.
— Но почему именно ты?
— А почему не мне? Я человек мобилизованный.
— Кем?
— Партией ленинских коммунистов! — громко сказал Семен, гордо вскинув голову.
— Значит, не по своей воле? Значит, тебя насильно заставляли эти…
— Ты ведь сам знаешь, меня нельзя насильно заставить! — усмехнулся обвиняемый.
— Может, Матвеев и Сюбялиров тебе подачки давали из награбленного? — выдавил Лука, еле сдерживая злобу.
— Подачки дают своим холуям буржуи! Вот и тебе дадут… А я служу народу! И умру за…
— Молчать! — Лука ударил лезвием кинжала по кромке стола. — Это тебе не у красных, у меня много не поораторствуешь! Кинжал в сердце — и готово! И тебя, и Сюбялирова, и Матвеева… я вас всех…
— Смотри, попадешь сам к ним в руки. Будешь еще, обливаясь слезами, в ногах у них валяться! Трус! Ведь ты с сотней своих дураков одного Сюбялирова не смог одолеть…
— Ах, так! — Лицо у Луки передернулось, он зарычал и глубоко воткнул кинжал в стол.
Потом, подскочив к Трынкину, опрокинул его сильным ударом в лицо и стал топтать ногами. Послышался хруст ребер.
— Семен! — вскрикнул Мончуков, дернувшись вперед.
Собравшийся народ в ужасе бросился к дверям.
— Стойте! — Тишко не спеша встал и поднял руку. — Обождите… Лука Федорович просто погорячился немного… Успокойтесь. Я сам теперь буду допрашивать…
Выдернув из стола кинжал, Лука ушел в другую комнату. Люди медленно вернулись на свои места. Тихо стонавшего Трынкина солдаты положили в сторонку, у стены.
— Теперь я буду допрашивать, — повторил Тишко, важно переходя к большому столу. — Кто понимает по-русски, переведите другим. Допрашивается… э… господин Кукушкин. — Он кивнул в сторону невозмутимо сидевшего Кукушкина, и тот медленно встал. — Ну, между нами, надеюсь, ничего подобного не случится… То, что сейчас здесь произошло, — лишь проявление дикости этого народа. Прошу…
— Я видел проявление благородного мужества якутского народа, его беззаветной преданности ленинскому Знамени. Дикость проявил бандит…
— Не будьте смешным, молодой человек! — скривился Тишко, нервно барабаня пальцами по столу. — Не стоит нам здесь диспутовать… Э… Э… Не будем спорить. Я прошу вас отвечать только на мои вопросы.
— Пожалуйста! — с готовностью согласился Кукушкин.
— Как вы считаете: долго ли еще продержатся у власти большевики?
— Долго ли вы продержитесь — вот о чем вам надо беспокоиться. Красные и покрепче вас врагов видали. Вы же клопы перед ними!
— Что-о?.. Не забывайте, что ваша жизнь… Вы мне тут не грубите. — Глаза Тишко по-совиному округлились, его толстое лицо туго налилось кровью. — Кто сейчас у красных главный?
— А вам не все равно, кто вас расстреляет?..
— Погодите! — раздраженно прервал его Тишко и привстал, но тут же снова уселся. Он провел рукой по своей лысеющей голове и, уже теряя самообладание, словно куда-то под стол буркнул: — Я спрашиваю: кто сейчас в Якутске главный руководитель?
— Главный руководитель по Якутску и по всей Советской стране — Владимир Ильич Ленин!
— Ленин! — отчетливо повторил неподвижно лежавший у стены Трынкин, и от его голоса все вздрогнули. — Молодец, Кукушкин! — крикнул он, твердо произнося слова: — Ленин, партия!
— Понял, товарищ! — радостно крикнул Кукушкин и шагнул в сторону Трынкина, но тут же оказался в кольце направленных на него винтовок.
Остановившись, он, словно в раздумье, повел могучими плечами.
Тишко сорвался с места и крикнул:
— Не знал я, что ты такой… что ты… Расходитесь все!
— А я давно знал, что ты подлец! — ответил Кукушкин ему вслед и спокойно уселся на скамью.
Вскоре арестованных вывели. Мончукова и Трынкина, еле живых, волокли за руки. Потом, пугливо озираясь, выбежал Угаров. Кукушкин вышел последним. Он остановился на крыльце и огляделся по сторонам. Дрогнули и поднялись направленные на него дула.
Кукушкин, расправив широкую грудь, сошел со ступенек. Бандиты попятились от него. Но в этот момент Губастый спрыгнул с крыльца, и никто даже опомниться не успел, как он обеими руками глубоко всадил Кукушкину в спину кинжал и отскочил в сторону. Великан как бы удивленно обернулся с торчавшей между лопаток рукоятью и плюнул Луке в лицо. Хлопнул выстрел. Это Тишко выстрелил в него из нагана в упор. Кукушкин покачнулся, медленно упал на одно колено и, перегибаясь через спину, в судорожном напряжении вытянул сжатую в кулак руку с обрывком проволоки. Тут же подскочили два солдата и выстрелили ему в грудь.
Остальных подсудимых поволокли в лес. Лука осторожно обошел тело Кукушкина и, выдернув у него из спины окровавленный кинжал, зашагал следом за арестованными.
Гулко ударил колокол, и звон его, все ширясь, разнесся по окрестным лесам, сзывая народ в церковь. Солдаты заторопились на молитву.
А люди, ошеломленные и измученные всем, что им пришлось увидеть, безмолвно расходились по домам.
По наслегу стали проводиться, неизвестно кем и как созываемые, народные сходки, откуда в штаб поступали неумело составленные петиции, требующие освобождения заключенных.
Смысл их был прост.
Ляглярин не виноват, если сын его ушел к красным: все слышали, как Егордан с женой уговаривали Никиту остаться в наслеге. Не виноват и Гавриш: он убежал тогда от Луки и Тишко потому, что никогда не видал, как человек убивает человека; парень ведь сам рассказал про Сюбялирова, о том, что тот проходил через зимовье. И ревкомовца Найына зря обвиняют: его выбирал наслег, а все, что он делал, он делал по приказу советской власти, ослушаться которой не мог. А уж старый сторож Тосука совсем ни при чем: за свою жизнь он привык охранять всякое имущество, будь то церкви, школы или ревкома; а если он и плакал на похоронах Эрдэлира, так кто же тогда не плакал? И еще слепого Николая, сына Туу, тоже следует отпустить: никогда у него не было земли, а тут бедняцкий комитет предложил ему участок, он-то не мог видеть, чью землю ему дают. Грозился же он только одному старику Сыгаеву, который сам его нехорошо обидел когда-то… Или за что вдову Эрдэлира Агафью взяли? Когда она выходила замуж, Эрдэлир еще не был в ревкоме.
Такие же ходатайства поступали и в другие штабы. Народ в наслегах был явно возбужден. И вот белые нашли выход. Они стали обмениваться арестованными, чтобы не казнить на своей территории жителей данного наслега. Зато уж прибывшие в порядке обмена из других краев были обречены на неминуемую смерть. Местному населению теперь говорили, что ничего не поделаешь, приходится выполнять приговор другого штаба, приславшего арестованного сюда. И каждый вечер в лесу, за школой, раздавались залпы, и черный дым от костра, на котором сжигали трупы расстрелянных, поднимался над полуобвалившейся ямой возле какого-то заброшенного лесного жилья.
Лука выпустил на поруки наслежного общества лишь Василия Тохорона и слепого Николая, сына Туу. Что касается Егордана и Гавриша, то освободить их он отказался, но обещал не отправлять обоих в другие наслеги, а держать здесь: днем — на черной работе, ночью — под замком. Относительно Найына, старика Тосуки и Агафьи Лука объявил, что ходатайство, к сожалению, запоздало, всех троих затребовал другой штаб, и они уже отправлены туда.
Выяснилось, что их в Нагыле расстрелял Михаил Судов. Допрос вела жена его Анчик, прекрасно знавшая людей с Талбы.
Впоследствии имена героически погибших были включены в список ревкомовцев, замученных нагылскими бандитами, и обозначены на трехгранном обелиске с красной звездой, воздвигнутом на месте расстрела.
Удивительно похожий на отца маленький сын Агафьи, которого все звали Дмитрием Дмитриевичем, а втайне — маленьким Эрдэлиром, в первый же день ареста матери был взят на попечение тремя семействами, проживавшими сейчас в маленькой дулгалахской юрте Лягляриных.
Иван Малый раз в неделю, по ночам, появлялся то в отдаленном жилище Лягляриных, то у своего брата Бутукая. Связавшись с такими же скрывающимися в таежных землянках ревкомовцами-одиночками, он приносил вести о продвижении красных отрядов. Иногда он даже доставлял в наслег маленькую, однополосную газету «Ленский коммунар», издаваемую в осажденном Якутске, или листовки губбюро РКП(б) и губревкома. Прочесть он их не мог, но о чем там говорилось, знал по рассказам товарищей. Он приходил, выкладывал новости, собирал еду и в ту же ночь исчезал.
Эту якобы неизвестно где, как и кем найденную «тайную бумагу» прочитывал потом вслух какой-нибудь грамотей. А затем Бутукай, по-прежнему восхищаясь «умом якута, который поразил когда-то самого царя», между прочим рассказывал по секрету и о том, что губернский съезд ревкомов призвал всех трудящихся принять активное участие в ликвидации бандитизма.
В другой «тайной бумаге» были напечатаны огненные слова любви к вождю советского государства — Ленину. Это было приветствие, принятое съездом ревкомов от имени всего якутского народа.
«Приветствуем в Вашем лице, — обращался съезд к Ленину, — вождя мировой революции, раскрепощающей все народности мира от гнета и эксплуатации мировой буржуазии. Якутский народ, веками угнетавшийся, порабощавшийся, только в Коммунистической партии видит действительного и решительного защитника своих прав и интересов».
К весне появилась еще одна «бумага», которая называлась «К населению Якутской Советской Республики», где председатель президиума ВЦИК М. И. Калинин призывал якутский народ оказать полное содействие и активную помощь в деле ликвидации бандитизма военным и гражданским властям Якутского ревкома.
— Ты смотри, никому ни-ни… — говорил один другому. — Опять пришла тайная бумага. В городе собрались ревкомовцы со всей якутской земли и послали от имени всех небуржуйских якутов слова привета и любви в Москву.
— Значит, там, в России, советская власть и Ленин со своими товарищами жив-здоров?
— Стало быть.
— Значит, здесь брешут, что красных только и осталось, что в Якутске?
— А ты верил?! Вспомни, что Кукушкин перед смертью говорил!.. Только ты смотри, ни-ни! Мне еще немножечко пожить охота.
Потом «тайная бумага» неизменно обнаруживалась в штабе белых. Лука и Тишко арестовывали подозрительных дружинников, грозно допрашивали Егордана и Гавриша, шныряли по юртам. Федор Веселов, отец Луки, обещал щедро поделиться табаком и чаем с каждым, кто принесет ему такую «тайную бумагу». Лука всякий раз сжигал большевистские газеты на глазах у всех, а заодно сжег и школьный шкаф с остатками книг.
Как только в штабе обнаруживали новую листовку, так оказывалось, что в наслеге многие уже видели ее и знали, про что там говорится. В народе посмеивались:
— Лука опять вчера допрашивал Егордана. И что ж ты думаешь? Оказывается, это Егордан пишет тайные бумаги!
— Слыхал, Лука книжный шкаф спалил. Дознался наконец, что эти тайные бумаги в шкафу сами собой из учебников получаются.
— Вчера над штабом пролетел ворон, а у него в клюве… — что бы ты думал? — «тайная бумага» из города!..
К весне Лука Веселов съездил в Чаранский улус на «съезд» белобандитов. Там было сформировано белогвардейское правительство, которое приказали именовать: «Временное якутское областное народное управление». Население занятых бандитами наслегов обложили невыносимыми налогами, от которых освобождались все активные участники борьбы с большевиками, иначе говоря — буржуи и кулаки.
Была образована «полномочная комиссия» для ведения переговоров с дальневосточным контрреволюционным правительством Меркулова и иностранными государствами о помощи в борьбе с красными. Вскоре от меркуловского правительства было получено предписание, согласно которому управляющим Якутской областью назначался старый эсер Куликовский, а главнокомандующим вооруженными силами — корнет Коробейников.
От Нагылского улуса в «областное управление» вошел Михаил Михайлович Судов. Лука Губастый среди образованных якутских кадетов, эсеров, федералистов и всяких прочих «деятелей» выглядел, как облезлая собака среди волков и лисиц. Его просто не замечали, он не попал даже в список особо отличившихся командиров и тыловых управляющих. Несколько дней подряд томился на съезде Лука, не понимая почти ничего из того, что было высказано высшим начальством в длинных и витиеватых речах, даже когда эти речи произносились по-якутски. Как-то в перерыв, когда все сидели, тихо перешептываясь, его поманила к себе своим розовым пальчиком только что приехавшая из Нагыла красавица Анна Ивановна Сыгаева-Судова. Глядя на растерявшегося Луку немигающими, ставшими неузнаваемо холодными и властными, до жути прозрачными глазами, она процедила, почти не разжимая своих румяных губ:
— Жалеешь ты своих, милый друг… Мало присылаешь к нам арестованных…
— Милая Анчик, я стараюсь только…
— Разреши, «милый», мне говорить! Стрелять в уже осужденных другим штабом — не доблесть. Надо…
С шумом распахнулись двери, и в помещение вбежали Вася Сыгаев и Петя Судов. Они стали по обе стороны двери и приставили к ноге коротенькие японские карабины. Все, кроме Анчик, вскочили с мест. За дверью что-то зазвенело в такт быстрым шагам, и вошел высокий военный, одетый по-летнему — в белый китель с погонами, но на голове у него была круглая бобровая шапка с синей нашивкой наискосок. Оглядев всех присутствующих строгим взглядом и небрежно козырнув, военный вдруг широко открыл рот с золотыми зубами.
— А, дорогая Анна Ивановна! — Он подлетел к Анчик, согнул спину, напоминая худого кота, и звучно поцеловал протянутую ему розовую ручку. Потом выпрямился, топнул, звякнул. — Разрешите вас душевно поздравить с избранием вашего уважаемого супруга членом народного управления!
— Спасибо, господин командующий!
Лучезарно улыбаясь и не сводя глаз с прыщеватого бледного лица военного, Анчик тихо встала и вдруг резко обернулась к Луке, отчего шлейф ее длинного шелкового платья оказался сбоку и четко обозначилась вся ее стройная фигура. Она презрительно сощурилась, едва заметно покачала головой и прошипела по-якутски:
— Экий увалень! Стыдно становится за наших косолапых якутских медведей!..
Гордо держа голову с туго затянутыми волосами, постукивая золочеными копытцами каблучков, под руку с русским белогвардейцем шла якутская красавица — прежняя Анчик-березонька, а теперь Анна Ивановна Судова, непреклонная, холодная, будто царственная ель.
А когда растерянный и оплеванный своими повелителями, а потому еще более наглый и крикливый, Лука вернулся на Талбу, он нашел свой штаб на грани полного развала.
Еще до его отъезда решено было проводить среди повстанцев занятия, чтобы поднять их воинский дух. И вот после одного такого занятия капитан Тишко был схвачен в темном коридоре и жестоко избит.
Как ни старался Лука найти виновников этого происшествия, никто их не назвал, зато все хором жаловались, что на том занятии пьяный Тишко несколько раз заявил, что ему стыдно за них, чумазых дураков.
— Ведь вместе воюем, — говорили члены банды, — а он не считает нас людьми.
— Да, вместе воюем, — подтвердил Лука, — вот поэтому-то мы и должны его уважать.
А сам мрачно подумал: «Нас стыдятся даже свои мало-мальски якуты. Анчик-то…»
Но этого мало. Выяснилось, что за время отсутствия Луки группа солдат разучила и стала петь «Интернационал», напечатанный в одной «тайной бумаге» на якутском языке. Когда Тишко арестовал эту группу, отряд чуть не взбунтовался, и пришлось приказ отменить.
Все уговоры Луки извиниться перед капитаном Тишко не подействовали. Отряд сам требовал, чтобы Тишко извинился перед ними за нанесенное им оскорбление. Кончилось тем, что Тишко плюнул на все и уехал на фронт под Якутск.
Лука докладывал на общем собрании жителей наслега. Шутка ли сказать! Образовано белое правительство всей якутской земли! Сам начальник всей Якутской области, знаменитый ученый и оратор Куликовский, да и не он один, а якутские купцы-миллионеры и образованные тойоны тоже ведут переговоры о помощи с дальневосточным белым правительством, с японским царем и самим американским «презентом». («Это тоже вроде царя у них», — объяснил Лука).
— Скоро прибудет пушка, от одного выстрела которой весь Якутск взлетит на воздух! Около самого Якутска белые разбили многочисленный красный отряд, идущий с юга под командованием самого храброго красного командира. Якутск скоро будет взят. В самом городе много наших людей, которые всегда готовы нам помочь. Только вот беда: красные звери, скорей всего, давно убили наших женщин, старого Сыгаева и других тойонов… Прошу вопросы!
— Вопросов нет. Все мы очень рады, что так… — начал Роман Егоров, начальник продовольствия и в то же время исполняющий обязанности наслежного князя.
— Есть один совсем-совсем маленький вопрос… — проговорил словоохотливый Бутукай.
Он встал, почмокал вытянутыми губами и принялся быстро-быстро гладить себя по коротко остриженной голове.
— Да ты что, шаманить, что ли, собрался? — не стерпел Лука. — Хочешь спросить, так спрашивай!
— Шаманов и без меня хватит… Все это так. Правильно! Уму якута сам царь дивился… Но я вот чего в толк не возьму. Говоришь, победили большой отряд красных, что прибыл с юга? А раньше все время говорил, что в России давно повсюду белым-бело от белых, везде, кроме Якутска. Чему же верить?
Послышались плохо сдерживаемые смешки и фырканье. Лука что-то записывал, часто трогая кончиком карандаша отвисшую губу.
— Кто еще?
Когда все вопросы были заданы и Лука уже собирался отвечать, сзади поднялась огромная фигура Василия Тохорона.
— Я!.. — грянул Тохорон, да так, что все охнули. — Я! Хочу спросить. Вот ты говоришь, что в городе много таких людей, что помогают нам взять его. Пожалеть бы их надо. А то ведь весь город взлетит от одного выстрела на воздух…
Тут все откровенно расхохотались.
— Я не позволю задавать такие вопросы! — замахал руками Роман Егоров. — Садись, Тохорон!
— Сажусь!
— Так могут спрашивать только враги наши! Арестовать надо таких! — кричал слепой Федор Веселов, ворочая торчавшей на худой шее головой.
Лука ответил всем, кроме Бутукая и Тохорона. Но когда он закрыл собрание, отовсюду послышались возгласы:
— А Тохорону не растолковал!
— Бутукаю ответь!
— Этим людям я отвечу одно: видно, им захотелось побывать у меня в штабе! Смотрите! Там вопросы задаю я, и не сладко вам будет! — постучал Лука кулаком по столу, собираясь уходить.
— Это не собрание! Не надо было и собирать тогда! — ворчали, расходясь, люди.
Между белыми штабами шныряло множество шаманов. В Талбе побывало их больше десятка.
Был шаман Щука, шепелявый, по-щучьи пучеглазый молодой хитрец с непрестанно дергающимся лицом. Во время камлания Щука звучно лизал раскаленную докрасна железную лопату. Говорили, что он, оборотившись серым волком, ускакал в лес от пяти красных, которые вели его на расстрел.
Был шаман Тарелка, одетый по-городскому, причесанный на пробор пожилой щеголь. Про него говорили, что он своим кинжалом в добрых полторы четверти длиной прокалывал себе грудь и глаза. Говорили еще, что допрашивавший его красный командир сразу же сошел с ума…
Был у Луки и свой главный шаман — Ворон. Он совал бубен в запечный сумрак, а сам протяжно свистел, нагнувшись над ним. Потом начинал умываться из бубна, да не водой, а настоящей кровью. Прославился Ворон тем, что вместе с Лукой увел талбинцев от волревкома и спас им жизнь.
Было еще множество мелких шаманов, прорицателей и колдунов, умеющих толковать сны, гадать на картах, И все они, и прославленные и безвестные, в один голос уверяли, что красные сгинут в два-три месяца.
Наконец пожаловала в Талбу дородная красавица шаманка Дыгый, та, которая когда-то вела песенные переговоры с лебедями, обиженными Григорием Егоровым.
Одетая в белый шелк, с распущенными пышными волосами, плыла она в пляске, плавно размахивая зажатыми меж пальцев правой руки тремя длинными белыми пучками конского волоса. Серебристым голоском напевала она в сладостной истоме:
Красавица Дыгый была «белой шаманкой», иначе говоря — зналась только с добрыми духами земли и леса, с небожителями — защитниками рода человеческого от всех семидесяти семи несчастий и бед, насылаемых чертями и злыми людьми.
Прикрыв глаза, нежно напевала Дыгый о том, как она на волшебных крыльях своих белоснежной лебедью облетала дальние края якутской земли и как видела она, что с востока, прорубая сквозь тайгу просеку в десять шагов шириной, везут на ста пятидесяти лошадях великую пушку от заморского царя.
Робко жались по углам простые шаманы и гадатели перед своей царицей. Лука сиял, зачарованный волшебной силой и земной красотой этой женщины. Понуро опустил голову Егордан, поникли и другие присутствующие на камлании бедняки.
А Дыгый уже со слезами в голосе пела-убивалась о расстрелянных красными любимых дочерях богини покровительницы Айысыт, о прекрасных женщинах из Талбы, в которых она вглядывалась волшебным своим взором. Шаманка тонко и точно изображала внешность, походку, голос каждой из женщин, описывала, в каких мучениях погибли они.
— Анфиса!.. Анастасия!.. Марина! — громко угадывали присутствующие.
— «Отомстите за меня, несчастную!» — молила устами шаманки болезненная, бледнолицая Анфиса, жена Луки.
— «Простите, если кого из земляков обидела. Ноет мое сердце по деткам моим и мужу», — жаловалась Марина, жена Романа Егорова.
— «Гниет непохороненное тело мое! Скорее возьмите город и предайте меня земле родной моей Талбы!» — взывала чернобровая Анастасия, жена Павла Семенова.
Не раз уже вытирал глаза Павел Семенов. В беззвучном рыдании кивал головой Роман Егоров. Только Лука не отрывал сухих глаз от прекрасной шаманки и сидел неподвижно, скрестив на груди толстые руки.
Смущенно и взволнованно переглядывались люди. А красавица, внезапно прервав свой торжественный полет, испуганно шарахнулась в сторону, подняла руку с пучками белых конских волос, приложила ее к глазам, будто вглядываясь во что-то неясное, страшное, пугающее, и начала описывать несчастных, погибших за свою великую вину смертью летных птиц и зимних зверей.
— Эрдэлир… Трынкин!.. Русский! Кукушкин!.. Мончуков!.. — восклицали люди, изумленные точным воспроизведением внешности расстрелянных красных.
— И эти главные виновники, — укоризненно звучал голос Дыгый, — и все, кто стоит за ними, слезно плачут, раскаиваясь в своей темной вине, умоляют простить их…
— Ложь! — неожиданно воскликнул Гавриш, которому Лука, как и Егордану, из милости разрешил быть на камлании. Он вскочил и рванулся к шаманке, да так стремительно, что все в изумлении рты разинули. — Врешь! Других не знаю, а Эрдэлиру каяться не в чем! Он был всегда за хороших людей, разве что против баев…
— Стой! — крикнул Лука, опомнившись и вставая. — Пошел в тюрьму! Уведите! Я т-тебе покажу…
Гавриш и сам направился к двери, но на пороге обернулся и злобно оглядел всех:
— Дурачье! Кому верите? Живым был — никогда не просил, не умолял Эрдэлир богачей, а после смерти и подавно не станет!
— Пше-ол! — заорал Лука.
Гавриша увели в тюрьму.
Но по наслегу пошли споры и рассуждения: мог ли в самом деле Эрдэлир раскаиваться после смерти? Да и не только Эрдэлир, а и Кукушкин, и Трынкин, и Мончуков? И неизменно люди приходили к выводу: нет! Если избитые, искалеченные, прошедшие через все мыслимые муки, они перед самой смертью с гордостью говорили: «Мы — мобилизованные партией ленинских коммунистов!» — значит не могли они раскаиваться и после смерти в том, что до конца боролись за народное счастье.
Дыгый была шаманкой, да еще «белой шаманкой», только во время камлания. Выполнив же обряд, она становилась просто соблазнительной бабенкой. Несколько дней прожила она у Луки и не намеревалась, видимо, уезжать. Лука теперь ненадолго вылезал к солдатам и снова запирался со своей гостьей.
Но вдруг грянул гром с ясного звездного неба.
В полночь в штаб прискакал полусолдат-полубатрак Давыд и поднял страшный грохот, колотя кулаком в дверь Луки. При этом он кричал во все горло, что приехали из города Анфиса и другие женщины.
— Что, что? Город взят?! — воскликнул Лука, высунувшись из комнаты.
— Так тебе и взят! Сами красные отпустили!..
— Болван! Я тебе сейчас вправлю мозги!
— Ей-богу! Отец послал… Поезжай домой — сам увидишь!
Когда Лука оделся и выскочил из комнаты, Давыда уже и след простыл, но в казарме только и говорили о том, что красные отпустили всех женщин и вообще всех задержанных ими людей.
Наскоро попрощавшись с красивой шаманкой, которая тотчас отбыла из Талбы, Лука с тяжелым сердцем поехал к себе.
Прибытие женщин сразу развеяло все измышления бандитов о «зверствах красных», все волшебные «видения» шаманов и гадателей. Даже сдержанные рассказы самих «пленниц» относительно виденного и слышанного в городе невольно вызывали симпатию к красным. Лука уже несколько раз бил свою Анфису «за большевистскую агитацию». Насмешливая и острая на язык Марина при всех громко благодарила мужа за то, что он, кривоногий черт, вздумав стать белогвардейцем, дал ей возможность повидать город и людей. Рассудительная Анастасия не спеша говорила:
— Видно, красные появились не для того, чтобы их истребили Лука Губастый, кривоногий Роман да мой несчастный стрекотун.
Через несколько дней начальник продовольствия штаба Роман Егоров привез из хранившегося у него табачного запаса солдатские пайки. Для удобства он завернул каждую мерку в отдельный листок бумаги. Лука случайно обратил на это внимание и пришел в ярость. Скомкав несколько таких листков, он с ожесточением кинул их, к великому ужасу и конфузу неграмотного Романа, прямо ему в лицо. Выяснилось, что бумажки оказались невзначай вывезенными Мариной листовками с обращением губревкома к якутскому трудовому населению. Губревком поздравлял население Якутии с провозглашением автономии, призывал жителей всех улусов и наслегов к сплочению вокруг красного знамени, к скорейшей ликвидации бандитизма.
Пошли слухи, что Иван Сыгаев, также отпущенный красными, усиленно уговаривает сына, пока не поздно, стать мирным жителем. Тем временем Лука, Роман и Павел, каждый с двумя солдатами, за одну ночь согнали со всего наслега последние сорок коней и отправили их, как они говорили «на несколько суток», для того лишь, чтобы провезти через Нагыл до границы Чаранского улуса наконец-то прибывшую с востока огромную пушку великого заморского царя.
Но наступила весна, пушка все не стреляла, а взятые «на несколько дней» кони так и не вернулись.
После отъезда Тишко на фронт и возвращения заложниц талбинский штаб постепенно стал хиреть. Солдат спешно отправляли на запад для участия в боях за Якутск. Некоторые из них уходили охотно и весело, беспокоясь лишь о том, как бы великая пушка заморского царя не выстрелила без них. Другие заявляли, что они уговаривались служить у себя на Талбе. Не желая идти драться за чужие наслеги и улусы, они сдавали оружие и расходились по домам. Таким образом, к лету в Талбе осталась дружина, насчитывающая всего десять — пятнадцать человек, да и то старичков.
Каждый день Лука проводил с дружинниками «военное обучение».
Забавно было смотреть, как Роман Егоров марширует на старости лет. Его старший брат Михаил, где только мог, зубоскалил по этому поводу.
— Ну, теперь-то уж красным каюк, — говорил он, — Роман их живо растопчет!
Вокруг марширующих старичков резвились назойливые мальчишки. Разве их отгонишь! Мигом поделятся на две группы и затеют на глазах у солдат войну «красных» и «белых». Тут пускались в ход и камни, и палки, и кулаки. Да что-то у них все так получалось, что побеждали «красные», прибывшие на пароходах. Утомившись «от войны», они не давали покоя дружинникам, передразнивали их, орали, смеялись.
— Смотри-ка, смотри! Роман красных топчет! Ой, страшно, ой, умру!
— Пра-а-в-ва! — мощным голосом командовал Лука по-русски.
Старички сбивались в бесформенную кучу, сталкивались лбами.
— Сказано тебе, дурак, «праба», значит надо в левую сторону вертаться! — кричали они один на другого.
— А ты чего лезешь как ошалелый! Совсем ногу отдавил, собака!
— Сам собака!
— Зми-иррна! — ревел начальник штаба, и все замирали как вкопанные. — Роман Егоров, ты все ерзаешь на месте, как корова перед отелом! А еще солдат! Воз сена между ногами проедет.
— Ха-ха-ха! Хо-хо! — доносилось со стороны, где толпились глазеющие острословы и безжалостные мальчишки.
— А ты не лайся! Тоже мне командир! Не хвастай! Это тебе не с шаманкой Дыгый шутки шутить! — огрызался Роман.
И опять сыпались насмешки и колкости со стороны глазеющих земляков.
Лука мобилизовал знаменитого в наслеге столяра Бутукая и еще нескольких мужиков и приказал им в три дня построить из валявшихся около незаконченного здания школы бревен и досок преогромный шестивесельный кунгас для «военных целей». Туда же он повелел согнать лодки со всего наслега. Некоторые догадливые старики шептались:
— Видно, по этой дороге идет с востока еще какая-нибудь преогромная пушка со множеством войска.
Но только успели построить кунгас и собрать на реке возле избы Боллорутты все лодки, как в одну из светлых ночей конца июня со стороны Нагыла потянулся длинный караван тяжело нагруженных вьючных коней. Их было не менее двухсот пятидесяти. Так появился в Талбе сам член областного правительства Михаил Михайлович Судов со своей прекрасной Анчик, с маленьким сыном и с полусотней солдат.
Как раз в ту ночь арестованных Егордана и Гавриша, а также вольного Бутукая и нескольких других мужиков послали неводить на реке для дружинников неподалеку от избы Боллорутты. Обнаружив на берегу невиданное множество людей, любопытный Бутукай не утерпел и направился к замеченной им белой палатке, перед которой горел костер. Робко поплелись за ним и остальные. Бутукай еще за несколько шагов сорвал с головы картузишко и подошел прямо к Судову, сушившемуся у огня. Тут же топтались Лука, Егоров, Семенов и одетый в старые дорогие меха старик Боллорутта. Неподалеку хлопотали солдаты.
— Совсем загубили, проклятые! — жаловался Боллорутта Судову. — Начали строить школу, заманили туда жену и увезли с собой. Один тут живу и лето и зиму. Может, табаком, чаем поможешь… Отца твоего знал хорошо, останавливался, бывало, он у меня, когда проезжал по торговым делам.
— Да, красные — такие, у кого жену, а у кого… — безразличным тоном начал было Судов.
— Здорово, Мэхэиле Мэхэились! — радостно воскликнул вдруг Бутукай, мягко оттеснив старика от Судова. — Расскажи, как живешь?.. Куда едешь?..
— В Охотск и дальше, — недовольно промычал Судов, глядя в другую сторону.
— Ружья покупать у японского царя и американского презента? Или по другому делу?
— Миша! — послышался из палатки голос Анчик, и одновременно там захныкал ребенок.
— Ружья покупать! — уже зло бросил Судов, направляясь в палатку.
— Хорошо! — обрадовался Бутукай. — Это очень даже хорошо! Небось уже пушку заморского царя поставили против красных? Вот вижу — едешь с ребеночком и хозяйкой. А не трудно будет?
— Пушку? — обернулся Судов, стоя у входа в палатку, и ржавые белки его выпуклых глаз грозно блеснули в полутьме. — Поставили! Скоро выстрелит! Тогда берегись!.. Видно, ты свой народ совсем распустил: ораторствуют много, — угрожающе обратился Судов к Луке. — А за такую лодку тебя надо бы расстрелять. Не лодка, а дырявое корыто!
Когда Судов скрылся в палатке, Лука прикусил свою отвислую губу и, багровый от натуги, молча поднес к носу Бутукая огромный кулачище.
— Понятно! — согласился Бутукай — Уму якута… Айда ершей ловить! — закричал он и устремился к поджидавшим его поодаль товарищам. — Вот теперь понятно!..
И пошла гулять по наслегу весть о том, что великая пушка действительно установлена на горе, на правом берегу Лены, против города, и не сегодня-завтра пальнут из нее. А выстрел будет такой, что услышат и в Талбе. Земля задрожит под ногами, посуда зазвенит на полках, по верхушкам деревьев гул пройдет.
Людей, прослышавших об этом, становилось с каждым днем все больше и больше. Теперь только и было разговоров:
— Видать, орудие сегодня выстрелило: под ногами у меня так и дрогнуло…
— Пушка-то сегодня на рассвете так бабахнула, что в лесу даже все загудело…
— Ночью чашки звенели — должно, пушка…
И хотя слухи эти не подтверждались, овладело людьми великое беспокойство. Богатые тревожились: почему пушка все не стреляет? Беднота горевала: а вдруг на самом деле выстрелит, разрушит город? Не жди тогда счастья!
После отъезда Судова все чаще стали грызться Лука Губастый с Павлом Семеновым. На виду у всех Лука орал на Павла:
— Вор! Все имущество штабное растащил!
— Кровавый пес! — кричал Павел. — Уйду я из отряда! Ты затеял войну, ты и воюй!
А вскоре по наслегу пошла гулять другая весть — о том, что из красной России прибывают все новые и новые войска и что белые разбиты на западном берегу Лены. Теперь люди, не скрывая насмешки, спрашивали в штабе:
— А где же пушка-то?
— У него в погребе спрятана! — отвечал Павел, нагло указывая на Луку.
— Молчи, дурак! А не то… — вспыхивал Лука.
Начали они, один втайне от другого, говорить людям:
— Он того человека убить хотел, а я его спас.
Каждый из них считал своей заслугой, что остались в живых Егордан Ляглярин, Гавриш, Тохорон и другие. Наконец Егордана и Гавриша вовсе освободили, причем Лука и Павел наперебой объясняли им, что они-то всегда защищали людей, а, мол, это все кровавый пес Тишко — сам расправы чинил и других заставлял. Зато уж теперь никого в наслеге не арестуют. Теперь мирная политика.
Молчаливо и безропотно скорбела старуха Кэтрис по своему единственному сыну Ивану. Как ушел с красными еще прошлой осенью, так с тех пор ни слуху ни духу. Никому не высказывала Кэтрис своей тоски, на людях держалась все так же невозмутимо и гордо, но по ночам не спала, все сидела у окна и смотрела на запад.
Наконец, тайно от всех, пригласила она к себе шамана Ворона: пусть шаман сообщит ей, что стало с сыном.
Но разве что-нибудь укроется от посторонних в якутских домах летом. На другой же день все узнают, что, прощаясь на рассвете, впервые поцеловал парень любимую девушку. Теленок, что ли, выдал, тот, что всегда пасется за поскотиной возле приветливой юртенки, где живет милая? То-то он всегда смотрит так озорно, будто хочет сказать: «А, ты опять здесь, дружок?» Или, может, жаворонок ранний оповестил? Ведь он по утрам всегда трепещет крылышками над головой, весело повторяя: «Ви-ви-ви-ви-дел я! Видел-видел-видел я!»
А как скроешь, если у тебя собирается камлать шаман?
К заходу солнца двор старухи Кэтрис был полон людей. А она делала вид, что вовсе не удивляется такому сборищу, и приветливо говорила каждому:
— Как живешь? Что нового?
А ведь стоило бы ей только тихо сказать: «Прямо ума не приложу: почему это у меня сегодня так много гостей? Кажется, не сегодня я родилась и не сегодня помирать собираюсь… Нет у меня нынче ни свадьбы, ни поминок…» — и тогда люди смущенно разбрелись бы по домам.
Но не могла Кэтрис этого сделать, не могла нарушить многовековую традицию народа, не смела погнать гостей от себя. Если она отвернется от людей, то и люди отвернутся от нее, а как же можно жить без добрых соседей! Ведь она не какая-нибудь богачка Сыгаиха, которой нет дела до того, что подумают о ней другие.
— Расскажи, милая, как живешь? — сказала она а Федосье, которая пришла сюда с тайной надеждой: а вдруг шаман заодно с Иваном увидит и Никиту?..
Когда Ворон уже уселся на разостланную перед камельком шкуру рыжей лошади и взялся за бубен, вдруг заявился сам Лука Губастый. Люди несмело зашептались.
— Лука?.. — тихо произнесла старуха, не глядя на него.
Лука вспыхнул. И было от чего! Хозяйка смотрела куда-то в сторону и даже не осведомилась, как живет гость. Значит, ему нанесено оскорбление; значит, ему дали понять, что ни он сам, ни его семья хозяйку не интересуют.
— Как живешь, Кэтрис? — выдавил из себя Лука.
— В какую сторону направляешься?
Это было уже слишком! Кэтрис даже не сочла нужным ответить на вопрос! Значит, хозяйка не скрывает, что не нужен ей этот гость и незачем было ему к ней приезжать. Значит, она считает, что гость мог заехать разве только случайно, направляясь куда-то совсем в другое место.
Оставалось одно — тотчас удалиться, согласившись с мнением хозяйки, что тут произошла ошибка.
Однако Лука пробормотал неопределенно:
— Да вот, в ваши края…
Наступило напряженное молчание. Не знал, что делать, и шаман.
— Ну, старец, потрудись, — тихо, но твердо обратилась наконец Кэтрис к шаману. — В своей норе и мышь хозяйка, в своем гнезде и воробей властитель. Юртенка эта моя, так что уж, пожалуйста, ничьим случайным присутствием не смущайся. Прошу тебя, потрудись.
И шаман стал «трудиться». Но всем было ясно, что нет у него на этот раз ни уверенности, ни смелости. Ведь «волшебный взор» его должен видеть только то, что может быть приятным и Кэтрис — матери большевика, и Луке — начальнику белого штаба.
— Пушка скоро выстрелит, — говорил он. — Якутск будет пеплом по ветру развеян, но учитель Иван благополучно вернется в Талбу.
Обе стороны остались явно недовольны. Кэтрис — тем, что город будет разрушен, а значит, погибнут все друзья любимого сына, да и сам он вернется пленником, на издевательства, на мученическую смерть. А Лука остался недоволен тем, что опять появится Иван Кириллов, — а уж он-то не может жить тихо, без борьбы, без того, чтобы не сплотить вокруг себя бедноту. Значит, неминуемо придется иметь дело с красными, но уже не в городе, который отсюда далеко, а здесь, в наслеге, в лесу, за собственным домом, по дороге в собственный штаб.
— Я думаю, Иван не вернется, — проговорил Лука, откашлявшись. — Посмотри-ка, старик, получше.
— Думать может каждый по-своему, — спокойно подхватила Кэтрис. — Я вот думаю, что город останется цел.
— А если выстрелит великая пушка… — начал было шаман.
— Я думаю, что и пушка не выстрелит, — еще более твердо возразила Кэтрис. — Я думаю, что и нет никакой пушки. Погляди-ка, старец, как следует!
Оказавшийся между двух огней Ворон решил отвлечь всеобщее внимание. Он принялся неистово колотить в свой бубен, вертеть головой и дергаться всем телом. Потом вскочил — и ну перебирать ногами, будто ретивый конь. При этом его прищуренные от напряженного вглядывания вдаль глаза были обращены на запад. Все замерли в ожидании решающего слова шамана.
Ритмично колотил Ворон в свой гремучий бубен, разнозвучно звенел железными побрякушками и всеми тринадцатью колокольчиками, подвешенными на волшебном его одеянии. Потом стал красочно описывать все улусы, через которые он мчался на своем чудодейственном бубне-коне.
Вот поднялся он на высокие горы прибрежные, вот перед ним открылась серебряная ширь великой Лены — матери всех рек…
Наконец Ворон вошел в экстаз, но в самый разгар своего шаманского буйства он неожиданно оборвал пляску, откинулся назад, быстро спрятал бубен за спину, козырьком приложил к глазам обитую рыжей кожей колотушку и запел жалобным, тихим голосом:
— Перестань! — крикнула дочь хозяйки Агаша и, потрясая кулаками, подбежала к шаману. — Это ты что, про Никиту? Врешь! Придет он!
Это было так неожиданно и страшно, что шаман сразу превратился в самого обыкновенного растерянного старикашку. Он едва не выронил бубен и расслабленно опустился на нары между пугливо подавшимися в сторону гостями. Прекратилось камлание… Оглушенные люди молчали.
— Старуха Кэтрис, ты меня сильно оскорбила, — проговорил в полной тишине Губастый, зная, что присутствующие не забыли выказанного по отношению к нему пренебрежения.
Уехать молча — значило окончательно признать свое бессилие перед жителями наслега.
— Ты ко мне лучше не приставай… Не начальство ты мне! — Кэтрис презрительно оглядела Луку с головы до ног. — Я пока не арестована тобой и в солдатах твоих не значусь. Я старуха Кэтрис, — она высоко подняла гордую седую голову и окинула взглядом стены. — И я у себя в доме, среди своих соседей. А тебя, Лука, не звала!
