Георгий Сукиасян неторопливо спускался по трапу самолета. Его не встречали, как президента, с хлебом и солью, однако он этому обстоятельству не огорчался, понимая, что иногда оказываешься в таких ситуациях, где лучше всего выглядеть неприметно.

Еще вчера он был в солнечном Ереване, отдыхал в ресторане вместе со своей девушкой, но как назло, вопреки всем своим мечтам и планам, он вылетел в Москву. В современном мире, имея сотовый телефон, нужно быть готовым к тому, что тебя дернут в самый неподходящий для этого момент. Сукиасяну в срочном порядке приказали вылететь в Москву, и он подчинился, зная, что упрямиться не имеет права, иначе поплатится всем, что у него есть, в том числе и этой девушкой, которая пытливо на него смотрела, пока он разговаривал.

Идиллия в ресторане была нарушена. Сукиасян нахмурился, заплатил за ужин и, толком не объяснившись со своей спутницей, взял ее под руку и вышел в ночную прохладу улицы…

В Москве шел дождь. Уже с самого утра. Конечно, Георгий очень обрадовался, если бы рейс отложили, но это было несбыточной мечтой.

Георгию Сукиасяну совсем недавно исполнилось сорок лет. Выглядел он молодо и вместе с тем солидно. В черном костюме, белой рубашке и галстуке он был похож на представителя дипломатического корпуса, который возвращался на место службы после длительного отпуска, проведенного на родине.

Гладко выбритый, холеный мужчина со строгим и кажущимся невозмутимым лицом привлекал внимание. Не только девушек, которые, оценивая взглядом стоимость его часов и костюма, мысленно прикидывали размер всего его состояния и перспективу товарно-рыночных отношений, но также и личностей сомнительного достоинства, которые ошивались не только у аэропорта и вокзалов, но и слонялись по всей Москве.

Когда-то давно, когда Сукиасян был еще молодым и наивным студентом, он приехал в Москву поступать в аспирантуру. Первая же его поездка обернулась несчастьем. Виной этому — сексуальная невоздержанность.

Георгий в первый же день познакомился с симпатичной русской девушкой. Девушка ему очень понравилась, не то чтобы своим характером и взглядами на жизнь, скорее своей приятной наружностью. После вечерних посиделок в кафе с коньяком и пирожными, тщательно сдобренных отборнейшей чушью, которой Сукиасян активно завлекал девушку, она, по всей видимости, поверила, что он, действительно, сын министра культуры Армении, в результате чего пригласила его к себе домой, что и требовалось Сукиасяну. Вообразив, что вечер удался, Сукиасян купил девушке букет цветов и заказал такси.

Он и сам потом удивлялся, почему поступил столь опрометчиво. На квартире его уже ждали отморозки. В кромешной темноте он получил сильную затрещину и упал, после чего отключился, очнувшись уже утром за городом. Какие-то придурки разбили ему лицо, порвали костюм и, что хуже всего, забрали все деньги.

Георгий Сукиасян был настолько подавлен случившимся, что не сразу решился остановить машину, чтобы добраться до Москвы. А когда решился, то получил в свой адрес несколько оскорблений, суть которых сводилась к тому, что он, Сукиасян, получил по заслугам, и что пусть он убирается из Москвы, если не хочет завершить свою жизнь в какой-нибудь подворотне.

Этот случай не давал покоя Сукиасяну и сейчас. Прошло больше двадцати лет, и он уже не был тем наивным студентом, но все никак не мог выкинуть эту неприятность из головы. С тех самых пор Георгий невзлюбил москвичей и Москву.

Наверно, этой неприязнью и было вызвано желание Сукиасяна, чтобы его встретили на машине. Он не хотел добираться в город на такси, ловя на себе злобные взгляды таксиста из разряда «Москва не резиновая, чего приперся урод» или выслушивая, «как космические корабли бороздят просторы большого театра». Все-таки можно застрять в пробке, и тогда хочешь не хочешь, но придется выслушивать какого-то урода, когда ему и своих проблем по горло хватает.

Дождь шел настолько сильный, что Сукиасян не поленился достать из портфеля зонтик. Он не хотел, чтобы из-за мерзкой погоды пострадало его пальто из верблюжьей шерсти, которое он полгода тому назад купил в Гамбурге, где был в командировке, и, сделав все дела за день, остальные дни ошивался на Риппербане.

Небо затянули свинцовые тучи, которые будто застыли, обещая дождь до конца оставшейся недели.

Не любил Сукиасян дождливую погоду. В Армении в это время еще солнечно и тепло. Все-таки сентябрь. А в Москве черт знает что, вечно у них какие-то погодные аномалии. То жарко, то холодно, то дождь, то снег. Попробуй приноровись к их погоде.

С тарахтением остановился старенький автобус. Двери со скрипом открылись, словно кто-то изнутри раскрывал их руками.

«С прибытием, — неприязненно покосился Сукиасян на автобус. — Двадцать лет прошло, а автобусы все те же».

Люди, как ошалелые, заторопились к автобусу, словно там, как в лавке на колесах, продавали дефицитный товар. Сукиасян брезгливо поморщился и отступил в сторону, не желая быть вовлеченным в общий поток. Он подождал, пока очередь исчезнет, после чего, слегка согнувшись, чтобы не набить на голове шишку, зашел в автобус. Из всех, кто там находился, он выглядел наиболее презентабельно.

Георгий Сукиасян ненавидел простой народ. Он видел в нем опасность. Эти с виду добродушные и простовато одетые люди становятся настоящими зверями, когда дело касается льгот и пенсий. Тут они спуску никому не дают. Готовы разорвать на части, если уберешь льготы или не повысишь пенсии. Но, что для них ни делай, все равно будут хаять и при удобном случае вставят палки в колеса.

Автобус дернулся, так как водитель вообразил себя Шумахером, затем резко тронулся и поехал по направлению к аэропорту.

Теперь Георгию Сукиасяну оставалось совсем немного: забрать багаж и пройти по зеленому коридору. Он даже не беспокоился. Другое дело, если бы люди, находящиеся с ним в автобусе, знали, сколько денег в его невзрачном с виду черном пластиковом пакете. Он не удивился бы, если бы они передушили друг друга голыми руками. Все-таки, несмотря на инфляцию и тот факт, что американцы изо дня в день штампуют свои проклятые доллары, увеличивая дефицит бюджета, в коробке из-под детской мозаики лежало ни много ни мало двести тысяч долларов.

Автобус так же резко, как и тронулся, остановился у дверей аэропорта. Люди рванули на свежий воздух, словно здесь душегубка, в которой вот-вот включат газ. Сукиасян чуть не упал, едва не выматерившись, на старушку, которая со словами «я опаздываю» отчаянно толкала его в спину, надеясь, что он догадается уступить ей дорогу.

«Чертово племя, вечно им не терпится. Никакого уважения и чувства такта. Готовы растоптать тебя, чтобы выиграть несколько секунд, а потом застрять в очереди, где их будут по всем правилам трясти таможенники», — раздражился Сукиасян.

Сукиасян успешно миновал все юридические формальности, которые часами проходили вернувшиеся домой путешественники. Повезло и с багажом: не пришлось ждать. Он сразу же заприметил свою спортивную сумку на ленте транспортера, подхватил ее как ребенка, и смело пошел по зеленому коридору. Сукиасяна никто не останавливал, а если бы и остановили, то в таких случаях Сукиасян умел делать суровый взгляд и нарочито строго спрашивал фамилию. Обычно это действовало безотказно. Как известно, в наше время каждый человек держится за свою работу и никто не хочет заработать проблем на ровном месте.

Сукиасяна уже поджидал черный «мерседес» с водителем. Водитель, как и в прошлый раз, попался недогадливый. Или, кто его знает, может он паскудил нарочно, желая позлить Сукиасяна. По крайней мере никто не открыл Сукиасяну дверцу в машину.

— Ты тупой, что ли? — спросил Сукиасян, холодно уставясь на шофера, который вполне уютно чувствовал себя в салоне автомобиля. За окном не переставал идти дождь, а он курил и слушал трагичный шансон.

Подняв взгляд, водитель пристально посмотрел на Сукиасяна.

— С прибытием.

— Поставь сумку в багажник, идиот, — сказал Сукиасян и сел сзади, расстегнув на все пуговицы пальто.

Повторять дважды не пришлось. До водителя дошло, что если он не исправит свою оплошность, чего доброго Сукиасян сболтнет об этом его шефу, и все, прощай, можно начинать поиски новой работы.

Пока шофер укладывал багаж, Сукиасян положил рядом на сиденье зонтик и достал из кармана брюк сотовый телефон.

— Артур, все хорошо. Только прилетел. Меня встретили, — сказал Сукиасян, улыбаясь как можно шире, словно собеседник мог увидеть его улыбку.

— Погода неважная, — ответил собеседник и, немного помолчав, добавил: — Я не смогу выбраться, так что езжай один. Она будет тебе рада.

— Понял. Я тогда останусь у твоей сестры.

— Завтра поговорим. Я очень рад, что ты приехал…

Сукиасян, чтобы на всякий случай перестраховаться и не застрять в какой-нибудь пробке, куда мог попасть благодаря этому тупоголовому шоферу, пояснил, когда тот вернулся в машину:

— Сейчас езжай в город. Высадишь меня у Багратионовской.

Шофер тупо смотрел на Сукиасяна, словно не понимал, что тот от него хочет.

— Ты глухой?

Шофер тронулся. Сукиасян, порывшись в карманах пальто, выудил оттуда пачку «кента» и закурил. «Хренов Орбели, опять что-то мутит. Неужели нельзя организовать нормально встречу и передать деньги? Нет, обязательно надо шифроваться. Ему плевать, что на улице дождь и я только что прилетел. Нет, ему надо прямо сейчас!» — понеслись недовольные мысли. Перспектива быть мальчиком на побегушках не очень-то прельщала Сукиасяна, тем не менее, он хорошо понимал, чем грозит ослушание, поэтому соблюдал негласную субординацию.

«Мерседес» резво мчал по шоссе в плотном транспортном потоке. Впереди ехал «жигуленок», из-под колес которого летели брызги, и водитель, не стесняясь, смачно матерился в присутствии Сукиасяна. Не было никакой возможности объехать этого наглеца, так как две полосы были заняты. Никто никому не хотел уступать, и попробуй перестройся из ряда в ряд, чтобы тебе не смяли бока или не подрезали бампер.

Чтобы не скучать в дороге Сукиасян брал с собой планшет, на котором он либо играл в преферанс, либо смотрел картинки с голыми бабами, что, несомненно, поднимало его боевой дух и готовность к новым любовным приключениям, тем более, если учесть, что ему не дали все завершить с вчерашней девушкой. Он вынужден был усадить ее в такси и отправить домой, а сам начал звонить, чтобы достать чертовы авиабилеты.

Он до сих пор злился на Орбели. Нельзя что ли обходится с ним, с Сукиасяном, как-то поделикатнее, не так резко, а, скажем, предупредить заранее, ведь эту сделку обговаривали заблаговременно и согласовали все условия, а тут так резко вызвали его в Москву.

Через сорок минут черный «мерседес» выехал на МКАД и заметно сбавил скорость.

Сукиасян не сразу понял, что случилось, поэтому спросил:

— В чем дело?

— Пробки, — уныло ответил водитель.

— Твою мать! — выругался Сукиасян. — Так и простоим здесь до самой ночи. Мог бы догадаться.

— Да кто ж знал! — неловко начал оправдываться водитель, но Сукиасян его не слушал, вновь уставившись в свой планшет.

На МКАДе произошло ДТП, и, как водится в таких случаях, ГИБДДшники ограничили движение. Машины еле волочились по одной полосе. И наверняка каждый водитель думал нечто схожее, что и Сукиасян.

Темнело, и дождь не унимался. Сукиасян нервничал, поглядывая на часы. Он не собирался торчать там целый вечер. Шоферу не положено знать, поэтому он высадит его у Багратионовской. Ну, а как потом добираться? Лично Орбели за ним приедет, что ли? Или как? Он, ходят слухи по Еревану, неплохо устроился в Москве, строит и строит, небось деньги гребет лопатой. С его-то глоткой и жадностью далеко пойдешь.

Сукиасян был знаком с Орбели несколько лет, но, несмотря на свой опыт, знание людей и развитую интуицию, все еще не мог понять, что Орбели за человек и можно ли с ним вести какие-то дела. Орбели вел себя всегда подчеркнуто гостеприимно, радушно, тем не менее, это не мешало быть ему жестким и даже жестоким в бизнесе, и неизвестно, что сталось бы с Сукиасяном, окажись они волей случая по разные стороны баррикад. Между прочим, такое всегда может случиться, особенно если дело касается денег.

Вскоре у планшета закончился заряд батареи, и Сукиасян, за неимением лучших занятий, вынужден был уставиться в окно. То, что он там увидел, его не обрадовало. Казалось, что от востока до запада, от севера до юга все пространство занято машинами.

«Как беженцы, которые после окончания войны возвращаются в родной город», — подумал Сукиасян. Яркий свет слепил его, словно вокруг были прожектора.

— Ты хоть что-нибудь видишь? — спросил он у шофера.

— Вижу, — неуверенно ответил тот, вглядываясь во мрак, разбавленный белыми и красными огоньками.

Сукиасян тяжело вздохнул и закрыл глаза. Только сейчас в каждой клеточке тела он почувствовал усталость после этого перелета. Его утомил не столько сам перелет, как то, что ему предшествовало. Эта нервная суматоха, сборы вещей и покупка билетов, да и к тому же сорвалось многообещающее свидание. Кто ему компенсирует? Разве что Орбели, как и в прошлый раз, организует сауну с девочками, где он, Сукиасян, почувствует себя в своей тарелке и расслабится. Но это после, для начала следует передать деньги, остановиться в какой-нибудь гостинице и поужинать в нормальном армянском ресторане.

Сукиасян, как истинный патриот, даже находясь далеко за пределами Армении, предпочитал все армянское. Кухню, телевидение, прессу. Это давало ему приятную иллюзию, что он находится дома, защищен, и что все у него под контролем.

Сукиасян угрюмо смотрел в окно, ненавидя этот день. Вот-вот водитель остановится, и ему придется выйти в этот дождь в своем любимом пальто из верблюжьей шерсти. «Ну и погодка здесь. Дождь, холод, не то что в Ереване, где можно сидеть в рубашке и пиджаке и спокойно пить кофе на улице. Здесь собаки, наверно, и те мерзнут».

Водитель высадил Сукиасяна прямо у Багратионовской. Москва уже загорелась огнями.

Сукиасян, выйдя из машины, поежился и спешно открыл зонтик. Капли холодного дождя разбивались об асфальт. С шумом проносились машины, оставляя за собой шлейф брызг. Сукиасян нырнул в подземный переход, смешавшись с толпой мрачных цветов и оттенков.

Сукиасян ощущал дискомфорт в нескончаемом людском потоке. Люди шли на него сплошной стеной, как в фильмах ужасов про зомби. Взгляды у них были такими же пустыми, бесчувственными, со стороны казалось, что это не люди, а некие терминаторы, и что будущее машин уже наступило.

Он уже издалека приметил стройку. В Багратионовском проезде строили крупный медицинский центр. По периметру строительная площадка была огорожена колючим забором, словно там планировали создать концлагерь.

Из-за долгих дождей почву размыло, и вся площадка представляла собой чавкающую грязь, в которой тонул строительный мусор: щербатые доски, осколки кирпичей, ржавая проволока, куски арматуры.

Сукиасян нерешительно остановился перед воротами с пропускным пунктом. Ему не очень-то улыбалась перспектива увязнуть по щиколотку в грязи в своих новеньких туфлях за пятьсот долларов. «Орбели решил меня унизить. Эта сволочь знала, как это сделать. Лучше не придумать! Дернули сюда, как мальчика на побегушках, не дали поужинать и разместиться в гостинице, а сразу прислали шофера-идиота, с которым мне пришлось битый час проторчать в пробке. И еще сунули в эту грязь», — настроение у него было отвратительное.

Сукиасян злобно забарабанил в окошко пропускного пункта. Сидевший там рабочий поднял голову, зевнул и недоуменно уставился на Сукиасяна, будто не понимая, что тот от него хочет. Ему было неохота выходить из теплого помещения с обогревателем в дождь только ради того, чтобы открыть ворота какому-то франту в пальто.

Когда Сукиасян погрозил кулаком, это быстро возымело действие. Рабочий, набросив на себя ветровку, выскочил из пропускного пункта.

— Кто?

— Идиот, открой ворота! У тебя ровно тридцать секунд, чтобы не потерять работу. Я могу прямо сейчас позвонить Орбели.

— Не надо, — испугался рабочий, кидаясь к воротам, словно выдрессированная собака за палкой.

Он снял с замка пакет из-под молока, обвязанный веревкой, раз повернул ключ, и Сукиасян сделал первый шаг в чавкающее болото. На туфли было больно смотреть. Они выглядели так, словно он длительное время прогуливался по коровнику. Для полного счастья не хватало еще споткнуться и уткнуться носом в эту хлябь. Его тут же можно будет сфотографировать и отправить фотографию в юмористическую газету как показательный пример вреда пьянства.

По периметру строительной площадки располагались дощатые бараки, в окнах которых горел желтый свет.

Сукиасян поморщился. Меньше всего он мечтал сидеть с гастарбайтерами, смотреть, как они пьют водку, и слушать их обывательскую чепуху вперемешку с туповатыми анекдотами. Хотя Орбели намекнул, что ждать не придется.

Сукиасян, на мгновение замешкавшись, будто какая-то из этих четырех теплушек была самой лучшей, решительно открыл дверь второго сарая. В нос ударил запах спиртного. В небольшом бараке строители играли в карты за длинным столом. Клубами вился сигаретный дым, слышался оживленный говор со смехом и руганью.

Когда на пороге появился Сукиасян, игра остановилась, и он почувствовал на себе взгляды. Ничего не сказав, он закрыл за собой дверь и, приметив стул в углу, уселся на него и положил пакет на колени. Помимо длинного стола в бараке была тумбочка с телевизором, два обогревателя и двухъярусные койки на восемь человек. Стол занимал фактически весь проход, и, чтобы пройти, скажем, к кровати, требовалось, чтобы рабочие поочередно вставали из-за стола, иначе было не протиснуться.

Строители, помолчав какое-то время, продолжили игру и, к счастью Сукиасяна, не обращали больше на него внимания, поэтому он смог расслабиться. Все-таки хорошо, когда его не донимают расспросами и он не должен выдумывать всякую ерунду, только бы провести все тихо и незаметно.

«Так… — напряг память Сукиасян. — Какой пароль? Пароль я должен помнить. Иначе чего доброго отдам деньги не тому, кому надо, тогда проблем не оберешься».

Сукиасяна в тепле разморило, и он расстегнул пальто на все пуговицы и даже задремал. Руки он держал на пакете с деньгами, а сумку с вещами поставил рядом с ногами. Сон накатывал волнами, и Сукиасян все меньше и меньше сопротивлялся. Усталость брала свое.

Он уже начал посапывать, когда снаружи раздались торопливые шаги, и дверь резко распахнулась, словно ее хотели сорвать с петель. Сукиасян, не понимая спросонья, что происходит, вздрогнул. Даже строители перестали играть и бросили свои карты на стол. Повисла мертвая тишина.

Тот рабочий, который открыл Сукиасяну ворота, силился что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил губами. Изо рта его текла кровь, которая стекала по подбородку и пачкала куртку. Он не успел ничего сказать, потому что сзади появился человек в черном с лицом, закрытым маской, и, словно мясник, резко проведя ножом по горлу рабочего, заставил того издать хриплое клокотание. Тело рабочего упало на землю, а голова осталась в руке у налетчика.

И тут же он, отшвырнув ее, ворвался в барак. Следом за ним влетели еще трое, тоже все в черном и в масках.

Дверь снаружи закрыли, потому и речи не могло быть о бегстве, к тому же все были так шокированы неожиданным вторжением, что даже и не думали сопротивляться.

Сукиасян ощутил, что непроизвольно мочится. Инстинктивно он забился в угол у двери, надеясь, что его не заметят.

Налетчики действовали слаженно и организованно, лихо орудуя ножами. Они устроили самую настоящую мясобойню. Строители метались по комнате словно антилопы, за которыми охотились львицы. Стены окрасились кровью. Были слышны крики и стоны. Налетчики с размаху втыкали ножи в своих жертв, нанося смертельные раны. Происходящее напоминало фильм ужасов или кровавый боевик.

Сукиасян не понимал, что и зачем он делает. Упав на пол, он скрутился в клубок и закричал. Он вопил во всю силу своих легких, понимая, что ничего его не спасет и живым ему отсюда не выйти.

Когда в бараке уже никто не метался, налетчики взялись за Сукиасяна, схватили за руки и ноги, рывком подняли его и положили на стол. Он, глянув в глаза одного из налетчиков, от страха потерял сознание.

За все время люди в масках не произнесли ни одного слова, обмениваясь между собой только знаками. По всей видимости, они опасались быть узнанными, но действовали как профессионалы: за каких-то пятнадцать минут они убили двенадцать человек.

Кровью было испачкано все: и стол, и стены, и даже потолок, в некоторых местах она хлюпала под ногами, и брызги ее были на одежде налетчиков.

Один держал Сукиасяна за ноги, второй за руки, а третий, вооружившись ножом, примеривался к правой руке Сукиасяна, словно собирался ее отрезать. Так и случилось. Сверкнуло лезвие, и сильным рубящим движением налетчик ударил по правой руке Сукиасяна.

Налетчики, отрубив ему руку, так же стремительно, как и появились, выскочили из барака…

В кромешной тьме было слышно, как хрипло стонет Сукиасян и как дождь неистово барабанит по жестяной крыше.

Сорокин сидел в своем кабинете и читал очередную книгу светила криминалистического мира. Он активно изучал теорию, понимая, что пускай практика с ней и расходится и, возможно, даже противоречит, но все же в теории имеются кое-какие полезные наработки, и раз он следователь, то должен быть в курсе всех последних тенденций. Приятели Сорокина, зная о его страсти к криминалистике, недоумевали, неужели ему нечем заняться в этой жизни? Окончив рабочий день, наконец-таки ощутив себя свободными, они ничего не хотели слышать о своей работе и тем более о ней разговаривать. Сорокин же, настоящий чудак, вместо того чтобы спать на дежурстве или пролистывать какое-нибудь более приятное и легкое чтиво, наподобие журналов для взрослых и успешных мужчин, корпел над увесистой книгой по криминалистике, терпеливо останавливаясь на некоторых схемах и перечитывая по несколько раз отдельные места.

За окном барабанил дождь. Сорокин, сидя в своем новом кабинете, чувствовал себя защищенным и радовался ощущению внутреннего спокойствия. Возможно, отчасти он был обязан этим спокойствием бутылке хорошего французского коньяка, которым разбавлял чай с лимоном. Ему так понравилась эта идея — разбавлять чай коньяком, что он незаметно оприходовал треть бутылки.

Окна были закрыты жалюзи и горел только приглушенный свет торшера в углу, да чуть поярче — лампы на рабочем столе Сорокина.

Сорокин был человеком предусмотрительным и не хотел привлекать излишнее внимание к своим окнам со стороны улицы. Все-таки разные случаи происходят в этом мире. Он и сам не считал, сколько преступников упек за решетку, поэтому должен быть предельно осторожным.

Однажды, когда он возвращался с работы поздним вечером, на малолюдной улице повстречал пьяную компанию. Среди выпивших мужчин он узнал одного ублюдка, которого когда-то посадил за кражу. Тот, к несчастью, тоже узнал Сорокина и предложил своим товарищам «замочить поганого мента». У Сорокина при себе был только пневматический пистолет, и ему здорово повезло, что компашка приняла его оружие за «ТТ». Сорокин положил шестерых человек на землю и вызвал милицию.

После этого неприятного происшествия он крайне внимательно подходил к вопросам личной безопасности и без нужды не стоял у окон своего кабинета. Бывшего коллегу, любившего понаблюдать за происходящим на улице, пристрелил киллер. У Сорокина хорошо отложилось в памяти зрелище, которое он увидел тогда в кабинете, и поэтому напрочь отсутствовало желание стать посмертным героем в глазах своих сослуживцев.

Осилив триста страниц, Сорокин захлопнул книгу и посмотрел на настенные часы. Они показывали полтретьего ночи, а это означало, что бодрствовать еще долго. Сорокин закурил, чтобы взбодриться, и взял со стола электрочайник, чтобы вскипятить воду для кофе. Он уже вышел из кабинета, как услышал звонок телефона.

«Что случилось? Уж не Забродов ли? Опять ему не спится? Вечно ему приспичит в самое неподходящее время», — подумал Сорокин.

Вначале Сорокин подумал не возвращаться и спокойно наполнить электрочайник, но телефон звонил так настойчиво, что его нервы не выдержали.

Сорокин вернулся в кабинет и снял трубку.

— Полковник Сорокин слушает.

— Убийство в Багратионовском проезде. Нужна следственно-оперативная группа с собакой.

— Уже выезжаю.

«Идиоты, — подумал Сорокин. — Опять что-то не поделили. Наверно, бытовая склока. Как водится в таких случаях, вначале скинулись, выпили, потом повздорили и схватились за ножи, топоры. И мне приходится расследовать дела с такими вот идиотами. В основном, бытовое пьянство».

Надо отдать должное Сорокину. Он отказался от кофе, затушил сигарету, набросил поверх формы плащ и спустился на первый этаж, где дремал дежурный милиционер. Заметив Сорокина, он вскочил и козырнул.

— Вольно.

Свою машину Сорокин припарковал на заднем дворе. Пошарив по карманам, он достал ключ, отключил сигнализацию, бросил портфель в багажник, после чего сел за руль и сделал несколько звонков.

Все-таки там стряслось что-то серьезное, наверняка похлеще бытового пьянства. Следственно-оперативную группу, да еще и с собакой по мелочам не дергают. И он, как руководитель этой группы, должен собрать ее в кратчайшие сроки.

Сделав все необходимое, Сорокин завел машину и лихо выехал со двора. В таких случаях он не особенно обращал внимание на правила дорожного движения. Пускай он и полковник и априори должен соблюдать все действующее законодательство, но бывают такие случаи, когда приходится нарушать его, не задумываясь о последствиях.

Сорокин, развернувшись через двойную сплошную полосу, добавил газу и двинулся по направлению к Кутузовскому проспекту. Он мысленно благодарил Бога за то, что на дороге не было никаких пробок. Так бы он вполне мог застрять до утра на какой-нибудь трассе.

Через сорок минут он был на месте. Около будущего медцентра уже толпилось много людей, со стороны могло показаться, что состоится открытие. Менты, оцепив место происшествия, не пускали настойчивых журналистов на территорию стройплощадки.

Сорокин, прибыв самым первым, решил не дожидаться остальных членов следственно-оперативной группы и не мешкая, ступил в чавкающую хлябь. Он мигом определил, где произошло убийство. Вход в барак охраняли двое ментов, еще «зеленые», как мысленно определил Сорокин, из той категории, которая, отслужив в армии, не знает куда податься и идет в милицию, предполагая, что там есть возможности для негласного заработка. Сорокин не любил ментов не по призванию. Именно по ним народ судит о милиции, и суждения эти не из приятных. Сорокин не понаслышке знал, чем занимаются бывшие армейцы на ментовской службе. Ловят пьяных, которые ссут по кустам, чтобы пошарить у них по карманам и взять денег, устраивают рейды на проституток с тем, чтобы те их на халяву обслужили, и забирают подростков, которые шляются по улицам в нетрезвом виде. Да, конечно, это противозаконно, и это должна устранять милиция, но уж точно не таким образом, как это делают сержанты и рядовые.

Зайдя в барак и ожидая увидеть вполне тривиальную сцену убийства, даже видавший виды Сорокин ужаснулся.

— Матерь божья…

Подсвечивая фонариком, который полковник предусмотрительно взял из машины, он осветил стены с кровавыми пятнами и пол, на котором застыли кровавые лужи. По всей комнате валялись трупы с жуткими лицами, с раскрытыми ртами и скрюченными пальцами. На столе лежала чья-то отрубленная рука.

Сорокин не решился проводить осмотр места происшествия в одиночку, боясь, что еще чего доброго испортит следы, и дожидался следственно-оперативной группы, покуривая у барака.

— Свидетели есть? — поинтересовался он у сержанта.

Тот помотал головой.

«Понятное дело. Откуда взяться свидетелям? — подумал Сорокин. — Чую я, что поработали тут непростые парни, не какой-то маньяк. Такой масштаб он бы не осилил. Неясно одно, какую они преследовали цель? Хотели кого-то припугнуть или просто разобрались с неугодными? Первым делом нужно опознать эти трупы, чтобы выяснить, с кем мы имеем дело, и еще, черт бы побрал, я хочу знать, чья это рука».

Когда собралась вся следственно-оперативная группа, началась работа. Собака оказалась бесполезной. Бестолково побегав по стройплощадке, она растерянно повиляла хвостом и выжидающе посмотрела на своего хозяина. Оно и понятно: ночной ливень смыл все следы.

Прежде всего обеспечили необходимое освещение, подключив несколько осветительных установок, и внутри барака стало светло как днем. Сорокин исследовал барак сантиметр за сантиметром на предмет наличия следов, однако было видно, что преступники сработали профессионально и ничего за собой не оставили. Конечно, остались кое-какие следы от обуви, но поди разбери, кому они принадлежат. Вдобавок они частично накладывались друг на друга.

«Убивали ножом, это очевидно, — размышлял полковник. — Никаких гильз и огнестрельных ранений. Убитые все поголовно армяне. Возможно, здесь замешаны скинхеды. Почерк националистов, которые убивают всех подряд, кроме славян».

— Сизов, руку отправь на экспертизу. Возможно, отпечатки находятся в базе. И еще: нужно выяснить, на каких основаниях здесь работали армяне, есть ли у них судимости.

— Подозреваю, что нелегально.

— Возможно, но нужно выяснить. Займись этим. Я пока посмотрю, что в этом пакете, — Сорокин осторожно достал какую-то коробку из черного пластикового пакета, который он обнаружил в углу.

— Товарищ полковник, — к Сорокину подскочил оперуполномоченный Кирющенко. — Я нашел у одного из убитых деньги.

Он передал Сорокину деньги, завернутые в грязный тетрадный лист. Сорокин сосредоточенно их пересчитал.

— Сумма немаленькая. Три тысячи долларов. Понятно, что если бы преступники действовали с целью ограбления, то они забрали бы деньги. Хотя бы для того, чтобы сбить нас с толку.

— Вероятно, это расчет, товарищ полковник.

— Не понял. Поясни свою мысль.

— Я о том, что все убитые — гастарбайтеры-нелегалы. Скорее всего, эти деньги заплатили им за работу, и они собирались уехать домой. Играли в карты на деньги…

— Не будем гадать, — перебил его Сорокин, не терпевший всяких домыслов.

Следователю прежде всего необходимо опираться на реальные факты, иначе он рискует стать сумасшедшим, если будет выслушивать разные фантазии.

Сорокин, проведя все необходимые следственные мероприятия, с головой, раскалывающейся от тысячи версий, вернулся в свой кабинет, положил перед собою на стол чистый лист бумаги, взял ручку и задумался: «Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Одиннадцать трупов, отрубленная рука, и черный пакет с картонной коробкой из-под детской игры, в которой находится неизвестно что, но уж точно, не игра. Героин, деньги, взрывчатка. Хотя… героина и денег там быть не может. Иначе бы забрали. Или просто не заметили в спешке? Сплошные противоречия и никакого ответа. Какие-то мясники работали. Странно то, что одиннадцать человек убили, а двенадцатому только отсекли руку. Важно узнать, кто этот двенадцатый. Если он жив, что маловероятно, то он выведет нас на след преступников. А если мертв, что тогда делать? Следов никаких. Да и не припомню я, чтобы кто-то орудовал в Москве подобным образом…»

За окном забрезжил рассвет, а Сорокин все сидел над исписанными листами бумаги. Пепельница доверху наполнилась окурками, и для улучшения мыслительного процесса он выпил почти весь коньяк, а нужное решение все не приходило.

«Мне только еще одного глухаря не хватало, — тоскливо подумал Сорокин, отложив свои размышления в письменном виде после того, как буквы начали подпрыгивать и сливаться, и он, к своему удивлению, обнаружил себя лежащим на диване. — Повесят на меня это дело, как пить дать. Ты его возбудил, ты и расследуй. А дело это такое, что может стоить мне всей карьеры. Уже к утру все газеты будут захлебываться, а под кабинетом шнырять журналисты всех мастей. Шутка ли, за такое преступление грозит пожизненное или смертная казнь! И эти ублюдки прекрасно знали, на что они идут. Значит, ставки были высокими…»

Сорокин надел пиджак, достал последнюю сигарету из пачки и пошел за водой для чайника. Надо же выпить кофе. После такого убийства о выходных можно забыть надолго.

Забродов слышал, как за окном барабанит дождь, но не торопился вставать. Он догадывался, что на дворе препаршивая погода. Сколько Илларион ни проводил с сам собой психоанализ, но эту монохромную безжизненную осень он ненавидел. В душу вселялась такая тоска, хоть волком вой. Лето — другое дело. Все вокруг яркое, теплое, жизнеутверждающее, и кажется, что вся жизнь — такая беспечная и приятная; но приходит осень, и все кругом обесцвечивается, наливается тоской. Как зарядят дожди, все льют и льют неделями. Так паршиво, что хоть стреляйся.

Вначале Забродов несколько раз зевнул, потом открыл глаза и осмотрелся, не спеша, впрочем, откидывать одеяло, резко вскакивать и делать энергичную зарядку, как то имело место раньше.

«Нелады со мной какие-то, — подумал Илларион. — Раньше как огурчик, вставал в шесть, тут же делал зарядку, принимал душ, потом бегал по парку, а в последнее время распустился. Наверное, правильно, говорят, что когда человек выходит на пенсию и перестает работать, то он распускается, дряхлеет и становится похож на комнатный цветок, которому нужна ежедневная поливка. С каждым днем все больше и больше послаблений, теперь дошло до того, что даже вставать лень. А что дальше? Так и буду валяться целый день в кровати? Нет, Забродов, деградация налицо, так что быстрый подъем».

Несмотря на высказанное самому себе порицание, несмотря на насмешливые прибаутки и подначивания, Илларион еле встал через сорок минут.

Еще долго лежа в кровати, подоткнув со всех сторон одеяло, чтобы не мерзнуть, он сортировал свою жизнь, тасовал различные события и факты, составляя из них картину. И эта картина крайне не нравилось Забродову. Он понимал, что слишком мало сделал в своей жизни, чтобы вот так вольготно разлеживаться. Правы те острословы, которые, указывая на небо, говорят, что отдыхать будем там. Он наверх не торопится, конечно, но об этом стоит задуматься. Он ведь разленился до такой степени, что и форму скоро потеряет. Такая перспектива испугала Иллариона, поэтому он решительно отдернул одеяло и поднялся.

Застлав кровать, Забродов, отодвинул штору, пуская в комнату тусклый свет дождливого дня, и, не одевшись, упал на кулаки и сделал пятьдесят отжиманий. Затем двадцать отжиманий на левой и на правой руке поочередно, после чего как следует прокачал пресс.

Теперь пробуждение можно было считать состоявшимся. Забродов натянул камуфляжные брюки, рубашку, поверх которой надел серую жилетку с карманами. Он вспомнил, что вчера вечером обещал заскочить к Пигулевскому. Марат Иванович разжился новыми книгами, которые должны были вызвать, по его мнению, повышенный интерес у Забродова. Илларион по своему опыту знал, что момент нельзя упускать, тем более когда речь идет о ценных экземплярах. Коллекционеров, которые знают толк в книгах, не так уж и мало, зазеваешься и упустишь книгу, а потом иди, покупай у перекупщиков, для которых не книга важна, а доллары, которые можно за нее выручить.

На всякий случай, чтобы не «поцеловать» закрытую дверь, он еще раз позвонил Марату Ивановичу.

— Где тебя носит, Илларион? Уже второй час, а тебя все нет! Я уже думал, что-нибудь случилось, звонил несколько раз, но никто не брал трубку.

— Заспался я, — виновато сказал Илларион, выглядывая во двор и ища взглядом машину. — Извини, что так получилось. Если ты не занят, то я заскочу к тебе через полчаса.

— Что ты, что ты, Илларион! Давно не виделись, я только буду рад, если ты приедешь!

— Заметано! Скоро буду.

Забродов хотел выйти из квартиры, довольствуясь на завтрак диетическим набором — яблоком и горбушкой несвежего хлеба, как увидел свое отражение в зеркале. На него смотрел седовласый небритый мужчина.

Проведя рукой по щеке, он убедился, что это не потянет на модную небритость, а может быть квалифицировано, если выражаться юридическим языком, как покушение на неряшливость, посему Илларион зашел в ванную и обильно покрыл щеки кремом для бритья. Он ловко взмахнул рукой, намереваясь сразу очистить всю щеку от щетины, но зазвонил телефон, рука дрогнула, и Илларион, сделав неудачное движение, порезался.

— Черт бы вас побрал! — проворчал Забродов и швырнул бритву в раковину.

Щека горела, и он поморщился. Теперь на всякий случай придется продезинфицировать ранку, да и толком уже не побреешься. Так и пойдет к Пигулевскому заросшим интеллигентом.

Когда Забродов подошел к телефону, тот почему-то замолчал. Зато позвонили в дверь.

«Фокусники, — раздраженно подумал Забродов. — Все уши поотрываю за такие шутки. Не жилой дом, а психбольница какая-то. Вчера батарейкой запустили в голову со второго этажа, сегодня в дверь звонят, а завтра, переиграв в компьютер, подкараулят и подстрелят где-нибудь на лестничной площадке, когда я буду возвращаться из магазина».

На всякий случай Илларион достал пистолет и, держа его за спиной, открыл дверь.

На пороге собственной персоной стоял генерал Федоров.

— Ты это… руку убери, — опасливо сказал он.

— Товарищ генерал! Доброе утро!

— Уже день, Забродов. Небось выпивал вчера или с женщинами куролесил?

— Может, зайдете? Или так и будем тут стоять, как в реалити-шоу «За стеклом»?

— Сострил.

Забродов сунул пистолет в карман куртки и пропустил генерала в комнату, после чего закрыл дверь.

— Извините, товарищ генерал, чай, кофе не предлагаю, сам только что поднялся, даже не завтракал, а вот коньяком могу угостить.

— Тебе бы только пострелять да выпить. Коньяк утром, между прочим, — это уже алкоголизм.

— В список моих увлечений вы забыли добавить книги. Кстати, из-за вас я порезался.

— Телефон существует для того, чтобы отвечать на звонки. Ты не отвечал, вот я и решил заглянуть к тебе в гости.

— Что это вы так обо мне беспокоитесь? Я, конечно, оптимист по природе, но в чужую доброту и бескорыстие как-то не верю. У каждого есть свои цели.

— Ишь ты, философ выискался!

Генерал Федоров не спешил усаживаться в кресло и расхаживал по комнате, что означало одно: стряслось что-то серьезное.

— Вот что, Илларион, хватит тебе прохлаждаться.

— Вы решили обеспечить мне досуг?

— Дело серьезное. Ты же телевизор не особо смотришь, так я тебе разъясню. Вчера вечером в Москве изрезали ножами одиннадцать армянских нелегалов…

— Позвольте, какое это имеет ко мне отношение? Уж не хотите ли вы сказать, что теперь я должен работать вместо МУРа?

— Ты еще не дослушал до конца, а уже вставляешь свои ремарки.

— Я просто немного тороплюсь. Меня Пигулевский ждет. Я еще вчера обещал к нему заехать, а тут проспал. Неудобно как-то. Человек ждет меня.

— Подожди, Илларион. Сядь и выслушай, — генерал говорил на этот раз без малейшего намека на шутки.

Значит, дело и вправду плохо. Обычно генерал Федоров как-то шутил, неторопливо подводил его, так сказать, к основной идее, а тут сразу с места в карьер.

Илларион уселся в кресло и достал из жилетки пачку сигарет.

— Может, сядете, товарищ генерал? В ногах правды нет.

— Только обойдемся без дыма, Забродов. У меня после твоих ядреных сигарет башка трещит целый день!

Илларион неохотно спрятал пачку сигарет обратно. Тоже мне выискался борец за чистоту воздуха! Раньше курил при нем и хоть бы что, а тут сигареты мешают.

— В общем, убили одиннадцать армян-нелегалов, а от двенадцатого осталась одна рука и еще пакетик, где лежит двести тысяч долларов.

— Это они ему руку в назидание отсекли? Чтобы не блудил?

— Черт тебя возьми! Я тебе дело говорю, а ты мне шутки! Илларион, я не клоун, и тебе давно пора понять, что у меня плохое чувство юмора!

— С вашей работой, товарищ генерал, все допускаю. Не удивлюсь, если в следующий раз я загадаю желание, открою глаза и увижу вас в своей комнате.

Забродов хоть и чувствовал, что генерал сердится на него за неуместные шутки, но все не мог остановиться, словно собака какая цапнула.

— С каких это пор ты заделался юмористом, Забродов? — сухо спросил генерал.

— С тех пор, как начал работать в ГРУ.

Генерал Федоров насупился и замолчал.

«Должно быть, обиделся, — подумал Илларион. — Наверно, я перегнул палку. Но и он тоже хорош. Пришел без предупреждения, как будто у меня нет никаких дел. Я уже столько раз ввязывался в эти сомнительные авантюры, что когда-нибудь с этим надо покончить. Или у меня такое предназначение, что я каждый раз должен кого-то спасать и наказывать преступников, будучи обыкновенным гражданином?»

— Вот что Илларион. Дело нешуточное. За деньгами никто так и не пришел.

— Чья рука хоть?

— Неизвестно. Сорокин об это дело уже все зубы обломал. Ни свидетелей, ни улик, только двести тысяч долларов, порубленные тела и рука.

— Какой же интерес в этом деле у ГРУ? — усмехнулся Забродов. — Это работенка для МУРа.

— А вот здесь ты не прав, Илларион. ГРУ до всего есть дело. Часто только кажется, что преступление заурядное и не требует нашего вмешательства. Но никто просто так не станет убивать нелегалов. Тем более таким способом.

— Сорокин, бедняга, на коньяке с валидолом, наверно, сидит. Я-то думаю, чего он не звонит, да не заходит, а тут вот что оказывается…

— Отработаны все версии. И все тупиковые. Однако есть подозрения, что за этим убийством могут стоять какие-то преступные группировки. Сам знаешь, чего-то не поделили, вот и решили учинить резню.

— Воспитательную работу провели на отлично, раз никто не поймал.

— Я смотрю, Забродов, тебе все весело.

— А чего грустить? — спросил Илларион. — Живу тихо и мирно, никого не трогаю, читаю свою библиотеку. Мне, товарищ генерал, есть чем заняться.

