В большом лесу, далеко в пустынях Финляндии, росли рядом две громадные сосны. Они были так стары, так стары, что никто даже и не запомнит, когда они были молодыми. Издалека можно было видеть их темные верхушки, которые высоко поднимались над всем окружающим лесом. Весною в ветвях этих сосен дрозды распевали свои нежные песни, а маленькие бледно-розовые цветы вереска поглядывали вверх на них с таким смирением, как будто хотели сказать: «Боже мой, неужели здесь на свете можно сделаться таким большим и таким старым?» Но зимою, когда вьюга и метель окутывали всю окрестность снегом, а поблекшая травка и цветы вереска покоились глубоко под белым снежным покровом, тогда свирепая буря с шумом проносилась по верхушкам могучих сосен и сметала снег с вечно-зеленых сучьев; ураган разрушал большие дома, опрокидывал целые леса, но сосны эти стояли непоколебимо и твердо; не ломались они и тогда, когда буря вокруг них все ломала и опрокидывала. А быть таким сильным и крепким что-нибудь да значит.

Недалеко оттуда виднелся в лесу пригорок, а на нем маленькая хижина в два окна, крытая дерном. В ней жил бедный крестьянин со своею старухой женой, а по близости было небольшое огороженное поле, где они садили картофель и сеяли рожь. Зимою старик рубил в лесу бревна, а потом возил их на большой лесопильный завод, который находился за несколько верст оттуда; таким образом он зарабатывал столько, что у него всегда был хлеб и масло, молоко и картофель. Всем этим он был очень доволен, — он знал, что многим приходится довольствоваться одной мякиной, и у них нет даже масла, чтобы намазать на свой хлеб.

У старика и старухи было двое детей. Мальчика звали Сильвестром, а девочку Сильвией.

Однажды в зимний день дети отправились в лес осматривать свои силки и сети, расставленные для зайцев и куропаток, которых очень много водилось в том лесу. Оказалось, что в сеть Сильвестра попался белый заяц, а в силок Сильвии белая куропатка. Заяц и куропатка запутались в силки ногами и потому были еще живы. При виде детей они запищали так жалостно, что дети в удивлении остановились.

— Отпусти меня, и тебя наградят за это — пищал заяц.

— Да, отпусти меня, и тебя наградят за это — пищала куропатка.

Дети сжалились над ними и выпустили их. Заяц со всех ног пустился бежать в чащу леса, а куропатка торопливо поднялась и полетела, и оба в одно время закричали: «Опросите великанов! спросите великанов!»

— Что это значит, — с досадой сказал Сильвестр, — эти неблагодарные животные нас даже не поблагодарили.

— Они сказали, чтобы мы спросили великанов, — сказала Сильвия. — Кто это? Никогда я прежде не слыхала здесь о великанах.

— И я тоже, — сказал Сильвестр.

В это время пронесся сильный холодный ветер по сучьям двух огромных сосен, которые росли тут по близости; удивительно зашелестели при этом их темные верхушки и дети, к немалому своему удивлению, услышали в этом шелесте странные слова.

— Стоишь ли ты еще, брат великан, — спросила одна сосна.

— Разумеется, я стою — отвечала другая сосна. — Но каково тебе, брат великан?

— Я начинаю стареть — отвечал первый. Ветер отломил у меня один сучек с верхушки.

— В сравнении со мною ты еще ребенок. Тебе только триста пятьдесят лет, а мне уже исполнилось триста восемьдесят восемь, — прошелестел второй великан.

— Смотри, теперь ветер возвращается — сказал первый. — Давай споем немного, по крайней мере моим сучьям будет о чем подумать.

И они запели вместе под шум бури:

— Поговорил теперь с этими детьми людей, — прошелестел второй великан.

— Меня удивляет, что бы эти сосны могли сказать нам, — тихо сказал сестре Сильвестр.

— Нет, нет, пойдем домой, — шептала Сильвия, — я боюсь этих больших деревьев и их удивительных песен.

— Подожди, вон идет отец с топором на плече, — сказал Сильвестр.

В это время к ним подошел отец.

— Вот два таких дерева, какие мне нужно, — сказал крестьянин, поднимая топор, чтобы срубить одного из великанов.

Но дети начали плакать:

— Добрый батюшка, не трогай этого великана — говорил Сильвестр.

— Милый батюшка, не тронь и этого, — говорила Сильвия. — Они уже такие старые, и только что пели нам песенку.

— Что за ребячество — сказал старик, — будто деревья умеют петь! Но все равно; если вы просите не трогать их, то я могу найти себе пару других деревьев.

С этими словами он пошел дальше в лес, а дети из любопытства остались послушать, что еще им скажут два великана.

Ждать им пришлось не долго.

Ветер воротился с мельницы, где он молол с такою силою, что искры летели из жерновов, и снова зашумел в ветвях вековых сосен. Теперь дети совсем ясно расслышали, как деревья опять заговорили.

— Вы спасли нашу жизнь — говорили они детям — и этим сделали доброе дело. Теперь просите от нас по подарку, и чего бы вы ни пожелали, все вы получите.

Дети очень обрадовались этому, но в то же время и задумались. Им казалось, что им нечего желать на этом свете. Наконец Сильвестр сказал:

— Я бы хотел, чтобы теперь хотя немного засветило солнце; тогда бы мы лучше могли разобрать следы зайцев в снегу.

— Да, да, — сказала Сильвия, — а я хотела бы, чтобы опять настала весна и снег начал бы таять; тогда бы и птички снова запели в лесу.

— Безрассудные дети! — зашелестели деревья. — Вы могли пожелать себе разных прекрасных вещей, а вы пожелали то, что сделается и без вашего желания. Но вы спасли нам жизнь и потому мы исполним ваши желания; но исполним их только лучше и прекраснее. Ты, Сильвестр, будешь иметь дар, что, куда бы ты ни пошел и на что бы ни взглянул, везде вокруг тебя будет светить солнце. А ты, Сильвия, получишь тот дар, что, куда бы ты ни пошла и когда бы ни открыла ротик, везде вокруг тебя будет весна и снег начнет таять около тебя. Довольны ли вы этим? — спросили деревья.

— Да, да! — закричали обрадованные дети. — Это больше, чем мы желали. Благодарим вас, добрые деревья, за чудесные подарки.

— Ну, прощайте, — сказали деревья, — желаем вам счастья.

— Прощайте, прощайте, — закричали дети и весело побежали домой.

По дороге Сильвестр по привычке часто оглядывался, высматривая на деревьях куропаток, и к своему удивлению заметил, что, куда бы он ни взглянул, везде перед ним мелькал как бы ясный луч солнца, сверкая как золото на сучьях деревьев. Не меньше удивилась и Сильвия, когда также заметила, что снег начинал таять по обеим сторонам тропинки, по которой они шли.

— Посмотри, посмотри, — крикнула она брату, и едва успела открыть рот, как зеленая травка стала показываться у ее ног, деревья начинали распускаться и высоко в синеве неба послышалась первая песнь жаворонка.

— Ах, как это весело, — кричали дети, счастливые и веселые вбегая в дом.

— Я могу видеть сияние солнца, — кричал Сильвестр своей матери.

— Я могу сделать, чтоб таял снег, — кричала Сильвия.

— Ну, это всякий сумеет делать, — сказала мать и засмеялась.

Но немного времени спустя она крайне удивилась. Хотя уже стемнело и наступил вечер, в избушке все еще как будто сияло солнце, пока Сильвестру не захотелось спать и его глаза тихо не закрылись. И несмотря на то, что была глубокая зима, в избушке так сильно запахло весной, что даже веник в углу начал зеленеть, а петух несмотря на позднее время от радости принялся петь на своем насесте, и это продолжалось до тех пор, пока Сильвия не заснула.

— Слушай, отец, — сказала старуха мужу, когда тот воротился домой, — с нашими детьми что-то не ладно. Я боюсь, не околдовал-ли их кто-нибудь в лесу.

— Пустое! Ты себе это только воображаешь, — сказал старик. — Слушай лучше, какую новость я тебе скажу. Угадай, какую? Король с королевой путешествуют по нашей стране и завтра проедут мимо нашей церкви. Как ты думаешь, не взять ли нам с собой наших детей и поехать с ними посмотреть короля и королеву.

— Да, я согласна, — весело сказала старуха. — Не часто приходится нам видеть короля и королеву.

На другой день старики с детьми с раннего утра отправились к церкви. Они уже заранее так радовались предстоящему зрелищу, что никто из них и не вспомнил о случившемся накануне. Не замечали они и того, как луч солнца то и дело скользил перед их санями и что березы распускались на всем их пути.

Когда они подъехали к церкви, там собралось очень много народу, но все были испуганы чем-то; говорили, будто король был очень недоволен тем, что нашел страну такою пустынною и дикою, и потому многие думали, что он по своей обычной строгости наложит на страну тяжелые наказания. О королеве говорили, что ей было очень холодно во все время путешествия по Финляндии и что она при этом очень скучала.

Все знали об этом и потому народ с беспокойством поджидал королевскую чету. Скоро все со страхом увидали, как королевские сани показались вдали и стали быстро приближаться. Король смотрел угрюмо, а королева плакала; но они все-таки остановились у церкви, чтобы переменить лошадей.

— Посмотрите, как вдруг засияло солнце, — сказал король, осматриваясь по сторонам, и при этом он засмеялся так милостиво, как обыкновенно смеются все прочие люди. — Я совсем не понимаю, отчего мне вдруг стало так весело, — говорил он.

— Вероятно потому, что ваше величество изволили хорошо позавтракать, — отвечала королева. — Но и мне также стало что-то весело.

— Вероятно оттого, что ваше величество изволили хорошо отдохнуть эту ночь. — Но посмотрите однако, как прекрасна эта пустынная страна! Взгляните, как ярко солнце освещает те две огромные сосны, которые виднеются там в лесу. Вот здесь бы нам выстроить себе дворец.

— Да, да, ваше величество, выстроим здесь дворец, — сказала королева. — Здесь должен быть хороший климат! Посмотрите только, как посреди зимы распускаются на деревьях зеленые листья.

В это время они заметили Сильвестра и Сильвию, которые взобрались на изгородь, чтобы лучше видеть короля и королеву. Сильвия от радости так много болтала, что вся засохшая изгородь вокруг нее стала распускаться в роскошную зелень.

— Посмотрите, там стоят двое милых детей, — сказала королева. — Пусть они подойдут к нам.

Дети подошли, положив пальцы в рот, как дети обыкновенно делают при подобных случаях.

— Слушайте, — сказал король, — вы мне очень нравитесь, и глядя на вас, мне становится весело. Садитесь ко мне в сани, я вас повезу в свой дворец; там вас оденут в золотые одежды, и будете вы радовать и веселить всех людей.

— Нет, благодарим, господин король, — отвечали Сильвестр и Сильвия. — Нам приятнее радовать дома отца и мать. Да к тому же мы соскучились бы у вас по нашим великанам.

— Но нельзя ли взять с собой ваших великанов, — сказала королева, весело и ласково глядя на детей.

— Нет, благодарим, госпожа королева, — отвечали дети. — Это невозможно, они растут в лесу.

— Чего только дети не придумают! — сказали в один голос и король и королева, и при этом так радушно засмеялись, что даже королевские сани запрыгали от такого смеха.

Король и королева приказали выстроить здесь для себя дачу, и к удивлению всех при этом были очень ласковы и милостивы. Все бедные получили от них по золотой монете, а Сильвестру и Сильвии кроме того они подарили большой крендель, испеченный придворным булочником; крендель этот был так велик, что его с трудом могли везти четыре лошади. Дети поделили этот крендель со всеми другими детьми в деревне и у них все-таки осталось от него так много, что лошадь их едва могла дотащить эти остатки домой.