Лука вскочил с места и вылетел наружу, чуть не сорвав дверь с петель. Он подбежал к лошади, привязанной у ворот, и прыгнул в седло. Лошадь взвилась на дыбы. Тогда он сильно ударил ее ногами в бока, ожесточенно дернул поводья и помчался, все дальше и дальше растягивая и уводя за собой серое облако пыли.
Народ быстро разошелся, смеясь над поверженным старухой Кэтрис бандитским главарем. Посмеивались и над шаманом, который, видать, позабыл, что в тот момент он ускакал на своем бубне-коне за триста верст от Талбы, куда бы никак не дошел крик Агаши.
Идя по дороге, женщины утешали тихо плачущую Федосью, уверяя ее, что Ворон — глупый старик и только попусту треплет языком и что Никита обязательно вернется.
Слегла старуха Мавра и завещала сыну своему Павлу не быть военным, а стать снова простым мирным мужиком. Пришлось Павлу впервые в жизни заняться черным трудом, и теперь он в рваной фуражке и в телячьих рукавицах целыми днями возился возле своего дома.
При смерти был и Федор Веселов, который тоже стал проповедовать замирение.
Повинуясь воле умирающего отца, Лука распустил штаб и объявил «мирную политику».
— Я воевал, — говорил он всем, — только против якутских красных, а не против Советов. Сейчас пришли красные из России и помирили нас.
Лука разъезжал по наслегу и старался снискать себе уважение тем, что устраивал игры и гулянки. Однако люди шли на его зов неохотно. Соберет Лука кучку парней и заливается перед ними:
— Золотые, дорогие мои сородичи! Мои добрые ровесники-друзья! Будем жить весело, будем мирно жить под ясным солнцем и не поминать старые грехи!
Гавриш потешался над ним:
— Что-то уж очень наши белые присмирели. Пушки-то, видно, прибыли не с востока, а с запада и дулом не на город, а на них глядят. Вот они хвосты и поджали!
В одну из июльских ночей за рекой возле избы Боллорутты к небу повалил густой черный дым. Похоже было, что там загорелся лес. Люди, бросившиеся на пожар, оторопело остановились у реки: пылало недостроенное здание школы. Пока на утлых лодчонках в панике переправлялись на тот берег, школа сгорела. Удалось растащить лишь груду обугленных и дымящихся бревен.
Боллорутта преспокойно храпел в своей избе. Когда его разбудили, он долго не понимал, в чем дело, а поняв, полуголый и босой, тревожно засеменил мимо сгоревшей школы к старому кладбищу с покосившимися и посеревшими от времени крестами.
Народ был взбудоражен и со всех сторон потянулся к центру наслега. Стало известно, что ночью исчезли Лука Губастый с женой Анфисой, Роман Егоров и Павел Семенов. Вот тут-то и вспомнили те, кто тушил пожар, что на реке уже не было кунгаса.
Пока судили да рядили, что бы все это могло значить, настало утро. И вдруг, сверкнув в лучах восходящего солнца сталью шашек и винтовок, на тракт выскочили всадники.
Загудели, заволновались люди. Все в какой-то мере причастные к красным, в том числе Егордан Ляглярин и Гавриш, бросились прятаться. Гавриш полез на чердак штабной избы.
— Если красные, так они подумают, что мы белое войско, и откроют стрельбу! — испугался кто-то.
— Эх ты, голова! — Гавриш высунулся из дыры в кровле. — Скажет еще! Это когда же было, чтобы красные принимали народ за бандитов?.. Э-эх!.. Выходите! Наши!
Он подобрался к краю крыши, повис на вытянутых руках, поболтал ногами и спрыгнул на землю. Потом, размахивая руками, побежал навстречу скачущим всадникам. За ним бросилось еще несколько человек, те, что побойчее.
— Товарищи! Товарищи!
Всадники, не останавливаясь, влетели во двор штаба. Один из них тут же снова выехал за ворота, остановил вздыбленного коня, несколько раз выстрелил из револьвера и поскакал обратно в сторону тракта.
— Да это Никита!.. Кликните Егордана! Эй, где Егордан? Твой Никита тут!..
Когда со двора стали выезжать другие всадники, народ уже столпился у ворот.
— Товарищ Сюбялиров! — громко крикнул Гавриш, тоже прибежавший сюда.
Сюбялиров всмотрелся в него и соскочил с лошади. Зацепив локтем повод, он подошел к парню, обнял его, поцеловал и, не зная, с чего начать, неловко заговорил:
— Ну вот и встретились мы. Победили, значит… Здравствуйте, товарищи!
— Здорово! — грянуло в толпе, и люди наперебой заговорили о том, что было у каждого на душе.
— Нету бандитов!
— Губастый школу сжег.
— Сегодня ночью…
— Удрали…
— Далеко не уедут: лодку-то ведь я делал! — крикнул Бутукай.
— Егор Иванович! А мой сын? — Егордан растолкал людей и подошел к Сюбялирову.
— А, Егордан! — воскликнул Сюбялиров. Он притянул к себе Егордана и расцеловал его. — Ну, спасибо, брат, крепко помогли мне твои лыжи! Спасибо! А сын? Да разве ты его не видел? Только что ведь здесь был.
— Как же это…
— Приедет, сейчас приедет Федосьин сын… А как Федосья?
В Талбу уже въезжал весь отряд. Ребятишки, не обращая внимания на крики взрослых, бросились навстречу красноармейцам. Собаки, вытягивая лапы во всю длину, подпрыгивали к мордам лошадей.
— Афанас! Афанас Матвеев!
— Егордан! Вон твой Никита!
— Майыс!
— Где?
— Смотри, русский фельдшер!
— Виктор Алексеевич?.. Да вон он, рука-то на перевязи…
— И сын Оконона с ними. Эй, Ковшов!
Вскоре широкая поляна заполнилась красноармейцами. А местные жители все подходили и подходили…
Первым делом Воинов распорядился уложить легко раненного в последней перестрелке Боброва и строго-настрого приказал ему не вставать, пока рука не заживет совсем. Он сам проводил Виктора Алексеевича в помещение бывшего штаба, подыскал ему место, приставил к раненому Федора Ковшова и вернулся на улицу.
Тут к нему подвели Бутукая.
Плотник важно достал табакерку с нюхательным табаком, сунул щепотку в нос, сморщился, чихнул в сторону и только потом заговорил.
— Здорово, красный командир! — чинно поздоровался он. — Лодку я делал. Одно скажу — ленивая и дырявая. Река тут прямо на север пойдет, потом на запад, потом обратно на юг, — говорил он, водя рукой по воздуху. — Прямо идти — встретить можно.
— Можно! — зашумели все.
— Верст пять по прямой, не больше.
— Правильно! Уму якута сам царь… — Бутукай осекся, сообразив, что красные, должно, и слышать про царя не хотят. — Наша Талба-река сама их принесет.
— Товарищ Буров!
— Есть!
— Товарищ Сюбялиров!
— Есть!
Взвод Бурова и отделение разведчиков Сюбялирова спешно выступили вдогонку беглецам. С ними поехала и Майыс, на тот случай если кому-нибудь придется оказать первую помощь.
Никита едва вырвался из объятий отца.
— Ты, сынок, береги себя, — строго проговорил Егордан прерывающимся голосом.
— Еще бы! Берег же себя столько времени! — крикнул Никита, вскакивая на коня.
У ворот стоял молодой взводный командир Чуркин. Плотный, коренастый, он прислушивался к мало понятной ему якутской речи и весело поглядывал по сторонам. Вот он поправил на голове буденовку, поплевал на ладони и стал карабкаться на верею. Однако столб был гладко обструган, и он уже на полпути начал сползать обратно.
Подошедший Василий Тохорон ухватил его за ноги и легко поднял высоко в воздух. Чуркин замахал руками, обиженно оглянулся, но потом, понимающе подмигнув, снова схватился за столб. Стоя на поднятых руках Тохорона, он с треском отодрал от дерева трехцветный бандитский флаг, скомкал его, швырнул в сторону и спрыгнул на землю.
Открылся митинг.
Первым выступил Иван Воинов. Афанас Матвеев следом за ним переводил каждую фразу. Воинов говорил о полном поражении белобандитов, о торжестве правого дела. Он говорил о том, что якутский народ опять стал хозяином своей судьбы. Он говорил о братстве русских и украинцев, татар и якутов — о великом содружестве всех народов, населяющих Россию, о том, что советская Родина — это общий дом, сообща охраняемый от любых врагов, откуда бы они ни появились. Он говорил о том, что коммунистическая партия призвала якутов к свободному труду, к счастью.
После каждой переведенной фразы раздавались радостные возгласы, отовсюду слышались слова благодарности советской власти.
Потом заговорил своим ясным, четким голосом и Афанас Матвеев:
— Мы победили врага. Теперь нам предстоит трудиться, не жалея сил. Бандиты ограбили, разорили нас, нанесли нам глубокие раны. Но с помощью наших братьев русских мы скоро залечим эти раны. Да, бандиты сожгли нашу новую школу. Но мы построим еще более просторную и красивую, чтобы из нее выходили образованные люди. И я верю, что они во всем будут во сто раз лучше, умнее и сильнее нас. И они придут к светлой цели, написанной на наших знаменах, — они придут к коммунизму. А для этого нам надо трудиться без устали, воевать, не жалея жизни своей, за родную нашу советскую власть, за родную коммунистическую партию. Я так думаю. Так думают все большевики.
— Правильно! Верно!
— Мы должны вовремя разгадывать и предупреждать хитрости врага. Мы не имеем права забывать Дмитрия Эрдэлира, Семена Трынкина, Сергея Кукушкина, Матвея Мончукова, Егора Найына и других товарищей, погибших за наше общее дело. Навсегда сохраним в сердцах память о них!
— Навсегда!
— Да здравствует советская власть! Да здравствует Красная Армия!
— Да здравствуют!!
— Слава Коммунистической партии! Слава великому Ленину!
— Слава!!
Отряд, посланный вдогонку удиравшим бандитам, поспешно переправлялся через Талбу. Сновали взад и вперед остроносые одновесельные лодки. Бойцы держали за повод плывших с громким фырканьем лошадей. На реке сразу стало оживленно и шумно.
Никита переправился с первой партией. Он быстро оседлал коня и поднялся на берег. Поодаль, там, где еще недавно стояла школа, виднелась лишь черная груда дымившихся обломков. Оттуда тянуло гарью. В стороне от пожарища валялись полуобгоревшие бревна, которые успели, видно, оттащить. И вдруг от этих бревен отделилась какая-то низенькая плотная фигура, согнувшаяся под тяжестью ноши. Человек взвалил на плечо длинную жердину и потащился к избе, навозная обмазка которой рыжим пятном маячила за деревьями.
Целиком поглощенный мыслями об очередном преступлении бандитов, Никита только теперь вспомнил о старом Василии Боллорутте и его одиноком древнем жилище. Он медленно направил коня к избе, где ему когда-то довелось провести зимние каникулы. Старик тем временем зашел за амбар и глухо загремел там сброшенной с плеча жердиной. Тогда Никита тронул поводья и рысью въехал в густо заросший высоким бурьяном двор. Там он спешился и стал осматриваться.
От избы, через густые заросли бурьяна, вели узкие тропки к Талбе и к осевшему одним концом амбару. Все так же гуськом сползая вниз, висели на обломанных сучьях засохшей березы белые лошадиные черепа. Самый верхний приходился сажени на две от земли. Остальные спускались один за другим, все ниже и ниже. А последний висел примерно на уровне глаз.
Старик покряхтел за амбаром, потом вышел, весь измазанный углем, и, что-то бормоча, опять направился к пожарищу. Никита раздумывал: окликнуть старика или вернуться незамеченным? Но в это время жеребец, увидя на берегу других коней, громко заржал. Старик остановился, приложил руку к глазам и вдруг, размахивая обеими руками и хрипя, зашагал к жеребцу.
«Не ускакать ли?» — подумал Никита, но вместо этого громко кашлянул.
Старик снова остановился в недоумении, опять приложил к глазам руку, потом широко оголив желтые зубы в непохожей на улыбку гримасе, решительно подошел к Никите.
— А я думал — бродячая лошадь… Ну, рассказывай, брат!.. Как живешь, новости какие?
— У тебя что нового? Дрова на зиму заготовляешь?
— Хи-хи! Какие это дрова?! Одни головешки… Разбудили нынче, как увидел пожар — сердце у меня чуть из груди не выскочило: думал, кладбище мое сгорело. Побежал туда, да бог милостив, могилы целы, только школа!.. Один уголь да зола остались… Какие это дрова, так, головешки… Признаться, не любил я эту школу-то: дети бы шумели, да и жена ведь ушла из-за нее… А меня все спрашивают: не проезжал ли кто ночью? Откуда мне знать? Ночью я сплю. Хи-хи!
Старик огляделся, прислушался. На берегу шумели красноармейцы.
— Значит, в Быстрой опять проклятые красные появились, туда, стало быть, едете?
— Мы дед, Василий, сами красные. Я Никита Ляглярин. Помнишь, Ляглярины у тебя одну зиму жили?
— Помню, как же! Красные, говоришь?.. Никита?.. — Старик стал бесцеремонно его разглядывать. — Правда, походишь на него, да уж больно вырос… Красные, говоришь? Как же это?..
— Победили бандитов, значит.
Никита взялся было за стремя, но старик своими цепкими руками поспешно схватил коня за недоуздок.
— Никита, вот что, милый ты человек… Никому не говори о том, что дрова брал… Я их отнесу обратно… А ты Мойтурук-то мою помнишь? Вот была собака, лучше человека! Помнишь ее?
— Помню, дед, все помню. — И Никита вдел ногу в стремя.
— Погоди, расскажу… Нашел я все-таки ее труп. В верховьях Чоруостах. А щенок, которого тогда себе оставил, тоже потерялся. Вот и коня своего почтил этой зимой, — указал старик на самый нижний из висевших на березе черепов. — Жена убежала к проклятым… Да ты кто, Никита: белый ты или… Говорили, будто…
— Красный, красный я, дед.
— Так, значит… — Он помолчал. — А… жену мою там не видел?
— Жену?.. Майыс?.. Не видал.
— Мне бы только расписку о ее смерти.
— Зачем тебе это? — почти вскрикнул Никита, ошарашенный словами старика.
— А как же! Надо же мне когда-нибудь жениться. Да вот не идут за меня, все боятся, что она вернется и богатство мое отберет… Да ты погоди! — решительно добавил старик, и Никита опять отпустил стремя. — Тут осталась заячья стрела твоего отца Егордана, возьми-ка ее с собой, пока не забылось… — И старик хлопотливо зашагал по тропке, вьющейся среди бурьяна.
Он толкнул всхлипнувшую дверь и скрылся в амбаре. Никита постоял в недоумении, потом подошел и заглянул внутрь.
Старик, взобравшись на нары, шарил на полке и что-то тревожно бормотал под нос.
Посреди амбара в полумраке на тонком ремешке висела большая пыжиковая доха с непомерно длинными рукавами. Чуть покачиваясь, доха плавно поворачивалась в сторону старика. Из кармана ее торчало ухо рыси. Вот доха повернулась передом к старику, и Никите показалось, что еще мгновение — и она подскочит к Боллорутте и схватит его сзади за шею этими длинными растопыренными рукавами. Обнимет преданного раба своего и, вся трясясь, неслышно засмеется над ним.
И хотя все это уже было когда-то, Никита почувствовал, как у него зашевелились волосы на голове. Но он в два прыжка очутился у дохи, сгреб ее и швырнул куда-то в сырую, сумеречную глубь амбара. Доха на лету взмахнула пустыми рукавами и запорошила глаза клочьями истлевшей шерсти. Брезгливо сморщившись, Никита выбежал из амбара, вскочил на коня и помчался прочь отсюда, туда, где уже строился отряд.
Майыс сидела на коне, стараясь не глядеть в сторону избы, где она когда-то жила в тоске и горести и находила утешение лишь в том, что холила свои длинные косы.
Отряд быстро перевалил через крутой хребет между «двумя Талбами». Впереди была та же прекрасная Талба, но вернувшаяся сюда после далекого путешествия вокруг длинной горной гряды. Такая странная игра природы: неспешно катит река свое плавное течение прямо с юга на север, потом поворачивает на запад и вдруг, будто потеряв что-то в дороге, решительно поворачивает обратно на восток, а потом на юг, обвивая своим течением узкую цепь высоких гор. Так делает она целых шестьдесят верст лишку на вечном своем пути, чтобы вернуться к самой себе и только потом, как бы прихватив забытое, устремиться уже прямо на север.
Лука рассчитал так: гнаться за ним на лодке — значит попусту тратить время и силы, пускаться же вдоль по берегу, через бесчисленные мелкие бурные речки, вливающиеся в величавую Талбу, через непроходимые дебри и болота, — и вовсе немыслимо. Но он не учел того, что совсем не обязательно гнаться за ним, а достаточно перевалить через узкий хребет и спокойно поджидать, сидя на берегу, пока река сама не доставит его прямо в руки преследующих.
Отряд поднялся по узкой каменистой тропе и сразу же спустился на другую сторону — «с Талбы на Талбу». Часть конников быстро переправили на противоположный, покатый берег, где дымила одинокая бедняцкая юрта.
Хозяйка, с трудом поверившая в то, что видит перед собой действительно Никиту, сына Егордана, и, кажется, совсем не поверившая, что это красный отряд, ничего не знала о большой лодке. Тут в юрту с криком влетели два мальчика-подростка:
— На том берегу… — и осеклись, увидев гостей.
Мальчики, жившие у реки, от взора которых уж конечно не укрылась бы ни одна проплывшая мимо лодка, тоже ничего не видели.
Тогда Никиту снабдили биноклем и направили вверх по течению верст на пять. Не проехал он по усыпанному мелкой галькой берегу и трех верст, как далеко на реке показалась желтая точка.
В стеклах бинокля замахала веслами глубоко погруженная в воду новая лодка, в которой сидело много людей. Это были они! Никита повернул коня и поскакал обратно. Отряд, двигаясь по обоим берегам, переместился немного наверх и залег.
Томительно медленно приближалась лодка, похожая на ползущее по зеркалу желтое насекомое. Концы его лапок поблескивали на солнце, и само оно постепенно увеличивалось, становилось все заметнее и отчетливее. И вот уже стали ясно различимы ровные взмахи шести весел, можно было даже сосчитать сидевших в кунгасе людей. Теперь лодка приближалась гораздо быстрее. Стало слышно, как переговариваются там люди. На корме виднелись покрытые белым брезентом грузы. Кто-то вычерпывал из кунгаса воду и выливал ее за борт.
Когда расстояние сократилось до сотни саженей, Сюбялиров подбежал к воде и замахал руками:
— Э-э! Плывите сюда!
Из-за беспорядочно нагроможденных валунов встали бойцы.
На миг в лодке все замерло. Весла недоуменно повисли в воздухе. Потом они расслабленно и недружно опустились на воду, а люди задвигались, завозились, забормотали.
— У нас нету места! — крикнул наконец Лука, хрипло откашлявшись. — И так течь большая, совсем замучились. Чей отряд?
— Отряд Красной Армии! Плывите сюда…
— Брось дурацкие шутки! — На носу стоял теперь дородный человек. Резким движением руки он откинул с лица накомарник. — Спрашивает начальник Чаранского штаба Николай Иванович Сыгаев. Чей отряд?
— Говорят, Сюбялиров! Давай к берегу, пока говорим мы, а не пулеметы…
Люди на кунгасе заметались, оттуда донесся полный отчаяния женский крик.
А течение делало свое дело, и лодка неудержимо приближалась.
Раздалась зычная команда Бурова, и быстро затрещал ручной пулемет. Захлопали выстрелы и с противоположного берега. Лодка завертелась на месте в треугольнике скрещенных впереди следов от пуль, рябью прочертивших стальную гладь реки.
— К какому берегу плыть? — дрожащим голосом крикнул Лука.
— Сюда! Сюда!
Два весла из разных рядов беспорядочно и суетливо хлопали по воде, пока лодка, коротко хрюкнув, не уткнулась носом в прибрежную гальку.
— Пожалуйте, господа начальники штабов! — любезно произнес Степан Буров и приглашающим жестом широко взмахнул рукой, указывая на вершины крутых гор.
Споткнувшись о камень, вышел из лодки Никуша Сыгаев с поднятыми руками. За ним, будто передразнивая его, последовал Лука Веселов. Беспокойно озираясь по сторонам, выскочили на берег дрожащие Вася Сыгаев и Петя Судов. С трудом подняв на руки полумертвую от ужаса Анфису и балансируя на ходу, перешагнул через борт Давыд. Он положил свою ношу на землю, беззаботно огляделся, шмыгнул носом и быстрым движением рук подтянул штаны. Выбивая дробь зубами, вышел Павел Семенов, а за ним полуживой от страха вылез Роман Егоров. С какого-то тюка поднималась и вновь падала молодая краснолицая женщина.
— Никифор, вынеси ее! — приказал Сыгаев.
— Выноси сам! — огрызнулся молодой батрак. — Хватит! Видно, навоевались мы, один — начальником, другой — солдатом… вот только не знаю, чьей армии.
Никуша вспыхнул, свирепо повел глазами, но, встретившись с насмешливым взглядом Бурова, смущенно опустил голову и тихо спросил:
— Можно мне ее… жену свою… мою?..
— Пожалуйста!
Никуша вернулся в лодку и, поддерживая жену сзади за оба локтя, осторожно вывел на берег.
— Сестренка! — неожиданно громко воскликнул Лука, протягивая руки к подходившей Майыс.
Она приблизилась к нему, остановилась и вдруг коротко и быстро взмахнула рукой. Реку огласила звонкая пощечина.
— Отдай мне Эрдэлира! — страшным голосом закричала Майыс в наступившей тишине.
Она прокричала эти слова с такой силой, что где-то в горах несколькими перекатами громко отозвалось эхо.
— Отдай мне Эрдэлира!.. — повторила Майыс, потрясая руками над съежившимся, державшимся за щеку Лукой Губастым, бывшим начальником Талбинского штаба.
У кунгаса оставили часовых, а весь отряд Бурова вместе с пленными вернулся в Талбу. На холме у дороги всадники увидели уже обновленную, огороженную частоколом и чистенько прибранную могилу Эрдэлира с трепетавшим на столбике красным флажком.
Луку и Никушу отправили в город, а Романа, Павла и других, крепко припугнув, отпустили по домам.
Посреди поляны все еще бурлила многолюдная толпа. В центре широкого круга взявшихся за руки людей стоял Афанас Матвеев и пел:
Песню громко подхватывал хор, и неслась она, эта песня, далеко-далеко, своими простыми, немудреными словами возвещая людям мир и труд.
Повсеместно прошли выборы Советов. Председателем Талбинского наслежного совета единодушно избрали двадцатилетнего Гавриила Николаевича Тукова, которого все по-прежнему звали просто «Гавриш». Никита Ляглярин после демобилизации из Красной Армии стал секретарем наслежного совета. Он хорошо справлялся со своими обязанностями, но, когда ввязывался в горячие споры, люди нет-нет да и напоминали ему:
— Ты помолчи! Твой голос не в счет! Тебе еще нет восемнадцати!
Первым делом в наслеге отменили восстановленную белобандитами систему землепользования «по достатку» и в разгар сенокоса наскоро поделили землю подушно.
На общем собрании наслега под открытым небом Гавриш и Никита раздавали маленькие четырехугольные листки с обозначением фамилии главы семейства, количества членов семьи, названия местности и размера отводимого для покоса участка.
— Спасибо советской власти за землю и… за все, — растроганно проговорил Андрей Бутукай, принимая дрожащей рукой «земельную бумажку». — Эх, жаль, Лука Губастый коровы лишил! Вот, Никита, смотри, без тебя тут…
Порывшись за пазухой, Бутукай вытащил и положил на стол аккуратно подшитые ниткой пожелтевшие листки, вырванные из какой-то книги. Поперек печатных строк первого листка было жирно выведено от руки извещение о том, что с каждого взрослого члена семьи Бутукая взыскивается по десяти рублей военного налога, по десяти рублей земской повинности и по два рубля волостной повинности. В заключение были указаны три срока уплаты. Другой листок представлял собой расписку в приеме от Бутукая коровы за тридцать рублей и трех пудов ячменя по три рубля за каждый.
Никита громко прочел бумаги Бутукая.
— У всех такие! Вот и у меня! — послышались голоса отовсюду.
— Была бы земля, а корову заведешь! — прогудел Тохорон, покрывая шум.
— Была бы советская власть, будут у нас и лошади и коровы! — закричал Гавриш. — Вот что мы сделаем с ихними бумагами! — Он мелко изорвал бандитские листки и швырнул клочки в сторону.
— Так их, со всеми бумажками!
— Так им, собакам! — зашумели, заволновались люди.
Гавришу с большим трудом удалось успокоить народ и продолжить распределение участков.
За девять месяцев хозяйничания бандиты причинили множество бед. Но, избавившись от бандитского гнета, люди стали сильнее духом, неистовее в своей ненависти к классовым врагам, действеннее в своей любви к советской власти. С них будто рукой сняло вековое, дремучее «не мое это дело»…
Перед наслежным советом открывался непочатый край работы — от разоблачения шаманов до открытия школы для взрослых и помощи обнищавшим семьям.
Легко и весело, под шутки и хохот, Гавриш после одного общего собрания, куда был специально приглашен Ворон, сам проделал некоторые шаманские штуки. Осторожно приложил он острие ножа к своему глазу и стал медленно давить на него. Нож «ушел» по рукоять. Оказалось, что рукоять-то была полая и лезвие легко пряталось в ней. С хрустом лизнул Гавриш раскаленную докрасна лопату и тут же содрал с языка прилепленный к нему кусочек замши. Кровавое умывание из бубна тоже оказалось делом несложным. Для этого надо было только спрятать под рубахой телячий пузырь с кровью да, незаметно вылив ее в бубен, показать людям окровавленные ладони. Остальное дополняло воображение суеверных людей.
К осени закипела в наслеге работа. Стали люди строиться, чинить сани, готовиться к охоте. Всем миром расчистили площадку на месте сгоревшей школы и заложили фундамент под новую, еще более просторную. Зиму думали провести в мирном труде.
Но в начале сентября 1922 года в порту Аян, что южнее Охотска, высадилось войско прибывшего из Харбина колчаковского генерала Пепеляева.
В Аянском порту генерала встречали разбитый наголову «главнокомандующий» белой армии корнет Коробейников с остатками своего войска в триста человек и «управляющий» Якутской области эсер Куликовский.
На спешно созванном так называемом «Аянском совещании» Пепеляева с Куликовским, а также с купцами, тойонами и «представителями народа» было решено всю гражданскую власть сосредоточить в руках управляющего области Куликовского, а все военные силы подчинить генерал-лейтенанту Пепеляеву. На состоявшемся затем банкете участники совещания пьяными голосами орали «Боже, царя храни», а сам Пепеляев разоткровенничался и в своей программной речи прямо заявил, что сейчас он вынужден деликатничать с местным населением, но когда он возьмет Якутск и откроет дорогу на Москву, вот тогда-то он и заговорит языком победителя и сумеет продиктовать свою волю.
Пепеляев послал в Охотск генерала Ракитина, которому поручил взять на себя командование остатками белых войск и наступать на Якутск с севера по зимнему первопутку. В Охотском районе к этому времени существовало несколько враждовавших между собой бандитских группировок: группа есаула Бочкарева — представителя приморского белого правительства, банда некоего Яныгина, группа эсера Сентяпова — того самого, который первым «разгромил» красный Охотск. Под Охотском гнездилось и «Временное якутское областное управление», на деле превратившееся в агентуру по сбору пушнины для конкурирующих американских и японских торговых фирм — «Олаф Свенсон», «Арай-Гуми» и других.
Генерал Ракитин сколотил большой отряд и вскоре выступил на Якутск. В середине сентября из Аяна двинулись войска самого Пепеляева.
Ревком ЯАССР обратился к населению республики с призывом вступать в ряды народно-революционных отрядов, сплотиться вокруг советской власти и дать отпор наступающему врагу. Коммунисты и комсомольцы составили части особого назначения для защиты города. Повсюду проводился сбор продуктов и теплой одежды для бойцов.
Два крупных красных отряда, посланные летом вдогонку отступающим остаткам белобандитских войск, были отозваны к Якутску: один — со станции Быстрая на охотском направлении, другой — из Нелькана. Из Советской Сибири на пароходах по Лене спешили на помощь Якутску части Красной Армии.
Все жители Нагыла, имевшие боевой опыт, кроме вернувшегося недавно и снова ставшего учителем Ивана Кириллова и председателя улусного исполкома Афанаса Матвеева, опять взялись за оружие. Здесь был создан небольшой гарнизон под командованием Сюбялирова.
Никита Ляглярин с завистью глядел на своих боевых товарищей. Он умолял каждого уполномоченного и агитатора содействовать его возвращению в армию. Он бомбардировал все партийные и советские организации улуса заявлениями и письмами. Он послал не менее десятка заявлений в область. Но каждый раз Никита натыкался на неприступную крепость директивы, которая гласила: «Работники советского аппарата остаются на местах». Гавриш, сам потерпевший неудачу в своей попытке уйти на фронт, особенно противился намерениям секретаря наслежного совета.
Выезжая в Нагыл по делам наслега, Никита каждый раз втайне надеялся, что ему удастся убедить улусных руководителей в необходимости его пребывания на фронте. А мать, снаряжая его в дорогу, каждый раз повторяла:
— Не вздумай там проситься на войну. Это ведь не праздник.
— Ну конечно, ну еще бы! — охотно соглашался Никита. — Только если мобилизуют…
— Ну, тогда дело другое… А сам-то смотри не напрашивайся!
Егордан, который знал, что сын его давно просится на войну, и в душе даже сочувствовал ему, в таких случаях грустно молчал, но прощался с Никитой особенно душевно.
А немногословный и рассудительный Алексей вполне резонно замечал:
— С одним врагом советской власти воевал, так уж и с другим надо!
— Не умничай, ты! — сердилась мать.
Что касается шестилетнего Семена, то он уже давно расправлялся с Пепеляевым при помощи самодельных лука и сабли.
В один из тех дней якутской поздней осени, когда о внезапно ушедшем лете еще напоминали незамерзшие топкие болота и преградивший узкую тропу бурелом, а о столь же внезапно наступившей зиме уже возвещали льды и стужа, к Талбе-реке подошел отозванный командованием из Быстрой отряд Ефима Маркова, направляющийся в Чаранский улус.
Тут Никита не утерпел.
Он с утра был рассеян и молчалив, а потом вдруг сорвался с места, едва не опрокинув свой секретарский столик, туго затянул ремнем старую шинель, лихо сдвинул буденовку на затылок и, не ответив на чье-то: «Куда?», выскочил из наслежного совета. Старая кляча, за свою постоянную невозмутимость прозванная «Соломоном Мудрым», на этот раз как-то приободрилась под Никитой и довольно резво поскакала к переправе.
Бойцы и выделенные им в помощь жители спешно перевозили груз, вплавь переправляли коней и волов. Тут очень пригодилась заново перестроенная Бутукаем «для своих» шестивесельная лодка-кунгас. Давно Гавриш на общем собрании от имени наслежной власти запретил ее называть «лодкой Губастого». Тогда же Никита огромными буквами вывел на носу кунгаса по обоим бортам новое название — «Красный».
Сейчас «Красный», переполненный бойцами, находился как раз на середине реки. На том берегу белели две палатки.
Привязав Соломона Мудрого к иве, Никита быстро переправился через реку на какой-то за непригодностью отведенной в сторону лодке-душегубке.
Старик Боллорутта в страшных лохмотьях, надетых «для жалости», протягивал толпившимся у воды красноармейцам заскорузлую ладонь и просил:
— Тай, табарыс, табак! Бандыт худа!..
Подошедший Никита спросил командира отряда товарища Маркова.
— Маркова?! — удивился коренастый кавалерист. — Зачем тебе Маркова? А не лучше ли тебе самого товарища Буденного?
Бойцы захохотали, но тут же смолкли, даже прежде, чем Никита успел обидеться. На берегу показались Марков с Буровым. Увидев бегущего Никиту, Марков совсем по-штатски всплеснул руками, а Степан Буров рявкнул что-то во все свое могучее горло. Подбежавший Никита козырнул по всем правилам и отрапортовал:
— Боец-разведчик Никита Ляглярин прибыл в ваше распоряжение!
Командиры вернулись в палатку и долго беседовали с Никитой, вспоминая прошлое. Однако Марков наотрез отказался принять его в отряд.
— Очень сожалею, но не могу, — тихо повторил он. — Вот если б ты справку улисполкома принес об освобождении тебя от работы в наслеге…
— Хороший парень, ох, хороший парень! — басил Буров, искренне сочувствуя Никите.
— Справка будет! — горячо воскликнул Никита под конец. — Разрешите идти.
Через час Никита уже был на дороге в Нагыл.
Разговор с Афанасом в улусном исполкоме, начатый в весьма дружеских тонах, окончился ссорой. Афанас расспрашивал о наслежных делах, о строительстве школы, о людях. А Никита все сворачивал на войну, а затем, заранее рассерженный предстоящим отказом, решительно заявил о своем уходе в армию. Афанас сморщился, как от зубной боли:
— Опять!.. Никита, мы же с тобой который раз об этом говорим! Смеешься ты, что ли, надо мной?
— Ты смеешься!..
— Ну, давай все бросим работу и пойдем разгуливать по фронтам…
— Значит, наша Красная Армия…
— Дай договорить и не цепляйся к слову, как репей к торбасам. Уйдем все на фронт и все дороги в наслеге откроем генералу: приходи, мол, и властвуй! Нет, брат, ты эту мысль выкинь из головы. Все тебе в разведку хочется скакать, а как заполняешь окладные листы сельхозналога? Будто ворона по песку расхаживала да часто останавливалась и… ну, словом, объелась она в этот день. Стыд и позор! Самый боевой парень на Талбе — и такой почерк!.. Нет, брат, мы должны уметь не только стрелять, но и писать.
— Я ухожу! — вскочил Никита.
— Куда? А, понимаю: переписывать окладные листы!
— Не смейся! Ухожу на фронт — и все! Если мы тут будем сидеть да окладные листы переписывать, вот тогда и придет твой генерал.
— И генерал уже стал моим! — усмехнулся Афанас, вытаскивая из кармана кисет. — Ты, Никита, не прыгай, как жеребенок. Ему, жеребенку, всего два месяца, а тебе чуть ли не двадцать лет! Будем тут с тобой работать… Кстати, скоро ли думаешь жениться? Как у вас там дела с Агашей Кирилловой? Меня не забудь пригласить.
— Я уйду на фронт! А там на учебу! — Никита решительно встал и надел шапку.
— А директива оттуда? — Афанас ткнул пальцем в сторону потолка. — «Советские работники остаются на местах…» Будем судить как дезертира.
— Дезертир — это кто из армии уходит. А я в армию…
— И-и-и! — укоризненно пропел Афанас, раскуривая трубку. — Всякий, кто самовольно покинул место, указанное ему партией, — дезертир. А нам, брат, с тобой партия повелела работать здесь. Я тоже просил, и учитель Кириллов просился, а нам сказали оттуда…
— С потолка?
— Да, брат, высокое начальство. Сказали: пусть один будет работать председателем улисполкома, другой — учителем, третий — секретарем наслежного совета. Надо думать — партии виднее. Значит, с генералом и без нас с тобой справятся.
— Справятся! При помощи бандитов?!
— Что? — сердито воскликнул Афанас. — Каких бандитов?
— А в добровольные отряды кто больше всего записывается? Бывшие бандиты…
— Вот что, Никита! Ты брось эти разговоры! Мне некогда. А если ты действительно так серьезно заблуждаешься, попрошу комсомольскую организацию, чтобы занялась тобой. Воюют против белых не только добровольные отряды, а вся Красная Армия. Да и в отрядах этих не одни бывшие бандиты. А если они и есть, то только такие, что раскаялись и стремятся загладить свою вину перед советской властью. Будь спокоен: там самый строгий отбор, и настоящих коммунистов много… Что?.. Почему Сюбялирову можно, Ковшову, Кадякину и всем другим? Ну, значит, партия решила, что они там больше пользы принесут, а мы — здесь… Ты, Никита, парень неплохой, но вот давно я замечаю, что горячишься зря и говоришь частенько не подумав. Вот иной раз наступишь на болото: р-р-р! Пузыри выскакивают! Думаешь — кипит там все! Сила! Ан нет, просто под болотом пусто… Ну, до свидания, Никита! Заговорились мы с тобой! А окладные листы забирай и перепиши начисто. И… и будем считать, что партия наша видит лучше и думает глубже Никиты Ляглярина, очень хорошего, но еще не смышленого парня с Талбы. Привет там передавай.
И Никита, глубоко опечаленный, двинулся обратно в наслег, но уже по северной дороге, чтобы не встретиться с отрядом Маркова. Он понимал, что Афанас во всем прав, а все-таки, не переставая, думал о том, как бы ему вырваться на фронт.
«Конечно, там строго отбирают и присматриваются к добровольцам, но разве мы-то сами, без помощи бывших бандитов, не можем победить белого генерала?» — думал Никита.
Была середина января 1923 года. Никита, в общем, смирился со своей участью и теперь был целиком поглощен секретарскими обязанностями. Хлопот у него хватало. Вот и назавтра созывалось общее собрание жителей наслега. Добровольный сбор продуктов и теплой одежды для военных нужд, раскладка по заготовке дров и льда для школы и совета, раздача извещений о сельхозналоге, вывоз заготовленного леса для строящейся школы… Вопросов не менее двадцати, собрание на целый день!
Никита с братом Алексеем, учеником третьего класса, допоздна просидели в помещении совета, переписывая и составляя нужные к завтрашнему собранию бумаги. Кончив дела за полночь, братья решили остаться тут же ночевать, как они частенько делали, засиживаясь в совете. Они наскоро выпили крепкого чая, приготовленного боевой Евдешкой, поступившей в этом году в совет сторожем, и легли спать, с головой укрывшись Никитиной шинелью.
Проснулся Никита от раздавшегося над самым его ухом тревожного голоса Евдешки:
— Никита, вставай скорей! К тебе пришли.
Братья откинули шинель и разом сели на нарах.
— Кто пришел? Откуда?..
— Да вот… Говорят, из улуса…
Во мраке, по обе стороны ярко пылавшего камелька, стояли двое мужчин с ружьями.
— Ну, я пошел, а ты…
Высокий мужчина с ружьем обогнул камелек, на миг осветивший его смуглое лицо, что-то пошептал другому и вышел.
— Что скажешь, товарищ? — громко обратился Никита к оставшемуся незнакомцу и, не получив ответа, босиком подошел к огню, где сушились камусы.
Пришелец оказался Пудом Болтоевым, с которым когда-то в пансионе Никита целую зиму спал на одной постели и который года два назад уехал в Охотск.
— Пуд! Откуда ты?
— Оттуда, — Пуд махнул рукой на восток и вышел к свету.
— Охотишься? — кивнул Никита на ружье и тут только заметил, что это винтовка. — Постой, откуда у тебя такая?
— Никита… Ты ведь ничего не знаешь… — Пуд потоптался в нерешительности и добавил: — Тут ведь пришла белая армия!
— Где? Откуда? — завертелся Никита с камусами в руках и ринулся на улицу.
Босые ступни обожгло январским снегом. Никита сразу пришел в себя, шагнул обратно в помещение и, приоткрыв дверь, выглянул во двор. Кругом сновало множество вооруженных людей, в ворота заезжали оленьи нарты, кругом было шумно, все двигалось. Никита вернулся к камельку и стал не спеша обуваться.
— Да, пришла белая армия, — начал Пуд Болтоев. Прикурив от уголька, он затянулся, закашлялся и потом совсем обычным тоном заметил: — Я вот тоже стал белым.
— Ну что ж, каждый становится тем, кем хочет быть. Ты что, решил, может, и меня звать с собой?
— Ты не пойдешь… Твои все целы. А у меня ведь брата расстреляли.
— Красные?! — И, несмотря на всю неожиданность событий, Никита громко рассмеялся. — За что же его-то? Он же вчера был живехонек!
Он мрачно оглядел топтавшегося в недоумении Пуда. «Я вот тоже стал белым»! Так просто сказал об этом, будто на охоту собрался!
— Значит, эти собаки меня обманули! Как же мне быть теперь…
— Кто командир?
— Главные — Захар Афанасьев и эвенк Карбузин с сыном. А Лука Веселов проехал с генералом Ракитиным по северной дороге на Чаранский улус.
— Веселов? Так мы ж его в город отправляли!..
— В город вы его посылали за амнистией, — с угрюмой насмешкой тихо проговорил Пуд, в такт кивая головой. — А он, получив амнистию, вынырнул в Охотске и снова стал бандитом.
— Вот черт губастый! Ну, теперь амнистии ему не видать!
Широко распахнув дверь, вместе с морозным паром влетел Захар Афанасьев в короткой дохе, с карабином в руках. Он постоял немного, озираясь по сторонам, пока не остановил блуждающий взгляд близоруких глаз на Никите, стукнул прикладом об пол и насмешливо проговорил:
— Что, товарищ Ляглярин, сон у тебя разогнали? Извини, дорогой…
— Ничего, Захар… Я потом высплюсь.
Захар отошел к ледяному окну, прислонил карабин к нарам, закинул руки за спину и стал, посвистывая, разглядывать Никитину шинель. Потом резко обернулся и спросил:
— Что, здесь все стали красными?