Генерал Федоров, пропустив его реплику мимо ушей, продолжил:

— Медицинский центр строит девелоперская компания, которой руководит Артур Орбели. Слыхал про такого?

— Откуда я знаю, кто это, — проворчал Илларион. — Сейчас вон сколько этих коммерсантов развелось. Каждый второй — мошенник, по которому тюрьма плачет, да еще и не русский.

— Армянский бизнесмен. Сорокин его допрашивал.

— И?

— И ничего. Ему ничего неизвестно об обстоятельствах этого дела. По крайней мере, он так говорил. И естественно он хочет, чтобы мы нашли виновных и не поднимали шумихи.

— Добрый дядечка, однако. Ищет справедливости. Тут как раз все понятно. Он не хочет, чтобы ему мешали зарабатывать деньги.

— Мне все равно, чего хочет этот Орбели! — вскипел генерал Федоров. — Но ты, Илларион, не забывай о том, что если появятся новые жертвы, то это будет и на твоей совести! И ты сам прекрасно об этом знаешь!

И генерал Федоров не мешкая вышел из комнаты, давая понять, что разговор закончен. Илларион не мог припомнить, когда в последний раз видел его таким сердитым.

«Придется отложить визит к Пигулевскому, раз такое дело. Генерал действительно прав. Если произойдет еще одно такое убийство, то и я буду за это в ответе. Пускай я и на пенсии, — рассуждал Забродов, — но фору этим ментам еще дам. Слабенькие они какие-то, при всем моем уважении к Сорокину. Их закон и право эффективны только на бумаге, когда же наступает время решительных действий, они устраивают мышиную возню и тыкаются во все стороны, как слепые котята».

Илларион, услышав, что генерал Федоров ушел, хлопнув за собой дверью, вернулся в ванную, где смыл остатки пены с лица и наклеил бактерицидный пластырь на свежий порез на щеке.

В коридоре он позвонил Пигулевскому.

— Марат Иванович, право, мне очень неловко, но я вынужден отложить свой визит. Вмешались непредвиденные обстоятельства.

— Ничего страшного, Илларион. Все мы люди…

— Извини меня еще раз, Марат Иванович.

— Илларион, может для тебя отложить кое-какие книги? Я могу их еще подержать, чтобы ты посмотрел.

— Буду очень признателен.

На душе у Забродова кошки скребли. Как-то неловко он чувствовал себя перед Пигулевским. Тот его ждал-ждал, а Забродов, получается, вроде как обманул его: не приехал ни вчера, ни сегодня.

К Сорокину дозвониться было гораздо труднее. Забродов звонил ему битый час, но у того все было занято. За это время Илларион успел позавтракать и прочитать несколько глав книги об Иване Грозном.

Когда он все-таки дозвонился, то первым делом гаркнул:

— Это у тебя что, секс по телефону, полковник? Решил подзаработать?

— Хоть бы поздоровался для начала, — упрекнул его Сорокин. — И врагу такого секса не пожелаю, какой у меня сейчас был.

— Я в курсе, полковник. Могу маленько подсобить, глядишь, вдвоем и справимся. Вытащу у тебя занозу из задницы.

— Мне уже скоро начальство поставит очистительную клизму.

— Понятно, что такой «глухарь» никого не украсит. У меня тут имеются кое-какие соображения, полковник, только сам понимаешь, не по телефону.

— Приезжай, раз такое дело. Поговорим.

— Поговорим, — эхом отозвался Забродов и повесил трубку.

Он уже и сам озаботился этим убийством. Казалось бы, какое дело ему до этого преступления, а нет же, внес-таки генерал Федоров в его душу смуту, заразил своей тревогой. Он прав, неправильно, чтобы безнаказанно убивали гастарбайтеров. Это во что же Москва тогда превратится, если каждый скинхед возьмет по ножичку и воодушевится таким примером? Такая резня начнется, что никакое МВД не справится.

Да и генерал Федоров никогда к нему с мелочью не приходил. Можно не сомневаться, что дело получит огласку и поднимется шум. Это может плохо отразиться на российско-армянских отношениях. Вот Федоров и волнуется. Если не раскрывать такие преступления, то что уже можно говорить о стране! Какие там правопорядок и власть!

Философствуя, Забродов лишний раз проверил, перекрыл ли он газ, закрутил ли все краны, закрыл или нет форточки, и только после этого вышел на лестничную площадку.

У двери соседней квартиры на полу сидели два захмелевших парня. По всей видимости, они отмечали какое-то важное событие, такое, например, как начало нового дня или появление денег после периода затяжного безденежья. В любом случае Забродов не любил такую бескультурщину.

«Это что еще за культурно-просветительский кружок?» — Илларион закрыл дверь, неодобрительно посмотрел на парней, рядом с которыми стояла пластиковая бутылка с пивом.

— Молодые люди, — вежливо начал он, как и полагается в таких случаях, это вроде ментовского предупреждения, «что сейчас я достану оружие».

Молодой человек в шапке, которая была на самой макушке, в народе такой стиль ношения шапки именуют «гондонка», мутными глазами посмотрел на Иллариона, а его приятель в нецензурной форме выразил все свое возмущение и отправил Забродова по всем известному адресу.

Илларион, несмотря на то, что не был человеком вспыльчивым, крайне возмутился такой наглостью и поэтому в следующую секунду он схватил пластиковую бутылку с пивом и отправил ее в мусоропровод.

Чувства юмора у них никакого не было, и парень в «гондонке» попытался ударить Забродова, не рассчитав, впрочем, своих возможностей. Он был пьяным, и его хук получился предсказуемым и слабым. Илларион, не желая его калечить, ткнул парня в грудь, так что тот упал.

— Ребята, лучше уйдите сами, иначе я вам помогу.

Второй парень не внял предупреждению и, достав из кармана кастет, с устрашающим криком попытался уложить Иллариона ударом в переносицу.

Тяжело вздохнув, Забродов заломал ему правую руку, так что парень зашипел от боли и согнулся пополам. Забродов отпустил его руку и наградил пинком, так что тот покатился по ступенькам, держась за голову.

— Эх вы, шпана! Даже кастетом пользоваться не умеете. Научитесь вначале элементарным приемам, а потом покупайте железки, — с этими словами Илларион бросил кастет на ступеньки и вызвал лифт.

Проведенная воспитательная беседа, очевидно, возымела эффект, так как парни с матерными причитаниями поспешили удалиться от Забродова на безопасное расстояние.

«Это уже крайняя распущенность, — возмущался Илларион ситуацией. — В мое время такого не было, чтобы сидеть у квартиры на полу и догоняться пивом. И куда милиция смотрит? Эта шпана сегодня пиво пьет под дверью, а завтра ради любопытства кого-нибудь изнасилует или ограбит. Шарахнут какую-нибудь старушку кастетом, а та отдаст богу душу. И глупо-то как, убийство по пьяни. Нет, Забродов, ты должен и таких воспитывать. Иначе распустишься до такой степени, что начнешь жить по принципу «моя хата с краю — ничего не знаю».

«Бюьик» Иллариона, который он вчера аккуратно припарковал вдоль тротуара около своего подъезда, подперли впритык сзади и спереди. Он не впервой сталкивался с такой ситуацией, когда некоторые жильцы почему-то считают, что двор — это их собственность, и они могут делать там все что угодно. Забродов в таких случаях действовал незамысловато. Он подошел вначале к одной машине, потом к другой, и каждую ударил ботинком по колесу. Тут же тревожно взвыли сигнализации.

«Пускай, пускай поволнуются. Это же сколько мозгов надо иметь, чтобы так ставить машины?»

Пока машины издавали пронзительные звуки, Илларион осмотрел передний и задний бампер «бьюика». Вдруг поцарапали или, чего доброго, вконец разбили. Илларион не понаслышке знал, что есть такие водители, которые паркуются до скрежета бампера о бордюр или о чужой бампер.

С водителями машин никаких проблем не возникло. Они с готовностью отогнали свои машины и позволили Иллариону выехать со двора.

Немного распогодилось, и перестал идти дождь, правда, солнце все равно не выглядывало.

Посмотрев на циферблат командирских часов, Забродов удивился. Пока он поднялся, позавтракал, поговорил с кем надо, уже наступило три часа дня. Так и вся жизнь проносится. Сперва кажется, что день тянется медленно, а потом, хлоп, оглядываешься и удивляешься, это ж оказывается десять лет прошло. И в толк не возьмешь, как они так быстро пролетели? Такое чувство, будто и не жил эти годы, а их просто у тебя украли.

Совсем чуть-чуть не доехав до места, Илларион застрял в пробке. По всей видимости, этому было суждено случиться, но несмотря на то, что решение транспортной проблемы от него не зависело, Забродов все равно рассердился: «Это издевательство какое-то! До Петровки считай рукой подать, а я тут стою, как ишак в загоне, и не могу рыпнуться».

Впереди Забродовского «бьюика» стоял чадящий «жигуленок», и Иллариону представилась шикарная возможность прочувствовать на себе, что значит быть токсикоманом. Такие эксперименты были ему не по душе, но он ничего не мог с этим поделать.

«Кстати, говорят, больше всего выхлопных газов получают не пешеходы, а водители, которые находятся в транспортном потоке, — размышлял Забродов. — Но даже если, допустим, отказаться от машины и ездить исключительно на метро, то через некоторое время вполне можно заработать тугоухость. Все гремит, трясется, а некоторые олухи еще и плейер слушают на максимальной громкости. В общем, живя в таком городе, как Москва, остается выбрать для себя предпочтительный диагноз».

Чтобы не скучать и провести время хоть с какой-то пользой, Илларион извлек из внутреннего кармана куртки книжку в мягком переплете. Но прежде решил позвонить Сорокину, чтобы тот куда-нибудь не умчался для проведения следственных действий.

— Забродов, ты что, живешь в другом часовом поясе? Я уже торчу здесь двадцать минут!

— Может, ты знаешь, как можно решить транспортную проблему Москвы? Я тут недалеко застрял в пробке.

— Твою мать, Илларион! Так и до вечера простоишь!

— А что мне делать? Бросить машину и бежать к тебе, как к своей возлюбленной?

— Не смешно, между прочим. Меня начальство дергает. Сегодня в Подольск надо ехать в командировку.

— Давай вот что сделаем. Я сейчас возле дома номер восемнадцать. Вспомни, Сорокин, молодые годы…

— Ты предлагаешь, чтобы я все бросил и приперся к тебе в машину?

— Именно так. Благо, у нас есть общие интересы. Меня тут подрядили заняться твоим делом, за которое тебе могут снять скальп.

— Подрядчик хренов! Знаю я тебя! Как начнешь свои игрища, потом только бойся, чтобы тебя кто-нибудь не подстрелил! Тут уже пол-Москвы тобой обижено!

— На обиженных воду возят, — с напускным глубокомыслием изрек Забродов.

Сорокин, впрочем, был сговорчивым полковником, и у него напрочь отсутствовала гордыня. Этим, возможно, он и нравился Забродову. Простой в общении, рассудительный, поможет, если надо, и никогда не подве…

Когда капли дождя забарабанили по лобовому стеклу, Илларион усмехнулся. Он знал, что Сорокин никогда не носит с собой зонтик.

Так и оказалось. Он увидел, как Сорокин, прикрывая голову портфелем, бежит по улице, привлекая к себе взгляды прохожих, и вертит головой во все стороны, как флюгер на ветру. Наконец, он заметил машину Забродова…

Сорокин, весь мокрый, даже по лбу стекала вода, влетел в салон машины.

— Хрен с тобой, Забродов! Я промок как собака! И все ради тебя!

— Это тебе только так кажется, — мудро возразил Илларион, поглядывая на полковника.

— И что у тебя за новости?

— Для начала я хотел бы уточнить некоторую информацию. Например, кому принадлежит эта рука? И второй вопрос, что вообще представляют собой эти убитые? Откуда, на каком основании работают и так далее…

— Какая твоя роль в этом деле, Илларион? — Сорокин вместо ответа задал встречный вопрос.

— Ко мне заезжал сегодня генерал Федоров. Вид у него был не из лучших. Он серьезно озабочен этим делом и хочет, чтобы я разобрался, что к чему.

— Кому принадлежит рука — неизвестно. Наши криминалисты сняли отпечатки пальцев, проверили по базе, но так и не нашли ее владельца.

— Наверно, где-то отсиживается. Я не думаю, что он такой добрый, чтобы просто так оставить двести тысяч долларов. А что остальные? Генерал обмолвился, что все убитые — армяне.

— Рабочие-нелегалы. Я поговорил с рабочими, они все там нелегалы.

— Это как получается, выбрали именно этих?

— Нет, их убили только потому, что в тот день там больше никого не было. Да, еще один факт, который тебя наверняка заинтересует. Все до одного имеют непогашенную судимость и свой срок отбывали в одной и той же тюрьме.

— А вот это, действительно, интересно, очень даже интересно, — протянул Илларион. — Орбели решил наставить их на путь истинный и взять к себе на исправление?

— Орбели — темный тип. Вежливый такой, в костюмчике, говорит красиво и складно, но что-то он темнит. Я подозреваю, что его кто-то мажет.

— Понятное дело. У него работают нелегалы, бывшие уголовники, считай, власть закрывает на это глаза.

— Он крупный инвестор. Родился в Ереване, окончил там институт, потом приехал сюда заниматься бизнесом, — недобро усмехнулся Сорокин.

— Ты по другим объектам смотрел? Кто там работает? Может, он перешел кому-то дорогу? Сам знаешь, большие деньги — большие проблемы.

— В связях с армянской мафией не замечен. Я и так и сяк копал. Он чистый с точки зрения закона, как ангел, но мне он все равно не нравится.

— Это убийство не ради убийства. Подумай сам, кто попрется в такую грязь и дождь на стройку, чтобы прибить каких-то армянских нелегалов? Оставляет деньги и отрубленную руку. Рука — это знак. Предупреждение, что, мол, поотрубаем все руки, если будете продолжать в том же духе. И интересно, на каком основании именно тому человеку отрубили руку? Почему-то выбрали именно его.

— Я не уверен, что его выбрали случайно. Возможно, он и жив, просто напуган и боится высовываться.

— Я попробую выяснить, кому мог насолить Орбели, а если у тебя появится новая информация, не томи душу, звони в любое время суток, хоть ночью.

— Илларион, у меня будет к тебе одна просьба, — Сорокин говорил слишком серьезно, чтобы Забродов мог усомниться в его честности.

— Ну, полковник? Хочешь поспорить на ящик коньяка, что доберешься до цели первым?

Сорокин махнул рукой и закурил.

— Я не об этом. Хочу попросить тебя, Илларион, чтобы ты сработал аккуратно, без стрельбы, без крови. Понимаешь?

— Яйцо курицу учит, — улыбнулся Забродов. — Я такие инструкции получал еще двадцать лет назад, да и не похож я на головореза. Я понимаю тебя, полковник, догадываюсь, по крайней мере, что для тебя значит это уголовное дело, и поверь моему слову, что я приложу все усилия, чтобы поймать этих мясников.

— Верю, — вздохнул Сорокин. — Охотно верю. Только не нравится мне все это. Как-то все запутано и хитро. Понятно, что все хотят побыстрее закрыть это дело и не портить статистику «глухарем», только вот это убийство, как верхняя часть айсберга.

— Поймаем, — пообещал Забродов. — Еще не таких ловили. Найдем этим фокусников и объясним им, что бывает за такие шутки.

Пробка начала двигаться. Илларион лихо перестроился и повернул на Тверскую, там по Столешникову переулку и до работы Сорокина рукой подать. Он высадил полковника прямо около здания МУРа и напоследок крепко пожал ему руку.

«Настоящий мужик, — уважительно подумал Илларион. — И хороший мент, что, наверно, в наше время звучит смешно и дико. Такие менты как мамонты. Если бы не Сорокин, то в ментовке осталась бы одна коррупция. А он соображает и думает, как бы раскрыть это дело. Волчья хватка. Не позавидую я тому, кто попадет под его горячую руку. Порвет на кусочки. Да-а-а. Мне бы как-то увязать эти ниточки. За что-то зацепиться».

Забродов напряженно размышлял, но все мысли перемешались, и почему-то он больше думал о Пигулевском и его книгах. Поймав себя на этом, Илларион всполошился: «Вот и старею потихоньку. Не выдерживаю напряжения и думаю о покое. Эй, Забродов, очнись! Так и до могилы недолго. Загниешь на своей пенсии и погибнешь. И как ни парадоксально, Афган прошел, из разных передряг выбирался, а тут погибнешь от комфорта и благополучия. Правду говорят, что человек сам себе враг. Ничего просто так не бывает, поэтому не зря мне судьба подкинула это дело. Встряхнусь. Надо практиковаться, чтобы не развалиться на части».

Приехав домой, Забродов плотно поужинал, сделал кофе и уселся в старое кресло, окружив себя альбомами старинных гравюр. Пролистывая один из альбомов, он встрепенулся: «Как это я сразу не догадался! Кто не любит армян? Для кого они хуже горькой редьки? Для азербайджанцев. У них давняя вражда еще со времен Карабаха тянется. Да и азербайджанцы, считай, те же турки. В Иране их тоже много. Страсти кипят нешуточные. Армяне все требуют от Турции признания геноцида. Тут скорее большая политика, чем желание докопаться до правды. Ну ладно, впрочем, оставим эти умствования в стороне, пока мне нужен кто-нибудь из азеров…»

Зазвонил телефон.

— Слушаю.

— Забродов, это Сорокин.

— Узнал, узнал. Или ты меня проверяешь на наличие старческого склероза?

— Кто тебя знает! Есть информация. Нам позвонила женщина, представилась бывшей женой этого мужика, которому отрубили руку.

— И что?

— Этот мужик не гастарбайтер, а армянский чиновник средней руки.

— Что же он там делал среди рабочего класса? У них же классовые противоречия: они — пролетариат, он — буржуазия.

— Суть в другом. Она виделась с ним последний раз несколько лет назад, иногда созваниваются. Сказала, что он приезжает в Москву два-три раза в год.

— С какой целью? Неужели только для того, чтобы проведать свою бывшую?

— По каким-то делам своих родственников. Никогда не вдавался в подробности. Всегда останавливается в небольшом отеле. Там всегда тихо.

— И где он сейчас?

— Я послал ребят, и они выяснили, что он поселился в отеле под вымышленным именем. Дальше — больше. Менеджер дал нам номер «мерседеса», на котором видел Сукиасяна.

— Веселая фамилия. На кого записана машина?

— Машину взяли в бессрочную аренду в аэропорту и до сих пор не вернули.

— Тут ясно одно, кто бы ни владел этой машиной, либо он сам убивал тех армян, либо знает, кто это сделал. Спасибо за информацию, полковник. Пришло время нанести пару визитов.

— Ты о чем, Забродов? — испугался Сорокин, предугадывая, чем обычно заканчиваются такие «визиты» у Иллариона. По меньшей мере, парой относительно безобидных статей уголовного кодекса.

— О том, что и все. Потом созвонимся и обговорим, — и не успел Сорокин что-либо возразить, едва не поперхнувшись слюной от возмущения, как Илларион повесил трубку, проверил, заряжен ли пистолет, после чего погасил свет и вышел из квартиры.

Владимир Коротков с раннего детства усвоил правильные истины. Его родители служили на благо Отечеству, как того и требовала коммунистическая идеология. Но это для официальной версии, а если говорить по-житейски, то Владимир Коротков, сын крупного партийного чиновника, жил в изобилии и не знал никакого горя, с детства кушая столовыми ложками дефицитную, но такую желанную черную икру.

Потом грянула перестройка, и все в обществе полетело вверх тормашками. Начались волнения и бурления общественной мысли. Коротков не дергался и шел своим путем, благо связи отца очень помогали в его карьере. Для начала отец пристроил его в исполком.

Коротков прекрасно понимал, что для того, чтобы быть богатым, нужно иметь власть. Она была для него превыше всего. Кстати, о власти проповедовал Ницше, чья философия пришлась Короткову по душе. Он понимал, что взобравшись на верхушку, сможет иметь все, что душа пожелает, причем для этого не придется так натужно пыхтеть и нервничать, как это делают коммерсанты. Зачем суетиться, если им понадобится какое-то разрешение или бумажка, а все дороги ведут к Короткову, под управлением которого вся Москва. Пост президента, по мнению Короткова, открывал перед ним грандиозные перспективы. И он стремился к нему, не щадя сил и конкурентов. Ему казалось, что он сможет пройти через все, что попадется на пути к власти, только бы в итоге стать президентом. Он тогда быстро наведет здесь порядок. Все будут по струнке ходить и смотреть на него снизу вверх. Он будет всем править, потому что одна Москва стоит всей России. Здесь смыкаются все финансовые потоки, здесь сосредоточен весь бизнес. Нет, вы что, он, Коротков, такое провернет здесь, что его надолго запомнят!

Короткову на вид можно было дать лет сорок пять, хотя по паспорту ему едва исполнилось сорок. Возможно, на его внешности сказывались бессонные ночи и переживания по поводу предвыборной гонки. Все-таки это ответственное мероприятие, которое он не может проиграть, ведь это смысл всей его жизни. Одет он был в костюм, поверх которого носил наглухо застегнутое пальто или плащ. Коротков уже давно жил в Москве, но все не мог привыкнуть к холодной осени и тем более к зиме, поэтому даже в машине он не расстегивал пальто и не снимал перчаток.

Сейчас шофер вез его на служебной машине в офис, где у него должна была состояться важная встреча со спонсором.

Ясное дело, что никакая предвыборная кампания не обходится без крупных финансовых вливаний, и также понятно то, что впоследствии эти деньги придется отрабатывать. Никто просто так финансировать не возьмется. Все эти спонсоры хотят одного и того же: чтобы каждый доллар, который они вложили, обернулся впоследствии тремя. Коротков не испытывал никаких иллюзий, понимая, что в свое время будет вынужден пролоббировать те или иные решения своего покровителя, но его это не пугало, потому что ему была нужна власть.

Коротков каждый день педантично брился, надевал туфли, начищенные до блеска, а перед выходом из дома брызгался парфюмом, чтобы выглядеть солидно и внушать избирателям почтительный трепет, как и положено настоящему политику. Не то что там всякие выскочки, которые и костюм не могут подобрать со вкусом, а уже лезут в политику.

Коротков устало откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Пока будут стоять в пробке, он хоть немного подремлет. Голова просто раскалывалась от головной боли. Постоянные звонки и какие-то сообщения. Он уже путался в событиях и датах и часто не узнавал голосов звонивших, настолько его одолевала усталость.

А сейчас есть время подремать и привести мысли в порядок. Придет Орбели. У него, наверно, что-то важное. Обычно он сам не звонит. А тут позвонил вчера около двенадцати и сказал, что ему нужно кое-что обсудить, касающееся обоих. Ничего, пускай Орбели думает, что он главный, пускай, пускай, вот возьмет Коротков власть, тогда покажет ему, где раки зимуют. А пока можно и подыграть. Чего не сделаешь ради того, чтобы стать президентом, чтобы все смотрели на тебя с придыханием и стыдливо молчали, когда ты кричишь? Он выберет себе самый лучший кабинет и найдет красивую секретаршу. Лучшие годы жены позади, потому надо как-то обустраивать свою интимную жизнь. Раньше ведь получалось, за руку она его ни разу не ловила, вот и сейчас пускай думает, что он блюдет ей верность до гроба. Все эти понятия, рассуждения о добре и зле не имеют никакой ценности по сравнению с властью. Он будет командовать, а ему будут все подчиняться. Все важные вопросы решаются в тишине, и незачем привлекать к себе лишнее внимание. Замечтавшись, Коротков уснул.

Шофер хотел задать вопрос, но, повернув голову, осекся и замолчал. Не дай бог разбудишь шефа, тем более, если он не в духе. Такой разгоняй получишь, что на всю жизнь запомнишь и еще месяц будешь лечиться от нервного тика. Нет уж, спасибо, ему такое не надо.

Доехав до высокого здания, шофер плавно остановил «мерседес», мучительно раздумывая, то ли будить Короткова, то ли нет. С одной стороны, он боялся, что шеф может проспать важную встречу, и тогда, в первую очередь, полетит его голова за то, что не разбудил, а с другой стороны, если шеф никуда не торопится и он прервет его сон, то и за это влетит. Решив, что с какой стороны ни поверни, все равно плохо, водитель рискнул.

— Владимир Петрович…

Коротков разлепил веки и сонно уставился на водителя.

— Уже приехали, — осторожно сказал водитель.

— Жди меня здесь.

Обрадовавшись, что Коротков совершенно не разозлился, водитель выскочил из машины и открыл шефу дверцу. Тот неспешно выбрался из «мерседеса» и поморщился. Дул холодный ветер, причем не откуда-то сбоку, а прямо в лицо. Ряды деревьев перед офисным зданием пожелтели. Кружились хороводом жухлые кленовые листья. Коротков раздраженно подумал, что скоро начнутся заморозки, и тогда ему придется носить шапку, которую он жутко не любил, хотя бы потому, что каждый раз приходилось снимать ее в помещении и смотреться в зеркало, не испортил ли он себе прическу.

— Смотри, если я выйду, а тебя здесь не будет, пеняй на себя, — пригрозил напоследок Коротков, хотя этот водитель, в общем-то, зарекомендовал себя с лучшей стороны.

Но это он специально, в качестве воспитательной меры, чтобы шофер не расслаблялся и знал свое место.

— Что вы, Владимир Петрович!

С чувством превосходства, тяжело поднявшись по ступенькам, Коротков зашел в офисное здание. В холле с ним тут же подобострастно поздоровались охранник и гардеробщица. Коротков небрежно кивнул. Со всеми здороваться времени не хватит, да и чего, он, Коротков, будущий президент, должен здороваться со всякой швалью?

Коротков прошел к лифтам и нажал кнопку вызова. Офис находился на шестом этаже, а пешком ему подниматься неохота. Раз лифты сломались, и Короткову пришлось тащиться на своих двоих. Он хорошо запомнил этот подъем. Коротков любил вкусно поесть, поэтому, как и полагается, отрастил брюшко, каждый шаг ему был за два, ноги не слушались и тяжелели. К тому же он все не мог отказаться от курения, и уже в пролете между третьим и четвертым этажом начал задыхаться. Нет, с него хватит таких «прогулок».

Прибывший лифт приветливо дзинькнул, и створки плавно разъехались в стороны. Коротков хотел пройти в лифт, но его «подрезал» какой-то суетливый служащий, чей плохо завязанный галстук съехал набок. Служащий, прижимая к себе папку, рассеянно посмотрел на Короткова, но так и не извинился.

«Идиот! — возмутился Коротков, смерив служащего презрительным взглядом. — Ты хоть знаешь, с кем имеешь дело? Или все твои мозги остались в этих бумагах? Как жаль, что я пока не президент, но в будущем я не потерплю к себе подобного отношения. Меня должны все бояться и относиться ко мне с уважением».

Служащий словно испытывал терпение Короткова. Он, не спросив, какой Короткову нужен этаж, уже нажал кнопку. Лифт тронулся. Коротков, в свою очередь, нажал кнопку седьмого этажа.

«Наглец! — покосился Коротков на служащего. — Не бойся, я твою рожу запомнил, и если ты еще раз попадешься на моем пути, то я с тобой поквитаюсь. На то и дается человеку власть, чтобы он мог разобраться с любыми мерзавцами, которые мешают ему жить и не умеют вести себя в обществе, с такими, как этот осел».

У Короткова было плохое настроение, поэтому его раздражала любая мелочь. Его плохое настроение объяснялось тем, что ночью к нему приставала растолстевшая жена, требуя полового акта. Он брезгливо от нее отстранялся, так как еще днем, за обедом, словно отрезвев, заметил, насколько же у нее волосатые руки. Его едва не вытошнило от отвращения. К тому же, сравнивая свою жену с любовницей, он приходил к однозначному выводу, что последняя выигрывает со значительным отрывом как по внешним характеристикам, так и по своей покладистости в постели.

Жена не поняла его и устроила истерику с плачем и слезами. Больше всего Коротков не любил ее слезы. Естественно, разнервничался и он, пил коньяк в гостиной и спал на диване. Какой там был сон! Снились кошмары, как ему не хватило всего двух голосов, чтобы стать президентом. Он не любил эти сны, но они посещали его достаточно часто, по этой причине он тоже тревожился. Кто его знает, а если сны все-таки вещие? Как он будет жить, если умудрится проиграть? Его спонсору палец в рот не клади, откусит по локоть. Он уж точно, вложив столько денег, не рассчитывает на поражение.

Пройдя по длинному коридору, Коротков зашел в предпоследнюю дверь по левой стороне. В приемной сидела любимая секретарша Танечка. Танечка была русоволосой девушкой, с пронзительно-грустным взглядом и пухлыми губами. Коротков ценил ее не столько за умение с третьей попытки правильно набрать текст или отправить факс, сколько за выпуклую попу и выдающуюся грудь, которые Танечка всячески подчеркивала. Для секретарши она одевалась слишком откровенно. Например, сегодня она одела сиреневую мини-юбку и такого же цвета кофточку и сидела на стуле, закинув ногу на ногу, словно задержанная проститутка в отделении милиции.

Коротков довольно крякнул.

— Владимир Петрович, вам звонил Орбели. Просил, чтобы вы ему перезвонили.

— Танюша, сделай мне кофе, — на ходу скомандовал Коротков и прошел в свой кабинет. Стол был девственно чистым. Необходимые документы лежали аккуратной стопочкой. Папки лежали в двух шкафах за спиной. В третьем шкафу у двери висела одежда. Помимо стола и шкафов в кабинете был диван из коричневой кожи. Под ногами — персидский ковер, подарок одного приятеля, которому он помог «выбить» хороший участок в Подмосковье под строительство дома. Понятное дело, что, помимо подарка, приятель заплатил ему сто тысяч долларов. Но деньги деньгами, а получить подарок все равно приятно.

Коротков только сейчас расстегнул пальто и снял перчатки. Открыв шкаф, повесил на плечики пальто и вернулся за стол. Он хотел ознакомиться с кое-какими документами, но его не отпускала тревога. Чего хочет этот Орбели? Они же недавно виделись и, кажется, все обсудили. Что на этот раз?

Орбели раздражал Короткова, возможно, потому что Коротков осознавал зависимость своего положения от воли Орбели. Тот мог спокойно в любой момент вывести Короткова из игры. Просто достаточно убрать финансирование. Для Короткова это было смерти подобно. Несмотря на то что у него были деньги, которые он вовремя успел перевести в Швейцарию, на всю предвыборную кампанию их все равно не хватило бы.

Его мысли прервало появление Танечки с подносом в руках. Она поставила его на стол, нагнувшись так, — то ли ненароком, то ли специально, — что Владимир Петрович увидел ее грудь. Этого ему хватило, чтобы в следующее мгновение похлопать Танечку ниже талии. Он собрался было продолжить в том же духе, но в дверь приемной постучали. Танечка вздрогнула.

— Хреновы посетители! Закрой дверь в мой кабинет и скажи, что я занят!

Танечка послушно кивнула и побежала в приемную, закрыв за собой дверь. Через тридцать секунд она заглянула в кабинет Короткова.

— Это Артур Орбели. Он хочет с вами поговорить.

— Ладно, пускай заходит, — небрежно сказал Коротков, чтобы не показывать Танечке, что Орбели имеет для него какую-то значимость.

Если и было у Орбели какое-то выдающееся качество, то, несомненно, это настойчивость. Если ему было что-то надо, то он мог человека хоть из-под земли достать, не задумываясь о том, причиняет ли он кому-то своим поведением неудобство или нет. Ему было на это плевать.

Артур Орбели выглядел респектабельно, следил за собой и не позволял себе никаких вольностей, за исключением женщин и алкоголя. Он был высоким сорокалетним мужчиной с подтянутой фигурой и выразительным лицом. Таких женщины называют «сердцеедами». Никакого горбатого носа, уверенный взгляд, правильные черты лица, всегда подстрижен и причесан. Иногда Короткову казалось, что Орбели только и занимается тем, что каждый день околачивается в салонах красоты.

— Здравствуй, Артур, — ласково приветствовал Коротков гостя, подчеркнуто энергично пожимая руку Орбели.

— Здравствуй, — Орбели, не спрашивая позволения, по-хозяйски уселся за стол напротив Короткова и посмотрел по сторонам, словно за диваном или в шкафах мог кто-то спрятаться.

— Что будешь, дорогой Артур? Коньяк, чай, кофе?

— С другом можно выпить и коньяк. У нас же нет друг от друга секретов?

— Что верно, то верно, — довольно улыбаясь, подтвердил Коротков и зычно позвал: — Танечка.

Тут же пришла секретарша, которой Коротков изложил что к чему. Он заметил, как Орбели проводил его Танечку жадным взглядом.

«Хрен с два ты ее получишь! — злобно подумал он. — Еще и секретаршу тебе дай!»

— Как только ты будешь баллотироваться в президенты, необходимо будет предоставить полную финансовую отчетность.

— Знание того, кто нас поддерживает, я в народ не несу. Их пожертвования могут быть использованы против нас.

— У нас все получится, — доверительно улыбнулся Орбели.

— Если этому помочь, — подчеркнул Коротков.

Танечка принесла на подносе коньяк и тут же удалилась.

— Проблемы с электоратом Северного округа. Симпатизируют другому кандидату.

— Любые выборы можно выиграть по принципу «разделяй и властвуй».

Орбели пригубил коньяк из бокала.

— Ты говоришь о переделе избирательных округов?

— Разобьем Северный округ и соединим его с другими.

Коротков, выпив коньяк, налил себе еще. В присутствии Орбели, несмотря на напускную радость, он чувствовал себя крайне некомфортно. Ему представлялось, что с такой вот лощеной улыбочкой Орбели сейчас достанет пистолет и застрелит его прямо в кабинете.

— Ты предлагаешь сконцентрироваться на получении голосов из центра?

Орбели кивнул.

— Именно. Самое лучшее, что можно сделать — это изменить границы твоего будущего округа. Даже сейчас. Эти изменения предполагают немалые денежные вливания.

«Еще и намекает, урод, что без него я не протяну, — подумал Коротков. — Если он думает, что будет манипулировать мной, когда я получу пост, то глубоко заблуждается. Я с ним как-нибудь разберусь».

— Деньги — это основа любой политики.

Артур Орбели, понимающе улыбнувшись, открыл черный кожаный портфель, который был доверху забит пачками долларов.

— Спасибо, Артур.

Орбели бесцеремонно вытряс содержимое портфеля на стол Короткова. Со стороны могло показаться, что они два ловких афериста, которые поймали «дичь» и теперь приступили к разделу добычи.

Коротков, когда дело шло о деньгах, не стеснялся их пересчитать.

— Артур, здесь всего сто тысяч, — осторожно заметил Коротков.

— Вторую половину получишь, когда люди ответят за убийство на моем объекте и предстанут перед судом, — спокойно ответил Орбели.

— Артур, ты знаешь мое слово. Обещаю тебе, что эти ублюдки будут найдены — с политическим пафосом ответил Коротков, про себя подумав, что готов пообещать и продать все что угодно, хоть свою душу, только бы получить заветный пост президента.

— Прежде чем я вложу деньги, мне нужно видеть силу закона, но не закона улиц.

И Орбели, многозначительно посмотрев на Короткова, поднялся из-за стола.

«Что за грязные намеки? — оскорбился Коротков, глядя вслед удаляющемуся Орбели. — Он хочет сказать, что если я не разберусь с этим делом, то он перестанет финансировать мою предвыборную кампанию? Это что, проверка на вшивость? Нет, в любом случае у меня нет выбора, и я должен найти виновных, иначе моим политическим амбициям наступит конец».

Коротков, посмотрев на бутылку с коньяком, убедился, что там практически ничего не осталось, и, взяв ее, допил остатки прямо из горла.

Сорокин последнюю неделю почти не сомкнул глаз. Его донимала такая сильная бессонница, что не помогало даже снотворное, ни в форме таблеток, ни в форме бутылки коньяка. А если и удавалось прикрыть глаза, то вместо отдыха Сорокин получал сон, в котором он расследовал жестокое убийство с отрубленной рукой. Понятное дело, что многим гениям удавалось сделать открытия во сне, как, например, тому же Менделееву, только Сорокин был человеком другого времени и другой формации, и, наверно, именно поэтому ему не удавалось повторить этот достойный подвиг. Он бы с удовольствием раскрыл это преступление во сне, но там он точно так же путался, как и наяву, бессмысленно бегая по строительной площадке и опрашивая чуть ли не всех подряд свидетелей.

Вдобавок ко всем несчастьям Сорокин потерял отпуск. Начальник, конечно, обещал его отпустить, дать ему, так сказать, вполне заслуженный «тайм-аут», но обстоятельства складывались так, что Сорокин и сам понимал: не видать ему отпуска как своих ушей. И пню ясно, что начальник не собирается расследовать это сложнейшее дело, но в то же время он не будет подставлять свой зад и заставит Сорокина сделать за него всю грязную работу, а потом получит личную благодарность от министра МВД, который, кстати, не побрезговал взять расследование уголовного дела под личный контроль.

Ох, как устал Сорокин от этой патетики. Рядовому обывателю скажи, что дело взял под контроль министр МВД, и он сразу вообразит себе, что сам министр занимается этой мышиной возней. Куда там! Все гораздо проще. Всего-навсего министр наезжает на начальство, требуя раскрыть преступление, а начальство в свою очередь пинает следователя, у которого на конвейере сорок таких дел, которые он должен довести до конца. Нервная у него работенка, не то что у этих телевизионных ментов, которые выучили отрепетированные диалоги и уже думают, что Сорокин верит их актерских рожам. Посидели бы они в кабинете так, как он, так их как ветром сдуло бы из МУРа на следующий день.

Сорокин, сжав виски руками, тупо смотрел в стол. Его мыслительный аппарат сковала безграничная усталость. Размышляя, чьих это рук убийство, он доходил до такого состояния, что уже сомневался, так ли это, что дважды два — четыре.

Зазвонил телефон на столе. В пепельнице чадила сигарета.

«Наверно, Забродов звонит, — решил Сорокин. — Это в его моде пропасть на неделю, а потом неожиданно объявиться, причем в тот момент, когда на моей шее уже затягивается петля».

Однако, сняв трубку, Сорокин сразу же понял, что это не Забродов.

— Полковник Сорокин, убийство на Дорогомиловском рынке. Расстреляли из автоматического оружия пятнадцать человек.

По служебному телефону звонил сам начальник, и тот факт, что именно он сообщил об убийстве, означал лишь одно — расследование этого уголовного дела теперь тоже на совести Сорокина.

— Есть, — сказал Сорокин и, поднявшись, машинально козырнул.

Положив трубку, он, не мешкая, надел плащ, взял папку с документами и вышел из кабинета.

«Черт бы вас побрал! — злился полковник. — Что это за стрельбище они устроили? Вначале одних порезали, теперь других постреляли! И главное, что не поделили? Кто там у нас на Дорогомиловском рынке?»

Сев в машину, Сорокин зло хлопнул дверцей, прекрасно понимая, что сейчас самый час пик и наверняка он увязнет в пробке на Кутузовском…

Так оно и случилось. Полковнику оставалось довольствоваться радио и курить сигареты. Его раздражала веселая попса, которая словно измывалась над его незавидным положением, и, в конце концов, Сорокин не выдержал и выключил радио.

«И как это дернуло меня? — спрашивал сам у себя полковник. — Почему я, вместо того чтобы садиться в машину, не поехал на метро? Где мое соображение, в конце-то концов?»

Сорокин с досадой ударил по рулю. Взвизгнул клаксон. Впрочем, тут все давили на клаксоны, желая выехать из пробки как можно быстрее, но никто не обращал внимания на истеричные припадки отдельных водителей.

«Так и простою здесь до вечера, — тоскливо подумал полковник. — И ради чего? А там же меня ждут. Разве начальство удовлетворит объяснение, что я вовремя не смог попасть на место преступления из-за пробки? Опять общественный резонанс, и, естественно, новые проблемы, которые начальство будет разгребать моими же руками. Может, по собственному написать, да и свалить куда подальше от этой чертовщины? Умное решение, ничего не скажешь, Сорокин! Во-первых, останешься без пенсии, до которой тянуть не так-то долго осталось, всего полтора года, а во-вторых, останешься в памяти сослуживцев, да и всех остальных граждан — трусом, который, расписавшись в собственной несостоятельности, решил смыться при возникновении первых же трудностей. Нет, это позорный поступок, недостойный настоящего мужика. В газете точно напишут, что я ушел, а потом бегай от этих дотошных журналистов и стыдливо оправдывайся. Нет, Сорокин, рано тебе еще уходить на пенсию. Рано. Да и чем ты будешь заниматься? Так хоть какой-то смысл есть, цель в жизни. А что появится, если я оставлю это дело? Ничего, кроме пустоты. Мучительной пустоты, когда понимаешь, что ты никому не нужен и бесполезен даже для самого себя. Оставлю я здесь машину на аварийке, все равно служебная, начальство поймет, а если и не поймет, то все равно из двух зол всегда выбираешь меньшее, и рвану на метро. Там точно доберусь быстрее».

Приняв решение, полковник тут же претворил его в жизнь. Он заглушил двигатель, открыл багажник, откуда достал знак, поставил его позади, правда, почти впритык к багажнику, закрыл машину и пошел через транспортный поток на противоположную сторону улицы.

Наверно, из-за того, что он был при полном «параде», в милицейской форме и фуражке, водители не очень-то любезно отнеслись к его инициативе. Кто-то уже кричал в спину матерные ругательства, вероятно, именно тот водитель, перед носом которого Сорокин безмятежно бросил своего железного коня. Другой чудак на «лендкрузере» едва не взял Сорокина на капот, хотя явно видел, что он идет прямо перед его машиной. В общем, Сорокин лишний раз убедился, что народ милицию не любит, не любит, хоть убей, и ничего ты с этим не поделаешь. Пропаганда как раз-таки наоборот производит обратный эффект, вызывая среди народных масс еще большее озлобление. Оно и понятно, каждый человек хочет в этом мире справедливости. Только где ее на всех наберешься? Что для одного справедливость, то для другого зло.

В метро Сорокин тоже ловил на себе недобрые взгляды. Так и читал, что если бы не людное место, то некоторые давно бы с ним разобрались. От этих взглядов ему становилось не по себе, и он подумал, что понимает начальников, которые ездят с мигалками вразрез со всеми правилами дорожного движения. Что остается делать в антагонистическом противостоянии? Начнешь каждого убеждать, что на самом деле ты хороший мент, не поверят, так как убеждены, что хороших ментов по определению не бывает, и что люди в милицию не служить идут. Вот и занимайся любимым делом после этого. Кто же поверит Сорокину, что он шел в милицию, чтобы расследовать преступления и ловить преступников? Скажут, не заливай, мол, брат, ты шел за должностью и думал забраться повыше, чтобы нахапать побольше взяток на сытую старость.

Философствуя о нелегкой ментовской жизни, Сорокин и сам не заметил, как проехал нужную станцию метро. Когда он очнулся, то хорошенько себя отругал: «Тоже мне мечтатель нашелся! Одного Забродова выше крыши хватает со своими умствованиями, так еще ты решил прославиться!»