На обратном пути старуха шепнула своему старику:

— Знаешь ли ты, отчего король и королева были так милостивы?

— Нет, — ответил старик.

— Да оттого, что Сильвестр и Сильвия смотрели на них. Помнишь ли, о чем я тебе говорила вчера?

— Тише, — сказал старик. — Не говори этого при детях. Пусть лучше они и не подозревают, что обладают такими чудесными дарами, которых ни один человек и понять не может.

Между тем Сильвестр и Сильвия так радовались полученному большому королевскому кренделю, что совсем забыли о том, что умеют вызывать сияние солнца и растоплять снег. Они не замечали, что все, кто бы на них ни взглянул, становились веселыми и добрыми. Всем казалось, что им так весело потому, что они видят хороших детей. Как бы то ни было, но верно то, что родители, глядя на них, испытывали истинную радость, и что пустыня, окружавшая со всех сторон их избушку, мало помалу превратилась в роскошные зеленеющие пашни и богатые пастбища, на которых всю зиму распевали весенние птички.

Через несколько лет Сильвестр был назначен лесничим над большим лесом, окружающим новую королевскую дачу, а Сильвии поручили смотреть за большим садом, потому что, удивительное дело, где бы только дети эти ни находились, там все цвело и зеленело, так что любо и весело было смотреть.

Однажды Сильвестр и Сильвия пришли навестить своих старых друзей великанов. В это время бушевала сильная зимняя буря, от которой шумело и гудело в темных верхушках двух огромных сосен; под шум этой бури громадные сосны опять запели свою старую песенку:

О, ох, ох, ох, ох! Постарели мы сильно, Вершины седеют у нас; Но также мы крепки, Нас бури не могут Сломить… не настал еще час. Уходят пред нами В пучину забвенья Века все один за другим, И с ними родятся И гибнут творенья, А мы все стоим, да стоим. О, ох, ох, ох, ох! Постарели мы очень, Вершины седеют у нас, Но также мы сильны, Нас бури не могут Сломить!..

И только что они успели допеть до этого места, как послышался ужасный треск и гул, и трах… повалились сразу на землю две сосны-великаны. Одной в это время исполнилось триста пятьдесят пять лет, а другой триста девяносто три года. Они сами не заметили, как их корни под конец так завяли и сгнили, что ветры небесные наконец осилили их.

Но Сильвестр и Сильвия ласково потрепали поросшие мхом стволы их и стали говорить им такие ласковые речи, что снег кругом них начал таять, а бледно-красные цветы вереска высоко поднялись над упавшими деревьями и похоронили их под собой. Таким образом сосны-великаны нашли себе могилу в цветах.

Давно уже я ничего не слышал про Сильвестра и про Сильвию, и вероятно они давным-давно сами постарели и поседели, так как очень много времени прошло с тех пор, как какой-то король с королевой путешествовали по Финляндии. Но всякий раз, когда я вижу двух веселых и добрых детей, любимых всеми, мне кажется, что это должно быть Сильвестр и Сильвия, и что они получили свои веселые и добрые глаза от тех сосен-великанов. Недавно я видел двух таких детей, и, удивительное дело, в какую бы сторону они ни взглянули, там как будто мелькал ясный луч солнца, отражаясь на темном небе и на печальных или равнодушных лицах людей. Сами дети не замечали этого, но при виде их всякий испытывал такую радость, какую испытывает человек при виде невинности, веселья и доброты. Тогда и лед на окне начинает таять, и снег в сугробах, и мороз в холодных сердцах людей, и наступает весна с роскошною зеленью посреди холодной зимы, так что даже и веник в углу начинает зеленеть, сухая изгородь распускается в розах и жаворонки начинают петь под высоким небесным сводом. За все это мы должны благодарить тех великанов, — или вернее, за все это мы должны благодарить Всевышнего, милостью которого на земле продолжает зеленеть весна и радость.

ил был мальчик, которого звали Ларсом, и так как он был еще очень маленький, то его прозвали маленьким Ларсом. Он был очень храбрый парень и путешествовал вокруг света в лодке, сделанной из горохового стручка.

Дело было летом, когда в саду уже зазеленели большие стручья. Маленький Ларс забрался в горох, высокие стебли которого совсем закрывали его, и сорвал себе семнадцать самых больших стручьев. Маленькому Ларсу казалось, что его никто не увидит, но он забыл, что Бог всюду видит.

В это время мимо проходил садовник с ружьем и услыхал в горохе шум.

— Кажется, это воробьи, — громко проговорил он, — Кш! Кш! — Но воробьи не вылетали, а у маленького Ларса не было крыльев, а были только две маленькие ножки.

— Погодите же, — сказал садовник, — вот я сейчас пугну вас, дайте мне только зарядить ружье!

При этих словах маленький Ларс испугался и вышел из гороха.

— Простите меня, — сказал он садовнику, — я зашел сюда только для того, чтобы подыскать себе несколько хороших лодок.

— Пожалуй, на этот раз я тебе прощаю, — сказал садовник, — но в другой раз ты должен сначала спросить позволения.

— Я непременно буду это делать, — ответил маленький Ларс и с этими словами пустился бежать к берегу.

Там он булавкой аккуратно раздвоил стручья, вставил вместо скамеек спички, а вместо балласта положил в эти лодочки горох, вынутый из стручьев. Когда все лодки были готовы, у маленького Ларса их оказалось двенадцать; но это должны были быть не лодки, а большие военные корабли. У него оказалось три линейных корабля, три фрегата, три брига и три шхуны. Самый большой линейный корабль назывался Геркулесом и самая маленькая шхуна — Блохой.

Маленький Ларс спустил все двенадцать кораблей в воду и они поплыли так величаво, как никогда не плавало по синим волнам ни одно большое судно.

Корабли должны были совершить путешествие вокруг света. Большой островок, там вдали, назывался Азией; большой камень, возвышавшийся над водой — Африкой; небольшой островок — Америкой; маленькие камни — Полинезией, а берег, откуда корабли отправлялись в путешествие — Европой. Весь флот поплыл далеко в море и направился в различные части света. Линейные корабли поплыли прямо в Азию, фрегаты — в Африку, бриги — в Америку и шхуны — в Полинезию. Но маленький Ларс остался в Европе и с берега побрасывал в океан камешки.

В это время на берегу Европы находилась настоящая лодка, — собственная красивая лодка папаши, выкрашенная белой краской. В нее-то и забрался маленький Ларс. Его корабли уплыли уже так далеко, что виднелись посреди океана на подобие соломинок. Маленькому Ларсу захотелось самому также совершить путешествие вокруг света. Хотя папа и мама и запрещали ему кататься в лодке, — но маленький Ларс совсем забыл об этом. «Я только немножко покатаюсь, — думал он, — и у берегов Азии поймаю Геркулеса, а потом поеду обратно домой в Европу».

Маленький Ларс начал трясти веревку, которою лодка была привязана и, к удивлению, веревка развязалась. Не долго думая, маленький Ларс сел в лодку и молодцом отчалил от берега.

Теперь он хотел начать грести, а грести он умел, потому что часто это делал дома на лестнице, когда лестница представляла из себя лодку, а папашина большая палка изображала весло. Но когда теперь маленький Ларс хотел приняться трест, то оказалось, что в лодке не было весел; они были под замком в чулане, и маленький Ларс не заметил, что их не было в лодке. А пуститься без весел через море в Азию вовсе не так легко, как кажется.

Что оставалось теперь делать маленькому Ларсу? Лодка отплыла уже довольно далеко, и береговой ветер гнал ее в море. Маленький Ларс испугался и начал кричать, но на берегу никого не было и потому никто не слыхал его крика. Только на большой березе равнодушно сидела ворона, а снизу к ней подкрадывалась черная кошка садовника. Они не обращали никакого внимания на маленького Ларса, которого ветром уносило все дальше и дальше в море.

Ах, как маленький Ларс теперь раскаивался, что не послушался папы и мамы, которые так часто запрещали ему садиться в лодку. Теперь уже было поздно, он не мог попасть назад к берегу.

Быть может, ему теперь придется потонуть в этом большом море! Что ему оставалось делать? Кричал он до тех пор, пока совсем не устал, и наконец сложил свои маленькие ручки и произнес: «Добрый Боженька, не сердись на маленького Ларса!»

Ж с этими словами он заснул.

Несмотря на то, что еще был ясный день и было далеко до вечера, на берегу Пуховых островов сидел старый Нукку Матти, повелитель снов, и ловил своей длинной удочкой маленьких детей. Он услыхал последние слова маленького Ларса и, причалив лодку к себе, сказал одному из снов: «Ступай и позабавь маленького Ларса, чтобы ему не было скучно!»

Сон этот был маленький белокурый мальчик, ростом меньше самого Ларса; на нем одета была красная шапочка с серебряным шитьем и белая курточка, воротник которой был усыпан жемчугом. Он подошел к маленькому Ларсу и сказал:

— Не хочешь ли ты совершить путешествие вокруг света?

— Да, — ответил во сне маленький Ларс, — разумеется, хочу.

— Так поедем, — сказал мальчик в красной шапочке, — на твоих стручковых кораблях. Ты поедешь на Геркулесе, а я — на Блохе.

Итак, они отчалили от Пуховых островов, и скоро Геркулес и Блоха очутились у берегов Азии, далеко на краю света, там где Берингов пролив соединяет Ледовитое море с Тихим океаном. Далеко в снежном тумане виднелся пароход Норденшельда, Вега[1], который посреди льдов искал себе дорогу. Тут было ужасно холодно; высокие ледяные горы сверкали удивительным блеском, громадные киты жили под толстой ледяной корой, которую они напрасно старались пробить своими неуклюжими головами. Со всех сторон, на пустынных берегах на необозримое пространство лежал снег и только снег; там на берегу двигались маленькие люди, одетые в звериные шкуры, и ездили по снежным сугробам на маленьких санках, запряженных собаками.

— Не высадиться ли нам здесь на берег? — спросил Ларса маленький мальчик.

— Нет, — отвечал Ларс, — я боюсь, что киты проглотят нас, а большие собаки укусят. Поедем лучше в другую часть света.

— Пожалуй, поедем, — ответил мальчик в красной шапочке с серебряным шитьем, — нам отсюда недалеко до Америки.

Только что он успел сказать эти слова, как они уже и очутились там.

Там ярко светило солнце и было очень жарко. Величественные пальмы украшали берега, покрытые роскошною растительностью, а на верхушках их красовались кокосовые орехи. По необозримым зеленым лугам верхом неслись во весь опор красные как медь люди и бросали в буйволов свои копья. Буйволы в ярости оборачивались и, наклонив свои острые рога, бросались на отважных охотников. Огромная королевская змея вползла на вершину высокой пальмы и бросилась оттуда вниз на маленькую ламу, которая паслась у подножия пальмы, — и в один миг не стало маленькой ламы.

— Не высадиться ли нам здесь? — спросил маленький мальчик.

— Нет, — ответил Ларс, — я боюсь, нас буйволы забодают, или змея съест. Поедем лучше в другую часть света.

— Пожалуй, поедем, — отвечал мальчик в белой курточке, — нам отсюда недалеко до Полинезии, — и в миг они очутились там. Тут солнце пекло сильнее, чем в Америке, и было так жарко, как бывает на полке бани, когда только что поддадут пару. Тут на берегу росли роскошные кустарники и деревья, как например: перец, кофе, чай, корица, имбирь, шафран и т. п. Люди коричневого цвета с длинными ушами и толстыми губами, лица которых были ужасно разрисованы, охотились на берегу около бамбукового тростника за желтым пятнистым тигром. Тигр бросился на одного из охотников и вонзил в него свои острые когти и зубы. При виде этого все остальные бросились бежать.

— Не выйти ли нам здесь на берег? — спросил мальчик в красной шапочке.