— А тут народ никогда и не был другим.
— Да, знаю… Ну, ничего, мы заставим стать другим.
— Кто же это вы?
— Это ты еще узнаешь… Ска-ажем!.. Да ты что так грозно со мной разговариваешь! Небось сейчас не берешь меня в плен! Помнишь, как чуть не затоптал конем? Погоди у меня… — Захар схватил карабин, потряс им в воздухе и шагнул к Никите.
— Ну, это мы видали! — усмехнулся Никита.
— Кто вы?
— Советские люди.
— Ах, са-а-ветские! Вот мы с этими са-а-ветскими и поговорим!
— Поговори. Завтра как раз общее собрание граждан наслега.
— Общее собрание? — обрадовался Захар. — Вот хорошо! Значит, мы там и потребуем коней.
Снова вошел тот высокий смуглый человек, который шептался с Пудом. Присвистывая сквозь почерневшие от табака редкие зубы, он сообщил:
— Слышь, Афанасьев, люди с оленями хотят ехать в лес на ягельник.
Захар вытаращил воспаленные близорукие глаза, выпятил широкую грудь и зарычал:
— Пусть едут! Нам олени больше не нужны. Завтра здесь общее собрание наслега — вот сразу и получим коней. Выставить караулы у домов — и спать!
— Ладно, — ответил мужик и вышел, но тут же вернулся: — Слышь, Афанасьев, Карбузин тебя зовет.
— Сейчас! — Захар ринулся к двери, но у порога быстро обернулся: — Ляглярин, я добром предупреждаю, чтоб отсюда никто до утра не уходил.
— Нам уходить некуда, мы у себя дома. Уйдете вы!
— Ах, ты грубить! — закричал Захар. — Ты… ты доведешь меня!.. Болтоев, стой у двери! Вот здесь. А то сядешь у огня, уснешь, а он тебя зарежет и удерет в Нагыл.
Пуд уселся у двери и положил винтовку поперек колен.
— Нельзя, нельзя выходить, — сказал он подошедшему к двери Алексею. — Сиди себе дома.
— А у меня такое дело, что нельзя сидеть дома! — насмешливо ответил Алексей.
— Ну, тогда здесь где-нибудь… за дверью. А то меня ведь тоже съедят, — проворчал Пуд, нехотя вставая, и тоже вышел наружу.
Вернувшись с мальчиком в избу, он уселся рядом с Никитой у огня и, наклонившись к нему, горячо зашептал:
— Ты осторожнее будь… Захар на тебя сильно грозится. Я ведь нарочно остался караулить, чтоб он не вздумал чего… Лучше мне красным стать…
— Уж больно у тебя, Пуд, все быстро получается! — улыбнулся Никита.
— Нет, раз они меня обманули…
Веки его воспаленных глаз дрожали. Видно было, что он искренне взволнован.
«Не попросить ли его помочь?.. — подумал Никита. — Но кто его знает, может, он нарочно подослан?»
— Слушай, Пуд, — повернулся к нему Никита после некоторого раздумья, — если ты правда решил красным стать, так об этом завтра и скажешь… Скажешь перед всеми, и чтобы народ понял, что это твое твердое решение.
Никита встал, запер дверь и уселся на прежнее место.
— Сколько же вас?
— Сто девяносто два человека.
— И пулеметы есть?
— Три. Один большой на колесах и два маленьких…
— Пуд! — оглянулся на него Никита после непродолжительного молчания.
— А-а… — сонно отозвался Пуд, с трудом приподнимая склоненную к огню голову.
— Задремал! — неожиданно прошипела забытая всеми Евдешка, появляясь у огня. — Ишь, обманщик! Говорит: «Из улуса!» Вот тебе и улус! Оказывается, просто бандиты.
— Это не я, — пробормотал Пуд, покачнувшись и широко раскрыв глаза.
— Протопи хорошенько печь да ложись спать! — сердито сказал Никита Евдешке. — Нечего тебе наскакивать на гостя. Поспи и ты, Пуд. Да не бойся, никуда я не убегу, пусть сам Захар бежит. А дверь я запер, если придут, я тебя разбужу.
— Я спать не буду. Так только полежу немножко.
Пуд направился к нарам и вскоре засвистел носом. Улеглась и Евдешка, что-то ворча о странных людях, которые защищают бандитов и не дают слова против них сказать.
Никита сел к столу и быстро написал две записки: одну Сюбялирову и Матвееву, в улус, о прибытии ста девяносто двух бандитов при одном «максиме» и двух ручных пулеметах, а другую — Гавришу, о том же, но с добавлением, чтоб тот ни в коем случае не вздумал откладывать собрание и спрятал бы всех коней в наслеге.
Братья вложили записки за подкладку Алексеевой шапчонки, коротко пошептались, и Алексей бесшумно выскользнул за дверь.
К счастью, изба совета стояла у опушки леса, через который напрямик шла протоптанная учениками узкая тропа.
Утром раньше всех явились члены наслежного совета почти в полном составе: Гавриш, Егордан Ляглярин, Андрей Бутукай и Василий Тохорон. С ними вернулся и Алексей, очень обиженный тем, что не его послали в улус со второй запиской.
— В Нагыл поехал Иван Малый, — шепнул Гавриш, проходя мимо Никиты и направляясь в школу, где остановились пепеляевцы. — Надо мне с гостями познакомиться! — громко добавил он.
Вскоре к избе наслежного совета со всех сторон потянулся народ.
— Что за люди? — спрашивали жители, подходя к совету и указывая на часовых возле школы.
— Охвостье! — усмехнулся Гавриш. — Требуют коней и отмены советской власти.
— А тут ее уже раз отменяли, а она, упрямая, не захотела, — проговорил подошедший Михаил Егоров. — Нет ли здесь Павла Семенова, моего братца Романа да Федота Запыхи? Они ведь у вас мастера по отменам советской власти…
Павел, Роман и Федот под шумный смех окружающих спрятались за людей.
Старое здание совета наполнилось народом. Захар Афанасьев и еще два главаря пепеляевцев, или, как они себя именовали, — «братьев», вошли и сели в переднем ряду. Захар и низенький скуластый паренек с круглой головой, подстриженной в скобку, нарочно громко топали начищенными сапогами со шпорами и гремели длинными шашками. Тихо прошел, согнув длинное туловище, седой старик.
«Братья» и местные жители не поладили с самого начала. Шумно спорили, чьи вопросы решать раньше, «наслежные» или «братские».
— Если хозяева хотят, чтобы гости поскорей проехали, так и коней их надо покормить сразу, — проговорил Михаил Егоров. — Давайте сначала «братские» дела обсудим. Мы-то ведь не спешим, мы дома.
Тут Захар сердито встал, подошел, звеня шпорами, к столу, повернулся по-военному и, подбоченившись, начал начальственным тоном, словно отрубая каждое слово:
— Талбинский наслег занят нами, войском генерала Пепеляева. У нас свои порядки, не такие, как советские. Советскую власть мы здесь отменяем…
— А мы не хотим отменяться! — крикнул Никита, вскочив на ноги.
Захар надул губы, стараясь принять грозный вид, и уставился на Никиту:
— По какой такой причине, разрешите узнать?
— Мы не признаем твоего генерала.
— Я тебя арестую! — закричал Захар, хватаясь за шашку.
— Не посмеешь!
— Что?! Мы же белые!
— А я красный… Мы все в этом наслеге красные. А если вы здесь кого-нибудь арестуете, то уж вряд ли выберетесь отсюда…
Опять поднялся шум:
— Арестовать? Это за что же?
— Э, нет, мы не дадим!
— Да кого арестовать-то?
— Слышь, Никиту, секретаря!
— Пусть идут туда, откуда пришли! Мы их не звали!
Когда наконец шум немного утих, встал Гавриш.
— Эти люди, — сказал он, указывая на Захара, — хотят, видите ли, спешно свалить советскую власть, сперва в Нагыле, потом в Якутске, ну а там и по всей России.
— А торбасами-то они запаслись? Ведь далеко, выходит, идти! — крикнул Михаил Егоров, вызвав взрыв хохота.
— Правильно! — закричал Бутукай. — Уму якута сам царь дивился. Сколько зим в пути проведут! Ноги отморозят…
— Погодите! Не шумите! Тут разговор серьезный! — старался перекричать всех Гавриш. — Вот они говорят о роспуске наслежного совета и создании вместо него какой-то комиссии, о предоставлении им подвод для отряда и о присоединении к ним…
— Ну, конечно, так все и присоединимся! — закричал Егордан Ляглярин из задних рядов. — Что мы, ихнего брата не знаем? Лучших людей наших загубили, школу сожгли. Спасибо, хватит!
— Меня избрали вы, — продолжал, обращаясь к собравшимся, Гавриш, — и снять меня можете только вы, а не кто другой. И уж, конечно, советская власть меня не похвалит, если я буду «отменяться» перед каждым, кто появится неизвестно откуда с колокольчиками на пятках да с саблей в руке.
— Зачем отменяться? — кричали все, размахивая руками. — Нельзя распускать совет! Пусть сами уходят! Долой!
— Пусть в ножки советской власти поклонятся, может, помилует их! — протрубил Тохорон, перекрывая все крики.
Тут встал седой старик, и все настороженно смолкли. Это был эвенк Карбузин. Гавриш даже приоткрыл рот от любопытства.
— Шмеяться нэ нада, — сказал старик слабым голосом. — Нэ нада шмеяться, жачем? Дайте нам оленя… Нет… Коней дайте, и мы уйдем стрелять красные люди. Русский люди зиви город. А тунгус люди зиви лес. Ынэрал Пепеляй сильно помогай тунгус.
— Кто же вам мешает жить в лесу?
— Разный красные люди. Лес огон пусти, золата, камен разный искай. Ынэрал Пепеляй сильнай… Скоро тунгус абратна лес зиви тихо… — И старик просящим голосом добавил: — Дай нам конь.
— Карбузин, я же тебя знаю! — поднялся Егордан. — В Охотск грузы Федора Веселова возил? Был ты умный и богатый человек, а дал себя обмануть хуже ребенка в люльке. Сколько в твоем отряде эвенков?
— Это военная тайна! — вскочил Захар.
— Близко тридцать, — простодушно ответил старик, с укором глянув на Захара, мешавшего говорить старому человеку. — Еще будут. А где счас Федор? Сын Лука говорил, что он слепой стал. Лука по северу поехал на Чаранский улус, а мы должны Нагылский улус…
— Этому охвостью белобандитов, разбитых нашей Красной Армией, — прервал старика вскочивший Никита и ткнул в сторону Захара, — нужно было, чтобы вы их в тайге кормили даром, а потом вывезли на своих оленях. Обманули тебя, Карбузин. Советская власть пожалела вас, дураков, — наступал Никита на Захара, — амнистию вам дала, а вы снова кидаетесь. Думаете, опять красные возьмут вас в плен да отпустят и еще, может, папиросами да чаем угостят…
— Теперь мы будем брать в плен, — уверенно заявил Захар. — У нас сейчас генерал…
— Красная Армия и не таких генералов разбила.
— Собаки! — закричал Федот Запыха, неожиданно подскочив к столу и будто собираясь кинуться на Захара. — Якутов, что поглупее, вот вроде меня, обманывали, теперь стали эвенков обманывать… Служил же я, дурак, у бандитов в благодарность за то, что они погубили моего родного брата…
Федот подавился слезами, закрыл лицо рукой и склонил затрясшуюся голову. Потом стер ладонью слезы, выпрямился и крикнул прямо в лицо Захару:
— Когда же вы, проклятые, захлебнетесь в крови людской?!
— Мы еще никого не убивали, — поспешно произнес Захар, откидываясь и защищаясь рукой. — Это ты о прежних… Сейчас у нас генерал Пепеляев…
— Собаки разные бывают, — быстро заговорил Федот, стараясь заглянуть на выставленную Захаром руку. — Белые, черные, рыжие, всякие! А все одно собаки!
— Вот и меня обманули! — В дверях стоял Пуд Болтоев. — Лука Губастый говорил, что красные расстреляли моего брата… А брат вот сидит… Слышь, Захар, я тебе больше не солдат. Не из-за чего мне…
Он быстро пробрался сквозь толпу и положил перед Захаром винтовку с подсумком.
Народ одобрительно загудел.
— Итак! — начал Гавриш. — Садитесь там! Тише, товарищи!.. Итак, поступило предложение: наслежный совет не распускать, подвод белым не давать, а предложить им сдаться советской власти и больше не играть с огнем. И еще предлагаю приветствовать советскую власть! — И он громко крикнул: — Да здравствует советская власть!
Все вскочили с мест и оглушительно захлопали в ладоши.
Три бандитских главаря поплелись к дверям.
— Копию резолюции забыли! — озорно бросил им вдогонку Никита.
— Поберегите большевистскую бумагу… — резко обернулся Захар.
Он собирался еще что-то сказать, но потом раздумал и выскочил из помещения, сильно хлопнув дверью.
— Ой, напугал! — Гавриш подмигнул улыбающимся людям и мотнул головой в сторону ушедших: — Убил ведь! А за что, спрашивается? За то, что обидели человека, не уважили просьбу, не отменили советскую власть. Ну да ладно, хватит. Переходим к наслежным вопросам. Первым делом надо нам решить…
— Погоди! А в Нагыле знают, что у нас такие гости? — спросил Бутукай.
— Я думаю, что знают, — загадочно улыбнулся Гавриш. — Переходим к…
— Коней увели! — закричал кто-то со двора, распахнув дверь.
Все, толкаясь и шумя, высыпали на улицу.
Три бандитских главаря и человек пять солдат уже заводили в ворота школы двух коней, на которых приехали Роман Егоров и Павел Семенов. Оба дружка, вероятно, думали, что их коней не тронут из уважения к прошлым заслугам перед «братьями». Но, увидав, что эти предположения не оправдываются, Роман и Павел с воплями бросились за похитителями. Однако в воротах перед ними выросла группа вооруженных солдат. Павел энергично вертел своей круглой головой и все старался проскочить во двор, беспрестанно повторяя прерывающимся голосом:
— Так нельзя!.. Так нельзя!..
А Роман растерянно топтался на месте и жалобно бормотал какие-то слова. Михаил Егоров не упустил случая, чтобы кольнуть брата:
— Не понимаете своего счастья… Теперь кони ваши наверняка будут пастись на петербургских лугах! Что же это вы, — обращался он к солдатам, — скотину взяли, а хозяев не хотите! Они же присоединиться к вам хотят. Ведь летом уже поплыли было с Лукой Губастым вниз по Талбе-реке побеждать Москву, да вот незадача — Сюбялиров с Никитой помешали!
Тут общее внимание привлек веселовский приемыш Давыд. Пока шло собрание, он, не теряя даром времени, успел присоединиться к белым. Давыд уже надел оленью доху с чьих-то широких плеч и перепоясался пулеметной лентой. Широко расставив короткие ноги и закинув руки за спину, он вызывающе оглядывал людей.
— Да ты что, с ума сошел?! — изумился кто-то.
— Вот дурак! Пропадешь ведь ни за что…
— Не заботьтесь обо мне! Пропаду я, а не вы!
Давыд вертелся на месте, не встречая ни в ком сочувствия. Глазки у него бегали, как у затравленного зверька.
Толпа вокруг него смыкалась все плотнее. Долго не смолкали насмешливые возгласы и ругань.
— У, морду бы тебе разбить! Иди сейчас же откажись! — и Тохорон поднес свой огромный кулачище к носу парня. — Тоже белый ынэрал нашелся!
Давыд вдруг сорвал с себя ленту и сунул ее в руки одному из солдат. Потом он сбросил с плеч доху и швырнул ее на дуло винтовки, которую держал часовой. Оставшись в своей рваной шубейке, Давыд, не оглядываясь, зашагал по дороге в лес.
В этот момент открылась дверь школы, и оттуда сквозь сплошной гул донеслись почти одновременно два возгласа:
— Сдаваться надо!
— Молчать!
И снова все там слилось в неразборчивую мешанину из негодующих выкриков, брани и угроз.
— Пошли, товарищи, и мы на свое собрание! — напомнил Гавриш, и все повернули обратно в совет.
К вечеру, когда блеклое солнце опустилось на заснеженный лес, по зимнему тракту понуро потянулось пешее войско белого генерала. В середине шествия на нескольких санях везли пулеметы и боеприпасы. В трех местах над колонной торчали фигуры главарей, ехавших верхом.
Как только белые скрылись с глаз, Никита поскакал в Нагыл по северной дороге.
А в Нагыле уже готовились к встрече пепеляевцев. Еще на рассвете весь покрытый инеем Иван Малый ввалился к Егору Сюбялирову и сообщил о событиях в Талбе. А через полчаса Матвеев и Сюбялиров уже говорили по телефону с Марковым — командиром красного отряда, стоявшего в Чаранском улусе. Потом состоялось совместное заседание улусного партбюро и улисполкома. Некоторых подняли прямо с постели, другие пришли, оставив недопитый чай.
Скоро в улусном поселке все зашевелилось, задвигалось. В наслеги по всем дорогам поскакали верховые. Со всех сторон начали сходиться и съезжаться люди с винтовками и ружьями, с кайлами, железными лопатами и топорами. Потянулись конные и воловьи обозы.
Нагыл напоминал растревоженный муравейник. И на каждом шагу можно было услышать:
— Егор зовет к себе…
— Матвеев тебе поручает…
— Егор сказал…
— Не видали Матвеева?
— Где товарищ Сюбялиров?..
К вечеру прискакали из Чарана присланные Марковым двадцать пять красноармейцев.
А на следующее утро, когда Никита, опознанный суровым постовым Василием Кадякиным, стоящим на дороге, был пропущен дальше и въехал в поселок, Нагыл уже выглядел как настоящий военный лагерь. Все холмы и возвышенности, на которых стояли группы домов, были обнесены валами из глыб мерзлой глины и кизяка, льда и бревен. То тут, то там опытный глаз мог бы заметить пулеметные гнезда и стрелковые ячейки.
— Конечно же, он здесь! — воскликнул Афанас, увидев Никиту, и хлопнул себя по колену свисающими с шеи на длинной веревке тяжелыми рукавицами. — Так я и знал!
— И я ждал его, — тихо проговорил Сюбялиров.
Через несколько минут Никита получил оружие и вновь стал бойцом.
Изнуренное трудным пешим переходом в трескучий мороз, обескураженное неприветливой встречей талбинского населения, воинство Захара подошло к Нагылу, превратившись в скопище ворчливых бродяг.
Разведчики, высланные вперед, оглядели поселок из дальнего леска и пришли к выводу, что там засело не менее тысячи красных.
— Мы не пойдем! — первыми заявили они Захару.
— И нам еще жить не надоело! — послышались голоса из колонны.
Растерялся и сам главный командир. Тем не менее он постарался придать себе еще более воинственный вид и подтянул свои силы к опушке леса.
Тут уже зароптали все. Теперь Захар окончательно утратил начальственный тон, он уже не кричал на своих солдат, а уговаривал их, утешал, обнадеживал и понуро оправдывался, стараясь смягчить сыпавшиеся отовсюду обвинения:
— А может, это уже наши… Взяли Чаранский улус, ну и…
— Какое там «и»? — зашипели все на него. — Ты что, ослеп, что ли, не видишь — повсюду красные флаги!
Отойдя в сторонку, три командира уселись на пнях и устроили военный совет.
— Что будем делать? — прошептал Захар.
— Что хотел делать, то и делай! — заорал старый Карбузин. — Я живи себе тихо в лесу…
— Тише… этак услышат не только наши солдаты, но и враги… Эх, узнать бы, взяли наши Чаран или…
— Узнай иди! — крикнул старик еще громче. — Говорил: «Вот только до якуты добираться…» Добрались, хорошо встречай нас твои якуты!.. Молчи ты! — обрезал старик сына, который мечтательно бормотал о том, что если бы были олени, хорошо бы повернуть в лес, подальше от всяких белых и красных.
— Довольно там шептаться! — злобно выкрикивали начинавшие мерзнуть солдаты.
Так бандиты протоптались в нерешительности у опушки до самого вечера. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы из ворот улисполкома неожиданно не выскочил всадник на большом сером коне. Он поскакал прямо к занятой врагом опушке, но, не доехав до противника шагов двести, осадил рвущегося вперед коня и крикнул высоким голосом:
— Э-эй! Будем наконец воевать или нет? Давно ведь друг другом любуемся, так и глаза могут разболеться. Особенно у таких близоруких, как Захар Афанасьев.
Захар поднялся на пень.
— Матвеев! А сколько вас? — заорал он и сам усмехнулся нелепости своего вопроса.
— Сколько есть и еще полстолька, — ответил Матвеев. — На каждого вашего солдата по десятку найдется. Так вот, давайте воевать, если хотите.
Захара как ветром сдуло на землю. Опять разгорелся спор.
Минут через пять Захар снова взгромоздился на пень и крикнул:
— Пришлите делегацию!
Сюбялиров наскоро подобрал себе небольшую группу из пятнадцати человек, оказав при этом большую честь Никите тем, что включил его тоже в число парламентеров, и несказанно обидев Федора Ковшова, который весьма выразительно смотрел на своего начальника.
«Разговоров с ним не оберешься», — подумал Егор Иванович, отводя от него глаза и называя следующую фамилию.
Как на парад, повел Сюбялиров свой маленький отряд через мост по направлению к опушке. Остановились они у самого лесочка, где Сюбялиров спешился и один подошел к бандитским главарям. Он мирно разжег свою трубочку, покурил и, пощипывая кончики усов, скучающим топом сказал:
— А говорили-то, что вас туча идет, чуть ли не три тысячи человек с сотней пулеметов. Любят же люди преувеличивать! Ну что ж, пойдем, что ли? А то ведь вас сзади обошел красный отряд в триста человек, того гляди ринутся в бой.
— А переговоры? — забеспокоился Захар.
— Дома! Здесь холодно…
Сюбялиров вернулся к своим и дал команду трогаться.
Если позади было триста человек, то сколько же могло быть впереди! И бандиты понуро последовали за маленьким отрядом.
Ни разу не оглянулся Сюбялиров на обратном пути, пока вся колонна не втянулась во двор услусного исполнительного комитета. Здесь он, как хозяин дома, принял у гостей оружие на хранение.
Так отряд белых, насчитывающий около двухсот человек при трех пулеметах, без единого выстрела сдался нагылскому гарнизону, едва превышающему полсотни людей. Да и то почти половину из них составляли старшие школьники и жители ближайших наслегов.
С возвращающимся в Талбу Иваном Малым Никита послал родителям горячее письмо, в котором сообщал, что он опять «добровольно мобилизован партией ленинских коммунистов», потому что Красная Армия терпит без него, опытного переводчика и разведчика, большие неудобства.
На другой день все защитники Нагыла вместе с чаранскими красноармейцами повели под конвоем сдавшийся отряд Захара в Чаранский улус. А еще через день Сюбялиров, Кадякин и Никита повезли трех главарей этого отряда в город. Амнистия на них теперь уже не распространялась.
В Якутске Сюбялиров узнал о том, что через два дня после их выезда, западнее Чарана вынырнул прибывший из Охотска отряд генерала Ракитина и перерезал Якутско-Чаранский тракт.
В военкомате Сюбялирова и Кадякина немедленно определили во вторую национальную роту ЧОНа.
Дошла очередь до Никиты.
— В народно-революционный добровольческий отряд! — ужасно пренебрежительно, как показалось Никите, бросил старый военный в огромных очках.
— К бандитам?! — изумленно воскликнул Никита.
— Что?! — закричал старый военный, широко открыв щербатый рот. — Пять дней ареста!
— Есть пять дней ареста! — гаркнул раздосадованный Никита.
Он повернулся кругом и хотел было уже идти, но уловил смешливые искорки в прищуренных глазах случившегося тут же Ивана Воинова, который все мигом устроил.
Так, чуть не угодив на гауптвахту «за язык», Никита все-таки вступил бойцом во вторую роту ЧОНа и самым лучшим образом завершил свое стремление вернуться в ряды вооруженных защитников своей молодой республики.
Второго февраля 1923 года головной отряд Пепеляева внезапно напал на крупный гарнизон красных в узловом пункте Тайга, в двухстах верстах на юго-восток от Якутска. После трехчасового боя, перешедшего в рукопашную схватку, белые заняли этот «стратегический ключ к Якутску», как определил сам Пепеляев.
Семнадцатого февраля он издал приказ о генеральном наступлении на Якутск.
Тем временем из Нелькана по направлению к столице республики двигался красный отряд. Пробираясь по безлюдной тайге, отражая нападения летучих отрядов противника, испытывая острый недостаток в продуктах, конники потеряли в пути половину гужевого транспорта и много людей. Двенадцатого февраля поздно вечером нельканцы остановились на привал в восемнадцати верстах от Тайги, а глубокой ночью были атакованы скрывавшимся в двух верстах отрядом белых. Из пяти изб, в которых разместились красные, пепеляевцам удалось занять четыре. Но затем, притиснутые к штабной избе, красные сумели оправиться от неожиданности нападения. Они перегруппировали силы и отчаянной контратакой оттеснили белых в ближайший лес, а сами спешно принялись возводить вокруг своих позиций укрепления изо льда и мерзлого навоза. Так началась беспримерная девятнадцатидневная «ледяная осада». В течение всего этого времени голодные, измученные красноармейцы находились под непрерывным ружейно-пулеметным огнем стрелкового батальона и офицерской роты противника.
Об этом стало известно в Якутске. На двух экстренных совещаниях областного комитета партии, ЦИК и СНК ЯАССР, а также представителей военного командования было принято окончательное решение: соединенными силами, выступившими одновременно из Саранского улуса и из города, нанести удар по Тайге.
Марков выслал из Чарана в сторону города Федора Ковшова в качестве нарочного с ложным донесением об отходе своего отряда к Якутску, а сам ночью незаметно проскользнул в сторону Тайги.
К утру головной взвод Степана Бурова тихо обезоружил полусонных постовых белого заслона. Буров с несколькими красноармейцами проник в избу, где спал командир заслона Лука Веселов.
— Я хочу плен, — залопотал, поднимая руки, разбуженный Лука Губастый. — Амнистия!.. Я шпал… — И вдруг, как был, в одном белье, бухнулся на колени перед Буровым. — Мне, пазалыста, амнистия.
— Понятно! Вижу! — прервал его Буров, брезгливо отстраняясь. — Одевайся. Амнистию, видимо, ты на этот раз проспал.
Нарочный Маркова Федор Ковшов очень ловко сумел попасться в руки генерала Ракитина и даже понравиться ему своей откровенностью, а также отличным знанием русского языка. Вдоволь накурившись у генерала харбинских сигар и выпив несколько рюмок какого-то японского ликера, Ковшов ужасно разбушевался против красных. Он лез обниматься с генералом, называл его спасителем и в конце концов отбыл «агитировать» за белых. Но отправился Федор прямехонько в Якутск, где и доложил о результатах своей миссии. А Ракитин два дня бесцельно дрожал со своим войском на морозе, заняв позиции возле узкого горного прохода, где он рассчитывал перехватить отряд Маркова. На третьи сутки, убедившись в том, что он обманут, как мальчишка, генерал с досады и стыда распустил часть своего войска, взял с собой около трех десятков надежных людей, обошел оставленный Марковым в Чаране гарнизон и двинулся в Охотск, даже не попытавшись сообщить об этом Пепеляеву.
Генерал Пепеляев только на третий день узнал о приближении отряда Маркова. Он оставил в укрепленной Тайге усиленный гарнизон полковника Андерса, а в восемнадцати верстах от нее осадившего нельканцев генерала Вишневского, послал нарочного к уже сбежавшему Ракитину с приказом немедленно преследовать Маркова по пятам, а сам с главными силами выступил ему навстречу.
— Всегда и во всякой войне настроение населения — одно из решающих условий победы. Но в условиях полупартизанской войны в необъятной и малолюдной тайге, при слабой насыщенности средствами связи, симпатии населения, пожалуй, решают успех дела.
Достаточно сказать, что суточное движение вышедшего из города отряда в шестьсот человек, сопровождаемого огромным обозом, осталось Пепеляевым незамеченным!
— Движется конный разъезд противника, — докладывал генералу начальник его разведки, основываясь на данных, полученных от местных жителей.
В течение нескольких дней оставалось незамеченным выступление из Чарана отряда Маркова, в триста человек, с артиллерией и обозом. А между тем о раскрытом у Пепеляева в конце февраля офицерском заговоре, когда тридцать офицеров было арестовано, а трое расстреляно, красным стало известно на другой же день.
Белые проглядели целые отряды красных со штабами и обозами, а красные быстро и точно узнавали о каждом движении любого отделения белых, о каждом секретном приказе.
Относительно якутского «кэпсиэ», что соответствует русскому «что нового?», о приветливости и разговорчивости встретившихся по дороге якутов, а отсюда и о быстроте распространения новостей с помощью «торбасного телеграфа» написаны горы экзотической литературы. Да, приветлив и разговорчив встретившийся в тайге якут, он сделает все, чтобы узнать, не нуждаешься ли ты, его незнакомый будущий друг, в какой-нибудь помощи с его стороны. Если оба повстречавшихся путника не страдают от голода, не замерзают, довольны дорогой и конем, то они по крайней мере угостят один другого табаком, пусть даже одинаковым, дадут друг другу несколько десятков советов относительно предстоящего пути и, уж конечно, разъедутся друзьями на всю жизнь. Да, разговорчив якут, но и умеет он молчать, если того требуют интересы народного дела.
Историкам Якутии известен курьезный документ, оставшийся от пепеляевцев, — приказ № 3 от 16/1 1923 года: «Всем шпионам советской власти в однодневный срок со дня опубликования настоящего приказа выехать из районов, освобожденных от большевиков, в г. Якутск…» Чтобы исполнить этот приказ, выехать пришлось бы, пожалуй, всему населению. Да оно и выезжало, внезапно исчезая с пути следования пепеляевцев…
Генерал возлагал большие надежды на «народно-революционные добровольческие отряды», состоявшие почти наполовину из бывших белобандитов, получивших амнистию. В начале февраля он, гарантируя полную неприкосновенность, пригласил к себе «мирную делегацию» одного такого отряда, стоявшего далеко в стороне от основных сил красных. Прибывшая делегация была арестована Пепеляевым за то, что изложила «оскорбительное для генерала» требование общего собрания бойцов, чтобы генерал немедленно сложил оружие перед советской властью.
Двадцать шестого и двадцать восьмого февраля произошли две стычки между войсками Маркова и Пепеляева, в которых красные благодаря помощи населения неизменно появлялись с самой неожиданной стороны и оказывались в гораздо более выгодном положении, чем поджидавший их и хорошо подготовившийся к бою генерал. В этих двух стычках Пепеляев потерял треть своей живой силы. Кроме того, в эти дни от него перебежали к красным сорок два бойца, которых Пепеляев взял в плен при штурме Тайги и насильно включил в свою армию. Перед тем как перебежать к своим, они повредили несколько пулеметов. Красные потерь почти не имели.
Третью засаду Пепеляева, на очень выгодной для него позиции, Марков, предупрежденный местными жителями, обошел и направил генерала по ложному следу. Силы белых изматывались в беспрестанных и ненужных перебрасываниях с места на место, боеприпасы иссякали. А тут еще нервировали генерала бесчисленные и всегда неожиданные удары мелких неуловимых партизанских групп. Что же касается красных, то они шли все вперед и вперед, быстро заменяя загнанных копей свежими, заранее приготовленными населением.
А с другой стороны к Тайге уже подходили силы, вышедшие из Якутска. Второго марта добровольческий отряд был выслан на двадцать пять верст в сторону Чарана и отрезал Пепеляеву путь подхода к его основной базе. Тем временем дивизион ГПУ и две роты части особого назначения, русская и якутская, растянулись длинной цепью и с двухверстного расстояния начали штурм Тайги — большого села, расположенного на высоком берегу верхнего течения Талбы.
Как-то так само собой получилось, что с одной стороны Никиты Ляглярина двигался Егор Сюбялиров, а с другой, увязая в сугробах, шел Василий Кадякин. На нетронутом белом снегу широкого поля маленькими точечками перемещалась неровная линия движущейся цепи. Справа находились позиции артиллерийской батареи. В предрассветном сумраке орудия чем-то напоминали пасущихся лошадей. Слева шла немного выдвинувшаяся вперед русская рота. Кое-где среди бойцов маячили силуэты лошадей, впряженных в широкие сани с установленными на них пулеметами.
Беспорядочным скоплением строений чернеет впереди сонное село. Ноги по колено увязают в глубоком снегу, идешь с трудом, оставляя за собой длинную борозду. Хорошо, когда попадается место, где табуны лошадей разрыли снег в поисках сочной зеленой отавы, которая не успела еще поблекнуть, как уже выпал и закрыл ее первый зимний снег. Тут сразу становится легче.
Иной раз впереди ненадолго протянется, а потом свернет тропинка, протоптанная ими же, четвероногими. Видно, они прошли здесь накануне — впереди их пышногривый вожак, а за ним, гуськом, весь табун.
Становится жарко, хотя перед выступлением было очень холодно, не хотелось отходить от ночного костра, и кто-то говорил, что мороз — сорок три градуса. Тишина такая, что временами забываешь про войну, — мало ли бродил ты с детства по сугробам на охоте и «так просто»… Потом опомнишься, вздрогнешь: не один ли ты бредешь, затерянный в белом однообразии бескрайнего поля?
Но справа, слегка подавшись корпусом вперед, невозмутимо шагает любимый Егор Иванович. Забавно топорщатся его заиндевевшие, жесткие усы, а винтовку он держит по-охотничьи, под мышкой, и, кажется, тоже совсем по-охотничьи поворачивает внезапно голову, заметив на снегу тоненькие узорчики следов прошедшего здесь с вечера маленького зверька.
Слева, раскачиваясь во все стороны, то нагибаясь, то снова откидываясь, почти вплотную к Никите месит снег тихий Кадякин. А дальше — медленные точки, словно поплавки на огромном неводе, который заводят на этом просторном поле, загибая крылья вокруг села.
— Сатана! — изредка бормочет Кадякин.
— Кто?
— Да этот снег!
А через несколько минут опять:
— Сатана!
— Кто?
— Да эти бандиты!
У него все плохое на свете — сатана.
— Потише! — говорит Егор Иванович.
И опять морозная тишина, разве слегка кашлянет кто да фыркнет конь, прочищая ноздри от инея.
И вдруг что-то взвизгнуло над головой, грянул позади артиллерийский выстрел, а впереди, в селе, взметнувшись, ухнул разрыв. Никита даже завертелся на месте. Частыми изломами сдвинулись цепи, но тут же выровнялись и устремились дальше. Заколотилось сердце в груди, зазвенели в ушах колокольчики.
— Сатана! — пробормотал Кадякин.
— Кто? — громко спросил Никита.
— Да эта пушка…
— Почему?
— Так ведь, слышишь, крикнула бандитам: «Вставайте, а то гостей проспите!»
А потом и в самом деле было признано, что командование на этот раз допустило две крупные тактические ошибки: во-первых, артиллерия разбудила и всполошила спавшего врага в то время, когда цени, никем пока не замеченные, не прошли и половины пути; во-вторых, наступать надо было не по глубокому снегу — со стороны открытого чистого поля, а с востока: отрезать пепеляевцам пути отступления, подкрасться под берегом реки и, поднявшись на крутояр, сразу обрушиться на сонного врага с неожиданной и неукрепленной стороны.
А в селе уже все задвигалось, замелькало, заволновалось. Множеством шариков скатывались из-за околицы, сбегали по снегу люди и исчезали в изогнутых тоненьких полосочках окопов на подступах к селению. Позади ухала артиллерия, впереди взметались разрывы. Наступающие ускорили шаг, цепи изогнулись зигзагами, кони с пулеметными расчетами выдвинулись вперед, раздались слова команды.
Белые долго молчали, отчего на душе становилось еще более тревожно. Никите не хватало дыхания, и он начал отставать. Тогда он стал двигаться перебежками: он бегом пускался вперед шагов на сорок — пятьдесят, потом останавливался и до подхода цепи успевал отдышаться. Все так же спокойно шел Сюбялиров, только голову поглубже втянул в плечи.
— Сатана! Молчит — и все! — бормотал Кадякин.
— Тише, вы! — послышалось ненужное предупреждение Сюбялирова.
Никита вошел в попавшийся на пути островок кустарника, в саженях двухстах от белых, и сразу будто стая пташек с тонким свистом пронеслась над его головой. Тут же, дыхнув белесым дымом, обозначились впереди кривые линии вражеских окопов.
— Наконец-то! — радостно воскликнул Кадякин.
Сюбялиров скинул с себя доху. Не раздумывая, сбросил на снег тяжелый овчинный полушубок и Никита. Потом он схватил было его снова, боясь остаться под пулями в одной гимнастерке, но тут же усмехнулся своей наивности. Он решительно отшвырнул полушубок и побежал догонять успевшую уйти вперед цепь, уже не чувствуя под собой глубокого снега, сразу став невесомым.
Теперь трескотня ни на минуту не умолкала. Линия вражеских окопов и перебегающие цепи окутались сплошным белесым дымом, над ухом беспрестанно свистели пули, запах пороха щекотал ноздри и горло. Никита, как и все, кидался с разбегу в сугроб, как в жаркий день кидался, бывало, в холодную и прозрачную воду Талбы. Потом, приподняв голову, стрелял в ощетинившиеся вспышками близкие уже окопы и, услышав слева или справа звонкую команду своего ротного — бледнолицего сухопарого молодого якута Кеши, срывался с места и бежал навстречу беснующемуся вражескому пулемету.
Вдруг Кеша метнулся перед ним, выпрямился во весь свой высокий рост, широко взмахнул рукой, и тут же в окопах полыхнула взрывом граната. Бившийся в частых вспышках хоботок пулемета мгновенно замер и умолк.
— Ур-ра-а! — понеслось, постепенно замирая, по цепи и потом снова ожило где-то у другого конца села.
Выбитые из окопов белые отчаянно цеплялись за каждую избу, за каждый хотон. Обмазанные на зиму толстым слоем навоза и глины, строения были неуязвимы для пуль. Больничное здание было приказано всячески щадить. Белые, видимо, смекнули об этом и, забежав туда, неожиданно открыли огонь из окон, расстреливая наших в упор. Но вот бойцы наконец ворвались в больницу. На полу валялись разбросанные в беспорядке винтовки, полушубки. На койках лежали одетые люди, натянув на себя одеяло с головой, на многих даже по два человека. Некоторые только ложились, поспешно срывая одеяла с застланных коек. В углу с поднятыми руками жались пепеляевцы, не успевшие лечь и притвориться ранеными. Какой-то огромный бородатый солдат и молодой рыжеусый унтер с безумными, вытаращенными глазами вертелись посреди палаты, уцепившись за одно одеяло.
— Раненые! А из окон стреляете! — рявкнул кто-то по-якутски и вдобавок нескладно выругался по-русски.
Сюбялиров ударил рыжеусого унтера по затылку прикладом, тот грохнулся наземь, а солдат-бородач, отшатнувшись, тяжело опустился на головы двух офицеров, смирно лежавших позади.
Никита, как и многие другие, что-то крича, прикладом сталкивал одетых на пол и все больше и больше входил в раж.
— Тохтон! Стой! — раздались за его спиной одновременно два возгласа: в больницу забежали Иван Воинов и Кеша.
— Стой! Тохтон! — крикнул Кеша на обоих языках и два раза выстрелил из нагана в потолок.
Все замерли на месте.
— Ты что делаешь? — крикнул Воинов Никите прямо в лицо.
— Есть что делаешь! — сгоряча не соображая, что он говорит, козырнул Никита и выбежал из помещения.
Пепеляевцы, выбитые из села, отскочили к реке и стали отстреливаться с края крутого берега, послужившего для них прекрасным оборонительным рубежом. Но красные завладели большим количеством гранат и дружно пустили их в ход. Им удалось охватить противника с двух сторон, и уцелевшая часть пепеляевцев сложила оружие.
Только утих бой, как отделение Сюбялирова было направлено в помощь медперсоналу для устройства раненых. Проходя по больничному двору, Никита вздрогнул и остановился. Крепко прижав к себе винтовку и будто старательно прислушиваясь к земле, среди погибших красных бойцов лежал всегда такой тихий, а теперь уже навеки умолкший Василий Кадякин. Было похоже, что он только прилег на минутку, чтобы по привычке разведчика приложиться ухом к земле, а там снова вскочить и, беззаботно отряхиваясь, произнести свое неизменное: «Сатана!»
— Никита! — с крыльца сбежала Майыс и, раскрыв объятия, кинулась к Никите, чуть не повалив его на землю. — А я… я… все искала тебя…
О наступлении на Тайгу крупных сил красных Пепеляев узнал, готовясь к третьей, решающей схватке с отрядом Маркова. Тем не менее генерал спешно выслал в Тайгу на подкрепление один батальон. Но батальон этот в пути наткнулся на добровольческий отряд, преградивший белым путь.
Вскоре Пепеляев получил донесение о падении Тайги, то есть своей основной базы. Тогда он снял осаду с доведенного до последней степени изнурения, истекающего кровью, но все еще сопротивляющегося нельканского отряда и бросился в сторону порта Аян, рассчитывая с началом весенней навигации уплыть за границу.
Что касается «правителя» Якутии — эсера Куликовского, то он был обнаружен лишь на третий день после взятия Тайги. По сведениям, поступившим от местных жителей, этот «деятель» спрятался неподалеку от селения, в одиноком стоге сена.