Когда полковник Сорокин прибыл на Дорогомиловский рынок, его глазам открылась печальная картина. Преступники пронеслись словно смерч, методично, если так уместно сказать, даже филигранно расстреляли торговцев овощами и фруктами, в том числе и тех, кто по чистой случайности оказался неподалеку.

«Вот, нелепая смерть, — подумал Сорокин. — Пошел на рынок за продуктами и не вернулся, погибнув от шальной пули. В этом, наверно, и есть вся Москва, прибить могут на каждом шагу, прямо как в военное время. Ничего не поделаешь, разгул преступности, с которой мы бы давно справились, если бы не преступники в милиции, прокуратуре, судах и Госдуме. Куда ни ткнись, всюду взятки гребут, а с таким подходом, когда деньги превыше всего, занимаются всем, за что платят деньги. Как вам нравится участковый, который организовал банду и совершил двадцать шесть грабежей? Конспиратор хренов!»

Милиция оцепила проход, куда пытались прорваться азербайджанские женщины и дети, как понял Сорокин, родственники погибших. Милиция не пускала их к жертвам, и по всему рынку разносились горький плач и вместе с тем истерично-возмущенные крики. На мостовой валялись раскрошенные арбузы и дыни, раздавленные поздние персики. Если бы не многочисленные трупы, со стороны казалось бы, что произошел погром на основе расовой неприязни. Кто-то из торговцев, раскинув руки в стороны, весь пропитанный кровью, лежал на асфальте, кто-то уткнулся лицом в прилавок, кому-то пуля попала в спину, по всей видимости, при попытке к бегству.

Свидетелей было много, но ничего толком они рассказать не могли, по крайней мере, не было каких-то существенных деталей, за которые могло зацепиться следствие. Все как один утверждали, что торговля шла как обычно, пока внезапно на торговый ряд с двух сторон не ворвались люди в масках, открывшие огонь на поражение. Одеты они были в обыкновенные спортивные костюмы с рюкзаками на спинах. После совершения преступления скрылись в неизвестном направлении, и никто их больше не видел.

Сорокин изучил взглядом пустую гильзу, поднятую из-под ног.

«Ничего себе ворошиловские стрелки! — хмуро подумал он. — АК-47. Они что, совсем обнаглели? Решили сделать из Москвы арену боевых действий?»

— Может, у них были какие-то особые приметы? — настойчиво допытывался Сорокин у старенькой азербайджанки, которая находилась в шоковом состоянии. Ей повезло, потому что при первых же выстрелах она сразу упала под прилавок, и о ней просто-напросто забыли.

— Нет, я не видела. Все в одинаковых штанах и мастерках черного цвета.

— Они разговаривали между собой?

— Ничего не было слышно.

— Спасибо, — с досадой поблагодарил полковник Сорокин.

Уж второго «глухаря» ему точно не спустят. Это факт. Налицо сведение счетов. Вначале убиты армяне, теперь — азербайджанцы. И что получается, они устроили тут сведение счетов, а ему, Сорокину, теперь разгребай, рискуя при этом получить пулю в затылок, или, может, сделать, как кот Леопольд из памятного мультфильма: «Ребята, давайте жить дружно»?

На месте происшествия только и были найдены, что трупы и пустые гильзы. Больше ничего. Сорокин отправил гильзы на экспертизу, чтобы узнать как можно больше об оружии и местоположении стрелявших. Он походил по рынку и порасспрашивал людей в надежде, что кто-нибудь видел, на какой машине приезжали преступники, или запомнил хоть какие-нибудь детали, которые могут навести его, сыскаря, опытную ищейку МУРа, на верный след.

Нет, все, словно сговорившись, молчали. И в этом молчании Сорокин не видел для себя ничего хорошего. Снова все нити оборваны. Это что ему прикажете, сажать в СИЗО всех подряд по подозрению в совершении преступления? Нет, он не может этого сделать, потому что таким образом покажет свое бессилие. Его поднимут на смех, и он с успехом завалит два дела. На этом его песенка будет спета, и его с позором выгонят из МУРа, после чего ему не то что людям в глаза будет посмотреть стыдно, он даже в зеркало не взглянет. Вся надежда остается на Забродова. Ему нужен всего лишь след, а там-то он уже развернется. А найти след ему поможет Забродов, в этом Сорокин был уверен. Иначе остается только виселица с куском мыла. Никто и слушать не захочет, что он, Сорокин, не Бог и не может сделать невозможное. Начальство приказало, и он должен исполнять. Остальное их не интересует.

— Вот что, — сказал Сорокин молодому сержанту, чье выражение лица показалось ему хоть немного осмысленным. — Будьте внимательны. Погуляйте на рынке с ребятами, и если заметите что-то подозрительное, сразу звоните мне по этому номеру.

Сорокин написал на клочке бумажки свой телефон, после чего, сильно тревожась не столько за нераскрытые убийства, сколько за свое неопределенное будущее, побежал к метро. Еще не хватало, чтобы его машину оттянул эвакуатор на штрафстоянку, если ей уже не прокололи шины разгневанные автолюбители.

Забродов за время службы в ГРУ успел обрасти неимоверным количеством связей. Номеров в телефонной книге у него было под тысячу, и иногда, лежа на кровати, он листал телефонную книгу и, глядя на какое-нибудь имя, толком не мог вспомнить, кто это такой и откуда он его знает. Бывало, поможешь чем-то человеку, для тебя вроде как мелочь, а для него это имеет большое значение, вот и разговоритесь, обменяетесь телефончиками. Понятно, что по многим номерам Забродов ни разу не звонил, но в таком случае, как, например, сейчас, ему была нужна хоть какая-то зацепка.

«Сорокин, наверняка, плотно сидит на валидоле и коньяке. Когда я звонил, у него был голос как при смерти. Такая работенка, как у него, высосет из тебя все силы похлеще вампира. Шутка ли, он несколько дней подряд не ночует дома, все сидит в своем кабинете и разрабатывает версии, которые ни черта не сходятся с произошедшим. Досидит так до четырех, а потом куда уже домой ехать, пока доберешься да ляжешь вздремнуть, опять на работу собираться. Вот и прикорнет на несколько часиков в своем кабинете, — философствовал Забродов. — Случается так, что жизнь давит тебя прессом, проверяет на устойчивость и износ. Сорокин — мужик, держится. Тут второе массовое убийство на его голову свалилось, а он все сидит, думает, пробует что-то. Нужно что-то предпринимать. Кому охота подохнуть на рынке? И что это за выяснение отношений в цивилизованном обществе? Если такие убийства оставлять безнаказанными, то в обществе произойдет эскалация насилия. Потом на лестничной площадке начнут стрелять, если не понравишься».

Листая телефонную книгу с этими мыслями, Забродов наткнулся на фамилию Борынец. В скобках было помечено «парикмахер». Илларион ухмыльнулся и набрал номер. Он, как человек бывалый, давно знал, что любая ценная информация требует своего шифра. Кто его знает, украдут телефон, а там такой подарочек.

— Алло, — фамильярно приветствовал Забродова хрипловатый мужской голос.

«Как его зовут? Гриша? Леша? Вася?» — ломал голову Илларион.

— Сергей…

— Какой Сергей! Научись набирать правильный номер, козел!

— Борынец!

— Чего надо?

— Это Забродов. Помнишь такого?

— Ну, — неохотно процедил Борынец, словно тем самым делал Иллариону большое одолжение.

Ох, как не любил Илларион хамство. Неужели так трудно быть вежливым и доброжелательным человеком? Некоторые, оказывается, не понимают.

— Нужно встретиться, Борынец. У меня есть информация, которая тебя заинтересует.

— Думаешь, у меня так много времени? — ухмыльнулся Борынец и откашлялся в трубку. — Я человек занятой…

— Знаю я твою занятость, — усмехнувшись, перебил его Забродов. — Старушек лавочных допрашиваешь да алкоголиков у универсама, не замышляет ли кто теракт. А тут, между прочим, два убийства, да еще каких. Они должны быть вашему ведомству как бельмо на глазу!

— Мне непонятно одно, Забродов. Какое ты имеешь к этому отношение? Лучше в своем огороде копайся и читай литературку. Для жизни полезно.

— Борынец, — тихо сказал Илларион, — если ты думаешь, что у меня нет на тебя рычага воздействия, то ты глубоко ошибаешься. Твоя шея в петельке, а стоит мне ударить раз по табуретке, и все тебе, каюк.

Борынец работал в ФСБ. Раньше он когда-то пересекался с Забродовым. И тот ему помог, правда, вышло как-то некрасиво, что Борынец просто использовал его в своих целях и часть денег, которые получил от преступной группировки, присвоил себе. Забродов о такой нечистоплотности узнал не сразу, да и не хотел он стучать, но надавить мог. Так, по звонку Федорову, в интересах дела, у него оказались бы материальчики на Борынца.

— Гнида ты, Илларион. Шантажист.

— В отличие от тебя, Борынец, честный советский человек. Насколько мне известно, долларовая болезнь у тебя уже давно. Трепаться по телефону я не люблю, так что через полчаса жду тебя на Тверской. Около метро.

И Забродов повесил трубку. Конечно, он не любил шантаж, чувствуя себя при этом как-то неловко, но с другой стороны, когда речь шла о восстановлении справедливости и порядка, и уж тем более о помощи давнему другу, Илларион пользовался и этими методами. Он знал, что Борынец занервничает и приедет.

Борынец был низкорослым мужчиной с аккуратной лысиной и беспокойными глазами. Щеки у него были розовыми, нос с горбинкой, и почему-то у Забродова он ассоциировался с упитанным поросенком, который вместо того, чтобы заниматься стоящим делом, вольготно жирует на государственных харчах.

— Только побыстрее. Я тороплюсь, — сухо предупредил Борынец, даже не протянув руки, чтобы поздороваться.

Забродов достал из кармана бумажник и протянул Борынцу десятирублевую купюру.

Тот недоуменно уставился на Иллариона.

— Не стесняйся, бери. Это тебе денежка, чтобы ты научился в школе хорошим манерам.

— Ну тебя!..

— Типун тебе на язык! — весело отозвался Забродов, пряча деньги. — Пройдемся по улице и поговорим.

Меня интересует одна штука. Что тебе известно об убийствах в Багратионовском проезде, где строится медицинский центр, и на Дорогомиловском рынке? И не делай вид, что об этом ты услышал только сейчас. У тебя на каждом углу стукачи.

— Не стукачи, а информаторы, — обиделся Борынец. — Следи за своим языком.

— Что-то ты обидчивый стал. Небось, начальство не жалует, и ты сливаешь всю агрессию на окружающих?

— В психологи подался, чтобы подрабатывать на досуге?

Забродову надоели эти ужимки и клоунские выходки Борынца, и он цепко схватил его за запястье, нелюбезно надавив на несколько особо чувствительных точек.

Борынцу словно битой съездили по спине. Он скривился и согнулся, как будто пропустил удар в солнечное сплетение.

— Вот что друг, у меня к тебе пара вопросов. Ответишь на них и пойдешь. Откажешься, я сделаю звоночек, а потом подброшу твоему шефу материальчик. Не думаю, что он одобрит такую инициативность.

— Отпусти руку, дурак! Больно же!

Забродов отпустил руку. ФСБ только дай повод поддеть ГРУ. Вот и скажут, что, дескать, бывший инструктор на пенсии нападает на безобидных прохожих. Хотя такой, как Борынец, больше тянет на крысу, оно и понятно, почему его пригрела ФСБ. В ГРУ таких однозначно не берут.

— Слушай, — сердито сказал Борынец, активно растирая запястье, — если кто-то узнает, что я тебе слил информацию, мне будет край.

— Не тебе учить меня конспирации. Ближе к делу.

— Убийство на стройке — дело рук азербайджанцев. Мне тут нашептали.

— Стало быть, убийство на рынке — это месть армян?

— Пока еще неясно. Мой человек не выяснил.

— Что за человек? Я хотел бы с ним поговорить.

— Ты в своем уме, Забродов! Я и так сказал тебе слишком много.

— По-моему, ты меня плохо понял. Я хочу знать все подробности до последней детали. Понимаешь?

— Неужели ты уверен, что сможешь разрулить эту заварушку?

— Такое нельзя делать, — убежденно сказал Забродов. — Мне до криминала дел нет, пусть друг друга хоть перережут. Одна собака другой стоит. Но вот мирные люди…

— Ладно. Я дам тебе телефон моего связного, Ильгара Габиба. Пароль: «Торпеда». Скажешь, что от меня. Но помни, об этом никто не должен знать. Никто! Если кто-то узнает, ты подставишь его и меня. Понятно?

— Мне ли тебя не понять, Борынец. Ты так трясешься за свою шкуру, что вот-вот упадешь замертво. Не сдам я тебя, не хочу, чтобы вонь поднималась, — сказал Забродов и, повернувшись, пошел по улице в другую сторону.

— Козел, — пробормотал под нос Борынец и, потерев еще раз руку, засеменил к метро.

В общем-то, Илларион предугадывал, что встреча с Борынцом приятной не будет, но все же не ожидал, что она оставит за собой такой гадливый привкус. Пускай он и получил нужные данные, но этот Борынец порядочная сволочь. Наверняка, будет шестерить своему начальству, что мол, Забродов оказал на него воздействие, или придумает что-нибудь, только бы убедить шефа, что без Борынца ему никак не обойтись. Скользкий тип. Свою карьеру начинал со стукача в институте, там его приметили и завербовали. Скольких он погубил, чтобы продвинуться по карьерной лестнице? Понятно, что попадались и преступники, но почему-то Забродову такой человек, как Борынец, и сам казался преступником.

«Нужно в срочном порядке связаться с этим Габибом. Интересно, это его настоящее имя и фамилия или так, псевдоним для работы? Главное только, чтобы Борынец не предупредил его, что не стоит трепаться языком. От этих ФСБшников можно ждать чего угодно».

Забродов, сев в машину, позвонил Габибу. Тот долго не снимал трубку, и Илларион уже решил, что Борынец проинформировал его, как раздался голос:

— Да.

— Ильгар. Я от Борынца. Нужно срочно встретиться.

— В Столешниковом переулке через полчаса. Черный «кадиллак». Моргнешь фарами два раза, чтобы я узнал.

— Идет.

По голосу Забродов почувствовал, что имеет дело не с какой-то сошкой, вроде Борынца, а с серьезным парнем. Сразу видно, деловой человек, к тому же сообразительный, не задает много вопросов. Может, Илларион прояснит информацию насчет однорукого чиновника, что-то он сомневается, что этот чинуша решил уехать из Москвы, скорее, сидит где-нибудь тише мыши. Неудивительно, что он поменял гостиницу и отсиживается там. Вряд ли он обращался за первой помощью в какую-нибудь больничку, его бы взяли как главного свидетеля, а может, пришили бы киллеры, прежде чем он успел бы вякнуть хоть одно слово.

Транспортный поток не доставлял особых неудобств, что радовало Иллариона, наконец-то у него была возможность получить удовольствие от вождения, а не ежеминутно дергаться, мучая педали и коробку передач. Ведь на дорогах большинство водителей — настоящие дилетанты, и хорошо если бы они создавали проблемы только себе, но они создают их еще и другим, то рванут с места, то резко затормозят, так что чуть не уткнешься в их бампер, и хоть бы что им, сразу материться начинают. Не любил таких водителей Забродов, ей-богу не любил, ему не раз доводилось учить их уму-разуму. Что поделаешь, если нормальному разговору они предпочитают матерную перебранку и рукоприкладство?

Заехав в Столешников переулок, Забродов внимательным взглядом начал сканировать стоявшие там машины.

«И на международный автосалон ходить не нужно, — отметил про себя Илларион. — Смотри сколько влезет. Печально только, что если там, за бугром, у них такие машины покупают за заработки, то у нас промышляют воровством».

Припарковав свой «бьюик» у обочины, Забродов, как и было условлено, моргнул два раза фарами. Прямо на него смотрело тупое рыло здоровенного «кадиллака». Каждый раз, когда Забродов видел эту машину, то задумывался, сможет ли он пробить на ней стену и въехать в дом. Конечно, он не рискнул бы раскошелиться на такие эксперименты, но эта мысль посещала его неоднократно.

Забродов, прежде чем выйти из машины, посмотрел по сторонам, нет ли за ним хвоста. Но все было чисто. Припаркованные машины стояли пустые, ожидая своих владельцев, пока те опустошат свои кошельки в бутиках. Илларион вышел из «бьюика» и сел в «кадиллак».

В салоне за рулем сидел на вид совсем молодой парнишка, в черных брюках и белой рубашке, сверху было наброшено пальто. Он несколько дней не брился, и от него пахло парфюмом.

Илларион никогда бы в жизни не подумал, увидев такого франта на улице, что он решает какие-то серьезные вопросы.

— Будем знакомы. Илларион.

Ильгар крепко пожал протянутую руку, чем еще больше расположил к себе Иллариона. Забродов уже знал по личному опыту, что от тех людей, у которых рукопожатие слабое или вялое, а рука как слизкая рыба, которая так и норовит выскочить, ждать хорошего не приходится, при первом же удобном случае они сделают тебе подлянку.

— Ильгар, у меня несколько вопросов. Первое, нужно узнать, где сейчас эта машина.

Забродов протянул листок с номером.

— Черный «мерседес». На нем в последний раз видели одного чиновника. Я подозреваю, что он до сих пор околачивается в Москве, но засел где-то на дне и не высовывается. Его нужно найти. Он связан с той резней в Багратионовском проезде.

— Наверно, это были какие-то внутренние армянские разборки. Там сейчас идет передел. Кого-то из высших чинов подмазывают, чтобы он закрыл на все глаза. Я могу узнать больше, но мне нужна страховка.

— Какого рода?

— У азербайджанцев можно подняться. Мне нужен толчок, чтобы я стал правой рукой нашего лидера. У меня тогда появятся ребята, и я буду посвящен во все секреты.

— Что я могу сделать, Ильгар?

— В три часа главари встречаются в «Праге». Устрой там облаву.

— Я должен буду там что-то найти?

— Ни хера. Я предупрежу их до того, как ты появишься. Скажу, что у меня есть связи в ментовке.

— Будет сделано, — пообещал Забродов. — Как узнаешь, кому принадлежит машина или где этот чинуша, сразу звони.

Ильгар кивнул.

— Илларион, я не доверяю Борынцу, — неожиданно признался Габиб.

— Вот те раз! Он же твой непосредственный начальник? — удивился Забродов.

— Он ловит рыбку в мутной воде, — жестко сказал Габиб и выразительно посмотрел на Забродова. — Будь с ним аккуратен.

— Буду.

«Тут со всеми надо быть аккуратными, — подумал Забродов. — И не заметишь, как засосет болото этих разборок. Как влезешь, так и не выберешься».

Илларион попрощался с Ильгаром и вернулся в свою машину. У него созрел план. Он позвонит Сорокину и сольет ему информацию, и пусть менты нагрянут в «Прагу». Ничего страшного, скажет потом полковнику, что в ментовке есть крысы, которые заранее предупредили азербайджанцев.

У Артура Орбели выдался удачный день. Все шло как по маслу. Ему удалось получить два долгожданных разрешения на строительство торгово-развлекательного центра и жилого дома эконом-класса. Разумеется, что Орбели пришлось раскошелиться. Но он не жалел этих денег, понимая, что в будущем, когда Коротков еще чуть-чуть поднимется, он будет спокойно получать любые разрешения, какие только захочет, и, конечно же, они не будут столько стоить.

Орбели никогда не понимал Москву с ее бешеным ритмом и псевдоделовой жизнью. Согласитесь, разве это нормально, когда чиновник, получив взятку в два миллиона долларов, становится миллионером, когда он, Орбели, чтобы заработать эти деньги, вкалывал как проклятый несколько лет. А потом ты, заработавший деньги, встречаешься в одном и том же ресторане с идиотами-бюрократами. Орбели пожал плечами. Дураки! Страна дураков. Ему было не понять русскую душу, да и не особенно он стремился. Его карьера складывалась в общем-то удачно, и грех было жаловаться. Если бы не покровители, то он так бы и торчал в Ереване. Конечно, и там бы проявились его предпринимательские способности, но он не взлетел бы так высоко, как в Москве.

Он с самого утра сидел в кабинете и сам с собой играл в шахматы. Кабинет у Орбели был просторный. Он любил роскошь. Стол из красного дерева, ковры из тончайшей шерсти, шелковые шторы, зонт-трость с золотой ручкой у кресла и дорогие коньяки в шкафу. Ему нет никакого дела до того, как живут другие, важно, что он может позволить себе все что хочет. Большие окна открывали панораму на закопченные трубы и грязные многоэтажки. Москва была похожа на огромный завод, где работают в три смены.

Орбели давно пообещал себе, что как только достигнет намеченных целей, обязательно как следует отдохнет. И все бы хорошо, но это убийство его беспокоило. Во-первых, приставали менты, его допрашивали все кому не лень, как будто он взял нож и зарезал одиннадцать человек, а двенадцатому отрубил руку. Во-вторых, Сукиасян потерялся. Мобильный не отвечает, и до сих пор он не появлялся. Может, он мертв? Или просто боится? Орбели волновался и за пропавшие деньги, и в то же время беспокоился, что Сукиасяна могут взять менты и вытрясти из него информацию.

Орбели не успел развить свою мысль, потому что в кабинет заглянула секретарша.

— К вам посетитель.

— Кто?

— Коротков Владимир Петрович.

— Пускай заходит, — болезненно поморщился Орбели.

Меньше всего Орбели хотел сейчас общаться с Коротковым. Ему не нравился этот самоуверенный выскочка, который все норовит прыгнуть выше головы, воображая, по всей видимости, что у него есть власть. Как раз у него нет никакой власти, потому-то он им управляет, командует, как рядовым, а тот носится со своей предвыборной кампанией, высунув язык, совсем как дворовая шавка. Что ж, за все надо платить, и он подбросит ему работенку, чтобы не думал, что деньги достаются даром.

Коротков снова изобразил приторно-радушную улыбку, от которой Орбели уже порядком подташнивало.

— Здравствуй, здравствуй, друг. Присаживайся. У меня есть новые данные по той резне на стройплощадке. То происшествие разозлило многих людей и здесь, и в Армении.

— Ты разобрался с тем главарем азеров?

— Его можно исключить.

Коротков закашлялся, прикрыв рот ладонью.

— Мне дали имя другого главаря, я хочу, чтобы ты его проверил. Он сейчас сидит в тюрьме. Его зовут Джамил Бадалбейли.

Орбели не любил, когда ему указывали, что делать. Неужели этот придурок вообразил, что он главный?

— Кто твой источник?

— Он не хочет светиться.

— Мы свои люди, и ты должен мне доверять, если хочешь, чтобы мы работали вместе и дальше. Я понятно выразился?

— Я все понял, Артур.

Коротков едва сдерживал ненависть. Ему хотелось наброситься на Орбели и как следует его отдубасить, чтобы он знал свое место и не совал нос, куда не надо. Но вместо этого он вяло улыбнулся.

Забродов для пущей безопасности позвонил Сорокину из телефонной будки. Связь была дрянной, потому тот не сразу понял, кто ему звонит, перебрав с добрый десяток имен, прежде чем сам Илларион сердито не представился.

— Купи себе лекарство для улучшения памяти и разгадывай кроссворды!

— Остроумно, Забродов, очень! Посмотрел бы я на тебя, что бы ты делал, если бы оказался на моем месте.

— Рынок, где похозяйничали армяне, по крайней мере, я в этом уверен, спонсировали азербайджанцы. Я знаю, что азербайджанцы не имеют никакого отношения к резне на стройплощадке. Это какие-то внутренние разборки армян.

— Твой источник ошибся, — перебил его Сорокин.

— То есть? — удивился Илларион и в то же время восхитился про себя Сорокиным. Молодец, не ждет, когда его удавкой придушат, а борется, что-то делает.

— Все сводится к тому, что это — межэтнический конфликт. Вопрос в том, что они там не поделили. По моим сведениям, армяне крышевали наркоторговлю азеров, и все мирно уживались. Поговори со своим информатором.

— Этот информатор близок к тому, чтобы подняться среди азеров. Если он поднимется, нам это поможет. Он пробовал, кстати говоря, выйти на след однорукого чиновника, но ему посоветовали успокоиться и обо всем забыть.

Сорокин хмыкнул.

— Похоже, кто-то заинтересован, чтобы спустить все на тормозах. Кажется, теперь я понимаю, почему тогда мы никого не взяли в «Праге».

— Его кто-то слил. Будь осторожен, полковник. Тебя могут окружать враги.

— Так недолго и параноиком стать, Илларион.

— Можно и шизофреником, если неудачно вляпаешься, — философски заметил Забродов и добавил: — Полковник, у меня есть еще одна новость.

— Выкладывай без этих театральных пауз. Или ты мечтаешь, чтобы меня хватил удар прямо на рабочем месте?

— Он дал мне адреса главарей азеров.

— И что это нам даст? Будет одной грустной мордой больше в СИЗО, и все равно придется всех отпустить. У меня ничего на них нет.

— Мы возьмем всех, и этого информатора тоже. Он, кстати говоря, работает под прикрытием ФСБ, так что ты с ним поделикатнее. Там поговорим с ним. Заодно и выясним, почему он соврал.

— Забродов, объясни мне, как ты умеешь получать нужную информацию? Ты что, их пытаешь?

— Раскаленными щипцами, потом в воду на десять секунд и в гараже знакомого сдавливаю голову тисками, что-то типа испанских сапог, только для головы. Я же не такой нежный, как ты, Сорокин.

— На твоей совести, Забродов, десятки статей Уголовного кодекса!

— Спишь и видишь меня за решеткой?

— Типун тебе на язык, — отмахнулся Сорокин. — Никакой совести и морали! И почему ты пошел в ГРУ? Тебе в КВН надо было идти!

— Если мне в КВН, то тебе в цирк, Сорокин. Значит, будем брать всех завтра. Я тебя предварительно наберу.

— Вдвоем что ли? Ты сдурел Забродов? Хочешь, чтобы нас перестреляли?

— Лиха беда начало! — усмехнулся Илларион и прекратил разговор с Сорокиным на самом интригующем моменте. — До завтра!

Заодно будет полковнику занятие на грядущую ночь. Пускай займется переоценкой ценностей и осмыслит прожитую жизнь, что бывает весьма полезно.

Илларион не беспокоился о будущем дне, исходя из тех соображений, что он договорился с ребятами — своими бывшими учениками, так что волноваться было нечего. Он их учил уму-разуму и прекрасно знал, на что они были способны.

Задержание главарей азербайджанских бандформирований происходило в обычном многоквартирном доме на окраине Москвы. Рядовой обыватель, пожалуй, и не подозревал, что живет на одном этаже с криминальными авторитетами, чьи имена приводят в трепет даже бывалых бандитов.

Вначале Сорокин предложил побеспокоить соседей, чтобы их чего доброго не задели при задержании. Но, как подозревал Илларион, он боялся, что соседи могут пожаловаться, что следователь в компании с какими-то неустановленными лицами занимался самоуправством.

— Не бойся, Сорокин. Знаешь, как говорят? Надейся на лучшее, готовься к худшему, — сказал Илларион и поправил под рубашкой бронежилет.

— Тебе хорошо шуточки отпускать, когда ты уже на пенсии! А мне еще надо ее получить!

— С твоими навыками можно подрабатывать наемным киллером. Конфиденциально и, между прочим, платят хорошие деньги.

— Ага, а потом меня прибьют такие вот пенсионеры, вроде тебя! Завидую я тебе, Забродов, белой завистью! Ты уже закон столько раз нарушал, что меня десятки раз бы уже посадили, а тебе хоть бы хны!

Одного бывшего ученика Илларион оставил около входа в подъезд, чтобы тот сигнализировал в случае опасности. Бывают разные ситуации. Вдруг еще не все в сборе? Забродову не очень-то хотелось, чтобы его с тыла нашпиговали свинцом как поросенка. Второму ученику Забродов приказал оставаться около лифтов этажом ниже. Сорокин, наблюдая за этими манипуляциями, ужаснулся:

— Ты в своем уме? Это ты что, собрался вдвоем штурмовать осиное гнездо?

— Двум смертям не бывать, одной не миновать, — оптимистично ответил Илларион и вежливо постучал в дверь.

Можно было подумать, что в этой квартире проходила дискотека каких-то подростков, у которых родители уехали на дачу. Звуки музыки разносились на весь подъезд.

— Шансон любишь? — и, не дожидаясь ответа Сорокина, Илларион сам же ответил: — Я недолюбливаю.

Дверь никто не открывал.

— Естественно, тут ничего не услышишь, — и Забродов властно застучал кулаком.

Его стук возымел эффект, и ровно через минуту дверь открылась, оттуда высунулась нахально-невозмутимая рожа. На Забродова, как на врага народа, не уничтоженного по недосмотру советской власти, смотрел парень лет тридцати, смуглый, небритый, эдакий красавчик, любимчик русских дам.

— Не могли бы вы сделать музыку потише? — вкрадчиво произнес Илларион.

Парень явно хотел ответить что-то нецензурное, но, заметив пистолет Сорокина, направленный прямо ему в живот, притих и попятился. Забродов резко схватил парня за руку и вытащил его на лестничную площадку. Тут же повернул его лицом к стене и достал пистолет из кармана его куртки.

— Ого! С каких это пор законопослушные граждане пользуются пистолетом «ТТ»?

— Это статья, — добавил Сорокин. — Состав преступления налицо.

— Отпустите! — взмолился азербайджанец.

Илларион, переглянувшись с Сорокиным, мягким ударом в затылок вырубил азербайджанца.

— Ты что делаешь? — возмутился Сорокин.

— Извини, — усмехнулся Илларион. — Я тебя неправильно понял. Я вбегаю первым, ты за мной. Этот еще очнется нескоро, а если и очнется раньше, то оружия у него нет и телефона тоже. Из подъезда ему не выйти.

Квартира была двухкомнатной, с небогатой обстановкой. Илларион, зайдя в коридор, первым делом закрыл за собой дверь. Не любил он, чтобы соседи подглядывали. Вызовут еще милицию, и разбирайся потом, кто прав, кто виноват, теряя драгоценное время. Азербайджанцам только это и надо: свяжутся потом со своими покровителями из правоохранительных органов, и их придется сразу же отпустить. Не станет же Сорокин ради каких-то азербайджанцев, пускай и серьезных преступников, рисковать дальнейшей карьерой.

— Всем на пол! Лежать, суки! — Сорокин залетел в зал, где вился ароматный дымок марихуаны.

Полковник Сорокин был похож на героя боевика — полицейского, который, отчаявшись от вселенской несправедливости, решил вершить правосудие самостоятельно по законам совести и чести. Его позицию весомо подкрепляли два пистолета, которые он направил на троих азербайджанцев, которые, словно по команде, рухнули на пол.

Забродов тем временем проверил кухню. Там никого не было. Тогда он, быстро метнувшись по коридору, вылетел из-за угла и наставил пистолет на дверной проем в спальню, чтобы его не задела шальная пуля. Там, на двуспальной кровати, укутавшись одеялом, лежал Габиб вместе с какой-то девкой.

— Извини, что прервал на самом интересном. Теперь аккуратно подними руки, без резких движений отбрось одеяло и встань.

«Придется извиниться потом перед Габибом, — виновато подумал Забродов. — Все-таки нехорошо это, портить такое ответственное и интересное мероприятие. Третий в таких делах всегда лишний. А я тут ворвался».

Габиб послушно поднялся с кровати, отпустив одеяло, и предстал перед Забродовым в костюме Адама. Девушка затравленно смотрела на Иллариона, не понимая, что ей делать, то ли закатить истерику, то ли лежать смирно и ждать, пока все образуется.

— Оденься и выходи из комнаты. Ты арестован, — важно сказал Илларион и обратился к девушке. — Он серьезный преступник, мадемуазель.

Девушка начала плакать от страха. Илларион поморщился, уж если он что-то не любил, так это женские слезы. Забродов терялся и не знал, как ему быть. С одной стороны, ему становилось неловко, но с другой стороны, он испытывал раздражение.

Угрюмый Габиб натянул джинсы и надел майку, подняв руки, вышел из комнаты. Забродов показал глазами на туалет и ванную. Габиб помотал головой.

— Пошевеливайся, урод! — прикрикнул Забродов на Габиба и втолкнул его в зал к остальным азербайджанским главарям. — Это у вас что, кружок по интересам?

— Интересы у них специфические, — ухмыльнулся Сорокин. — Незарегистрированное оружие, я в этом стопроцентно уверен, и еще травка. Уголовное дело можно считать возбужденным.

— У тебя будут серьезные проблемы, придурок, — процедил среднего роста азербайджанец, блеснув золотой коронкой.

— Не будь кретином, — посоветовал Забродов. — У тебя они уже появились. А если ты этого не понял, то я могу тебе объяснить.

И он угрожающе поднял пистолет, как будто прицеливался. Сорокин смотрел на Забродова, ожидая дальнейших команд.

Илларион раздумывал: «В ментовку мы их точно не повезем. Сорокина по голове не погладят, если узнают, каким способом он повышает статистику раскрываемости преступлений. Габиба отдельно не уведешь, так мы его подставим и потом найдем его труп на следующий день в каком-нибудь мусорном ящике, если его не закопают в лесу или не утопят в реке. Остается очень простой вариант. Вырубить троих ненужных свидетелей и ту девушку, чтобы поговорить с Габибом».

— Я сейчас, — сказал Илларион удивленному Сорокину и вышел из зала.

Девушка, по всей видимости, находилась в состоянии ступора, так как она все еще лежала на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела перед собой пустым взглядом. При появлении Забродова она вздрогнула. Он, чтобы не поднимать лишних криков и визгов, броском упал на кровать, зажал ей рот рукой и надавил на несколько точек на шее, после чего девушка, словно под воздействием снотворного, тут же заснула.

С главарями покончили так же быстро. Для этого их пришлось поодиночке выводить на кухню.

Забродов допрашивал Габиба в зале. Сорокин дежурил на кухне, чтобы азербайджанцы не очнулись раньше времени.

Посреди комнаты Забродов поставил два стула, отставив журнальный столик в сторону. В пепельнице все еще дымился косяк, который Забродов притушил, чтобы сладковатый дым не лез в ноздри.

— Габиб, на этот раз мне бы хотелось услышать правду.

— Армяне затевают какое-то крупное дело. Они работают на мафию за пределами Москвы. Азербайджанцы хотят получить свою долю. То, что утворили армяшки, было намеком, что нужно делиться.

— Делиться чем?

— Я этого не знаю. Это знают главари. Вот почему мне нужна услуга, чтобы я поднялся.

— Как насчет отрезанной конечности?

— Я не знаю, — решительно сказал Габиб.

Илларион, внимательно посмотрев на Габиба, поверил ему. И вправду, откуда ему все знать, если он пока в азербайджанской банде никто? Так, скорее перспективный, подающий надежды. И вряд ли ему будут доверять строго секретную информацию. Никто не хочет ставить себе капкан.

— Ты пойми, Габиб, мы не можем допустить мести за стрельбу на рынке. Развяжется бойня. Ты должен быть посредником в мирном процессе.

— Мира не будет, — ухмыльнулся Габиб. — Те армяшки должны заплатить за стрельбу. Это не мои правила.

— Ты знаешь, сколько людей поработало на стройплощадке?

— Я не знаю. Если начну спрашивать, то моему прикрытию конец.

— Азербайджанцы смыкают ряды. Тебе опасно оставаться.

— Я провел шесть месяцев в тюрьме и два года здесь с этими животными. Вы не можете меня вывести из игры.

— Я постараюсь тебе помочь, — пообещал Забродов.

— Избей меня.

— Это что за мазохизм? — нахмурился Илларион.

— Ты прикроешь мою шкуру. Я скажу им, что ты избил меня за то, что я тебе ничего не сказал. Это повысит мой рейтинг.

Илларион размахнулся и, стараясь бить несильно, ударил Габиба в нос, затем посильнее под левый глаз, чтобы появился фингал. После чего врезал ему еще несколько раз по лицу, чтобы появились кровоподтеки.

Габиб стойко молчал. Лицо у него сочилось кровью. Забродов чувствовал себя настоящим подонком.

Из кухни прибежал Сорокин. Его глаза округлись от изумления.

— Вот уж не думал, что ты умеешь пытать, Илларион! Да ты настоящий палач! Ты хоть понимаешь…

— Не сыпь мне соль на рану, — рявкнул Забродов, нанеся последний удар Габибу, после чего тот потерял сознание.

Поверженный Габиб лежал на ковре, раскинув руки в стороны.

— Пойдем, Сорокин. Гадостно на душе.

— За такое садят, Забродов.

— Оставь свои ментовские шуточки при себе. И без тебя паршиво, полковник.

Они вышли из квартиры, у порога которой до сих пор лежал вырубленный азербайджанец. Забродов с помощью полковника затянул тело в квартиру, после чего закрыл дверь на кнопочный замок.

Поблагодарив учеников за поддержку, Забродов остался наедине с полковником. От греха подальше Сорокин выехал из двора.

— У меня новости, Забродов.

— Это ты про погоду?

— Именно, — иронично ответил Сорокин. — Завтра ожидается похолодание, град…

— Не ерничай.

— Звонили ребята. Кажется, они вышли на этого однорукого. Черный мерседес с такими же номерами припаркован около захудалой гостиницы на севере Москвы.

— Однорукий бандит, — пробормотал Забродов. — Ну что, тряхнем стариной? Он наша путеводная звездочка. Надо брать его.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, Забродов.

В Москве снова заморосил мелкий дождь. Дул холодный ветер, и несмотря на отсутствие снега казалось, что пришла зима. Скоро начнутся заморозки, и асфальт, пешеходные дорожки покроются ледяной коркой, по которой невозможно будет ходить.

Сорокин ловко вклинился в транспортный поток, нарушив при этом несколько правил дорожного движения, на что не преминул указать ему Забродов.

— Кто бы говорил! С твоей законопослушностью в Америке три пожизненных можно получить.

— Можно подумать, что ты, полковник, чистюля. Думаю, что если хорошенько покопаться в твоей биографии, то можно обнаружить немало интересных фактов.

— Это можно расценивать как угрозу?

— Был бы человек, а уголовное дело всегда найдется, Сорокин. И тебе это знать как никому другому.

Полковник Сорокин ничего не ответил и только поддал газу. Ему уже надоело это уголовное дело и хотелось разобраться с ним поскорее. Сколько можно терпеть это напряжение? Так и недолго до того, что он сляжет, а потом, чтобы оклематься, будет ездить по больницам и санаториям.

Эдисон Багиров знал: чтобы дела шли хорошо и под ногами не путалась всякая шушера, нужно себя изначально грамотно поставить. Эдисон жил в Москве давно. Лет двадцать. Когда началась перестройка и в поисках лучшей жизни в Москву хлынули тысячи таджиков, казахов, азербайджанцев и представители прочих национальностей, поехал и он, Багиров…

Багиров спокойно ехал на своем «порше». По распорядку у него значился выходной, а это означало, что он может прошвырнуться по магазинам, чтобы обновить свой гардероб, да и прикупить пару золотых цепочек, после чего пообедает или поужинает в своем ресторане, и еще для отличного завершения дня поедет в ночной клуб, где снимет, а потом и трахнет практически за бесплатно молоденькую москвичку.

Жизнь его не была такой сладкой. По приезду в Москву Багиров на личном примере узнал, что такое голод, когда ты слоняешься, не жравши целый день, что такое беготня от ментов, которые нещадно маслают тебя дубинками, что такое холод, когда спишь в каком-то подвале, лежа на картонке и набросав на себя газет, и что такое расовая вражда, когда где ты ни появишься, сразу вызываешь ненависть. Те годы слишком хорошо отпечатались в памяти Эдисона Багирова, поэтому он и ценил свою нынешнюю жизнь, брал от нее все и вообще-то не гнушался никакими средствами, понимая, что если не заберешь свой кусок, никто тебе его не подарит.

Совесть Багирова не мучила. У него было оправдание: раз его избили какие-то русские националисты, просто так, ни за что, когда он просто шел по улице. Тогда Эдисон впервые в жизни подумал, что умирает. Он валялся на асфальте, истекая кровью в проулке. Немногочисленные прохожие шарахались и проходили мимо. А он, Эдисон, тщетно пытался подняться, понимая, что если его заберет милиция или скорая помощь, то вышвырнут его ко всем чертям из России.

И тогда он озлобился, понял, что если не начнет действовать, то его просто разорвут на куски. Оказалось, что не одного Багирова мучили подобные мысли. Он нашел своих единомышленников на рынке, где работали азербайджанские торговцы. Как водится, на рынке были и рэкетиры, которые вели свой бизнес. Эдисон за неплохую мзду пообещал своим соотечественникам, что избавит их от рэкета и наездов. Со своим первым делом он справился успешно. Вооружившись ржавой арматурой, он и еще четверо знакомых до смерти забили троих рэкетиров на устрашение другим. После этого случая Багирова начали уважать и бояться, и он, чтобы не отойти в лучший мир, вскорости обзавелся оружием. Со временем Багиров, обросши огромным числом соплеменников, также недовольных притеснениями со стороны коренного населения, организовал сильную бригаду. Через кооператив взял под свой контроль торговлю фруктами и цветами, вытеснил из рынков прибалтов и украинцев, держал Центральный, Ленинградский и Черемушкинский рынки, вышел на связь с преступными группировками из Турции, Пакистана и Ирака, специализируясь на торговле валютой и наркотиками. Правда, не все складывалось так гладко, как того хотелось бы. Случались и промахи, и довелось пропустить парочку серьезных ударов, когда однажды менты погромили его торговые точки в ходе спецоперации. Он, как руководитель азербайджанского землячества в Москве, на встречах с представителями власти высказал ряд претензий. Представители грузинской и армянской общин позорно молчали. Понятно, что менты их почти не тронули, но могли бы вступиться хотя бы в знак солидарности. Тогда еще министр внутренних дел Азербайджана сказал, что рейды московского ОМОНа могут спровоцировать «вспышки народного гнева» против многочисленного русскоязычного населения Баку.

Ничего, Багиров оправился и от этого удара. Конкуренты хотели подкосить ему бизнес, но у них ничего не получилось. Эдисон завязал контакты среди азербайджанских коммерсантов и организовал торговлю икрой и рыбой ценных пород с азербайджанского побережья Каспийского моря.

Когда начались наезды со стороны русских и чеченцев, Багиров ответил жестко. На каждое убийство азербайджанца он отвечал десятью убийствами, его бригада, впоследствии ставшая организованной преступной группировкой, расстреливала и убивала всех, кто только набирался смелости стать у Багирова на дороге. Он снискал себе уважение в криминальных кругах Москвы, и с его мнением вынуждены были считаться. Благодаря своему авторитету Багиров получил контроль над общаком и мог распоряжаться крупными суммами денег. Нетрудно догадаться, что львиную часть прибыли приносила наркоторговля, а остальные бизнесы шли в дополнение, но Эдисон, памятуя голодное прошлое, когда он чуть ли не нищенствовал, не гнушался любой возможностью заработать. У него было чутье на дело, на деньги.