— Нет, — ответил маленький Ларс, — разве ты не видишь там у кустов тигра? Поедем лучше в другую часть света.

— Пожалуй, поедем, — сказал мальчик с голубыми глазками. — Нам недалеко до Африки.

И с этими словами они очутились там.

Они бросили якорь у устья большой реки; берега этой реки были покрыты такою роскошною зеленью, что казались одним сплошным зеленым бархатным ковром. Недалеко от реки расстилалась необъятная песчаная степь. Воздух был накален и казался желтого цвета, солнце жгло так сильно, так сильно, как будто хотело превратить землю в пепел, а люди там были черные, черные, такие черные как чернила. Они ехали по степи на высоких верблюдах; львы страшно рычали, а из реки большие крокодилы высовывали свои громадные пасти с острыми белыми зубами.

— Не высадиться ли нам здесь? — спросим мальчик.

— Нет, — отвечал маленький Ларс, — здесь через чур жарко, а львы и крокодилы растерзают нас. Поедем лучше в другую часть света.

— Не вернуться ли нам обратно в Европу? — сказал белокурый мальчик.

И они в тот же миг очутились там.

Они приплыли к берегу, где все было так знакомо, приветливо и вместе с тем прохладно. Там стояла на берегу большая береза с своей висящей листвой; на ее вершине сидела старая ворона, а внизу подкрадывалась к ней черная кошка садовника. Недалеко оттуда находился двор, очень знакомый маленькому Ларсу. Около двора тянулся сад, а в саду рос горох с большими длинными стручьями. Там же прогуливался садовник и удивлялся, что огурцы уже созрели. Тут же у лестницы громко лаял Филакс и, увидав маленького Ларса, приветливо замахал хвостом. Тут же у хлева старая Катерина доила коров. Там очень знакомая дама в клетчатой шали осматривала, как на зеленой траве белилось полотно, а знакомый господин в желтом летнем сюртуке, с длинной трубкой во рту, наблюдал как рабочие убирали с поля рожь. Вдоль берега бежали мальчик и девочка и кричали: «Маленький Ларс, маленький Ларс, пойдем домой кушать хлеб с маслом!»

— Не высадиться ли нам здесь? — спросил мальчик и при этом, лукаво улыбаясь, прищурил свои голубые глазки.

— Пойдем вместе, и я попрошу маму, чтобы она тебе дала булки с маслом и стакан молока, — сказал маленький Ларс.

— Подожди немного, — ответил мальчик. И при этом маленький Ларс увидал приотворенную дверь кухни, откуда слышалось тихое приятное шипение, какое бывает, когда на горячую сковороду льют желтое жидкое тесто для блинов.

— Не поехать ли нам обратно в Полинезию? — шепнул веселый мальчик сновидений.

— Нет, теперь в Европе пекут блины, — ответил маленький Ларс и при этом хотел выскочить на берег, но не мог. Оказалось, что мальчик перевязал его цветами так крепко, что он не мог пошевельнуться. Тут его окружили тысячи таких же маленьких мальчиков, и, взявшись за руки, запели песенку:

Пропев свою песенку, мальчики убежали оставив Ларса одного. Долго лежал он неподвижно и все слышалось ему, как из кухни доносилось шипение сковородки, и оно делалось все слышнее. Но вот маленькому Ларсу показалось, что это шипение совсем возле него — и он проснулся.

Оказалось, что он лежит в лодке, в которой уснул. Ветер переменился и, пока он спал, его опять принесло к берегу. То, что казалось маленькому Ларсу шипением сковородки, на самом деле было не что иное, как тихий шум волн, когда они ударялись о берег. Маленький Ларс не совсем ошибся, потому что светлые синие озера и реки можно сравнивать с большими сковородками, где Божие солнышко каждый день печет блины всем добрым детям.

Маленький Ларс стал протирать себе глаза и осмотрелся. Все было по старому, на березе сидела ворона, внизу черная кошка, а у берега качался его стручковый флот. Некоторые из кораблей погибли, других же принесло обратно к берегу. Геркулес воротился из Азии с своим грузом, а Блоха из Полинезии, и все части света находились на тех же самых местах, как и прежде.

Маленький Ларс не знал, чему верить. Ему так часто приходилось бывать на Пуховых островах и все-таки он не знал, как сны порою подшучивают. Но маленький Ларс не стал ломать себе голову над этим, а, собрав свои корабли, отправился домой.

В это время ему на встречу бежали брат и сестра и издали кричали:

— Где ты так долго был, маленький Ларс? Пойдем домой, тебе дадут хлеба с маслом! — При этом дверь кухни была приотворена и оттуда слышалось шипение сковородки.

Около ворот стоял садовник и поливал цветы.

— Ну, — сказал он, — где же ты был так долго, маленький Ларс?

Маленький Ларс сделал недовольное движение, гордо кивнул головой и с достоинством, очень серьезно, ответил:

— Я на стручковой лодке объехал весь свет!

— Ого! — сказал садовник.

Он совсем забыл о существовании Пуховых островов.

Но ты, маленький читатель, не забудешь их; ты знаешь, что они существуют, знаешь их чудесный грот, сияющие серебряные стены которого никогда не ржавеют; где блестящие алмазы не теряют своего блеска, и где музыка никогда не перестает тихо и нежно звучать в вечерние сумерки. Как никогда не стареют ясные звезды, так точно и легкие воздушные сны никогда не стареют в залах Пуховых островов. Быть может, ты хоть мельком видел прозрачные крылья этих снов, когда они летали вокруг твоего изголовья? Быть может, ты тоже встречал голубоглазого белокурого мальчика, одетого в красную шапочку и белую курточку? Может быть, он и тебе дал возможность увидать все части света, холодные пустыни, палящие степи, людей разных цветов, диких зверей и животных, в лесах и морях, и все это для того, чтобы ты учился, и затем с радостью возвратился домой?

А, кто знает? Может быть, и тебе приходилось объехать весь свет в лодке из горохового стручка?

он там на самом углу улицы, в маленьком доме, ярко освещены окна в Рождественский сочельник. Там зажжена большая елка, украшенная красивыми звездами, конфектами и яблоками, а на столе стоит канделябр с зажженными свечами. Каждый раз, как только в передней начинал стучать и шуметь наряженный, что он обыкновенно делал прежде чем войти в комнату, дети начинали кричать и прыгать от радости.

Но вот он вошел и по обыкновению спросил, были ли дети послушны и добры.

Все в один голос ответили:

— Да.

— Если так, — сказал наряженный, — то никто из вас сегодня не останется без подарка. Но я скажу вам вперед, что у женя нынче на половину меньше подарков против прошлого года.

— Отчего же? — спросили дети.

— Я вам это сейчас объясню, — сказал наряженный. Пришел я с далекого севера и по пути заглядывал во все бедные хижины и лачужки; там мне пришлось видеть много маленьких детей, у которых сегодня не было даже куска хлеба. Им то я и отдал половину ваших подарков. Хорошо ли я сделал?

— Да, да, ты хорошо сделал, — кричали дети.

Только Фредерик и Шарлотта молчали: они прежде всегда получали по двадцати и тридцати подарков и им казалось, что получая теперь вдвое меньше, они совсем обижены.

— Разве я не справедливо поступил? — вторично спросил наряженный.

При этих словах Фредерик отвернулся и проворчал:

— Плохое же у нас в этом году Рождество! У Трольдов Рождество лучше справляют, чем ты нам теперь устроил.

Шарлотта в свою очередь заплакала и сказала:

— Неужели я получу только пятнадцать подарков? Да, гораздо лучше справляют нынче Рождество у Трольдов.

— Вот как! — сказал наряженный — если вам кажется, что у Трольдов сегодня лучше, так я сейчас и отведу вас к ним.

При этих словах он схватил Фредерика и Шарлотту и, не смотря на их сопротивление, быстро понесся с ними по направлению к лесу. Не успели дети опомниться, как уже очутились в большом дремучем лесу, посреди сугробов снега. Было ужасно холодно, да еще была такая сильная метель, что едва можно было разглядеть огромные ели, со всех сторон окружавшие их, а не вдалеке послышался вой волков. Наряженный оставил детей и быстро скрылся: ему некогда было тратить время, потому что его ждало еще много детей, более добрых чем Фредерик и Шарлотта.

Дети принялись кричать и плакать; но чем больше они кричали, тем сильнее становилось завыванье волков.

— Пойдем, Шарлотта, — сказал Фредерик, — попробуем добраться до какой-нибудь хижины здесь в лесу.

— Мне кажется, что там вдали между деревьями светится огонек, — возразила Шарлотта. — Пойдем туда.

— Это не огонь, а ледяные сосульки на деревьях, которые блестят в темноте, — ответил Фредерик.

— Мне кажется, что перед нами большая гора, — сказала Шарлотта. — Неужели это жилище трольдов, Растекайс, куда в Рождественский сочельник маленький Сампо ездил верхом на волке?

— Что ты говоришь, — ответил Фредерик. — От нашего дома до Растекайса будет по крайней мере 70 миль. Пойдем и поднимемся на гору, там мы можем лучше осмотреться.

Сказано, сделано. Они стали пробираться вперед по высоким снежным сугробам, с трудом пробираясь через кусты и сломанные деревья, которые попадались им на пути и спустя несколько времени добрались до горы. В горе они увидали маленькую дверь, сквозь которую светилось что-то похожее на огонь. Фредерик и Шарлотта пошли по направлению к свету и, к своему ужасу, увидали, что они находятся у трольдов в Растекайсе. Но вернуться назад было уже поздно, да к тому же и волки были так близко, что почти заглядывали в двери. Вне себя от ужаса Фредерик и Шарлотта остановились у самых дверей и увидали перед собою большое зало, где трольды справляли Рождество. Их было тут несколько тысяч, и все они были очень маленькие, вышиною в несколько дюймов. Все они казались какими-то сморщенными, были одеты в серое платье, и ходили чрезвычайно быстро. Темноты они не боялись, потому что вместо свечей у них были замерзшие червяки-светляки и гнилые древесные пни, которые светили им в темноте. Но когда им хотелось иметь хорошую иллюминацию, тогда они начинали гладить по спине черную кошку, отчего шерсть у ней начинала искриться; но вообще трольды этого не любили, и как только кто-нибудь из них начинал гладить кошку, то остальные начинали кричать: «Не надо! Не надо! Сил нет выносить такого яркого света!»

Надо сказать, что все трольды боятся света и пугаются, если их кто-нибудь увидит в их настоящем виде. Они и теперь справляли праздник потому, что заметили, как дни к концу года становились все короче и короче, а ночи делались все длиннее и длиннее. Они надеялись (это они думают с наступлением каждого Рождества, потому что вообще всякий охотно верит тому, что ему нравится), что наконец дня вовсе не будет и наступит вечная ночь. Эта мысль так несказанно радовала их, что они начинали танцевать и по своему весело праздновать Рождество; они все были язычники и не умели справлять его лучше.

По всему видно было, что трольды не боялись мороза. Не смотря на холодную зимнюю ночь, они угощали друг друга ледяными конфектами, и при этом раньше, чем положить их в рот, дули на них, чтобы они не были через чур горячими. Было тут еще другое отличное угощение, состоящее из папоротника и пауковых ножек. Тут же стояла елка из ледяных кристаллов, причем один из трольдов изображал из себя наряженного, который приносил подарки.