Высланное туда отделение Сюбялирова со всеми предосторожностями приблизилось к этому стогу. Предполагалось, что «губернатора» оберегает личная охрана и что с ним укрылись приближенные. Но стог не подавал никаких признаков жизни. Некоторые бойцы больше из озорства забрались на низенький стог и прыгали там на пружинящем, мягком сене. Не успел Сюбялиров приказать им спуститься, как Никита провалился одной ногой в сено и наступил на что-то мягкое и хрюкнувшее пол ним. От неожиданности он закричал дурным голосом.
Ребята разрыли сено и с шумом, хохотом, толкотней вытащили на свет нечто мычащее, трясущееся, дрожащее — жалкое существо с желтым саквояжем в руке. Куликовского бережно поставили на землю. Это был старик с взлохмаченной седой бороденкой, в глубоко надвинутой на глаза меховой шапке, густо опутанной приставшим к ней сеном. Это сморщенное лицо, эти съехавшие на нос запотевшие маленькие очки с железным ободком, к которым сейчас прилип разопревший лист полыни, Никита еще в семнадцатом году видел на митинге.
— Неужели он? — усомнился Сюбялиров.
— Да, да, он. Я его раньше видал.
— Я… Нельзя… — бессмысленно бормотал «губернатор», с трудом раздирая опухшие, слипшиеся веки.
Поддерживаемый бойцами под оба локтя, Куликовский всю дорогу до штаба что-то невнятно лепетал. Временами он безвольно повисал на руках у бойцов, волоча за собой расслабленные ноги, но по-прежнему цепко держался за свой потертый желтый саквояж. Когда бойцы хотели освободить его от ноши, он еще быстрее затряс головой и снова забормотал:
— Я… Нельзя… Я… Нельзя!
В штабе, где его тщетно пытались накормить, Куликовский продолжал трясти головой и с безумным видом водил закатившимися полуслепыми глазами. Он не отвечал на вопросы и лишь невнятно бормотал:
— Я… Нельзя…
В ту же ночь он умер. В желтом саквояже оказались штампы и печати «Якутского губернского управления», визитные карточки, на которых значилось: «Губернатор Якутской провинции П. А. Куликовский», японские непристойные открытки и пара изодранных теплых носков.
А Пепеляев, теряя в пути людей и лошадей, время от времени уничтожая или бросая часть груза и вооружения, торопился к Аяну. Впереди него шел ударный отряд, который забирал в редких населенных пунктах свежих лошадей, а также запасы фуража и продуктов и беспощадно расстреливал всех, кто осмеливался протестовать.
В погоню за удравшим генералом бросились два отряда красных: один — в обход по безлюдной тайге, другой — следом. Обходный отряд, лишенный сменных лошадей и фуража, не сумел опередить противника. Идущий следом за Пепеляевым отряд Маркова, которому для разведки придали два отделения, потерявший в бою за Тайгу более половины своего состава, несколько раз настигал и уничтожал вражеские арьергарды.
Ограбленные бегущим врагом жители встречали красных со слезами на глазах, со страстным желанием помочь им догнать злодея. Но, к сожалению, помочь они ничем не могли. А люди и лошади, находившиеся уже несколько суток в беспрерывном движении, отставали и падали с ног.
Наконец, уже уйдя от Тайги на четыреста верст и располагая лишь несколькими десятками бойцов, Марков нагнал противника, остановившегося в горном ущелье за узкой и извилистой таежной речкой. Атаковать врага, располагающего двумя сотнями солдат и пулеметами, на открытом месте горсточка бойцов не могла. Марков решил разделить свой отряд на две части, с тем чтобы зайти с боков и навалиться на Пепеляева сверху, с угрюмо нависших над дорогой скал. Но за каких-нибудь двадцать минут до подхода красных к дороге враг снялся с места и длинным черным червем уполз в горы.
— Мы сделали все, что могли, — сказал немногословный и всегда невозмутимо спокойный Марков, выстроив свой изнуренный отряд. — Эти жалкие остатки озверелых бродяг без роду без племени, лишенных стыда и совести, ускользнули из наших рук. Но им все равно не удастся уйти за пределы Советской страны к своим иностранным покровителям. Об этом позаботятся наши товарищи и братья из советского Владивостока.
Так оно и случилось. Ранним утром 5 июня 1923 года в районе Охотска высадился доставленный из Владивостока красный десант. За первую половину июня десантники очистили весь край от последних остатков контрреволюционных бродяг всех мастей, групп и партий, дожидавшихся прибытия японских и американских пароходов.
А последний глава бандитского «областного правительства» Михаил Михайлович Судов, присвоив казенные ценности, тоже подался к морю, надеясь отсидеться где-нибудь и бежать за границу. Но и он, и его прекрасная Анчик, их малолетний сынок, а также десяток их приближенных — все были убиты вернувшимся в Охотск генералом Ракитиным, который решил завладеть якутским золотом и пушниной, припрятанными Судовым. А через неделю, узнав о высадке красного десанта, застрелился и сам генерал Ракитин.
Так бесславно закончилась пепеляевская авантюра, на которую возлагали столько надежд иностранные империалисты.
Доброго молодца с четырех сторон счастье поджидает.
К началу учебного года Талбинская школа так и не обзавелась нужным количеством преподавателей, и потому несколько способных учеников, окончивших прошлой весной четвертый класс, не могли продолжать образование.
У заведующего школой сидели представители местной власти.
— У нас же много ученых людей! Неужели нельзя найти одного учителя? — и председатель наслежного совета Гавриш Туков с удивлением оглядел присутствующих. — Да ведь, если захотеть, десяток учителей найти можно!
Заведующий Талбинской школой, недавно назначенный сюда, Поликарп Петрович Силин, бледнолицый и худой, как жердь, пожилой человек, недовольно обернулся к Гавришу и отрывисто спросил:
— Откуда же у тебя ученые взялись?
— Как откуда! Уверен, что многие согласились бы пойти в учителя.
— Согласились бы, — усмехнулся Силин. — Этого мало… Не всякий, кто захочет, может стать учителем. Чтобы учить других…
Гавриш перебил его:
— Был бы человек грамотный и вполне советский, а не… — Гавриш запнулся и громко добавил: — Вот, например, Никита…
Все повернулись к Никите, который после разгрома Пепеляева опять работал секретарем совета.
— Никита еще молод, — сказал Иван Малый и засмеялся. — Он, чего доброго, со своими учениками бороться на переменках станет. Хотя, пожалуй, смог бы…
— Смог бы, конечно! — воскликнул Гавриш, хлопнув себя по колену. — Человек за советскую власть две войны прошел!
— А что, если, правда, поручить ему второй класс? Как ты считаешь? — с усмешкой обратился Силин к своей жене, немногословной толстухе Гликерии Семеновне, которая тоже преподавала в школе. — Конечно, если ты освободишь его, — сказал он Гавришу, не дождавшись ответа жены.
— Что поделаешь, придется… Секретарь он хороший, да не оставаться же ребятам без школы? Кем-нибудь заменю, на свою голову. Ну как, берешь?
— Легко сказать — берешь! А согласятся ли в улусе?
— Мы согласны, чего же тебе еще! Школа наша, дети наши и учитель наш… — Гавриш был явно обрадован пришедшей ему в голову идеей.
— Погодите. А самого-то его спросили? — вставил Иван Малый.
— А чего ж его спрашивать? — не дал ему договорить Гавриш. — Сам небось понимает: как учитель он принесет народу больше пользы, чем как секретарь. Вот и нашли! — добавил он, словно страхуя себя от возможных возражений. — Все! Пошли, Никита, в совет…
Хотел Никита стать учителем или нет, так у него и не спросили. А сам он, не зная радоваться ему или огорчаться, промолчал, будто и не поверил в серьезность разговора.
В своих необузданных юношеских мечтаниях он мог легко вообразить себя прославленным командиром, не знающим поражений и не ведающим страха. Мог представить себя сказочным силачом, знаменитым писателем, даже красавцем, предметом воздыханий всех девушек на свете. Он не раз видел себя врачом, воскрешающим погибших бойцов, славным охотником и рыбаком, кормящим всю округу. Он вызывал на дуэль Дантеса и Мартынова и беспощадно расправлялся с ними еще до их столкновения с великими поэтами — чародеями слова.
«Не кокетничай!» — кричал он Наталье Гончаровой, свирепо топая на нее ногой, и тут же кидался вниз головой в глубокий омут и бережно выносил на своих могучих руках еще живую бедную Лизу.
Но вот учителем… учителем он, кажется, не бывал, потому что это превосходило все его мечтания.
Как бы там ни было, но через несколько дней Никите поручили обучать двенадцать учеников второго класса, и он обосновался рядом с «настоящей» школой, в многокомнатном поповском доме. Обширный зал был превращен в класс, а сам учитель с братьями — Алексеем, учеником четвертого класса, и первоклассником Семеном — жил в бывшей спальне. Остальные комнаты большого дома за ненадобностью пришлось запереть. Так появилась в наслеге рядом с «настоящей» школой школа «молодого учителя», как стали называть Никиту в наслеге.
Вскоре в школе образовалась комсомольская ячейка и Никита стал ее секретарем.
Прежде всего он решил открыть в наслеге клуб.
Около церкви стояла старая, заброшенная часовенка. И вот на одном из собраний жителей наслега молодой учитель внес предложение отдать эту часовню молодежи.
Вызвали священника Василия Попова. Тот сказал, что часовня хотя и не посещается уже верующими, но под алтарем хранятся мощи какого-то святого, тревожить которые — великий грех.
— А вы перенесите эти мощи в церковь, — посоветовали Гавриш и Иван Малый.
— Никак нельзя, там свои есть.
Павел Семенов и Роман Егоров в один голос кричали, что это святотатство, что надо уважать чувства верующих. Споры разгорелись жаркие, и вопрос этот обсуждался еще на нескольких собраниях, но при голосовании большинство граждан наслега обычно воздерживалось и противников предложения Никиты всегда оказывалось больше.
Наконец на одном из собраний Андрей Бутукай, который когда-то работал плотником на постройке церкви; вспомнил, что какую-то косточку уже тогда перенесли из часовни в новую церковь. Нашлись и другие очевидцы, смутно припоминавшие, что да, действительно, что-то такое тогда переносили, было даже по этому поводу особое богослужение. Энергичный Павел Семенов почуял, что дело плохо, и сгоряча выпалил по адресу Тукова и Ляглярина то, о чем всегда думал, но вслух произносить не решался:
— Чего с ними спорить, когда они из грязи в князи лезут…
Прежде так говорили богатеи, если кто-нибудь из батраков позволял себе возразить хозяину. Забываться уже стала эта еще совсем недавно часто употреблявшаяся в наслеге поговорка. Тем большее возмущение в народе вызвала она сейчас.
Поднялся шум:
— Бандитом был, бандитом и остался!..
— Нас оскорбляют! Теперь советская власть, теперь народ правит!
И тут же почти всем наслегом, включая верующих, проголосовали за передачу часовни. Так неожиданно разрешился этот вопрос.
За какую-нибудь неделю молодежь и наслежные активисты очистили часовню от мусора, отремонтировали там печи, вставили окна и открыли клуб да еще нечто вроде читальни при нем.
С тех пор в Талбинском наслеге стали организованно проводить революционные праздники, ставить спектакли, делать доклады.
Угрюмо, скрытно, а потому особенно люто возненавидел бывший белогвардеец, а ныне заведующий школой Поликарп Петрович Силин своего молодого учителя.
Никита платил ему тем же, но у него не было ни образования, ни педагогического опыта, а природная горячность только портила дело. Криво улыбаясь и глядя куда-то в сторону, Силин кидал Никите два-три насмешливых слова, всячески подчеркивая свое презрение к нему.
«Бандит! Сколько наших погубил!» — бывало, хотелось крикнуть Никите и ударить кулаком по столу.
Но тот ведь был амнистирован и мог подать в суд за оскорбление.
А тут еще ученики из «настоящей школы» повадились на переменах нападать на питомцев «молодого учителя». Забрасывали их снегом, кусками льда, камнями и задирались не на шутку. Никита выходил унимать старшеклассников, но они его не слушали, а иные даже передразнивали и смеялись. Никита говорил об этом Силину, но тот, по обыкновению, лишь криво улыбался и пренебрежительно отворачивался.
Кончилось тем, что ученики второго класса стали отбиваться от нападающих, сначала несмело, а потом все более решительно. Любимец Никиты, черненький десятилетний Кузьма Кыралыров, мелькал на переменах по двору, как стриж. Он метко кидал снежки, ловко подставлял ножку и самоотверженно вступался за своих. А бойкая Александра Звягинцева, острая на язык девочка, тоже по-своему не отставала от Кузьмы. Бывало, раскраснеется круглое ее личико, широко откроются ее карие ясные глазки, и одной удачно сказанной фразой заставит она замолчать десяток шалунов, так что они смущенно стоят вокруг нее и лишь шмыгают носами, не зная, что предпринять.
Некоторое время молодой учитель старался не показывать виду, что он принимает близко к сердцу эту далеко зашедшую игру. Но потом уже не скрывал своей радости, если его ученики побеждали, и явно огорчался, когда они терпели поражение.
Однажды он наблюдал в окно, как нападающие прижали горсточку его ребят к забору в углу двора и засыпали их снегом. Дело дошло до того, что Звягинцева прибежала в школу с плачем: ей запихали за ворот ледышку.
А один старшеклассник оторвал от жеребковой шапки Кузьмы ухо и, кривляясь и размахивая им, дразнил опечаленного паренька. Пять-шесть Никитиных храбрецов были повергнуты в сугроб. Кузьма, оставшись один, отбросил в сторону рукавицы, вскочил на большую кучу снега и сверху ринулся на врагов. Его одноухая шапчонка долго еще мелькала над кучей тел. Но вот повалили и Кузьму, и сразу же несколько человек схватили его за голенища торбасов и поволокли смельчака по двору на спине.
Тут уж молодой учитель не утерпел. С криком выскочил он во двор и в один миг разметал нападающих, чем заслужил великую благодарность со стороны своих учеников.
И никто не заметил, что в это время мимо школьного двора, по-утиному переваливаясь, проследовала Гликерия Семеновна.
А через несколько дней во время большой перемены произошло несчастье во дворе «настоящей» школы: один третьеклассник подставил бегущему первокласснику ножку, и тот при падении вывихнул себе руку в локте. Товарищи внесли пострадавшего в помещение, посадили его на пол и, не зная, что предпринять, сгрудились вокруг него. Мальчик отчаянно ревел и брыкался, боясь, что кто-нибудь заденет его больную руку.
Вскоре прибежал с большими ножницами Иван Малый, которому кто-то сообщил о происшествии. Он поставил мальчика перед собой, крепко зажал его в коленях, распорол рукав и принялся осторожно гладить покалеченную руку. Мальчик затих. Тогда Иван быстро схватил его за локоть и сильно дернул. Послышался хруст, мальчик тонко взвизгнул, но сустав стал на место. Мальчика увезли домой.
В тот же день в школе состоялось общее собрание, на которое был приглашен председатель наслежного совета Гавриш, или, как теперь его все звали, товарищ Туков. Приехал и отец пострадавшего мальчика.
Несчастье произошло во дворе «настоящей» школы, ни одного второклассника там не было, но главным виновником каким-то образом оказался учитель Ляглярин. Выяснилось, что ученики очень шалят на переменах, а учитель Ляглярин их не унимает. Больше того, он совершенно распустил своих питомцев и вместе с ними избивает учеников «настоящей» школы. Гликерия Семеновна сама видела, как он сперва повалил ребят в кучу, а потом стал расшвыривать их по сторонам, словно это были не дети, а деревянные чурки.
— Где случилось несчастье? — спросил Гавриш, — Говорят, что во дворе «настоящей» школы. Я слыхал, что там не было учеников молодого учителя.
— Где случилось и кто там был — не важно! — отрезал Силин. — Важнее то, что комсомолец, учитель советской школы, полез в драку с учениками. А ведь ты сам рекомендовал его на эту должность.
Отец пострадавшего мальчика выкрикивал какие-то угрозы по адресу Никиты.
Никита взял слово, собираясь рассказать о том, что он обращался к Силину с просьбой унять своих учеников, что он, молодой учитель, всего с пятиклассным образованием, не получает от старших педагогов никакой помощи и что ему куда легче было раньше воевать, чем сейчас учительствовать, и, наконец, что он, Никита, в этом случае обвиняется несправедливо. Но слова не шли у него с языка, отчаянно колотилось сердце, захватывало дух. Так ничего и не сказав, он сел на место и поник головой. Лица его учеников, смотревших на него с надеждой и любовью, сразу помрачнели.
— Никита не виноват! Он… — начал Алексей, чуть не плача.
— Тише ты! — перебил его Силин. — Он твой старший брат и твой руководитель в комсомоле. Ты-то, конечно, будешь его защищать! Ты помолчи, пусть другие скажут…
Уткнувшись в парту, всхлипывал маленький Семен Ляглярин.
После того как довольно бойко выступили два ученика, которых Никита расшвырял, словно то были чурки, школьный совет, состоявший из супругов Силиных, вынес решение: «О поведении учителя Ляглярина довести до сведения улусных организаций — партийной, комсомольской и наробраза».
На другой день по наслегу поползла весть о том, что «молодого учителя» снимают с должности. Никиту бесили колкости и нескрываемое злорадство врагов. Но больше всего мучили его сочувственные вздохи друзей и родных.
А Силин уже не только кривил губы в презрительной улыбке, не только отворачивался от Никиты, но, разговаривая в его присутствии с кем-нибудь, неизменно ввертывал ядовитые замечания:
— Да, образование получить — не на коне скакать и саблей размахивать. Меня вот учили не воевать с учениками, а сообщать им знания.
Для Павла Семенова, Романа Егорова и слепого Федора Веселова неудачный опыт Никиты стал даже чем-то вроде… единицы времени.
— …Это не больше, чем Никита проучительствовал…
— …Мигом обернулся — в город и обратно, как раз столько в дороге пробыл, сколько внук Лягляра в школе проработал…
Некоторое время Никита ходил подавленный и растерянный. На бесчисленные расспросы друзей он коротко и раздраженно отвечал:
— Да, снимают!..
Успокоение пришло к нему самым неожиданным образом.
— В улусе сказали, что по советским порядкам ты, Никита, не виноват, — неторопливо начал однажды Гавриш, разговаривая с ним у себя в совете. — Вот не знаю, как по школьным…
— А ты думаешь, там порядки иные, чем советские?! — радостно воскликнул Никита и впервые за эти дни рассмеялся, да совсем по-мальчишески, широко открыв рот и ослепив собеседника ровными рядами белоснежных сплошных зубов. — Была бы только советская власть, а правду мы найдем! — Он громко отчеканил эти слова и, радостный, выбежал из совета.
— Молодой учитель остается! — неизвестно откуда возникла и разнеслась по наслегу весть. — Советская власть сказала: «Он нам дороже какого-то Силина — бывшего бандита!..»
Пострадавший мальчик вернулся в школу. В тот же день отец его пришел к Никите и смущенно заявил, что зря он тогда на него накричал и что он раскаивается в этом.
Уроки молодого учителя напоминали увлекательные беседы, в которых принимал участие весь класс. Особенно оживленно проходил урок арифметики. Тут не было абстрактных чисел и отвлеченных величин, все казалось правдоподобным, привычным, настоящим.
Гнедой жеребец дерется с белым жеребцом, отбивая табун. Мчатся лошади, развеваются хвосты и гривы, мелькают копыта. В табуне белого было столько-то лошадей. Гнедой угнал столько-то лошадей. Сколько лошадей осталось у белого жеребца?
Люди переселяются из зимников в летники. Они угоняют с собой столько-то пегих и столько-то черных коров. Сколько всего? Но по пути три коровы, задрав хвосты, убегают от оводов в лес, пять остаются вылизывать солончаки у озера. Теперь сколько?
— На прекрасном лугу Киэлимэ, отобранном советской властью у богачей и переданном бедноте, — медленно сообщает Никита условие задачи, — Василий Тохорон накосил за день столько-то копен сена, Иван Малый — столько-то, Андрей Бутукай — столько-то. Сколько копен сена накосили они втроем?
Задача тут же подвергается всеобщему обсуждению и незаметно превращается в событие из действительной жизни, очевидцами которого, конечно же, были все ученики.
— Андрей Бутукай столько не накосит, он же старый, — скажет кто-нибудь из ребят. — Ему бы надо сбавить.
— Зато Иван Малый накосит куда больше! — заметит другой. — Можно бы и накинуть ему.
И когда внесены все поправки, класс приступает к решению.
В этом мире овеществленных чисел не обходилось и без драматических происшествий.
Городской купец-частник продал Роману Егорову десять аршин залежалого сатина по рублю за аршин. А Роман Егоров стал сбывать этот товар отсталым людям, до сих пор не вступившим в кооператив, да брал вдвое дороже. Одна женщина купила у него шесть аршин и все приговаривала: «Вот это материя! Куда там кооперативная!» Она сшила себе платье и немедленно отправилась в гости. А в дороге платье расползлось на ней. Сколько ее трудовых денег пропало зря?..
Наконец из города приехал инспектор, еще очень молодой, а потому напускавший на себя излишнюю суровость, бледнолицый человек.
— Вы какого метода придерживаетесь? — строго нахмурив жидкие брови, осведомился инспектор у Никиты, вызвав его в «настоящую» школу, где он остановился у Силиных.
— А что это такое? — простодушно спросил Никита.
Наступило неловкое молчание.
— Он не признает никакой методики, — криво улыбнулся Силин, отворачиваясь от Никиты.
— Как же можно без методики! — ужаснулся инспектор, тараща выпуклые серые глаза. — Учителей без методики не бывает.
— А вот у нас есть…
Инспектор вместе с Силиным побывал на уроке чрезвычайно смущенного и ставшего потому особенно громкоголосым и многословным Никиты. В присутствии начальства он старался спрашивать своих лучших учеников. При этом в его встревоженных лучистых глазах читалась откровенная мольба:
«Ну, дорогие, выручайте…»
Урок прошел сносно, но спустя несколько дней после отъезда инспектора молодого учителя вызвали на заседание улусного исполкома. Заранее ободренный сочувствием Матвеева и Сюбялирова, Никита почувствовал себя в атмосфере родных по духу людей. Он весело оглядел присутствующих и даже несколько вызывающе подался вперед, слушая инспектора, который требовал отстранить Ляглярина от преподавания.
— Не признает никакой методики, никакого плана! — возмущался инспектор. — Активно участвовал в коллективной драке, где одному ученику сломали руку… Обзывает людей бандитами, грозит расправиться с опытными педагогами… Уроки подменяет сплетнями из жизни своего наслега… Да и вообще человек еще весьма малограмотный.
— Я и правда малограмотный, это все знают! — кричал инспектору Никита, чувствуя одобрение и поддержку в улыбках и взглядах исполкомовцев. — Когда меня назначали, всем было известно, что я не профессор! Мне учиться помешали враги, в том числе и бывший белый офицер Силин, который и наговорил инспектору против меня… Я не дрался с учениками, а…
— Понятно! Садись, — оборвал его Афанас Матвеев и обратился к инспектору: — А ты знаешь, что этот парень всю войну красным бойцом был, а Силин — бывший бандитский офицер?
— Этого я не знаю, — проговорил инспектор, густо краснея. — Но это к делу не относится, Главное, что он сам-то еле грамотный…
— Еле грамотный! — едва ли не передразнил его Сюбялиров, потянув себя за ус. — Мы все еле грамотные или совсем неграмотные. Власть раньше была не наша, вот нас и не учили. А сейчас наша власть, и учатся уже наши люди. И Никита будет учиться. — Он неторопливо встал и, протянув руку с дымящейся трубкой в сторону инспектора, добавил: — А тебе, молодой товарищ, следует хорошо знать, у кого ты ночуешь, чей табак куришь и чьи слова слушаешь. Это всегда относится к делу. И не спеши снимать людей, это тебе не рукавицы. А то поснимаешь у нас всех еле грамотных красных людей и поставишь всех сильно грамотных беляков.
— Подумаешь, грамотные! Собаки!.. — победоносно бормотал Никита, выезжая после заседания исполкома на Талбинский тракт и мысленно обращаясь ко всем буржуям и бандитам. — А что, разве мы не можем выучиться? Погодите, скоро в сто раз грамотнее вашего брата будем…
— А ведь молодой учитель одолел и Силина и городского инспектора, — говорили в наслеге.
…После двух белобандитских нашествий телеграфную линию удалось пока восстановить только от Якутска до центра улуса. А дальше к Охотску торчали лишь пеньки от срубленных бандитами телеграфных столбов. Поэтому во всех особо экстренных случаях из улуса в наслег приходилось посылать нарочных. И вот однажды вечером в лютый январский мороз на взмыленном коне прискакал в Талбу покрытый инеем верховой. Он привез с собой весть о постигшем всю страну небывалом горе: умер Владимир Ильич Ленин.
В письме, которое доставил нарочный, секретарь улусной парторганизации Егор Сюбялиров и предулисполкома Афанас Матвеев поручали Никите сделать для жителей наслега доклад о Ленине, о великом друге и учителе Владимире Ильиче. Пусть Никита не отчаивается, говорилось в письме, пусть люди поймут, что, хоть и ушел от них мудрый вождь и отец, остались в рядах борцов славные его сыновья и что тяжесть утраты можно возместить лишь согласием, дружбой и геройством всех советских людей, бесконечной преданностью народа ленинской партии.
До сих пор все доклады, беседы и речи, с которыми приходилось выступать Никите в наслеге, были связаны только с радостными событиями и победами. Но как он скажет народу, что не стало Ленина, неужели сможет он обрушить на своих земляков весть о таком страшном несчастье? Нет, не хватит у него сил, разрыдается он при первых же словах…
— Я докладывать об этом не буду, — глухо заявил Никита, не поднимая склоненной на грудь головы.
— Но ведь тебе поручили… — начал было Гавриш.
— Не буду я такое докладывать!.. — Голос у Никиты дрогнул.
— Может, тогда вы возьметесь докладывать? — обратился Гавриш к случившемуся тут Силину, который до сих пор никакого участия в делах наслега не принимал.
— Могу, конечно, и я, — неожиданно согласился Силин после некоторого раздумья. Потом метнул в сторону Никиты насмешливый взгляд и, солидно крякнув, добавил: — Если, конечно, гражданин Ляглярин н а э т о т р а з почему-либо отказывается.
— Да, вы можете, — с нескрываемой ненавистью выпалил Никита. — Н а э т о т р а з вы охотно возьметесь!.. — И он уже выскочил было из избы, но в дверях, как нарочно, столкнулся с Павлом Семеновым и другими мужиками.
— Эй, погоди! Правда, что… — Стрекозьи глаза Павла были возбуждены любопытством и смотрели на Никиту нагло-испытующе и вместе с тем злорадно.
— А ты обрадовался? — прошипел Никита, подойдя вплотную к Павлу и уставившись в его стрекозьи глаза.
— Что? Кто? Вы слышите? — завертелся Павел. — Я жаловаться буду!
— Вижу, что доволен! У, гад! — Никита цепкими руками схватил оторопевшего Павла за грудь и стал трясти его изо всех сил. — Обрадовался!..
В это время вышел Силин.
— Силин, видишь, бьет!.. Я в суд подам!..
— Подай! Судись! Вы, бандиты, все рады нашему горю! — задыхался Никита. — Всех бы вас…
Остановившийся на минуту Силин только причмокнул губами и прошел дальше. А Никита оттолкнул Павла к стене и убежал к себе, обогнав все еще чмокающего и качающего головой Силина.
— Никита! Говорят, Ленин… — начал было Алексей жалобным голосом.
— Молчи!.. — сказал Никита. — Молчи, слышишь…
Он повалился на койку, обернул голову полушубком и беззвучно заплакал.
Все самое сокровенное и самое светлое в его жизни было связано с Лениным. Бесстрашно кидались в атаку красные воины, потому что имя его несли на своих знаменах, потому что образ его несли в своих сердцах. С именем Ленина на устах бесстрашно погибли русский Кукушкин, якуты Трынкин и Мончуков, украинец Тарапата. «Ленин!» — с восторгом кричали люди, проникаясь радостной решимостью на митингах. «Ленин!» — шептал человек, попав в самое тяжкое, казалось бы, безвыходное положение: замерзая в суровой тайге, умирая от жажды и голода, придавленный тяжелым горем или людской несправедливостью, И от одного этого слова появлялись сила в мускулах, ясность в голове и отвага в груди.
Теперь всего этого не будет… Навсегда померкло солнце, дающее свет и тепло простым, честным людям…
Потом пришло сомнение: а может, неправда все это, может, произошла ошибка или какой-нибудь недобитый бандит нарочно пустил этот слух — они ведь на такие дела всегда были горазды. С трудом, но все же можно поверить сообщению, что красные войска отступили по всему фронту, что землетрясение разрушило большой город, что вышедшая из берегов река затопила целую область. Все это могло быть на свете, но все это было поправимо. Снова красные войска перейдут в наступление и отбросят врагов прочь за пределы нашей земли, заново отстроится и станет еще краше разрушенный город, спадет наводнение, и люди обуздают реку, чтобы она больше не бушевала. Но такое несчастье…
Никита знал, что подлые враги несколько раз покушались на Ленина и даже тяжело ранили его. Но тогда Ленин выздоровел, — он не мог не выздороветь, согретый горячей любовью миллионов советских людей. Говорили, что он болен, утомился. Но все это воспринималось как небольшое облако, заслонившее временно солнечные лучи. А подует свежий ветер, развеет легкое облако — и опять засияет над миром солнце. Отдохнет, вылечится Ленин и вернется к работе, к великим заботам мудрого отца огромной семьи.
— Неправда! Это все враги выдумали! — Никита вскочил на ноги. — Я поеду в улус… — заявил он понуро сидевшему Алексею. — Утром придут ребята, скажи, что уроков не будет.
— Поезжай… Может, и в самом деле неправда это…
Матвеева в исполкоме не оказалось, он поехал по наслегам.
— О наших горестях, как и о наших радостях, говорить с народом мы сами должны, — хмуро сказал Сюбялиров, выслушав Никиту и пощипывая жесткий ус — Да, и о горестях тоже!.. Неужели ты думаешь, что люди уважают нас только потому, что мы говорим им приятное? Мальчик ты еще! — усмехнулся Егор Иванович. — От нас всегда ждут правды, какой бы она ни была суровой. А если мы сейчас позволим говорить врагам, то, конечно, они притворно будут нам сочувствовать: ах, мол, бедные большевики, ах, они теперь на краю гибели! Вот тогда-то и запутаются мысли у людей и силы их оставят. А врагам этого только и надо. Прямо не знаю, что с тобой делать… Преступно ты поступил, что от доклада отказался, плохо, что школу свою бросил. Но хорошо, что, запутавшись, сразу прибежал сюда. И навсегда запомни: не скрываем мы правду от народа! Ведь мы коммунисты. А это значит, дорогой мой Никита, чем труднее нам, тем крепче мы должны стоять за наше общее дело.
Он поднялся осторожно, словно боясь стука, отставил стул.
Встал Никита.
— Вот понимаешь теперь, что мы должны делать? — тихо произнес Сюбялиров, — иди докладывай. Иди, Никита!
И Никита поспешил в наслег. Теперь он стыдился своего малодушия. Как же это он, Никита, посмел отказываться от партийного поручения в такой момент, когда всю страну постигло великое горе!.. Воодушевить народ радостным сообщением легко. А ты сумей добиться того, чтобы люди и в горестях своих не растерялись, чтобы, понесши даже такую утрату, они стали тверже каменных талбинских гор, чтобы еще теснее сплотились вокруг родной партии.
Леса уже отряхивались от снега, пробуждались, приободрялись, и с каждым днем все шире и вольней размахивали деревья своими раскованными ветвями. Только стаял снег на южных склонах холмов и пригорков, как начали появляться первые весенние цветы — подснежники, похожие на беленьких тонконогих цыплят. Повеяло мягким запахом чабреца, бодрящим лесным ароматом. По всему наслегу уже можно было услышать рассказы о первых грачах, о жаворонках и других вестниках якутской резвой весны.
Страстный охотник, Алексей ходил теперь в школу из Глухого, где Егордан прошлой осенью поставил новую летнюю юрту и куда семья недавно переехала из Дулгалаха. При этом Алексей неизменно таскал с собой огромный отцовский дробовик. Ведь первая утка вместе со славой самого счастливого охотника в наслеге могла достаться и ему на пути между школой и домом!
А молодой учитель и Семен стали ночевать под открытым небом на бугорке возле школы, где стоял зарод принадлежащего наслежному совету сена.
Неугомонным весельчаком и проказником рос маленький Семен, подвижный человечек с быстрыми черными глазенками и материнским носом на смуглом круглом лице. Надует этот озорной человечек щеки пузырем, позыркает черными угольками глаз и вдруг, выстрелив губами, разразится таким заразительным смехом, что: и постороннему трудно удержаться. Сидя дома и даже не глядя в окно, он по мычанию безошибочно узнавал всех окрестных коров. Стоило вдалеке заржать какой-нибудь лошади, как он уже определял, кто едет.
Увлеченный горячим рассказом, он мог нечаянно назвать гостя обидным, насмешливым прозвищем и тут же, спохватившись, сломя голову вылететь из дому. А то еще затолкает под рубаху своего петуха и отнесет его на поединок с петухом самой Мавры Семеновой, причем обязательно будет вмешиваться в бой и помогать своему.
Никем не замеченный, он ухитрялся каким-то образом опередить своих старших братьев, тайком от него ушедших на охоту, и, к великому их изумлению, с диким хохотом неожиданно выскакивал из-за кустов уже в версте от дома. И ведь никакие уговоры и угрозы не действовали на него — не уйдет домой, пока не отдашь ему первую дичь, хоть куличка какого-нибудь, обязательно он должен вернуться с добычей.
Вот он лежит, обняв Никиту за шею, ласково прильнув к его спине, и развивает какие-то фантастические планы. Внезапно эта болтовня обрывается на полуслове, и только слышится легкое, ровное дыхание спящего крепким сном здоровяка. Теперь он уже не шелохнется до рассвета.
На слегка потемневшем небе появляются светлые звезды. Где-то лениво лает собака. Потом и она умолкает, и тишина расползается по земле все дальше и дальше. Веки у Никиты тяжелеют, постель становится мягче, теплей, уютнее.
Что такое? Кажется, едва лишь забылся сном, как уже проснулся. А в груди легкость и свежесть, словно только что пил прохладные сливки.
Блестящая, как лезвие наточенного ножа, полоска на востоке все ширится, будто откидывается там с неба серое шелковое покрывало. И звезды гаснут одна за другой. Потом прилетает всегда чем-то озабоченная трясогузка. Она садится на изгородь, покачивает своим длинным хвостом, кивает головой, поворачивается то одним, то другим боком. Она похожа на бойкую молодуху, которая оставила ребенка в люльке и молоко на огне и зашла на минуту к соседке за горстью соли. Ах, птичка-плутовка! Делает вид, что ничего не увидела, ко всему здесь безразлична, вот-вот улетит, а сама всему удивляется, все примечает, всем интересуется!
Старые лиственницы, по грудь скрытые обступившей их молодой порослью, начинают медленно раскачивать свои ветви. Потом просыпаются и молоденькие деревья, и вот уже радостно шумят кругом леса, и весенний теплый ветер нежно поглаживает по щеке.
Одна за другой возникают и устремляются в небо струйки дыма из труб окрестных избушек. Обрадованная собака подпрыгивает, норовя лизнуть в лицо первого человека, вышедшего встречать наступающий день.
Восточный край неба слегка подрумянивается, а потом вдруг как заалеет! Это невидимое еще солнце уже приветственно протягивает свои первые лучи, и тут радостно пробуждается земля, пробуждаются люди.
— Ух, холодно! — Семен поворачивается на другой бок и плотно прижимается к Никите.
Уж если он проснулся, сразу начнет ворочаться, то и дело поднимать голову, озираться по сторонам. А то вдруг как фыркнет, дрогнув всем телом.
— Ну, что там еще? — недовольно спросит Никита.
— Смотри! Мышка мышку за ухо укусила!
Ну как не любить такого человечка, который радуется всякому проявлению жизни на земле, всему на свете!
Проснувшись как-то тихим утром, Семен, сопя, высунул голову из-под одеяла и сразу весь чутко сжался. Потом он тихо подергал старшего брата за плечо и беспокойно зашептал ему на ухо:
— Никита, погляди!
— Что такое? — недовольно спросил Никита.
Он уже давно не спал, но ему не хотелось отвлекаться от своих мыслей ради какой-нибудь очередной новости, вроде той, что мышка укусила за ухо другую мышку.
— Гляди! Да ты погляди…
Под изгородью, играя мелкой рябью, собралась в большую лужу талая вода. За ночь она покрывалась тонким ледком. Сейчас у самого края ледяной корочки, распластав красные лапки и вытянув шею, сидел красавец селезень. Серая его подруга, доверившись бдительности спутника, беззаботно помешивала тупым клювом, роясь в рассыпанной вдоль изгороди сенной трухе, цвет которой почти сливался с ее оперением.
Братья замерли, словно зачарованные.
Но вот селезень еле заметно повел головой, глухо крякнул, и тотчас обе птицы разом взлетели. Мигом вскочили и братья.
А селезень, улетая за подругой, солидно покрякивал, как умудренный опытом человек, назидающий свою любимую молодую жену.
На протяжении двух дней молодой учитель и его братишки были самыми популярными людьми в наслеге. Каждый стремился подробно расспросить их, все им несказанно завидовали. Не всякому ведь суждено такое счастье — первым увидеть весенних уток.
С той поры ученики второго класса стали почти ежедневно выходить на экскурсии в лес, на поля. С песнями собирали подснежники, украшали цветами могилу Эрдэлира. Потом Никита читал взволнованным, притихшим ученикам речи Сталина «По поводу смерти Ленина» и «О Ленине».
— Клянемся и мы стать настоящими большевиками! — воскликнул, вскакивая, Кузьма Кыралыров.
— Клянемся! — повторили за ним остальные ребята.
Это был памятный день в жизни молодого учителя.
На экскурсиях Никита рассказывал об Октябрьской революции, о Красной Армии, о борьбе с белобандитами. Иногда, держа перед собой русскую книгу с короткими рассказами, он читал ее, тут же переводя на якутский и при этом свободно толкуя текст, отчего все русские классики становились в его пересказе ярыми врагами царя. В класс Никита возвращался с ребятами лишь на письменные уроки.
— Ты, видимо, избрал экскурсионный метод преподавания? — с ехидством замечал Силин, кривя рот и отворачиваясь.
— А разве этот метод запрещается? — спрашивал Никита с достоинством, хотя и не знал толком, существует ли вообще такой метод. — На свежем воздухе лучше, — добавлял он независимо.
Может быть, и не много дал молодой учитель своим питомцам в смысле овладения грамотой, но чувство горячей любви и благодарности к советской власти, как и горячую ненависть ко всем угнетателям, он определенно вселил в них. Конечно, во всем сказывалось отсутствие должного образования у самого Никиты. Например, к концу зимы он с ужасом обнаружил, что ответы на вопрос «что?» в именительном и винительном падежах далеко не всегда совпадают. А он-то всю зиму твердил ребятам, что это «все равно»! Пришлось склонение переучивать.
Никита всей душой полюбил самых способных своих учеников, но именно благодаря этому постепенно перестал замечать отстающих. Кузьму и Шуру, например, он спрашивал особенно часто и охотно, средних учеников — пореже, а слабых и вовсе не затруднял. Этак было спокойнее и ему, учителю, и самим отстающим ученикам, И к весне как-то неожиданно выяснилось, что способные ребята почти догнали по знаниям своего учителя, а слабые в общем просидели зиму зря.
Тем не менее Никита очень полюбил свою профессию. Если прежде ему хотелось учиться вообще ради знаний как таковых, то теперь он уже стремился к образованию, чтобы стать настоящим педагогом. И желание это с каждым днем становилось все сильнее и сильнее. Он начинал проникаться тем неповторимым чувством, которое испытывает учитель, когда к нему тянутся, перед ним раскрываются души маленьких граждан, когда у них в глазах появляются искорки радости познания, когда их лица озаряются светлой улыбкой постижения. Нет большего счастья на земле, чем давать людям знания. И об этом счастье он теперь мечтал неотступно.
Через несколько дней после приезда трех братьев домой на летние каникулы умер старый дед Дмитрий Лягляр.
Единственным признаком его тяжкого состояния было то, что он последние два дня не вставал с постели и, забываясь изредка коротким сном, начинал тихо стонать. А в остальном он свой недуг переносил легко и весело.
— Э, ничего у меня не болит, — бодро отвечал он всем. — Умираю-то я от старости, а не от болезни. Не цвести же, в самом деле, трухлявому дереву!.. Шумите, веселитесь, молодые, не глядите на меня…
В последний вечер старик попросил сына перенести его к огню и хорошенько протопить камелек. Егордан пододвинул к камельку стол, усадил отца спиной к огню и положил перед ним подушку.
— Погладь, старуха, спину-то, — просил дед, тихо склоняя голову. — Что-то она у меня стала будто кора засохшая.
Старуха ощупью подошла к деду и стала гладить его по спине.
Бабка Варвара ослепла еще до того, как Никита, вернувшись после разгрома пепеляевцев, перевез стариков от Романа Егорова к своим. Но она и сейчас казалась могучей и властной.
— Довольно, старуха! — неожиданно сказал дед громким, прерывающимся голосом и поднял голову. — Довольно!.. Эх, хорошо помирать в своей семье, перед своим очагом… Ну, прощайте, дети… Спасибо… — он мягко уронил голову на подушку и умер.