Сейчас ему было около пятидесяти, и он мог немного расслабиться, расквитаться с теми годами, когда ему с утра до ночи приходилось работать, выискивать какие-то возможности и, всякий раз ввязываясь в какую-нибудь крупную аферу, рисковать своей шкурой и всем имеющимся. Как человек предусмотрительный, он легализовал свой бизнес, носил костюм, ел в дорогих ресторанах и, в общем, вел образ жизни респектабельного человека, заработавшего на свой кусок хлеба. Да и времена теперь были другие. Накопленные средства, чтобы избежать ненужных проблем, он перевел в оффшорную зону. Всякое случается, кто его знает, может, он, Багиров, теперь влиятельный коммерсант, ходит под бдительным оком ФСБ. Он давно усвоил: для того чтобы не проиграть, нужно быть всегда настороже. Возможно, вследствие таких принципов в свои годы Багиров не имел семьи и друзей. В его бизнесе было опасно к кому-то привязываться. В криминальном мире не гнушаются убивать близких, чтобы заставить принять нужное решение, а он, Багиров, не хочет становиться заложником такой ситуации. Багиров предпочитал питаться в ресторанах своих соотечественников, вернее сказать, подчиненных авторитетов. Кто его знает, может, в чужих ресторанах его отравят. Он был вынужден самостоятельно заботиться о своей безопасности. Естественно, ему это не нравилось, потому что думать приходилось много и напряженно, но, с другой стороны, он не собирался и не хотел умирать и поэтому менял машины, охранников, телефонные номера, а свои намерения держал при себе, не доверяя никому, даже помощникам. Он догадывался, что его ненавидят, и поэтому вел себя жестко и бескомпромиссно, исходя из принципа, что пускай его лучше боятся и уважают, чем когда-нибудь воткнут нож в спину из-за его малодушия.

Несмотря на то что Багиров жил в Москве вот уже двадцать лет, он все никак не мог привыкнуть к дикому холоду, который начинался тут с ранней осени и заканчивался поздней весной. Лето и вовсе казалось недостижимой мечтой, каким-то мимолетным сном. Больше всего мерзли лицо и уши, поэтому, когда терпеть это надоело, Багиров отпустил бороду. Но и тут возникли свои неудобства. Каждый мент считал своим долгом спросить паспорт и допытывался по поводу временной регистрации. Багирову хотелось плюнуть в эти тупые рожи, но он сдерживался, понимая, что эти идиоты в форме не достойны даже его дорогих ботинок. Его утешал тот факт, что он, Багиров, вопреки этим дуракам со своей законностью и правопорядком, утвердился в Москве, показал свою силу и в целом состоялся. Он не хотел быть пешкой даже в трудные времена, считая, что нет резона ехать в Москву для того, чтобы подметать там улицы или быть каким-нибудь торгашом или кассиром местного разлива. Нет, не для того он сюда приехал…

Багиров поддал газу, и его «порше», взревев двигателем на светофоре, стремительно вырвался вперед, оставив далеко позади замызганный «жигуленок» и старенький «мерседес». По дороге он собирался заскочить домой, чтобы взять кое-какие документы и поехать на встречу. Из родного Баку предлагали организовать поставку нефтепродуктов, и ему, человеку обладающему широким спектром связей, требовалось провести некоторые операции так, чтобы ни один мент не подкопался. Он мог заработать хорошие деньги, да и чего отказывать землякам, если, по сути, только и надо, что сделать пару звонков и встретиться с нужными людьми.

Пошел первый снег. Снежинки медленно падали на капот и таяли. Эдисон Багиров нахмурился и закурил. Снежинки были для него предвестниками плохой погоды.

Одной рукой он держал руль, второй стряхивал пепел, машинально глядя вперед. Снежинки все падали и падали, словно назло…

Эдисон давно мог приобрести себе элитный особняк где-нибудь в Центральном округе Москвы, но он не хотел выпячиваться и поэтому по-прежнему жил в Южном округе, где давно приобрел двухкомнатную квартиру, да и в целях собственной безопасности это было разумно. Пускай дом был и стареньким, но свое жилье Багиров обставил как следует, с настоящей восточной роскошью. Соседи и не подозревали, что за обыкновенной железной дверью существует дворец, где все предметы обихода золотые, начиная с унитаза и заканчивая ножами и вилками…

Оставив машину на платной автостоянке, Эдисон пешком поднялся на шестой этаж, достал из кармана ключи и отключил «таблеткой» сигнализацию.

Каких-то наркотиков, оружия и крупных сумм денег он в квартире не хранил, но все равно хотел обезопаситься от воришек. И это хорошо еще, если заберутся обыкновенные воришки, а вдруг оставят прослушивающее устройство или будут поджидать его внутри.

На памяти Эдисона было несколько покушений. Многим он сидел занозой в одном месте, его ненавидели и завидовали, и поэтому хотели его убрать и поделить между собой кусок его пирога.

Открыв дверь, он собирался зажечь свет, как внезапно чья-то рука взяла его за шиворот и толкнула вперед, да так сильно, что он тут же упал. Дверь закрылась, и Эдисон оказался в полной темноте. Его охватил панический страх. Никогда еще такого с ним не случалось. Но правильно говорят, что когда-нибудь все случается с нами впервые.

Первым делом Эдисон потянулся за пистолетом, который, как он понял в это мгновение, забыл в машине, но его руку предусмотрительно перехватили и так сильно сжали, что у Багирова искры полетели из глаз, и он едва не завыл от боли.

Незнакомец никуда не торопился и за все время не проронил ни одного слова. Он нелюбезно уперся Багирову коленом в спину и связал его запястья веревкой.

Эдисон подумал, что сейчас его начнут пытать, он и сам не раз пользовался этим приемом и поэтому прекрасно знал, как это неприятно.

— Говори, чего ты хочешь! — заговорил Багиров, приходя в себя.

На ходу он сортировал мысли в своем помутившемся сознании, пытаясь понять, кто его мог подставить и кинуть. В последнее время он ни с кем не конфликтовал. Неужели это сведение старых счетов? Кому он когда-то навредил?

Эдисон понял, что это не киллер, иначе он давно был бы убит. Киллеры так не церемонятся со своими жертвами. Или он вначале хочет узнать всю необходимую информацию, а уже потом убрать его, Эдисона, как ненужный мешок с дерьмом? Багиров не понимал, как он мог попасться, когда вроде бы все просчитал. Он мог бы ездить с охраной, но Эдисон отогнал эту мысль в самом начале своей «карьеры», так как среди охранников часто встречаются предатели, которые впоследствии тебя и убивают, пользуясь неожиданной ситуацией и твоей беспомощностью, потому что в той или иной степени ты доверяешь охранникам. Ты не можешь им не доверять.

— Кто ты такой? — спросил Багиров уже окрепшим голосом.

— Может, тебе паспорт показать? — сказал насмешливый голос.

— Убери колено. Больно.

Багиров пытался разглядеть незнакомца, но ему это не удавалось, так как он лежал на полу, уткнувшись носом в пыльную дорожку, чувствуя только, как больно врезается в спину колено. Он попытался повернуть голову.

— Осторожнее, Эдисон, не дай бог свернешь шею, то потом еще скажут, что это я сделал.

— На кого работаешь?

— Индивидуальный предприниматель.

— Не гони, мудак!

В следующую минуту Эдисон понял, что погорячился, так как незнакомец ребром ладони резко ударил его по шее.

— Если будешь хорошим мальчиком и расскажешь мне все что надо, я оставлю тебя в покое. Начнешь сопротивляться — пеняй на себя. Я дам тебе минутку подумать, а то скажешь потом, что, мол, тебя лишили выбора.

Эдисон смекнул, что положение его гиблое, и что лучше рискнуть и сказать, что хочет этот придурок, чем сдохнуть.

— Ну, — неохотно выдавил Эдисон. — Чего надо?

— Кто играл в ножички на стройке?

— Не понял, на какой стройке?

— Повторяю еще раз: кто зарезал, как свиней, одиннадцать армян, а двенадцатому отрубил руку? Или ты здесь ни причем?

— Это местные разборки…

— Это мы уже слышали, — сказал незнакомец и разочарованно вздохнул. — Не хочется, а придется.

И Эдисон почувствовал, как чужой ботинок оказался у него на шее и начал давить не хуже пресса.

— Стой! Стой!

— О как! Вернулась память?

— Я могу выдать их!

— Вот это уже другой разговор.

Незнакомец убрал ботинок с шеи Эдисона, и тот сразу же потер ее руками. Багиров понимал, что сопротивляться не имеет смысла. Даже если предположить, что он ударит незнакомца и попытается добраться до спальни, где в тумбочке лежит пистолет, то этот тип гораздо раньше выпустит в него парочку пуль. Предположения Багирова тут же подтвердились, так как вместо ботинка в его шею уперся холодный ствол пистолета.

— Я понимаю, что тебе очень неприятно, так что давай закончим разговор побыстрее. Почему ты убил людей на стройке?

— Я не убивал. Армяшки затевают что-то крупное. Я пока не знаю всех подробностей. Мне известно, что армяне наехали на нас. Босс был в бешенстве.

— Кто приказал им это сделать?

— Назим Аскеров. Он сказал, что мы предупредим армяшек. Замочим всех на стройке.

— Там был один чиновник Сукиасян. Почему вы отрубили ему руку?

— Это предупреждение.

— Тебе знаком Орбели?

Багиров слышал об этом армянском бизнесмене, который жаден не по карману. Эдисон сам бы разобрался с ним, но не мог, так как, по слухам, у Орбели была солидная крыша во властных структурах, он был связан с некоторыми преступными группировками.

— Нет. Не знаю его.

Незнакомец устало вздохнул и наконец-то — к явному облегчению Багирова — убрал пистолет.

— Ладно, не дергайся. Предупреждаю на будущее: больше никаких армянских трупов. Иначе сам поедешь в морг. Ты все понял?

Багиров, нервно сглотнув, кивнул. Незнакомец, тихо скрипнув дверью, ушел, а Багиров все еще долго лежал на ковровой дорожке, не в силах подняться. С этого момента он решил ходить только с охраной.

Если бы Георгий Сукиасян догадывался, каким адом обернется для него эта встреча, он послал бы куда подальше и Орбели, и всех тех, кто затянул его в эту кашу. Ему все равно, кто они такие, но так обращаться с собой он никому не позволит.

Он очнулся, лежа на столе. Пахло кровью и еще чем-то гадостным. Чем именно, он разобрать не мог. Губы его пересохли и чуть ли не склеились от жажды. Лежа в кромешной тьме, он не сразу сообразил, где находится. Пошевелившись, он ощутил адскую боль и закричал.

И тут к нему вернулась память. Он вспомнил, как резко открылась дверь, вбежали налетчики и набросились с ножами на рабочих, как он сидел в углу, парализованный страхом, как его взяли за шиворот, словно пугливого котенка, и положили на стол.

Снаружи шел сильный ливень. Дождь яростно барабанил о жестяную крышу барака.

Сукиасян осторожно попытался подняться. Он чувствовал свои ноги, боль в животе, шею, но что-то странное происходило с рукой. С правой рукой. Сукиасян левой рукой попробовал коснуться правой, но вместо этого коснулся грубо обрезанного рукава пальто.

Его обуял страх. Он снова закричал, сколько было сил в легких, кое-как сполз со стола и тут же споткнулся обо что-то тяжелое и мягкое. Согнувшись, Сукиасян разглядел, что под ногами лежит чье-то тело.

Ему тяжело было свыкнуться с мыслью, что он потерял руку, но еще более страшной была мысль о том, что, если он замешкается, его заберут менты, и тогда он точно не жилец. Орбели избавится от него как от ненужного предмета.

Сукиасян то и дело натыкался в темноте на трупы. Шаря левой рукой, он пытался найти деньги и весь извозился в крови. Он ползал на коленях и искал этот чертов пакет, но его нигде не было. Вот-вот приедет милиция. Нет, конечно, он мог бы задержаться, но что тогда получится?

Мобильный телефон, к счастью, оставался в кармане, поэтому Сукиасян сразу же позвонил шоферу. О том, чтобы вызвать такси или поймать попутку и речи не могло быть. Его в таком виде запомнит любая собака. Ну, ничего, он оклемается, выживет назло этим ублюдкам, а потом узнает, кто это сделал и собственноручно отрежет этому подонку голову.

Шофер пообещал скоро приехать. Сукиасян открыл дверь барака, неуверенно толкнув ее от себя, споткнулся на пороге и упал в грязь. Адски ныла рука. Сукиасян, сам того не заметив, начал бредить. Он шевелил губами, лежа в грязи, и, кажется, у него начались зрительные галлюцинации.

Шофер, увидев Сукиасяна в таком состоянии, по-идиотски предложил ехать в больницу, на что Сукиасян послал его на три буквы и потребовал аптечку. Шофер пыхтел от волнения, так как, наверное, впервые оказывал первую помощь. Сукиасян болезненно морщился и громко матерился, пока шофер обрабатывал ему рану и наконец кое-как обмотал обрубок руки бинтом.

На лбу у Сукиасяна выступили мелкие бисеринки пота. Он страшно вспотел, его била дрожь, и к тому же на него навалилась сильная слабость. Сукиасян подумал, что это все от потери крови, и приказал себе держаться до последнего.

Шофер отвез его в гостиницу. Там Сукиасяну не задавали лишних вопросов, благо шофер дал свой серый плащ, под которым не было видно обрубка. Сдерживаясь на рецепции, чтобы не выдать своих ощущений, Сукиасян плашмя рухнул на кровать в номере, забыв о руке, и от резкой боли снова потерял сознание.

Сукиасян тупо лежал на кровати до самого утра, пытаясь заснуть, но у него ничего не получалось. Мешала боль и мысли в голове. Сукиасян знал, что Орбели просто так его не оставит, не войдет в его положение и не простит потерю денег, а, скорее, наоборот, потребует вернуть эти двести штук. Где Сукиасяну их взять? Он не сомневался, что кто-нибудь уже сообщил о случившемся в ментовку, а те все обыскали. И, понятное дело, забрали деньги как улики.

В номере было темно. Жалобно скрипел матрас, когда Сукиасян беспокойно ворочался. В этом дешевом грязном клоповнике он чувствовал себя в безопасности. Никто не будет его здесь искать, разве что Орбели, которому уже наверняка все доложил этот туповатый шофер.

Сукиасяну, пережившему такую экзекуцию было уже все равно, что с ним станется. Что может быть хуже того, что с ним уже случилось?..

Георгий провалялся так несколько дней, не вставая с кровати. Он выходил из номера только в случае крайней необходимости, а чтобы не вызывать чьих-то подозрений, сделал для руки перевязь, будто он ее сломал.

Ему надо было выиграть время. Отлежаться, отоспаться, да все, что угодно, лишь бы рука пришла в более-менее пригодное состояние, тогда он попытается достать эти деньги через армянское посольство в Москве. Менты его не тронут, все-таки у него дипломатический иммунитет, а если и попробуют, то их быстро задвинут на место. Ни Орбели, ни другим высшим чиновникам не хочется, чтобы эта история имела продолжение и стала достоянием общественности. Наоборот, они сделают все что угодно, только бы замять это дело.

Сукиасян все размышлял о деньгах и о своем будущем, как в дверь постучали. Вначале он лежал тихо и думал не открывать, но потом сообразил, что это может быть администратор, и если он не откроет, тот, чего доброго, встревожится и вызовет ментов. Нет, такие перспективы Сукиасяна не радовали, поэтому он неохотно поднялся с постели и открыл дверь.

Высокий и рослый незнакомец, одетый в обыкновенные синие джинсы и темно-серую куртку, вошел без всяких церемоний, словно проживал здесь целую неделю. Сукиасян подумал, что этот человек мог прийти сюда только от Орбели, напрягся и приготовился к самому худшему.

Незнакомец внимательно посмотрел на Сукиасяна и остановился взглядом на правом рукаве плаща, из-под которого сиротливо выглядывал обрубок.

— Ого! Только не говорите мне, что это бытовая травма.

— Оставьте меня в покое и убирайтесь отсюда. У меня дипломатический иммунитет, — Георгий понял, что незнакомец пришел не от Орбели.

— Вам нужно в больницу. У меня с собой нет даже зеленки.

Тут у незнакомца зазвонил мобильный телефон.

— Я не знаю, где он. Он не пришел на встречу, — отрывисто сказал незнакомец. — Между прочим, это твоя забота. Я не его мама…

Сукиасян беспокойно скользил взглядом по незнакомцу. Откуда он вообще взялся? Он мент? Из ФСБ? Черт дери этих собак! Был бы у меня пистолет, я бы быстро его выставил.

Завершив разговор, незнакомец пристально посмотрел на Сукиасяна:

— Я хотел обсудить с вами одну очень интересную тему.

Сукиасян не знал, как реагировать. С одной стороны, незнакомец говорил вежливо и вроде бы ненавязчиво, но само его появление говорило о том, что этот незнакомец пришел именно за ним, и ничего хорошего ждать не приходилось.

— Вы не имеете права меня шантажировать и тем более допрашивать. Покажите удостоверения.

— У меня есть настойчивость, — широко улыбнулся незнакомец. — Это, знаете ли, в иных случаях значит побольше удостоверения. К тому же в ваших интересах сотрудничать со мной. Вы можете пролить свет на это преступление, и я гарантирую вам защиту. Или вы хотите, чтобы в следующий раз отрубили вашу голову?

— Почему я должен вам верить?

— У вас нет иного выбора. Судите сами, если бы я хотел с вами что-то сделать, то вряд ли сейчас с вами любезничал. Вы сами не понимаете, во что ввязались. Сейчас идет крупная игра, в которой вы всего лишь пешка.

— Я не буду с вами разговаривать. Все вопросы к моему адвокату.

— Ваш выбор, — пожал плечами незнакомец. — Я не буду настаивать, но знай, если бы не ваш дипломатический иммунитет, сознались бы во всем как миленький.

Сказав это, незнакомец круто повернулся и, не проронив больше ни слова, вышел за дверь, оставив Сукиасяна в тягостных раздумьях.

Георгий дрожащими руками ослабил воротник рубашки. Черт знает что происходит! И самое главное, нет никаких гарантий, что он останется живым. Сукиасян подумал, что оказался между двумя жерновами: перетрут на мелкие крошки и не заметят. Надо было сразу отказаться от участия в этой авантюре.

Нервно расхаживая по номеру, он периодически болезненно морщился и боязливо поглядывал на свою руку. К счастью, удалось остановить воспалительный процесс, и гангрена не намечалась.

«Нужно убираться отсюда как можно скорее, — подумал Сукиасян. — Неважно куда, только бы уехать из Москвы. Если я не успею, то меня уберут. Я не удивлюсь, если Орбели наймет киллера, ему ведь необходимо, чтобы я молчал, а теперь он во мне не уверен, потому что я залег на дно, да и деньги пропали. Вначале пойду в посольство, чтобы вернуть деньги, а потом в аэропорт — улечу отсюда первым же рейсом. Мне нельзя больше оставаться в этом номере. Неизвестно, кто зайдет сюда следующим».

Сукиасян торопливо собрал немногочисленные вещи в спортивную сумку и вышел из номера.

Илларион еще сладко дремал, когда раздался звонок. На сон он имел полное право, так как до рассвета еще было далеко, и на небе серебристым светом сияла холодная луна. Спросонья Забродову показалось, что это сработал будильник в мобильном телефоне, и, пошарив рукой, он хотел отшвырнуть его куда подальше, как делал и ранее, в особенности после встреч с Сорокиным или Федоровым, когда за разговорами доводилось выпить не одну бутылку коньяка. Но сотовый телефон молчал, и тогда Забродов вскочил как по тревоге.

Подбежав к надрывавшемуся надоедливой трелью телефону, он снял трубку.

— Где Ильгар? — без всяких приветствий строго спросил голос.

— Откуда я знаю? Я же не его мама, — пожал плечами Забродов, узнав недружелюбный голос Борынца.

Илларион сонно зевнул, прикрыв рот ладонью, и посмотрел на командирские часы, лежавшие на тумбочке в коридоре.

— Он хрен знает где вот уже тридцать шесть часов! Ты все похерил! — шипел, как змея, Борынец.

— Может, он проводит время с какой-нибудь дамой?

— Ильгар говорил мне, что у него проблемы. Он не пришел на встречу.

— Не исключено, что он попал в следующий раунд взаимной мести.

— Очень весело, Забродов! Учти, что если Ильгар все еще в игре, ты должен отчитаться передо мной обо всех с ним контактах, — Борынец повесил трубку.

Забродов не любил, когда с ним разговаривали таким приказным тоном, всячески показывая свое пренебрежение, дескать, он, Илларион, жалкая мошка.

«Если Борынец возомнил, что он Бог, только потому, что служит в ФСБ, — подумал Илларион, в задумчивости вслушиваясь в мерный ход настенных часов, — то он глубоко ошибается. Неизвестно, куда делся этот Ильгар. Вроде, я достаточно неплохо поработал, разукрасил его так, что мать родная не узнает, и по идее он должен быть у них героем. Или это их не впечатлило, и они порубили его на куски, как и тех армян на стройке, а тело скинули в Москву-реку на прокорм ракам?»

Забродов оделся не включая света, проверил на всякий случай, застегнул ли ширинку, взял с собой пистолет и ключи от машины. Посмотрев в глазок, он убедился, что на лестничной площадке его никто не поджидает с ножом или куском арматуры, и после этого покинул квартиру.

Он решил ехать к армянам. Единственное, что его немного беспокоило, — это мысль, что пока он не подобрал нужных средств воздействия. Хотя есть один вариант. Он, как человек благородный, может сообщить им имена убийц, которые устроили резню на стройке, и армяне отомстят за своих в тюрьме, а взамен на это узнать, кто устроил пальбу, и попробовать прояснить ситуацию с Габибом. Не исключено, что он стал жертвой мести со стороны армян.

Выйдя из подъезда, Забродов, однако, не торопился сесть в машину. Несмотря на внешнюю кажущуюся суровость, Илларион был человеком добродушным и всегда готовым прийти на помощь, а что касается звездного неба, то он всегда любил на него посмотреть.

Неспешно выкурив сигарету, Забродов аккуратно притушил окурок и бросил его в мусорный контейнер. Отключив сигнализацию, он сел в свой любимый «бьюик», завел двигатель и подождал несколько минут, прежде чем тот прогреется.

«Пускай армянские бандиты переживают сейчас не лучшие времена, после того, как перегрызлись между собой и часть их лидеров погибла от пули киллеров, — Илларион включил радио, — тем не менее, они до сих пор представляют собой значительную угрозу любому мирному гражданину Москвы. По старинке угоняют машины, торгуют наркотиками, разворовывают государственное имущество. Хлынуло их сюда порядком в девяностые годы. Кто его знает, правда это или нет, но сто пятьдесят тысяч армян — цифра внушительная. За это время они обросли здесь неплохими связями, которым можно только позавидовать».

Илларион медленно и осторожно выехал из двора, памятуя, как в прошлый раз едва не оставил в выбоине переднее колесо. Знаете ли, это совсем не смешно, когда приходится ехать в автосервис. Осмотрев яму в этот раз, Забродов был убежден, что ее сделали, скорее всего, жильцы из двора, которые ненавидят, когда автотранспорт оставляют под их окнами, и не дай бог у какой-нибудь машины ночью сработает сигнализация.

«Есть же такие нервные люди на этом свете, — подумал Забродов. — Все им не так. Начнет ремонт сосед делать, так они со всех инстанций бумажки принесут, чтобы немедленно прекратили. Помню, и у меня была такая соседка».

Ночью движение по Москве успокаивалось. Конечно, на некоторых особо крупных магистралях продолжались пробки, но в целом трафик становился менее интенсивным, и Забродов не беспокоился за свой «бьюик». Он-то умел водить машину, да и ездил, как полагается, в отличие от этих сливок общества, которые наводнили дороги Москвы своими дорогущими авто, не понимая, что даже дорогая машина сама не катится, ей нужно умелое управление.

По дороге Забродов размышлял, к кому лучше ехать. Он отлично знал, что у армян есть свои опорные точки в любом из округов столицы, и что укоренились они здесь неплохо, но он не хотел размениваться по мелочам: его смущал эффект испорченного телефона. Зачем передавать информацию через кого-то, если можно передать самому главному? А данные о том, что взяты трое убийц его людей, безусловно, очень интересны. Еще более интересны фамилии этих несчастных. Забродов не сомневался, что армяне поквитаются с убийцами точно так же зверски, но бывает так, что сложившиеся обстоятельства и цели требуют жертв, как бы печально это ни звучало. Илларион успокоил себя тем, что, в конце концов, дорога у бандитов одна, а его обязанность — уберечь общество от еще большей опасности…

Забродов остановил машину около шлагбаума. В будке пропускного пункта сидел заспанный охранник, читая то ли какую-то книгу, то ли журнал.

— Открывай врата! — весело сказал Забродов.

— Пропуск, — угрюмо ответил охранник.

— Да у тебя, братка ты мой, косоглазие, — произнес Илларион, резким ударом усыпив охранника.

У него не было настроения и времени, чтобы обмениваться шутками и объяснять, что он здесь делает. Забродов уже давно убедился, что лучше всего самообслуживание. Никто не сделает лучше, чем ты сам. Илларион нажал на кнопку, и шлагбаум поднялся. Сев в «бьюик», Илларион заехал во двор элитного дома. У подъездов стояли дорогие автомобили. Забродов, нисколько не тушуясь, занял свободное место на парковке, заглушил двигатель и лишний раз проверил заряжен ли пистолет.

Человек, к которому собирался заглянуть в гости Забродов, давно был с ним знаком. Знакомство состоялось не при самых приятных обстоятельствах. Забродову тогда удалось перекрыть крупный канал поставки наркотиков, и этот армянин по кличке Боцман оказался под подозрением. Обыск, проведенный у него в загородном доме, еще больше укрепил стражей правопорядка в мысли, что наркотики — это его бизнес.

Однако вскоре выяснилось, что перекрытый канал — всего лишь ручеек, и ради того, чтобы прикрыть больший наркотрафик, пришлось устроить Боцману освобождение от уголовной ответственности.

Дружбы с Боцманом Илларион не водил, да и давненько с ним не виделся, но, тем не менее, в лицо они друг друга помнили.

Вскоре обнаружилось следующее препятствие на пути к Боцману, более серьезное, чем вырубленный охранник. Консьержем оказался нервный старик в очках в роговой оправе. Старческая бессонница делала из него практически идеального сторожа. Увидев Забродова, вежливо стучащегося в дверь, он всколыхнулся.

— Доброй ночи!

— Вы к кому? — нахмурился старик.

Забродов не расслышал, чего хочет консьерж, и снова постучал в дверь.

Консьерж открыл дверь, впрочем, не настолько широко, чтобы Забродов мог пройти. В качестве самообороны он держал в руке газовый баллончик, готовый распылить его в лицо Забродову при первой же угрозе.

— Я к Гарику Броевичу, — как можно дружелюбнее улыбнулся Илларион. — Мы с ним вместе служили. Можно сказать, боевые товарищи. Я давненько к нему не заглядывал, вот решил навестить, сюрприз сделать.

— В три часа ночи добрые люди сюрпризы не делают, — проворчал старик, внимательно оглядывая Забродова. — С виду вы и впрямь военный.

— Было дело, теперь на пенсии, — кивнул Илларион. — Я сам нездешний, проездом. Раскопал через былых сослуживцев адрес Гарика, знаю улицу, подъезд, а квартиру не сказали. Думаю, что теперь делать. У меня поезд утречком в Киев отходит.

— Так вы из Киева? — неожиданно обрадовался консьерж. — Что ж вы сразу не сказали.

И он, тут же позабыв о всякой осторожности и безопасности, от радости, что встретил земляка, не откладывая в долгий ящик хорошенько загрузил Иллариона ворохом подробностей, начиная с того, как в детстве жил в деревне, как пришлось переехать к поганым москалям, и что теперь в стране полная разруха, тогда как в советские времена был образцовый порядок.

Забродов рассеянно слушал старика, у которого, по всей видимости, начался приступ словесного недержания.

— Садись, сынок, выпьем с тобой по сто грамм за будущее Украины. Мы, ничего, прорвемся. Вон, скоро в Европе будем.

Политические веяния в речи старика не очень-то импонировали Иллариону. Все-таки он коренной москвич.

Старик уже извлек из пакета бутылку водки и достал два пластиковых стаканчика, но Илларион остановил его жестом руки.

— Я бы с радостью, да вот уже второй год как зашился. Жена все пилила, хватит да хватит.

— Ничего, от одной рюмки еще никто не умирал, — настаивал старик. — Это все брехня врачей. Выпейте, ничего с вами не станет.

Старик так настаивал, что Забродову пришлось пригубить водки из стаканчика.

— Как в Киеве будете, передайте весточку, — не унимался консьерж. — Я сейчас сварганю письмецо.

Консьерж полез в сумку, шурша целлофановыми пакетами. Забродов внутренне напрягся. Пускай с виду старик безобидный, но мало ли что бывает. Он уже сталкивался с этим — и не раз, — когда вдруг из авосек и торбочек доставали взрывчатку или ствол и одним выстрелом в голову отправляли свою жертву на тот свет.

— Уважаемый… — начал Илларион и запнулся.

— Тарас Валерьевич, — подсказал консьерж и тут же протянул руку.

— Тарас Валерьевич, — пожал сухонькую руку Илларион, — Меня Илларионом зовут. Может, выручите меня? В какой квартире живет Гарик Броевич?

— Точно! Я ж забыл совсем, — встрепенулся старик. — Вам помощь нужна, а я тут со своими письмами… Вы извините меня, что отвлек вас, задержал.

— Да, ничего, ничего.

— Всю страну разворовали! Сволочи! Людям есть нечего, а они жируют, особняки строят. Ничего, придет время, поднимется волна народного гнева…

К счастью, Иллариону не пришлось выслушать консьержа о второй мировой революции. Тот, поискав в блокноте, определил квартиру.

— Триста шестьдесят пятая. Седьмой этаж. Выйдете из лифта и сразу налево.

— Благодарю, Тарас Валерьевич. Вы пока письмецо напишите, я передам.

Выйдя из лифта, Забродов подошел к двери общего коридора и нажал кнопку звонка. Он прислушался и чуть отошел от двери, став к ней боком. Вскоре послышался лязг открываемого замка, и зашаркали тапочки.

— Кто?

— Забродов.

Дверь отпер невысокий мужчина в шелковом халате с незатянутым поясом, так что пивной живот выдавался вперед, словно у беременной женщины. Лицо у мужчины заплыло жиром, лишь живо поблескивали глаза. На мясистых пальцах было несколько перстней.

— Чего пришел?

— Я понимаю, что нежданный гость хуже татарина, но где же армянское гостеприимство? — заметил Забродов.

— То было в прошлом.

— Прошлое не имеет никакого значения. Все что у нас есть — это только настоящее, — философски изрек Илларион, бросив взгляд на левую руку Боцмана, которую тот прятал за спиной. — Не бойся, не по твою душу пришел. Убери эту хлопушку.

— Ты волк матерый, Забродов. Откуда я знаю, что у тебя на уме? — ответил Боцман, но руку из-за спины убрал. — Не волнуйся, ствол чистый.

— Мне волноваться нечего, — сказал Забродов, бросив взгляд на «ТТ», излюбленное оружие всех киллеров. — Я слышал, твоих ребят потрепали на стройке. У меня есть кое-какие наводки.

— Если по делу, то проходи.

Гарик пропустил Забродова в общий коридор и закрыл за ним дверь. Илларион с любопытством осмотрелся. С тех времен, как он здесь был в последний раз, ничего не изменилось, разве что стены покрасили, да оштукатурили потолок.

В квартире у Гарика было уютно. Тяжелые длинные шторы закрывали окна. Горел приглушенный свет торшеров. Пахло какими-то благовониями.

Метким взглядом Забродов заметил на журнальном столике у дивана початую бутылку вина и два бокала. В пепельнице курилась слабым дымком сигара.

— Как я понимаю, мы не одни? — выразительно кашлянул Илларион.

— Ты вламываешься как всегда не вовремя.

— Извини за столь поздний час, но то, что ты сейчас услышишь, тебе понравится.

— Садись. Сейчас заварю кофе. Или коньяк?

— Кофе с коньяком. У меня бессонная ночь. Забродов с удовольствием плюхнулся на диван. Дежавю, как говорится. Кажется, и в прошлый раз, когда его брали, он тоже был с бабой. Только все произошло в самый пикантный момент. Ничего не поделаешь, пришлось вынести дверь и взять его в спальне.

— Как с потенцией, Гарик? — не преминул пошутить по этому поводу Забродов. — А то помню, в прошлый раз ты сильно перепугался.

Боцман недобро посмотрел по Иллариона.

— Молчу, молчу, — перехватил его взгляд Забродов.

Кухня примыкала к комнате, потому Илларион, сидя вполоборота, наблюдал за каждым движением Боцмана.

— Боишься, что отравлю? — хрипло засмеялся тот, почувствовав на себе взгляд Забродова.

— Кто тебя знает. Многие не побрезгуют меня отравить. Ничего не поделаешь, служба такая.

— А все-таки зря ты тогда отказался, — серьезно сказал Гарик, внимательно глядя на Забродова. — Мог бы согласиться. Ты хорошо меня знаешь, я бы выполнил свое обещание, и сейчас был бы у тебя счет в банке на пару лимонов и жил бы ты не в этой грязной дыре, а где-нибудь в Швейцарии.

— Чем бы я там занимался? — усмехнулся Забродов. — Разводил овец на альпийских лугах и делал сыр? Не в деньгах счастье, Боцман. Тем более, в таких.

— Деньги не пахнут, — Гарик поставил на стол поднос с двумя чашками, где дымился ароматный кофе. Плеснул Забродову в чашку коньяк, сам взял сигару и уселся рядом на диван.

— Слыхал про Эдисона Багирова?

— Ну, — Гарик недоверчиво покосился на Забродова, словно усматривал в этом какой-то подвох.

— А потом кто-то пострелял на рынке продавцов азеров. Погибло много гражданских. Твоя работа, Гарик?

— Ты думаешь, что я шестерка?

Забродов поморщился.

— Подумай логически. Вначале резня на стройке, потом стрельба на рынке. Улавливаешь?

— К чему ты клонишь? — Гарик отхлебнул кофе и закашлялся.

Илларион похлопал его по спине, сдерживаясь. Раз было он пошутил над Сорокиным, хлопнул того так, что полковник отлеживался пару деньков и, конечно же, не оценил его юмор.

— Мне нужны имена тех, кто поработал на рынке. Я сдам их ментам, взамен ты получишь азеров, которые порезали ваших на стройке. Честный обмен.

Гарик замолчал, по всей видимости, напряженно обдумывая предложение Забродова и выгадывая для себя наилучший вариант.

— Какие гарантии, что ты меня не обманешь? Я не буду базарить с азерами до тех пор, пока они не разберутся со своим стукачом.

«Откуда он пронюхал про Ильгара? — обеспокоенно подумал Забродов, внешне оставаясь невозмутимым. — Может, Борынец подставил Ильгара, а потом, чтобы обеспечить свое алиби, позвонил мне и вылил на меня свои помои? Или Ильгар прокололся? Я должен это выяснить, иначе все может пойти наперекосяк».

— Я тебя обманул хоть раз? По-моему, нет, иначе ты мотал бы сейчас свой срок.

— Вышел бы и без твоей помощи, — угрюмо пробормотал Гарик.

Забродов прихлебнул крепкий кофе и почувствовал, как по всему телу разливается приятное тепло.

— С ними и базарить не надо. Я все устрою. Отпустим двух азеров под подписку о невыезде и сообщим тебе, где их встретить, взамен ты дашь мне имена своих стрелков.

Гарик молча допил кофе, и когда Забродов уже собрался уходить, внезапно согласился.

«Что ж, порадую Сорокина, — подумал Илларион. — Пусть придумает что-нибудь, чтобы отпустить тех головорезов из следственного изолятора. Зато одним выстрелом убили двух зайцев. Два дела сразу закрыты».

Обменявшись информацией с Гариком, Забродов, насвистывая веселый мотив, сел в лифт и спустился на первый этаж, где его нетерпеливо поджидал дотошный консьерж.

Тарас Валерьевич метнулся к нему со сложенным пополам тетрадным листком и пламенной речью. Помимо этого, он в качестве благодарности за выполнение просьбы всучил Забродову бутылку водки, несмотря на то, что тот всячески отнекивался.

— Москалям я не помогаю, — категорично заявил старик. — А своим всегда с душой.

Поблагодарив старика, Илларион вышел во двор. Вырубленный охранник мирно почивал на посту.

Сорокин уже несколько дней не ночевал дома, увязнув в версиях и тактиках в своем кабинете. Голова шла кругом. Иногда, когда припекало со всех сторон, он чувствовал себя каким-нибудь станком, который автоматически выпускает детали. Все-таки это щекотливое дело — сажать человека в тюрьму, а начальство вечно торопит, вечно ему мало.

«Это, наверно, для того хотят выслужиться, — подумал Сорокин, — чтобы потом выбить себе золотую ванну в кабинет. Получается, что я сижу тут как пешка, сажаю в тюрьмы, главное, чтобы побольше, а им нужна эта чертова ванна, и абсолютно все равно, кого посадят и за что. Главное, чтобы не было “глухарей”».

Он раздраженно отбросил ручку в сторону. Она покатилась по столу, заваленному исписанными бумагами, и упала, ударившись о паркет. Сорокин даже не шевельнулся, сжав виски руками. Было такое ощущение, что на голову надели жестяное ведро и стучали по нему молотком.

За ночь он выпил не меньше пяти чашек кофе и выкурил полпачки сигарет и все равно не мог успокоиться, тревожась за два уголовных дела, которые нависли над ним дамокловым мечом. Над ним сейчас вообще все нависло. Жена с тещей в том числе. Они словно сговорились, почему-то решив, что Сорокин не ездит на дачу и совсем там не работает, потому что ленивый, и его отговорки по поводу занятости и начальства не принимаются, и в эти выходные он непременно должен ехать на дачу собирать яблоки. Сорокин отчаянно сопротивлялся нападкам жены и тещи. Они, объединившись, давили на полковника изо всех сил. Он и не выдержал, вдрызг разругался с тещей, следовательно, и с женой, в голове которой не укладывалось, что вообще-то сейчас Сорокин озабочен другими проблемами, нежели облагораживанием этой дачи. Он бы продал ее ко всем собакам, только бы перестала пилить жена.

И с непечатными выражениями, мысленно костеря весь свет за свою тяжкую долю, Сорокин возвращался к работе, которая имела тенденцию не то, чтобы к уменьшению, а наоборот. Полковнику часто казалось, что чем больше он работает, тем больше появляется новой работы. И несмотря на всю сложность ситуации, вне этой службы Сорокин не видел себе применения и со страхом ожидал приближения пенсии, предчувствуя, что жена с тещей на пару запилят его до смерти. Уж лучше быть на уголовном конвейере, чем каждый день выслушивать приказы жены, что пора бы посадить чеснок да собрать яблоки. В связи с этим прессингом у Сорокина иногда появлялись криминальные мысли. А что, если взять, да поджечь эту дачу, чтобы все сгорело дотла?

Сорокин вставил в рот сигарету и собрался щелкнуть зажигалкой, как дверь в его кабинет открылась и вошел начальник.

— Курим на рабочем месте? — недобро ухмыльнулся в густые усы генерал-лейтенант милиции Прохоренко.

Сорокин проворно поднялся и сунул сигарету в карман брюк.

— Никак нет.

— Как продвигается расследование?

«Нашел что спросить! Чувствует, сволочь, что никак оно не продвигается, вот и хочет меня поддеть, показать свою власть, что, дескать, я, Сорокин, столько лет работаю в органах, а все еще, по сравнению с ним, генералом, салага», — раздраженно подумал полковник.

— Я активно работаю в этом направлении, — бодро отрапортовал Сорокин, надеясь своим тоном убедить Прохоренко, что на самом деле все хорошо.

— На твоем месте я бы следил за своими выражениями, — насупился Прохоренко. — Я не знаю, чем ты тут занимаешься, но два убийства пока не раскрыты! Меня осаждает пресса! Всем нужен результат! Одному тебе, кажется, все равно! Так вот, Сорокин, помни, что если ты не раскроешь эти дела, пойдешь отсюда как миленький, по собственному желанию! Цацкаться с тобой я не собираюсь!

В общем, худшие ожидания Сорокина оправдались, и генерал-лейтенант устроил настоящий разнос, то ли стараясь унизить Сорокина, чтобы он знал свое место, то ли нарочно его подстегивая.

«Лучше бы поинтересовался, какие у меня сложности», — раздраженно подумал Сорокин.

Сорокин стоял навытяжку и нетерпеливо слушал монотонно-угрожающую речь Прохоренко.

— Даю тебе два дня на поимку убийц! Не найдешь — пеняй на себя! Я тебя, Сорокин, покрывать не буду!

Высказавшись, генерал-лейтенант круто повернулся. Сорокин вздохнул, мысленно послав его далекодалеко.

— И вот что еще, Сорокин, — Прохоренко посмотрел на полковника хмурым взглядом, не внушавшим ничего хорошего, разве что дисциплинарное взыскание. — Пакет с деньгами ты должен вернуть его владельцу.

— То есть… — Сорокин, позабыв о всякой осторожности и субординации, возмутился: — Это же доказательство по уголовному делу! Как я его верну!

— Точно так же, как и взял. Это не обсуждается, — осек его Прохоренко и вышел за дверь.

Появление генерала, да еще с таким неуместным и, скажем откровенно, нелепым требованием, абсурдность которого — Сорокин не сомневался — Прохоренко понимал, вызвало у полковника хаос в мыслях и полную разбалансировку нервной системы. Он отшвырнул ручку в сторону, не в силах сосредоточиться ни на одной из версий.

«Никогда бы не подумал, что генерал-лейтенант Прохоренко из своего же ведомства будет вставлять мне палки в колеса. Но что делать с этими деньгами? — Сорокин задумчиво посмотрел в окно. — Пока я держу этот пакет, у меня есть пускай мизерные, но все-таки шансы раскрыть это убийство. Как только я его отдам, то все концы в воду. К тому же Прохоренко непрозрачно намекнул, что я должен воздержаться от следственных действий с тем, кто придет за чемоданом. И я уверен, что за этим чемоданом придет или сам однорукий, что маловероятно, а, скорее всего, его посыльный, и что эти деньги не предназначены для каких-то честных целей. И все как обычно: я выхожу на самое интересное, но ничего не могу сделать. Против генерала я однозначно не попру: сразу же автоматически потеряю работу, уйду отсюда с позором и без пенсии к теще и жене».