В этом году у трольдов не было уже больше страшного короля снежных утесов, потому что с тех пор, как он растрескался и лопнул при церковном доме в Энаре, никто не знал, что с ним после сталось. Многие думали, что он перебрался на Шпицберген, чтобы там править языческим царством и быть как можно дальше от крещеных людей. Свое царство на севере он оставил королю мрака и греха, Мундусу, который теперь сидел тут посреди залы рядом со своей королевой Каро, у которой была такая же большая борода, как и у короля. Они точно так же дарили друг друга, как это делают прочие люди. Король Мундус подарил своей королеве ходули, и такие высокие, что когда она вскарабкалась на них, то сделалась самою высокою и знатною дамою во всем свете. Королева Каро, с своей стороны, подарила королю Мундусу щипцы для снимания со свечей, и такие большие, что он с одного раза мог бы снять со свечей всего света и сразу погасить их. Многие не отказались бы получить от трольдов в подарок к Рождеству такие щипцы.

Но вот поднялся с своего трона король Мундус и обратился ко всему собранию трольдов с высокомерною речью, в которой объявлял им, что скоро повсюду исчезнет свет и по всему миру наступит вечное царство мрака, которым управлять будут трольды. При этих словах все трольды зашумели и прыгая от радости закричали:

— Ура королю Мундусу и прекрасной королеве Каро! Да здравствует царство мрака и греха! Гоп, гоп, гоп, ура!

— Где мой разведчик, которого я послал наблюдать с самой высокой горы, есть ли еще какой-нибудь луч света в мире? — спросил король.

При этих словах явился разведчик и донес:

— Господин король, велико твое могущество: всюду царствует мрак!

Спустя несколько времени король опять спросил:

— Где мой разведчик?

Явился разведчик.

— Господин король, — сказал он, — далеко на небе я вижу маленький огонек, как будто свет мерцающей звездочки, когда он пробивается сквозь черную тучу.

— Ступай опять на вершину горы, — сказал король.

Спустя несколько времени король опять спросил:

— Где мой разведчик?

Явился разведчик.

— Господин король, — сказал он, — небо покрыто снеговыми тучами, и я более не вижу этого маленького светила.

— Ступай опять на вершину горы, — сказал король.

Спустя несколько времени король опять спросил:

— Где мой разведчик?

Явился разведчик. Но король при этом заметил, что он совсем ослеп и сильно дрожал.

— Отчего ты дрожишь, мой верный слуга? И отчего ты ослеп? — спросил король.

— Господин король, — ответил разведчик, — тучи рассеялись и на небе теперь сияет звездочка, ярче и больше всех прочих звезд. При виде ее я ослеп и до сих пор не могу опомниться от страха.

— Что бы это значило? — сказал король. — Разве не навсегда исчез свет и разве не наступило теперь вечное царство мрака?

Но все трольды с трепетом и молча стояли вокруг трона и никто не решался отвечать.

Наконец один из них сказал:

— Господин король, тут у дверей стоят двое детей из людского рода. Спросим их, может быть, они нам объяснят.

— Позвать сюда детей, — сказал король.

Несколько трольдов бросились к Фредерику и Шарлотте и потащили их к трону короля. Можно вообразить себе, как дети при этом испугались.

Королева заметила испуг детей и чтобы хотя несколько ободрить их, сказала одной старушке-домовихе, которая в числе прочих стояла около трона:

— Дай этим бедным детям немного драконовой крови и чешуи от жуков, чтобы они могли несколько освежиться.

— Пейте и кушайте, пейте и кушайте, — говорила старуха, подавая им кровь и чешую. Но дети совсем не имели охоты принимать подобной пищи.

— Вы теперь в моей власти, — сказал король, обращаясь к детям, — и я могу вас превратить в ворон или пауков. Но я предложу вам загадку и если вы ее разгадаете, то я прикажу вас отвести невредимыми домой. Согласны ли вы?

— Согласны, — отвечали со страхом дети.

— Хорошо, — сказал король. — Объясните мне, что бы это значило, что после того, как уже настало царство мрака и трольды начали управлять миром, вдруг в самое темное время года начинает появляться свет. Далеко на востоке показалась звезда, которая своим блеском затмевает все прочие звезды и грозит моей власти погибелью. Скажите мне, дети, что предвещает эта звезда?

— Это та самая звезда, которая поднимается в иудейской земле над Вифлеемом в сочельник под Рождество, и светит всему миру, — ответила Шарлотта.

— Отчего она так ярко светит? — спросил король.

— Она ярко светит потому, — отвечал Фредерик, — что наш Спаситель родился в эту ночь, а он есть тот светоч, который озаряет весь мир. С этой ночи свет будет прибывать и дни делаться длиннее.

При этих словах король сильно задрожал и опять спросил:

— Как же зовут этого владыку и короля света, который родился в эту ночь и пришел спасать мир от грехов и мрака?

— Иисусом Христом, Сыном Божиим, — в один голос ответили дети.

Не успели они договорить этих слов, как вся гора задрожала и с страшным грохотом рушилась. Сильный порыв ветра ворвался в огромное зало и опрокинул трон короля, между тем, как яркий свет звездочки начал мало помалу проникать в самые темные расщелины горы. Все трольды рассеялись подобно дыму и осталась только одна ледяная елка, да и она начала блестеть и таять, а с высоты послышались, на подобие звуков арфы, голоса ангелов. Дети закрыли лицо руками и не смели взглянуть наверх и на них нашел точно сон, какой бывает, когда сильно устанешь; после этого они не знали, что дальше происходило в горе.

Когда они опять проснулись, то увидали себя в своих постелях.

Печка топилась, а старуха няня, которая каждое утро будила их, стояла около кроватей и говорила:

— Вставайте скорее, а то опоздаете в церковь!

Фредерик и Шарлотта приподнялись и с ужасом посмотрели на няню, не с локоть ли она ростом и нет ли у ней бороды, и не предлагает ли она им драконовой крови и чешуи от жуков. Но вместо того они заметили, что стол был уже накрыт, на нем дымился кофе и лежали только что испеченные свежие булки. Детям давали кофе только утром на Рождество, в другие же дни они его не получали. С улицы слышалось побрякиванье колокольчиков от множества саней, в которых народ длинной вереницей ехал в церковь. Все окна на улице были освещены, но яснее всех сияли освещенные окна церкви.

Фредерик и Шарлотта переглянулись и не посмели рассказать няне Катерине, что они были у трольдов. Быть может, она бы засмеялась и не поверила им и сказала бы, что они всю ночь проспали в своих постелях. — Ведь ты не знаешь этого, и я не знаю, да и никто хорошенько не знает, как это было. Но если ты знаешь и я знаю, то покажем вид, как будто не знаем, и если никто не знает, то никто и не может знать, что ты знаешь и что я знаю, и теперь ты знаешь столько, сколько я знаю, а я ничего не знаю, и потому было бы забавно знать, что ты знаешь, и много ли ты больше меня знаешь?

Я знаю только одно, что недовольные дети рано или поздно попадут к трольдам. Там их будут угощать кусочками льда, драконовой кровью и чешуей от жуков, вместо тех хороших подарков, которыми они пренебрегали у себя дома. Потому что царь тьмы и греха овладеет ими незаметно. Счастливы они будут, если тогда взойдет перед ними посреди мрака ясная звездочка и они в состоянии будут произнести слово, от которого все злое рушится и исчезнет.

Фредерик и Шарлотта никогда не могли забыть Рождества у трольдов. Мало того, что они остались совсем без подарков, им было так стыдно самих себя, что в то утро они не смели поднять глаз в церкви, в которой было так светло и прекрасно, — туда спустилась звездочка из Вифлеема, зажгла все свечи и засияла в веселых глазах всех добрых детей. Фредерик и Шарлотта очень хорошо заметили все это, но не посмели взглянуть вверх. Они решились быть также добрыми детьми. Сдержали ли они свое обещание? Этого я не знаю, но охотно готов поверить. Впрочем, когда ты их встретишь, то можешь спросить.

ветло и весело живется на Божьем свете среди красного лета. Птицы поют, деревья покрыты листьями; солнце как будто погружается в озеро и остается там все время, пока петух дремлет на насесте, а потом выходит из озера раньше, чем этот петух успеет порядком обуть чулки.

Финляндия — такая большая страна, что в северных ее частях бывает гораздо светлее летом и темнее зимою, чем в южных. Это происходит от неравного расстояния этих частей от экватора, как это известно из географии. В Або, Гельсингфорсе и Выборге надо зажигать свечку, если захочешь читать в пасмурную ночь среди лета, а в Улеоборге можно целых три месяца напролет читать без свечки, как бы ни было пасмурно. Случилось как-то, что одна маленькая собачка явилась на Божий свет в конце Апреля, а к концу июля ей было три месяца. Во все это время темноты вовсе не было; когда же наступил Август и ночи стали становиться темнее, то собачка очень удивилась, — ей казалось, что весь мир запрятался в мешок, — вот она уселась на лестнице и принялась лаять на темноту.

Вечером, в канун Иванова дня все мальчики обыкновенно играют на лугу в мяч, а девочки или пляшут, или забавляются другими играми. Те из них, у кого есть деньги, могут достать себе кренделей, сладких пирожков и меду, а бедным детям приходится только смотреть, как другие лакомятся, если никто с ними не поделится. Ночью, на высоком месте, зажигают костер, который в Финляндии называется Кокко, а в некоторых местах Швеции Бальдерс-бооль; огонь в этом случае означает, что люди радуются светлому времени. На Рождество, в темное время года, зажигают в церкви много свечей, и это означает, что Господь наш, Иисус Христос, есть вечный свет мира, озаряющий всю землю. Но среди лета во всей природе совершается служение Богу, и тогда целый лес представляется храмом Божиим: над ним с небесного свода сияет лучезарное светило, там звонят голубые колокольчики, там проповедуют древние сосны, там водопад своим шумом возвещает слово Божие, там ветер как будто на органе играет в ветвях деревьев, а маленькие птички своими слабыми голосами беспрерывно распевают псалмы во славу Божию.

Летняя проповедь говорится на слова из начала молитвы Господней: «Да святится имя Твое. Да приидет Царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли».

И птичьи псалмы имеют слова, но не каждый их понимает. Эти слова переняли птички от Божьих ангелов и эти слова говорят: «Слава в Вышних Богу и на земле мир, в человецех благоволение».

А цветы говорят друг-другу: «Царь Соломон, в своем величии, не был одет так, как мы».

Конечно, приятно благодарить и славословить Бога в церкви с другими, и одному у себя дома; но радостно также, когда вся земля прославляет благость Божию, когда стоишь в лесу, облитый солнечными лучами и слышишь, как деревья говорят друг другу: «Да, мы все дети Божьи и все это по его неизреченной милости. Возблагодарим же и прославим Его святое имя!»

Я хочу рассказать вам нечто веселое и хорошенькое, что случилось однажды ночью накануне Иванова дня.

Густав и его сестра, Соня, в этот день спали после обеда, чтобы не задремать, когда наступит ночь. Часов в 6 вечера они покушали хлеба с маслом, выпили по стакану молока, и отправились на луг с мячами, палками и серсо. Каждый из них получил от отца по серебряной монетке, чтобы чем-нибудь полакомиться; там обыкновенно старухи продавали детям вафли и пряники.

На лугу уже собралось много мальчиков и девочек, и между ними были также и те, которых мы уже прежде встречали в наших сказках. Дети играли в мяч, бросали серсо, бегали в горелки и играли в ястреба и голубя. Всем было очень весело. Даже воробьи, которые сидели неподалеку оттуда на крыше сарая, щебетали по своему как-то весело, что они всегда делают, когда видят что-нибудь забавное и веселое.

Наконец Густав и Соня набегались до усталости.

— Пойдем-ка к старушке, да купим себе вафель на мои деньги, — сказал брат сестре.

— Хорошо, пойдем, — сказала Соня.

Между тем у дороги сидели пять или шесть мальчиков и девочек и с наслаждением лакомились вафлями, густо посыпая их сахаром. Неподалеку от них сидела в стороне маленькая девочка, одетая в лохмотья и тихонько посматривала на вафли. Она ничего не говорила, ничего не просила, но постоянно смотрела в ту сторону и от времени до времени кусала свои маленькие пальцы.