К началу сенокоса всем наслегом закончили постройку новой школы за Талбой-рекой.
В те же дни в сторону Охотска прошла партия связистов; они восстанавливали телеграфную линию. В Талбинском совете появился телефон, и первым позвонил сюда из Нагыла учитель Иван Васильевич Кириллов. Он сообщил, что его назначают заведующим новой Талбинской школой и что он послезавтра уезжает в город.
Аппарат верещал так громко, что слова учителя могли разобрать все, кто находился в помещении совета. Оказавшийся тут Федор Ковшов вырвал у Гавриша телефонную трубку и во все горло крикнул:
— Ты в город? Я с тобой! Поедем вместе! Подожди меня, завтра приеду! — И, шумно кинув трубку на рычаг, он побежал собираться в дальний путь.
Всю свою жизнь Федор Ковшов странствовал. Появлялся он в наслеге обычно не надолго, лишь проездом — то из Охотска в Якутск, то из Якутска в Охотск. Вдоль и поперек исколесил он необъятные просторы Якутии. Несколько раз побывал в Бодайбо, а как-то занесло его даже в. Иркутск.
Одно было непонятно — зачем он ездил. Ведь не был он ни торговцем, ни ревизором, ни подрядчиком, ни шаманом. И когда обращались к нему люди с этим вопросом, он отвечал:
— Да так просто, людей и земли посмотреть!
Словом, по единодушному мнению стариков, за весь век не выезжавших за пределы наслега и не ведавших, что делается за ближним лесом, Федор был человек непутевый, легкомысленный.
Он увлекался и интересовался решительно всем, но быстро остывал и бросал одно дело, чтобы вдруг загореться другим. Только вот гражданскую войну действительно он прошел от начала до конца. Кроме всего прочего, война, вероятно, пришлась ему по душе тем, что служба в армии была сопряжена с постоянными неожиданными перемещениями с места на место: «Сегодня здесь, а завтра там!»
Легко обворожив генерала Ракитина, Федор твердо решил, что его призвание — с пользой для дела гостить у генералов. Он горячо добивался и добился, чтобы его включили в «мирную делегацию», которую генерал Пепеляев немедленно арестовал, так что Федору пришлось посидеть под замком, пока Тайгу не освободили красные. Так и на этот раз не удалось ему как следует повоевать, что он считал главной неудачей своей жизни.
После войны, когда Ковшову перевалило за шестьдесят, он стал с грустью говорить о себе:
— Постарел, что ж поделаешь, далекая езда уже не под силу мне, годы не те…
Жил он этой весной у Федота Запыхи, вернее сказать — у Харлампьева (обидное прозвище было забыто), женившегося на языкастой бобылке Евдешке. Радовался и веселился Федор, будто наконец обрел счастье, которое всю жизнь искал. Высоко подняв руки и часто перебирая ногами, он кружился вокруг Евдешки и, смущая ее мужа Федота, зато веселя соседей, громко напевал:
Черная, подвижная и резкая, в самом деле походившая на цыганку Евдешка притворно возмущалась и кричала на старого чудака:
— Довольно тебе, не пыли!.. Словно петух ощипанный!
Федор громко хохотал, воздавая честь меткому языку Евдешки, а потом с жаром переводил содержание своей цыганской песни.
Но не долго длилась его оседлая жизнь. Узнав, что Кириллов едет в город, Федор сорвался с места и с непонятной поспешностью укатил вместе с ним.
Никита все лето пребывал в нерешительности. Поступать ему, молодому учителю и уже взрослому человеку, во вновь открывающийся шестой класс и ходить в школу вместе с малышами казалось неудобным. Да и материально это было бы очень трудно — учиться всем трем братьям. С другой стороны, остаться на преподавательской работе он мог лишь в том случае, если не найдут для Талбы настоящего учителя. А такое положение тоже не слишком его радовало. Все, кому Никита пробовал заикнуться о своей учебе, немало удивлялись:
— Как учиться? Ты ведь и так учитель!
Сюбялиров с Матвеевым звали Никиту в Нагыл, обещая подыскать ему там работу, которую можно будет сочетать с учебой в семилетке. Это было несколько лучше, хотя не исключало главного смущающего Никиту обстоятельства — учебы вместе с малышами.
Беспокойство Никиты росло с каждым днем, он старался заглушить это чувство весьма усердной косьбой на лугу, а в свободное время — чтением. Сначала, правда, читать было нечего. Хрестоматии Вахтеровых и Сахарова он уже знал чуть ли не наизусть, на какой странице ни открой, да и обтрепались они до неузнаваемости. Оставшаяся после Федора Ковшова единственная его книга «Капитанская дочка» была прочитана за одни сутки и тут же возвращена требовательной и непреклонной Евдешке.
Учитель Силин, ставший еще более угрюмым после назначения заведующим новой школой Кириллова, наотрез отказал Никите.
— Раздавать государственные книги в частные руки было бы нецелесообразно, — говорил он.
Но эти поиски «духовной пищи» неожиданным образом разрешились благоприятно, хотя и ввергли Никиту в новое замешательство.
— Агаша, сходи покажи ему ящик с книгами Ивана, — добродушно произнесла своим певучим голосом старуха Кэтрис, когда однажды Никита, зайдя к ней, пожаловался между прочим, что вот читать нечего.
Агаша вдруг почему-то смутилась. Она внезапно оборвала свою смешливую болтовню, вспыхнула, опустила голову и еле слышно прошептала:
— Покажи сама…
— Ну конечно, я помоложе, мне и рыться там! — проговорила старуха с легким укором. — Кажись, мы не впервые видим Никиту, не съест же он эти книги…
Агаша нехотя направилась вместе с ним в амбар и, как показалось Никите, с явным раздражением открыла там старый деревянный ящик.
— Ты чего так сердишься? — начал было Никита, но, глянув на ослепившие его сокровища, мигом позабыл и Агашу и самого себя.
Он кинулся к ящику и стал нетерпеливо вытаскивать книги. Пушкин!.. Некрасов!.. Тургенев!.. Чехов!.. А когда, очнувшись от тихого вздоха над ухом, Никита недоуменно оглянулся, он сидел с раскрытой на коленях книгой, где старый Тарас Бульба в широченных шароварах стоял, подбоченившись, перед своими сыновьями.
— Агаша, смотри-ка!
Никита поднес книгу к ее глазам, в полной уверенности, что Агаша сейчас же звонко расхохочется над невиданными штанами.
— Никита… Ты очень хороший, когда я тебя не вижу, а только думаю о тебе… — печально призналась Агаша, опустив глаза и не глядя на книгу. — Или… или, когда я вижу тебя только во сне.
— А я во сне всегда вижу, будто учусь, — со всем простодушием и искренностью сообщил Никита.
— Выходите скорей и закройте амбар, а то погреб оттает, — послышался снаружи голос Кэтрис.
Агаша быстро повернулась и выскочила вон. Оглушительно хлопнула тяжелая дверь, и Никита остался один во мраке среди бесценных сокровищ.
С этого дня Никита уже сам посещал амбар Кирилловых. Он клал в ящик прочитанную книгу и, взяв новую, незаметно уходил. Почему-то он очень боялся оставаться наедине с Агашей, хотя каждый раз, идя туда, давал себе слово смело, как и подобает мужчине, сказать ей: «Агаша, хорошо бы нам с тобой поговорить обо всем… Милая ты моя Агаша-Пегаша, пойми, мне ведь учиться надо…»
Возвращение Федора Ковшова из города не вывело Никиту из нерешительности. Федор рассказывал, что Иван Воинов уже год, как учится в центре в каком-то военном училище, что Виктор Бобров собирается в Москву в медицинский институт, а Майыс в этом году перешла на второй курс якутской фельдшерской школы.
В общем, выходило, что учились все, кроме Никиты да самого Федора Ковшова, что последнего и не очень-то огорчало. Торжественно поднимая палец кверху и любуясь своим четким русским выговором, Федор заключал:
— Тебе, Никита, надо учительствовать и заниматься самообразованием! Само-образо-ванием!..
Все сомнения разрешились в один прекрасный вечер к началу осени и самым непредвиденным образом.
— Слыхали? Приехал русский фельдшер! — донеслось до Никиты. — Да, да, вместе с учителем Иваном, говорят, приехал Виктор Бобров…
Никита, отбивавший в тени косу, забросил ее на крышу избы и, как был, побежал в центр наслега. Фельдшера и учителя он встретил на дороге. Они ехали в Кэдэлди, в семью учителя.
— Итак, мы с тобой, Никита, едем в город, — тут же объявил Бобров после взаимных приветствий.
— Как это в город? — удивился Никита.
— Дорогой товарищ Никита Ляглярин! Совет твоих друзей постановил, что ты будешь учиться в Якутском педагогическом техникуме. Все! Собирайся! А пока садись сзади.
Оказалось, что перед отъездом в Москву Бобров решил побывать в Талбинском наслеге, или, как он говорил, «выкупаться в Талбе-реке, попрощаться с друзьями, поохотиться, а заодно и забрать в город Никиту, прежде чем он успеет жениться».
Не чувствуя земли под ногами, бежал ликующий Никита от Кирилловых к себе.
— Здолово, Никита! — крикнул ему пятилетний сын Эрдэлира, просунув круглую головку меж колышков изгороди у новой юрты Гавриша Тукова, который усыновил мальчика.
— Здорово, Дмитрий Дмитриевич! — ответил Никита общему любимцу. — Я в город еду…
— Холосо! Гостинцев пливези!..
И Никита побежал дальше.
Еще издали он услышал доносящийся из юрты Федота Харлампьева чей-то гневный голос.
Когда Никита поравнялся с юртой, он узнал голос Федора Ковшова, который взбешенно кричал на кого-то по-русски.
— «Так ли исполняешь ты свою должность и господскую волю? — услышал Никита. — Я тебя, старого пса, пошлю свиней пасти за утайку правды и потворство молодому человеку. С получением сего, приказываю тебе немедленно…»
Никита подбежал ближе и заглянул в открытое окошко. Ковшов был один. Лицо его пылало негодованием. В одной руке он держал раскрытой свою неизменную «Капитанскую дочку», а указательным пальцем другой свирепо грозил кому-то.
Никита не выдержал и расхохотался. Старик вздрогнул, потоптался на месте, и, наконец, лицо его тоже расплылось в улыбке.
— А, здравствуй, Никита Егорович! Заходи, поговорим!
Он усадил гостя на табурет, повертелся вокруг, потом присел рядом и загремел:
— Ну, рассказывай, что нового!
— Да вот скоро в город еду.
— Что? — Федор вскочил как ошпаренный. — Что ты сказал?!
— В город, говорю, учиться. Тут ведь вместе с Кирилловым Бобров приехал. С ним и поеду.
— Так что же ты до сих пор молчал! — воскликнул Ковшов плачущим голосом и даже затопал от досады ногами. — Чего же ты молчал! Вот беда… Коня отпустил только что… Где они? У Кирилловых? Фу ты!.. — Он стремительно бросился к двери и уже со двора, не оглядываясь, добавил: — И я, пожалуй, с вами поеду… Тоже поеду в город.
— Зачем? Ты же недавно… — крикнул Никита, выбегая за ним.
Старик, уже пересекая двор, раздраженно махнул рукой:
— Хоть напоследок людей и земли посмотреть…
Целую неделю разъезжал Бобров по наслегу. Навещал друзей, охотился, купался в прекрасной Талбе. Побывал он и в новой школе, порадовался редким картофельным огородикам, с грустью посетил могилу Эрдэлира и место, где Лука Губастый расстреливал ревкомовцев.
За несколько верст провожали талбинцы трех всадников, уезжавших в город.
— Береги себя, сынок, — шептала Федосья дрожащим голосом. — Вот так и будете улетать от меня один за другим…
Она крепко обняла Никиту, прильнула щекой к его уже не по-юношески широкой груди, потом быстро отстранилась и слегка подтолкнула сына ладонями в сторону Боброва:
— Береги, Виктор, птенчика моего…
— До свиданья, Федосья, будь здорова, — ответил Бобров и протянул ей руку.
Среди босоногой детворы, воробышками облепившей изгородь, долго еще виднелась худенькая фигурка Федосьи, то и дело торопливо поправлявшей свои седеющие непокорные волосы…
— Что мне сказала твоя мать? — задумчиво спросил Бобров, поравнявшись с Никитой.
— «Береги, говорит, моего…» — Голос у Никиты вдруг дрогнул и осекся. — Говорит… — и он низко нагнулся, будто поправляя стремя с другой стороны.
— Понятно, — тихо сказал Бобров. Потом он придержал коня и крикнул Ковшову: — Эй, старина, ты-то чего приуныл? Спел бы!..
раздалась позади громкая песня.
Перед Никитой будто впервые открывались огромные озера, голубые воды которых терялись где-то на горизонте, бескрайняя тайга, обильные луга, обширные равнины. Всего этого он, казалось, раньше не замечал, а если и видел, то иным, прежним, не таким.
Стояла ясная, сухая осень. Солнце светило так ярко, что казалось будто на небе слегка подтаивало. Вся природа оделась в богатый разноцветный убор. На холмах резвилась детвора. Женщины в пестрых ситцевых платьях, с раскрасневшимися добродушными лицами спешили на работу. Они проходили с подойниками, с серпами, с граблями и смеялись без всякого видимого повода.
Отовсюду слышался веселый перестук молотков, бойко шуршали пилы, озорно топотали топоры.
Вдоль тракта, на отлогих пригорках, люди поднимали целину, корчевали пни на дымных расчистках, возили навоз.
Еще не было машин на просторах Якутии. Все та же вековая соха, простейший рычаг — дубина, лопата да топор. Но сами люди будто обновились, будто выкупались только что в чистой речке или сбросили с плеч тяжелую ношу. Все были приветливо озабочены и радостно возбуждены. Если прежнего крестьянина-якута не особенно трогало происходившее за пределами его наслега и доходившие оттуда вести воспринимались только как занимательная сказка, то сейчас он уже духовно сроднился со всей советской родиной, со всеми советскими народами.
Люди как будто стали и ростом выше и лицом добрее.
Это была счастливая, мирная пора, наступившая после победы над якутскими баями, над белыми офицерами, над генералом Пепеляевым. Каждый якут воочию убедился, что за его счастье, за его свободу не пощадили своей жизни славные сыны русского и других народов, и теперь он с уверенностью смотрел в будущее.
Путники делали версту за верстой, оставляя позади привольные поля и дремучие леса. Они огибали зеркальные озера, переезжали по гулким мостам, пересекали вброд бурные и смирные речки. И все было так красиво, так разнообразно, — каждая поляна имела свою форму, свои очертания, каждое озеро сверкало по-своему, каждый лес шумел на свой лад, и запах в лесу был какой-то свой, особенный, такой, что пятидневная беспрерывная езда с утра до поздней ночи с короткими привалами не утомила путников.
Иногда Федор пускал своего коня посредине и, поворачиваясь то к Боброву, то к Никите, запевал песни. Но то ли память его подводила, то ли быстро менялось у него настроение, только ни одну песню он не мог допеть до конца. Отрывки разных песен, как летящие весною на север стаи птиц, следовали один за другим, перемежаясь лишь небольшими паузами. Радостные сменялись печальными, вслед за потешной скороговоркой возникало нечто величественно спокойное.
Приподнимет Федор согнутые в локтях руки и, ритмично вздрагивая на седле всем корпусом, вдруг вспомнив:
Светлеет лицо у старика, он озорно подмигивает красавице из песни, и в глубине его светлых глаз мелькают смешливые искорки.
А то откинется назад, упрется обеими руками в задок Седла и затянет печально и грозно:
И холодные, прищуренные глаза, и дрожащие крапчато-желтые, как крылья коршуна; ресницы, и короткий с горбинкой нос, и выдающиеся скулы — все в нем сейчас выражает неподдельную обиду и закипающий гнев.
Или, уронив поводья, начнет он вдруг изгибаться то в ту, то в другую сторону и, балансируя широко разведенными руками с растопыренными пальцами, грянет свою давнишнюю песню:
И в голосе и в лице — молодой задор, дерзкая сила, радость бытия… Ну прямо не старик перед тобой, а восторженный юноша!
А то вдруг горе, прощание с жизнью накладывают холодную печать на его лицо. Сразу стянутся углы губ, появятся глубокие, старческие морщины, обозначатся мешки под глазами. И потянется мелодия, полная тоски и уныния.
Когда Бобров и Никита запевали «Смело, товарищи, в ногу» или «Варшавянку», Федор тоже подхватывал, но, исполнив один-два знакомых ему куплета, замолкал и погружался в раздумье.
Он интересно и красочно, хотя и вне связи, будто случайно вспомнив, рассказывал о каких-то страшных, но чаще всего благоприятно кончающихся случаях из своей скитальческой жизни. Тут были и встречи с медведями, и опасные переходы через бурные потоки, и снежные обвалы в горных проходах, и бураны в тайге. В его устах эти коротенькие рассказы так же внезапно обрывались, как и возникали.
Ехали они без всяких приключений. На протяжении всего пути до Лены только однажды произошло маленькое событие. В полдень на третий день Федор, ехавший впереди, свернул в сторону, к березовой роще, тихо ронявшей наземь трепетные червонные листочки.
— При-вал! — громко объявил он, как обычно.
Никита побежал за водой, Бобров стал собирать хворост, а Федор остался стреножить расседланных коней.
Когда Никита вернулся, старик стоял на коленях перед кучей валежника.
— Глянь-ка, как я костер развожу.
Он чиркнул спичкой, прикрыл пламя обеими ладонями, зажег кусочек бересты и сунул его в кучу хвороста. Вверх потянулся тоненький, будто гвоздик, синий дымок. Затем с одного бока словно высунулся маленький белесый зверек и быстро исчез. Потом эти зверьки стали высовываться сразу во многих местах. Замирая и опасливо оглядываясь, они наконец смело выскочили наверх, затанцевали, заиграли, кидаясь друг другу в объятия. И, обнявшись, все вырастали, охорашиваясь и пританцовывая. Затрещали сучья, от запаха дыма приятно защекотало в носу.
Однако Никита ждал чего-то особенного.
— Ты что показывал?
— Как костер разгорается…
Никита решил, что старик просто хотел посмеяться над ними.
А Федор, поглаживая свою лысеющую с висков голову с седыми короткими волосами, глядел на огонь и молча улыбался своим мыслям.
Бобров и Никита, полулежа в сторонке, тихо вспоминали, как по этой же дороге в зимнюю стужу тащилась длинная вереница беженцев и красных бойцов.
Потом Никита вернулся к костру и снял котелок с кипятком.
— Чай пить! — пригласил он спутников.
— Вроде всегда одно, а все-таки каждый раз по-новому… — начал Федор как бы нехотя. Он подошел и, медленно усаживаясь и развязывая свой узелок с провизией, продолжал: — Костер, говорю, каждый раз по-новому горит, как солнце восходит…
После чая он молча лежал на земле, ласково похлопывая и поглаживая ее ладонями. Потом перевернулся на спину, широко раскинул руки и, глубоко вздохнув, взволнованным голосом проговорил:
— И жизнь прекрасна, и земля, и небо… Я вот только вчера, кажется, был молодым и сильным, а сегодня, глянь — уже старый. Быстро!.. Неужто не будет меня вовсе, совсем испарится Федор, сын Оконона, будто никогда и не жил?.. Ну, хоть воробышком, хоть пчелкой бы жить после смерти, если уж никак нельзя опять человеком… Ведь что получается: умер человек — и ничего не осталось. Погас, как искорка.
— После человека остаются его дети, — солидно сказал Никита.
— А если нет у него детей? — резко спросил Федор, повернувшись к Боброву.
— Остаются его дела, которые полезны народу.
— Ну, а если и дел у него никаких не было? — Федор порывисто поднялся. — Если он, скажем, просто бродил по свету, сам не зная зачем?
— Ну, такой, правда, со смертью исчезает, — усмехнулся Бобров. — Такого и не жалко: пусть себе исчезает, коли жизнь свою прожил без пользы.
— Да?! — изумился Федор и стал задумчиво крутить козью ножку.
Он не спеша прикурил от уголька, затянулся едким дымом махорки, надолго закашлялся. Потом подбросил в потухающий костер остатки валежника. Вновь вспыхнуло пламя.
— Хорошо ведь, а? — просящим голосом обратился старик к Никите.
— Что? — не понял Никита, собиравший пожитки.
— Да вот… костер…
— Хорошо, — довольно равнодушно согласился Никита.
— «Хорошо»! — передразнивая его, прогнусил Федор. Сухое лицо старика выражало нескрываемое негодование, его светлые глаза блестели холодным огнем. — Ну, ни малейшего чувства! И откуда только берутся такие… такие толстокожие ребята?
— Откуда? А ты того, Федор Афанасьевич, не понимаешь, что перед нашими Никитами зажглись другие огни.
— Какие же это другие?
— Зовущие их вперед, к свету и счастью, вместе с народом… А у этого костра попил чайку в пути — и дальше.
Старик, печально сутулясь, пошел за конем.
Никите стало жалко старика. Хотелось сказать ему: «Я все понимаю и чувствую красоту костра у дороги, под березами с трепещущими червонными листьями… Но не сидеть же мне здесь, любуясь им. Мне надо спешить дальше, вперед!»
Когда седлали коней, Федор долго нянчился со своим старым белым иноходцем, все гладил и похлопывал его, расчесывал ему гриву и хвост и при этом что-то невнятно бормотал. Потом вывел коня на дорогу и уже собрался было занести ногу в стремя, но внезапно раздумал и вернулся. Он опять привязал коня, опустился, перед ним на колени и стал хлопать ладонью по его животу и бокам.
— Это зачем? — спросил подъехавший Никита.
— Овод, разбойник!
Движения старика участились. Он охотился за оводом, который то отлетал, то вновь приближался. А конь сторожко приподнимал уши, обмахивался хвостом и мотал головой.
— Смотри, Федор Афанасьевич, лягнет…
— Не лягнет, друг, не говори пустое! Лошадь не хуже человека понимает заботу!
Старик азартно гонялся за оводом и вовсю размахивал руками. А овод как бы дразнил его и не отставал от коня, каждый раз садясь на новое место. Конь приседал на задние ноги и так сильно натягивал поводья, что трещала изгородь.
— Эй, осторожнее! — крикнул Бобров.
Старик поджал губы, промычал что-то и с еще большим рвением принялся ловить неугомонное насекомое. Наконец ему удалось сбить овода. Тем бы дело и кончилось, но Федор стал разыскивать своего поверженного врага, шаря в густой траве.
Поиски его все-таки увенчались успехом, и он протянул Никите ладонь:
— Вот он, посмотри-ка… Большое скотине мучение от этого разбойника!
Тяжело поднимаясь с земли, старик ласково схватил коня за ляжку. Конь вздрогнул всем телом и брыкнул задними ногами, от чего Федор отлетел в сторону, несколько раз перевернулся и остался лежать у дороги, как сноп соломы. А конь лишь махнул хвостом и спокойно обернулся, будто желая убедиться, далеко ли отбросил старика.
Никита с криком ужаса подбежал к Ковшову и посадил его. Прибежал и побледневший Бобров.
— Не пугайтесь, — глухо простонал старик. — Хорошо еще, что близко был: не копытами, а голенями оттолкнул только… Встать помогите…
Дрожа всем телом, Федор поднялся, шатаясь, дошел до лошади и с трудом взобрался на седло. Он поехал шагом впереди.
Когда прошел первый испуг, Никита даже стал пофыркивать, а старик несколько раз обернулся, потом остановил коня, поджидая спутников, и вдруг, жутко скривив рот, закатил глаза. Голова его склонилась к плечу, и он расслабленно замотал ею.
— Стоял бы я чуть подальше, так он бы мне всю челюсть раздробил… Я его, дурака, от овода спасал…
— Да ведь овод не жалит в эту пору! — заметил Бобров. — И спасать нечего было.
Никита не выдержал и глупо расхохотался. А старик болезненно сжал губы, и в его светлых глазах появились слезы. Он был похож сейчас на незаслуженно обиженного ребенка.
— Всю жизнь со мной так, — произнес он горестно. — За добро мне всегда злом отплачивали, в грудь лягали… А тебе вот смешно, Никита.
— Так ведь овод не жалит в это время, — мягко повторил Бобров. — Конь-то боялся не его, а тебя, Федор Афанасьевич. И пострадал ты напрасно. — Потом, строго взглянув на фыркающего Никиту, он добавил с упреком: — Это скорей печально, нежели смешно.
Старик как-то обмяк после этого случая, стал задумчивым и молчаливым. Спутники всячески старались втянуть его в общую беседу и чаще обычного запевали песни. Казалось, Ковшов и сам хотел вернуть себе былую беспечность, иногда он пытался разговаривать и даже шутить, но быстро и надолго умолкал. А Никита от этого все больше и больше чувствовал себя виноватым.
На следующем привале Бобров, нарушив затянувшееся молчание, неожиданно спросил:
— Никита, помнишь ты некрасовского «Школьника»?
— Конечно! — воскликнул Никита и с удивлением уставился на Боброва.
Как же могло быть иначе, если он, что называется, вырос вместе с этим «Школьником»! Никита забыл, где и когда он впервые прочел это стихотворение, сразу ли полюбил и понял его или медленно, с годами, раскрывался перед ним его ободряющий смысл. Но оно навсегда вошло в его сознание, и ему почему-то казалось, что это должны были знать все.
— Может, прочтешь? — попросил Бобров и, видя нерешительность Никиты, добавил: — Я, видно, забыл уже.
Никита, волнуясь, начал читать.
от души уговаривал он маленького, робкого и такого родного ему оборванного мальчонку, каким еще совсем недавно был он сам, Никита.
старался он побыстрее кое-как выговорить эти две непонятные ему строки, чтобы, взмахнув рукой, отчетливо произнести следующие, близкие и дорогие:
Всегда он не любил это иглистое и непонятное слово «поприще», зато дальше все было опять ясно и просто:
— Да, Никита, нам с тобой есть за что любить родную Русь, — задумчиво произнес Бобров. — А ведь ты неплохо читаешь… Как-то незаметно вырос ты, брат!
Никита, ободренный похвалой, прочел еще пушкинский «Зимний вечер».
— Хорошо! — сказал с улыбкой Бобров. — Только с ударениями не всегда у тебя ладно. Ведь не «си́ница» за морем жила, а «сини́ца».
— А ну, еще! — попросил Федор, безуспешно стараясь развеселиться.
И Никита прочел «Мартышку и очки», «Утопленника» и еще несколько стихотворений.
— А я вот ни одного не помню, — грустно сказал Федор, вставая. — Что ж, поедем…
После этого стихи читали не только на каждом привале, но и в пути. Превосходно читал сам Бобров задумчивые, сердечные и неиссякаемо бодрые стихи русских поэтов.
— А я вот ни одного не помню, — все сокрушался Федор и лишь изредка присоединялся к пению.
Наконец в сумраке осеннего вечера перед путниками открылась бескрайняя серебряная равнина Лены. За рекой блестели бесчисленные огоньки невидимого города, словно кто-то густо рассыпал их по берегу.
У Никиты забилось сердце, по телу пробежала теплая волна.
Спускаясь с горы, путники будто плыли высоко в тумане. И казалось, что если пустить скачущего коня с поворота прямо на запад, то он одним прыжком очутится на том берегу, среди бесчисленных огоньков.
Вот и родной красный Якутск, город, который советские люди всех национальностей отстояли от врагов.
Заехали они к старикам Насыру и Рахиле, у которых опять жил Бобров. А на другой день Виктор Алексеевич повел Никиту в педтехникум.
Директор техникума, высокий, худощавый старик с пышными седыми усами, поминутно поправлявший нацепленные на нос маленькие очки в железной оправе, встретил Боброва как старого знакомого. Весело поглядывая своими по-детски чистыми и живыми голубыми глазами то на Боброва, то на смущенно остановившегося в дверях Никиту, он слушал доводы Виктора Алексеевича о необходимости зачисления Никиты в техникум.
— Ну и прекрасно! Замечательно! — неожиданно сказал директор и быстрым движением руки сдвинул очки на лоб. — Заявлений у нас в два раза больше, чем мы можем принять… Пусть сдаст конкурсные экзамены. Все зависит от степени подготовленности.
— Александр Петрович, я надеюсь, что товарищ…
— Ах, надеетесь! Ну и прекрасно, замечательно! Пусть подает заявление… на первый… да, на первый подготовительный курс. Желаю успеха! — Старик широко улыбнулся Никите и кивнул головой с такой энергией, что очки его вдруг оказались на месте. — Это хорошо, что вы и красный партизан, и учитель, и комсомолец. Очень хорошо! Замечательно! Но мы смотрим и на знания. — Старик поднял удивительно длинный и прямой указательный палец. — На знания, дорогой товарищ!
Три дня подряд Никита сдавал экзамены.
— Есть! — кричал он, вбегая в дом и называя сданный сегодня предмет.
— Вот хорошо! Молодчина! — радовались друзья.
— Приняли на второй подготовительный! — крикнул Никита, врываясь в дом на четвертый день. — Сказали, что мне первого подготовительного мало!
Бобров крепко обнял Никиту:
— Ну, поздравляю, родной! Сейчас напишем заявление насчет стипендии, отнесем, договоримся, а потом и я смогу ехать спокойно!
Он отступил на шаг, поднял руку и, громко прочел:
Через день он уехал в Москву.
Заспешил к себе в улус и Федор Ковшов, неизвестно зачем прибывший в город.
Ночью накануне его отъезда Никита проснулся от легкого толчка. В густом мраке лишь смутно белели контуры маленьких окон. Но вот его уха коснулось теплое дыхание. Старик звал тревожным шепотом:
— Никита! А Никита!..
— Что? — спросил Никита, быстро приподнявшись на локте.
— Вот что, Никита, решил я тебя спросить…
— О чем?
— Я… меня… Нет, не так!.. Ну вот, скажи, ты бы когда-нибудь мог назвать меня, имя мое вспомнить?
— Как это?
— Не понял ты, видно, да? Я-то ведь скоро уже того… сверкнула искорка и погасла. Болтал я всякое и думал в жизни о многом, а о том, чтобы след после себя оставить, так и не догадался… Страшно ведь: был человек — и нет его. Хотел я просить тебя: вот когда начнешь после рассказывать людям… или там писать вздумаешь, если образование получишь… так ты только скажи: «А то еще был там и Федор Ковшов, сын Оконона…» Чтобы люди знали, что жил, значит, еще и такой человек… Пока живешь — веселишься, радуешься, печалишься, ругаешься. А потом хлоп — и нет тебя!.. Страшно ведь. Видно, приметы какие-нибудь должны оставаться от того, что жил человек когда-то на свете…
Неиссякаемая его привязанность к жизни глубоко взволновала Никиту. Он обнял старика и горячо шепнул:
— Хорошо! Обязательно! Обо всем расскажу…
И тут же заснул крепким сном.
Никита пришел на первое общее собрание студентов педтехникума, где должны были рассматриваться заявления о стипендиях. Студенты рядами ходили по широкому коридору второго этажа и громко пели:
Никита долго стоял у лестницы, вслушиваясь в знакомые слова песни о гордо погибающих коммунарах.
— Ляглярин!
Никита оглянулся. Перед ним стоял низенький краснолицый Вася Сыгаев.
— Как ты сюда попал? — насмешливо оглядывая Никиту с ног до головы маленькими серыми глазками, удивленно спросил Сыгаев. — Учиться, что ли, приехал?
Они постояли, вглядываясь друг в друга, словно не веря своим глазам.
— Думаю учиться, если дадут стипендию.
— Дадут, конечно! — воскликнул Вася. Он усмехнулся, подмигнул и добавил: — А не дадут, так сами возьмем! Мы, нагылские, народ отчаянный, друг за друга горой! Вот увидишь… Давай походим.
— Нет, я постою.
— Петя, а Петя! — крикнул Вася кому-то и примкнул к ребятам.
И вот он уже идет в одном ряду с Петей Судовым, двумя незнакомыми Никите парнями и какой-то девушкой. Все они были хорошо одеты. Поравнявшись с Никитой, Вася толкнул Петю локтем и кивком головы показал на него.
В это время зазвонил колокольчик. Они оба подскочили к Никите и, подхватив его под руки, увлекли на собрание. Там Петя и Вася усадили своего земляка между собой.
Председательствовал на собрании широкогрудый и медлительный молодой человек в простых торбасах и сатиновой косоворотке, перетянутой широким ремнем. Председатель, которого, как потом узнал Никита, звали Павлом Тарасовым, не спеша читал одно заявление за другим, спрашивая каждого претендента на стипендию, хочет ли он что-нибудь добавить к своему заявлению. Потом он ставил вопрос на голосование, подсчитывал голоса и объявлял результат. Его решительное с бронзовым отливом лицо было сурово, а светлые брови все время хмурились.
Каждый раз, когда Тарасов брал новое заявление, у Никиты больно сжималось сердце. Он боялся, что до него не дойдет очередь, как уже объявят, что больше стипендий нет.
Беспокойство его все росло и росло. «А есть ли там мое заявление, — думал он, — может, его просто потеряли?»
Люди выходили в коридор покурить, заходили обратно, а Никите казалось, что стоит ему только выйти за дверь, как назовут его фамилию. А раз его не будет, то ему наверняка откажут. Поэтому он готов был сидеть хоть до утра, но перестал прислушиваться к выступлениям и не интересовался результатами голосования. Он был целиком поглощен своими мыслями и тихонько бормотал слова, которые хотел сказать, когда придет его очередь.
— Судов Петр! — объявил председатель.
Услышав знакомую фамилию, Никита насторожился.
— Студент второго курса, — продолжал Тарасов. — Сын учителя. Середняк. Круглый сирота.
Никита опешил от изумления. «Вот так ловко! — подумал он. — Как будто все правильно, а все-таки не так. И сын учителя, и сирота… Но каков был этот отец-учитель — Михаил Михайлович Судов! И каков сам сын — круглый сирота!»
— Давай мне! — неожиданно не только для собрания, но и для самого себя закричал Никита и вскочил с протянутой к председателю рукой.
Зал содрогнулся от хохота.
— А что давать-то? — крикнул кто-то.
— Человек просит стипендию! — громко и весело объявил Сыгаев, вызвав новый взрыв хохота, и потянул Никиту за рукав. — Садись, садись, Никита!
Никита сел, растерянно оглядываясь, очень смущенный и обиженный.
Судов низко опустил голову и еле слышным голосом отказался от дополнительного слова.
— Степан Булочкин хочет сказать, — объявил председатель.
На сцену вышел высокий худой паренек. Он засунул руки в карманы старых галифе, широко расставил длинные ноги, но тут же выдернул правую руку и, размахивая ею перед собой, заговорил страстно и сердито, но в пользу Судова.
Из зала послышались недовольные выкрики. Булочкин остановился и протянул к собранию костлявую руку.
— Обождите! — закричал он и сам смутился от собственного крика. Потом он низко поклонился, широко развел руками и мягко проговорил: — Простите меня, пожалуйста… Судов, значит, вообще прекрасно учится. К тому же Судов таковой сирота, сын покойного учителя, умершего за дело народного просвещения. Да и вообще… По-моему, стипендию ему надо дать! — и он энергично ткнул кулаком в сторону Судова.
Кончив речь и спускаясь со сцены, Булочкин сразу подобрел и успокоился, словно сбросил с себя тяжелую ношу. Исчезли красные пятна с его бледного лица, холодные глаза сразу приятно заулыбались.
— Ефрем Сидоров!
Молодой человек с нежно-розовым девичьим лицом и лучистыми глазами медленно оглядел зал. Нахмурив брови, он расстегнул верхнюю пуговицу широкой толстовки и стал быстро-быстро говорить, захлебываясь словами:
— Я не присутствовал при смерти отца Судова и не знаю, когда и за что он умер, и вообще не знаю, кто он был. Но то, что Судов гораздо богаче своего ходатая Булочкина, в этом я не сомневаюсь. В прошлом году Судов перед всеми хвалился, что проиграл на бегах триста рублей. И вообще каждое воскресенье он разъезжает верхом на своем коне, как правило, подвыпивший. Мы с ним на одном курсе, и я не могу сказать, чтобы он был хорошим товарищем и уж так прекрасно учился. Откуда такие сведения у Булочкина, не знаю…
Оратор говорил все быстрее и громче, — казалось, он изо всех сил старался сдержать поток собственных слов, но слова не подчинялись ему и вылетали непроизвольно. Но вот он внезапно остановился и соскочил с трибуны, будто обрадовавшись тому, что ему все-таки удалось сдержать волну своего красноречия.
Подсчитав голоса, председатель, к большому удовольствию Никиты, сообщил:
— Судову отказано! — и взялся за следующее заявление.
Сыгаев нагнулся к Никите и тихо спросил:
— Товарищ Ляглярин, ты как — «за» или «против» Судова хотел выступить?
— Конечно, против! Сын бандита и сам бандит… Известный богач — и стипендию просит! Не стыдно ему!
— Во-первых, советская власть простила ему все это и забыла. И за такое оскорбление можно в тюрьму попасть. А во-вторых, разве хорошо будет, если все стипендии разберут люди из других улусов?
— Лишь бы советские люди получили, бедняки…
— Вот как… Так ты и против меня выступил бы?
— Конечно!
Опять люди вставали и что-то говорили. Часто поднималось множество рук, председатель объявлял решение собрания.
— Сыгаев Василий! Студент второго…
Вася быстро вскочил и, прервав Тарасова, торжественно заявил:
— Полагая, что тут есть люди более нуждающиеся, я попробую эту зиму прожить как-нибудь без стипендии. Я забираю свое заявление обратно. — И он гордо уселся под одобрительные хлопки.
Собрание продолжалось.
Долгожданное всегда приходит неожиданно.
— Ляглярин Никита!
Никите показалось, что председатель чересчур громко объявил его фамилию. Он вскочил было, но тут же уселся обратно и притаился за чужими спинами. Гулко заколотилось сердце, стало трудно дышать.
— Образование — пять классов. Учитель. Участник гражданской войны. Батрак. Здесь Ляглярин?
— Здесь, здесь он… — Вася Сыгаев встал и указал на Никиту: — Вот! Вот он!
— Скажешь, что-нибудь, товарищ Ляглярин?
— Товарищи!.. — Никита поднялся и вдруг забыл все слова, которые с таким волнением готовил. — Я… Просьба моя к вам, товарищи… Если вы мне, товарищи, не дадите стипендию, то я…
— Грозишься ты, что ли? — послышался бойкий и насмешливый голос Васи Сыгаева. — Надо просить, а не грозиться.
По залу прошел легкий смешок, председатель тренькнул колокольчиком.
Никита рассердился, но сразу же успокоился и заговорил цветистыми фразами заправского улусного оратора:
— В течение многих томительных лет я не переставал стремиться к образованию. Теперь вот я оставил в улусе любимую работу учителя, оставил старых и больных родителей, двух родных братьев и одну маленькую сестренку…
— А сестра — не родная? — громко спросил кто-то. Зал разразился смехом.
— Родная и она, но… Дед мой и отец мой батраки. Об этом прекрасно знает фельдшер Виктор Бобров… Правда, он уехал в Москву… Если вы дадите мне стипендию, вы к свету меня вытянете, а нет — так во тьму загоните… Приехал я за триста верст…
Никита начал входить во вкус. Далее он собирался рассказать, как он был рад тому, что советская власть открыла в Нагыле интернат, ему хотелось сообщить, как он хорошо учился в пятом классе после трехлетнего перерыва и как помешали всему бандиты, против которых он два года сражался.
Но ему не удалось всего этого сказать. Его прервали.
— Дать! Дать ему стипендию! — послышалось с разных сторон.
— Я этого товарища знаю очень давно, — неожиданно заговорил с места Вася Сыгаев. — Я учился с ним вместе в церковноприходской школе. Помню, учитель привел в класс вот такого… — Вася низко нагнулся и показал, каким маленьким был Никита, — оборванного и грязного мальчишку. Одним словом, родители у него были совсем почти нищие… Живы, значит, еще у тебя родители? — покровительственно бросил Вася, взглянув на Никиту, и, не дождавшись ответа, продолжал: — Потом, в тысяча девятьсот двадцать первом году, он учился в Нагыле. У него тогда даже рубахи не было. Очень способный человек… Одним словом, прошу не думать, что я поддерживаю его как земляка и старого друга. Надо ему стипендию дать.
— Дать, дать!
— Я против! — поднялась впереди чья-то белая рука.
— Говори, Григорий Никитин!
Вышел хорошо одетый, красивый молодой человек в роговых очках и в надвинутой на лоб пестрой волосяной шляпе.
— Эй, шляпу, шляпа! — закричали отовсюду со смехом.
Никитин не спеша сиял с головы шляпу и начал говорить.
Белое лицо оратора, обрамленное вьющимися черными волосами, было очень красиво. Высокий нос с горбинкой и живые черные глаза за очками придавали ему дерзкий вид.
Плавно жестикулируя, Никитин спокойно и уверенно подбирал слова. Он будто прислушивался к своему звонкому голосу, щеголял безупречным знанием русского языка и явно восхищался собой.
— Я все-таки против. Если этот товарищ был учителем, то я полагаю, что он подкопил достаточно денег и может эту зиму учиться без стипендии. Жены и детей у него, я думаю, нет? Одет? Ну, одет неважно. А в том, что он так уж культурен и способен, как говорил здесь Сыгаев… м-да… Ну, я не знаю… — И красавец покинул трибуну под неодобрительный гул собрания.
«Эх, вот не дали мне договорить, поэтому люди не поняли, как нужна мне стипендия!» — досадовал Никита.