Закрыв глаза, Сорокин бессильно вздохнул. Едва он прислонился к спинке кресла, как его тут же потянуло в сон. В затуманенном сознании, уставшем от длительной монотонной работы, калейдоскопом проносились разработанные версии и просто предположения, сталкиваясь друг с другом. Сорокин уже почти отключился, как зазвонил его мобильный телефон. Он всполошился и судорожно полез в карман, мысленно обругивая человека, который испортил его тихое и мирное счастье — мимолетный сон.

— Я-то думал, ты работаешь, — присвистнул Забродов. — А у тебя голос, как у сонной мухи. Небось ночью опять выпивал? Я тебе много раз говорил, что гораздо безопаснее и полезнее для здоровья увлекаться книгами, чем коньяком.

— Ну тебя к черту, Илларион. Тебе вечно одни шутки-прибаутки. У меня тут дел выше крыши, а ты звонишь поюморить.

— Ладно, полковник, не обижайся. У меня тут есть сведения, за которые ты отдашь и дачу, и жену с любимой тещей.

— Тещу хоть сейчас, — предложил Сорокин. — С доставкой на дом в упаковке из-под холодильника. По старой дружбе сбагрю тебе бесплатно, только, чур, назад не возвращать.

— Шутишь, Сорокин. Из меня не получится такого хорошего зятя, как из тебя. Теща от меня сбежит на следующий день. Надо встретиться и переговорить.

— Переговорить? — Сорокин посмотрел на часы, удивившись, что уже обед, когда десять минут назад еще, казалось, было утро. Может, он не заметил, как отключился и проспал несколько часов? Все настолько перемешалось в голове Сорокина, что он с трудом ориентировался: — У меня скоро обед, заходи ко мне. Я бы с радостью дернул куда-нибудь, но не могу, начальство скальп снимет. Я, Илларион, в таких тисках, что башка скоро лопнет, — невесело сообщил Сорокин.

— Дождись моего приезда, — посоветовал Илларион. — А там можешь и в тиски, и из окна прыгнуть.

— Тьфу ты! Дурак! — рассердился полковник и завершил вызов.

Долго ждать Забродова не пришлось, он, как обычно, звонил в своем стиле. Небось стоял где-нибудь под окнами МУРа и звонил, ничем иным его столь быстрое появление объяснить было невозможно.

Сорокин сразу определил, что уж больно веселое лицо у Забродова, словно он выпил единолично бутылку коньяка или, чего доброго, выкурил парочку косяков какой-нибудь дури.

— Что за младенческая радость? — не преминул выразить свое возмущение полковник. Его припекает со всех сторон, а этот пенсионер, видите ли, весело насвистывает, когда над полковником сгустились тучи.

— Радость человека на пенсии, — отшутился Илларион, взглядом оценивая заваленный папками с документами и черновиками рабочий стол Сорокина. — Ты, я смотрю, уже с ума сходишь среди своих бумажек.

— Предложи что-нибудь лучшее, — огрызнулся полковник. — Им эти бумажки гораздо важнее раскрытых дел.

— Я с лучшим и пришел, — гордо заявил Забродов. — Такого ни в одном кабинете не добудешь. Короче, у меня есть сведения по убийствам на рынке. И даже имена тех, кто это сделал.

Сорокин чуть ли не подпрыгнул на месте. Забродов так шутит, издевается или все-таки говорит желанную правду?

— Ну, — чуть ли не потребовал Сорокин. — Говори.

— Не ну, а есть одно но, — остановил его Илларион. — Я пообещал, что двоих ребят ты выпустишь под подписку о невыезде. Я имею в виду тех азеров, что устроили скотобойню на стройке…

— Ты в своем уме? — Полковник вскочил с кресла и принялся расхаживать по своему кабинету, меряя небольшое пространство квадратами. — Как я их отпущу? Под каким предлогом? Разве ты не понимаешь, что любой мало-мальски разумный человек не поверит, что мне не отстегнули? Меня тут же выкинут!

— Можешь эмоционировать дальше, пока не свалишься. По крайней мере, у тебя есть два дня, чтобы спасти свою шкуру. А мне, по-видимому, пора уходить, раз мое предложение вызвало у тебя такое негодование.

— Постой, — Сорокин, тяжело дыша, схватил Забродова за руку. — Новые трупы нам ни к чему. Если подозреваемые в убийстве пропадут или будут найдены мертвыми, то все это дерьмо опять повесят на меня. И неизвестно, что найдет меня раньше: азерская пуля или честное правосудие. Ни то, ни другое мне категорически не нравится. Тут нужно действовать деликатно.

— Ты прав, — задумчиво сказал Забродов, почесывая макушку. — Действительно, слишком прямолинейно. Можно сделать иначе. Пусть с этими убийцами разберутся в следственном изоляторе. Мол, служебная халатность или попустительство. Ты тут будешь ни при чем. Там уже начальник будет держать ответ.

Сорокину ужас как хотелось засадить всех этих типов за решетку, но тут, как обычно, возникли непредвиденные проблемы, и ему придется выбирать, опять же рискуя карьерой ради карьеры.

— Я знаю, что идеальных вариантов не бывает, — вздохнул Сорокин. — Валяй.

— Убийцы в кафе «Эврика», что на Маршала Бирюзова девятнадцать. Ашот Папазян, Геворк Давтян и Самвел Малакян.

— Не торопись, Забродов. Я эти фамилии и после трех раз не запомню, — Сорокин копошился в бумагах на столе, пытаясь отыскать чистый лист. — Это ж надо… Стрельбу, понимаешь, устроили! Пострелять негде! В Москве столько тиров, что стреляй, не хочу…

— Удачи, Сорокин, — сказал Забродов, поднимаясь со стула. — Я тебе сообщил, а там уже дело техники.

Напоследок Забродов еще раз повторил для Сорокина имена и фамилии, которые на удивление ясно отложились у него в памяти, и ушел. Едва дверь за Илларионом закрылась, до полковника дошло: «Это же их точка! Как я их буду задерживать?! Так и прилечу туда с пистолетом, размахивая удостоверением?»

В следующую секунду он выскочил в коридор и, рванув, не хуже спринтера на Олимпийских играх, настиг Забродова на лестнице.

— Илларион, поехали вместе.

Забродов согласно кивнул головой.

— Ладно, жди меня здесь, я сейчас за курткой сбегаю!

— Пистолет только не забудь, — крикнул ему вслед Илларион. — У меня рогатки для тебя нет!

Апатия и безверие у Сорокина сменились неожиданным приливом радости. Он почувствовал себя словно заново родившимся. И, несмотря на колоссальную усталость, он готов был хоть завтра ехать на дачу и яростно копать грядки, таскать воду и собирать яблоки. Все, что угодно! Он почувствует себя по-настоящему свободным, как только закроет это дело. Выйдет как человек на улицу, прогуляется и вернется домой, где ляжет на диван и посмотрит какой-нибудь фильм, может, даже возьмет пару отгулов или отпуск, во время которого будет спать каждый день до полудня, смотреть футбол, пить пиво и рыбачить до полнейшего отупения.

Забежав в кабинет, Сорокин торопливо, негнущимися пальцами, рванул на себя плащ. От плаща отлетела пуговица. Полковник махнул рукой, подобрал ее и сунул в карман плаща. Со стороны Сорокин был похож на юношу, у которого по весне взыграли гормоны, и который несется на свое первое свидание с вполне очевидными целями.

В дверь раздался дробный стук.

— Да-да, войдите.

На пороге показался мужчина в классическом костюме с галстуком, в туфлях начищенных до блеска, и с дипломатом в руке.

Сорокин болезненно поморщился. Он терпеть не мог адвокатов с их вкрадчивыми и пространными речами и недвусмысленными предложениями насчет освобождения подзащитных. Этого типа Сорокин видел впервые.

— Я сейчас тороплюсь, и у меня нет времени. Зайдите потом, — Сорокин злорадствовал, давая этому франтоватому молодчику от ворот поворот. Пускай знает, что находится в милиции, а не в каком-нибудь ресторане, где он может позволять себе всякие вольности.

— Не советую вам разговаривать со мной таким тоном. Я адвокат Георгия Сукиасяна.

— Не знаю я никаких Сукиасянов, — отмахнулся Сорокин. — Я тороплюсь. Вам это понятно?

— Хочу вам напомнить, — зловеще сказал адвокат, — что у вас мертвым грузом лежат деньги моего подзащитного. У него дипломатический иммунитет, и вы не имеете никакого права ему препятствовать.

За спиной адвоката показался и сам Сукиасян. Он был в сером шерстяном костюме. Правый рукав пиджака, как заметил Сорокин, был наполовину пустой.

— Вы пришли как раз вовремя, чтобы опознать подозреваемых.

— Полковник, — ядовито улыбнулся адвокат. — Займитесь вашими непосредственными обязанностями. У моего клиента через пять часов самолет, и будьте уверены, что если он не попадет на этот рейс, отвечать, прежде всего, будете вы.

— Насколько мне известно, — Сорокин пристальным взглядом буравил Сукиасяна, словно надеясь, что тот расколется от страха прямо сейчас, — вы учились в одном институте с небезызвестным бизнесменом Артуром Орбели.

— Это не имеет никакого отношения к моему клиенту, — прервал Сорокина адвокат.

— Сомневаюсь. Но я до всего докопаюсь, уж поверьте. Те люди умерли, а вы нет, — Сорокин снова вперился взглядом в Сукиасяна. — Я узнаю, для чего предназначаются эти деньги.

— Свои догадки оставьте при себе, — иронично улыбнулся адвокат. — А теперь, будьте добры, отдайте личные вещи моего клиента, если не хотите, чтобы эту проблему решил ваш непосредственный начальник.

Сдерживая злость, Сорокин сел за стол, включил компьютер и набрал документ. Ему хотелось двинуть кулаком по этим наглым мордам. Нарочно, чтобы показать свою власть, он даже не предложил адвокату и Сукиасяну присесть, хотя в наличии имелись свободные стулья. Распечатав бумагу, он положил ее на край стола, и ручку — туда же.

— Распишитесь здесь и здесь, — Сорокин ткнул пальцем. — Деньги заберете в сто шестом кабинете. И запомните на будущее, господин Сукиасян, что если вы еще раз где-нибудь попадетесь, я не посмотрю на ваш дипломатический иммунитет и задержу как обыкновенного преступника. В СИЗО вы будете вести себя по-другому.

И Сорокин стремительным шагом покинул кабинет, перебросив плащ через руку. В голове у него роились предположения и идеи. Он прекрасно знал, что из себя представляют армянские бандформирования. Эти ребята ушлые, знают себе цену и мелочовкой не занимаются. Они участвуют во всевозможных махинациях, имеют связи в милиции, прокуратуре и суде, а также активно поддерживают своих политиков и крупные кредитно-финансовые организации. Конечно, ему до всех не добраться, так как большая часть преступников ушла в легальный бизнес, но потрепать им нервишки и проредить их ряды вполне возможно.

— Что там у тебя? — недовольно спросил Илларион.

— Только что ко мне приперся Сукиасян со своим адвокатом. Еще утром я получил нагоняй от своего начальника, который сказал немедленно отдать чужие деньги!

— Удивительно, с каких это пор генерал-лейтенант милиции волнуется за чужие деньги? — иронично улыбнулся Забродов. — Может, он планирует часть суммы оставить у себя?

— Вот и я о том же. Я накопал, кстати, об этом Сукиасяне. Оказывается, он учился с Орбели в одном институте.

— Кто этот Орбели на самом деле и как он связан с Сукиасяном? — задумчиво спросил Илларион.

— Артур Орбели — крупная шишка, армянский инвестор. Он строит объекты по всей Москве. В Багратионовском проезде, где зарезали армян, тоже его объект. Там обнаружили двести штук и отрубленную руку. Деньги и рука Сукиасяна. Вероятно, он должен был там с кем-то встретиться и передать эти деньги, иначе с какой стати армянский чиновник сидел с работягами в одной теплушке?

— Нужно пробить информацию об этом Орбели. Наверняка, где замешаны большие деньги, там и бандитские разборки.

— Еще мне известно, что Артур Орбели финансирует предвыборную кампанию Короткова.

— Кто такой Коротков? Честно говоря, я далек от политики. Сейчас столько этих политиканов расплодилось, что всех не упомнишь. С утра до вечера верещат по телевидению и обещают райские кущи.

— Владимир Коротков метит в президенты России.

— Думаешь, он будет работать с армянами?

Сорокин торжествующе посмотрел на Забродова, как смотрит учитель на ученика, который упустил из виду важнейшую деталь.

— Фамилия русская, а сам-то он армянин! Родители у него — стопроцентные армяне! Просто Коротков, когда женился, взял фамилию жены. По отцу он Айбян.

— Ай да сукин сын, ай да молодец! — воскликнул Илларион, хлопнув Сорокина по плечу. — Слушай, полковник, я вот думаю, какого хрена ты в ментовку поперся? Такие люди в ГРУ на вес золота.

— Только без комплиментов, Илларион, — болезненно поморщился полковник, словно ему наступили на ногу. — Ты же знаешь, я это не люблю…

Сорокин с Забродовым вышли из вестибюля МУРа, и, поглядев по сторонам, чтобы вокруг не оказалось чужих ушей, коротко обсудили план полковника, по которому Сорокину следовало произвести задержание армянских убийц, а Забродову предстояло выяснить, кому отдаст деньги Сукиасян. Маловероятно, что он вернется с ними в Армению.

— Должно обойтись без эксцессов, — сказал Забродов, расставаясь с Сорокиным на стоянке. — Но все равно будь осторожен. На твоем месте я бы взял парочку ребят. Мало ли что случится. Этих убийц надо взять живьем.

— А этот твой источник не предупредил их заранее? — засомневался Сорокин.

— Ему невыгодно портить со мной отношения. Он знает, кто я такой.

— Ладно, — полковник махнул рукой. — Чуть что, не поминай лихом.

— Рано еще прощаться, Сорокин. Без тебя распустится оргпреступность.

Полковник кивнул, мол, не стоит благодарности, закурил сигарету и осторожно выехал со стоянки. Фигура Забродова исчезла из зеркала заднего вида.

«“Эврика”, ну и название, — ухмыльнулся полковник. — Там, выходит, их база… Чем они там занимаются? Если память меня не подводит, сбывают наркоту и скупают золотосодержащие детали. Группировка численностью до сорока человек. Ох, не нравится мне это, во что я ввязался, но ничего не поделаешь. Придется как-то решать свои проблемы».

Насколько помнил Сорокин, улица Маршала Бирюзова находилась неподалеку от метро «Октябрьское поле». Он, несмотря на то что в это время по всей Москве пробки, все равно предпочел воспользоваться служебным автотранспортом. Так все-таки надежнее. Неизвестно, чем закончится эта встреча с бандитами. Сорокин предпочел перестраховаться: он оставит ключ в замке зажигания и, если ситуация будет складываться не в его пользу, быстро оттуда ретируется. Единственное, что его смущало, так это то, что придется задерживать убийц без помощи Забродова, которая, к слову говоря, пришлась бы как нельзя кстати.

Ленинградский проспект, как и полагается крупной артерии Москвы, был запружен машинами. Сорокину оставалось только жать «газ» или «тормоз» и беречь свои нервы, потому что он никак не мог повлиять на ситуацию.

Сорокин курил и стряхивал пепел в открытое окошко, не желая себе признаться в том, что немного нервничает. Все-таки решил поехать один, побоявшись взять с собой помощников. Лишние языки ему не нужны, потом еще доложат какую-нибудь ахинею Прохоренко, и первой с плеч полетит голова Сорокина. За годы службы в милиции он прекрасно изучил этих «помощников», которые ради своего продвижения готовы шестерить за твоей спиной и охотно помогут развалить уголовное дело, только бы занять место повыше и нахапать побольше денег.

Полковник Сорокин в подобных закулисных играх никогда не принимал участия. Все-таки нехорошо подставлять людей и делать им гадости. Все это потом сказывается на карме, так называемый закон сохранения энергии и равновесия, причем сказывается в самый неподходящий момент. Сорокину такие сюрпризы были не нужны, поэтому он занимался исключительно своими делами.

За время, которое Сорокин простоял в пробке, он успел выкурить полпачки сигарет и принять массу звонков. Удивительное дело, мобильный телефон, молчавший утром, теперь разрывался от звонков. Доселе никому не нужный Сорокин почему-то теперь понадобился всем: и адвокатам, и пострадавшим, и родственникам обвиняемых. До поры до времени Сорокин отвечал на звонки, а потом, когда надоело до тошноты, взял и выключил мобильный телефон.

Сорокин сильно тревожился. Его все не отпускали предчувствия. Иллариону он, само собой, доверял, но вот тому армянскому бандиту, который согласился выдать своих бойцов, не очень.

С горем пополам Сорокин доехал до перекрестка Ленинградского проспекта с улицей Алабяна, после чего свернул налево. Он потянулся за очередной сигаретой, но вспомнил, что они закончились, и досадливо поморщился. Хотел он того или нет, но его руки дрожали, как у горького пьяницы, его охватило сильное беспокойство. На мгновение мелькнула мысль позвонить Забродову и попросить подстраховать его, но она так же быстро исчезла.

Перед тем как повернуть на улицу Маршала Бирюзова, полковник еще раз достал из кобуры пистолет, проверил, заряжен ли он, и сосчитал количество патронов. Он все же надеялся, что дело обойдется без стрельбы.

Сорокин остановил машину на углу улицы Народного Ополчения со стороны дворов. Во дворике было тихо и мирно. Начал накрапывать дождик. Сорокин вытянул перед собой ладонь, и на нее упало несколько капель.

Поправив куртку и проверив, не видна ли кобура, Сорокин неуверенным шагом, ощущая, как дрожь пробирает все тело, пошел по направлению к кафе «Эврика». Остановившись перед входом, полковник досчитал до десяти и потянул на себя дверь.

В кафе было многолюдно, и, похоже, кроме лиц армянской национальности, там больше никого не было. Когда в «Эврике» показался Сорокин, на него обратились многочисленные взгляды. Он пошел вглубь кафе, пытливо вглядываясь в лица, сопоставляя их с виденными на фотографиях.

Сорокин обнаружил только одного убийцу — Ашота Папазяна.

Он подошел к угловому столику, за которым сидел усатый армянин, который, судя по блюду со спагетти и куриными отбивными, еще не приступил к обеду, и достал удостоверение.

— Полковник МУРа Сорокин. Вы арестованы.

Ашот Папазян даже не шевельнулся.

Сорокин выхватил из кобуры пистолет и наставил его на Папазяна.

Упало несколько стульев. До того мирно почивавшие армяне ощерились стволами, наставленными на полковника.

— Поднимай свой зад, Папазян! Ты арестован! — Сорокин красноречиво посмотрел на присутствующих и взвел курок.

Папазян медленно поднялся из-за столика.

— Я тебе не скажу ни одного слова без адвоката.

— А кто сказал, что я буду с тобой разговаривать? — отрезал Сорокин.

Армяне, переглянувшись, убрали оружие. Огромнейшее напряжение схлынуло, и только сейчас Сорокин ощутил, что у него на спине взмокла рубашка, словно он бежал марафон. Он пятился задом, чтобы оставаться лицом к лицу к армянам. Папазян вышел из кафе.

— В машину, — скомандовал Сорокин.

Он надел Папазяну наручники и затолкнул его в салон на переднее сиденье. Полковник счел, что так будет лучше.

— Руки держи на виду, — приказал Сорокин.

Сев за руль, полковник завел двигатель и тронулся.

— Слушай, Ашот. Теперь ты мне должен рассказать, где твои приятели.

— Какие приятели? — Папазян сделал удивленное лицо. — У меня много друзей.

— Если у тебя дырявая башка, то я напомню. Где Геворк Давтян и Самвел Малакян?

— Я не знаю таких, гражданин начальник.

— Расклад простой, Ашот. Если ты будешь упираться, я прямо сейчас отвезу тебя к азерам. Я думаю, им есть о чем с тобой поговорить.

— Я никого не убивал!

Сорокин усмехнулся, видя, что до того невозмутимый Папазян заметно занервничал.

— Выбор за тобой. Ты получишь то, что заслужил или сдашь мне остальных, и я сделаю так, что ты сможешь уйти.

— Ты этого не сделаешь.

— Ты даешь мне имена, а я отправлю тебя в безопасное место.

Ашот Папазян расхохотался, словно Сорокин рассказал ему похабный анекдот.

— Не волнуйся, слух о том, что ты убийца разойдется широко, и даже в СИЗО ты не жилец. Сейчас не время для шуток, Папазян.

Сорокин делал паузы и старался, чтобы каждое его слово звучало веско и внушительно. Нахально-самоуверенное выражение лица исчезло.

Сорокин провел уже, по меньшей мере, около тысячи допросов, потому умел правильно и вовремя надавить или сыграть на нервах. Он не собирался сдавать Папазяна азерам, но выдуманная угроза оказалась действенной.

— Ты сможешь убедить азеров, что это не моя работа?

Сорокин достал мобильный телефон и на ходу, лавируя среди транспортного потока, позвонил Забродову.

— Да, полковник.

— Эдисон, слушай, Папазян этого не делал.

Только бы Забродов не сморозил какую-нибудь глупость. Но Илларион, вероятно, сообразил, что Сорокин находится в щекотливом положении, поэтому, как ни в чем не бывало, ответил:

— Я слышал другое. Где эта шкура?

Сорокин посмотрел на погрустневшего Папазяна.

— Бред. Он не убивал этих людей.

— Почему я должен тебе верить?

— Хотя бы потому, что я пытаюсь остановить резню на улицах. У меня есть наводка на настоящих убийц. Ты отсидишься денек, забудешь про Папазяна и получишь свое правосудие.

— Я буду ждать ровно день. Если ты не уложишься в срок, кое-кто заплатит. Мне плевать кто!

Закончив вызов, Сорокин спрятал сотовый телефон во внутренний карман куртки.

— Ну что, Папазян, если жить не надоело, выкладывай, где отсиживаются твои дружки…

В ресторане было шумно и накурено. Кондиционеры работали паршиво, поэтому за несколько минут пребывания в помещении одежда успевала пропитаться запахом табака. Между столиками шустро сновали официанты, разнося выпивку и еду.

Коротков пребывал в раздумьях, периодически поглядывая на свои «ролекс». Он размышлял, ехать ли ему после встречи с Орбели домой или позвонить жене и сообщить, что он задерживается, а самому поехать в сауну со своей секретаршей. Второй вариант ввиду стрессовой недели представлялся ему более предпочтительным. Коротков понимал, что, если вернется домой, его начнет пилить жена, выклянчивать деньги на хозяйство и на свои нужды. Коротков уже понял, что ее нужды имеют тенденцию к постоянному увеличению, и если он будет потакать ее прихотям, то, кто его знает, может и разорится. Или, может, она догадывается, что он ей изменяет, и потому старается быть такой вредной?

Коротков занял столик в углу, откуда открывался отличный обзор. Он мог оставаться незамеченным, наблюдая за тем, что происходит в ресторане. Орбели где-то задерживался, и это очень не нравилось Короткову. Он чувствовал, что таким образом Орбели пытается его унизить, показать, что он всего лишь политическая марионетка, которой нетрудно управлять, дергая за те или иные ниточки.

К тому же Коротков был зверски голоден, он жадно вдыхал запахи еды. Он уныло пил вино из бокала и ждал Орбели. Конечно же, тот, как и полагается в таких случаях, вежливо извинится и спишет все на пробки, как будто у Короткова только и есть цель в жизни, что ждать Орбели в ресторане. У него, между прочим, много других важных дел. Все-таки он участвует в предвыборной кампании, и поэтому занимается благотворительностью, дает интервью на радио и на телевидении, выступает на встречах с избирателями, обещая им всевозможные блага и кардинальное улучшение жизни, а это, знаете ли, непросто, учитывая культурный уровень электората.

При воспоминании о своем электорате Коротков брезгливо и вместе с тем болезненно поморщился. Неужели эти плюгавые дураки думают, что ради их интересов он будет стелиться ковром? Как же его достали старухи с целыми петициями от своих дворов! А ему, Короткову, нужно все слушать, улыбаться, как заведенному болванчику, вежливо отвечать и говорить всякие любезности, когда он в жизни бы не слушал этих идиотов…

Орбели опоздал ровно на двадцать пять минут. Он заметил Короткова и помахал тому рукой. Коротков, раздраженный донельзя, ограничился кивком.

— Извини, задержался, — коротко сказал Орбели, усаживаясь на стул.

— Мог бы предупредить, — сухо заметил Коротков, глядя куда-то в сторону. Он дулся на Орбели, из-за которого полчаса проторчал в ресторане голодным.

— Большой город. Пробки, — добродушно улыбнулся Орбели, мол, инцидент уже исчерпан.

Орбели извлек из пиджака конверт и положил его перед Коротковым.

— Это вторая часть того, что я обещал для твоей предвыборной компании.

— Мне понадобится несколько дней для обналички, — сказал Коротков. — И еще, у меня возникли проблемы с бывшим сотрудником. Он пытается помешать мне.

— Каким образом? — лицо Орбели сделалось кислым, словно он только что съел лимон или выпил флакон шампуня.

— Это неважно. Я сделаю все, чтобы решить эту проблему, но я не могу выполнить все его условия. Мне нужны деньги.

Орбели довольно ухмыльнулся.

— А я уже решил, что у тебя появилась аллергия на мои пожертвования. Что ж, я добавлю.

Орбели снова полез в свой пиджак и, как заправский фокусник, извлек оттуда еще один конверт.

— Спасибо, — Коротков любезно улыбнулся, точно так же, как и на встрече со своими избирателями, хотя, чего уж скрывать, его тошнило от Орбели.

— Но тебе нужно еще больше, — тактично намекнул Орбели, словно желал поделиться с Коротковым в случае надобности всем своим состоянием.

Коротков, как человек предусмотрительный, всегда брал деньги с запасом. Все равно Орбели не узнать, куда он их потратит и в каком количестве. А такими нехитрыми маневрами можно значительно улучшить свое благосостояние. К тому же Орбели ничем не рискует, в отличие от него, Короткова, которому приходится участвовать в грязных закулисных играх и общаться с людьми, с которыми он никогда бы в жизни не общался. Но раз этого требовала политическая борьба, то Коротков был готов на все что угодно, лишь бы занять пост президента.

— Так получилось, что я хочу попросить тебя об одолжении. Я выпишу еще один чек. Он будет направлен небольшому исследовательскому институту. И мне нужно, чтобы на эту сумму был основан анонимный исследовательский грант.

— На какого рода исследования?

— Поведенческие факторы изменения демографических схем. Вся информация должна направляться напрямую ко мне. И никакой огласки.

— Все будет сделано, Артур, — заверил Коротков Орбели. — В наилучшем виде.

Махнув рукой, Коротков подозвал официанта. Орбели поднялся.

— А как же ужин? — не смог сдержать своего удивления Коротков.

— Извини, Володя, нужно ехать.

«Мудак! Решил меня лажануть! Хорошо, хорошо, посмотрим, что потом будет. Я не собираюсь быть твоей шавкой на побегушках. Я умею играть и выигрывать», — взбесился Коротков. Он деланно улыбнулся.

— Счастливого пути!

Орбели пожал ему руку и ушел. К Короткову подошел официант и принял заказ.

«Негодяй! Подонок! — кипел Коротков, все еще не в состоянии оправиться от нанесенного ему оскорбления. — Я ему не проститутка, чтобы меня можно было купить за деньги! Он ответит за все! В конце концов, он мне тоже многим обязан, иначе я бы не прикрывал его грязный зад! Он вляпался во все это дерьмо, а подчищать мне! Я бы посмотрел, как он получил бы себе эти участки под строительство без меня!»

Коротков плотно поужинал и выпил полбутылки красного вина, он немного успокоился, по крайней мере, уже не фонтанировал эмоциями и не выстраивал в голове планы мести Орбели, из которых он неизменно выходил победителем.

Около ресторана его уже ждал черный тонированный «мерседес» с молчаливым шофером, который, изучив за долгое время совместной работы повадки своего шефа, мог в течение минуты безошибочно определить, в каком настроении находится Коротков.

Дул прохладный ветер, поэтому Коротков запахнул пальто и торопливо спустился по ступенькам к машине. Шофер предусмотрительно вышел из машины и открыл дверцу. Короткову каждый раз это доставляло удовольствие. Он чувствовал себя тогда не хуже Сильвио Берлускони. Действительно, а чем он его хуже? Другие масштабы, но все же… Короткову страшно было подумать, как сложилась бы его жизнь, если бы осталась советская власть. Нет, он бы не нищенствовал, но все же ему недоставало бы многих преимуществ, которые дает политику пресловутая и уже набившая оскомину западная демократия, мерило общественной справедливости…

Шофер плавно вел машину, объезжая по возможности каждую яму. Тихо играло радио. Коротков благодушно молчал. На него накатывала дремота, то блаженное состояние, когда ничего не хотелось делать.

Неожиданно шофер прибавил ходу, машину тряхнуло. Коротков открыл глаза.

— Ты что, взбесился?

— Кажется, за нами хвост, — сказал шофер, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Когда кажется, креститься надо, — проворчал Коротков, но все же забеспокоился.

— Он ведет нас от самого ресторана.

— Оторвись тогда. Не мне тебя учить, как ехать. Я тебе за это деньги плачу.

— Держитесь крепче, я попробую.

На зеленый свет светофора «мерседес», чуть просев, резко сорвался вперед, стремительно набирая скорость.

Коротков то и дело оглядывался назад. Правда, кроме слепящего света многочисленных фар он ничего не увидел.

Шофер на большой скорости то перестраивался из ряда в ряд, то заворачивал в какой-то проулок, то вновь выезжал на проспект. Коротков запутался и уже не знал, где они едут.

«Кто? — вопрошал себя Коротков. — Кто организовал за мной слежку? Орбели, что ли? Но какой у него интерес? Или он мне совсем не доверяет и хочет меня убрать? Убрать… Да, он может меня убрать. У него финансирование, и ему все равно, кто будет будущим президентом, лишь бы он делал, что ему скажут. Дерьмо!»

— Гони! — прикрикнул Коротков на шофера. — Дай круг и потом домой! Понял?

— Все ясно.

Шофер долго еще крутил по Москве, пытаясь сбросить хвост. Коротков дрожащими пальцами набирал начальника своей службы безопасности, но у того был отключен телефон. Коротков пообещал себе, что уволит этого разгильдяя, который наверняка с кем-нибудь пьянствует.

Через полтора часа он, побелевший от страха, потный и напряженный, вышел из машины во дворе своего загородного дома, где его уже поджидали охранники.

Шофера он отпустил и тут же, в целях поощрения служебного рвения, отсчитал ему триста долларов. Короткова не оставляла в покое мысль, что за ним следят киллеры.

Припарковавшись у тротуара, Забродов поджидал в своем «бьюике» Сукиасяна. Он не боялся, что армянский чиновник куда-нибудь ускользнет, потому что черный «мерседес» стоял на противоположной стороне дороги. Единственное, что смущало Иллариона, так это то обстоятельство, что Сукиасян все еще не выходил со своим адвокатом из здания МУРа.

«Может, он вышел через черный ход? — предположил Забродов. — Сел во внутреннем дворике на другую машину и уехал».

Чтобы как-то скрасить затянувшееся ожидание, Илларион извлек из куртки небольшой томик на французском языке тысяча девятьсот пятого года, который ему посчастливилось получить в подарок от Пигулевского. Раскрыв книгу, он понюхал страницы и переплет, ощутив непередаваемый запах старины, которую он так любил.

«Что ни говори, а настоящая книга стоит многого, — Забродов восхищенно разглядывал обложку. — Мне за нее ничего отдать не жалко. Старинные фолианты читаешь и словно переносишься в то время, и твои проблемы, по сравнению с тем, что происходило раньше, кажутся смешными. Взять хотя бы времена инквизиции…»

Но Забродов не успел продолжить, потому что его натренированный взгляд мигом впился в двух человек на крыльце МУРа, которые, пожав друг другу руки, распрощались. Илларион тут же спрятал книжку и завел двигатель. Сукиасян сел на заднее сиденье «мерседеса» вместе с драгоценным пакетом. Машина тронулась с места.

Илларион держался на почтительной дистанции. Один лишний метр, и он все испортит, а в том, что можно загубить раскрытие преступления международного масштаба, он ни капли не сомневался.

«Вот тебе и толерантность, — подумал Илларион. — Пусти к себе в дом иностранцев. Ладно, работайте, рожайте детей, вам никто не мешает. Это, как известно, общечеловеческие ценности. Так нет же, надо вооружиться и учинить между собой разборки. Надо признать, это удается им с успехом. Вон как потеснили местных бандитов. Все, хотят того или нет, но вынуждены считаться с армянской, азербайджанской, чеченской и грузинской группировками. Не удивлюсь, если скоро сюда подтянутся и китайцы с вьетнамцами».

Илларион следовал за Сукиасяном по Волгоградскому проспекту. На улице стремительно темнело. Еще не зажглись фонари, пошел мерзкий снег, и в довершение всех несчастий образовалась пробка длиной в несколько километров. Щетки неохотно и со скрипом скользили по стеклу, наведя Иллариона на мысль, что он давненько не был в автосервисе, а надо бы, чтобы посмотрели его «бьюик», подкрутили, смазали, где что надо. Машина всегда должна быть на ходу. Свой «бьюик» Забродов не променял бы ни за что на свете даже на самую новую иномарку. Он свыкся с ним, можно сказать, породнился и мог рассчитывать на своего железного коня в любых ситуациях. Тот никогда не подводил своего хозяина и слушался малейшего движения руля. Илларион берег машину, но учитывая то, что он регулярно попадал в какие-то экстремальные ситуации, приходилось использовать машину по максимуму, чему аккуратно обращавшийся с вещами Забродов всегда огорчался.

Машина с Сукиасяном остановилась на Волгоградском проспекте около ресторана «Ширак». «Это что, армянские бандиты назвали его в честь Президента Франции?» — умхыльнулся Забродов.

Сукиасян вышел из машины с пакетом. Автомобиль остался на месте. Забродов, примостившись у бордюра тротуара метрах в двадцати от ресторана, увидел, что Сукиасян, вместо того чтобы зайти в ресторан, зашел в небольшой офис рядом.

«Ну-ка, ну-ка, это уже интересно. Или он почувствовал, что за ним следят, и поэтому решил там затихариться? В любом случае, этот офис нужно проверить», — мысленно оживился Илларион.

Вскоре Сукиасян вышел из офиса, на этот раз без пакета, и сел в «мерседес», который тут же уехал.

Стало очевидно, что Сукиасян всего лишь посредник, и теперь, в общем-то, он стал неинтересен Иллариону. Куда важнее было узнать, что это за контора, где Сукиасян оставил деньги. Профессиональное чутье, окрепшее с годами, подсказало Забродову не торопиться. Вскоре из офиса вышел еще один человек с тем же пакетом в руке. Он просто пошел по улице.

Докурив сигарету, Забродов затушил окурок и вышел из машины, тихо прикрыв дверцу. Поднявшись по ступенькам, он потянул на себя дверь и зашел в небольшой офис. Обстановка была вполне заурядной. Под ногами дешевое синтетическое покрытие. Оштукатуренные белой краской стены с безвкусными репродукциями. Узкий коридор, и сразу рецепция.

Илларион нагнулся и взял письмо из корзины. Он сделал это вовремя, потому что в следующую секунду перед ним выросла то ли секретарша, то ли администратор, девица лет двадцати пяти весьма фривольной наружности. Блондинка с жирно накрашеными губами и четко подведенными глазами. Ростом она была по плечо Иллариону. Девушка была одета в белую блузку, расстегнутую на верхнюю пуговицу, так что любой посетитель мог безнаказанно разглядывать ее бюст, и в черную юбку сантиметров на десять выше колен.

— Я могу вам помочь? — осведомилась девушка, смерив Забродова разочарованным взглядом, потому что наверняка он не вписывался в ее концепцию «идеального жениха».

— Я работаю ниже по улице и получил письмо, адресованное сюда.

Илларион дал девушке конверт.

— Спасибо.

— Я не видел вывеску снаружи и не знаю, что здесь.

— Мы очень маленькая фирма.

— А что вы продаете?

— Мы не продаем. Мы оказываем разные торговые услуги.

Илларион заметил на стене карту Москвы. И все бы ничего, но она была расчерчена маркером на отдельные участки. «Что бы это могло значить? — задумался Забродов. — Сферы влияния? Грядущая война за власть?»

— Что за услуги? — стараясь быть как можно любезнее, спросил Илларион.

— Я только отвечаю на звонки, — тоскливо ответила девушка.

Ей надоело отвечать на вопросы незнакомца, он не представлял для нее никакого интереса и только отнимал ее личное время, которое она могла потратить на чтение глянцевых журналов.

— Анзор Кещян — это владелец? Его имя было на письме.

— Да, вы правы.

— Хм… — Илларион замолчал, изображая задумчивость. — У вас есть ксерокс?

— Что? — Глаза у девушки округлились, словно Илларион сделал ей недвусмысленное предложение.

— Обыкновенный ксерокс. Это то, чем я занимаюсь. Я продаю ксероксы. Как работает ваш ксерокс? — Забродов мгновенно вошел в роль торгового агента. — Не возражаете, если я взгляну. У меня, честно говоря, очень плохо с продажами, так что вы окажете мне услугу. Сейчас кризис, поэтому…

Забродов хотел пройти в коридор, девушка попыталась его остановить, сделав отчаянную гримасу, но он как будто ее не заметил.

— Здесь нельзя находиться! — вдруг истерично воскликнула девушка. — Вы должны уйти!

— Я могу дать вам скидку, — словно не слыша ее, продолжал Илларион.

В узком коридоре было всего четыре двери, по две на каждую сторону. Забродов открыл первую попавшуюся и присвистнул.

— Что-то совсем не похоже на копировальную комнату. Вы бы хоть соблюли элементарные меры предосторожности. Например, закрыли бы дверь на ключ.

В комнатушке на столах и у стены стояли ящики с оружием. Его было столько, что им без особых трудностей можно было вооружить роту солдат.

Девушка метнулась в сторону, чтобы убежать, но Забродов ловко схватил ее за запястье.

— Мадемуазель, у меня нет никакого желания свернуть вашу кисть, поэтому прошу, не сопротивляйтесь.

Забродов затянул упиравшуюся девушку в кабинет и прикрыл за собой дверь. Зачем, оставлять спину открытой? Пристрелят, и не заметишь.

— «АК-47», «ТТ», «дезерт игл», «М16». Какой набор! — Забродов действительно восхищался оружием.

У него появилась мысль взять какой-нибудь ствол в руки и по старинке устроить спецоперацию в тылу ничего не подозревающего врага. Ворваться в ресторан «Ширак» с черного хода, вооружившись «АК-47», и сразу решить все проблемы.

— Что вы хотите? — плача, спросила девушка.

— Узнать все об Анзоре Кещяне и о том, что тут происходит.

— Я только отвечаю на звонки, — всхлипнула девушка.

— Кто звонит?

— Не знаю.

— А кто знает? — искренне удивился Илларион, присев на корточки и глядя девушке в глаза. — Минут двадцать назад один человек принес сюда черный пакет.

— Я ничего не знаю!

— Что ж, дело хозяйское, — Забродов выпрямился в полный рост и заговорил равнодушно-официальным голосом, словно они находились в кабинете у следователя. — Отмывание денег. Преступный сговор. Нелегальное хранение оружия. И ты сядешь только за то, что снимала трубку и говорила: «Алло». Я человек добрый, поэтому спрашиваю еще раз: кто такой Анзор Кещян и что он делает?

Девушка снова всхлипнула, растирая поплывшую тушь по лицу.

— Я здесь всего месяц. Кещян из Еревана. Он из военной разведки или еще откуда-то. Предложил мне работу…

Забродов ухмыльнулся.

— Отвечать на телефонные звонки?

Девушка промолчала.

— Ладно. Куда он только что поехал?

— В банк. Сегодня вечером у него важная встреча с клиентом.

— Что за клиент?

— Я не знаю. Он мне ничего не рассказывает.

— Не думаю, что слушать — это твое главное умение, — не преминул пошутить Илларион. — И запомни, ты забыла, что видела меня здесь, иначе я расскажу твоему боссу, что ты устроила мне экскурсию по его запасам оружия. Ты поняла?

Получив необходимую информацию, Илларион воодушевился. Дело, до того казавшееся таким запутанным, теперь не выглядело неразрешимым. Интуитивно Забродов понимал, что Кещян — фигура важная, да и подвязки у него неплохие, раз он так спокойно хранит в помещении фирмы оружие. Осталось найти его и поговорить с ним тет-а-тет.

Папазян не доставил Сорокину никаких хлопот и быстро раскололся, сдав с потрохами всех подельников. Без лишних препирательств он подписал все бумаги, которые живо состряпал полковник, чтобы Папазян не успел передумать. После этого Сорокин отправил Папазяна в изолятор. Ему даже неловко стало, потому что Ашот смотрел на него, как Муму на Герасима. Сорокин, понятное дело, отправил Папазяна в СИЗО. Ничего страшного, пусть пока посидит. Папазян преступник и должен сидеть в тюрьме. Осталось разобраться с подельниками.

Думая о своей трудной и опасной службе, Сорокин выбрал бутылку армянского коньяка и купил коробку шоколадных конфет. Он еще до этого позвонил Забродову и пригласил его к себе на работу. Надо, чтобы кто-то скрасил его ночное дежурство. Посидят, выпьют, вспомнят былое и наконец-то расслабятся.

Ночная Москва сверкала разноцветными огнями. Сорокин ехал быстро, не сбавляя скорости, и внезапно осознал, что сегодня почему-то нет пробок. В общем, обстоятельства складывались чудесно, и настроение подскочило до самого верха…

Забродов, как и положено для таких встреч, где-то оставил свой «бьюик», а сам приехал то ли на метро, то ли воспользовался услугами бомбилы.

— Как вижу, ты вооружен и опасен! — приветствовал он полковника, вышедшего из машины с увесистым пакетом.

— Полной боекомплект, Забродов, — похвастался Сорокин. — С меня, как говорится, причитается. Ты меня здорово выручил.

— Не преувеличивай. Мы еще только влезли в этот муравейник. Прошлись только по верхам, а надо узнать, кто и приказы отдает.

— Какие приказы? Не понял.

— Ну, я говорю про армян. Мы так и не выяснили, какое отношение ко всему этому имеют Орбели и Коротков. Вдобавок тут еще один человечек появился, с которым я очень хочу познакомиться.

— Брось, Илларион, — отмахнулся полковник. — Опять тебя понесло! Тебе вечно, когда все удачно складывается, нужны какие-то приключения на свою задницу…

— Не гони лошадей, полковник. Нужно все обсудить, пока мы трезвые. Потом пойдут другие разговоры.

— Не понимаю я тебя, Забродов, не понимаю, черт возьми! Работа сделана, а ты хочешь сунуть свой нос куда не надо! — горячился полковник.