— Ты верно очень голодна? — спросила ее Соня. — Разве ты ничего не ела сегодня?

Малютка молчала и сначала не хотела отвечать.

— Я со вчерашнего дня ничего не ела, — проговорила она потом.

— На, возьми мою денежку и купи себе покушать, — сказал Густав. — Мы перед вечером ели хлеб с маслом, да кроме того у сестры моей есть еще деньги.

— Мои деньги побережем до тех пор, пока не проголодаемся больше, — сказала Соня брату.

— Пожалуй, — согласился Густав. И они пошли опять играть. Маленькая девочка кивала им в благодарность головой, и никто не знал, что она купила себе на эту монетку.

Поздно вечером одни из детей разошлись по домам спать, а другие отправились в лес зажигать обычный костер. Там, на самом высоком бугре, сложена была большая куча смолистых пней и хворосту. Как только солнце село, эту кучу подожгли и громадный костер запылал ярким пламенем. Это было прекрасное зрелище. Темные ели стояли кругом, дым и пламя высоко поднимались к синему ночному небу, а кругом огня плясали и старые и малые. Белобровый дрозд, который только что давал в лесу свой концерт, замолк от удивления; комары в восхищении летели прямо в огонь, чтобы лучше видеть, а лисица в лесу осторожно выглядывала из-за камня: ей любопытно было знать, чтó за смешные представления там давались.

Когда первый костер догорел, все мальчики бросились собирать новый, и крику, хохоту и веселья было на весь лес! Бедные курточки и штанишки! в смоле и копоти им больше всего пришлось поплатиться за этот пир.

— Ну, Густав, — заметила Соня брату, который тащил сук, вдвое больше себя, — что скажет мажа, когда увидит, что ты так перепачкал свое платье?

— Конечно не похвалит, — ответил Густав и при этом не мог не расхохотаться. — Тебе самой надо бы посмотреться в зеркало. Знаешь ли, ведь у тебя проведены сажей предлинные усы, да еще в добавок и эспаньолка. Ты прелесть, как красива!

Соня смутилась, намочила кончик носового платка и стала торопливо стирать усы.

— Ну что, нет больше? — спрашивала она.

— Да пока-то нет, — успокоил ее Густав.

Но скоро у Сони снова появились усы, потому что ей нужно было раздувать огонь, где он плохо загорался.

— Ну теперь пойдем, купим себе по куску хлеба с маслом; я страшно проголодался, — сказал Густав.

— Пойдем, — отозвалась Соня. — Ведь у меня еще целы мои деньги.

Но на этот раз у дороги стоял маленький мальчик, совсем почти раздетый, потому что на нем была одна только разорванная рубашонка. Пока он стоял у огня, ему было еще тепло, но когда он помогал другим таскать хворост, то ему делалось так холодно, что у него стучали зубы. Ночью было очень холодно, как это часто бывает летом.

— Что же ты не оденешься теплее? — сказал Густав.

— У меня нечего больше одеть — ответил мальчик и стал пробираться ближе к огню.

— Такие оборванцы, которым нечего надеть, могли бы идти домой и лечь спать, — заметил длинноногий Туре, который стоял тут же возле них.

— У меня и дома нет, где бы я мог спать, — отозвался нищий мальчик.

— У тебя и куртка и пальто. Одолжи пальто мальчику, — сказала Соня Туре, который держал свое пальто на руке.

— Одолжи! — засмеялся Туре. — Если кто-нибудь заплатит мне за это, то я, пожалуй, одолжу до тех пор, пока не взойдет солнце.

— На, возьми! — сказала Соня, подавая ему свою серебряную монетку.

Мальчика завернули в пальто и ему стало хорошо, тепло и весело. Но никому не было так весело, как Густаву и его сестре, не смотря на то, что они оба остались без вафель, без пряников и без денег.

Так целую ночь горел огонь, а ночь была очень недолгая. Скоро на востоке заалела заря и мало-помалу разгорелась как самое краснейшее золото.

— Сию минуту взойдет солнышко, — заметил Густав. — Взберемся-ка на гору, чтобы лучше видеть!

— Где же мое пальто? Отдайте мое пальто! — кричал длинноногий Туре, получивший плату за то, что сделал доброе дело. — Ах, какой же я был дурак! — говорил он. — Теперь я и деньги потерял, которые нажил!

Не пойдут в прок те деньги, которые следует отдать бедным. Пальто свое Туре нашел на пригорке, но не нашел он своего хорошего расположения духа. Он был раздражен и бранился со всеми. А чужой мальчик больше не показывался и никто не знал, куда он скрылся.

Когда Густав и Соня взошли на высокую гору, то к своему удивлению увидали там обоих бедных детей, которым отдали свои деньги. Но теперь, они не казались больше ни бедными, ни грустными. Лица их сияли радостью и они сказали им:

— Вы были добры к нам, и мы отблагодарим вас так, как никто не благодарил вас прежде. Станьте возле нас на колени!

Густав и Соня стали на колени, хотя вовсе не понимали, зачем дети этого потребовали. Они забыли, что были голодны и что им хотелось спать. «Что-то мы теперь увидим?» — думали они.

В это время в лесу настала такая тишина, что можно было бы расслышать жужжание комаров; но и комары сложили свои крылышки, птицы замолкли и даже бурный водопад, казалось, притих в скалах за лесом.

Но вдруг по всему небу блеснул золотой луч и лучезарное солнце стало величественно и спокойно подниматься из-за горизонта. В один миг вся природа встрепенулась от радости и снова раздались все голоса в природе: зажужжали комары, запели птички, зашумел водопад и в большом лесу зашелестели ветви и листья.

— Посмотрите теперь! — сказали нищие дети. И в это время Густав и сестра его увидели, что воздух стал быстро наполняться бесчисленными легионами маленьких прозрачных ангелов, которые летели и вверх и вниз, каждый к своему охраняемому, потому что каждое дерево, каждый цветок ж каждое живое существо имеет своего ангела-хранителя.

— Смотри, — сказала Соня брату, — у всех есть свои ангелы-хранители, которые возносят их молитвы к Богу. Только у нас с тобой нет!

— Вы думаете? — сказали нищие дети. — А мы-то кто же? Разве вы не поняли теперь, что мы — ваши ангелы-хранители. И хотя вы нас до сих пор не видали, но вы часто чувствовали нас в своем сердце, каждый раз, когда вы молились Богу, или делали что-нибудь хорошее. Ведь это мы простирали свои крылья над вашей колыбелью, когда вы были малютками; мы всегда сопровождаем вас и именем Бога охраняем от всякого зла на свете; мы же будем сопутствовать вам и всю вашу жизнь, если только вы будете бояться Бога и поступать по его заповедям в повиновении, любви, мире и правде до конца жизни.

По мере того, как бедные дети так говорили, они становились светлыми и такими прозрачными, что сквозь их можно было видеть и солнце, и листву дерев, и, наконец, исчезли совсем, как светлое облако в яркой утренней заре.

Густав и его сестра дали друг другу обещание, что они будут жить всегда так, чтобы их ангелы радовались на них. И как бы в ответ они услыхали в шуме леса и в пении птиц одну величественную, хвалебную песнь Богу: «Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое! Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли!»

уравьи все трудились и работали. Им много надобно было сделать. Сначала они должны были плотно заделать свои жилища в своем муравейнике, чтобы зимою быть вполне защищенными от холода. Потом необходимо было обойти все кладовые и убедиться, достанет ли им пищи на пять или на шесть месяцев зимнего заключения. Далее следовало укрепить входы в свой город от нападения неприятелей. Затем надо было очистить дорожки от хвойных игл, и наконец уже влезть на ближайшее дерево и произвести наблюдение над божьим светом, а также поглядеть на облака, и по движению их предугадать приближение зимы!

Кроме всего этого муравьям предстояла еще трудная и печальная работа: им надо было готовить могилу своей умершей великой матери Природе; этим были заняты также и все мельчайшие существа на земле, которых насчитывалось 94 квинтильона, 18 квадрильонов, 400,000 трильонов, 888,000 мильонов, 954,367. Запиши-ка это число! Утверждают что их было столько, но я в точности этого не знаю: быть может их было только 954,367.

Иней уже покрыл поля бесчисленными мильонами жемчужин, которых никто не поднимал. Все поблекшие травы и безлистые деревья стояли уже в печальной траурной одежде; одни только сосны, да ели, всегда одетые в свои темно-зеленые шубы, готовились отряхнуть с себя покрывавший их мох. Ветры — дочери воздуха, сидели в облаках, и рассыпали пушистый снег для покрывала земли. Замерзающие волны с жалобным стоном несли свой плеск к берегам, пока наконец совсем не засыпали под ледяным покрывалом, а маленькие птички, оставшиеся после отлета других, робко пели короткую погребальную песнь под аккомпанемент вечернего шелеста качающихся сосен. Все было так холодно, так пасмурно, так ужасно печально…

Но вот блеснул солнечный луч…

Это был луч настоящего небесного золота и выглянул он из густого снежного облака на блестки инея, на увядшие травы, на безлистые деревья, на темные сосны, на застывшие волны, на маленьких птичек, на трудолюбивых муравьев и на все 94 квинтильона мельчайших живых существ, — сколько именно их было, я позабыл, — и в одно мгновение все изменилось.

— Что же это? — сказал филин, который сидя на флагштоке пытался запеть басом гимн наступавшей осени, начинавшийся словами: «Осень пришла, я слышу шум бури». И какой резкий и неприятный был у него голос, но что же было делать, когда все певчие птицы улетели. — Что это? — продолжал он, — я вовсе не понимаю, отчего так фальшиво пою; я не могу даже прочесть ни одной ноты, когда солнце светит мне прямо в глаза.

— Это ни на что не похоже! — зароптали муравьи, которые только что с большим трудом нанизали иней на подобие жемчуга по стебелькам травы, желая этим придать ей траурный вид. И вдруг теперь этот иней начал таять. — Это совсем ни на что не похоже; теперь будет только слякоть да грязь! Ах, не найдется ли здесь зонтика, которого хватило бы распустить от севера и до юга?

Кузнечик, который целое лето трещал и играл и не думал никогда приниматься за работу, лежал теперь полумертвый от голода, прикрывшись поблекшим осиновым листком. Но пригретый солнечным лучом, он подумал, что снова наступило красное лето, и снова затрещал и заиграл, так что осиновый листок только подпрыгивал над ним, но бедняк стер себе ножки — и таким образом наступил конец его забаве.

Все это видел солнечный луч, блеснувший прямо из темного густого облака. Но он несся на трепещущих крыльях вниз, рассекая прозрачный воздух, и искал кого-нибудь, кого бы мог утешить и обрадовать на земле.

Солнечный луч коснулся замерзшего пруда и блеснул на светлом осеннем льду.

— Нет ли здесь кого, кто скучает? — спросил он.

— Нет, — отвечали собравшиеся школьники, которые шумно и весело катались на коньках, проводя ими резкие узоры на только что застывшем льду, между тем как девочки, стоя на берегу, пробовали ногами пробить первый тонкий лед. Всем им было очень весело.

Солнечный луч скользнул далее и остановился на безлистой березе.

— Нет ли здесь того, кто печалится? — спросил он.

— Нет, — отвечала береза, — зачем мне печалиться? Я знаю наверно, что когда снова придет весна, то и я снова зазеленею прекраснее прежнего.

Опять дальше перебежал солнечный луч и заглянул в бедную хижину, где родители и дети делили свой последний хлеб с другими бедняками, которые были беднее их.

— Нет ли здесь кого, кто горюет? — спросил он.

— Нет, — сказали бедные люди, — о чем нам горевать? Мы знаем, что Бог, по своей милости, печется о всех своих детях, и на него мы полагаем все наши печали.