— Стипендия Ляглярину назначается! — прозвучал голос председателя после голосования.
Никита выскочил из зала и забегал взад и вперед по коридору, чуть ли не налетая на людей. Потом он почему-то начал рывком открывать двери и заглядывать во все классы. Сладко замирало сердце, легко кружилась голова. Вдруг, без всякой надобности, он бросился вниз по лестнице и на повороте чуть не сбил с ног человека в сером пиджаке, медленно поднимавшегося ему навстречу. Тот держал в руках свернутую в длинную трубку бумагу. Человек громко охнул и, оберегая свою ношу, прижался к стене. Никита пронесся мимо и влетел в кабинет директора.
Директор сдвинул очки на лоб и вопросительно посмотрел на Никиту.
— Стипендия! — выкрикнул Никита.
— Стипендия? А вот там, наверху, собрание. Вы подавали заявление? Как фамилия? — Рука директора потянулась к какой-то папке.
— Дали! Дали мне стипендию! — И Никита ударил себя в грудь. — Спасибо!
— Ах, вам уже назначили! Ну и прекрасно, замечательно! Поздравляю вас… — Ласково улыбаясь, директор приподнялся, но Никита уже выскочил в коридор.
Он влетел в маленькую комнатку, где висела одежда студентов и где он сам обычно оставлял в дни экзаменов свое пальтишко. Повозился там, уронил чьи-то пальто и шапки на пол, потом, обнаружив, что его шапка болтается у него за спиной, выбежал из здания. Он несся куда-то, быстро пересекая улицы и кварталы, он готов был броситься любому встречному на шею и кричать во все горло: «Мне стипендию дали! Буду учиться!» Ну, а если бы Никита встретил сейчас знакомого человека, ом и кричал и пел бы ему о своей радости.
Набегавшись и немного успокоившись, Никита вернулся в техникум. Он не спеша разделся в маленькой комнате, повесил сброшенные им на пол пальто и шапки и, стараясь держаться солидно, поднялся на второй этаж, откуда доносился гул многолюдного собрания. На стене уже висела огромная стенгазета, у которой толпились студенты. «Добро пожаловать!» — приветствовала газета во всю свою ширину.
— Товарищ, ты не сумасшедший? — деловито спросил Никиту человек в сером костюме, со слегка косящими глазами.
— Не-ет… — поразился Никита. — Почему?..
— А я думал, что ты сумасшедший. Ты так мчался по лестнице, будто за тобой сто чертей гнались. Чуть не задавил меня вместе с газетой и даже не извинился.
— Ах, это ты сделал!.. Как здорово! — Никита ринулся к газете, растолкал людей и, нагнувшись, прочел: «Ответредактор Прокопий Данилов». — Товарищ Данилов! — крикнул он, подскочив к человеку в сером костюме. — Меня зовут Никита Ляглярин, и мне вот сейчас дали стипендию!
— Так ты это, значит, от радости летел? Хэ-хэ! Ну, молодец! Ничего, поздравляю! — и Данилов пожал Никите руку.
В тот же вечер Никита с рогожным кулем за спиной и постелью под мышкой ввалился в интернат. В комнатах рядами стояли кровати. Их было очень много, а людей совсем мало, так, кое-где, сидели и разговаривали по два-три человека.
Никита молча уселся на одну из кроватей. К нему подошел, будто собираясь с ним поздороваться, красавец Григорий Никитин, который считал, что Никите не следует давать стипендию.
— Товарищ, ты почему расселся на моей кровати? — возмутился он.
Никита встал и пересел на соседнюю койку.
— И вещи свои убери отсюда, — продолжал тот строго.
— Эй, эй, нельзя на чужую постель садиться! — крикнул кто-то с другого конца комнаты.
Это был, видимо, хозяин той кровати, на которую пересел Никита.
Никита схватил вещи, вышел в коридор, ткнул их в угол и вдруг почувствовал, что ему тесно, да, нестерпимо тесно от этого простора… Лучше бы толкотня, давка, суета вокруг солдатского костра, когда в лютую январскую ночь, обжигая руки и морщась от едкого дыма, оттаскиваешь горящие бревна, разбрасываешь тлеющие поленья и, быстро застилая еще дымящуюся землю заранее заготовленными ветвями, валишься спать, зажатый с обеих сторон такими же бойцами, как ты сам. Эх, как тепло бывало тогда и как свободно! А тут даже посидеть-то на кроватях не дают, брезгуют, чистоплюи проклятые!
И стало так пусто, так одиноко, так тоскливо!
Никита долго слонялся по коридору, выкурил много махорки, потом собрался спать. Он нашел в темном углу расшатанный и, по-видимому, такой же, как и он сам, никому здесь не нужный, старый топчан, приставил его к стене, расстелил постель, снял торбаса и улегся на рогожный куль, головой к входной двери. Он долго не мог заснуть, хотя и лежал с закрытыми глазами. А когда задремал, то услышал возле себя шепот:
— Кто это? Почему он здесь спит?
— О, да ведь это «учитель»! Помнишь, он еще говорил: «Имею двух родных братьев и одну маленькую сестренку».
И кто-то громко фыркнул, едва сдерживая смех.
— Тише! Пусть спит.. Он батрак.
— Батрак? А может, и сын князя, кто его знает!
— Чудак ты! Видно же!
Никита не вытерпел, кашлянул и повернулся к стене. Заскрипел топчан.
Досада и зло разогнали сон.
«Сын князя»! А настоящий-то внук князя и настоящий бандит чувствует себя здесь у вас хозяином! «Ты как сюда попал?» Удивился, гад, появлению батрака в советском техникуме! Эх!..»
Тихо засыпало общежитие. И вдруг распахнулась дверь. Лицо Никиты обдало холодным воздухом. Коридор наполнился оживленными, веселыми голосами.
Шум, говор, песни, струя холодного воздуха — все это почему-то напомнило Никите весеннюю воду, прорвавшую запруду. Это была его родная стихия, и ему захотелось вскочить и завертеться вместе с этими неуемными ребятами.
Все комнаты по обеим сторонам коридора наполнились людьми. Оказывается, это комсомольцы вернулись с собрания. Много народу собралось и в той комнате, что была напротив Никиты.
Откуда-то появился Ефрем Сидоров, тот парень, что выступал против Судова. Он ворвался в самую гущу ребят, расстегнул толстовку и громко запел, размахивая руками:
На какое-то мгновение все замерли — кто с кружкой воды, кто с раскрытой книгой в руках, кто не донеся кусок хлеба до рта, — а потом дружно подхватили песню:
Нежное лицо Ефрема напряглось и покраснело, он озорно поглядывал своими лучистыми глазами и пел, дирижируя хором.
От одной песни ребята переходили к другой. Они пели о том, как на го́ре всем буржуям раздуют революционный пожар. В песне так прямо и говорилось:
А следующая песня звала к светлой, счастливой жизни:
Из боковой комнаты неслышно вышел человек в простых коровьих торбасах с туеском в руке. Это был Тарасов, председатель сегодняшнего собрания. Он прошел мимо Никиты, остановился около дверей чулана, поднял туесок и тоже запел. Его сильный и чистый голос раздвинул все остальные голоса и полился дальше и выше, увлекая их за собой. Казалось, вокруг огромной птицы вьется рой маленьких, проворных птичек-спутников.
Но вдруг совсем неожиданно он прервал пение и исчез в чулане. Хор будто споткнулся.
— Павел! Тарасов! Тарасов!
Все двинулись к чулану. Несколько человек навалились на дверь и попытались открыть ее. Дверь чуть-чуть подалась, но тут же тяжело захлопнулась. Шесть человек не сумели пересилить одного здоровяка. Потом за дверью послышалось невнятное бормотание, и Тарасов вышел из чулана уже без туеска. Все облепили его:
— Павел! Тарасов! Спой! Ну, хоть немного!..
Тарасов одернул гимнастерку, провел рукой по своим коротким волосам и твердо заявил:
— Нет, не буду, охрип, — и медленно направился в свою комнату.
«Хоть бы спел немножко!» — подумал с досадой Никита.
А ребята тем временем стали в круг и захлопали в ладоши. Степан Булочкин пустился в пляс, ловко изгибаясь всем своим тонким и длинным телом. Маленькая беленькая русская девушка легко и радостно летала вокруг него.
Студенты долго еще веселились, и Никита наблюдал за ними, боясь шевельнуться, чтобы не скрипнуть шатким топчаном. Порой он едва сдерживался, чтобы не рассмеяться вместе со всеми.
Но вот ребята разбрелись по комнатам, и шум постепенно стал утихать. Девушки прошли по длинному коридору за столовую, в свое отделение.
Вскоре в комнатах наступила тишина, потушили лампы. Лишь изредка проходил кто-нибудь по освещенному коридору.
— Товарищ, почему ты здесь спишь? — проговорил кто-то над Никитой, когда он уже засыпал.
Никита очнулся. Перед ним с полотенцем через плечо стоял Ефрем Сидоров.
— Топчан здесь стоял. Если твой, то бери. Никита поднялся и стал собирать свои пожитки. Сидоров дружески похлопал Никиту по плечу:
— Погоди-ка. Можно посидеть у тебя?
— Садись…
Они уселись рядом, и Сидоров обнял Никиту.
— Ты почему здесь лежишь, а не в комнате?
— Всюду ведь люди…
Сидоров рассмеялся:
— Вот тебе на! А ты что же, в пустыне хочешь жить? Да, да, понимаю, конечно! Все комнаты переполнены? Погоди, я пойду потесню ребят и устрою тебя.
Но Никита остановил его, боясь, что потеснить ночью людей не удастся без неприятностей и шума.
— Нет, мне здесь хорошо. Может, завтра…
— Ну, тогда оттащим топчан подальше от двери, а то ведь холодно. А завтра найдем тебе место. Накройся получше, я тебе свой тулуп дам.
Они отодвинули топчан. Никита улегся, а Сидоров сел рядом, и они стали болтать легко и непринужденно, словно старые знакомые.
— На собрании ты говорил, как улусный старик. А надо говорить коротко и конкретно, — сказал Сидоров.
— А вы говорите слишком злобно.
— Кто мы?
— Да все вы. И ты. Особенно этот, Булкин, что ли, так визжит, будто в драку лезет.
— Как?
— Ну, визжит.
— Степа! — вдруг громко позвал Ефрем.
— Я! — отозвался из комнаты Булочкнн. — Я, Булочкин Степан.
— Иди-ка сюда. Вот этот товарищ говорит, что ты, во-первых, Булкин, и, во-вторых, злобно визжишь.
— Какой это товарищ? — Булочкин подошел и начал разглядывать Никиту. — Почему это я, Булочкин, должен вдруг превратиться в Булкина и к тому же визжать? — И Булочкин вдруг начал, как на собрании, быстро и энергично разрезать ладонью воздух и раздраженно повизгивать: — Без-зобразие! Исключительное безобразие! Новый человек лежит у дверей в коридоре, как таковой. Прямо как батрак у бая. Новый человек вообще должен занять лучшее место!
— Погоди, Степа, завтра устроим, — сказал Сидоров.
— Нет! Надо сегодня! Сейчас же! Вставай, как таковой!
— Погоди. Сегодня он сам не захотел. Пусть отдыхает. И чего тебе далось это «как таковой»?
— Э, черт! Опять забыл… Язык ведь у меня деревянный.
Сидоров принес овечий тулуп и ушел спать. Булочкин остался беседовать с новичком.
— В прошлом году я сюда из Дюпсинцев пешком пришел… Ну, и попал, значит, в интернат. Ох, и мука ходить зимой в техникум. Ведь почти все мы были босые…
…И вот нам выдали старые валенки, оставшиеся еще с войны. Прямо со склада. Я выхватил один длинный такой, мягкий валенок. Мне, длинноногому, как раз хорош! Ну, а другого такого не нашлось. Что делать? Очень хорош валенок, да один, а у меня ведь как-никак две ноги, да еще такие длиннющие! Прибежал в общежитие, обошел ребят. Никому такой валенок не попался. Ну, значит, обратно на склад. А склад уже закрывают. Я размахиваю валенком и чуть не плачу, кричу: «Одна катанка нету!» Посмеялись там надо мной и стали искать. А там не то что под пару моему, а вообще никаких валенок не осталось. Я готов был реветь на весь город. В это время один красноармеец из-под нар вытащил стоптанный черный валенок: «Есть тебе катанка!» Схватил я этот валенок, даже закричал от радости и помчался в общежитие. Надел. Белый — во всю ногу, во! А черный — только вот до сих пор. У белого маленький узкий носок, а у черного плоский, утиный! Белый обшит по краям желтой кожей, а края черного так обтрепались, ну прямо как зубья у пилы. Около месяца носил разные, все надеялся хоть к одному из них пару подобрать. Люди на улице смеялись. А потом пришлось белый обрезать. Сначала я черный белил мелом или известью. А потом белый зачернил углем и чернилами. Так и носил до самой весны.
Оба хохотали до упаду. Ничто так не сближает людей, как общий смех!
Оказалось, что Никита попал в его класс. По словам Степана, в этом классе собрались самые лучшие люди. Есть даже там прекрасный поэт, который пишет стихи для газеты.
— А как зовут вашего поэта? — спросил Никита.
— Шаров.
— Ваня! — Никита даже вскочил от удивления. — Где он? Почему я не видал его?
— Спит там, — Степа указал на боковую комнату, куда прошел Тарасов. — А ты его знаешь?.. Даже друг? Он только сегодня вернулся из деревни. Я разбужу его. Сейчас!
И Булочкин скрылся в боковой комнате.
— Эй, Шаров Иван! Вставай! — послышался оттуда его голос. — Вставай! Твой друг, как таковой, приехал.
— Брось, Булочкин… Брось и дай спать, — бормотал в ответ сонный голос Шарова.
— Вот чудак! Да друг твой приехал.
— Иди ты к черту со своим другом! Когда ты перестанешь, Булочкин, хулиганить!
Никиту будто поленом по голове грохнули.
— Во-первых, Булочкин никогда не был хулиганом, — послышался твердый голос Степана, — а во-вторых, тот парень так и сказал: «Иван Шаров и я, Никита Ляглярин, — большие друзья!»
— Ляглярин?! Никита?!. Где? Где он?
За Булочкиным в одном белье бежал, прихрамывая, Ваня Шаров, все такой же маленький, рыженький и веснушчатый…
Каждый день прибывали новички из дальних улусов. Они так стайками и ходили. Спать ложились поближе друг к другу и за едой усаживались рядышком. По внешнему виду, по характеру, по выговору, по одежде все эти группы весьма отличались одна от другой.
Олекминские хлеборобы были низкорослы, коренасты и круглолицы. Они славились особыми, олекминскими приемами борьбы, которые заключаются в том, что нужно крепко схватить противника за ремень и, откинувшись назад, легко поднять его да так перебросить через свое левое плечо, чтобы тот спасибо сказал, если шея у него останется цела.
Люди из вилюйских улусов были высоки, стройны и худощавы. Их лица украшал гордый с горбинкой нос. Взявшись за руки, они плавно двигались по кругу, сопровождая свой танец песней в честь прекрасной весны.
Третью группу составляли пришельцы чуть ли не из десяти улусов бескрайнего севера. Все это были немногословные и прямодушные охотники и рыболовы.
Далее шли группы помельче из центральных улусов: рассудительный и медлительный скотоводческий народ, ловкие наездники, косари и лесорубы, которые выглядели здесь удрученными тем, что оказались без топора или косы в руках.
Между отдельными группами новичков то и дело возникали споры по самым пустяковым поводам. Кто-то посмеялся над чьим-то непривычным его слуху местным выговором или кто-то перед кем-то не посторонился, а то и просто толкнул невзначай… В таких случаях старшие товарищи стыдили своих земляков, объясняя им, что все советские люди живут одной дружной семьей и враждуют только с буржуями. И новички, смущенно улыбаясь, топтались на месте.
Кипела неугомонная деятельность комсомольской ячейки. Избирались различные ученические организации. Выходила стенная газета. Работали всевозможные кружки.
Двухэтажный деревянный неказистый домик. Старейшее советское учебное заведение Якутии — педтехникум. Радостное и шумное гнездышко, где росли, духовно оформлялись и по-настоящему приобщались к русской культуре молодые якуты и якутки. Сколько прекрасных людей, тружеников народного просвещения, вышло из этих стен!
Уже два десятка лет прошло с тех пор, как ты окончил высшую школу, испытал в жизни много счастья и радости, не мало, может, и горя, и трудностей. Уже заморозки прожитых годов легли на твои виски, уже сын твой, крепкий юноша, кончает среднюю школу… А память о первом уроке в педтехникуме и о твоих однокашниках, таких же неуклюжих сельских пареньках, каким был и ты сам, свежа до сегодняшнего дня. «Ваня!.. Лида!.. Люба!.. Коля!..» — кричишь ты, налетая на улице на седеющих людей — кандидатов наук, доцентов, писателей… Это потому, что школа, откуда ты вышел на широкую дорогу служения народу, не забывается никогда…
И вот настал незабываемый день первого урока.
Студенты наскоро позавтракали. Одним из последних поднялся из-за невиданно длинного и широкого стола неторопливый Павел Тарасов. Проходя по коридору, он громко запел: «Вперед, заре навстречу!..» Ваня Шаров и Степа Булочкин взяли Никиту под руки и повели его на первый урок.
В классе поднялась веселая суета, ребята рассаживались. Шаров и Булочкин тянули Никиту в разные стороны, но он сел рядом со своим боевым товарищем.
Одновременно с раздавшимся в коридоре заливистым звонком в класс вошел директор техникума Александр Петрович с длинной палкой-указкой в руке. Все вскочили с мест, лишь Никита в недоумении повертел головой, но когда Шаров потянул его за рукав, он тоже встал.
Дежурный по классу Булочкин торжественно отрапортовал, что на занятиях присутствуют все двадцать пять слушателей второго подготовительного курса, что опоздавших «н-нет», отсутствующих «н-нет».
Александр Петрович улыбнулся в свои пушистые седые усы, — его, видно, развеселили парадно вытянувшаяся и без того длинная фигура Булочкина и его торжественный голос.
— Прекрасно! Замечательно! — сказал он. — Садитесь!
И начался урок.
Слегка касаясь палкой-указкой растянутой перед ним карты Советского Союза, Александр Петрович начал проникновенно читать:
— Откуда это? — вдруг спросил Александр Петрович.
Очень знакомым показались Никите эти строки, но он точно не помнил, откуда они, да если бы и помнил, все равно не стал бы отвечать первым. Он опустил глаза, боясь, как бы учитель не назвал его.
— Из «Бориса Годунова», — тихо, но уверенно произнес Ваня Шаров.
— Вот-вот! — обрадованно кивнул Александр Петрович. — Вы же проходили в прошлом году «Бориса Годунова»… Итак, значение географической карты, по словам великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина, состоит в том, что мы разом, как с облаков, можем обозреть всю нашу страну. — Александр Петрович медленно обвел указкой вокруг всей карты и объявил: — Вот она, наша любимая, прекрасная и великая родина — Союз Советских Социалистических Республик, шестая часть земного шара, первая в мире Советская страна…
Счастливый и гордый, весь подался вперед новичок Никита Ляглярин.
Директор техникума, седой и высокий русский человек, к которому Никита с первой же встречи почувствовал горячую симпатию и доверие, читал первую, обзорную лекцию о природных богатствах, о великих морях и прекрасных реках, о плодородных степях и богатейших лесах советской родины.
«Уж не во сне ли я опять учусь?» — с опаской подумал Никита и оглядел ряды сияющих лиц таких же, как он, счастливых парней и девушек, русских и якутов. И это был не сон. Никита действительно учился.
И пошли чередоваться уроки литературы и математики, физики и истории, химии и географии… Все эти предметы были разные, но в то же время все они вели к одной цели — сделать Никиту и его товарищей, таких же бедняков якутов, образованными и полезными народу людьми.
— Без знания математики нельзя стать образованным человеком, — говорил учитель математики.
— Не изучая истории, нельзя приобщиться к культуре, — говорил историк.
То же самое, хотя и иными словами, выражали физик и географ, преподаватели литературы и химии, и все они были совершенно правы.
За первый год учебы Никита особенно привязался к студенту Прокопию Данилову, секретарю комсомольской организации и бессменному редактору стенгазеты «Будущий педагог». Проня Данилов учился в техникуме уже третий год. Он был политически грамотным, начитанным студентом, талантливым художником, прекрасным и справедливым другом. Круглый сирота, он пробился к знанию ценой больших усилий. Всю гражданскую войну Проня прошел с винтовкой в руках.
Тяжелая жизнь Данилова сказалась на его характере. Обычно тихий и по-стариковски рассудительный, в минуты гнева он свирепел и готов был броситься на любого, нагрубить, накричать, разнести все вокруг. Только огромным усилием воли он заставлял себя в таких случаях сдерживаться: как-то весь сжимался, умолкал и постепенно отходил.
На весь город славилась его стенная газета — истинное творение искусства.
— Вышла ваша газета? — спрашивали учащиеся других учебных заведений, встречаясь со студентами педтехникума.
— Скоро выйдет!
Накануне выхода газеты поздно вечером в одном из классов собиралась редколлегия. Работали долго. Проходил час за часом, и усталые после целого дня учебы студенты иногда допускали ошибки. Данилов ревностно следил за каждым и едва сдерживался, чтобы не закричать на виновника. У него начинали дрожать зрачки чуть косящих грустных глаз, и он все чаще кусал нижнюю губу.
Вот кто-то посадил кляксу. Остановившимися глазами Данилов уставился на виновника и сквозь зубы коротко приказал:
— Уходи!
— Куда? — удивился тот.
— «Куда»? — передразнил его Данилов и, показывая на дверь, уже крикнул: — Туда!.. Ну!..
Парень молча удалялся.
Водворялась могильная тишина, скрипели перья, бесшумно скользили кисточки.
Потом выяснялось, что кто-то, переписывая статью, пропустил букву и вписал ее над строкой. Прокопий нервно вырывал у товарища ручку и перечеркивал всю статью.
И второй виновник удалялся вслед за первым.
Отпустив отдыхать одних и выгнав других, редактор частенько оставался один и тихо работал до рассвета. Красиво выстраивались ровненькие строки. Появлялись прекрасные рисунки, а на полях газеты, над заголовком, в тексте один за другим загорались пламенные призывы.
Никита все это знал, И ему не спалось в такую ночь. Он вертелся на своей скрипучей постели.
«Как плохо, что нет Данилова в комнате! Э, пустяки какие! Тоже еще, нежности при нашей бедности!» — старался он отшутиться, чтобы успокоить себя, но все чаще поглядывал на аккуратно убранную пустую кровать Данилова.
Ясная луна глядит во все окна сразу. Все кругом спят, а он, Никита, никак не может заснуть.
Вот Павел Тарасов заложил толстые руки под голову и спит себе богатырским сном. Грудь его то вздымается, то опускается, точно кузнечные мехи. Это прекрасный певец, замечательный рассказчик, талантливый артист студенческой сцены, превосходный гитарист, невозмутимый силач и скромнейший человек. И все-таки большой чудак! К его топчану прислонены огромные торбаса из коровьей кожи. А ведь совсем недавно в техникуме раздавали новые сапоги.
Это было всеобщее ликование. Каждый примерял пар по двадцать. Суета, шум!
— Тарасов, возьми померь! — кричали со всех сторон, протягивая Павлу сапожки, сапоги и сапожищи.
— Зачем?
— Возьми же, чудак! Вот эти тебе как раз будут.
— У меня же есть… — и, застенчиво улыбаясь, Тарасов показывал на свою неуклюжую обувь и поспешно уходил.
Рядом с ним вытянулся рослый Миша Комаров, студент третьего курса. Он натянул одеяло на голову, но пышная копна каштановых волос вылезла наружу. За богатейшую шевелюру и ласковые глаза его прозвали «Короленко».
Русского по рождению и якута по воспитанию Мишу Комарова из Вилюйска никто никогда не видел сердитым. Даже если кто-нибудь очень разозлит его, он глянет своими ясными глазами на обидчика и тихо удивится:
— Ну что ты за человек!
Он молча страдал от сильной боли в ступне, раздробленной бандитами, державшими его родной Вилюйск всю зиму двадцать второго года в осаде. Когда приступы боли были особенно сильны, он долго ворочался на постели и тихо вздыхал.
За ним на маленькой койке устроился Булочкин. Его длинные, худые ноги свисали — они никак не могли уместиться на этом ложе.
В дальнем углу недавно угомонился маленький крепыш Артем Убайский, начинающий поэт. Он долго писал в этот вечер. Не обращая внимания на шум и веселье, царившие кругом, он не отрываясь сидел над исписанной страницей с бесчисленными помарками.
Когда Убайский пишет, лицо у него бледнеет, а на большие, тихие глаза падает тень печали. Он с адским упорством пишет неделю, две, месяц, а потом все написанное вдруг рвет на клочки, бросает в огонь и снова садится писать. Но зато когда стихи удаются и действительно найдена звонкая поэтическая строка, тогда не сыскать под солнцем человека счастливее Убайского.
Рядом с Никитой в комочек свернулся под одеялом маленький и худенький Ваня Шаров. Его светлые волосы спустились на лоб, голова съехала с подушки. Ваня меньше ростом и слабее многих, середнячок в учебе, он способен молча просидеть на любом, самом длинном в мире собрании. И кто поверит, что несколько лет назад Ваня был лихим, отчаянным кавалеристом! Даже и не посмеются над такой «невероятной выдумкой».
Ванины стихи часто появляются в стенной газете, а изредка даже в республиканской.
— Есть стихи Шарова! — кричат ребята, устремляясь к только что вывешенной студенческой газете…
Тихим, грудным голосом, без каких бы то ни было внешних эффектов, Ваня читает свои задушевные стихи на студенческих вечерах.
За Шаровым стоит аккуратно убранная койка Прони Данилова. А сам он сидит один за два квартала отсюда, в опустевшем здании техникума, и трудится над стенгазетой.
Никита вдруг вскакивает, наскоро одевается и вытаскивает из-под подушки рассказы Горького. Выскользнув в коридор, он хватает чью-то шапку, накидывает длинный тулуп Ефрема и выходит наружу.
Он бежит по пустынному ночному городу. Где-то поет пьяный. Пробегает бродячая собака. С соседней улицы доносится топот милицейских коней.
Наконец Ляглярин стучится в дверь техникума. Возникает горячий спор со злым стариком сторожем, который не желает впускать Никиту в такой поздний час. Каждый грозится, что будет жаловаться на другого. Потом старик все же открывает дверь, но предупреждает, что он это сделал специально для того, чтобы легче было посадить на скамью подсудимых студента Ляглярина, ворвавшегося в техникум ночью.
Никита поднимается на второй этаж, идет по темному коридору, держась рукой за стену, и так доходит до класса, откуда в щелку двери пробивается узкая полоска света. Бесшумно приоткрыв дверь, он тихо свистит.
Не прекращая работы, Данилов дружелюбно приглашает:
— Войди, Никитушка. Я слышал, как ты ругался со сторожем. Зря беспокоишь ночью старика. Ну, иди, ладно. Я вот кончаю. Посиди немного, скоро пойдем.
Никита, не входя в класс, из озорства продолжает насвистывать.
Все еще не поднимая головы, Данилов снова зовет его. Но вдруг, с грохотом повалив стул, он вскакивает, и к потолку взлетает линейка.
Никита сломя голову пускается по направлению к белеющему окну в конце коридора и мчится вниз по лестнице.
Сверху, из темноты, слышится тяжелое дыхание Данилова, потом доносятся его отрывистые слова:
— Ну, приди только… попробуй! Вот досада!
Подождав, пока пройдет у Данилова первый приступ гнева, Никита тихо входит в класс, садится в уголок и начинает читать. Рассказ называется «Дед Архип и Ленька». Данилов не замечает Никиты, он просто не считает его человеком, достойным внимания. Он курит трубку, выпуская большие клубы дыма, обходит со всех сторон газету, разостланную на двух столах, и то и дело прицеливается к ней своей длинной-предлинной линейкой.
«Коли она из богатого дома, будут ее бить; все богачи — скряги, а коли бедная, то, может, и не будут… В бедных домах ребят-то больше любят…» — думает одиннадцатилетний нищий Ленька после встречи с девочкой, горько плакавшей из-за потерянного платка.
Как он был прав, этот Ленька! Никита знает, что во всех известных ему богатых семьях били, проклинали и оскорбляли своих детей. А сколько нежности, ласки и заботы было в его полунищей батрацкой семье! Всплыл в памяти страшный облик пьяной Пелагеи Сыгаевой, которая на его глазах била и подло оскорбляла свою красавицу дочь… Появилось озабоченное и освещенное каким-то внутренним светом несказанно дорогое лицо матери. И Никите показалось, что он нежно берет за руку свою любимую мать и тихо уводит ее, подальше обходя сквернословящую, страшную старуху, боясь случайно коснуться ее и вымазаться в липкой, отвратительной грязи…
Придя в себя и поглядев на тихо работающего Проню, Никита снова берется за книгу.
Вот здоровенный казачина повел двух нищих — дряхлого деда с маленьким внуком — в их «наслежное управление».
«— Болит головонька-то? Родненький ты мой!.. Измучили они нас с тобой… Звери! Кинжал пропал, вишь ты, да платок девчонка потеряла, ну, они и навалились на нас!.. Ох, господи!.. за что наказуешь?» — скрипит дед после того, как казаки, обыскав нищих, не нашли у них ничего.
«Звери! Сытые звери!» — соглашается Никита, становясь всем своим существом на защиту старика и мальчика, хотя ему, так же как и Леньке, казалось, что «дед опять нашалил чего-то»…
«— Ленька!.. Погляди-ка!.. — вдруг всхлипнул дед восторженно и, весь корчась от удушливого кашля, протянул внучку что-то длинное и блестящее. — В серебре! серебро ведь… полсотни стоит!..
Руки и губы у него дрожали от жадности и боли, и все лицо передергивалось».
«Украл-таки кинжал!» — без чувства осуждения и почти одобрительно подумал Никита.
«— Спрячь скорей!.. ах, дедушка, спрячь!..» — не читает, а слышит Никита умоляющий шепот Леньки.
«— …Дураки они! И платок взял — вот он где!..
Он выхватил дрожащими руками платок из своих лохмотьев и потряс им перед лицом Леньки».
И перед Никитой, бросая его в жар, на дрожащих руках старика растянулся голубой с цветочками платок плачущей девочки.
«А дед скрипел:
— Кабы сто рублей скопить!.. Умер бы я тогда покойно…
— Ну!.. — вдруг вспыхнуло что-то в Леньке. — Молчи уж ты! Умер бы, умер бы… А не умираешь вот… Воруешь!.. — взвизгнул Ленька и вдруг, весь дрожа, вскочил на ноги. — Вот ты старый!.. У-у! — И сжав маленький, сухой кулачок, он потряс им перед носом внезапно замолкшего деда и снова грузно опустился на землю, продолжая сквозь зубы: — У дити украл… Ах, хорошо!.. Старый, а туда же… Не будет тебе на том свете прощенья за это!..»
А дальше Никита читает, часто останавливаясь и с трудом переводя дыхание, будто с тяжелой ношей поднимается на гору.
«Насыпали холм земли, и на нем поставили грубый каменный крест».
Последние слова рассказа ввергли Никиту в тяжелое раздумье. Виноваты все, кроме плачущей девочки, — решает он. Казаки обыскивали беззащитных нищих, дед украл голубой с цветками платок девочки, а Ленька жестоко оскорбил деда, воровавшего ради него же. Но в то же время можно и оправдать всех: казаки обыскали воров, нищий дед украл по страшной нужде, Ленька оскорбил деда из жалости к девочке.
Никита старается не думать о страшном рассказе, ему хочется отвлечься чем-нибудь, он даже нарочно покашливает, чтобы обратить на себя внимание Данилова, но тот, видимо закончив работу, сидит, склонив голову к плечу, и, постукивая кончиками пальцев по столу, смотрит на свою газету. А из Никитиной головы не выходит Ленька, «который лежал, раскинув руки и лицом вниз, в жидкой грязи…» Кто-то невидимый и жестокий совершил страшное преступление. Но кто?..
— Ты читал? — почти вскрикивает Никита и, быстро подбежав к Прокопию, кладет перед ним книгу, раскрытую на только что прочитанном рассказе.
Прокопий склоняется над книгой, но тут же выпрямляется, некоторое время сидит, глядя своими умными глазами куда-то вдаль, потом тихо говорит:
— Читал, конечно… Виноват капитализм. Это он сделал их нищими, заставил воровать и погубил…
Потом они долго сидят, тихо беседуя. Никита все больше убеждается, что он читал очень мало книг и вообще очень мало знает. Но это его не обескураживает, а зажигает в нем желание знать как можно больше.
Наконец друзья отправляются в общежитие. Они идут по тихой улице, оживленно разговаривая. Слегка пощипывает предутренний мороз…
— Тише… Тише ты… Людей разбудишь… — шепчет Данилов, пробираясь к своей постели.
В городах открывались новые магазины частных торговцев. Весной прибывали по Лене целые караваны паузков с купеческими товарами, и на берегу шла шумная ярмарочная сутолока со всей ее грязью и исступленной борьбой за наживу. Улусные спекулянты пригоняли скот, привозили масло и пушнину. В улусах, как грибы, вырастали частные лавчонки.
Запрятавшиеся в незаметных юртенках, разбредшиеся по таежным дебрям баи, торговцы, шаманы сначала робко, а потом все смелее стали выглядывать из своих темных берлог и под конец вылезли, забегали, засновали в поисках наживы. Из лесных ям и из двойных стен амбаров извлекалось упрятанное добро, вытаскивались дорогие вещи, чистилась, проветривалась одежда.
Нередко можно было услышать, как жирный бай покрикивал на соседа-бедняка:
— Сейчас нэп! Прошли времена твоего военного коммунизма!
В высшие учебные заведения больших городов стала проникать «золотая молодежь». Кулацкие сынки были пока лучше подготовлены, да, кроме того, у них всегда находились связи. «Незаменимый специалист» — родной дяденька восседал в каком-нибудь советском учреждении.
А Шаровы, Булочкины, Даниловы, Ляглярины — дети русских и якутских батраков и бедняков, сражавшиеся в красных отрядах, только теперь, после разгрома белых банд, горячо взялись за книги. Совпартшкола, батрацкие курсы, школы взрослых и другие учебные заведения были полны неграмотными и малограмотными молодыми парнями и девушками. Радость переполняла их. И, несмотря на внешнюю неловкость, неотесанность, они были свободными и счастливыми людьми.
Представители «золотой молодежи» говорили о них, что они не умеют вести себя: они не входят, а врываются, не встают, а вскакивают, не смеются, а хохочут.
Но Булочкины чувствовали себя хозяевами жизни. Это они рядами прохаживались по коридорам школ, это они веселой гурьбой пылили по улицам города. Это их хор гремел повсюду: «Мы — молодая гвардия рабочих и крестьян…» Это их ораторы словами и кулаками рубили сплеча, слишком легко и просто расправляясь с мировой буржуазией.
А сынки богачей старались держаться в тени, уединялись и шушукались по углам, ехидно подмечая скверно сшитую ситцевую кофточку или стоптанные сапоги тех, кого они ненавидели и боялись.
На втором курсе, где учились Василий Сыгаев, Петр Судов и потомок крупных богачей одного из пригородных улусов Илья Владимиров — долговязый и горбоносый болезненный человек лет двадцати пяти, уроки стали стихийно превращаться в бурные ссоры. Были случаи, когда преподавательницы со слезами выбегали из этого класса во время урока и отказывались возвращаться. При появлении директора бунтующий класс замирал, а как только он уходил, шум возобновлялся с новой силой.
Началось все это с литературного суда над героем короленковского «Сна Макара». Красноречивый Сыгаев, обвинитель на суде, ловко доказывал виновность Макара, говорил, что Макар пренебрежительно отзывается о якутах, обманывает жену, пытается обмануть даже самого бога, готов украсть лисицу из чужой плашки и т. д.
Петр Судов, часто напоминая о том, что он сын русской и якута, а потому-де совершенно беспристрастен в национальном вопросе, доказывал, что Макар является типичным представителем дореволюционного русского населения в Якутии, якобы стоявшего на более низкой ступени развития, чем якуты, но тем не менее всячески обижавшего последних.
Прескверный оратор, Илья Владимиров что-то мямлил о «прекрасно описанных Короленко тяжелых климатических и экономических условиях жизни в Якутии» и старался доказать, что «якуты все были тружениками и эксплуататоров среди них не было».
Горячий Ефрем Сидоров, староста класса и защитник Макара, на самом патетическом месте своей речи, размахивая кулаком, крикнул оппонентам:
— А что вы, глупые люди, понимаете?! Известно ли вам, что человеческое общество состоит из классов?
Ловкий Васенька Сыгаев тут же воспользовался этим и повернул все дело так, будто Сидоров оскорбил всех беспартийных и назвал их всех глупцами.
Молодой преподаватель литературы не сумел по-настоящему направить прения, и началась перебранка. Комсомольцы налетали на сыгаевцев, а некоторые беспартийные ученики поддались Васиной уловке и обиделись на Ефрема…
После этого случая уже на каждом уроке возникали споры. На уроках русского языка или литературы Сыгаев и его сообщники доказывали, что изучать эти предметы не обязательно, так как «каждый народ должен обучаться только на своем языке». На уроках истории они заявляли, что не будь гражданской войны, Якутия не стала бы автономной. А автономию они понимали так: «хочу — знаюсь, хочу — нет» со всей остальной Советской страной, с другими советскими народами. На уроках краеведения эти молодцы кричали, что все якуты всегда были трудящимися и что классовая борьба среди якутов в прошлом — сплошная выдумка.
Только на уроках географии Сыгаев и его дружки сидели молча, потому что боялись Александра Петровича. Несколько раз вызывали Сыгаева к директору и на школьный совет, но там он недоуменно разводил руками:
— Выступал как умел и как думал. Может, и ошибался. Если бы все на свете знал, то бы и не учился.
А через несколько дней все начиналось снова.
Наконец вопрос о дисциплине на втором курсе был поставлен на закрытом комсомольском собрании. Все собравшиеся горячо обвиняли Ефрема Сидорова и других комсомольцев второго курса в том, что они «уронили свой комсомольский авторитет перед курсом, вступили с Сыгаевым и его друзьями в мелкую перебранку, не отстояли пролетарскую идеологию».
С бедного Ефрема семь потов сошло. Одни предлагали этот вопрос обсудить на общем собрании студентов техникума, другие горячо возражали, утверждая, что дело не следует выносить на более широкую аудиторию и что Сыгаевых надо победить на их же курсе.
— Черта с два наш Сидоров победит теперь Сыгаева! — начал секретарь комсомольской организации Проня Данилов, выступавший последним, и сразу заметались его негодующие чуть косящие глаза. — Коммунисты за много лет до советской власти, не страшась тяжких мук и смерти, боролись с врагами и наконец победили их… А наших горе-комсомольцев со второго курса советского техникума опрокинули эти сопливые буржуйчики.
Не в силах говорить дальше, он постоял с прижатыми к груди кулаками, крепко прикусив задрожавшую нижнюю губу.
— А у них, — снова заговорил он, — не хватило вот здесь, — Проня с остервенением постучал кулаком по лбу, — вот здесь, чтобы доказать, что царское правительство и русская буржуазия — это одно, а русский народ и русские революционеры — другое? Это известно любому пятилетнему пионеру, но не нашим седобородым комсомольцам со второго курса!
Данилов остановился, недоуменно оглядывая ребят, весело зашумевших по поводу его «пятилетних пионеров» и «седобородых комсомольцев», но, так и не поняв, что именно развеселило собрание, махнул рукой.
— Какой стыд и позор, товарищи!.. Одним словом, немедленно надо заслушать на общем собрании доклад Ефрема Сидорова о дисциплине на его курсе… Там мы дадим ему хороший нагоняй, а этим зарвавшимся буржуйчикам обломаем рога. Мы и не таких видали…
— А если не справимся? — робко пробормотал Никита Ляглярин, сидевший рядом с Ваней Шаровым.
— Что-о?! — быстро обернулся к нему Данилов и с минуту постоял, уставившись на Никиту, будто не узнавая его.
Вдруг он энергично протянул к нему руку с растопыренными пальцами.
— Ты же хвалишься, что был красным партизаном, — зарычал Данилов явно несправедливо, так как Никита никогда не хвалился этим, — а скажи, победили бы мы белых, если бы перед каждым боем нудили: «А что, ешли не шправимся?» Справимся! А если нет, так выгнать нас всех надо из комсомола! Все!.. Голосую…
Через несколько дней в битком набитом зале состоялось общее собрание студентов, посвященное дисциплине на втором курсе.
Сыгаевцы решили дать бой.
Первым после доклада Ефрема попросил слова Василий Сыгаев. Низенький и неказистый, он всегда старался казаться выше и потому шел к трибуне, весь вытянувшись, не сгибая колен, не размахивая руками. Вася насмешливо оглядел зал своими глубоко вдавленными узкими серыми глазками, его красные губы зашевелились, как дождевые черви, и, стараясь повыше высунуться над трибуной, он начал:
— Как бы ни придирались к нам, я думаю, нас, беспартийную молодежь, трудно будет объявить врагами и посадить в тюрьму…
И пошел и пошел склонять на все лады тщательно выговариваемые слова — «советская власть», «национальная интеллигенция», «народ». При этом у него получалось так, что партия стоит где-то между советской властью и интеллигенцией, а последняя является посредницей между партией и народом. Выходило, что эта будто бы внеклассовая и якобы однородная интеллигенция куда ближе к народу, чем партия. По его мнению, автономия — это слово Сыгаев произносил несколько в нос — была провозглашена ввиду недовольства «нацинтеллигенции» якутскими ревкомовцами…
— Ты чего-то не договорил. Видно, свою храбрость у нас на курсе оставил! — крикнул Ефрем, вскочив на ноги. — А ну, скажи: нужно ли преподавать у нас русский язык и литературу, могут ли у нас учиться русские?