— Не злись, — миролюбиво заметил Забродов. — Я не собираюсь тебя втягивать, это мое личное дело, просто мне нужно твое небольшое содействие.

— Знаю я, какое это содействие, — ухмыльнулся Сорокин, правда, несколько успокоившись, так как убедился, что ему не придется участвовать в очередной авантюре бывшего инструктора ГРУ.

— Мне нужно вот что. Есть такой армянин — Анзор Кещян. Я хочу, чтобы ты раздобыл мне о нем всю информацию, начиная с любимого цвета носков и заканчивая предпочтениями среди оружия. В общем, ты понял.

«Вечно Забродову мало счастья. Только все наладится, восстановится кое-какой мир, так нет же, опять надо ему нырнуть в это болото и поднять на уши всю Москву», — раздражился Сорокин, уже жалея о том, что пригласил Иллариона отметить их общую победу.

— Не волнуйся, полковник, трупов не будет, — успокоил Забродов. — Ну, что там у тебя в пакете?

Сорокин, открыв дверь кабинета, пропустил вперед Забродова. Илларион осмотрелся.

— Ничего у тебя берлога. Симпатичная, — уважительно сказал он.

— Тюрьма. Самая настоящая. Еще только решеток не хватает на окнах. Я здесь провожу больше трехсот дней в году. Иногда думаю: и на кой черт мне все это надо?

— У тебя богатый жизненный опыт, можешь писать криминальные детективы. Не хуже, чем у Донцовой получится, факт.

Предусмотрительно закрыв дверь, чтобы в разгар задушевного разговора за бутылочкой коньяка кто-нибудь не разрушил идиллическую атмосферу, Сорокин зажег настольную лампу и пододвинул к столу стул, на котором обычно сидел подозреваемый. Затем полковник проворно извлек из пакета две бутылки армянского коньяка, коробку шоколадных конфет, пару шоколадок и гроздь винограда.

— Прямо как в ресторане, — Илларион сел на хлипкий стул, который под ним предательски зашатался. — Он не сломается?

— Это почетное место, — ухмыльнулся Сорокин. — На этом стуле сидят уголовники.

— Спасибо за честь, полковник. Вот уж никогда не думал, что вы хотите пришить мне какое-нибудь дело. Ведомства, понятно, что конкурирующие, но есть же и моральные принципы…

— Принципы, понятия, — проворчал Сорокин, разливая по стаканам коньяк. — У блатных свои понятия, у нас другие. Каждый человек вообще живет по своим понятиям.

— Я вот ломаю все голову, по каким это понятиям живут Орбели и Коротков? Неужели хотят узурпировать власть? Если они подомнут Москву, то через пару лет вся Россия ляжет под армянской мафией. Москва — это сердце страны. Они знали куда бить…

— Илларион, — болезненно поморщился полковник. — Только давай без этого… Я уже целый месяц живу с этими азерами и армянами. Во снах они мне снятся. Я сыт по горло их разборками. Все закончилось, и об этом можно забыть.

Сорокин искренне не понимал Забродова, который, как непослушный ребенок, всюду лез и все хотел узнать. Полковник уже давно уяснил, что иногда многие неприятности предотвращает отсутствие прыти. Не лезь в дела высших эшелонов власти, и тогда твоя жизнь не превратится в регулярный кошмар. Но нет же, всякий раз найдется какой-нибудь супермен, вроде Забродова, которому нужно все разузнать и до всего докопаться.

Выпив по первому стакану коньяку, приятели разговорились и начали вспоминать прошлое, в частности, кто где служил, и какие были курьезы. После второго стакана закурили, и по кабинету пошел сизый дым. Забродов прихватил с собой карты для интеллектуальной игры в преферанс. Сорокин спьяну предложил играть на деньги.

— А еще мент, — пожурил Сорокина захмелевший Забродов. — Ты же должен понимать, что со мной азартные игры до добра не доводят. Я не люблю проигрывать.

— Я сотрудник милиции, — защищался полковник. — Ты не имеешь права применять ко мне физическое воздействие.

— Да какое тут воздействие. Раз подзатыльник дам и все.

Игра в карты сопровождалась нецензурной бранью полковника, потому что он крупно проигрывал. Илларион хитро улыбался и делал неожиданные ходы.

— Не переживай, Сорокин, — утешал Забродов, — не везет в картах — повезет в любви.

— Мне уже повезло, — буркнул Сорокин. — В двойном размере. Жена и теща. Такие волчары, что хоть в лесу в хижине живи.

— Тещу приструнить надо, — резонно заметил Забродов, сделав большой глоток коньяку. — Показать ей, кто в доме хозяин. Это же абсурд! Ты — полковник милиции, а боишься собственной тещи.

— Тебе хорошо говорить. Ты холостяк, — с оттенком зависти сказал Сорокин. — Вот была бы у тебя семья, посмотрел бы я на тебя.

— Вот я и не лезу. Мне хватает счастья и без этого.

Приятели, как в старые добрые времена, опустошив одну бутылку, взялись было за вторую, как в дверь гулко застучали.

Илларион вздрогнул и потянулся за пистолетом. Сорокин, поднимаясь, неловко задел локтем бутылку с коньяком, и ее содержимое растеклось по письменному столу бурой лужей.

— Твою мать! — выругался Сорокин и злобно рявкнул тому, кто стоял за дверью:

— Кто?

Забродов подумал, что на месте Сорокина сидел бы тихо-тихо. Голос у полковника стал тягучим и вязким. Выпитое давало о себе знать. Не хватало только журналистов, которые сварганили бы статейку в газету или журнал о тяжелых буднях московской милиции. После такой статьи Сорокин вылетел бы из МУРа как пробка, прямиком в руки жены и тещи.

— Товарищ полковник! Убийство на Воздвиженке. Двоих расстреляли в машине. Документов при себе нет. На вид грузины какие-то…

Сорокин оглянулся на Забродова.

— Накаркал, блин!

Смачно выругавшись, полковник открыл дверь.

С непривычки Забродова развезло. И в этом не было ничего удивительного, потому что коньяк Илларион пил изредка и по особым случаям.

Он усмехнулся, вспомнив, как полковник Сорокин судорожно метался по кабинету, не зная, за что схватиться, то ли быстрее собраться и выехать на место преступления, то ли замести следы пиршества. Дежурный милиционер подозрительно смотрел на Забродова, бутылки коньяка и лужу на столе. Иллариону пришлось доходчиво объяснить начинающему служителю закона, что молчание — залог его успешной карьеры и счастливого будущего, и что он ничего не видел и с небольшим опозданием сообщил полковнику о преступлении. Словом, как умел, Илларион отмазал Сорокина. Что касается убийства, Забродов понял сразу: очередной раунд мести. Жертвы либо армяне, либо, вероятнее всего, азербайджанцы, так как наверняка армянская мафия решила показать свою власть, чтобы другим неповадно было качать свои права…

Илларион думал спуститься в метро, но потом вспомнил, что ночью оно не работает. Он собирался уже выйти из темного перехода, как его окликнули.

— Эй, мужик, стой!

Подобные высказывания никогда не нравились Забродову. Что за пренебрежительное обращение?

Пошатываясь, к нему подошел мужчина в потрепанной кожанке, с кепкой на голове и разбитым носом. По всей видимости, он успел где-то подраться. За его спиной, сложив руки на груди, стоял не менее пьяный товарищ в синтепоновой куртке.

— Дай позвонить.

Забродов, пытливо взглянув на просителя, немного помешкал, но все же достал сотовый телефон. Мужчина в потрепанной кожанке по-хозяйски сунул мобильный телефон к себе в карман и повернулся, чтобы уйти.

— Отдай телефон, — негромко попросил Илларион.

— Иди в…! — послал Забродова товарищ в синтепоновой куртке и громко заржал вместе с приятелем.

Илларион, посмотрев по сторонам, убедился, что в переходе кроме них никого нет. Он действовал молниеносно и в каком-то смысле безжалостно. Забродов наскочил сзади на мужика в потрепанной кожанке и резко ударил. Тот дернулся, словно поперхнулся, и упал как подкошенный. Товарищ в синтепоновой куртке, поняв, что дела его плохи, бросился бежать. За ним Забродов не погнался. Он забрал свой сотовый телефон и вышел из перехода, тут же тормознув такси. Илларион назвал свой адрес.

Водитель попался благодушный. Всю дорогу он подшучивал над Забродовым по поводу того, что в таком виде дома появляться нельзя: жена выгонит.

— Я холостяк со стажем, — пояснил Илларион.

— Это другое дело. Тогда с утреца опохмелишься да рассольчика огуречного попьешь, и все как рукой снимет.

— Вы только во двор не заезжайте, — предупредил Забродов. — В арке вечно чего-то ремонтники химичат. Вся дорога раскурочена. Можно подвеску повредить.

— Я к этому привычный, — ответил водитель.

Машина нырнула в темный зев арки. Илларион вспомнил, что здесь полковник Мещеряков дважды умудрился разбить левое зеркало о выступ стены.

«Жигуленку», судя по тарахтению двигателя, давно было пора на пенсию, но бравый водитель выжимал из этой машины все что можно, поэтому и домчались с ветерком. Он остановился прямо около подъезда. Илларион достал пятисотенную купюру и протянул деньги водителю. Водитель оказался порядочным человеком и хотел дать ему сдачу вплоть до копеек, но Илларион, улыбнувшись, от монет отказался.

— Бывай! — Илларион помахал рукой и зашел в темный подъезд.

Как обычно, кто-то выкрутил или разбил лампочку. Забродов, поминая таких «энтузиастов» всеми нехорошими словами, которые имелись в его словарном запасе, поднялся на свой этаж и, позвенев ключами, открыл дверь.

Пахнуло старыми книгами. Илларион чутко улавливал этот запах. Наличие его означало, что Забродов может наконец-то расслабиться: он дома и больше не должен спасать мир и думать о том, что кто-то где-то гибнет.

Сняв кроссовки в коридоре, Илларион глянул в комнату и тут же, резко кувыркнувшись, выхватил пистолет и наставил его на человека, сидящего в кресле.

— Руки за голову! Лежать! — произнес Забродов совсем как в те времена, когда он с ребятами брал бандитов с поличным в таких цивильных местах, как казино или ресторан.

Человек в кресле послушно лег на пол, заложив руки за голову.

— Вот так-то лучше, — сказал Забродов, вглядываясь в лежащего на полу чужака повнимательнее, потому что тот показался ему подозрительно знакомым. Неужели…

— Забродов! Твою мать! — раздался голос генерала Федорова. — Ты обкурился что ли? — сердито спросил генерал Федоров, поднимаясь и отряхиваясь, словно весь извалялся в пыли.

— Извините, товарищ генерал, — пробормотал Забродов, — но вы тоже хороши. Хоть бы свет включили.

Генерал Федоров включил свет и, прищурившись, подошел ближе к Забродову.

— От тебя разит как от алкаша! Где это ты так набрался?

— С Сорокиным отмечали.

— Отмечали! — фыркнул генерал Федоров. — Что отмечать-то? Снова двоих азеров на Воздвиженке завалили, а он отмечает! Мне из ФСБ звонили, жаловались, что ты завалил все прикрытие их агента.

— Так… — протянул Забродов, усаживаясь в кресло. — Борынец, значит, нашестерил.

— Какая разница, кто! — сердито сказал генерал Федоров. — Этого агента порубили на куски мяса.

— Вот те на. Хороший парень был…

— Вот именно, что был, — вздохнул генерал Федоров. — Напомню, что от тебя, Илларион, зависит, чтобы таких «был» больше не повторялось. Ты понял мою позицию?

— Яснее ясного, товарищ генерал. У меня вот что. Около ресторана «Ширак» я зашел в небольшую фирмочку, куда отнес денежки однорукий армянин. А там целый оружейный склад!

— И?

— Я вежливо поговорил с секретаршей и выяснил, что всем заправляет Анзор Кещян. Он из военной разведки. Прикатил сюда из Еревана.

— Почему ж ты мне раньше не доложил об оружии! — вскипел генерал Федоров. — Значит, вот что… Копай, Забродов, копай. И копай глубоко. Чтобы все выкопал. С этой этнической шайкой нужно покончить, — и генерал Федоров рассек воздух рукой, словно ударил наотмашь саблей врага.

Забродов не успел даже ничего возразить, как генерал Федоров, хлопнув дверью, ушел.

Чтобы быстрее протрезветь, Илларион разделся и принял ледяной душ, который помог ему поскорее взбодриться. После этого он лег на кровать и, завернувшись в одеяло, попытался уснуть.

Ему снились какие-то кошмары, где он, Забродов, бежит по лесу, отстреливается от врагов и внезапно обнаруживает, что в его автомате остался всего один патрон. И этот страх был такой сильный, что Илларион вскрикнул и проснулся.

Тихо стучали часы. В комнате были незнакомые люди.

Орбели не мог припомнить, когда в последний раз он так плохо спал. Раньше, едва он касался головой подушки, тут же засыпал. И так было на протяжении всей его жизни. А тут сон ушел, и вместо него возникла неотступная тревога. Как только Орбели ни пробовал от нее избавиться. И занимался фитнесом до изнеможения, ходил в сауну, принимал гомеопатические препараты, но нигде он не мог получить желаемого избавления.

Орбели зажег свет и, зевнув, поднялся с кровати. Посмотрев на часы, он увидел, что еще только недавно минула полночь. Это значило, что его ждала вся бессонная ночь. Орбели боялся ночных пробуждений, так как знал, что заснуть ему будет невозможно, разве что утром, когда всю квартиру зальет серый рассвет.

Все больше и больше Орбели склонялся к мысли, что придется пропить курс антидепрессантов и засыпать со снотворным, однако эта перспектива его пугала тем, что он станет наркоманом, зависящим от лекарств.

Тревожиться он стал с той поры, когда все пошло не по плану и обнаглевшие азеры зарезали его рабочих на стройке. Он не ожидал, что у них хватит смелости пойти на такой шаг. Но они зарвались, и ему ничего не оставалось, как сделать ответный ход. Если бы он молча проглотил обиду, азеры вполне могли бы продолжить и претендовать на более крупный кусок его империи.

Орбели вышел из своей спальни и, пройдя по коридору, зашел в гостиную. Там он плюхнулся на диван и включил телевизор, надеясь таким образом развеяться и успокоиться. Но по телевизору не показывали ничего стоящего. Орбели выругался и выключил телевизор. Проклятые мысли ожили и заговорили с новой силой, заполонив собой все сознание.

Орбели удовлетворенно подумал, что наконец-то Сукиасян убрался в свой Ереван. В последнее время с ним было связано много проблем. В конце концов, Орбели нуждался в нем не больше, чем в курьере. Да и лучше перестраховаться, убрав Сукиасяна подальше от Короткова, вдруг сговорятся.

Орбели Короткову не доверял, зная, что эта жалкая политическая душонка, как только достигнет желаемого, сразу же забудет про все свои обещания. Но ему все равно придется делать то, что прикажет Орбели, а будет рыпаться и начнет высказывать свое мнение, он его мигом утихомирит.

Короткова Орбели считал политической проституткой. Он такой человек, что кто даст больше денег, к тому и пойдет. И ему плевать, кто его поддерживает и чьи решения он потом будет выполнять, лишь бы добраться до поста президента. Однако же, высоко он замахнулся, в президенты.

Больше всего беспокойств Орбели причиняло неясное еще ощущение, что петля все затягивается и затягивается вокруг его шеи. Иначе, чем можно объяснить, что нашли тех армян, которые расстреляли азеров на рынке, а потом придушили их в камере брючным ремнем. Он ответил на этот шаг, но этого явно недостаточно.

Орбели встревоженно ходил по гостиной, не зная, что предпринять, чтобы обезопасить свой бизнес. На мгновение в мозгу мелькнула мысль: «А что, если азеры сговорятся с грузинами и чеченами и начнут выдавливать нас изо всех сфер?»

Ему нужен человек, который решит все его проблемы одним махом. Одним-единственным ударом. И, кажется, он знает такого человека. В срочном порядке за ним нужно установить наблюдение. Подумав о скором решении своих проблем, Орбели ощутил долгожданное успокоение и, чтобы закрепить это, несомненно, приятнейшее ощущение, позвонил Кещяну, своей правой руке, которого отправили сюда за тем, чтобы он обеспечивал не столько безопасность Орбели, сколько вложенных инвестиций.

— Приветствую, Анзор, — без всяких обиняков начал Орбели. — Ты должен кое-что сделать для меня. Прямо сейчас.

— Да, Артур, говори.

— Установи наблюдение за одним парнем…

Орбели продиктовал имя, фамилию и номер автомобиля.

— Я хочу с ним поговорить. Отследи, когда он появится дома, и дай мне знать.

— Будет исполнено.

Завершив разговор с Кещяном, Орбели взял из бара бутылку хорошего армянского коньяка и выпил пару рюмок, после чего, тихо шаркая тапочками, вернулся в спальню, погасил свет и беспробудно спал до самого обеда, проигнорировав несколько звонков. Орбели нашел-таки решение, которое удовлетворило его на все двести процентов, поэтому ему удалось спокойно уснуть.

Анзору Кещяну, бывшему военному разведчику, не составило особого труда вычислить нужную цель. По всей Москве тянулась его агентурная паутина. Везде были его глаза и уши. Долгие годы опытный Анзор выстраивал систему стукачей. Каждое звено было отлажено, и поэтому Анзор знал гораздо больше, чем какие-нибудь оперативники МУРа или сотрудники ФСБ. Получив приказ Орбели, той же ночью Кещян передал нужным людям соответствующие указания. На следующее утро ему позвонили и сообщили, что искомый объект взят под наблюдение. В таких делах спешка была ни к чему, поэтому осторожный Кещян педантично составлял досье на свою цель, чтобы дать ознакомиться с ним Орбели, а уже потом, получив определенные указания, заняться объектом.

У Кещяна были свои честолюбивые планы, которые сейчас активно осуществлялись. Когда-то он, будучи завербованным военной разведкой, пронырливый паренек с жиденькими усиками над верхней губой, планировал, что дослужится до звания генерала и будет окружен почетом и славой. Но, как потом выяснилось, начальник имел на него совсем другие виды. Кещян был необходим ему как ширма, прикрывающая все его грязные делишки. После того как Анзор, по мнению начальника, узнал слишком много, его отправили со спецзаданием в Карабах, зная, что оттуда он вряд ли вернется. Но Кещян выжил. Анзора спасла случайность. В пригороде Баку Анзора ждала машина, на которой он должен был въехать в город. Открыв дверь, Кещян сел за руль и начал ковырять ключом, чтобы завести машину. В это время наблюдавшие за ним местные хулиганы решили, по всей видимости, угнать у этого лопоухого салапона машину. Кещян и не заметил, как они окружили автомобиль, и один из нападавших, рослый и крепкий парень, вышвырнул из машины Кещяна.

Первой мыслью у оскорбленного Анзора было достать пистолет и тут же на месте всех перестрелять, но, отбросив эмоции, он понял, что провалит всю спецоперацию. Он слышал их издевательский рогот, а потом грохнуло так, что у Кещяна заложило уши и он упал на сухую и пыльную землю. Тогда Кещян и понял, что его использовали всего лишь как материал.

Пробравшись в Баку, он купил билет на самолет и по паспорту Сулейманова вылетел в Москву. С того времени и началась его криминальная карьера. В Москве армянские бандиты встретили Анзора с распростертыми объятиями. Кстати говоря, набрав силу и вес, Анзор поквитался со своим бывшим начальником. Тот уже вышел на пенсию и копался на своем земельном участке. Так и расстреляли его, с лопатой в руках. Вся Армения неделю стояла на ушах. Министр внутренних дел клятвенно заверил всех журналистов, что найдет виновных и накажет их согласно букве закона. Видимо, до сих пор ищут.

«Правильно говорят, — довольно думал Кещян, забросив ноги, как в американских фильмах, на стол, сидя в своем кабинете, — все, что ни делается, к лучшему. Так бы копыта отбросил ни за что, ни про что, а в Москве стал человеком».

— Ленка! — лениво позвал он секретаршу.

Та не отзывалась, наверное, читала какой-нибудь журнал или смотрела свою страничку в «Одноклассниках».

— Лена! — уже строже позвал Кещян.

Он откопал эту шалаву в ночном клубе. Там она работала официанткой. Она пригодилась Кещяну для повседневных нужд, и он, как человек прагматичный, взял ее к себе на работу. Кстати говоря, очень удобно: платишь меньше, а объем оказываемых услуг больше, и не беда, что она не умела печатать, зато она умела кое-что другое, собственно говоря, за что и взяли ее на работу.

В кабинет вбежала блондинка, испуганно хлопая ресницами, словно ожидала получить от шефа нагоняй.

— Вот что, Лена, — стараясь говорить как можно ласковее, начал Кещян. — Закрой на перерыв. Я устал.

«Я устал» означало негласную команду, согласно которой секретарша должна была закрыть офис и уединиться с шефом в кабинете, где проходила интенсивная работа над восстановлением утраченной им трудоспособности. После этого Кещян отправлял свою секретаршу делать ему кофе. Догадливая секретарша всегда отключала телефон, чтобы не досаждали звонками.

Тут, однако, у Кещяна завибрировал сотовый телефон. Секретарша уже расстегивала ему брюки, старательно заглядывая своему начальнику в глаза.

— Анзор, ты не в Ереване. Мне нужна информация прямо сейчас.

«Орбели, как всегда, звонит не вовремя. То три дня молчал, а теперь ему подай информацию! Приспичило идиоту», — разозлился Кещян.

— Дорогой Артур, я уже все подготовил. Остались небольшие штрихи. Объект под наблюдением.

— Твое наблюдение и гроша не стоит, если он бывший спецназовец, как ты мне сам говорил, — сердито возразил Орбели. — Хватит тянуть резину. Я хочу, чтобы ты обсудил с ним сегодня же мой вопрос. И возьми с собой нужные материалы. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я…

Кещян решил, что, наверно, Орбели на фоне последних событий тронулся и решил форсировать события. Тем не менее, он не мог ослушаться Орбели. Кещяна успокаивало лишь то, что вся ответственность за принятое решение лежит на Орбели. Анзор бы не торопился, выждал еще недельку-другую, подробно изучил все привычки, перемещения, круг знакомств объекта и только после этого нанес бы верный удар по уязвимому месту противника. «Сразу видно, что Орбели никогда не служил в военной разведке», — чувствуя свое превосходство, подумал Кещян.

Мыслей становилось все меньше по мере того, как секретарша обнажалась все больше. И нервное напряжение разом схлынуло после того, как Анзор начал мять упругое тело своей подчиненной и увидел ее большую колыхавшуюся грудь на уровне своего носа. Им овладела животная жажда и неуемная тяга к экспериментам, которую Анзор черпал в порнографических фильмах. Он бы их и не смотрел, но попалась подходящая кандидатка, и Кещян хотел поразить ее своей мужской силой.

После того как любовь окончилась, Кещян выпроводил секретаршу и с достоинством натянул брюки, чувствуя, как расслабилось все его тело. Он чуть ли не тонул в кожаном кресле.

Выпив рюмку коньяка, Кещян надел пиджак, поправил галстук и позвонил своему шоферу, которому отвел ровно десять минут на то, чтобы быть около офиса.

Дожидаясь водителя на улице, Кещян курил, пуская дым через ноздри, и поглядывал на освещенные окна «Ширака», откуда с утра до вечера неслась музыка и веселый смех. Этот ресторан был для него островком родной Армении в Москве, по которой он очень скучал и куда мечтал вернуться, когда ему станет лет семьдесят и он отойдет от активного участия в делах, хотя едва ли возможно, что ему дадут отойти от дел, разве что, в иной мир. Слишком много он знает.

Он докурил сигарету, и как раз подъехал черный «мерседес» с тонированными стеклами, а кроме «мерседеса» — еще два «ленд крузера» с охраной. Кещян ездил с такой свитой не для понтов, скорее, в целях собственной безопасности. Своим появлением в Москве он уже давненько успел насолить многим влиятельным людям, большая часть которых, к счастью, уже сдохла, но он на всякий случай перестраховывался.

Шофер в черном костюме вышел из «мерседеса» и открыл заднюю дверцу. Кещян, осторожно согнувшись, чтобы не ушибить макушку, сел на кожаное сиденье. Помимо шофера и Кещяна, в машине рядом с водителем сидел начальник службы безопасности.

— Все готово? — поинтересовался Кещян, поправляя манжеты рубашки так, чтобы они не закрывали его «радо». Для Кещяна это был целый ритуал: щегольнуть своей успешностью перед людьми, жизнь которых находилась в его власти.

— Объект под наблюдением. Сейчас едет на белом «Жигули» домой. По сведениям источника, подвыпивший. Избил какого-то алкаша в переходе.

— Это облегчает нашу задачу, — удовлетворенно заметил Кещян и уставился в окно…

«Мерседес» резво катил по ночной Москве. Кещян чувствовал себя в полной безопасности и блаженно подремывал. Попробуй напади, если, во-первых, все машины бронированные, а во-вторых, в двух «ленд крузерах» сидит восемь человек и все поголовно в бронежилетах с «АК-47».

Однажды на Кещяна покушались, тогда он отделался легким испугом. В узком проулке нападавшие в масках заблокировали дорогу машиной и, достав автоматы, устроили методичную пальбу по машине Анзора. Кещяну в тот момент хотелось уменьшиться до размеров муравья или просто-напросто телепортироваться в другое, более безопасное место. Он вжался в днище машины, чувствуя носом запах резинового коврика, а когда все закончилось, его долго не отпускал тремор.

То нападение послужило ему уроком, и он перешерстил свою систему информаторов. Информаторы — специфичные люди, им никогда нельзя доверять до конца. Кещян прекрасно знал, что с помощью шантажа и угроз их можно заставить работать на две стороны. В целом только запуганный человек может стать информатором, потому что работа эта грязная и, мягко говоря, низкооплачиваемая. Они роются в чужом белье и выкапывают факты, о которых люди предпочитают умалчивать. Кещян собирал эти факты, потому что любил копаться в чужих жизнях, выискивая в них всякие мерзости, чтобы потом воспользоваться ими для своей пользы.

Шофер, не рассчитав траектории, резковато завернул во двор, и Кещян услышал неприятный скрежет металла.

— Где тебя ездить учили, дурак! — прикрикнул на него Кещян. — Я тебя уволю, придурок, если еще хоть раз такое повторится!

Шофер, чуть ли не вжав голову в плечи, судорожно крутил руль, пытаясь кое-как проехать в небольшом дворике, заставленном машинами. Помимо малого пространства весь дворик был погружен во тьму, словно весь мир залило дегтем.

— Под самый подъезд не ставь, — сказал Кещян. — Можем спугнуть.

Начальник службы безопасности отдал приказ по шипящей рации.

— Всем оставаться на своих местах. Объект вооружен и очень опасен. Начало операции по сигналу.

«Ленд крузеры» остались на улице, а «мерседес» с Кещяном дежурил во дворе. Анзор не любил это бдение. Не любил, ведь у объекта всегда могли поменяться обстоятельства, например, достаточно было, чтобы он просто передумал возвращаться домой, тогда тщательно спланированную операцию можно было считать проваленной.

«А что, если он по пьянке решит гульнуть по бабам с этим ментом? — обеспокоенно думал Кещян. — Хотя вряд ли у него есть баба. За все время наблюдения рядом не появилось никакой телки. С его-то видом немудрено. Какая баба будет с ним возиться, если он живет в этом клоповнике, ездит на старом «бьюике», не имеет счета даже в российском банке и живет на свою жалкую пенсию, да и ту сливает на какие-то мудацкие книжки. Придурок, короче. С его-то навыками я бы давно неплохо устроился».

Кещяна и вправду удивлял этот странный тип. Вместо того чтобы прозябать на пенсии, он мог бы стать первоклассным киллером, иначе говоря, «ликвидатором», и за каких-то пару лет как следует разбогатеть.

Кещян, пока было время, мысленно прорабатывал будущий диалог с объектом. Его в любом случае нужно склонить к сотрудничеству, а если он откажется, то его придется убрать, потому что никто не смеет отказывать Орбели, крупному и уважаемому бизнесмену, который, между прочим, щедро оплачивает деликатные, требующие тонкого подхода услуги. Вот и Коротков в последнее время испортился, зарвался, вообразив, что он главный и может всеми верховодить. Но он глубоко ошибается. Кещян криво ухмыльнулся и закурил «кент».

Ждать пришлось недолго. Сразу после полуночи раздался вкрадчивый шепот начальника службы безопасности:

— Цель на подходе.

Во двор въехала замызганная «Лада» с громко тарахтящим мотором. Из нее вышел высокий рослый мужчина лет пятидесяти в серой куртке и джинсах. Было видно, что он выпивший. Через пять минут в окнах его квартиры зажегся свет.

— Дай мне бинокль, — потребовал Кещян.

Получив бинокль от начальника службы безопасности, Анзор уставился в окно. Через пару секунд объект его зашторил.

— Черт! — выругался Кещян и бросил бинокль на сиденье.

— Начинаем? — спросил начальник службы безопасности.

— Нет. Ждем, когда погаснет свет. Будем брать его спящим. Так надежней. Мне не хочется, чтобы поднялась шумиха. Ты все подготовил?

— Так точно. Сделал ключи и копию видеозаписи.

Кещян кивнул и вновь погрузился в сосредоточенное молчание. Что ж, он мог не беспокоиться, так как предусмотрел все случайности и основательно подготовился. Объекту ничего не остается, как согласиться работать на Орбели, особенно после того, как он ознакомится с любопытными видеозаписями. Да и какой русский смирится с тем, что Россией будет руководить армянин? Кещян был твердо убежден, что успех любого мероприятия зависит лишь от грамотной подачи информации. Нужен всего лишь правильный угол зрения, и тогда завербовать человека проще простого: достаточно сыграть на его слабостях, подсластив горькую таблетку, которую он должен выпить.

Почти во всех окнах дома свет уже погас, но у объекта еще горел.

— У него бессонница, что ли? — раздраженно спросил Кещян у начальника службы безопасности.

— Никак нет. Спать ложится примерно в одно и то же время с пятиминутной разбежкой.

Кещян посмотрел на фосфоресцирующие стрелки часов.

— Он должен уже давно спать.

— Может, блюет, — философски заметил шофер. — Набрался здорово.

— Закрой рот. Тебя не спрашивают, — перебил его Кещян.

Он уже раздражался из-за бестолковости своей «наружки», подозревая, что, вместо того, чтобы наблюдать за объектом, они решали свои вопросы, внося в досье ложные сведения. Именно из-за такой небрежности большинство спецопераций накрывается медным тазиком.

Но вот свет погас и в окне объекта.

— Ждем пятнадцать минут и выходим, — отдал приказ Кещян, который начальник службы безопасности тут же продублировал по рации.

Из подъезда вышел невысокий крепкий мужчина. Он уселся в «Волгу» со служебными номерами и выехал из двора.

— Кто это? — настороженно спросил Кещян.

— Хрен его знает, — пожал плечами начальник службы безопасности. — Жилец, наверно…

— Жилец! — разозлился Кещян. — Да у него морда ментовская! Ты номера видел? Тоже мне жилец!

«Ленд крузеры», мягко шурша шинами, въехали во двор. Через пару минут из них по команде высыпали люди в черных трикотажных масках, одетые в форму ОМОНа. Кещян нарочно делал такую маскировку. Такое переодевание могло сбить с толку противника. Все-таки не каждый осмелится стрелять в ОМОН, никто не хочет, чтобы на него потом окрысились все органы власти и пресса.

Короткими перебежками с автоматами наперевес охранники Кещяна нырнули в подъезд. Сам Кещян с начальником службы безопасности не спеша вошли за ними.

Чтобы не привлекать излишнего внимания, люди Кещяна тихо открыли дверь и гуськом вошли в квартиру. Слышался заливистый храп. Кещян знаками перегруппировал охранников и достал «дезерт игл».

Объект, ничего не подозревая, спокойно спал в своей кровати. Одна четверка охранников застегнула наручники на руках, вторая — на ногах. Объект заворочался и открыл глаза.

— Доброе утро! — поприветствовал Кещян свою жертву, взял себе табурет, вплотную придвинул его к кровати и направил на объект дуло пистолета.

Объект фыркал и крутил головой. Спросонья до него не сразу дошло, что он скован по рукам и ногам.

— Небогато живешь, — заметил Кещян, оглядывая комнату, вдоль стен которой располагались стеллажи, снизу доверху заставленные различными книгами. На одной из стен висела мишень, из которой торчал глубоко засевший метательный нож.

— Чего ты хочешь? — проворчал Илларион, еще раз пробуя на крепость наручники. — Что это за манеры — связывать беззащитного человека, тем более, когда он спит? Это поступок, недостойный мужчины.

— Слышите? — хохотнул Кещян, посмотрев на охранников. — Беззащитного человека! Не дури мне голову, Забродов! Тебе только освободи руки — и ты передушишь ими кого угодно! Так что не прибедняйся!

— Я называю вещи своими именами.

— Я к тебе пришел по делу, — после некоторой паузы заговорил Анзор. — Есть деловое предложение. Мой хозяин, очень влиятельный бизнесмен, хочет предложить тебе работу.

— Я свое отработал и на пенсию вышел, — ответил Забродов.

— А с ментами просто так якшаешься, — пожурил его Кещян. — Пьешь с ними за жизнь. Алкаша в переходе не ты побил? Хозяину нужны такие пенсионеры. Он хочет, чтобы ты выполнил небольшое поручение.

Кещян небрежно взмахнул рукой, чтобы принесли ноутбук с видеозаписью.

Начальник службы безопасности расстегнул портфель и достал оттуда миниатюрный «сони вайо». Ноутбук Кещян положил к себе на колени и повернул его так, чтобы Забродов мог видеть происходящее на экране. После недолгих манипуляций Кещян запустил необходимую видеозапись.

— Ну как? — ухмыльнулся Анзор, отслеживая реакцию Иллариона, чье лицо, однако, оставалось бесстрастным.

Запись была сделана скрытой камерой видеонаблюдения. В сауне волосатый коротышка корпел над какой-то девушкой, согнувшейся, словно дачница на грядке.

— Выключи эту порнографию, — поморщился Илларион.

Кещян не торопился исполнить просьбу Забродова, желая оказать на него психологическое воздействие. Он, в целом, любил оказывать воздействие на людей. Не только психологическое, но и с помощью пыток. Кещян давно убедился, что люди становятся на удивление сговорчивыми, когда им в рот засунешь ствол пистолета. И куда только деваются их самоуверенность и агрессия?

На видеозаписи развивался сюжет. Вот коротышка нахлобучил на голову черную маску с прорезями, пристегнул девицу наручниками к лесенке бассейна.

— Тебе знаком этот человек? — спросил Кещян.

Илларион нервно сглотнул, с трудом подавляя желание послать всех куда подальше и разнести ноутбук на пластмассовые ошметки.

— Нет. К чему эта клоунада? Снимите наручники! В таком состоянии никакого разговора не получится.

— Может, тебе еще за опохмелкой сбегать? — ухмыльнулся Кещян, пихая в лицо Иллариона дуло пистолета, чтобы он дальше смотрел видеозапись.

Судя по кряхтению волосатого коротышки и томным вздохам девицы, взаимопроникновение близилось к завершению.

— Я же знаю, ты у нас по бабам не ходишь, хоть посмотри, — загоготал Кещян, испытывая удовольствие оттого, что запись вызывает у Забродова отвращение.

Признаться, ему и самому не нравился этот ролик. Больно уж отвратительным был этот коротышка, у которого, как выяснилось, проявилось множество извращений, что значительно упростило задачу Анзора. Только записывай и записывай.

— Мы это сняли, когда Коротков трахался в бане, — спокойно пояснил Кещян. — Есть и более интересные записи, с мальчиками. Тебе включить?

— Избавьте меня от этого удовольствия. Говорите конкретно, что вам от меня нужно.

— Если конкретно, то ты должен встретиться с Коротковым и показать ему копии этих записей. Намекнуть, что если он будет вести себя неправильно, то все это выйдет наружу, и он со своей избирательной кампанией пойдет в задницу. Это первое задание моего шефа.

— А если я откажусь?

— Я бы не советовал. Будешь дружить с моим шефом, и у тебя все будет хорошо. Сменишь этот крысятник на квартирку получше. Дадим тебе новую тачку, — Кещян мог убедить кого угодно. Ему было не привыкать заманивать людей обещаниями о лучшей жизни. — Заживешь как человек. Государство попользовалось тобой и выкинуло тебя на пенсию. На кой черт тебе жить как пенсионеру, когда ты здоровый мужик и можешь хорошо зарабатывать?

— А если все-таки нет? — спросил Илларион. — Что тогда?

— Тогда, — Кещян помрачнел и сделал значительную паузу, чтобы Забродов прочувствовал всю напряженность момента. — Тогда придется кончить тебя прямо здесь.

— Я должен подумать. Такие решения невозможно принять под стволом пистолета и закованным в наручники.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы подумать? Учти, мой шеф не любит долго ждать, а если думаешь его перехитрить, то он тебя из-под земли достанет. Усек?

— Сутки, — ответил Илларион. — Через сутки я дам ответ.

— Хорошо, я дам тебе ровно сутки, — сказал Кещян, выключив видеозапись. — А чтобы ты никуда не смылся, я оставлю с тобой своих ребят. Если все будет о’кей, то мы с тобой еще увидимся.

Кещян оставил в квартире четверых охранников и начальника службы безопасности. Обычному пленнику было бы слишком много чести, но этот тип был способен на все, поэтому в интересах самого Кещяна было перестраховаться, чтобы не подставлять потом свой зад Орбели.

«Орбели может быть доволен, — удовлетворенно подумал Кещян, спускаясь по лестнице. — Взяли тепленьким прямо в квартире. Надавили, как полагается. Мне кажется, что он маленько струхнул. Да и записи я подобрал знатные. Пусть Артур убедится, что без меня он не справится. Все-таки бизнес и военная разведка — это разные вещи».

Весело насвистывая незамысловатый армянский мотив, Кещян плюхнулся на заднее сиденье «мерседеса».

— Гони лошадей, кучер! — крикнул Кещян на шофера и расстегнул пальто, чтобы не сопреть от жары.

А по Москве уже разливался серый рассвет…

Коротков сидел в своем кабинете с меланхоличным выражением лица, словно вместо шампанского только что выпил флакон жидкого мыла. Ему не было плохо, скорее, он устал до отупения от предвыборной суеты. На этой почве ему уже снились кошмары: когда он приходил в магазин, внезапно вся очередь в мясном отделе оборачивалась и люди начинали лезть к Короткову с самыми дурацкими вопросами, какие только существуют на этом свете, наподобие «Почему носки отечественного производства рвутся чаще, чем импортные?» или «Когда легализуют проституцию?».

Коротков просыпался весь в поту и сбрасывал с себя одеяло. Рядом ворочалась и похрапывала жена, и он долго не мог заснуть из-за раздражавшего его храпа. Короткову иногда так и хотелось швырнуть в нее тапки, как в собаку, чтобы заткнулась.

Еще у его благоверной вдруг появилась идея-фикс открыть свой бизнес, что-то наподобие бутика. От одних этих разговоров Короткову становилось муторно. Он никогда не жаловался на свои финансы, но сейчас все средства Коротков направлял на предвыборную кампанию, убеждая себя в том, что стать президентом — это цель всей его жизни, и он не может проиграть. Жена лезла со своими «деловыми» разговорами с завидной периодичностью, и чтобы отделаться от нее, Коротков в сердцах согласился, чем, впрочем, только ухудшил свое положение, потому что она развила бурную деятельность. Жена начала метаться по всей Европе в поисках новых коллекцией. Коротков рассеянно слушал ее россказни и скептически думал, что лучше бы она сбрила усы над губой и сбросила килограммов двадцать, которые наела в своих длительных путешествиях…

Уже давно закончился обеденный перерыв, и нужно было работать, но Коротков, оцепенев, смотрел перед собой пустым взглядом. Секретарше он сказал, чтобы его не беспокоили, а если начнут спрашивать, куда он подевался, пусть скажет, что он на встрече со своими избирателями.

Когда в дверь постучали, Коротков очнулся не сразу. Дробный стук возвратил его к действительности лишь с третьего раза. Тогда он поднял голову, готовясь разразиться ругательствами на тупую секретаршу, которой он полчаса назад четко сказал, чтобы она никого к нему не пускала.

В дверном проеме и вправду стояла любимая Танечка с растерянным выражением лица.

— К вам посетитель.

Коротков раздраженно махнул рукой и откинулся на стул.

— Опять! Я же сказал!

Танечка испуганно посмотрела на Короткова, опасаясь, что чего доброго он разгневается и лишит ее работы, тогда ей придется искать новое место.

— Он по важному делу, говорит, что его материалы очень вас заинтересуют.

— Ладно, — пробурчал Коротков, словно делал кому-то одолжение, — пускай заходит.

Секретарша, довольная тем, что все обошлось и ее голова не слетела с плеч, выпорхнула в приемную. Через минуту в комнату зашел седовласый мужчина в обыкновенных джинсах и серой расстегнутой куртке с портфелем в руке.

Коротков поморщился: «Опять эти посетители. Что на этот раз? Залатать крышу в доме или повысить пенсию? Как же мне надоели эти олухи! Каждый раз им надо что-то дать, как будто эти недоумки не соображают, что мне нет до них никакого дела».

Мужчина, между тем, неторопливо осмотрелся, словно зашел в свою комнату.

— Ну? — недовольно поторопил незнакомца Коротков.

— Увлекаетесь искусством? — спросил тот и ткнул в копию «Подсолнухов» Ван Гога, которую тщеславный Коротков приобрел у уличного художника в Амстердаме после посещения прогремевшего на весь мир квартала красных фонарей.

— Говорите конкретно! — взорвался Коротков, раздраженный этой вальяжной бесцеремонностью.

Одной рукой он уже взялся за телефонную трубку.

— Я к вам по делу, — незнакомец, вежливо улыбнувшись, поудобнее устроился на стуле.

Коротков, конечно, встречал всяких людей, но этот по наглости переплюнул их всех.

— Только срочно. Я вообще-то спешу, поэтому у вас есть пять минут, — и Коротков демонстративно посмотрел на часы.

Так или иначе он намеревался выкурить из своего кабинета навязчивого посетителя, который нарушал его покой.

— На вашем месте я бы не торопился.

Незнакомец неторопливо расстегнул свой портфель, достал оттуда ноутбук и поставил его на стол. Затем он извлек из внутреннего кармана куртки диск. Поймав на себе недоуменно-встревоженный взгляд Короткова, незнакомец не преминул заметить:

— Разумеется, это только копия. И я не советую искать вам оригиналы хотя бы потому, что может подняться ужасный шум, а ведь вы, насколько мне известно, шумихи не хотите.

Коротков побледнел. Похоже на политический компромат. Вероятно, эта скотина знает, чем его можно поддеть, поэтому и ведет себя так нагло.