Теперь солнечный луч понесся далее и остановился на корабле, который в море боролся с бурей.

— Нет ли здесь кого, кто бедствует? — спросил он.

— Нет, — сказал старый моряк, — чего нам унывать? Бог ведет и направляет наш корабль к пристани, а потому мы бесстрашно идем против всех опасностей.

Солнечный луч направился далее и приблизился к кровати больного.

— Нет ли здесь кого, кто скорбит? — спросил он.

— Нет, — отвечал больной, — о чем мне скорбеть? В руках божиих мое здоровье, и Он лучше нас знает, что нам нужно. Потому и самые страдания радуют меня. Я знаю, что ничего не случится со мной без Его святой воли, а воля Божия всегда благая!

Опять дальше понесся солнечный луч и остановился у церковной ограды, возле которой сидела мать и плакала о своем умершем ребенке.

— Нет-ли здесь кого, кто страдает?

— Нет, — отвечала плачущая мать, — о чем мне печалиться, когда я чувствую, что скоро увижусь на небесах с моим малюткой. А если я плачу, любезный луч, так это от умиления, что Бог так рано призвал мое любимое детище к своей вечной радости.

И солнечный луч удивился, что не нашел никакой печали на земле. Но еще не все видел добрый солнечный луч.

Несколько времени спустя он засветил в окно, у которого стояла маленькая девочка перед цветочным горшком.

— Нет ли здесь кого, кто грустит? — спросил он.

— Да, — сказала девочка, — здесь есть такая. Это я горюю о своем миртовом отводочке, который я посадила на свое счастие, а теперь он вянет в эту темную осень.

— Если только это, то я тебя сейчас утешу, — сказал солнечный луч.

И он засиял так приветливо и тепло на посаженную мирту, что она скоро оправилась и принялась. И сразу как не бывало печали у окна и в детском сердце.

Опять далее перенесся солнечный луч и осветил тюрьму.

— Нет ли здесь кого, кто отчаивается? — спросил он.

— Да, — отвечал заключенный преступник, который сидел в цепях в ожидании своего приговора, — не должен ли я отчаиваться, ведь я преступник, отвергнутый и Богом и людьми без надежды на помилование?

— Посмотри сюда, — сказал солнечный луч, скользнув на лежавшую на столе библию, раскрытую на том месте, где сказано, что Спаситель дарует прощение разбойнику на кресте.

И сразу исчезло отчаяние из тюрьмы и из измученного сердца преступника.

Еще дальше блеснул солнечный луч и добрался до старого Николы-Гуляки, который стоял на берегу и в отчаянии простирал руки к бушующей бездне.

— Нет ли здесь кого, кто убивается? — спросил солнечный луч.

— Да, — застонал Никола.

— Что же печалит тебя?

— Я сокрушаюсь теперь потому, что в детстве был так неблагодарен и непослушен моим покойным родителям. Теперь на старости лет я начинаю жалеть о моих юных годах, которые я провел в лености и забавах; я сокрушаюсь о том, что во всю мою жизнь не доставил никому удовольствия или пользы, а всегда думал только о своих забавах. Поэтому я и хочу теперь броситься в эту бушующую бездну.

— Подожди немного, — сказал солнечный луч. — Иди за мной, и я покажу тебе дорогу туда, где ты можешь еще сделать что-нибудь доброе на свете.

И луч замелькал по кочкам и по сухой траве, а Никола-Гуляка последовал за ним, пока наконец не пришел к пруду, куда украдкой в учебный день без позволения забралась школьная молодежь.

— Посмотри сюда, — сказал солнечный луч, — и сядь здесь, да расскажи детям, каково бывает тому, кто всю жизнь проводит только в удовольствиях и забавах.

Никола-Гуляка сел и стал рассказывать, а мальчики и девочки собрались слушать его; в это время солнечный луч начал светить им прямо в глаза, как луч вечного божественного света.

И вот старый Никола-Гуляка снова повеселел; он обрадовался, что сумел сделать хоть какое-нибудь доброе дело.

Теперь солнечный луч довольно пробежал для одного дня и в один миг он снова очутился опять за 14 мильонов миль у самого солнца.

Надвинулись осенние тучи и задернули небо своей завесой, между тем как солнечный луч сидя на краю солнца, выжидал только случая, чтобы опять пробраться через эту завесу и снова спуститься на землю.

Прошло много, много времени, пока ему наконец удалось опять выглянуть из-за туч на землю и заблестеть на ослепительной белизне снегов. Но при этом он все еще помнил свое веселое путешествие в Ноябре, когда ему удалось утешить столько сердец, — а подобное сознание оставляет по себе на долго приятное воспоминание.

омнишь ли ты сказку «Две Сосны», в которой двое маленьких детей одарены были способностью распространять свет и теплоту там, где они появлялись?

— О да, очень хорошо помню.

— Помнишь ли ты Фламинга и Дагмару, золотокудрых детей Солнца, которые катались по воздушному пространству на своих быстрых конях Луче и Ветре?

— Как же, хорошо помню.

— Это все та же сказка о свете; есть еще другая сказка о мраке, но она не из веселых. Теперь я хочу рассказать тебе нечто о равноденствии.

— Расскажи! Я знаю: это бывает в Марте месяце.

— Далеко на севере жил великан Фимбул. Этот великан был страшно силен и жил в ущелье между ледяными горами по ту сторону мыса Нордкапа. Очень ученый был этот великан и умел производить мрак, мороз, град и бурю. Впрочем такой наукой нечего особенно хвалиться.

Фимбулу часто было скучно сидеть одному в ущелье и слушать, как ледяные горы с громом и треском ударяются одна об другую; видеть он не мог, — он был слепой, — а потому кругом него было темно, точно в мешке. У него была лошадь, Борей, что означает северный ветер. Сам великан был чернее ночи, а лошадь его была как снег белая, и когда она фыркала, то вокруг нее собирался густой туман на подобие туч. Иногда Фимбул выезжал на Борее и проносился над горами и лесами; тогда он казался большою черною тучею, полною снега.

Однажды, проносясь через большое замерзшее озеро в Лапландии, Фимбул почувствовал как бы колотье в глазах и в то же время дуновение теплого ветерка, от которого его борода начала таять. Это последнее было ему особенно неприятно, потому что вообще всякий великан дорожит своей бородой: ему кажется, что она очень красит его.

— Что это колет мне глаза и дует в бороду? — спросил великан Борея.

Борей, как и все волшебные лошади, умел говорить, к тому же он на своем веку много путешествовал и всего насмотрелся.

— Это дети Солнца, принц Фламинг и принцесса Дагмара, катаются по белому свету, — отвечал Борей.

— Это дерзко и нахально! — вскричал великан. — Спроси их, по какому праву они осмелились путешествовать по моему царству?

— Весь мир их царство, — ответил Борей. — А едут они так быстро, что мне никак не догнать их.

— Нечего сказать, хороша полиция, которая позволяет таким бродягам скитаться по белому свету, — проворчал великан. Приостановись немного; я наброшу на них мой большой плащ.

Случилось, что Фламинг и Дагмара были так же любопытны, как и все другие маленькие дети. Когда они увидали, что им навстречу надвигается большая черная туча, они остановили своих лошадок, чтобы поближе посмотреть на эту диковину. В это время великан Фимбул накрыл их мерною тучею, которая служила ему плащом, и затем увел своих пленников в мрачное ледяное ущелье по ту сторону Нордкапа.

Ты уже знаешь, как дети Солнца на свободе летают по вселенной, и потому легко можешь представить себе, как им весело было сидеть теперь в темном ледяном ущелье.

У Фламинга от гнева вылетали искры, а маленькая Дагмара плакала такими горячими слезами, что лед наконец начал таять. Но великан Фимбул посмеивался себе в бороду, как это обыкновенно делают все великаны: это у них служит признаком хорошего тона.

Но тут неожиданно случилось нечто такое, чего великан Фимбул вовсе не предвидел. От искр Фламинга разрушились ледяные стены ущелья, а горячие слезы Дагмары превратили ледяную гору в озеро. Дети солнца, освободившись из своей темницы, вскочили на Ветер и Луч и помчались обратно в царство Света.

При этой вести великан Фимбул так сильно разгневался, что от волнения лишился половины бороды.

Тогда-то из-за этих детей и возникла страшная война между царем тепла и света — Солнцем и царем зимы — великаном Фимбулом. Война эта велась на земле и потому земля ужасно опустошалась с обеих сторон, то летними жарами, то зимними морозами. Все силы природы, казалось, возмутились: громадные горы растрескивались, а на могучих океанах бури были до того сильны, что вода стала выходить из берегов. Точь в точь такую же бурю делает ребенок, когда, сидя в своей маленькой ванне, через край расплескивает воду.

Но Фламинг и Дагмара полюбили детей земли, с которыми так часто играли, и им стало жалко, что дети страдают от этой войны. Они упросили отца своего, царя Света, заключить мир с великаном Фимбулом. Хотя настоящий мир и не был заключен, но царь Света и великан Фимбул условились два раза в год делать перемирие: три дня осенью и три дня весной. В течение же остального времени года они хотя и продолжали воевать, но не производили уже как прежде на земле таких опустошений, при которых детям нельзя было жить.

В Марте месяце бывает весеннее равноденствие — это первое перемирие, а в Сентябре — осеннее — второе. Тогда ни зима, ни лето, ни весна, ни осень, а междувременье так сказать. День и ночь одинаково длинны, холод и тепло как будто прыгают на одной доске, и доска стоит ровно. Но в Марте Фламинг и Дагмара седлают своих лошадок, чтобы ехать играть с детьми земли, а в Сентябре они поят лошадок проливными дождями, чтобы у них хватило силы и бодрости на обратный путь. В это время Фимбул рычит от гнева, потому что терпеть не может перемирия, и рычание его часто слышится в завывании осенней бури. Но Фламинг и Дагмара посылают земле воздушные поцелуи и приветливо кивают детям: мы опять воротимся, мы опять воротимся! — Да, возвращайся, прекрасный свет, возвращайся, приятное тепло! Вы, желанные, дорогие гости в царстве Фимбула.

чень полезно и похвально сидеть у себя в комнате за книгой и не бросать ее до тех пор, пока уроки не готовы к завтрашнему дню. Если же урок не идет в голову, то весело хлопни книжкой по лбу и принимайся снова. Будь при этом неутомим как лошадь в упряжке и не унывай, а гляди веселей и только подумай про себя: ведь выучивают же это другие, почему же и мне не выучить! И как только ты так здраво размыслишь да поприлежнее возьмешься за дело, то увидишь, что оно непременно пойдет на лад. И жалок тот, кто, повеся нос, начнет хныкать: «Никогда не выучить мне этого!»

А в свободное время, когда уроки готовы, не сиди дома, не будь неженкой, который на просторе под открытым небом не переносит дуновения вольного, здорового ветра. Не сиди тогда дома, бегай по горам и холмам, летом и зимою, в жар и холод, — все равно; зимою же не бойся, что нос покраснеет. Если зябнут руки, то не хлопочи много о рукавицах и не грейся перед печкой, а размахивай руками, как бумажный полишинель, да три сильнее одну об другую, как в Робинзоне дикие трут два куска дерева, чтобы добыть огня. Бегай по снегу, носись во весь дух на своих коньках по льду, и если вернешься с мокрыми сапогами, да мама за это побранит тебя, то поцелуй у ней руку и скажи: прости, мама; ведь от этого твой мальчик будет здоров и силен.

Но когда люди постарше и поумнее тебя скажут: не ходи туда, — лед не крепок! — то слушайся их совета и оставайся на берегу. Надо быть смелым и решительным в виду опасности и особенно, когда этим можно сделать что-нибудь хорошее, но рисковать жизнью без необходимости и неумно, и не делает человеку чести.