— А может, нас, бедных русских, долой отсюда, чтобы Сыгаева успокоить? — неожиданно весело крикнул всегда тихий Ваня Шаров, вызвав взрыв хохота.
— Ну, это я в пылу спора сказал, — небрежно бросил Сыгаев и сошел с трибуны.
Илья Владимиров был никудышным оратором. Начав говорить громко и с пылом о чем-то, что казалось ему очень важным и решающим, он вдруг останавливался, беспокойно озирался по сторонам и щупал свой крупный нос с горбинкой. Потом опять начинал что-то говорить, но, потеряв нить, невнятно мычал, топтался на месте, извивался, сверля костлявыми плечами черную сатиновую косоворотку.
Илья кончил, смешав все в одну кучу: автономию, изречения какого-то пророка, нэп, советскую молодежь, удаленность от центра и суровость климата Якутии.
Из зала послышались насмешливые выкрики:
— Говори еще, Владимиров! Замечательно все у тебя получается!
Оратор оглянулся на трибуну, будто решив и на самом деле продолжать свое выступление, но потом махнул рукой и пошел к своему месту.
Стройный и красивый Петр Судов решительно подошел к трибуне, похлопал по ней ладонью и гордо вскинул голову:
— Я буду весьма краток и конкретен, — объявил он. — Говорят, что я сын богача, интеллигента, члена «областного управления»… Все это совершенно верно! Ну что мне теперь делать, как мне быть? Кто из вас, прежде чем появиться на свет, выбирал своих родителей? Никто! Так вот и я, товарищи! Имел глупость родиться у интеллигента. Надо бы, конечно, родиться у батрака. Сожалею об этом, но исправить не в силах. Далее. Мне говорят, ты тот, ты этот! Хорошо. Очень хорошо! Только объясните мне, пожалуйста, одно: кто я, русский или якутский, а? Русский? Тогда как мне быть? Отец мой якут. Может, якутский? Но ведь мать у меня русская. Так кто же я, товарищи? — и, словно желая проверить, кто он, Судов стал ощупывать и тревожно осматривать себя.
В зале послышался смех.
Он говорил долго, сам себе задавал вопросы и удивленно разводил руками. Под конец Судов заявил, что он лично непричастен к скандалам, но как свидетель, наблюдавший за всем со стороны, может сказать, что повинны во всем комсомольцы, «которые житья не дают беспартийным».
— Кто и когда уполномочил вас говорить от имени всех беспартийных? Пусть они сами выскажутся, тогда увидим, за кем они идут! — крикнул с места Данилов. — Выступайте, товарищи беспартийные, и скажите, с кем вы…
Слова попросил учитель физики Гришин, который был исключен из партии на последней чистке. Его подстриженные усики и жесткие брови были похожи на зубную щетку. Тревожным холодом обиженного человека блестели его мрачные черно-карие большие глаза. Гришин брезгливо морщился и раздражался на уроках по любому поводу. Он преподавал в нескольких учебных заведениях, а потому всегда куда-нибудь торопился и не участвовал в общественной жизни техникума. Все удивились его неожиданному желанию выступить.
Гришин подошел к трибуне, громко крякнул, сморщил нос и начал:
— Казалось бы, комсомольцы призваны воспитывать молодежь, руководить ею, — сказал он и, как бы ища кого-то, приподнялся и оглядел зал, — Я не могу понять, как это люди, будучи сами некультурными, могут приобщать к культуре других людей… Комсомольцы учатся хуже беспартийных, их культурный уровень гораздо ниже, чем у беспартийных. Встречаются среди них и хулиганы. Недавно кто-то плюнул со второго этажа прямо мне на голову. Я уверен, что это был кто-нибудь из комсомольцев…
Все были поражены неожиданным выпадом со стороны Гришина.
Никита Ляглярин ни разу еще не выступал на общих собраниях коллектива. Он и его друг Ваня Шаров больше отмалчивались и выступали только на «литературных судах» своего класса. Не собирался Никита выступать и на этот раз, хотя весь кипел негодованием.
— Что же ты, Никита, молчишь? Или ты согласен с ними? Молчание — знак согласия, — шепнул Никите сидевший рядом Булочкин.
Не ожидал такой обиды Никита от своего хорошего друга. Ему захотелось ответить на обиду обидой, но от сильного волнения он не нашел достаточно острых слов и лишь бессвязно пробормотал:
— С ума сошел, Дон-Кихот Ламанчский! — «Дон-Кихотом Ламанчским» дразнили в техникуме Булочкина за его чрезмерную худобу и высокий рост. — А кто просил дать Судову стипендию? Не ты ли, Дон-Кихот, а?
— Но я-то его не знал… А ты, если бы не был согласен с ними, то хоть что-нибудь да сказал. Ты и на закрытом комсомольском молчал. Оно и понятно: земляк ты им, друг детства…
— Прошу слова! — вскочил Ляглярин в самом разгаре выступления очередного оратора.
— Хорошо, — и Тарасов, который вел собрание, равнодушно кивнул в сторону говорившего: после него, мол.
Сердце Никиты трепетало, казалось, у самого горла. Что-то крепко-крепко сжимало виски, кружилась голова. Он уже раскаивался в своем решении выступить и злился на Булочкина.
— Слово имеет товарищ Ляглярин!
Когда Никита стремительно шел к трибуне, Данилов схватил его за руку и ласково шепнул:
— Никитушка!..
Никита сердито выдернул руку. Не помня себя от смущения, он взобрался на сцену и сразу заговорил:
— Ты спрашивал, Судов, кто ты да чей ты? Молодой буржуй ты, вот кто! Твои красивые речи никого здесь не обманут. Отец, мол, был такой-сякой, а я тут при чем? А зачем же ты черные дела своего отца повторяешь? Разве забыли вы, Сыгаев и Судов, как в Нагыле бегали вы между двумя интернатами, стравливая комсомольцев с беспартийными? Кого вы, Сыгаев и Судов, называете беспартийными?
Разве забыли вы, как мы, тогда еще полуголые батрацкие ребята — комсомольцы, выпроводили вас из своего интерната? Ведь рваными телячьими штанами закидали вас! Так вы думаете, что позднее мы поглупели, что вы, бандитское отродье, приятнее нам стали оттого, что вместе с вашими подлыми отцами убивали наших товарищей, сжигали наши школы и больницы?
Никита рванулся вперед так сильно, что трибуна, заскрипев, сдвинулась с места, отчего Никита смутился.
— Вот, например, мы с Ваней Шаровым видели, как наши товарищи, прекрасные русские и якутские парни, падали от пуль русских Коробейниковых и якутских Сыгаевых. Мы кровь и слезы вместе с ними проливали в борьбе с белобандитами, вместе радовались победе над ними. А теперь выходит, что я должен ненавидеть русских, своих лучших друзей и братьев по классу, только потому, что они русские, и должен срочно полюбить своих классовых врагов, своих угнетателей Сыгаевых, лишь потому, что они якуты. Ну их ко всем чертям… Да они гады, должны благодарны быть, что им еще позволяют учиться в нашей советской школе! А они бороться решили! Пусть убираются к черту из техникума! Их места займут наши, советские ребята…
Ничего не видя перед собой, наталкиваясь на людей, Никита спрыгнул со сцены и выбежал в коридор. За ним вышел Данилов, сильно прижал его к стене и зашептал, задыхаясь от волнения:
— Никитушка, друг ты мой!..
Они больше ничего не сказали друг другу и вернулись в зал.
Совершенно неожиданно попросил слова студент четвертого курса Терентий Даркин. Это был человек загадочный. Захочешь узнать его мнение о чем-нибудь — он ловко притворится незнайкой, скажет, что поражен услышанным, что, мол, подумает.
Глаза у него были желтоватые, один чуть меньше другого, над вытянутой верхней губой чернела большая родинка. Он был высок, широкоплеч, ходил всегда со склоненной к плечу головой. Говорили, что Даркин из зажиточной семьи, но одет он был хуже многих и подчеркнуто небрежно. Ни с кем Даркин не дружил, ни с кем не знался, так и жил сам по себе. Никто даже не догадывался поручить Даркину какую-нибудь общественную работу. Но, бывало, он вдруг напишет в стенгазету какой-нибудь уморительно смешной фельетон из жизни техникума. А накануне дня Красной Армии поразил всех тем, что принес и молча положил на стол комиссии прекрасно нарисованный им портрет товарища Фрунзе в самодельной раме.
Когда Даркин попросил слова, люди переглянулись, по рядам прошел гул. Вытянув губы, наклонив голову набок, широкими и неслышными шагами доплыл Даркин до трибуны и облокотился на нее обоими локтями.
— Это не люди! — бросил он, громко чмокнул и головой указал на Сыгаева и Судова. — Они, видно, созданы для того, чтобы мешать жить другим. Я бы сказал, что мы с ними слишком нянчимся… Я так думаю. Может, и ошибаюсь. Тогда прошу прощения! — Даркин широко развел руками и низко поклонился. — Но я бы с ними долго не разговаривал. Они могут еще больше осмелеть и обнаглеть… М-да! Ведь их всего пять-шесть человек, а нас — целый техникум! Я тоже беспартийный. М-да, беспартийный… Но я что-то вот не помню, когда это я просил Сыгаева или Судова выступить от моего имени против комсомола… Может, Сыгаев напомнит мне? Может, я просто позабыл, как, видимо, позабыл сам Сыгаев, что он учится в советском техникуме?
Даркин брезгливо морщился, прижимал сильные руки к своей широкой груди и вдруг энергично отталкивал их от себя:
— Надо освободиться от этих людей! Нам ведь учиться надо, людьми стать! Вот и все!
Он мягко спрыгнул со сцены и не спеша пересек зал. После Даркина взял слово беспартийный директор техникума Александр Петрович Белкин.
— Я не собирался выступать, — начал Александр Петрович и, сдвинув очки на лоб, сощурил голубые глаза. — Но здесь вот с неожиданной активностью высказался учитель Гришин… Я с ним не согласен… — Старик разгладил ладонью мягкие седые усы. — Да, не согласен! Что там капнуло на Гришина со второго этажа, я, конечно, не знаю, но обвинять в этом комсомольцев и утверждать, что они у нас некультурны и плохо учатся, это непродуманно, несерьезно… А если продуманно и серьезно, то это еще хуже для педагога Гришина. Будем говорить прямо: это клевета на наш комсомол. Я имею кое-какой опыт работы с молодежью. И я беру на себя смелость утверждать как раз обратное тому, что мы слышали от Гришина. Комсомольцы у нас идут во всех отношениях впереди студенческого коллектива, они ведут коллектив. Конечно, и Судов с Сыгаевым учатся неплохо, но дело не только в этом. Они люди неискренние, они считают себя выше других, они необычайно высокомерны и кичливы. Каюсь, но я сам считал все это просто недостатками их характера. А на деле оказалось, что они решили расстроить жизнь нашего техникума. Это уже выходит за рамки характеров и перерастает в общественно вредное явление, с чем мы никак не можем мириться. Никак не можем!.. И не будем! И если это собрание не станет для них серьезным уроком, мы сделаем соответствующие выводы, и места тех, кто не уважает наши советские порядки, займут истинно достойные люди!
…Собрание продолжалось до полуночи.
Под бурные аплодисменты было вынесено решение:
«Объявить Сыгаеву, Судову и Владимирову строгий выговор и предупредить их, что в случае повторного нарушения ими дисциплины перед Наркомпросом республики будет немедленно поставлен вопрос об исключении их из техникума».
Три недели, оставшиеся до летних каникул, сыгаевцы держались тише воды, ниже травы. Они, очевидно, были оглушены своим поражением. На уроках они мрачно молчали и лишь изредка иронически покрякивали, когда какой-нибудь студент не мог ответить на вопрос преподавателя. На переменах они стояли в сторонке и о чем-то таинственно шептались. Если кто-нибудь проходил мимо, они начинали перемигиваться и демонстративно умолкали.
В последний день учебы Сыгаев догнал Никиту на улице и, фамильярно хлопнув его по плечу, возбужденно проговорил:
— Ну что, товарищ земляк! Едем на родину, а? Ты не побоишься ехать со мной?
— Пока я живу на советской земле, я никого не боюсь, — твердо сказал Никита и, сурово глядя в беспокойно забегавшие серые глазки Сыгаева, добавил: — А тем более тебя…
— Я думаю, что у нас в улусе тебя не похвалят… — начал Вася, невольно отступая.
— Конечно, не похвалят, — согласился Никита. — Не только не похвалят, а обругают за то, что не сразу, не с первого дня, стал я бороться против вас…
Однако ехать Никите не пришлось. Его вызвали в обком комсомола и объявили, что он назначен секретарем редакции областной комсомольской газеты.
Осенью, с начала учебного года, Сыгаев опять стал затевать в классе разговоры о засилии комсомола, о недооценке национальной интеллигенции, о том, что в техникуме учится слишком много русских. Но класс был уже не тот, и, как жаловался Сыгаев, ему «не давали рта раскрыть».
На торжественном вечере, посвященном Великой Октябрьской социалистической революции, Владимиров и Судов выпили где-то для храбрости, ворвались в зал в шубах и шапках и начали выкрикивать по адресу докладчицы, студентки четвертого курса, оскорбительные реплики. Когда их выводили из зала, они похабно ругались. А Сыгаев дожидался своих дружков у ворот…
Через несколько дней все трое предстали перед товарищеским судом.
Председателем суда был Никита Ляглярин, а членами — Ваня Шаров и Павел Тарасов.
— Василий Сыгаев!
Сыгаев медленно приподнялся, но тут же сел обратно и плачущим голосом заявил:
— У меня страшно болит поясница… Я не могу стоять.
Острые глаза Никиты впились в ненавистное лицо Сыгаева, он поднялся и сурово сказал:
— Суд требует, чтобы вы отвечали стоя!
Сыгаев, делая вид, что это стоит ему огромных усилий, отодрал себя от скамейки. Он стоял, скрючившись и скривив лицо.
— Стойте прямо! — крикнул Никита, рванувшись к подсудимому. — Нечего кривляться!
— Спина у меня кривая… В детстве из колыбели уронили.
— Притворяется! Комедию ломает! — слышалось со всех сторон.
Сыгаев злобно оглядел зал. Потом схватился за спину и дерзко проговорил:
— Сейчас вот заболела. Очевидно, судорога. Я не могу присутствовать на суде.
Никита посоветовался с членами суда и объявил:
— Суд решил вызвать нашего врача, чтобы определить болезнь Сыгаева. И если выяснится, что Сыгаев притворяется, дело будет передано в народный суд.
Злобно сверкнув узкими серыми глазками, Сыгаев вдруг выпрямился и закричал:
— На, любуйся! Ты, Ляглярин, всю жизнь мне завидовал и преследовал меня! Пользуйся случаем, расправляйся!
Он задавал суду и свидетелям язвительные вопросы и ко всему придирался. По привычке он сказал было «мы, беспартийные», на что зал ответил шумным негодованием.
Хитрый Судов был вкрадчив, покорен, признавал свои провинности, уверял, что он поддался дурному влиянию Сыгаева, и еще раз напомнил, что у него мать русская, а отец якут.
Речь Владимирова была, как всегда, беспорядочна. Он говорил и о прошлой темноте якутского народа, о значении техникума, о том, что самый последний кучер настоящего русского капиталиста был гораздо богаче самого первого якутского богача. А в конце пожаловался на то, что его испортили Сыгаев и Судов.
Товарищеский суд вынес решение войти с ходатайством в Наркомпрос об исключении Сыгаева, Судова и Владимирова из техникума.
Вскоре все трое были исключены.
Данилов доставал Никите книги, а потом расспрашивал о прочитанном. С ним, с суровым и правдивым другом, Никита просиживал целые вечера. Со всеми своими недоумениями и волнениями он обращался к Данилову, к своему старшему товарищу по комсомолу, единственному из студентов члену партии. А еще очень и очень многое было непонятно или просто неведомо любознательной и страстной душе юноши даже и после того, как его стали называть комсомольским журналистом.
Человек, который мало знает, двигается по жизни будто на четвереньках и видит только то, что у него под носом. Каждая кучка мусора, любая щепочка, какой-нибудь осколок стекла — все это встает перед ним непреодолимой преградой, в сотни раз увеличиваясь в его глазах. Но зато какое счастье, если подойдет в это время к нему зоркий и сильный товарищ, поднимет его на ноги и пусть даже сделает при этом больно! А в Советской стране ты всегда найдешь таких друзей.
Как широка дорога к счастью, открытая советской властью для народа, какие «горы го́ря» уже перешел народ, как просторен и чист горизонт, освещенный лучами восходящего солнца коммунизма!
Как широка советская земля, как прекрасна природа, как свеж и чист воздух великой родины! Молодому советскому человеку стоит только найти опору, стоит только по-настоящему захотеть — и он пойдет и пойдет вперед, ступая все смелей и тверже!
Проня Данилов порой бывал крутым и беспощадным другом. Если надо, он не пощадит твоего мелкого самолюбия и не остановится перед тем, что тебе будет больно, неловко или стыдно. Поглаживать по головке, закрывать глаза на недостатки товарища, бояться расстроить его, паиньку, — больше причинишь ему вреда, сильнее обидишь.
Как часто казалось Никите: он все понял или «здорово высказался», — а потом выяснилось, что он почти ничего не понял и высказался весьма наивно. Вначале он испытывал огорчение и умолкал, досадуя на себя и на всех. Но на кого же было обижаться, как не на самого себя, когда экономполитика и политэкономия действительно не одно и то же, когда географий-то оказывается целых три, и индейцы и индийцы совсем даже разные народы!..
Если Никита чего не понимал или в чем-нибудь сомневался, Данилов терпеливо и умело объяснял ему. Случалось и так, что учитель откровенно говорил ученику: «Сам я, брат, не знаю этого. Но обязательно узнаю». И через несколько дней, когда Никита уже не помнил о том разговоре, Данилов с довольной улыбкой на лице сообщал:
— А я ведь узнал, Никитушка.
— Что? — удивлялся Никита.
— Уже забыл! А я об этом две брошюры прочитал и в горкоме у десятерых справлялся!
Так дружил с Никитой и воспитывал его Данилов все три года совместной жизни.
У подножья гор, в пяти верстах от Якутска, в сосновом бору, размещались дачи техникума с прилегающими к ним полями. Студенты, которые летом не уезжали к родным, жили там, разводили огороды, косили а некоторые ходили оттуда в город на работу.
Два лета подряд Данилов и Ляглярин ежедневно вместе шагали в город. Данилов работал в горкоме партии, а Никита — в комсомольской газете. И наступающее третье лето Данилов, окончив педтехникум, должен был оставаться в городе на партийной работе. Никита же твердо решил получить в редакции отпуск, съездить в Талбу, повидаться с родными и привезти в город Алексея, окончившего в этом году семилетку. Все это он, предусмотрительный человек, давно уж согласовал с обкомом комсомола и с родными.
Весной с высоких гор с шумом низвергаются по ложбинам и падям бурные потоки. Огороды и покосы техникума находились как раз в одной из таких падей. И вот было решено построить здесь плотину для орошения всего участка.
Данилов заказал Ляглярину для первомайского номера стенгазеты, как он говорил «статью поярче», которая призывала бы всех на стройку.
О том, что на воскресник комсомольцы идут в обязательном порядке, а все остальные добровольно, висело в техникуме специальное объявление. Кроме того, об этом же Данилов объявлял на общем и комсомольском собраниях.
Рано утром в первое воскресенье мая Данилов и Ляглярин, положив в общий портфель два ломтя хлеба, последний том «Войны и мира» и альбом для рисования акварельными красками, побежали в техникум. Скоро там собрались все студенты. Они вооружились лопатами, топорами, кайлами и с песнями двинулись к синеющим вдалеке горам.
В центре колонны шел директор техникума. Его белая голова возвышалась над рядами. Поглаживая седые мягкие усы, старик по-юношески улыбался весеннему солнцу и часто повторял, оглядываясь то на одного, то на другого студента:
— Ах да, да! Ну и прекрасно, замечательно!
Впереди, со знаменем техникума маячила другая высоченная фигура — Степана Булочкина.
Они проходили маленькими чистенькими полянками и сосновыми лесочками и наконец дошли до подножья горы, где остановились около шумящего и пенящегося потока. После короткого митинга закипела работа.
Поперек пади вбили два ряда крепких кольев и оплели каждый ряд прутьями тальника. Студеная горная вода сердито бурлила и прорывалась множеством светлых струек сквозь эту преграду. Но вот промежуток между двумя стенками забросали охапками веток. Потом замелькали лопаты и со всех сторон полетели густые комья глины и песка. На поверхность мутной воды всплывали бесчисленные шипучие пузырьки.
Общая веселая работа еще больше сближала студентов. Старый директор не отставал от молодежи. Он и Булочкин, которого Александр Петрович выбрал себе в напарники за его высокий рост, подносили глину в старой парусине и, разом вытряхнув ее, бежали за новым грузом. Между кольями постепенно вырастал плотный и широкий земляной вал.
Все сильнее напирает поток, вода поднимается все выше, но перевалить через преграду ей не удается, и она отдельными бесшумными светлыми змейками выползает с обеих сторон плотины. Змейки сливаются, образуют ручейки, и, наконец, две широкие светлые полосы катятся вниз, заливая покосы и огороды.
Мощное «ура» проносится над таежным лесом и замирает где-то за горами. Летят вверх шапки, рукавицы.
Пылкого Булочкина давно уже подмывало пуститься в пляс, давно топтался он на месте, подергивая худыми плечами. Да и студенты расступились, захлопали в ладоши, подзадоривая Булочкина. Директор, конечно, догадался, что он один помеха бурному проявлению веселья. Он погладил свои мягкие усы, сдвинул на лоб очки и, хитро улыбаясь, сказал:
— Давайте, давайте, товарищ Булочкин! Талант ведь зря пропадает, понимаете!
Как топнет Булочкин тяжелыми, грязными сапогами по мокрой земле да как пуститься в пляс! Теперь уже ничто не могло остановить его! Он все приближался к крутой пади, почти вровень с краями которой лежала поднятая плотиной вода. Со смехом подбегали к нему ребята, брали его за руки и отводили подальше. А ему обязательно надо было плясать у самой воды. Ведь это танец победы над укрощенной водной стихией! И вдруг, поскользнувшись, Булочкин с криком шлепнулся в воду. Всеми пальцами он судорожно ухватился за мокрую податливую землю. С шумом и смехом вытащили ребята из воды неосторожного плясуна.
Рассеивая вокруг себя брызги, Булочкин побежал к костру. Он быстро стащил сапоги и засуетился у огня.
— Александр Петрович, вообще я, как таковой, ведь плохо танцую, правда? Но вот не могу… Хочется танцевать — и только… — И, приложив руку к груди, Булочкин почтительно поклонился подошедшему с охапкой хвороста директору.
— Ах, хочется? Ну и прекрасно, замечательно! Научитесь!
— Нет, я больше не буду.
— Что не будете? — удивился директор.
— Танцевать. Вообще плохо ведь это. Вот и в воду упал…
— Ах, упали? Ну и прекрасно, замечательно!
Ребята смеялись. А они, старый и молодой, директор и студент, русский и якут, оба высокие и худые, оживленно разговаривали.
— Ну и прекрасно, замечательно! — воскликнул вдруг кто-то из студентов.
И добрый, любимый старый друг шутя погрозил пальцем: понимаю, мол, меня передразниваешь!..
А молодые березки у подножья гор весело перешептывались. Над полями поднимался бодрящий запах пробуждающейся земли…
Как прекрасна жизнь! Как прекрасна молодость! Как прекрасно жить среди друзей!
— Пойдем, Никитушка, во-он туда! Я буду рисовать во-он ту березу, а ты почитаешь или попишешь чего-нибудь, — сказал Проня, когда студенты шумной гурьбой возвращались в город.
— Давай! — согласился Никита и улыбнулся, открывая два ряда крепких зубов, за которые девушки шутливо называли его ходячей рекламой зубного порошка.
Они побежали к раскидистой березе, стоящей на пригорке, облитом косыми лучами вечернего солнца. С густых ветвей березы брызнула стая маленьких серых птичек. Озорницы! Взлетели так внезапно, шаркнув крылышками, будто и в самом деле смертельно испугались людей. А сами рассеялись мелкими шишечками на соседние деревца и подняли такой неугомонный щебет, словно перезванивались в мельчайшие серебряные колокольчики. Раскидистая береза стояла на пригорке, немного впереди толпящихся за ней молоденьких гибких березок, будто пожилая, степенная мать перед смешливыми дочками.
Никита бросился на разостланное пальто, быстро раскрыл книгу на той странице, где был заложен обрывок газеты, и начал читать. А Проня с раскрытым альбомом тихо бродил вокруг березы, часто останавливался, старательно присматриваясь к ее будто заботливо расчесанной кудрявой макушке. Никита уже не замечал его, он весь ушел в чтение.
— Никитушка!.. — тихо позвал его Данилов.
Не поднимая головы, Никита механически отозвался каким-то неопределенным, коротким мычанием…
«…Послышался залп, провизжали пустые и во что-то шлепнувшие пули. Казаки и Долохов скакали вслед за Петей в ворота дома. Французы, в колеблющемся густом дыме, одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свете костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю… Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову…
— Убит?! — вскрикнул Денисов…»
— Убит! — откликнулся Никита по-якутски.
— Никитушка!
— А-а… — отозвался он, не совсем еще понимая, кто его зовет.
Солнце уже заходило. Проня подсел к Никите и протянул ему раскрытый альбом. Никита вгляделся в рисунок, перевернул было зачем-то страницу, несколько раз перевел глаза с рисунка на стоявшую невдалеке березу, тихо перебиравшую густыми зелеными листочками.
— Хороша… Только… только она у тебя будто весь мир собой заслонила. Видишь! — И Никита вскочил и, касаясь ладонью листьев, обежал вокруг дерева. — Видишь, сколько за ней простора, так и хочется бежать от этой березы к другой, все дальше и все быстрее… — И вдруг он смутился: он впервые поучал старшего друга. — Ну что ж, пойдем…
— Погоди… Какой я художник… Да и не в этом дело… — Проня потянул Никиту за рукав, усадил его, немного помолчал, потом начал: — Никитушка, я совсем о другом хотел с тобой поговорить.
— О чем? — удивился Никита.
— Погоди… — Данилов задумчиво постучал пальцами по закрытому альбому, медленно положил руку Никите на плечо и, глядя ему в лицо, тихо сказал: — Товарищ Ляглярин! А не пора ли тебе в партию?
— Да, я подумаю… — так же тихо ответил Никита.
— Что? — резко отстранился от него Данилов. — Ты подумаешь? Ты еще подумаешь!..
— А как же не подумавши…
Но Данилов уже был в том состоянии, когда всякие объяснения бесполезны.
— Молчи! — отрезал он свирепо и почему-то вырвал из рук Никиты книгу. — Об этом подумает партия, а не ты!
Он кинул книгу обратно Никите на колени и пошел не оглядываясь.
Некоторое время Никита брел за Даниловым, потом догнал его.
— Удивил ты меня… — огорченно проговорил Данилов, глядя куда-то в сторону…
Через полчаса они мирно шагали по узкой просеке и говорили о том, что, хорошо подготовившись за лето, Никита к октябрьским торжествам непременно подаст заявление в партию. Данилов будет его рекомендовать.
Редактор газеты Михаил Ковров, невысокий, широкоплечий юноша с миндалевидными глазами, каждый раз встречал Никиту радостным восклицанием:
— Ба! Да ты уже пришел!
— Пришел!
И парни пожимали друг другу руки, точно давно не виделись. Немного поговорив, они принимались за дело. Ковров, согнувшись над столом, писал своим убористым почерком. Он так усердствовал, что у него даже уши шевелились, и очень походил в это время на пьющего из проруби молодого бычка…
Ковров считался счастливейшим комсомольцем в Якутии: он был участником третьего съезда комсомола, где выступал Владимир Ильич Ленин. А недавно он вернулся с восьмого съезда комсомола.
Днем Ковров работал в обкоме комсомола, где он заведовал агитпропом. Ляглярин учился. Встречались они вечером. Это и был весь состав их редакции. Автору хорошей статьи вместо гонорара посылался номер газеты с его статьей и записка с сердечной благодарностью и просьбой писать еще.
Количество корреспондентов газеты все увеличивалось, все чаще на литературной странице появлялись первые произведения начинающих советских писателей.
Там было напечатано и несколько коротеньких рассказов Никиты Ляглярина о гражданской войне и о первых сельских комсомольцах.
Вместе работали они часа два, потом Ковров уходил домой, и Никита оставался один. Тишина. Работай, пой, готовь уроки, читай.
Но нередко бывало и так, что они, разговорившись, засиживались до поздней ночи. Ковров не спеша рассказывал, как он видел и слышал товарища Ленина, рассказывал про красную Москву.
— Буду ли я когда-нибудь в Москве! — тихо вздыхал Никита.
— Будешь, будешь, Никита!.. — отвечал Ковров и, мягко улыбнувшись, добавлял: — Вот какой нетерпеливый!.. Погоди, ты еще учиться в Москве будешь…
Как-то летним вечером Никита сидел в одной из комнат и с увлечением дочитывал «Историю моего современника» Короленко. Только он собрался домой, на дачу, как полил сильный дождь. Никита распахнул окно, высунул под теплые струйки руку и, усевшись на подоконнике, задумался. Он вспомнил свой прошлогодний доклад на литературном вечере в техникуме: «Якутия в произведениях Короленко». В одной из полученных им записок его спрашивали: «Как относились к Короленко якуты?» Громко прочитав вопрос, Никита поспешно ответил: «Хорошо!» — и на память процитировал стихотворение якутского поэта, посвященное шестидесятилетию Короленко.
— Ну, это поэт! Я спрашиваю про народ, — послышался из зала незнакомый голос, должно быть гостя.
— А по-вашему, чьи мысли выражает поэт? — раздраженно возразил Никита, стараясь разглядеть говорившего. — Не любил бы народ Короленко, так и поэт бы не написал такое стихотворение!
Но в душе Никита и тогда чувствовал законность вопроса, а раздражался, по-видимому, из-за того, что не мог дать более убедительного ответа.
«Как же я тогда взялся за доклад, не прочитав эту книгу!» — с чувством стыда думал сейчас Никита.
Ах, сколько в ней свидетельств того, что знаменитый русский писатель, обаятельнейший человек, находил в сердцах забитых, темных якутов горячую любовь к лучшим людям России!..
«Как мало я еще знаю!» — с грустью подумал он.
Дождь неожиданно кончился. Выглянуло солнце. Улеглась пыль на улице, освежился воздух. Никита положил книгу в брезентовый портфель и стал закрывать тугую раму окна. В это время открылась дверь. Никита оглянулся. На пороге стоял высокий юноша в торбасах и в простой, но опрятной одежде. В руках он держал берестяной туесок. Такие туеса делали у них в улусе.
— Ты нагылский, товарищ?
— Да-а… — удивленно протянул гость.
Услышав голос, Никита скорее почувствовал, чем понял, что перед ним его брат Алексей. Что-то бормоча от волнения он подскочил к нему. За три года, которые Никита не был дома, знакомый туесок нисколько не изменился, лишь потемнел немного, а Алексей изменился до неузнаваемости. Он вытянулся и стал намного выше коренастого Никиты.
— Ты здесь, оказывается, сидишь? — спросил Алексей таким тоном, будто они сегодня уже виделись, только не в этой комнате.
— Здесь, здесь… Ну, как наши?
— Все хорошо.
— А ты чего приехал? Ведь я домой собираюсь!
— Ну… дождешься тебя! — проговорил глуховатым, как у матери, голосом Алексей и обиженно отвернулся.
У каждого радость выражалась по-своему. Никита обнимал брата, суетился, возбужденно говорил и смеялся. Алексей отвечал степенно, коротко и тихо, только в его задумчивых глазах светились любовь и радость.
В этом году Алексей окончил седьмой класс талбинской школы. Он вызвался сопровождать грузы сельпо, чтобы повидаться с братом и подать заявление в педтехникум. А к покосу он должен вернуться к себе, в Талбу.
Семен прислал Никите письмо:
«Никита! Я уже окончил четвертый класс и перешел в пятый. Опиши, какой город. Ведь я скоро буду учиться там. Мы живем хорошо. Мать тебе посылает землянику в масле. Кушай.
Наконец Никита сообразил, что они все время стоят в дверях, и, обняв брата за плечи, сказал:
— Пойдем сядем.
Направляясь к дивану, Алексей вдруг вывернулся из объятий Никиты и остановился, недоуменно оглядываясь.
— Что?
— Ох ты… Мне показалось, что прямо на нас… два парня идут… — Алексей медленно подошел к трюмо и потянулся к нему пальцем. — Ну и зеркало же тут у вас…
Он весело рассмеялся, уселся на диван и стал неторопливо, но очень увлекательно рассказывать про жизнь семьи и талбинских знакомых.
Проговорив весь вечер, братья направились светлой и свежей летней ночью на дачу, за пять верст от города.
— А ты знаешь, Алеша, я сегодня прочел у одного писателя о том, как хорошо якуты относились к политическим ссыльным. Ох, и книга у меня тут! — и Никита похлопал по своему брезентовому портфелю.
— Какая? — тихо спросил Алексей. — «История моего современника»?
— Что?! — вскричал Никита и в изумлении остановился на дороге. — Ты уже прочел?.. Давно?
— Нет, недавно, этой зимой.
Они помолчали. Никита шел и думал о том, как легко и уверенно идут за ним его братья по тому пути, по которому он, Никита, шел с таким великим трудом и с тяжкими лишениями. Он обнял брата и вдруг высоким голосом запел:
Алексей подхватил песню.
Через несколько дней Алексей подал заявление в педтехникум и с обозниками сельпо уехал домой. С ним же выехала и Мария Семеновна Дмитриева — новый талбинский фельдшер, — бывшая батрачка Майыс. Она окончила в этом году якутский медтехникум.
В обкоме Никите обещали предоставить отпуск попозже. Тогда он узнает о результатах заявления Алексея и тоже двинется домой. А там целый месяц в родной юрте! Будет охотиться, косить и вместе с Алексеем приедет в город к открытию техникума.
В конце июля он получил отпуск, узнал, что Алексей допущен к приемным испытаниям, и собрался в Талбу. Весело ходил он по городу, покупал нехитрые подарки родным и заодно полушутя громко прощался со знакомыми парнями и девушками.
— Да! Я ведь уезжаю! — будто вспомнив, восклицал он. — До свидания, мои дорогие!
— Ой, правда?.. Куда? Надолго? — удивленно останавливались друзья.
— Домой… На месяц, — тихо сообщал Никита, нарочно помедлив с ответом.
— А… домо-ой! В о-отпуск!.. — разочарованно тянули товарищи. — Ну, до свидания…
— Ляглярин! Я тебя с утра ищу!
Посреди улицы соскочил с велосипеда Миша Ковров. Никита подбежал к нему, держа в руке гребенку, только что купленную для маленькой сестренки.
Ковров пожал Никите руку, улыбнулся и объявил:
— Ну, поезжай, брат, в Москву!
— Как? Что? — опешил Никита.
— В Москву! Учиться! — отчеканил Ковров, энергично кивая своей круглой головой. — Из Наркомпроса сообщили, что есть одно место в Институте журналистики. Сегодня мы на бюро должны решить, кого из комсомольцев рекомендовать туда. Ты очень подходишь.
— Но… ведь я…
— Что?
— Ведь я совсем собрался домой… А если сперва съездить туда, а потом…
— Нет! — рассмеялся Ковров. — Если сперва «туда», так ты опоздаешь в Москву. Ведь целый месяц пути… Поезжай, брат Никита, не упускай счастливый случай. Ведь сам вздыхал: «Ох, буду ли я когда-нибудь в Москве?» Ну, я тороплюсь на бюро! — воскликнул Миша, взглянув на ручные часы, и уже поставив ногу на педаль, поспешно проговорил: — Подумай и брось мне записку.
Ковров покатил дальше.
Никита побежал за ним:
— Какую записку?
— Записку о твоем согласии.
Ковров все сильнее нажимал на педали и скоро скрылся за углом. Никита забежал за угол. Где-то далеко сверкнули спицы велосипеда.
Никита в смятении остановился на улице и, чтобы собраться с мыслями, стал внимательно разглядывать маленькую гребенку. Потом, неловко сунув ее в карман, ринулся через улицу, к горкому партии.
Он столкнулся в дверях с Проней Даниловым.
— Вот хорошо! — громко обрадовался Данилов. — Пошли, Никитушка, на дачу.
— Пошли! — механически отозвался Никита, и они затопали по деревянному тротуару.
— Что это у тебя вид какой-то странный? — спросил Данилов, на ходу всматриваясь в Никиту.
— Вид? Ничего…
— А я сегодня зарплату получил…
— А я уезжаю! — выпалил Никита и остановился. — В Москву!
— Куда?!
…Потом они вернулись в горком и, сидя вдвоем в пустом кабинете управделами, почему-то полушепотом начали обсуждать Никитину поездку.
— Журналист при желании всегда сможет стать педагогом, — рассудительно проговорил наконец Данилов, когда Никита сказал о том, что мечтал стать учителем. — Ты поезжай. Пойдем в обком комсомола и сообщим Коврову о твоем согласии… Родные? Да, это… Ну, напишешь хорошее письмо, они тебя поймут… Пойдем, Никитушка.
— Пойдем, Проня.
И с торжественной серьезностью на лицах пошли они в обком сообщить Коврову о согласии Никиты.
Заседание затянулось допоздна. Только в полночь сообщил Ковров дожидавшимся в коридоре Никите и Прокопию о том, что бюро решило рекомендовать Никиту Ляглярина в Институт журналистики.
На заре они подошли к сонным дачам и решили тихонько пробраться к своим койкам, чтобы никого не беспокоить. Но когда они выходили узкой тропой из сосновой чащи, их напугал неожиданно громкий возглас:
— Стой! Попались, гуляки! — и с хохотом выскочил из кустарников Степан Булочкин.
За ним, посмеиваясь, поднялся Ваня Шаров.
— Что вы тут делаете? — недовольно спросил Данилов.
— Мечтаем, — тихо произнес Шаров, смутившись.
— Обсуждаем весьма сложный вопрос. — Булочкин вытянулся, взял под козырек и выпалил: — Думаем: найдем ли мы в городе Якутске двух прекрасных девушек, достойных составить наше счастье? Или нам следует подаваться в другие города Советского Союза?
— Брось, Степа! — фыркнул Ваня Шаров.
— Подавайся, подавайся! — усмехнулся Данилов сразу подобрев. — Вот Никита уже подается в Москву…
— Что-о?.. — в изумлении разинули рты Степа и Ваня.
Все четверо присели на длинную скамейку вдоль стены общежития и начали тихо беседовать. Через некоторое время Степа встал и скрылся.
Вскоре одно за другим стали с хлопаньем открываться окна. Высовывались взлохмаченные головы еще полусонных ребят.
— Что? Где он? Правда, едет?
— Да говорят вам — правда! — Данилов укоризненно покачал головой. — Уже поднял тревогу…
Но в этот момент в открытом окне второго этажа, прямо над головами сидящих, раздался спокойный девичий голос:
— Никита, ты правда едешь?
— Правда… — тихо ответил Никита, запрокинув голову к высокому небу. — Правда, девушки!
И ожила, пришла в движение вся дача. Один за другим начали выскакивать ребята и девушки. Вскоре со смехом и песнями все пошли на облитое яркими лучами восходящего солнца озеро, где поодаль друг от друга стояли две купальни.
Через неделю Никита прошел несколько комиссий и получил в Наркомпросе командировочное удостоверение и проездные. Он послал родным вместе с тугим узелком гостинцев хорошее сыновнее письмо о том, что ему выпало большое счастье ехать учиться в Москву.
В один из жарких летних дней пристань была полна народу. Непроходимо громоздились телеги, рядами стояли разные сельскохозяйственные машины. Повсюду высились штабеля мешков с мукой, ящики с чаем и стеклом.
Шум, суета, говор, крики, приветствия на разных языках.
Из толстой трубы огромного пассажирского парохода «Пролетарий» валил к небу густой черный дым. Временами пароход шумно выдыхал из богатырской железной груди горячий пар. «Пролетарий» был готов к отплытию на юг.
Великая, прекрасная река Лена! Вся она сейчас переливалась мириадами сверкающих искр. Песчаные берега дальних островов медленно таяли в серебряном просторе величавой реки.
Никита стоял, окруженный друзьями, в минуты расставания ставшими еще более родными, — русскими и якутскими парнями и девушками.
Все заметно волновались, а потому разговор часто прерывался. Как-то сник и потускнел даже неиссякаемо веселый и остроумный Степан Булочкин.
Вот из-за ближайшего острова бойко выплыл любимый якутами крохотный пароходик «Красный», делающий за сутки несколько рейсов через Лену и связывающий Якутск с восточными улусами республики.
— Никита, хорошенько запомни нас, — говорил Булочкин, стараясь казаться веселым. — А то приедешь и, ты высокообразованным…
— Ну уж тебя-то я всегда узнаю, — отшучивался Никита, с трудом борясь со своим волнением. — Ты у нас один такой…
— Ничего, к тому времени будут и другие такие же хорошие парни, — ловко подхватывал Булочкин, вызывая всеобщий смех.