Незнакомец включил ноутбук и вставил диск в дисковод. На экране появилась картинка. Незнакомец приглушил звук, чтобы охи-ахи Короткова не покинули пределов этого кабинета, и выжидающе посмотрел на Короткова, пояснив:

— Это сняли, когда вы развлекались с девочками. Запись, конечно, не самого лучшего качества, но, тем не менее, вполне разборчиво. Думаю, ваши избиратели будут в восторге от такого креативного президента.

Короткову на мгновение показалось, что сейчас он потеряет сознание. Как они могли, сволочи?! У Короткова перехватило дыхание, и сердце зашлось в галопе. Единственный вопрос тревожно стучал в сознании: «Кто? Кто это сделал?».

— Не волнуйтесь. В вашем положении это вредно и может привести к сердечному приступу.

— Что… Чего вы хотите? — прохрипел Коротков, хватаясь за сердце.

— Я думаю, вы не хотите, чтобы это увидела ваша жена.

— Это подделка! Монтаж! Такого не было!

— Объясните это своим избирателям. Если они, конечно, поверят.

— Я тебя не боюсь, урод! — выкрикнул Коротков.

Впервые в жизни ему было так страшно, и, что самое паскудное, он ничего не мог поделать с этим страхом. Положение было однозначным. Коротков прекрасно понимал, что если эти записи попадут в прессу, то уже на следующий день он может забыть о своей политической карьере на всю жизнь. Никакой избиратель не отдаст свой голос за погрязшего в разврате политика. О жене Коротков в этот момент даже не думал. Он знал, что ей деваться некуда и что она держится только за его деньги.

— Девушка на видеосъемке — ваша секретарша. Я ее сразу узнал. А ведь я еще с ней не разговаривал. Кстати, можно осветить это событие в прессе. Думаю, журналисты и ваши политические соперники будут этому очень рады.

— У меня не было выхода! Она меня шантажировала!

— Во что угодно поверю, но только не в это. Кстати, вы знаете, откуда эти снимки?

Коротков понятия не имел, откуда могла появиться эта дрянь. Больше всего его беспокоил тот факт, что враги сумели застать его врасплох и просто надавили на слабое место.

— Вас сдал ваш дружок. Знаете, почему? Чтобы я ничего не искал по поводу той резни на стройплощадке.

— Какой дружок? — сделал удивленное лицо Коротков, хотя внутри похолодел от испуга.

— Вы же с ним каждый день видитесь. Неужели вы его не знаете? Можете не притворяться. Мне известно, что вы с ним делаете в Москве.

— Артур Орбели?

— Удивляетесь, как эта видеозапись попала к нему в руки? Лучше скажите мне, почему и армянские, и российские власти затормозили расследование.

— Это точно Орбели? Возможно, вы что-то напутали.

— Нет. Все верно. Просто он влип по уши. Его человек по фамилии Сукиасян — единственный выживший. Он потерял руку, а сейчас смылся в Ереван зализывать свои раны. Сделайте что-нибудь, чтобы помочь мне, и я уничтожу эту запись.

— Вы могли сделать несколько копий, чтобы постоянно меня шантажировать.

— Копии будет достаточно, чтобы вы стали политическим трупом. Так что сделайте что-нибудь полезное для общества.

И незнакомец, убрав в сумку ноутбук, уверенной походкой человека, сделавшего свое дело, вышел из кабинета Короткова, который все еще не мог оправиться от испуга. Шутка ли, он никогда не пугался до такой степени, даже когда брал взятки. Безусловно, он волновался, но еще был какой-то азарт, спортивный интерес что ли, и все протекало гладко. И откуда только взялся этот выскочка, который осмелился бесцеремонно завалиться к нему в кабинет и, тем более, угрожать? На посланника Орбели он не был похож. Тогда на кого он работает?

Оставшись один, Коротков, не желая показываться секретарше, чтобы она не увидела, что он смертельно перепуган, достал из шкафа бутылку коньяка и без всяких церемоний отхлебнул прямо из горлышка. Поперхнувшись, он закашлялся, и коньяк растекся по пиджаку и рубашке. Но сейчас Короткову было не до этого. На кону стояли его жизнь и карьера, и действовать требовалось незамедлительно, иначе его вскоре спишут в утиль, наняв какого-нибудь киллера.

— Чертова сволочь! — бормотал Коротков, набирая номер по мобильному телефону. Когда на том конце провода ответили, он попросил: — Усильте мою охрану. Пускай шофер приедет за мной на другой машине. И не в восемь, а около пяти.

Отдав приказ, Коротков плюхнулся в кресло и закрыл глаза.

Забродов после незапланированной встречи с генералом Федоровым всерьез озаботился. К тому же вторжение Кещяна с его ультиматумом о сотрудничестве заставило его задуматься о своей безопасности. На всякий случай он сменил свое место жительства, временно переместившись на дачу в Подмосковье.

«Хорошо, что есть приятели, которые могут выручить, когда ты находишься в затруднительном положении», — подумал Забродов.

Илларион никому не сообщал о своем прибежище и на всякий случай, чтобы избежать лишних проблем, отключил мобильный телефон. Он знал, что в нынешний век большинство преступлений раскрывается именно благодаря телефону, а учитывая нечистоплотность органов милиции и хитрость бывшего военного разведчика Кещяна, Илларион в любой момент мог оказаться в западне. Поэтому он никому не звонил, ограничившись философскими размышлениями.

Наведя справки, Забродов узнал, что Кещян — бывший офицер армянской военной разведки, откуда в свое время ушел по собственному желанию, и по неофициальным данным уже с 1990 года работает на армянскую мафию, которая дислоцируется в Москве. Он также обладает разветвленной сетью информаторов, в том числе и в органах власти, судах и прокуратурах, благодаря чему армянам легко удается уходить от ответственности и совершать с каждым годом все больше и больше преступлений. «Зеркальные» векселя, контрабанда, наркоторговля, отмывание доходов, полученных преступным путем, лоббирование своих интересов в Госдуме — этот список можно продолжать еще долго.

Дача была небольшой. Гараж, подвал, веранда, на первом этаже две комнаты с тамбуром между ними, на втором этаже чердак с низкой крышей, откуда торчали острые гвозди. Забродову нравился чердак хотя бы потому, что оттуда отлично просматривалась окружающая местность и можно было спокойно наблюдать, что происходит на соседних участках, и заблаговременно заметить приближающиеся машины.

Прежде чем выбрать дачу в качестве временного убежища, Забродов убедился, что за ним нет никакой слежки, точнее, ему пришлось избавиться от хвостов проверенным дедовским способом. В первую очередь, он перестал ездить на «бьюике», оставив его во дворе, и в основном пользовался метро. Убедиться, что за ним следят, было нетрудно. В одном магазине ему удалось вычислить двух молодчиков, цепко державших его взглядом, замаскированных под обыкновенных праздношатающихся безработных.

На дачу Илларион поехал на электричке. В крайнем случае, как предполагал Забродов, пришлось бы дать бой в лесу. Приятель рассказал ему, что от станции до садового товарищества идти семь километров, причем через лес. Там бы Илларион без проблем вычислил подозрительных дачников. Но никакого боя давать не пришлось, потому что Забродов запутал слежку еще в центре Москвы, когда забежал в подъезд и вышел оттуда через черный ход. Даже если они догадались через пару минут, что их обвели вокруг пальца, то Иллариону вполне хватило этого времени, чтобы благополучно скрыться в метро…

Хотя еще была осень, всю ночь валил густой зимний снег. В доме было прохладно, поэтому Забродов взял из подвала заранее заготовленный сухостой, стружку и протопил печь. Там же он приготовил себе и гречневую кашу, такую, что пальчики оближешь. На свежем воздухе у Забродова проснулся зверский аппетит.

«Вот и ехать никуда не надо, — радовался Илларион, сидя у горячей печи и подбрасывая дровишки. — Моря-океаны. Все под рукой. Оказывается, нет ничего лучше и удобнее, чем дача в Подмосковье. Сел на электричку, сорок минут в пути, прогулялся по лесу, и ты уже на месте. Здесь действительно чувствуешь себя как дома. Такой чистый воздух. Удивительно, как еще на этом не сделали бизнес. В Москве такая загазованность, что невозможно дышать. И везде, куда ни глянешь, однообразные мрачные рожи».

Забродов сидел на веранде и чистил себе картошку на обед. Ему требовалось время, чтобы обдумать план своих дальнейших действий. В одном он не сомневался и считал, что поступил правильно, согласившись работать на Орбели, чтобы держать в узде Короткова. Понятно, что в душе Забродова воротило от этого сброда и что Орбели, Кещяну и Короткову он бы и руки не подал, даже если бы те тонули. Но в интересах дела нужно было отбросить все лишние переживания и эмоции. По крайней мере, генерал Федоров одобрил занимаемую им позицию и потребовал, чтобы Забродов докладывал о каждом своем шаге и до поры до времени не устраивал разборок со стрельбой и поножовщиной. Илларион понимал, что современные законы в большинстве случаев отмазывают от справедливого возмездия не мирных и порядочных граждан, а воров и бандитов. Давно можно было бы очистить Москву от всякого сброда, но, по всей видимости, в этом были не все заинтересованы.

Забродов понимающе хмыкнул и опустил очередную картофелину в миску с холодной водой. Глянув за окно, он покачал головой, словно погода его разочаровывала. Снег шел стеной. Появились сугробы. Весь огород и дороги накрыло снежной шапкой. Илларион удовлетворенно подумал, что никто не станет его здесь искать и что все дороги замело так, что любой грузовик увязнет. К тому же вскорости обещали потепление, и тогда уж точно дороги превратятся в чавкающую хлябь, с которой ни один внедорожник не справится.

Илларион планировал отсидеться на даче несколько дней, в течение которых он разработает план действий. Сомнений не возникало, что прежде чем добраться до Орбели, нужно брать с поличным Кещяна, благо, номера его машины и место дислокации были известны. В том, что секретарша Кещяна держала свой рот на замке, Забродов не сомневался. Она в таких жерновах оказалась, что ей выгоднее всего помалкивать и выполнять свою нехитрую работу. Вероятнее всего, особенно после того, как Илларион доложил Орбели о встрече с Коротковым, они думают, что он исполнительный идиот, которого достаточно припугнуть, и он выполнит всю грязную работу.

Обед у Иллариона был нехитрым. Он сварил картошку в мундирах, начистил чеснока и нарезал кольцами «краковскую» колбасу. Старательно работая челюстями, он все не мог перестать думать о Кещяне и прочем армянском сброде, который нынче заполнял его сознание и жизнь.

«Вот и смысл бытия появился, — раздраженно подумал Забродов. — Вместо того, чтобы заниматься своими делами, я по уши втянут в это дерьмо и теперь вынужден им заниматься, если, конечно, не хочу занять свободное место на кладбище».

Пообедав, Илларион лежал на кровати и размышлял над планом действий. У него не возникало никаких сомнений, что Орбели и компанию нужно утихомирить в кратчайшие сроки, иначе потом такого наворотят, что Москву не узнаешь, да и Россию тоже. Еще у него были сомнения в том, что все действующие лица находятся на авансцене. Как водится в таких случаях, «серые кардиналы» управляют исподтишка через подставных лиц, так что не исключено, что Орбели всего лишь шестеренка в общем механизме.

Сверившись с расписанием электричек, которое Илларион заблаговременно припрятал во внутреннем кармане куртки, он решил, что дождется темноты и тогда вернется в Москву. Основная опасность заключалась не в возвращении в город, а, скорее, в том, что Забродов не знал длины коррупционных цепочек армянской мафии. Армяне, по его мнению, умели налаживать связи в политических и экономических кругах, причем далеко за пределами своей страны. Возможно, этим и объяснялся тот факт, что несмотря на малочисленный состав, армянская преступная группировка представляла собой грозную силу.

«После сытного обеда не грех и вздремнуть», — довольно подумал Илларион, расположившись на жестком матрасе. Пока он спал, за окном стемнело. Небо налилось чернотой, и высыпали первые звезды, словно кто-то рассыпал мешок с бисером.

Внутренние часы работали у Забродова безотказно. Еще с юношеских лет он приучил себя к дисциплине, поэтому он проснулся в точно определенный для себя час. В комнате уже было темно, как в наглухо застегнутой сумке. Илларион зевнул, посмотрел на фосфоресцирующие стрелки часов и удовлетворенно крякнул. Проснулся тютелька-в-тютельку.

Резво вскочив с кровати, словно по сигналу тревоги, Илларион сделал простенькую зарядку, после чего надел куртку, оправил брюки, выглянул в окно и, убедившись, что снова пошел снег, вышел из комнаты на веранду. Там было на порядок холоднее. Его рюкзак лежал на диване. Илларион, не зажигая света, чтобы не привлекать лишнего внимания, достал из рюкзака пистолет и засунул его за пояс. Понятно, что не оберешься неприятностей, если рядовой мент попросит документы и рискнет обыскать, но, с другой стороны, у Забродова могут возникнуть куда большие неприятности, если по нему откроют пальбу люди Кещяна, а он в это время будет рыться в рюкзаке в поисках пистолета. В общем, перспектива стать трупом Иллариона не прельщала.

Входная дверь тихо скрипнула, и Забродов, стараясь не шуметь, выскользнул наружу. Снег бесшумно падал на землю, словно краска ложилась слоями под кистью художника. Забродов закрыл дверь, а ключ спрятал под железной бочкой, стоявшей на бордюре. Именно так он условился с приятелем.

В садовом товариществе было безлюдно. Ни одного огонька в окнах дач. Это и понятно, какой сумасшедший попрется на дачу в такие холода, разве что отчаянный садовод-огородник, фанат своего дела, которому и двадцатиградусный мороз нипочем. Хлопнет для обогрева грамм двести и айда лопатой или кайлом махать, согнувшись над своими ненаглядными сотками.

Снег весело хрустел под тяжелыми армейскими ботинками Иллариона. Спускаясь с горки, он выверял каждый шаг, чтобы не зацепиться за какую-нибудь корягу или, чего доброго, не споткнуться о камень.

Спустившись с пригорка, Илларион вышел на главную дорогу, которая была занесена снегом и мало чем отличалась от проселочной. По всей видимости, осенью здесь легко мог увязнуть любой, даже самый навороченный джип.

Утопая по щиколотку в снегу, Забродов закрывал лицо рукой от свирепого ветра и в полнейшем одиночестве брел по проселочной дороге, по обе стороны которой раскинулись пастбища, занесенные снегом. Впереди виднелась ржавая сетка ограды и покосившаяся от старости калитка.

Забродов выбрал наиболее короткий путь, через лес. Конечно, он мог бы идти другой дорогой прямиком до станции, но все-таки в лесу ветер не так чувствуется, к тому же он будет чувствовать себя более защищенным.

Поправив рюкзак на спине, Илларион извлек из внутреннего кармана куртки сигарету и не мешкая закурил, прикрыв трепещущий огонек ладонью.

В лесу было очень темно, и двигаться приходилось чуть ли не на ощупь. Узкую тропинку занесло снегом. Когда он практически вышел из леса на широкую асфальтную прямую, то услышал за спиной хруст снега и звук ломаемых веток. Из зарослей выскочили два оборванца в каких-то драных ватниках. Возможно, в лучшие времена они были работниками какой-нибудь жилищно-коммунальной службы, но, учитывая диалектику Гегеля, вскоре стали бомжами. На убийц они не смахивали, потому что те, наверняка, расстреляли бы Иллариона где-нибудь по дороге. Эти же ребята действовали прямолинейно, и лучше всего об их неблаговидных намерениях свидетельствовали куски ржавой арматуры.

Оборванцы атаковали с флангов, грозно размахивая своим оружием. Судя по всему, ярость нападавших объяснялась довольно просто: они хотели выпить или опохмелиться, возможно, и пожрать, поэтому выбрали столь незамысловатый способ добывания денег — нападение на одиноких прохожих. Забродов не мог быть легкой добычей по определению. Первый довольно-таки неумелый удар-тычок обернулся для одного из нападавших несчастьем. Илларион, ловко перехватив арматуру, ударом ботинка приложился по коленной чашечке бомжа. Тот взвыл, как волк, раненный шрапнелью, и, выпустив из рук оружие, упал. Второй оборванец предусмотрительно отскочил, удивленно поглядывая на Забродова.

Забродов пожалел этих оборванцев, слишком убогие для него соперники, да и не время сейчас распыляться, когда нужно приструнить более серьезных личностей, которые гораздо опаснее для общества, чем эти двое несчастных. Они и сами, по всей видимости, поняли щекотливость своего положения, потому что поспешили убраться, бросив свое жалкое оружие и сопровождая свое бегство бормотанием разнообразнейших ругательств. На это Илларион отреагировал снисходительно.

— Счастливого пути! Рекомендую вам больше мне не попадаться!

Помахав им рукой на прощанье, Забродов ускорил шаг, чтобы не опоздать на электричку. Он потерял немного времени, пока возился с этими бедолагами, насмотревшимися боевиков и вообразившими себя суперменами.

Асфальтная прямая снова уперлась в лес. Илларион без всяких неприятных происшествий миновал финишный отрезок и вышел на станцию. Электричку пришлось ждать недолго. Илларион запрыгнул в последний вагон и занял место у окна среди немногочисленных старушенций, которые и в такую суровую погоду не забрасывали своего увлечения и ездили на дачу…

Первым делом Забродов собирался встретиться с Коротковым. Возможно, у него появилась новая информация. Несмотря на то что Забродов не особенно ему доверял, все-таки политик, жизнь обязывала к тому, чтобы иметь союзников.

Забродов позвонил Короткову из телефонного автомата на железнодорожном вокзале. Коротков долго не отвечал, что заставило Иллариона еще раз все проанализировать. Кто его знает, этого политика. Говорит одно, делает другое, не исключено, что он обратно переметнулся к Орбели в надежде решить все свои проблемы чужими руками. Известное дело, что к политической власти стремятся психопаты.

— Алло, — недружелюбно отозвался Коротков сонным голосом.

— Добрый вечер. Похвально, что вы соизволили ответить простому смертному.

— В чем дело? — голос у Короткова изменился и стал настороженно-боязливым.

— Не волнуйтесь. Ситуация под моим контролем. Вы виделись с нашим общим другом?

Коротков закашлялся, словно давно болел хроническим бронхитом. Отставив трубку от уха, Илларион подождал, пока у мэра закончится приступ.

— Это можно обсудить, но не по телефону.

— Разумеется, — кивнул Забродов, взглядом проведя милицейский патруль. — Я как раз и хотел предложить вам встретиться. Именно сегодня.

Коротков оказался сегодня на удивление сговорчивым и, вопреки пессимистичным ожиданиям Забродова, не послал его на три буквы. Видеозапись видеозаписью, но, отойдя от первоначального шока, он мог преспокойно поменять свое решение.

Через полчаса черный «мерседес» Короткова подъехал во двор близ вокзала, в котором, притоптывая-приплясывая, чтобы согреться, его ждал Забродов. Он без приглашения, по-свойски, открыл дверь и устроился на заднем сиденье.

— Можно поаккуратнее, — проворчал Коротков, опасливо отодвигаясь от Забродова и поправляя пальто. Он посоветовал шоферу подышать свежим воздухом.

— Какие у вас сейчас отношения с Орбели?

— Натянутые. Когда я услышал о ваших подозрениях, я отдалился от него и не обналичивал деньги, которые от него получил.

— Орбели никогда бы не отдал мне эти видеозаписи, если бы не имел что-то более ценное для своей защиты. Вы должны поддерживать с ним связь.

— Я и так играю в русскую рулетку, не обрывая все связи с Орбели.

— Орбели дал мне видеозаписи, зная, что я сразу пойду к вам. Такой шантаж оставил вам только одно место, куда можно обратиться за поддержкой — обратно к нему. Ему явно что-то от вас нужно. Я не смогу поймать Орбели в одиночку. Так что без вашей помощи тут не обойтись, верно?

Коротков тяжело вздохнул, словно одномоментно обрушилась вся его политическая карьера.

— Исследование нужно Орбели для изменения границ округов. Он сможет манипулировать голосами, чтобы добиться моего или чьего-либо избрания.

— Я видел карту в офисе у Кещяна. Кажется, мне становится понятно, что обозначают выделенные маркером квадраты. Покажите мне объекты Орбели.

Забродов извлек из рюкзака карту и подал ее Короткову. Тот, насупившись, долго и сосредоточенно ее изучал.

— Орбели тут сильно замешан. Вот многоквартирный жилой комплекс, который будет возводиться в следующем месяце, вот медицинский центр, офисная зона для малого бизнеса… Имея на меня влияние и используя мои рычаги воздействия на московское правительство, он сможет расширить сферу своей деятельности и получить контроль над самыми лакомыми кусочками.

— Какую роль играет Кещян и армянские деньги?

— Мыслите масштабно. Деньги идут в Россию через армянскую мафию. Введение антитеррористических законов сильно затрудняет международную отмывку денег. Что им делать с этими деньгами в Армении? Все их доходы здесь.

— То есть армянская мафия скупает Москву?

Коротков кивнул, сложил пополам карту и вернул ее Иллариону.

— Четыре или пять районов. Лучшие земельные участки, заброшенные здания, бесхозные помещения. Они построят здесь всю инфраструктуру.

— Хм… Легальный бизнес — это лучшее прикрытие для организованной преступности. Мафия может содержать публичные дома в дешевых жилых помещениях. Через медицинский центр тоже можно хорошо нажиться. Я прослежу за Кещяном.

— Это положит начало войне, а мы даже не знаем, какая армия у Орбели. Наберись терпения. На раскрытие этого дела уйдет три года.

— Боитесь запороть свою политическую карьеру? — усмехнулся Забродов, выходя из машины.

— Ну вас к черту, — зло прошипел Коротков.

«Теперь можно заглянуть к Орбели. Он должен думать, что я по-прежнему на него вкалываю», — решил Забродов.

Поговорив с Коротковым, Илларион убедился, что этот несчастный политик боится каждого шороха, каждого дуновения ветерка, всего, что только может повредить его политической карьере.

Забродов нырнул в метро. Только сейчас он почувствовал, как жутко устал от всей этой нервотрепки. Казалось бы, дело проще простого, но тут заварилась порядочная каша.

Дозвониться до Орбели не составило никакого труда. Как показалось Забродову, Орбели ждал его звонка.

— Где ты пропадал? Мы искали тебя по всей Москве. Я беспокоился, что с тобой могло что-то случиться.

«Как же! — ухмыльнулся Илларион. — Действительно, беспокоился, только не за меня, а за себя, как бы не попасть впросак».

— Я вынужден был отлучиться.

— Мы должны поговорить.

«Отлично, он сам упрощает ход дела, — подумал Забродов. — Неужели они не понимают, что я не марионетка, которую можно дергать за ниточки. Или я для них бычок на убой, от которого они хотят потом избавиться?»

Встретиться договорились в ресторане «Ширак». Орбели не мог выбрать другое место по определению, потому что нигде так не гарантировали его личную безопасность, как в «Шираке».

Илларион испытал на себе давно позабытые «прелести» езды на общественном транспорте. Конечно, он мог бы вернуться за машиной, но тогда пришлось бы петлять по Москве, чтобы сбросить хвосты. Забродова такая перспектива не прельщала. В метро грязно и душно и, вдобавок ко всему, воняло. Можно было подумать, что в метро ежедневно ночевали тысячи бомжей, от которых потом оставался такой тошнотворный запах.

Илларион дождался, когда придет его очередь, и затиснулся в вагон, которой больше смахивал на консерву, так стиснули друг друга люди. К счастью, ему не пришлось долго ехать, иначе он познал бы и еще более худшие моменты, когда люди выходят на пересадку и, даже не поинтересовавшись твоим мнением, выталкивают тебя из вагона.

Выйдя на нужной станции, Илларион быстрым пружинящим шагом натренированного спортсмена добрался до места.

В «Шираке» было тепло, многолюдно и весело. Забродов появился на пороге ресторана с рюкзаком на плечах, весь засыпанный снегом, словно путешественник, попавший в снежную бурю. Администратор категорически отказывался пропустить Забродова в ресторан в таком виде, мотивируя свое решение тем, что это неуважение к посетителям.

— Если не хочешь вылететь отсюда как пробка, — посоветовал Забродов администратору, — то пропусти меня.

Забродов на дух не переносил снобизм. Видите ли, его не хотят пускать только потому, что на нем нет костюма и он приперся сюда с рюкзаком на плечах, как заправский дачник. Но ведь у людей бывают разные обстоятельства.

Неизвестно, чем бы закончился этот конфликт, но на пороге появился сам Орбели, одетый, как всегда, с иголочки. Он лощено улыбнулся Забродову, как крупье в казино, и протянул руку.

Орбели сказал что-то по-армянски администратору. Администратор виновато опустил голову.

— Извини, что так получилось, — всплеснул руками Орбели. — Он здесь недавно работает, еще ничего не знает. Ты, наверно, замерз? Сейчас отогреем! Проходи, друг!

Орбели гостеприимно распахнул дверь, пропуская в ресторанную залу Забродова.

— У тебя все в порядке?

— Все хорошо, — кивнул Забродов. — Я уже избавился от проблем.

— А что такое? — осведомился Орбели, дружеской рукой направив Иллариона в коридор, где можно было обсудить все дела без лишних глаз и ушей.

— За мной была слежка, — Забродов не первый раз попадал в ситуации, когда приходилось импровизировать на ходу. — Я думаю, что это ФСБ, поэтому мне пришлось на время уехать, я отключил мобильный телефон, чтобы они не могли определить мое местоположение, и даже не успел связаться с Кещяном.

Орбели, очевидно, и вправду поверил, потому что у него было такое напряженно-сосредоточенное лицо, как будто он размышлял, как управлять одному целой страной.

— Почему ты не обратился ко мне? Я бы придумал, как сделать тебе прикрытие.

Забродов и Орбели, пройдя по коридору, зашли в кабинет последнего. Орбели закрыл дверь и жестом показал Забродову присаживаться на диван.

— Виски? Коньяк? — спросил он, открыв шкаф со стеклянными дверцами, снизу доверху уставленный спиртными напитками. Бутылок было так много, что можно было подумать, что Орбели или алкоголик, или коллекционер.

— Виски, — сказал Илларион, который только сейчас почувствовал, до чего же он промерз.

Орбели открыл стеклянные дверцы шкафа, достал оттуда бутылку и наполнил два стакана, взятые из-под стола.

— За сотрудничество, — сказал Орбели и выжидающе поднял бокал.

Забродов почувствовал, что Орбели оценивает его реакцию, поэтому Илларион не мешкая выдавил из себя светскую улыбку и коснулся стакана Орбели своим. Выпив виски, Забродов выдохнул и отставил стакан в сторону.

— Мне нужны исходники тех видеозаписей.

— Это вряд ли выполнимо.

— Что ж… — протянул Забродов. — Наше сотрудничество от этого не упрочится. Мне придется снова заняться убийством на Воздвиженке.

— Моя причастность условна, — не преминул ухмыльнуться Орбели. — В моих действиях нет ничего криминального.

— Чего же вы тогда боитесь?

— Боюсь? — Орбели натянуто рассмеялся. — Нет. У меня большие интересы, которые я хочу защитить.

— Слишком большие, чтобы я не мог на них выйти?

Орбели поднялся из-за стола, подошел к Забродову, развалившемуся в кресле, и, наклонившись, сказал ему в самое ухо.

— Ты для меня всего лишь муха на куче навоза. Я тебя не боюсь и дал тебе шанс, чтобы уберечь себя от проблем в будущем.

— Извините, если я вас оскорбил, — подыграл Илларион, понимая, что немного переборщил.

Но Орбели, кажется, уже остыл. Вернувшись за стол, он сказал:

— У меня будет для тебя работа.

— Что я должен сделать?

— Ты поговоришь с Коротковым. Надеюсь, ты понял, что я тот человек, на которого выгодно работать.

Свой краткий спич Орбели подытожил весьма эффектно, забросив крючок для Иллариона, попросту говоря, положив на стол пухлый конверт.

Забродов, как и всякий культурный человек, поблагодарил и равнодушно заглянул в конверт, в котором лежало ни много, ни мало десять тысяч долларов.

«Такие деньги за красивые глаза не дают, — подумал Илларион, пряча конверт во внутренний карман куртки. — Наверно, он, действительно, планирует что-то серьезное и хочет, чтобы я кого-нибудь убрал».

Орбели остался в кабинете. Забродов должен был торопиться, так как по информации секретарши Кещяна, тот сегодня вечером должен был встретиться с каким-то важным клиентом, и Забродову нужно было успеть перехватить Кещяна до встречи.

Тяжело вздохнув, словно спускался в подземелье, Забродов нырнул в метро и мгновенно затерялся в людском потоке.

Кещян отпустил охрану и пересел за руль своего внедорожника. Он любил водить машину, правда, чаще ездил с водителем. Все-таки с каждым годом в Москве становилось все больше и больше машин, и днем на дорогах творилась такая круговерть, что вождение становилось довольно проблематичным и стрессовым занятием, а стрессов у Анзора хватало и без этого.

Сегодня, правда, он чувствовал себя отдохнувшим и находился в хорошем расположении духа. Как-никак основные проблемы решены, и главный враг теперь не его соперник, а подчиненный. Когда Забродов исчез, сбросив со спины хвост, Кещян забеспокоился, как бы он чего-нибудь не натворил, и на всякий случай, опасаясь за свою жизнь, усилил охрану, увеличив ее до трех машин. Но ничего не происходило, вдобавок позвонил Орбели и сказал, что виделся с Забродовым, поэтому Кещян успокоился.

Когда машин на дорогах было мало, Кещян любил полихачить и вдавить педаль в пол. Сегодня как раз выдался такой случай, и Кещян рванул с перекрестка. Но не успел он и пересечь улицу, как к краю дороги подскочил ГИБДДшник и махнул полосатым жезлом.

— Вот сволочь! — вслух выругался Кещян и хлопнул тыльной стороной ладони по рулю. — Гадина!

Все же он остановился, понимая, что лишнее внимание ни к чему, и его деятельность должна оставаться нераскрытой. Ради последнего приходится терпеть и такие ситуации, когда тебя, уважаемого человека, отчитывают какие-то недоразвитые идиоты в униформе.

Лицо мента показалось Кещяну до боли знакомым, но он не успел сообразить, как тот приказал:

— Откройте багажник.

— Я что-то нарушил? — осведомился Кещян и осклабился в свои тридцать два металлокерамических зуба.

— Вы не открыли багажник, как я попросил.

— Хорошо. Сейчас.

«Жди, сволочь, открою я тебе!» — злобно подумал Анзор и дал по газам.

Однако Анзор не учел, что мент попался находчивый и все это время был настороже. Он мигом уцепился за руль и достаточно недружелюбно ударил Анзора локтем в нос. Кещян, не ожидавший такого резкого и умело проведенного приема, закричал от боли и рефлексивно нажал на две педали одновременно.

Мент еще дважды ударил Кещяна в лицо.

— Ну хватит, хватит! Достаточно ты его!

К машине подошел еще один человек, взглянув на которого, Кещян инстинктивно потянулся к бардачку.

— Не дергайся, — посоветовал Забродов. — Или мне придется сломать тебе две руки, чтобы ты не совал их куда не надо… Спасибо, ты свободен. Тут я уже сам управлюсь, — сказал Илларион менту.

Тот козырнул и скрылся в темноте.

— Чертова сволочь! — Кещян еле пошевелил разбитыми губами.

Кровь заливала ему лицо и стекала по костюму.

— Всего лишь разбитый нос, — резюмировал Забродов. — Могло быть и хуже. Он тебя пожалел, а мог бы на полном ходу вытащить из машины.

— Мудак ты, — прошипел Кещян, сплевывая кровь. — Сука! Тебе не поздоровится!

Забродов, ничего не ответив, неожиданно ударил ребром ладони Кещяна по кадыку. Анзор потерял сознание…

Когда Кещян пришел в себя, он услышал два голоса. Жутко болела башка, и застрял ком в горле, но Кещян не подал и виду, что очнулся. Вначале ему показалось, что он находится в каком-то погребе, но, сориентировавшись через несколько секунд, он понял, что лежит в своей машине, неудобно скрючившись, так что затекла правая рука.

— Хотите рассказать, почему мне пришлось вызвать такси? — раздался недовольный голос Короткова.

Его собеседник присвистнул. Кещян стиснул зубы, догадавшись, что тот залез в багажник. Анзор осторожно пошевелился, намереваясь открыть бардачок и достать оттуда пистолет.

— Да тут полный набор!.. Пришлось его задержать.

Пистолета в бардачке не оказалось. Его предусмотрительно изъяли.

— Кажется, наш пациент очнулся, — весело сказал Илларион, заглядывая в салон автомобиля.

— Чего тебе надо? — еле пошевелил разбитыми губами Кещян.

— Того же, что и тебе, — Забродов удобно расположился на сиденье рядом с Кещяном, держа на коленях картонный ящик размером с коробку из-под принтера с какими-то объемными папками.

— Очень интересные материальчики. Хвалю. Так… Что у нас здесь?

Илларион наугад извлек папку и пробежался по содержимому.

— Финансовый советник мэра… Иск об установлении отцовства… Программа реабилитации судьи Поживайко… Сенатор Невсов с мальчиками из летнего лагеря… Ого-го материальчики!

— Твою мать! — изумленно выдохнул Коротков.

— Предатель! — прошипел Анзор. — Ты за все ответишь!

— Вот как Артурчик садил всех на поезд, управляемый мафией. Элементарный шантаж. Точно так же он поступил и с вами… — сказал Забродов Короткову.

Илларион схватил Анзора за шиворот, как плешивую и никому не нужную собаку, и выкинул его из машины. Такого позора Кещян еще не испытывал. С ним еще никто так не обращался.

— Проваливай! Позвони Орбели, пусть пришлет за тобой транспорт. Заодно ты объяснишь ему, как потерял полный багажник средств воздействия.

Забродов захлопнул дверцу, и машина резво сорвалась с места…

Кещян тупо сидел на асфальте, глядя на свои ободранные ладони, которые горели, словно он баловался с раскаленными шампурами. Он действительно попал впросак. Орбели с ним церемониться не будет и уж точно не простит пропажу компромата. Кещян любыми способами должен вернуть материалы обратно и как можно раньше, прежде чем успели отснять какие-либо копии. А уж если об этом разнюхают газетчики, тогда ему точно конец.

Кещян неуверенно поднялся и, пошатываясь, словно пьяный, в разорванном пиджаке, ежась от холода, побрел по тротуару. Ему повезло, что по дороге не попадались в менты. В таком виде они точно засунули бы его в «обезьянник», посчитав за нищего эмигранта, от которого толку как с козла молока.

«Надо идти в нору этой крысы. Наверняка он не будет никуда срываться и окопается в квартире. Там я его и возьму, — подумал Кещян, машинально ища мобильный телефон в кармане брюк, хотя он лежал во внутреннем кармане заляпанной кровью куртки. Встречавшиеся по дороге прохожие бросали испуганные взгляды и шарахались от него, как от прокаженного. — Он мне ответит за это унижение! Я ему покажу, что значит задеть Кещяна! Утоплю сволочь в собственном сортире!»

Когда Кещян нашел трубку, первым делом он позвонил начальнику службы безопасности.

— Езжай на Пушкинскую площадь, мудак! И быстро чтоб! Всех под ружье! Понял?

Услышав сбивчивую речь своего подчиненного, Кещян сбросил вызов и уселся, как бомж, на тротуар с таким видом, словно терять ему было совершенно нечего. Возможно, так оно и было, потому что Кещян осознавал, что он жив ровно до того времени, пока Орбели не узнает о пропаже архива. Тогда все закончится для Кещяна наихудшим образом.

Анзор позвонил партнеру и отменил встречу, сославшись на непредвиденные обстоятельства…

Начальника службы безопасности долго ждать не пришлось. Увидев Кещяна, сидевшего на тротуаре в непотребном виде и безразличным взглядом скользившего по проносившимся мимо машинам, он подбежал к своему шефу, как верная собака.

— Явился, не запылился, — угрюмо процедил Кещян.

— Анзор… Анзор… — суетился начальник службы безопасности, впервые увидевший своего шефа в таком неприглядном виде.

— Выкинули из машины, собаки, — пояснил Кещян, решив скрыть истину, так как, чего доброго, и начальник службы безопасности может оказаться предателем и доложить обо всем Орбели. — Забыл заблокировать двери. Хреновы азеры выкинули на перекрестке.

— Кто? Что?

— Ты что, идиот?! — наконец взорвался Кещян. — Угнали машину, придурок!

— В милицию…

— Какую милицию, черт тебя дери! Как ты им расскажешь, откуда у тебя появилась машина, если там перебиты все номера? Я сам разберусь с этими ублюдками! Сейчас едем в аптеку, а потом к нашему другу Забродову!

— Но он не показывался в городе!

— Идиот! — Кещян вконец рассвирепел из-за этой непреодолимой тупости, но спохватился и придержал язык за зубами.

Джип, в который уселся Кещян, сопровождал внушительный кортеж, и все с мигалками на крыше. Анзор добился права использовать мигалки благодаря личным связям и очень гордился тем, что имеет такую привилегию, которая полагается исключительно чиновникам высшего эшелона власти.

Кещян приказал остановиться возле аптеки, чтобы купить бинт, тампоны и перекись водорода. Сильно болел нос, словно по нему ударили кастетом, но Кещян стоически терпел боль. Ничего, как-нибудь срастется, сейчас для него было главным выиграть время и опередить этих подонков, чтобы они не успели передать архив заинтересованным лицам или в ФСБ.

Когда машины повернули в знакомый дворик, у Кещяна сильно забилось сердце.

— Со мной поднимутся трое, остальные оставайтесь внизу, — приказал Кещян начальнику службы безопасности. Тот молча кивнул, боясь неосторожно сказанным словом разозлить своего шефа.

Кещян не сомневался, что такой архив Илларион вряд ли кому-нибудь отдаст, наверняка спрячет, а значит, Кещян дождется, когда этот ублюдок вернется домой, и проведет допрос с пристрастием.

Тихо зайдя в подъезд, Анзор и трое его охранников, как тени или японские ниндзя, проскользнули на нужный этаж. Один из охранников хотел посветить фонариком, но Кещян грозно шикнул, приложил ко рту указательный палец, что означало «заткнись», и достал из кармана куртки набор отмычек, который не раз его выручал и помогал найти выход, казалось бы, из самых сложных ситуаций.

Подбирать нужную комбинацию долго не пришлось. Замок был несложным, к тому же Кещян с этим делом управлялся ловко, в молодости он не единожды взламывал склады и чужие квартиры, когда нужны были деньги на женщин и выпивку, а вкалывать за гроши не хотелось.

Когда дверь открылась, Кещян показал знаками, что следует входить гуськом, и первым ступил в темноту, извлекая на ходу пистолет.

В коридоре было пусто. В комнату через окно сочился жиденький лунный свет. Кещян повернул на кухню, сделал несколько шагов, и тут чья-то рука достаточно грубо закрыла ему рот, а вторая забрала у него пистолет. Чтобы Кещян не сопротивлялся, данная атака была подкреплена молниеносными и болезненными тычками в левое и правое подреберье. Дальше события развивались не хуже, чем в голливудских боевиках.

Забродов, держа Кещяна как живой щит с приставленным к его голове пистолетом, осторожно встал в дверном проеме.

— Рекомендую вам, ребятки, освободить помещение! Квартира небольшая, и здесь становится слишком душно, когда собирается сброд вроде вашего. Если начнете суетиться, мне придется прострелить вашему шефу башку. Хотя… — Забродов испытующе посмотрел на оцепеневшего от страха Кещяна. — Он и сам скоро умрет от страха.

Перепуганные охранники, впечатленные прытью хозяина квартиры, неловко спотыкаясь в темноте об обувь, пятясь и растерянно посматривая друг на друга, как собаки, поджавшие хвосты, послушно вышли из квартиры, оставив Кещяна наедине с Илларионом.

— Мне нужны мои папки, — сдавленно прошептал и тут же судорожно закашлялся Кещян, его горло сжимала крепкая и жилистая рука Забродова.

— Ты задыхаешься? — любезно спросил Илларион и ослабил хватку, чтобы, чего доброго, Кещян не отдал богу душу. — Тебя послал за мной Орбели?

— Можешь убить меня. Если я не верну коробку с архивом, я мертвец. Я потратил больше десяти лет и сотни тысяч долларов на сбор этой информации. Неоценимое давление на самых честных и уважаемых политиков Москвы.

— Похоже, ты очень зол.

— Я собрал все на этих грязных тварей. От бесплатных парковочных мест до заказных убийств. Я тот, кто передал Орбели все рычаги давления и сделал его незаменимым для мафии.

— Хреново, брат. Мафия не знает, что ты потерял архив с компроматом. Орбели, наверняка, тоже, если ты ему по глупости не проболтался, хотя вряд ли бы ты тогда здесь находился.

— Отпусти мое горло. Я задохнусь.

— Только без суеты. Я этого не люблю. Начнешь возиться — буду стрелять.

— Я спокойно, спокойно.

Забродов наконец-то расслабил свой зажим, но вместо этого наставил на Кещяна пистолет. Так, для перестраховки.

— Расскажи, почему армяне порубили на куски азеров?

— Они стали нервничать за свои инвестиции и прислали в Москву эскадрон смерти.

— Это что еще такое?

— Подразделение наемных киллеров, — неохотно пояснил Кещян, даже не пытаясь дернуться.

Он прекрасно понимал, что самое надежное в его положении — это говорить правду и еще раз правду, иначе он просто получит пулю в лоб. В способностях и решимости Забродова сомневаться не приходилось.

— Они прибыли в Москву шесть дней назад, — добавил Кещян. — Орбели расширяет сферы влияния. Он хочет построить новую гостиницу.

— Спасибо, я все понял.

— Где архив, черт тебя возьми? — пробормотал Кещян, облизывая пересохшие губы.

— В надежном месте, — ответил Забродов и ударом ребром ладони вырубил бывшего армянского разведчика.

Чтобы обезопасить себя от проблем с Кещяном, Забродов крепко связал его бечевкой и привязал руку к батарее, предварительно убедившись, что та не горячая. Все-таки Забродов не был садистом, и в его планы не входило калечить Кещяна.

«Очнется не раньше, чем через пару часов, а этого времени мне вполне хватит», — Илларион удовлетворенно хмыкнул.

Илларион не сомневался, что растерянные охранники толпятся под дверью, не зная, что делать. Забродов вначале подумал спуститься на бельевой веревке, как в далекой молодости, но, выглянув в окно и увидев три черных джипа, понял, что это бесполезно, и при таком раскладе дел он превратится в мишень, в которую не будет стрелять только ленивый.

«Очень, знаете ли, веселая смерть, — подумал Забродов. — Или расстреляют на бельевой веревке, или обрежут ее из квартиры, и я шмякнусь на землю как мешок с дерьмом».