Франц и Матвей, — так звали двух братьев, — были оба прилежные мальчики. В школе между ними не было никакой разницы, — оба учились отлично; но дома эти два молодца были совсем различного нрава. Франц сидел всегда дома и в свободное от уроков время вырезывал из бумаги кукол или писал пьесы для кукольного театра. Матвей же, кончив урок, бродил вне дома, весной ловил птиц, летом удил окуней, а зимою строил из снегу крепости. От этого Франц делался худым, бледным и слабым, а Матвей с каждым годом становился шире в плечах и сильнее. Когда у кукол Франца происходила большая битва — между датчанами и немцами, между христианами и язычниками, — Матвей часто говаривал: да не сиди же постоянно дома, пойдем с нами осаждать снежную крепость! Ты увидишь, как мы смело и ловко делаем это, и хотя нам на встречу со свистом летят снежные пули, нам все-таки очень весело.

Но Франц не хотел идти с ним, а всегда говорил: «Лучше быть умным, чем сильным». «Да, — положим, — отвечал Матвей, — но еще лучше быть и умным, и сильным».

Случилось так, что за неделю до Рождества, когда у мальчиков кончились классы, подморозило настолько, что образовался великолепный каток.

— Пойдем теперь с нами, — сказал Матвей.

— Ступай сам, — отвечал Франц, — я лучше останусь дома и буду вырезывать китайские тени.

Матвей ушел один, захватив с собою коньки. Лед был самый прекрасный, какого только можно было желать. Озеро походило на зеркало, и на нем вовсе не было снегу. Кругом вдоль берегов стояли зеленые ели, отражаясь в блестящей поверхности льда, а рядом с ними безлистые березы, покрытые инеем. Во всей природе было что-то свежее и радостное.

В это время около двадцати мальчиков собралось на льду, а с ними и несколько маленьких девочек. Некоторые мальчики посадили перед собой на санки девочек и катали их, между тем как другие стрелой носились по льду на коньках. Матвей подвязал ремешками коньки и как перелетный ветер понесся по блестящему, как зеркало, льду. Никакая рысистая лошадь не поспела бы за ним, а также и никто из мальчиков. Самые лучшие конькобежцы сговорились между собой поймать Матвея и объявили, что тот, кто поймает его, будет считаться королем катка, а завтра генералом снежной крепости. И с командою: раз, два, три, все во весь дух бросились ловить Матвея. Но поймать его никому не удалось. Казалось, вот-вот они уже хватают его, как он, увернувшись, опять оставлял их далеко за собою и, поддразнивая их, выводил коньками на льду круги и красивые узоры. Когда же они уставали, он подъезжал к ним спиною совсем близко или равнялся с ними, и как только его хотели схватить за куртку — опять в один миг был от них далеко.

— Браво, браво! — кричали маленькие девочки, хлопая в ладоши своими озябшими ручонками.

— Браво, браво! — повторяло эхо с голых берегов, с седых гор, с блестящего льда, с зеленых елей. Как отрадно и весело птицей носиться в морозный зимний день и подобно солнечному лучу скользить по блестящему как зеркало льду.

Вот мальчики добежали до пролива, который соединял одно большое озеро с другим. Тут на берегу крестьянин рубил дрова.

— Берегитесь, дети, — кричал он им, — тут быстрина и в этом месте лед не крепок.

Матвей тотчас остановился и сказал:

— Стой, братцы, дальше не пойдем; ведь старик знает, что говорит!

В ответ на эти слова самые своевольные шалуны начали кричать с насмешкой:

— Матвей боится, Матвей трус, и потому слушает болтовню глупого старика.

Это раздосадовало Матвея. «Не пойти ли?» — подумал он. «Нет, не пойду, ведь пользы от этого никому не будет». В эту минуту лед посреди пролива затрещал и самый дерзкий мальчуган, который обозвал Матвея трусом, провалился и начал отчаянно звать на помощь. Другие, которые были ближе к нему, в свою очередь страшно испугались и убежали, оставив товарища одного в беде. Что же сделал Матвей, которого только что обозвали трусом? Он забыл о собственной опасности, забыл о насмешках товарища и в один миг очутился на берегу, вытащил там из изгороди жердь и с нею бросился обратно к проливу.

— Хватайся за жердь, — крикнул он мальчику, ложась грудью на лед.

Товарищ в своей страшной беде отчаянно схватился за жердь и чуть было не увлек его за собою, но Матвей крепко держал другой конец и, врезавшись коньками в лед, с трудом удерживал и себя и жердь до тех пор, пока мальчик наконец не выкарабкался на лед. При виде этого все товарищи были чрезвычайно обрадованы и теперь никто уже не посмел называть Матвея трусом. С триумфом все отправились с измокшим товарищем домой.

Воротившись домой, Матвей ни слова не сказал о своем смелом поступке.

— Поди-ка, — сказал ему Франц, — я покажу тебе прекрасную китайскую тень! Вот озеро, на котором мальчики катаются на коньках. Гляди, вот один из них проваливается… вот он почти тонет, а вот идет храбрый рыцарь и вытаскивает его с опасностью жизни из воды. Видишь, что могу сделать с китайскою тенью, а ты что можешь?

Матвей улыбнулся и очень спокойно сказал:

— Ну, я думаю, это всякий сделал бы на месте рыцаря.

— Ты думаешь? — заметил Франц. — Нет, таких храбрых рыцарей теперь нет. Видишь ли, обо всем этом я читал в книгах, и это лучше, чем бегать, как ты, по горам и холмам.

Матвей молчал. Но спасенный им из воды товарищ в смущении стоял в дверях и слышал рассказ о геройском подвиге тени; слезы подступили ему к горлу, и он не мог больше молчать.

— Франц, — сказал он, — то, что ты вообразил себе в китайской тени, Матвей сделал на настоящем озере и при действительной опасности. Мы его называли трусом, но теперь мы все знаем, что истинная храбрость состоит вовсе не в том, чтобы ради забавы рисковать жизнью, а в том, чтобы рисковать ею тогда, когда кто-нибудь находится в действительной опасности.

— А я-то хвастался перед тобой своими китайскими тенями! — возразил Франц с изумлением и радостью. — Да, теперь я понимаю: хорошо быть умным в своей комнате, но еще лучше быть умным и сильным и дома, и везде.

ще я знаю одну сказку из былого времени о мальчике и девочке, которые в своей жизни шли неуклонно к одной дели. А много ли из нас найдется таких, которые могут сказать о себе то же самое?

Полтораста лет тому назад в Финляндии было страшное бедствие. Война свирепствовала во всей стране, города и деревни горели, жатвы были уничтожены и более ста тысяч людей погибло от меча, голода, изгнания и страшных болезней. Тогда кроме вздохов и слез, воплей, пожарищ и крови, ничего не видно и не слышно было, и те, которые на что-нибудь еще надеялись, убедились наконец, что надежды на спасение более не оставалось, потому что бич Божий преследовал страну страшными бедствиями, которые никогда не изгладятся из народной памяти. Во время этого бедствия многие спасались бегством, некоторые попадали в плен, другие убегали в леса и пустыни или переселялись в Швецию. Случалось, что жена не знала, где находится муж, брат терял сестру, отец и мать своих детей, и никто из них не знал, были ли его родные живы или нет. Поэтому, когда, наконец, настал мир и некоторые оставшиеся в живых возвратились к своим, то оказалось, что каждый искал кого-нибудь и, не находя, оплакивал. В сказке «Рыцарь Синяя борода» говорится, что молодая жена одного рыцаря посылала свою сестру на башню, откуда можно было далеко видеть всю окрестность, и постоянно спрашивала: «Сестрица Анна, не видишь ли ты, не идет ли кто по дороге?» Так точно и тогда многие, при виде своих пустых хижин, покинутых близкими сердцу людьми, с тоской спрашивали друг-друга: «Не видать ли, не идет ли кто? Неужели еще никто не идет?» и чаще всего получали ответ: «Никого не видать!» Но бывало иногда так же, как и в сказке «Синяя борода», что вдали по дороге показывалось облако пыли, из которого потом выделялась кучка беглецов, которые искали своих… Тут отцы и матери искали своих детей, и если, наконец, после долгого времени находили, то радости не было конца, а горя как не бывало, и снова быстро как из земли вырастали хижины, поля опять покрывались жатвой и новое лучшее время наступало после минувших бедствий.

Во время этой долгой войны в числе других были уведены далеко в чужую землю двое маленьких детей, мальчик и девочка. Там они попали в хорошие руки. Проходили годы и дети росли, не зная никакой нужды. Но не смотря на окружавшее их довольство, они не могли забыть отца, мать и родину. Они испытывали то же самое, что испытывали пленные евреи в Вавилоне, которые, повесив на деревья свои гусли, не могли ни играть, ни петь, ни плясать в чужой стране, потому что сердцем своим постоянно были в Иерусалиме.

Когда, наконец, дошел слух, что в Финляндии настал мир и что все, кто хочет, могут возвратиться на родину, то и детям стало тяжело оставаться в чужой земле, и они стали просить, чтобы их отпустили домой.

Чужие люди, приютившие их, улыбнулись и сказали:

— Хотите домой? Безрассудные дети, да знаете ли вы, как далеко вам идти? Ведь больше ста миль!

— Это нам все равно, — отвечали дети, — только бы нам попасть домой.

— Но разве вы не дома у нас, на своей новой родине? Здесь у вас есть и одежда, и изобильная пища, вы кушаете хорошие фрукты, пьете молоко, носите теплую одежду, имеете удобное жилище и добрых людей, которые любят вас всем сердцем. Чего же вам еще надо?

— Да, все это так, — сказали дети. — Но мы хотим вернуться домой.

— На вашей родине страшная нужда во всем. Там вы будете жить в бедности; будете спать на мху, вместо хлеба придется вам есть древесную кору, жить в шалаше, покрытом ельником, где буря и холод будут вашими постоянными собеседниками. Ваши родители, братья, сестры и все ваши друзья давно умерли; вы станете искать их следы и вместо них встретите только следы волков, которые пробегали по снежным сугробам пустынного места, где когда-то стояла ваша хижина.

— Да, — отвечали дети, — но мы все-таки хотим вернуться домой.

— Но ведь десять лет прошло с тех пор, как вас увели оттуда. Тогда вы были еще маленькими, неразумными детьми — брат пяти, а сестра четырех лет. Теперь вам пятнадцать и четырнадцать лет и вы еще мало знаете свет. Бы все забыли, и дорогу туда, и самих родителей ваших, а точно также и они позабыли вас.

— Да, но мы все-таки хотим вернуться домой, — ответили дети.

— Кто же покажет вам туда дорогу?

— Бог, — отвечал мальчик, — и кроме того я помню, что на дворе моих родителей стоит большая береза, на которой по утрам распевает много хорошеньких птичек.

— А я припоминаю, — добавила девочка, — что по вечерам сквозь листья этой березы сияет светлая звездочка.

— Безрассудные дети, — возразили добрые люди, — ваше желание безумно и только погубит вас. — И они запретили детям даже думать об этом. Но чем больше им запрещали, тем чаще дети задумывались о том, как бы вернуться домой, и это вовсе не от непослушания, а просто потому, что мысль эта все чаще стала приходить им в голову. Наконец, в одну лунную ночь, когда мальчик от думы своей не мог сомкнуть глаз, он позвал сестру:

— Ты спишь?

— Нет, — сказала она, — мне не снится, я думаю о нашей родине.

— Я тоже, — добавил мальчик. — Давай встанем, свяжем свои платья в узелок, да уйдем отсюда. Мне кажется, точно Бог постоянно говорит в моем сердце: «Иди домой! Иди домой!» А ведь то, что говорит Бог, не может быть грешно.