В сознании Никиты возник образ Алексея. Он вспомнил, как братишка обиженно отвернулся и глуховатым, как у матери, голосом проговорил: «Ну… дождешься тебя!» Вот и опять не дождался милый паренек, не дождалась родная дружная семья, но все равно будут они ждать и ждать его хоть десять лет, хоть всю жизнь.
Никита, глотая тугой комок, подступавший к горлу, и энергично поворачиваясь то к одному, то к другому товарищу, много и громко говорил.
— Как только приеду в Москву, сразу пошлю вам, ребята, телеграмму и тут же сяду писать всем общее письмо… И вы тут же отвечайте. Ваня, ты напиши, а пусть другие подпишутся.
— Ладно! — хором говорили друзья. — Обязательно напишем.
— Плохо, что не успел вступить ты в партию, — сокрушенно сказал Данилов.
— Да, вышло немного не так, как мы с тобой думали. Теперь в Москве…
Над пегой широкой трубой где-то сбоку стремительно вылетела струйка пара и грянул гудок. Те, кто стоял поблизости, пригнулись, закрыв уши руками. Вздрогнули, закивали головами кони. Всколыхнулся весь берег. Могучий рев прокатился над синеющими на горизонте горами и, цепляясь за таежные отроги, широко разлился и замер вдали. И тут же как-то смешно вдруг проблеял в ответ по-телячьи: «Мэ-э-э!» — подходивший к пристани пароходик-крошка «Красный».
По многолюдному берегу пронесся смех.
Началась суета прощания. Одни плакали, другие смеялись, третьи улыбались сквозь слезы. Люди пожимали друг другу руки, обнимались, желали доброго пути. Беспрерывной цепью потянулись по сходням к пароходу-гиганту первые пассажиры.
— Погоди, не спеши, Никита, — беспокойно заговорили друзья, хотя Никита и не трогался с места. — Это только второй гудок. Ты можешь потом, спокойненько.
Юркий и веселый, как чирок, подплыл «Красный», коротко вскрикнул и перекинул на берег трап. Высыпали на пристань торопливые пассажиры, выкатились телеги, тяжело нагруженные берестяными бочками с маслом.
— Пусть Никита уезжает скорей, — запинаясь от волнения и вся зардевшись, проговорила тоненькая и стройная девушка, Никитина однокурсница. — Больно сердитый был…
Она вызвала дружный смех, а сама смущенно улыбнулась, быстро заморгала густыми ресницами синих глаз и отвернулась.
— Федосьин сын! — послышался позади Никиты сильный голос.
Протянув вперед руки, к ним быстро подходил Егор Иванович Сюбялиров.
— Вот хорошо, что встретились, — проговорил он, крепко пожимая Никите руку. — У меня к тебе большое дело есть. Ну, да мы с тобой там, у себя, поговорим. Или ты подождешь меня денька два и выедем вместе?
— Он же в Москву едет! Учиться! — раздалось сразу несколько голосов.
— Как в Москву? — Егор уставился на Никиту, будто с трудом понимая, что именно ему говорят. — В Москву? Значит, учиться… — Он взял Никиту за локоть, потянул в сторону, положил ему на плечо свою тяжелую руку и твердо сказал: — Ты не уезжай, мой друг.
— Почему?
— Успеешь! Ты ведь еще молод. Подожди годик-другой.
— Но почему же?
— Кто тебя посылает?
— Наркомпрос.
— Эх, ты! А может, все-таки подождешь? Нам вот как нужен нарсудья!
— Что?! — удивился Никита и даже отшатнулся. — Я ведь законов не знаю.
— Что ты, друг! — поразился в свою очередь Егор. — За советскую власть воевал с малых лет — и вдруг законов ее не знаешь! Так за что же ты тогда воевал? Главный закон советской власти — это беспощадная борьба против баев, других законов у нее нету. Главное — это сердце! — Егор приложил руку к груди. — Главное — кого оно любит и кого ненавидит. Ты батрак, ты сам испытал гнет… Да что тебе рассказывать… Знаю я, как ты правильно осудил сыгаевского щенка и других молодых буржуйчиков! Ну, словом, мандат на учебу кладем на стол Наркомпроса и уезжаем домой… Иван! — крикнул он куда-то в сторону. — Иван!
— Ну? Что за беда опять приключилась? — сердито дернул головой одноглазый пожилой человек, с трудом удерживавший пугливо топтавшегося коня, запряженного в телегу.
— Какая там беда! Радость, мой друг! Вот нарсудью нашли, своего человека! — крикнул Егор и опять обратился к Никите: — Я в Нагыле организовал сельхозартель, за новыми машинами вот приехали. Радости-то сколько будет! Будем, значит, Никита, вместе работать, как вместе и воевали.
Никита, потерявший от неожиданности дар речи, только теперь заговорил.
— Нельзя, Егор Иванович, — сказал он, жалея, что приходится огорчать старого друга. — Мне учиться надо.
— Ему учиться надо, — шумели ребята. — Он едет в Москву!
— На судью и учиться нечего! Это и без того понятно. До конца бороться за правду…
Пароход дал третий гудок. Загремела цепь поднимаемого якоря. Ребята, толкаясь, стали неловко прощаться, Никита взволнованно пожал Сюбялирову руку.
— До свидания, Егор Иванович!
— Ну ладно, придется нам, неграмотным старикам, еще поработать, — печально проговорил Егор. — Думали, труднее всего воевать. Оказалось, работать-то еще трудней. За все цепляешься… — Но тут же он выпрямился, улыбнулся в жесткие усы и твердо сказал: — Ну да ладно, как-нибудь проживем еще годика три-четыре. Ведь тебе года четыре учиться? Смотри, учись хорошо! А после непременно в свой улус возвращайся.. Другие улусы пусть сами выращивают себе работников.
— Хорошо.
Никита неловко поцеловал Егора, схватил под мышку пожитки, взвалил на плечо мешок с провизией и взбежал на трап, который уже собирались убрать. Он старался увидеть Сюбялирова с палубы, но все не находил его в этой сутолоке.
Медленно отваливал пароход. На пристани и на палубе затрепетали прощальные платки, а Егора Ивановича не было видно.
Переполненный людьми берег постепенно отдалялся.
— Никита! Учись хорошо! — Сюбялиров стоял у самой воды.
— При-вет Мос-кве! — хором загремели Никитины друзья и под взмахи длинных рук Булочкина запели:
Еще гуще и сильней затрепетали белые платки на берегу.
Горячо разлилась радость по сердцу взволнованного до слез Никиты. Он бросил пожитки под ноги, сорвал с головы кепку и, махая ею, закричал что было мочи:
— До свидания, ребята! До свидания, Егор Иванович!
Сюбялиров снял картуз и помахал в ответ.
«Пролетарий» набирал скорость и все увереннее разрезал стремительно несущиеся ему навстречу синие воды красавицы Лены.
Оставляя далеко за собой белые гребни вздыбленных волн, пароход уходил на юг…
Широкой и светлой дорогой к счастью лежала перед Никитой великая Лена-река.
Первые же страницы романа Николая Мординова «Весенняя пора» переносят читателя к началу нашего века, примерно к 1908—1909 годам. Как известно, это были годы тяжелой реакции, наступившей после первой русской революции. В Якутии, «на краю света», в стране глухой тайги и тундры, короткого, бурного лета и долгой зимы, в обширнейшей стране, где на одного человека приходилось почти пятьдесят километров территории, реакция приняла особенно мрачные формы. Якутия стала своеобразным центром политической ссылки: сюда большими партиями направлялись «политики». Достаточно сказать, что в канун революции 1917 года политических «заточников» здесь находилось несколько десятков тысяч. В их числе были такие крупные большевики-ленинцы, как Серго Орджоникидзе, Емельян Ярославский, Григорий Петровский. При полней бесправности своей они тем не менее пытались помочь якутам. Но об этом речь впереди.
Что было известно о Якутии людям старой России? Отдельные ученые, одержимые благородной целью, отдали дань любви этому суровому краю: еще в середине прошлого века академик О. Н. Бётлингк создал «гражданский» — в отличие от миссионерского — алфавит якутского языка и сумел издать, применяя этот новый алфавит, «Воспоминания» уроженца Якутии А. Я. Уваровского. Вместе с «Воспоминаниями» вышли в свет и первые, поражающие своей первозданной силой строки якутских сказаний — олонхо.
По пути, проложенному О. Н. Бётлингком, пошли и другие русские ученые. В богатых россыпях якутского фольклора они находили драгоценные зерна и дарили людям другого языка. Этнограф Тан-Богораз создал цикл очерков и рассказов о мрачной якутской действительности начала нашего века. В. Г. Короленко, изведав якутскую ссылку, написал свой знаменитый «Сон Макара». Рассказ этот, донесший под тонкой пеленой фантастики жестокую правду о бедном, вконец загнанном человеке Якутии, прозвучал подобно удару колокола, отдавшемуся в самых дальних уголках России.
Были, однако, и другие свидетели якутской жизни, глянувшие на нее барским презрительным оком. В 1830 году царский чиновник Геденштром, побывавший в Якутии, так отозвался о ней в книге «Отрывки о Сибири»:
«Якутская область — одна из тех немногих стран, где просвещение или расширение человеческих понятий более вредно, чем полезно…»
Были в дореволюционной печати и такие снисходительные суждения, что якуты отличаются «способностью приспособляться к условиям новой жизни», переносить голод и прочие невзгоды. И к этому «великодушно» добавлялось: «Чувство любви, однако, знакомо якутам».
Прошло менее полувека, и советский писатель Николай Мординов создал роман о якутском народе «Весенняя пора». События, описанные в начале романа, относятся, как уже было сказано, к первому десятилетию нашего века. Но с какой силой автор сразу же ниспровергает такие утверждения: не какое-то подобие любви, нет, — огромная любовь с безудержным потоком света, мечтаний, душевных взлетов обрушивается на читателя со страниц романа «Весенняя пора».
Поначалу повествование это и в самом деле лишь предчувствие весны якутского народа, а затем приходит сама весна, во всем ослепительном, вечно обновляющемся своем облике…
В бедной дымной юртенке, одиноко стоящей у края тайги, маленький герой романа, четырехлетний Никитка, становится свидетелем материнских мук и рождения брата Алексея — так начинается роман.
Автор сразу вводит нас в гущу событий — одним ударом он как бы обнажает большой пласт жизни. Эта жизнь предстает перед читателем во всей неопровержимой, устрашающей наготе: таежная глухомань, жестокое морозное безмолвие, слабый огонек камелька, лишь в дневные часы обогревающий юрту, крик новорожденного, завернутого в жалкие отрепья телячьей шкуры…
На семью Егордана Ляглярина со странной, можно даже сказать, со страшной последовательностью валятся разные беды. Кажется, уже превзойдены все пределы человеческого терпения. Но откуда же идет ровный, сильный свет, согревающий сердце читателя?
Прежде всего от матери Никитки, Федосьи, чьей преданности и мужеству нет предела, и от доброго сильного отца. В поток этого света вплетаются и другие лучи: это удивительная сила любви, связывающая ребятишек Лягляриных; это веселый, никогда не унывающий Дмитрий Эрдэлир; это могучая по силе и дерзости характера бабка Варвара; это, наконец, «сударские», русские ссыльнопоселенцы, входящие в юрты бедняков с великим чувством дружбы.
Шаг за шагом читатель непререкаемо убеждается: поистине велик небольшой народ, которому когда-то лишь разрешалось «приспосабливаться к существованию» в ледяных просторах страны, именуемой Якутией.
Какая судьба ожидала Никитку Ляглярина, батрачонка, которого, словно вещь какую-то, один богатей «одалживает» другому? Кем суждено было стать ему, пылкому мальчишке, мечтателю, драчуну? Самым «великим» уделом его, в лучшем случае, мог быть хромоногий писарский столик в наслежном управлении. Но писарьками становились обычно сынки богатеев. А поэтический дар, заложенный в душе мальчика, — мог ли он чистым и сильным родником пробиться наружу?
Герою романа «Весенняя пора» удивительно посчастливилось: однажды в юрту Лягляриных вошел русский ссыльный, фельдшер Виктор Бобров, и этот молодой синеглазый русский человек стал как бы судьбой Никитки. В нем якутский мальчик находит наставника, друга и защитника. Дружеская рука фельдшера поведет диковатого Никитку в школьный пансион и от него, от фельдшера Боброва, Никита впервые услышит имя Ленина. Впоследствии, плечом к плечу с Бобровым, подросток Никита пройдет сквозь пламя гражданской войны.
С поразительной яркостью написано Н. Мординовым первое появление Боброва в юрте Лягляриных. Читатель помнит, с каким испугом и недоверием смотрели на фельдшера многочисленные обитатели юрты, Ляглярины и Эрдэлиры. А он сидел молча, в тяжкой задумчивости, синие, зоркие глаза его с сочувствием и жалостью вбирали в себя нищий обиход юрты, о которой сказано: «Кто проживет здесь день, тому простятся грехи целого года». Видит он скупой огонек камелька и возле него мальчонку, покрытого чесоточной коростой…
Но еще более выразительной, можно сказать пророческой, оказалась еще одна встреча Боброва с Никиткой. Старшему сыну Лягляриных исполнилось семь лет, он стал приметным работником в семье. И когда на его глазах происходит шумная ссора бедняков с богатыми владельцами невода, намеревающимися захватить почти весь улов рыбы, он отлично понимает смысл этой ссоры. Маленькому человечку полагалось молчать. Никитка смолчал, но гнев свой и обиду выразил в незатейливом рисунке углем на щепке. Фельдшер Бобров заприметил сопевшего от усердия «художника». Афанас Матвеев перевел объяснения мальчика:
«— Неводят… А это богачи себе всю рыбу забрали…»
И неожиданный финал:
«…избили богачей, и отняли у них рыбу… Видишь, Федор и Роман лежат, а Павел убегает…»
Бобров растрогался, посадил мальчонку на колени и сказал:
«…Да ты настоящий бунтарь!»
Русский не ошибся, Никита Ляглярин стал бунтарем. Более того: о н н е м о г и м н е с т а т ь. Сама жизнь наслаивала перед глазами мальчика, подростка, юноши пласты печальнейшего опыта. Жадная память Никиты впитывала картины беспощадной борьбы — добра и зла, правды и лжи. И вот он стал не только защитником угнетенных, к которым сам принадлежал с пеленок, но и живым голосом их, когда проявился в нем талант писателя.
Но вернемся к детству Никиты. Тут пришло время сказать о бабушке Дарье из семьи Эрдэлиров: она в чем-то похожа на горьковскую бабушку. Может быть, тем, что «владеет сокровищами народной мудрости» — сказками, прибаутками, песнями, пословицами, — и щедро одаривает ими людей.
Поэтические сказки ее одинаково увлекают и взрослых, и маленьких слушателей: взрослые, словно становясь детьми, спорят, кто в сказке прав и кто виноват. Дарья загадывает какую-нибудь загадку — и маленькие и взрослые с совершенно одинаковым азартом ищут отгадку.
Сказки и присловья бабушки Дарьи не только поэтичны: чаще всего в них тлеет жаркая, как уголь под золою, правда о бедняцкой доле и неясные, но увлекательные мечты о будущем.
От сказки, похожей на жизнь, сама жизнь для Никитки становится похожей на сказку. Просторной, светлой и прекрасной кажется ему юрта.
«Разве эти стены поблескивают толстыми полосками инея? Нет! Это серебряные украшения сказочного дворца. Разве на полу мусор? Да нет же! Это стружки золотые раскиданы…»
Из уст старой Дарьи суждено Никите услышать имя Василия Манчары. Этот образ не случайно проходит через весь роман. Правда, о нем сказано бегло: якутскому читателю нет нужды подробно излагать историю Манчары, отважного защитника якутской бедноты. Но читателю русского текста романа необходимо знать более обстоятельно некоторые подробности судьбы этого персонажа.
Василий Федоров, по прозвищу Манчары, — реальный человек, живший в прошлом веке. (До нынешнего дня на земле колхоза имени Буденного, бывшего Нюректейского наслега Мегино-Кангаласского района сохранились от юрты Федоровых столбы, коновязь, обугленные остатки камелька.) Василий, сильный и озорной парень, поначалу взбунтовался лишь против богатого своего сородича князька Чочо. За незначительный проступок Чочо наказал парня самым жестоким образом: Василий был так высечен на площади в городе, что у него ребра и сухожилия обнажились. У якутов высеченный считается навеки лишившимся чести, для них нет оскорбления более унизительного. Манчары бежал из тюрьмы, чтобы отомстить Чочо. С этого момента он превращается в народного мстителя, грозу тойонов, о которых сказано в одной из песен о Манчары: «Сок наших суставов, наши слезы они пьют, потому жиреют…»
Народ поддерживал Манчары, скрывал его, кормил, — он же, отнимая богатства у тойонов, все раздавал беднякам. Царские власти ловили бунтаря вместе с его сообщниками, бросали в тюрьму, избивали, заковывали в кандалы, более десятка лет держали прикованным к тюремной стене. Но Манчары, человек орлиного духа, не смирялся: убегал из заключения, а, вырвавшись на свободу, неизменно являлся в родной улус. Тойоны дрожали при одном его имении. Манчары, которого власти упорно называли разбойником, грабителем, превратился, по сущности своей, в вожака стихийного возмущения бедноты. Он стал человеком-легендой, человеком-мечтой, о котором в народе пели:
Пела о герое и бабушка Дарья в особо торжественный час, «когда счастье — редкий гость — посетит убогую бедняцкую юрту». И каждый раз по-своему сказочница расцвечивала неумирающий образ Василия Манчары. Навсегда запала в сердце Никиты эта песня. И когда однажды его, школьника, заперли в темном классе за то, что посмел он поднять руку на сына князя, Никитка погрузился в мечты о том, что он будет таким же, как Василий Манчары, и о нем сложат песню в глухих улусах:
Так сама жизнь, борьба с суровой природой, борьба за каждый кусок хлеба, точнее, за каждую горсть ячменного зерна, за спасительный стожок сена, — сама жизнь не только наотмашь хлещет его, еще не окрепшего, но и дает пищу мечтам его и смутным надеждам.
В одну из самых трудных зим, когда обнищавшая семья Лягляриных из милости поселилась на батрацкой половине в доме старого Василия Боллорутты и Никитка приехал сюда, в угрюмый и чужой этот дом, на зимние каникулы, произошла радостная его встреча с великим русским поэтом Некрасовым.
Какой она была неожиданной и озаряющей! В темном углу, под божницей, у Боллорутты прилеплены были две картинки: одна изображала старуху-смерть с косою в руках, на другой сидел «болезненно худощавый человек с бородкой». Боллорутта частенько подходил к картинкам со свечою в руках и бормотал: «Так и не знаю, что за господин… Чинов на нем никаких незаметно. Видать, просто болеет. Барыня-то скоро, видать, взмахнет над ним своей косой…» Никитка тоже вслед за стариком подошел со свечой к картинке, разобрал подпись: «Н. А. Некрасов», и с трудом, «переходя от буквы к букве, от слога к слогу», осилил строки стихотворения:
Скупой Боллорутта заставил погасить оплывшую свечу, но в душе мальчика уже засиял ответный огонь.
«Так бывает, — пишет автор, — когда идешь в зимнюю стужу, замерзший и голодный, по незнакомой лесной тропке — и вдруг неожиданно возникает перед тобой приветливый сноп искр из трубы теплого жилья, одиноко стоящего на опушке.
Так бывало в раннем детстве осенним темным вечером. Ты давно уже сидишь в юрте и тихо плачешь, потом, утомленный, начинаешь засыпать, прислонившись к столу. И вот неожиданно открывается дверь, и ласковый голос, матери зовет тебя…»
Мальчик по-своему думает о Некрасове:
«Сколько лет он уже сидит в этой мрачной избе и учит сеять добро! Нет, глуха и слепа эта изба к его призывам. Здесь знают одно: не уйти от барыни с косой. А вот ушел же он!»
Некрасов умер, но он бессмертен. Так же, как бессмертен гений Пушкина. Школьник Никитка Ляглярин едва успел постигнуть простую грамоту, но в нем уже совершается многосложный процесс приобщения к богатствам культуры. Великого Пушкина он открывает для себя в тот самый навсегда запавший в сердце миг, когда услышал в переводе на родной язык строки поэта, обращенные к ссыльным декабристам: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье…» И пылкий ответ Одоевского: «Мечи скуем мы из цепей…»
Переводы на якутский язык тогда, на изначальном этапе этого большого дела, творились руками талантливых одиночек, чуть ли не самоучек. Но движение уже началось, хотя и было еще подспудным, подобно вешним ручейкам, слабо журчавшим под неподвижными толщами снегов.
Так в душе нашего героя слились в единый стройный хор голос родного Василия Манчары, голоса бессмертных поэтов Пушкина и Некрасова и живые, бодрые голоса ссыльных русских, «сударских», живших бок о бок с якутами.
Первые главы романа «Весенняя пора», посвященные маленькому Никите Ляглярину, отражают подлинную историю детства и отрочества автора, — об этом свидетельствует сам Николай Егорович Мординов. Мы, стало быть, имеем возможность проследить, как в будущем писателе зарождалось, росло и крепло художническое восприятие мира.
К певучим, насыщенным мудрой поэзией, сказкам и песням бабушки Дарьи, встреча с которой была, конечно, самым светлым счастьем в детстве автора, нам придется прибавить еще удивительные «представления» Дмитрия Эрдэлира, родившегося самобытным актером, и великую науку «чтения тайги» или «царства доброго Баяная», науку, которую мальчик воспринимал от своего неудачливого, но неизменно доброго отца. Обучение тонкостям охотничьего промысла насыщено высокой, хочется сказать, языческой поэзией. «По-язычески» звучат и яркие рассказы старика Боллорутты: в редкие добрые часы Василий говорит о лесных зверях с неподдельной любовью, приписывая им почти что человеческие чувства и понятия.
Так, начиная с самых ранних детских лет, Николай Мординов неосознанно, но неутомимо приникал к чистому, могучему роднику народной поэзии. Об этом великом источнике он потом замечательно скажет в романе «Весенняя пора»:
«Такое богатство не только не убывает, а становится тем краше и драгоценнее, чем больше народу им пользуется».
Да, Николай Мординов, как многие национальные писатели нашей страны, как и русские писатели разных времен, вышел целиком из недр богатейшей, создаваемой веками устной народной поэзии, которую Максим Горький называл «матерью литературы письменной».
Но у Мординова, одного из крупных деятелей якутской советской литературы, необходимо отметить одну особенность. Творческие биографии многих советских писателей, вошедших в литературу в первое десятилетие революции, обычно начинались с повествования о пережитом: события невиданной яркости, еще не успевшие отойти в прошлое, сами просились на бумагу и выливались в строки первой, не очень, может быть, умелой, но почти всегда самой любимой и заветной книги будущего мастера литературы. Иначе сложилась творческая биография Мординова. Накопив в детские и юношеские годы множество наблюдений, он исподволь оценивал и переоценивал их и уже много лет спустя вложил богатейший опыт жизни в роман, который стал «главной книгой» в его писательской судьбе, и в то же время основополагающим произведением якутской литературы.
Не следует, однако, предполагать, что до опубликования романа. «Весенняя пора» Мординов был «молчальником», — нет, он работал у себя на родине широко и целеустремленно, как строитель новой жизни и как литератор. Сборники его стихов и поэм появляются в свет, начиная с 1934 года, пьесы Мординова прочно входят в репертуар якутского театра, литературоведческие статьи печатаются в газетах и первых литературных журналах Якутии. Наконец, из-под пера его выходят и прозаические опыты: повести, рассказы, новеллы. Именно в прозе Мординов проявляется, как писатель-психолог, умеющий с тонким пониманием воссоздавать человеческие характеры.
Вместе с тем обязательно нужно отметить непримиримую стойкость его мировоззрения. Опыт тяжкой жизни оставил слишком глубокий след, чтобы когда-нибудь и хоть в чем-нибудь он мог отступать от своей твердой, классово четкой позиции передового советского человека.
Зрелым мастером, уже занявшим прочное место в якутской литературе, Н. Мординов подошел к первым страницам своей «главной книги». В изначальном виде произведение это не было еще романом, а скорее очерками, воспоминаниями, зарисовками. Сквозь явно огрубленную подстрочником словесную ткань все-таки можно было увидеть глубоко талантливую сущность книги, пока что, к сожалению, ограниченной узкими рамками жизни одного глухого улуса. Произошел жаркий спор с автором.
«Я пишу только о том, что видел, я только правду пишу», — несговорчиво повторял тогда Н. Мординов. И нужно было, чтобы прошли годы раздумий, споров с самим собою, трудной работы над книгой, прежде чем писатель понял великую разницу между правдой частного факта и большой художественной правдой социального обобщения.
Книга стала расти вширь и вглубь. Однако в сердцевине ее оставалась дорогая и незаменимая для автора правда подлинной жизни родного улуса и родительского крова. Так очерки и воспоминания превратились в многоголосое, многогранное произведение, в роман-эпопею о весне революции в далекой Якутии. Вот тут-то и пригодилось Н. Мординову его отточенное литературное мастерство.
Может быть, глазу читателя, не имеющего достаточного представления о Якутии и якутах, художническая палитра Николая Мординова представится скуповатой, чрезмерно сдержанной. Но это ошибка. Так глаз невольно ошибается, видя вулканические горы, укрытые безмятежно ровной пеленой снегов: на вершинах таких гор неприметно курится кратер, а под белыми снегами, в глубине земли, клокочет огонь космической силы…
Человеку Севера — якуту свойственна внешняя сдержанность, скупость жеста. Но изо дня в день живущий в непрерывной борьбе с суровой природой человек Севера зачастую обладает недюжинной физической силой, ловкостью, быстротой движений и острой зоркостью глаза (столь пригодившейся снайперам-якутам на фронтах Отечественной войны).
Присмотримся повнимательней к пестрой галерее лиц, характеров, судеб в романе «Весенняя пора» — и мы сразу же отметим неповторимо-оригинальную несоразмерность внешней замкнутости с глубиной чувствований и страстей.
Вот перед нами образ матери, Федосьи Лягляриной. Материнскую любовь ее, щедрую, неугасающую под гнетом самых больших бед, хочется назвать любовью непобедимой. Чем скупее проявляется эта любовь, тем, кажется, сильнее ощущают ее дети, в особенности старший мальчик Никитка.
На страницах романа запоминается история трудного похода Федосьи с сыном за «помочью» в далекий наслег. Внезапный ливень вымочил путников до нитки, мальчонка со страхом, даже с отчаянием думает о том, что безнадежно испорчена единственная его заветная школьная книжка, которую он почти всегда держал за пазухой. Мать озабочена по иной причине: Никитка, гоняясь по тайге то за вороненком, то за бурундуком, разодрал ветхие заплатанные штанишки: в каком же виде появится он в чужом наслеге? Федосья сердито выговаривает сыну.
«И штаны-то совсем дрянные, заплатка на заплатке из старого тряпья… — безразлично сказал Никита…»
Мать, уже стыдясь своего гнева, сорвала траву-тысячелистник. «Ну-ка, милый, посмотри, какая она красивая», — ласково говорит она сыну. Тогда горе окончательно сламывает Никитку и он, громко рыдая, говорит, какая это для него беда — промокшая книга.
«Ой ли, а я, глупая, еще ругала свое дитя!» — восклицает потрясенная мать. Происходит примирение.
«И двенадцатилетний сорванец каким-то чудом стал вдруг до того легким и маленьким, что уместился на сухоньких руках матери, а голова его покоилась на ее изнуренной, иссушенной тяжким трудом груди…»
Еще отчетливей проявляется отнюдь не черствая сдержанность в характере мальчика в другом эпизоде: вконец измученных, промерзших, проголодавшихся путников — Федосью и ее сына нагоняет всадник Афанас Матвеев. Он сажает Никитку на лошадь, мальчик рад неожиданному отдыху.
Но едва мать остается позади, где-то в сумраке тайги, мальчика начинает одолевать совесть: он на лошади сидит, а мать, босая, бредет по еле видной тропе, где так легко занозить ногу, — на тропе-то ведь густо торчат острые сучья.
Мальчик соскальзывает с лошади. «Хочу идти пешком», — угрюмо отзывается он на недоуменный вопрос Афанаса.
Всадник скрывается за деревьями, а мальчик начинает усердно убирать с дороги сучья. Мать, появившаяся на тропе, удивилась непонятному поведению сына. Она требует объяснений. Сын неохотно бормочет: «Пройтись захотелось…» И только уж потом признается: «Дорогу очищаю…» — «Это еще зачем?» — восклицает мать. И тут мальчик со слезами в голосе произносит: «А ты что же, хочешь наколоть ногу об эти сучки?» Мать после долгой паузы бормочет: «Сынок мой, глупенький ты мой! Ты это ради меня, а я… Ну, будем ступать осторожно…»
Вот и все. Читателю предоставлена возможность самому довообразить, догадаться, какой бездонной глубины материнские и сыновние чувства сокрыты в этих скупых строчках.
Столь же своеобразно, с совершенно неожиданным поворотом написана сцена расставания мальчиков с бабкой Дарьей. Никитка крепко обнял бабку и упал головою на стол, не позволяя себе заплакать. А маленький Алексей, брат Никитки, вдруг увернулся от объятий Дарьи,
«схватил обугленную на конце палку, служившую кочергой. Закусив нижнюю губу и зажмурив глаза, он высоко занес ее над головой старухи. В ужасе подбежала Федосья и едва вырвала палку из цепких рук мальчика.
— Что с тобой? Ты ведь так любил бабушку, а сейчас хочешь убить ее! — ужасалась мать.
— Пу-усть умрет! Все равно уходит от нас! — вскрикнул Алексей и… разразился отчаянными рыданьями.
Только бабка Дарья поняла безобразный этот поступок, которому, казалось, нет объяснения.
— Да разве можно сильнее любить! — прошептала взволнованная сказочница. — Ведь это сила любви в нем бушует! Ох, дорогое же я, оказывается, создание…»
А вот еще один, последний и, может быть, самый выразительный пример — трагическая история любви юной Майыс и Дмитрия Эрдэлира. Автор не отводит этой истории много места и отдельных глав, однако ж, неизменно к ней возвращаясь, рисует ее скупыми, но необычайно точными мазками.
Майыс — приемыш в семье богачей Веселовых. Хозяева считают себя вправе распорядиться ее судьбой. Девушка полюбила бедняка Дмитрия Эрдэлира и решилась соединить с ним свою жизнь. Им уже ведомо, что не сбудется, не может сбыться это счастье. Но все равно:
«…Вот идут они, держась за руки, позабыв все законы земные и божеские, не загадывая на будущее, вольные и сильные, преисполненные своим сегодняшним счастьем…»
Читатель расстается с Майыс и Эрдэлиром, пока после долгого перерыва не предстанет перед ним горькая сцена «сватовства». Хозяева коротко сообщают девушке: «Приезжал старец Василий, просил тебя». Восьмидесятилетний Василий Боллорутта, скупец, дважды овдовевший, — вот кто «суженый» Майыс. Мы, читатели, с горестью видим, как в брачную ночь «молодая» до рассвета сидит, молча вороша палочкой угли в камельке, потом, сломав палочку, уходит за занавеску к пьяному мужу.
И опять расстаемся мы с Майыс, а потом она появляется в ином, невыносимо печальном обличье, — молчаливость ее превратилась почти что в немоту.
«Волненья и скорби мира, городские новости, война между царями, наслежные сборы, скандальные дела, чужая тайная любовь — все проходило мимо нее, ничто ее не трогало. Вся она была будто смутное отражение в глубокой, темной воде… Незаметно было, чтобы она что-нибудь или кого-нибудь любила или ненавидела, соглашалась с чем-нибудь или оспаривала…»
Старик еще пытается слепить семью хотя бы только для виду, Майыс же, послушная, но как бы немая, живет словно во сне.
«— Та рысь прошла на север, — произносит старик после долгого и, конечно, молчаливого чаепития.
— А та лиса? — безучастно откликается Майыс, и однако же в голосе ее слышится явная насмешка».
Видимость семейного мира существовала в доме Василия Боллорутты до неожиданного появления Дмитрия Эрдэлира, заехавшего за школьником Никиткой.
«…Некоторое время они стояли, глядя друг на друга и не произнося ни слова… Сверкнувшие карие глаза Майыс тут же приняли холодное, безразличное выражение…»
Она глухо произнесла обычную, при встрече якутов, фразу:
«— Что нового, рассказывай.
— Н-нет, — с трудом выдавил Дмитрий, — рассказывай ты…
На этом закончился разговор, и Майыс бесшумно ушла в хотон».
На первый взгляд кажется: ничего не случилось, все уже перегорело. Но это не так: огонь вырвался наружу, и прежде всех понял и увидел тот огонь старец Василий.
«— Кто приходил-уходил? — вкрадчиво спрашивает он.
— Сам, наверно, видел, кто, — тихо, но твердо отвечает Майыс».
И дорого же заплатила она за свою твердость: муж избил ее так, что у нее горлом пошла кровь… В ответ, однако, он получил все то же глухое молчание, в котором — он теперь это знал — таится непогасшее пламя.
Еще дважды мы видим Майыс: думая, что Эрдэлира возьмут на войну, она смело подходит к нему и на глазах у всех горячо целует его на прощание. А позднее, в годы гражданской войны и партизанских битв, навечно прощается со своим любимым, безутешно плача на его могиле.
История любви Майыс и Эрдэлира заканчивается трагически. Но зато открывается первая страница в новой жизни Майыс: революционные ветры сразу же выносят ее из избы Боллорутты на широкие поля битв. Мы читаем коротенькие, в одну-две фразы, сообщения автора о том, что Майыс стала красноармейкой, санитаркой, медсестрой, затем, получив образование, фельдшерицей. Но нам уже и не нужно длинных описаний: мы достаточно точно узнали Майыс, чтобы мысленно «дописать» ее прекрасный облик.
Роман-эпопея «Весенняя пора» населен множеством действующих лиц, и автору, казалось бы, нетрудно «обронить» тот или иной характер, оставить незавершенной ту или иную человеческую судьбу. Но — нет, этого не случается. Даже и тогда, когда автор действует на воображение читателя способом несколько однообразного повторения единственной, но, конечно, главной черты героя.
Вот перед нами вечный странник Федор Ковшов, «сын Оконона». Это тоже приемыш богача, покинувший «родительский» кров, человек со сломленной личной судьбой. Своеобразное утешение он находит в непрерывных метаниях по просторам родного края, «Белый свет посмотреть, себя показать», — так объясняет Ковшов цель своих путешествий, своего вечного бездомья. Он помогает «сударским», потом становится красным бойцом, разведчиком, совершает подвиги, но все это делает словно бы попутно, обуянный ненасытной жаждой непрерывного движения. «Белый свет поглядеть, себя показать», — слышим мы от постаревшего, уже седого Ковшова. И вот наступает горчайший в его жизни час: конец близок, а не свершено, в сущности, никакого заметного дела на земле. Метания, метания, — сколько сил истрачено, сколько деятельной доброты, и все кажется впустую…
«Неужто не будет меня вовсе, совсем испарится Федор, сын Оконона, будто никогда и не жил? Ну, хоть воробышком, хоть пчелкой бы жить после смерти…»
Столь же кратко, с какою-то преднамеренной, может быть, даже нарочитой угловатостью написан и другой образ — силача Тохорона. Неграмотный, темный бедняк только изредка, да и то по случайному поводу, пускает в ход свои сокрушительные кулаки. Но сознание его медленно пробуждается в революционных схватках, и молчаливый Тохорон становится грозной силой: одно движение его литых плеч приводит в трепет даже самого наглого и хитроумного врага — Луку Губастого. Читатель ясно видит: не свернуть теперь Тохорона с пути, как не столкнуть слабой человеческой рукой несущегося вперед паровоза.
С яркой, лучше сказать, с яростной силой выписана у Н. Мординова целая галерея отвратительных типов бывших властителей жизни: тойонов, князьков и их прислужников. «Верхи», угнетающие якутский народ, обладали чертами самого бесстыдного паразитизма: чем крупнее был богач, тем откровеннее жил он на чудовищные проценты, выплачиваемые ему с долгов, и на вечные отработки бедняков все за те же долги. Бедняки надрывались в батрачестве и на отработках, тойоны же предавались безделью, пьянству, разврату в такой зловещей степени, что в потомстве их проявлялись явственные черты патологии и вырождения (Лука Губастый, слепец Федор Веселов, садистка старуха Сыгаева).
Воздав должное этой группе героев, Николай Мординов с глубокой сыновней любовью, широко и точно выписывает яркие образы трудящихся якутов, тех, кто по праву представляет свой народ. Якутский национальный характер в изображении Н. Мординова оригинален и неповторим. Под внешней суровостью скрываются черты безграничной, поистине детской доверчивости и полной неспособности лгать, хитрить, изворачиваться. С какой легкостью, например, верит придавленный нуждой Егордан в добрые намерения богача Веселова, когда тот, заманивая Егордана в кабалу, посадил его за стол и поставил перед ним стакан водки! Простодушен и Дмитрий Эрдэлир, так и не сумевший или, по молодости лет, не успевший преодолеть в себе привычной доверчивости к людям, к соседям и землякам. Смело мчится он в тайгу, к улусникам, ставшими врагами красных, — мчится, чтобы разоблачить их, но те идут на хитрость: затевают «соревнование» в меткости стрельбы и… Дмитрий становится их мишенью.
С особенной, выпуклой яркостью проступают черты национального характера якутов в эпизоде так и не состоявшейся мобилизации их на «немецкую» войну 1914 года. Словно бы в едином фокусе раскрывается тут доверчивая душа народа, горестная покорность бедноты, которую «угоняют» на далекую, никому не понятную «войну царей», глубокое горе семей, которые становятся сиротами без хозяина и кормильца, и звериная изворотливость богачей, здоровенные сынки которых мгновенно становятся инвалидами и за немалую мзду получают бумажки об освобождении от мобилизации. В селении все бурлит через край — на общих кострах жарится мясо, купленное в складчину, звенят песни, сливаясь с воплями. Парни валят самую высокую лиственницу и вкапывают ее посреди селения: это — памятный «столб горести». Но с какою детской легкостью, как безоглядно переходит народ от горя к безудержной радости, когда слухи о мобилизации не подтверждаются: якутов, оказывается, «не берут на войну». В мгновение ока «избавляется» от своей грыжи Лука Губастый, на кострах жарят мясо другого вола, тоже приобретенного в складчину, «столб горести» выкапывают и на его место, срубив другое дерево, ставят «столб радости»…
Эпопея Н. Мординова «Весенняя пора», конечно же, не лишена недостатков. В той части книги, где автор повествует о старой Якутии, он опирается не только на отстоявшиеся в памяти воспоминания детства и отрочества, но и на богатейшие традиции изустного народного творчества. Новая же Якутия, в которой происходит стремительная революционная ломка, потребовала от художника иных красок, иных изобразительных средств. Очевидно, поэтому менее заметно проявляется национальное своеобразие автора: слишком уж быстро сменяются картины революционного пробуждения, острых столкновений и столь затянувшейся в Якутии гражданской войны. Сама жизнь не давала автору спокойных сроков, и вот на смену прежнему, небыстрому письму пришли торопливые записи по горячему следу событий…
Н. Мординов всегда осознавал, что роман «Весенняя пора» — главная его книга. Все другие работы этого писателя — повести, очерки, пьесы — были ни чем иным, как подступами к созданию эпопеи. Опубликование этой эпопеи обозначало рождение большой художественной якутской прозы. При неоднократных переизданиях романа текст его не оставался неизменным: автор каждый раз вносил исправления, повышающие художественную выразительность каждой страницы. Великий пример русских писателей научил якутского писателя быть требовательным к себе.
Уместно здесь вспомнить о знаменательной встрече Николая Мординова с А. М. Горьким, Эта встреча произошла на Первом Всесоюзном съезде писателей.
«— Мне было, — рассказывает Н. Е. Мординов, — как-то удивительно легко подойти к Алексею Максимовичу Горькому и, отрекомендовавшись, сказать ему:
— Якуты читают ваши произведения на своем языке, любят они вас, Алексей Максимович.
Пожимая своей сильной рукой мою руку и сияя лучистой улыбкой из-под пушистых усов, он взволнованно проговорил:
— Какое счастье… Какое счастье, товарищ Мординов, товарищ якут…»
Да, счастье, повторим мы. Счастьем якутов, счастьем всех других народов бывшей царской империи была Октябрьская революция. Она вызвала к жизни неисчислимые подспудные силы. Поэтому закономерно создание Н. Е. Мординовым его якутской эпопеи. Закономерно и то, что эту эпопею читают не только якуты, но и русские, и украинцы, и монголы, и тувинцы. Она стала достоянием и зарубежных литератур (например, чешской и венгерской).
В Якутии же воспитание новых поколений просто невозможно без изучения романа «Весенняя пора», потому что на страницах этой книги воскресает весенняя пора великой революции.
Н. ЧЕРТОВА
Так называли якуты политических ссыльных.
Перевод А. Ольхона.
Перевод Т. Стрешневой.
У якутов всегда считалось несмываемым позором поднять руку на чужую жену.
Человек.
Одно и то же
По-якутски буквально — мозоль.
Земель, зарегистрированных в земельной ведомости наслега.
Перевод А. Уреевского.
Перевод Т. Стрешневой.
Как твое здоровье?
Ты в Талбе когда был?