— Да, пойдем, — согласилась девочка, и они тихонько вышли.

Ночь была прекрасная и луна ясно освещала им дороги и тропинки. Молча шли они несколько времени.

— Знаешь ли что, братец, — сказала девочка, — я боюсь, что мы не найдем дороги домой.

— Мы будем все идти на северо-запад, где по вечерам среди лета заходит солнце, а дом наш находится в той же стороне; кроме того у нас еще есть примета: когда мы увидим на дворе березу, между листьями которой блестит светлая звездочка, тогда мы и узнаем свой дом.

Спустя несколько времени сестра опять сказала:

— Знаешь ли, братец, я ужасно боюсь, как бы дикие звери и разбойники не сделали нам чего худого.

— Бог защитит нас, — ответил мальчик. — Помнишь ли ты еще молитву, которую мы учили дома, когда были маленькими:

— Да, — сказала девочка, — и Бог пошлет своих ангелов, которые будут охранять нас в чужой стране.

Итак, они бодро и смело продолжали идти вперед. Мальчик вырезал себе надежную палку из молодого дубка, чтобы в случае нужды защитить себя и сестру. Но с ними ничего дурного не случилось.

Через несколько дней они пришли к перепутью, где две дороги расходились в разные стороны. Тут они остановились, не зная, по которой дороге идти. В это время по дороге налево запели две маленькие птички.

— Пойдем, — сказал брат, — вот настоящая дорога, я узнаю это по щебетанью птиц.

— Да, — заметила сестра, — верно Божии ангелы приняли на себя образ птичек, чтобы указать нам путь домой.

И они пошли по той дороге, между тем как птички стали впереди их перелетать с ветки на ветку и как-бы показывать им дорогу. Дети шли за ними, не теряя их из виду. Питались они лесными плодами и ягодами, пили чистую воду из источников, а ночью спали на мягком мху. Их очень удивляло, что где бы они ни остановились днем, везде находили пищу, а вечером, всегда попадалось место, где они могли отдохнуть. Этого они никак не могли объяснить себе, но всякий раз при виде птичек восклицали:

— Смотри, это Божии ангелы провожают нас!

Таким образом они продолжали идти все вперед.

Наконец девочка начала уставать.

— Когда же мы начнем искать нашу березу? — спросила она брата.

— Не раньше пока услышим кругом себя людей, которые говорят на том языке, на котором говорили наши родители, — ответил брат.

И опять они продолжали идти вперед на северо-запад; лето начинало уже приходить к концу и в лесу становилось прохладно.

— Не видать ли нашей березы? — спросила девочка.

— Нет еще, — отвечал мальчик.

Местность, по которой они шли, стала принимать другой вид. Сначала они шли по обширным равнинам, а теперь им стали встречаться холмы, горы, реки и большие озера.

— Как же перейдем мы через эти крутые горы? — спросила девочка.

— Я перенесу тебя, — ответил мальчик. И он переносил ее через горы.

— Как мы переберемся через эти быстрые реки и большие озера? — опять спросила девочка.

— Мы переедем на лодке, — отвечал мальчик. И он перевозил ее через реки и озера, потому что, к какой бы реке они ни подошли, везде у берега находилась лодка, как будто нарочно приготовленная для них. Но через некоторые реки брат и сестра пускались вплавь, и переплывали их легко, потому что рядом с ними летели Божьи ангелы в образе птичек и как бы помогали им.

Случилось однажды, что они шли не отдыхая с утра до вечера и потому сильно устали. К вечеру они подошли к одинокому двору, где на месте сгоревшего дома стояла хижина, недавно срубленная из грубо отесанных бревен. На дворе ребенок чистил репу.

— Не дашь ли ты нам одну репку? — спросил мальчик.

— Да, войдите в хижину, — сказал ребенок, — мама даст вам покушать.

При этих словах, мальчик громко захлопал в ладоши, обнял малютку, начал целовать его и заплакал от радости.

— Чему ты так обрадовался, брат? — спросила девочка.

— Как же не радоваться? — ответил мальчик. — Ведь это дитя говорит языком нашего отца и матери. Теперь мы начнем искать нашу березу и звездочку.

Затем они вошли в хижину и были радушно приняты хозяевами, которые спросили их, откуда они идут.

— Мы возвращаемся из чужой страны и ищем свой родной дом; но у нас нет никакой другой приметы, кроме той, что на нашем дворе стоит большая береза, на которой по утрам распевают птички, а по вечерам сквозь листья мелькает светлая звездочка.

— Бедные дети! — с состраданием сказали добрые люди. — На земле растут тысячи больших берез, а на небе сияют тысячи звезд. Возможно ли, чтобы между этими тысячами берез и звезд вы нашли те, которых ищете?

— Бог проводит нас, — в один голос ответили мальчик и девочка. — Не его ли ангелы провожали нас во время нашего далекого, далекого пути из чужой страны к нашей родине. Ведь мы уже на полдороге от своего дома.

— Финляндия велика, — говорили люди в хижине, покачивая головой.

— Но Бог все-таки больше, — возразил мальчик, и, поблагодарив хозяев, они пошли дальше.

Теперь на пути им уже не приходилось питаться лесными ягодами и ночевать в лесах. Они шли от одного жилья к другому, и, хотя обширные пустыри лежали между человеческими жилищами и везде заметна была сильная бедность, они все-таки везде находили себе пристанище и пищу, которую им из сострадания давали добрые люди. Но березы и звездочки они все еще не находили. Они шли от одного двора до другого и искали их, и много видели берез и звезд, но все это были не те, которых они искали.

— Ах, — вздохнула девочка, — Финляндия так велика, а мы еще так малы! Никогда не найдем мы своего родного дома!

Но мальчик с упреком заметил ей:

— Веруешь ли ты в Бога?

— Да, — ответила девочка.

— Ну, так ты знаешь, что случались чудеса гораздо больше этого. Когда пастухи ночью шли в Вифлеем, то звездочка указывала им путь. Так и теперь, если только мы будем веровать, она доведет нас до дому.

— Да, да, — сказала девочка, которая обыкновенно во всем соглашалась с братом. Итак, полные надежд, шли они дальше.

Так прошел уже год с тех пор, как они отправились в путь.

Наконец они однажды вечером подошли к одинокому двору. Это было в конце Мая, накануне Троицына дня, когда на деревьях начинают распускаться первые листья.

Когда они вошли в изгородь, окружающую двор, то увидели посреди двора большую березу с густой вершиной из молодой листвы, сквозь светлую зелень которой сияла блестящая вечерняя звезда. Ночи были уже настолько светлы, что только одна эта звездочка и виднелась на небе, потому что она была самая большая и ясная между всеми другими.

— Это наша береза, — воскликнул мальчик.

— Это наша звездочка, — добавила девочка.

И они бросились обнимать друг друга и со слезами радости благодарили Бога.

— Вот конюшня, куда отец водил лошадей, — сказал, как бы припоминая что-то, мальчик.

— А я узнаю этот колодезь, откуда мать наша поила коров, — продолжала девочка.

— Смотри, там под березой стоят два маленьких креста? Что бы это значило, — проговорил мальчик.

— Я очень боюсь войти в хижину, — сказала девочка, — что, если нашего отца и матери нет больше в живых, или они не узнают нас! Войди ты вперед, братец.

— Послушаем сначала у дверей, — сказал мальчик с сильно бьющимся сердцем.

В хижине сидел пожилой человек со своей женой, но видно было, что не года, а горе и нужда прежде времени состарили их.

— Да, вот и Троицын день наступает, — говорил муж жене, — день, в который Господь ниспосылает утешение скорбящим, а нам не откуда ждать утешения! Всех наших четырех детей не стало; двое покоятся под березой, двое других уведены в неприятельскую землю и верно им уже никогда не вернуться к нам. Как тяжело оставаться на старости лет одинокими.

— Бог всемогущ и милостив, — ответила жена. — Он вывел израильтян из плена; Он же может и возвратить нам наших детей, если найдет это для нас полезным. — А сколько бы лет было нашим старшим детям, если бы они были живы?

— Мальчику было бы теперь шестнадцать, а девочке пятнадцать лет, — ответил он. — Ах, недостойны мы такого божьего благословения, чтобы когда-нибудь увидать своих дорогих детей.

При этих словах дверь отворилась и в хижину вошли мальчик и девочка. Они сказали, что идут издалека, и просили дать им кусок хлеба.

— Подойдите ближе, дети, — сказал отец, — и переночуйте у нас! Ах, такие были бы теперь и наши старшие дети.

— Посмотри, — сказала жена, — какие славные детки. Ах, такие были бы и наши, если бы были живы и были с нами.

И при этом бедные родители горько заплакали. Тогда дети не в силах были более таиться. Со слезами бросились они в объятия отца и матери и воскликнули:

— Разве вы нас не узнаете? Ведь мы ваши дорогие дети, которых Господь чудесным образом возвратил вам из чужой земли.

И родители с безграничной любовью обняли детей, упали с ними на колени и стали благодарить Бога за то, что Он к самой Троице послал им такое большое утешение.

Затем дети должны были рассказать им обо всем, что они пережили с тех пор, как были уведены в плен, а родители с своей стороны сообщили им, как они прожили все это время, и хотя им всем пришлось испытать очень много горя, но теперь, казалось, оно было совершенно забыто и превратилось в радость. Отец с удовольствием рассматривал сильные мускулистые руки сына, а мать любовалась темными волосами дочери и в сотый раз принималась целовать ее румяные щеки.

— Да, — сказала мать с детской радостью, — мне так и казалось, что должно было что-нибудь случиться, когда сегодня две чужие птички так весело запели на нашей березе.

— Я знаю этих двух птичек, — сказала девочка. — Это два ангела в виде птичек, которые всю дорогу летели впереди нас и указывали нам путь. Теперь они радуются вместе с нами, что мы нашли свои дом.

— Пойдем повидать березу и звездочку, — сказал мальчик. — Посмотри, сестрица, под нею почивают наши маленькие брат и сестра. А если бы это мы спали под этим, зеленым холмиком, а наш брат с сестрой стояли бы на нашем месте и смотрели на нашу могилку, каковы бы мы были тогда?

— Конечно, вы были бы тогда Божии ангелы на небесах, — нежно отвечала мать.

— А, теперь я знаю, — сказала девочка, — что ангелы в виде птичек, которые указывали нам дорогу сюда и сегодня предсказали о нашем возвращении, были наши маленькие брат и сестра, которые спят в этой могилке. Это они постоянно твердили нашему сердцу: «Ступайте домой, ступайте домой утешать отца и мать». Это они в пустыне указывали нам дорогу, чтобы мы не голодали; они приготовляли нам постель из мягкого моху, чтобы мы не замерзли, и готовили нам лодки на берегах рек и озер, чтобы мы не потонули. И они же указали нам эту березу и звездочку между многими тысячами других. И это потому, что Бог избрал и послал их нам для нашей защиты. Благодарим вас за это! Благодарим милосердного Бога!

— Это правда, — сказал мальчик, — посмотри, как сквозь листву березы ярко сияет в небесах звездочка! Теперь мы нашли свой дом, теперь, сестра, мы уже не пойдем дальше!

— Милые дети, — сказал отец, — жизнь человека на земле есть постоянное странствование к вечной цели. Идите же всегда вперед, не забывайте Бога и стремитесь всегда к вечной цели. Вы шли с ангелами-путеводителями неуклонно вперед, пускай же они показывают вам путь и дальше в вашей жизни. Вы стремились к березе, которая означала вашу родину — пускай же она будет символом вашей любви к родине пока вы живете! Вы стремились к звездочке, — она означает вечную жизнь. Да будет она всю жизнь ярко светить вам.

— Аминь! Да будет так, — сказали мать и дети, сложив руки к молитве.