Не оставалось иного выхода, как прорываться с боем на лестничную площадку. Илларион пожалел, что у него нет ни одной гранаты. Так бы бросил одну, и сдуло бы всех как ветром. А потом поди разберись, кто бросал гранату. Но тут Иллариону пришла в голову идея симулировать взрыв. Забродов взял на кухне увесистую картофелину и, довольный своей задумкой, подбросил ее, поймав на лету. В данном случае он не сомневался, что сработает извечный принцип «у страха глаза велики», и вся его работа заключается в том, чтобы подкрепить свои действия устрашающим криком.

Он тихонько прокрался в коридор и, вслушавшись, различил за дверью едва слышный шепот. По всей видимости, охранники Кещяна сомневались, стоит ли штурмовать квартиру.

Ударом ноги Забродов резко открыл дверь.

— Граната, суки! — крикнул он, бросив в темноту картофелину, и тут же, благодаря профессиональной привычке, откатился за угол, причем не зря, потому что в следующую секунду приглушенная автоматная очередь вспорола одежду на вешалках. Послышался хаотичный топот ног, словно бежало стадо слонов, и, что неудивительно, бегство сопровождалось отборнейшей руганью.

Забродов поднял с пола брошенный кем-то впопыхах «А-91». От удивления он присвистнул.

«Где это видано, чтобы разбрасывались такими вещами? Отличнейшее оружие для нападения и защиты. Предназначено для поражения целей как одиночным, так и автоматическим огнем. Состоит на вооружении спецподразделений органов внутренних дел и частей ВВ МВД РФ… — воскрешал в памяти Илларион содержание любимой книги об оружии и запнулся. — Постой… постой… Это что же получается? Люди Кещяна — из спецподразделений органов внутренних дел, или это просто нелегальная поставка оружия? Нет, последнее — это бред. Никто не занимается поставками «А-91», любому мало-мальски сведущему человеку известно, что из такого оружия стреляют только менты».

Размышлять времени не было, иначе Забродов мысленно составил бы целую монографию на тему «коррумпированность органов внутренних дел». Чтобы закрепить эффект неожиданного нападения, он нажал на спусковой крючок и пальнул вниз в спешно удиравших охранников. Это должно было убедить их, что противник серьезен.

«Как дети малые, — усмехнулся Илларион, торопливо сбежав по лестнице вниз, где на почтовых ящиках и двери подъезда были оставлены кровавые следы. — Бросил картофелину, а они задали драпака. Правильно говорят, что пуганая ворона и куста боится. Картошку жалко переводить на таких дармоедов».

Чтобы они не успели очухаться и взять на мушку дверь подъезда, Илларион, выскочив и пригибаясь, короткими перебежками побежал к своему «бьюику». Засвистели пули. В какой-то машине тревожно завыла сигнализация. Послышался звон разбитого стекла.

«Прямо как на фронте, — ухмыльнулся Забродов, не торопясь открывать ответный огонь. Так он себя обнаружит, к тому же необходимо экономить патроны. — Еще неизвестно, что может случиться, а когда у тебя всего лишь одна обойма, лучше готовиться к худшему».

Быстро усевшись за руль «бьюика», Илларион завел машину и без всяких прогреваний рванул с места. Раздался треск сухой автоматной очереди, и заднее стекло было разбито. К тому же пуля прошла через соседнее сиденье, пробив лобовое стекло. Иллариона это обстоятельство крайне раздосадовало, у него промелькнуло мимолетное желание расстрелять обидчиков за такое нахальство, но он переборол внутренний импульс и выехал со двора.

«Сволочи! — ругался про себя Илларион. — Сколько можно! Месяц назад разбили заднее зеркало, пришлось новое заказывать за штуку баксов! Теперь опять! Для полного счастья придется и лобовуху менять!»

Времени оставалось катастрофически мало. Илларион прекрасно это понимал. В любой момент до него или Короткова могут добраться люди Кещяна, поэтому он должен поторопиться и передать архив с компроматом генералу Федорову, и пусть уже он сам во всем разбирается.

Как человек разумный, Забродов понимал, что Кещян в кратчайшие сроки попытается вернуть архив с компроматом, который служил ему страховкой на всю жизнь, и его ожидания оправдались. Также Забродов осознавал, чтобы вернуть архив, Кещян пойдет на какие угодно преступления и перевернет всю Москву вверх дном. Еще бы, ведь на кону его жизнь, и время неумолимо тикает, потому что вряд ли Кещян будет жить с того момента, когда о пропаже узнает Орбели.

Машину Кещяна, в которой лежал архив с компроматом, Забродов оставил в подмосковных, как он сам шутливо выражался, «джунглях», загнав машину в самую чащобу и надежно укрыв ее ветками.

Необходимо было без приключений прорваться на Московскую автокольцевую дорогу, что представлялось Иллариону достаточно проблематичным. Он не сомневался, что у этих подонков имеются связи в ГИБДД, и сейчас они выставят посты на всех дорогах.

Как обычно, в городе были пробки, и машины волочились со скоростью десять-пятнадцать километров в час. Пошел хлопьями снег, хотя была плюсовая температура, он таял на дороге, и появлялась грязная каша. Заднеприводные автомобили буксовали и беспомощно стояли на месте. Илларион с удовлетворением подумал, что его машине любая погода и дорога нипочем. Пройдет везде, где только нужно. Он любовно погладил руль, словно машина была живым существом, и таким образом он выражал ей свою признательность.

Чтобы не терять зря времени, Забродов позвонил Сорокину. Полковник то ли спал, то ли простудился, но у него был ужасно хриплый и заспанный голос.

— Бухали вчера, товарищ полковник?

— К черту тебя, Забродов! И так тошно.

— Все от той пьянки отойти не можешь? — Илларион не преминул уколоть давнего приятеля, вспомнив, как тот оторопел, когда его в пьяном виде увидел дежурный.

— Мне тогда досталось, — проворчал Сорокин. — Дежурный все-таки настучал на меня. За это премии лишили. Жена с тещей всю плешь проели.

— Они что, тебя в подвале держат на хлебе и воде?

— Хуже, Забродов. Хуже… — мрачно пробормотал полковник.

— Тебя уволили?

— На грани, — хмуро сказал Сорокин. — Тех азербайджанцев в машине пошинковали на капусту, расхлебывать опять мне.

— Там поработал эскадрон смерти.

— Мне сейчас не до шуток, Забродов. Так что свои метафоры оставь при себе.

— А я не шучу. Мне тут повезло пообщаться с одним товарищем, и он все рассказал. Это подразделение наемных киллеров армянской мафии. Так что можешь собирать досье. Разыщи информацию о лицах, покинувших армянскую военную разведку за последние пять-десять лет. Думаю, тебе это поможет.

— Фокусник ты, Забродов, — голос полковника Сорокина заметно повеселел, словно он возродился как феникс из пепла. — Я уже думал, что тут полная задница. Чего ж ты раньше молчал?

— Скажи спасибо и за это, — заметил Илларион. — Ладно, позже обсудим. Я тебе еще позвоню.

И Забродов завершил вызов, так как впереди образовалась значительная брешь на полосе и нужно было поскорее проскочить, иначе подрежут десятки нахалов, и снова будешь торчать в хвосте.

Вырвавшись на МКАД спустя полтора часа стояния в многочисленных пробках, Илларион как следует поддал газу, и «бьюик», довольно урча, стремительно понесся по дорожному полотну. Москва осталась позади, стремительно уменьшаясь в зеркале заднего вида.

Илларион сбавил скорость, въехав на проселочную дорогу. Машину ощутимо потряхивало на ухабах, и Забродов ехал не хуже раллийного гонщика, разве что без штурмана, который подсказывает дорогу.

Деревья вдоль дороги уже были засыпаны снегом, совсем как зимой. Заметно похолодало.

Проехав еще километров десять, Забродов остановил машину и вышел на свежий воздух. Он отлично запомнил это место. Спустившись с дорожного полотна, Илларион углубился в кустарник, который цеплялся за его одежду, мешая пройти. Под ногами трещали сучья. Спотыкаясь, Забродов шаг за шагом пробирался в чащобу. Место укромное. Никто даже не догадается, что сюда можно загнать новехонький «мерседес».

За время отсутствия Иллариона всю машину занесло снегом. Он нащупал в кармане ключи, докурил сигарету, после чего отпер багажник.

— Сволочь! — громко выругался Забродов, обнаружив, что багажник пустой.

Он тут же позвонил Короткову.

— Где архив с компроматом? Мы же договорились, что действуем сообща.

— Я знал, что вы не сможете избежать соблазна использовать архив в своих целях. Архив в безопасном месте до того момента, пока он не понадобится в суде.

— У меня нет времени на всю эту ерунду, — Забродов попытался обратиться к логике собеседника. — Послушайте, сейчас Орбели вряд ли будет общаться с кем-то из упомянутых в архиве. А вы своими действиями даете шанс ФСБшникам уничтожить людей, чьи имена фигурируют в архиве.

— Меня это не особенно волнует.

— Когда передадите информацию в ФСБ, может возникнуть логичный вопрос: почему это было не сделано раньше?

— Я пытался узнать, кто за этим стоит и собрать все воедино.

— Я могу рассказать им другое. Что вы всего лишь лживый политик, который метит в президентское кресло.

— Этим вы только сделаете хуже себе.

— Раз ваших видеозаписей нет в этом ящике, к черту все? Мы с вами никогда не станем друзьями. Вы хотите стать президентом, а я хочу разобраться во всем этом дерьме и отправить за решетку виновных.

— Мы не можем использовать эти документы, но можем ударить по Орбели. Насколько мне известно, Орбели собирается построить новую гостиницу. Завтра состоится голосование по вопросу о переводе городского земельного участка в другую категорию. Член московского правительства Сивцов, председатель комиссии, в этом ящике. Орбели приложил все усилия, чтобы он стал на его сторону. Что, если мы сделаем копию его досье для нашего дела против Орбели? А оригиналы анонимно отошлем Сивцову. Развяжем ему руки.

Забродов понял, что разговаривать с Коротковым бесполезно. Ситуация складывалась прескверная. Безусловно, Коротков, забрав архив, испортил Забродову все планы. Единственное, в чем Илларион ни капельки не сомневался, так это в том, что Коротков не присоединится к Орбели, а вместо этого попытается использовать архив в своих политических интересах как главный козырь.

«Я должен позвонить Орбели и сдать ему Кещяна, чтобы не провалить всю операцию. Я и так уже влез в эти дела по самое не хочу. Если я сейчас залягу на дно, то все подозрения падут на меня, к тому же Кещян не успокоится и попробует меня убрать», — подумал Илларион.

Забродов набрал Орбели.

— Да.

— Нам нужно срочно поговорить. Сегодня же.

— Я на стройке, в Багратионовском проезде.

— Буду через час. Только обязательно меня дождитесь…

Отряхнув куртку от снега, Забродов закурил очередную сигарету и снова уселся за руль. Ему нравилось водить машину, и часто он напоминал сам себе дальнобойщика. Наверно, если бы не пошел работать в ГРУ, избрал бы для себя профессию водителя. В какие-то моменты он уставал от своей работы и тогда мечтал о более спокойной жизни таксиста. Но потом, хорошо отдохнув, избавлялся от этого морока и брался за решение текущих дел с удвоенными силами…

Орбели в дорогой дубленке и в теплой шапке расхаживал по стройке, где во мраке, разрезаемом светом прожекторов, вовсю кипела работа. То там, то тут темноту вспарывал яркий свет сварщиков. Слышно было, как работают перфораторы.

Забродов лихо подрулил к самым воротам. К машине подошел охранник, и Илларион опустил стекло.

— Ваш пропуск, пожалуйста.

— Я по личному делу к Артуру Орбели.

— Тогда пройдемте. Машину оставьте здесь.

«Ну и порядки, однако, — удивился Илларион. — Хотя, с точки зрения личной безопасности, ход грамотный. Мало ли кто прячется в машине. Киллерам очень удобно работать с АК-47, открывая огонь из какого-нибудь старенького драндулета. Расстрелял жертву, всех свидетелей, которые рядом, и тут же смылся».

Орбели, издалека заметив Забродова, помахал ему рукой, словно они были давними приятелями.

— Ваш бывший сотрудник начал продавать ваш архивчик.

— Что за архив? — состроил непонимающую гримасу Орбели.

— Этот идиот привлек внимание всех. Все предложили свою цену. Говорят, он принадлежит вам.

— Это вас так интересует?

— Точно так же, как и вас. Я хочу вернуть утраченное. Разговор с Коротковым оказался пустой тратой времени.

— Он кастрат, — засмеялся Орбели.

— Не сомневаюсь, — согласился Забродов. — Архив нужно вернуть любой ценой. Он может здорово повредить вашему бизнесу.

— Я не собираюсь никому платить, чтобы вернуть свою собственность.

— Я даю вам возможность вернуть ваш архив.

— Возможности, — проворчал Орбели, закуривая. — У меня гораздо больше возможностей, чем вы думаете. Я не из той категории людей, которые сразу же пишут заявление в милицию. Думаю, вы уже поняли это.

— Архив у азеров, у банды Багирова, если это, конечно, вас интересует, — философски заметил Илларион.

Пока они разговаривали, к ним подошел коренастый армянин с трагично-суровым лицом, одетый в черное пальто.

— Знакомься. Это Ашот.

— Илларион, — коротко представился Забродов и крепко пожал протянутую руку, так что Ашот слегка поморщился.

Забродов мельком посмотрев на Ашота, интуитивно почувствовал его сущность. Слишком уж бандитские повадки. Щеголеватый вид, перстень с бриллиантом на безымянном пальце.

— Больше у меня нет никаких вопросов, — пояснил Орбели. — Можете идти. И на будущее запомните: никуда не пропадайте.

Забродов кивнул и вышел за ворота стройки. В голове у него был кавардак. Поймать Орбели с поличным, да к тому же и ликвидировать источник финансирования, который питает всю армянскую группировку, было не так просто. Несколько неверных шагов, и операция провалена, бандиты притихнут, а по Иллариону справят потом гражданскую панихиду.

Илларион задумал рискованную авантюру. Рискованной она была хотя бы потому, что он не был уверен, как отреагирует на это генерал Федоров. И Забродов был убежден, что лучше всего, если его задумка останется тайной…

Эдисон Багиров задумчиво курил сигарету за столиком в кафе. Он ждал своих партнеров. В последнее время он осунулся и похудел. Проблемы сыпались одна за другой, словно теперь жизнь решила рассчитаться с ним по полной программе за все удачи, которые сопутствовали ему раньше.

Выкурив сигарету до вонючего и обжигающего губы фильтра, Багиров снова посмотрел на свои золотые часы. Прошло уже полчаса, но никто не появлялся.

«Странно. Раньше, они никогда не опаздывали, — подумал Эдисон. — Или вся проблема, как обычно, в пробках?»

Он бросил сигарету в пепельницу и снова посмотрел в окно, за которым шел безрадостный дождь, превращая снег в мокрую кашу, обесцвечивая весь мир, делая его каким-то унылым и обреченным.

С самого утра Багиров пребывал в задумчивости. Едва он открыл глаза, пробудившись после бурного вечера, как в голове калейдоскопом закружились пейзажи солнечного Азербайджана. Напрягая память, он пытался вспомнить, когда был в родном Баку последний раз. В памяти всплывали картины из далекой молодости и совсем мутные воспоминания из давно ушедшего детства. И ему стало грустно. Выходит, что его жизнь прошла вдали от родного края. Он с удовольствием остался бы в Баку, да только там не было таких возможностей, как в Москве.

«Двадцать лет как рукой смахнуло. Такое ощущение, что топчешься на месте. Ничего не изменилось. Те же шакальи нравы. Денег, конечно, прибавилось, но живу по-прежнему — в борьбе», — подумал Багиров.

Взмахом руки он подозвал официанта и заказал вина. От скуки ему захотелось выпить. За окном, поеживаясь от холода, на него таращились тупоголовые охранники. Он теперь и вздохнуть не мог без этой охраны. После той памятной встречи с Забродовым Багиров здорово испугался за свою жизнь и решил перестраховаться. Кто его знает, сегодня Забродов проник в квартиру, а завтра и армяне заберутся. И что тогда? Едва ли он успеет добежать до шкафа и достать пистолет. Теперь всюду за ним неотступно следовали два джипа с охраной. Хотя Эдисон понимал, что если до него захотят добраться, то доберутся непременно. В конце концов, есть киллеры и противотанковые гранатометы, которым никакая охрана не помеха.

Плеснув в бокал вина, Багиров продолжил свое одиночное бдение. Вдруг завибрировал мобильный телефон, и Багиров едва не захлебнулся вином. Он судорожно закашлялся.

— Да… — хриплым и грозным голосом спросил Багиров, что означало, если собеседник беспокоит по какой-нибудь мелочи, то ему не поздоровится.

— Эдисон, товар прибыл. Все ждут тебя. Говорят, что если не приедешь, то сделка не состоится.

— Базар был на других условиях, — неохотно процедил Багиров, посмотрев в окно, где бездумно топтались его секьюрити.

— Эдисон, без тебя ничего не будет. Они уедут с товаром.

— Черт! — выругался Багиров, сплюнув по давней привычке в пепельницу. — Ждите. Скоро приеду.

Докурив сигарету, Эдисон оставил на столе несколько смятых купюр и надел дубленку, после чего вышел из кафе.

— По машинам, — коротко скомандовал Багиров и уселся в заляпанный грязью серебристый «мерседес».

Опасаясь за свою жизнь, он давно взял за правило ездить на разных машинах, чтобы чего доброго не взлететь на воздух, и регулярно перетрясал свою службу безопасности. Кто его знает, деньги все любят, и Багиров не удивился бы, если бы кто-нибудь из охранников согласился пришить своего шефа за какую-нибудь вшивую десятку.

Кортеж из трех машин, набирая скорость, понесся по МКАДу. Брызги грязи летели по сторонам. Багиров задумчиво лицезрел открывавшиеся и далеко не живописные виды Москвы. Который год она захлебывалась в пробках. Дорожные артерии были забиты авто на любой вкус и цвет.

Серебристый «мерседес», сопровождаемый двумя джипами, как и ожидалось, увяз в пробке. Дождь настойчиво барабанил по крыше машины, заставляя интенсивно работать щетки.

Устало и раздраженно вздохнув, Багиров откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В последнее время он психологически не выдерживал пробок. Его раздражало это скопление транспорта и постоянные рывки. Машина то двигалась, то опять останавливалась, и несмотря на то, что «мерседес» достаточно комфортный автомобиль, Багирова регулярно укачивало.

Стрелка с армянами была забита в лесопарковом хозяйстве Кузьминки, что на выезде из города, если ехать по Ленинградскому проспекту.

«С таким темпом, — угрюмо подумал Багиров, — я приеду туда через неделю, когда весь базар состоится без меня».

Уныло уставившись в окно, Эдисон рассеянно смотрел на оцинкованные тела машин и размышлял о том, сколько людей поехало на стрелку и не может ли там быть организована подстава.

В таких щепетильных вопросах Эдисон всегда полагался на самого себя, зная, что в жизни случается всякое, и нередко бывает, когда так называемая «правая рука» легко сдает тебя конкурентам, и ты, думая, что едешь на стрелку, едешь в капкан, вернее говоря, в собственную могилу.

— Дай трубку, — лениво попросил Багирова у шофера.

Тот, не оборачиваясь, молча протянул сотовый телефон.

Багиров в целях предосторожности не звонил со своего телефона, который мог стоять на прослушке, к тому же большинство преступлений — около семидесяти процентов — раскрывается по сотам, и Эдисон прекрасно знал эту статистику, поэтому не хотел рисковать почем зря.

Он долго слушал холодные гудки, прежде чем ему ответил голос со звучным кавказским акцентом.

— Да…

— Эдисон, — сухо пояснил Багиров, чтобы не слышать глупых вопросов «кто это звонит и сейчас я тебе покажу, где раки зимуют».

Багиров сразу почувствовал, что на том конце провода собеседник напрягся. Всем был знаком крутой нрав Эдисона Багирова. Только за неправильные разговоры он мог жестоко разобраться и без излишних сантиментов и объяснений отправить на тот свет.

— Эльдар, как обстановка?

— Наши все подтянулись. Все входы и выходы из парка под контролем.

— Будь настороже. Не спускай глаз с армянских собак. Они только и ждут момента, чтобы тебя обмануть.

Багиров завершил вызов и отдал мобильный телефон шоферу. Несмотря на витавшее в воздухе напряжение, появлявшееся всякий раз, когда намечалась какая-нибудь стрелка, Багирова тянуло в сон. Он подавлял зевоту и лениво смотрел в окно.

Вырулив за кольцевую, шофер придавил педаль газа, и «мерседес», довольно заурчав, вырвался на прямую, попутно опередив несколько зазевавшихся автовладельцев.

Когда уже подъезжали к Кузьминкам, Эдисон выплыл из охватившей его дремы и на всякий случай проверил, заряжен ли его пистолет, который оттягивал внутренний карман дорогого итальянского пиджака.

Стремительно вырастали длинные стволы сосен, топорщились косматые ели. Багиров, не в силах успокоиться, с нервной дрожью в кистях, достал кубинскую сигару и закурил, пуская большие клубы дыма. Нападения по дороге он не опасался, так как все-таки и впереди и сзади его страховали охранники на двух внедорожниках. Тем не менее, Багиров опасливо посматривал на придорожный кустарник.

«Кто их знает, этих армян, — угрюмо думал он. — Вынырнут из кустов, как партизаны, и откроют огонь на поражение. Машина-το бронированная, но против гранатомета никакая броня не поможет. Устранят меньше чем за пять секунд, а потом устроят передел. Только и ждут гады моей смерти, чтобы все раздербанить».

Серебристый, весь заляпанный грязью «мерседес» Багирова выехал прямо на опушку, где уже стояло несколько представительных автомобилей, и собралась гурьба людей в кожанках с поднятыми вверх автоматными стволами.

Шофер плавно остановил автомобиль. Вначале, как было заведено, из машин вышли охранники. Один из них подошел к «мерседесу» и открыл дверцу, как швейцар. Небритый Багиров неторопливо вылез из машины и, не снимая черных очков, глядя с некоторым оттенком презрения на армянских мафиози, которых было десять человек, презрительно поморщившись, спросил:

— Кто старший?

На передний план выступил бородатый армянин в кожанке, плотно облегавшей его пивной живот. На толстых пальцах были плотно усажены массивные золотые перстни.

— Я, — лениво сказал он.

— Где товар? — спросил Багиров, пытливо посматривая на своих контрагентов.

Багиров отлично знал этого главаря армянской шайки по кличке «Граф». Его группа специализировалась на рэкете, вымогательствах и сбывала наркоту на Черкизовском рынке. По Москве давно ходили слухи, что у Графа полные отморозки: живут и работают не по понятиям.

— Где архив? — прищурившись и скрестив руки на выпирающем животе, спросил Граф.

— Какой архив? Я не въехал! О чем базар? — осклабился Багиров и инстинктивно отступил на шаг.

— Не гони дурку, а то по ливеру схлопочешь, Эдисон. Ты в курсах, где документы.

Багиров ощутил, как внутри, в животе, что-то оборвалось и засосало под ложечкой. Он не то чтобы испугался Графа, а скорее понял, что эта встреча — разводка и что никакого товара армяне не привезли. Эдисон, не справляясь с внутренним напряжением, окинул взглядом опушку. Со всех сторон смыкались сосны и ели. На мгновение Багирову показалось, что за дальними кустами прячется снайпер, который держит его на мушке.

— Что за базар, Граф? Ты мне предъяву кидаешь? У меня твоего архива нет. И времени обмусоливать фуфло тоже. Где товар?

Багиров пытался вспомнить: были ли у него еще подобные передряги. Несмотря на окружение охраны, он чувствовал себя крайне неуверенно, опасаясь, что его просто-напросто могут расстрелять вместе с охранниками. Опасаясь этого, он не сводил взгляда с Графа, который, по мнению Багирова, мог сделать незаметное движение рукой, и тогда смертоносная карусель придет в движение.

Граф не суетился, вероятно, чувствуя себя хозяином положения.

— Ты в курсах, что архив пропал, и этого достаточно для разборки и конкретного базара.

— Если слышали слухи, можете разыскать и источник. Я хочу организовать стрелку с теми, кто вчера сжег мои магазины и убил моих людей. Они погибли из-за того, что у вас неверная информация. У нас нет вашего архива. Начните поиски в другом месте.

В этот момент Граф кивнул, и из-за его спины выскочили парни с автоматами в руках. Застрекотали сухие раскатистые очереди. Поляна наполнилась криками и стонами. Азербайджанцев все-таки застали врасплох.

Багиров тигриным прыжком отскочил в сторону, чтобы спрятаться за бронированным боком «мерседеса». В первые секунды перестреляли едва ли не всех его охранников. Достав пистолет, Багиров несколькими выстрелами по ногам повалил парочку армян. О большем думать не приходилось, надо было поскорее улепетывать, чтобы его не взяли живьем и чего доброго не содрали скальп в какой-нибудь пыточной.

Эдисон все не мог взять в толк, чего хотят от него армяне и о каком архиве идет речь. Он подумал, что наверняка его кто-нибудь подставил, чтобы учинить великий передел и развязать войну между давно враждующими криминальными группировками.

Выбор был небольшой, и Багиров, понимая это, рискнул. Ползком, по-пластунски, он пробрался к джипу охранников. Пускай «мерседес» и бронированный, но на нем он далеко отсюда не уедет. Время измерялось секундами. Армяне достреливали последних азербайджанцев, некоторые из которых, сильно раненные, пытались скрыться в лесной чащобе. Их добивали ножами или стреляли в спину.

Багиров, не чувствуя, что ранен, только заметив, что руки его обагрены теплой кровью, тяжела дыша, с выступившими на лбу бисеринками пота, открыл дверцу машины и сел за руль. Он услышал, как тут же застрекотала подкараулившая именно его автоматная очередь, и инстинктивно согнулся. Пули чиркнули по дверце, сзади разбилось стекло.

Эдисон напрягся, повернул ключ в замке зажигания и вдавил педаль газа. Джип покатился по колдобинам по направлению к трассе стремительно набирая ход.

«Вы мне еще ответите, суки, за этот маскарад! Ответите кровью!» — озлобленно думал Эдисон, чувствуя, как на него наваливается непреодолимая слабость и он теряет над собой контроль. Оставаться в сознании ему помогала лишь жгучая злоба.

Где-то сзади тишину вспороли сухие автоматные очереди. Багиров их уже не слышал. Он мчался во мраке на тяжелом джипе, на котором были отметины от пуль. Все его мысли были заняты местью. Эдисон решил, что сразу же как вернется в Москву, поднимет все свои связи, соберет все бригады и выяснит, наконец, кто организовал ему такую подставу с каким-то непонятным архивом, а попутно организует налет на армянский «Ширак». Пусть знают, что с ним нельзя цапаться, все зубы повырывает.

Эдисон понимал, что ему повезло, повезло так сильно, что впору было говорить, что он родился в рубахе. Мало того, что ранение оказалось пустяшным, так еще машина оказалась на ходу, и никто в суматохе неожиданного нападения не пристрелил его, как собаку, несмотря на то, что это не составляло большого труда.

Джип ярким светом фар разрезал, словно скальпелем, сгустившуюся темноту. Эдисон клонился головой к рулю, управляя машиной из последних сил. Он предполагал, что его могут преследовать или, чего доброго, перекроют все въезды в Москву, поэтому торопился. Он хотел позвонить своим, но, пошарив по карманам, обнаружил, что потерял свой мобильный телефон на поляне.

«Может, и к лучшему, — размышлял Эдисон, цепко держась за руль, так как машина все норовила сползти вправо, к обочине. — Неизвестно, что и как. Свои тоже могли сдать. Отморозки. Что за падла, интересно, метит на мое место? Аслан что ли? Нет. У него нет выходов на других лидеров Московского региона. Если бы он начал здесь под меня копать, я бы узнал. Нет, это не Аслан…»

Мысли в голове у Багирова путались, и в конце концов он перестал думать об этом, сосредоточившись лишь на полосе асфальта, на которой, словно из ниоткуда, уже взялся рой красных огоньков. Ощутив внутреннее успокоение оттого, что он уже в черте города, Багиров убрал ногу с педали газа и почувствовал, как теряет сознание. Но этому он уже не мог сопротивляться…

Кещян не сразу понял, где находится. Первым делом он ощутил пульсирующую боль в левом виске, словно кто-то сверлил его голову. Такие ощущения не однажды посещали Анзора после того, как он хорошо принимал на грудь. Но после таких возлияний он обычно просыпался в теплой чужой постели с какой-нибудь девкой. Естественно, в первое мгновение его посетила эта мысль, впрочем, он тут же ее отбросил, потому что ему было зябко и он лежал на достаточно жестком полу.

Открыв глаза, он увидел лампочку, висевшую на проводе. Повернув голову, Кещян увидел стол и несколько табуреток. Он застонал и снова закрыл глаза. Удивление вызывал и тот факт, что у него не было похмелья.

«Где я?» — спросил сам у себя Анзор и попробовал подняться. Ему удалось это не с первой попытки. Когда он поднялся, то его резко повело в сторону, как будто после наркоза, и он едва не ударился головой о кухонные шкафчики.

— Блин, — пробормотал Кещян, выглядывая в окно и почесывая макушку. — Кто-нибудь может мне объяснить, где я нахожусь?

Выйдя в коридор, он убедился, что входная дверь открыта. Вряд ли бы его дамочка стала страдать такой забывчивостью. Да и он, Кещян, не мог так попасться. Может, его угостили «чудодейственным зельем», и пока он был в отключке, надежно обчистили? Анзор, чтобы подтвердить или опровергнуть эту версию, тут же пошарил по карманам. Но все было на месте, в том числе и пистолет.

— Ничего не понимаю, — сказал вслух Кещян и снова поморщился, так как в голове что-то стрельнуло. Еще и кадык болел, словно он собирался повеситься.

«В любом случае я должен отсюда уходить, — решил Кещян. — Обстановка чужая, и не ясно, что может случиться».

Анзор, пошатываясь, вышел из квартиры. На лестничной площадке никого не было. Только горел тусклый свет лампочки, которую, по всей видимости, еще не успели выкрутить местные хулиганы.

Придерживаясь за перила, Кещян осторожно спускался вниз. Шаг за шагом. Со стороны могло показаться, что так неуверенно спускается пьяный, побывавший в гостях у дружка-алкоголика и теперь возвращающийся домой с повинной.

Во дворе было тихо. Только где-то подвывала сигнализация машины, которую кто-то нечаянно задел, а возможно, все дело заключалось в том, что какому-то воришке-наркоману не хватало на дозу, и он, сняв зеркала, решил все свои финансовые проблемы.

Кещян непонимающим взглядом непроспавшегося алкоголика осматривался по сторонам, не осознавая, где находится: то ли в Москве, то ли где-то еще. Оказалось, что лежать было гораздо лучше, по крайней мере, Кещяна не подташнивало. Поправив пальто, он, пошатываясь, вышел из двора и при свете уличных фонарей рассмотрел на стене надпись «Малая Грузинская».

И тут его сознание пронзила мысль, от которой он чуть ли не подскочил: «Москва! Я в Москве! Забродов, сукин ты сын! Илларион!»

Мысли, перемешиваясь, образовывали какой-то винегрет в голове, и Кещяну стоило немалых трудов упорядочить их в более-менее осмысленные предложения. Далось ему это нелегко, и он тут же, вспомнив все мелочи текущего дня, серьезно расстроился. Его положение было не из лучших по ряду причин. Во-первых, у него забрали ценнейший архив с компроматом на всех важнейших шишек в Москве и не только, а во-вторых, его план по возврату этого архива с треском провалился. Он и не подозревал, что Забродов обладает такими феноменальными навыками, что может выйти победителем из конфликта с многочисленными врагами, вооруженными с ног до головы. Кстати, куда подевались эти головорезы?

«Сволочь, ты поганая, Забродов! — угрюмо думал Кещян, стоя на улице с вытянутой вбок рукой, чтобы тормознуть какую-нибудь машину. — Все запорол мне. Всю жизнь. Орбели не простит мне такую утрату. На этом архиве держится все его могущество, вся его власть. А тут какой-то ГРУшник, тем более бывший, оставил меня с носом. Меня, матерого разведчика Кещяна! До Орбели уже наверняка дошли слухи, что архив потерян. Возможно, Забродов его уже шантажировал. А если это так, то мне не жить, ведь все проблемы с Забродовым и архивом возникли по моей вине. Именно мне, как своему доверенному лицу, Орбели поручал столь деликатные операции».

Столь пессимистичные мысли вызвали у Кещяна лишь одно-единственное желание, которое он вполне мог осуществить, чтобы спастись. Спастись, конечно, звучало слишком пафосно и громко, учитывая его незавидное положение. Однако у него был шанс уйти из этой жизни самостоятельно, не дожидаясь головорезов Орбели, которые уж точно умеют развязывать языки, доводя несчастного до необходимой кондиции, когда он готов сознаться в чем угодно, лишь бы его отпустили.

От досады Кещян сплюнул под ноги. Его не оставляло чувство, что все кончено и дни его жизни сочтены: «Черт бы побрал их всех! Конечно, у меня осталась парочка вариантов, как можно разобраться со всеми этими проблемами. Например, я могу наглотаться каких-нибудь сильнодействующих лекарств или, как вариант, повеситься, а может, и сигануть с крыши панельного дома или прыгнуть под машину, под поезд в метро, еще я могу застрелиться. Выбор, действительно, очень большой. И все бы отлично, только меня смущает один факт. Все-таки я не способен сделать такое дерьмо с самим собой».

При мысли, что его мозги будут разбрызганы по всей комнате или он умрет в собственной блевотине, Кещяну стало нехорошо, и он принял решение выбраться из этой передряги живым и невредимым. Все, что от него требовалось, — это как можно скорее выбраться из Москвы, исчезнуть из России на длительный срок, если не навсегда. Так он обеспечит свою безопасность. В конце концов, у него есть банковский счет, денег на котором вполне хватит на сытую старость где-нибудь на Канарских островах. Там его никто не найдет и даже не будет искать. В этом Кещян был уверен на все сто процентов.

Машины, проезжая мимо, не останавливались, а какой-то лихач, пронесшись вплотную, бросил в Кещяна окурок, чем вызвал у последнего прилив животного раздражения, несмотря на общую плачевность ситуации.

«Сволочь! — зло подумал Кещян, глянув вслед своему обидчику. — Думаешь, самый умный? Знал бы ты, с кем связываешься, обгадился бы со страха!»

Впрочем, мысленное отмщение с жесточайшим расстрелом лихача нисколько не успокоило Кещяна. Он стоял как неприкаянный у дороги и голосовал. Неясно, какими мотивами руководствовались автолюбители, но они, как сговорившись, проезжали мимо Кещяна, даже не сбавляя скорости.

Только через полчаса остановился белый замызганный «жигуленок» с плюгавым старичком, лузгавшим семечки. Кещяна аж передернуло от отвращения. В былые времена он скорее застрелил бы подобного типа в ближайшей подворотне, как последнего лузера в жизни, но теперь он должен был с ним любезничать. Он старался не думать о плохом, но мысли сами лезли в его уставшую и больную голову. Одна хуже другой.

— Отец, отвези меня в Подмосковье.

— Что-что? — переспросил глуховатый шофер.

— Дед, — грубовато начал Кещян, чья нервная система сейчас была разбалансирована. — Я тебе долларами заплачу, только отвези меня в Люберцы.

— Как ехать-то?

— По Рязанскому проспекту, там недалеко. Покажу по дороге. Триста баксов дам.

Дед прищурился и испытующе посмотрел на Кещяна, словно не верил, что с виду вполне приличный и дорого одетый мужчина будет останавливать бомбилу, чтобы поехать на какую-то дачу в Люберцах.

— Да не вру я, не вру, — сказал Кещян, видя, что старик мнется. И для подкрепления своих слов Анзор извлек из кармана брюк кожаный кошелек и достал оттуда хрустящую купюру. — Сотня — задаток. Остальное получишь на месте.

Вероятно, только сейчас до пенсионера дошло, что он может обогатиться.

— Ну, садись, раз так, — сказал старик и взял у Кещяна деньги.

— На электричках я не езжу, — пояснил Кещян. — А своя машина сломалась. Отогнал ее на СТО. На даче, как назло, девушка осталась. Я пообещал ее забрать. У меня такое убеждение, что настоящий мужик должен держать свое слово. А тут хоть порвись!

— Должен, — эхом откликнулся водитель. — Да только вот разные попадаются. Позавчера посадил одного. Говорит, довези до метро. Довез. Там его дружки подскочили. Пьяные все вусмерть. Вылезай, говорят, дед. Убивать будем. Я не растерялся и вдарил по газам, да так, что тот молодчик из открытой дверцы на полном ходу вывалился. И поделом, если с ним что сталось.

Кещян надеялся, что этот болтливый бомбила скоро заткнется. У него болела голова, и всего, словно струпьями, обсыпало проблемами, а тут этот водила, который, наверно, воображает, что Кещяну интересно выслушивать его житейские байки.

— А потом… позавчера… — не унимался старичок, выруливая на оживленную магистраль.

Но Кещян уже не слушал, что там потом, он напряженно бросал взгляды на часы, словно торопился, и лихорадочно думал, каким образом покинуть страну. Еще он постоянно оглядывался, как параноик, которому мерещится, что все его преследуют и хотят похитить.

Анзор разработал простой и вместе с тем действенный план. Жизнь этого бомбилы со всеми его горестями и радостями ничуть его не волновала. Какая разница, одной жизнью меньше или больше, если речь идет о его существовании. Кещян как ни пытался, но все не мог вдуматься, как это мир будет существовать без него. Нет, это крайне несправедливо. Он должен оставить их всех с носом. В том числе и Орбели.

Водитель все щебетал и щебетал, не подозревая, что дни его сочтены. Когда он вырулил на Рязанский проспект и «жигуленок», натужно тарахтя, покинул пределы города, Анзор попросил остановить машину.

— Отлить хочется, — Кещян на ходу придумал благовидный предлог.

— Дело житейское, — вздохнул старик. — Девушка ждет небось…

Кещян, дождавшись, когда старик остановит машину, вышел из нее, обошел и присел возле переднего колеса со стороны водителя.

— Дед, у тебя с колесом что-то… Кажется, пробито. Воздух пускает.

— Как пробито? — забеспокоился бомбила, словно речь шла о судьбе всей вселенной.

— Пробито, — подтвердил Кещян, для пущей убедительности пощупав камеру.

Уловка сработала. Старик, не на шутку встревожившись, выскочил из машины. Едва он присел на корточки и еще даже не успел дотянуться рукой до камеры, как Анзор ловким ударом ботинка сшиб его на асфальт. Удар получился сильным. На загляденье. Анзор даже порадовался за себя, вспомнив молодость, когда мог уложить любого противника одним ударом ноги или кулака.

— Ты что… — прохрипел старик, у которого из носа потекла кровь.

— Получай, сволочь, за все! — и Кещян еще одним ударом окончательно уложил старика, чье тело сделало в воздухе небольшой кульбит, прежде чем упокоиться на асфальтной глади.

— Гад, — ухмыльнулся Кещян и, присев на корточки, достал из кармана затасканных джинсов бомбилы потрепанный кошелек.

Кещян действовал в перчатках, поэтому и не беспокоился за отпечатки пальцев. Напрягая оставшиеся силы, он стянул старика с обочины и спрятал тело за густой полосой придорожного кустарника.

«Так будет со всеми, — удовлетворенно подумал Анзор, забрасывая труп сухостоем и ветками, — кто станет на моем пути. С каким бы удовольствием я прибил бы самого Орбели и занял его место. Он уже давно, паскуда, просится. Чувствует, шкура, что его ненавидят, поэтому обложился с ног до головы охраной. Не понимает очевидного, что, когда его перестанут крышевать, он станет дешевой марионеткой».

Разобравшись с трупом, Кещян вернулся к машине и с удовлетворением отметил, что никто из проезжавших даже не остановился. Все торопились по своим делам, а может, просто не хотели связываться с незнакомыми людьми. Кто это в позднее время будет торчать на дороге за Москвой?

Усевшись на водительское сиденье, Кещян включил первую передачу и резко тронулся с места. Фары светили тускло, и Анзор ехал со всей осторожностью, на какую только был способен. Вдобавок к вечеру подморозило, и поэтому он не гнал что есть силы, хотя внутренний голос подгонял: «Давай, давай, давай»!

«Осталось пересечь границу, — подумал Кещян, — а потом я окажусь в Белоруссии, где меня никто не достанет. Там тихо и спокойно. Орбели со своими шакалами в первую очередь начнет шерстить вокзалы и аэропорты, предполагая, что я поспешил убраться в теплые края. Но я не такой дурак, как они думают. Пока они разберутся, что к чему, меня здесь уже не будет. Залягу на дно в каком-нибудь небольшом европейском городке, и ищи-свищи. Пусть скрежещет зубами от злости и боится наступления дня расплаты».

С такими злорадно-пессимистичными мыслями Анзор ехал всю ночь. Его постоянно клонило в сон, и от этого морока не спасали ни сигарета, ни громко включенное радио с хрипящими динамиками, ни мысли о скором спасении и размеренной жизни в европейской глуши. Нет, Анзор по-прежнему беспокоился и клонился головой к рулю. Раз он даже заснул, очнувшись, когда машина уже съехала на обочину и начала приминать под себя жухлую листву с лежалыми ветками.

К утру, когда забрезжил серый рассвет с клочьями сизых туч на краю неба, Анзор остановился на заправке перед границей с Белоруссией, чтобы заправиться. Кроме него там стояло несколько фур и блуждала бродячая собака в поисках пропитания.

За ночь езды за рулем Анзор изрядно утомился и не был уверен, что способен продолжить дальнейший путь без происшествий, потому что каждую минуту засыпал за рулем и усилиями воли отгонял дрему. Его руки тряслись, словно он был алкоголиком со стажем, который поутру не успел опохмелиться. В глазах жгло, словно туда насыпали песка.

Заправив машину, Кещян купил пачку сигарет и бутылку газированного напитка. Он хотел с наслаждением закурить, но вспомнил, что это заправка, и с недовольством сунул пачку сигарет в карман брюк.

Он отъехал от заправки на каких-то пару километров, как его остановил сотрудник ГИБДД. Кещян, мигом оценив обстановку, подумал, что лучше всего остановиться, иначе его вычислят довольно быстро. Он не летел, поэтому номера машины разглядеть было вполне реально, а значит, можно сообщить постам, и его машину будут искать везде. Остановив машину, он с наигранной бодростью спросил:

— Что я нарушил, начальник?

— Все, — ответил мент, и не успел Анзор дернуться, как он извлек пистолет с накрученным на него глушителем и несколько раз выстрелил.

Кещян охнул и судорожно дернулся, после чего обмяк на водительском кресле.

— Готов, — коротко отчитался ГИБДДшник кому-то по рации.

Затем гаишник кинул в салон «жигуленка» боевую гранату и быстро сел в свою машину. Взревел двигатель, и ментовская машина рванула с пробуксовкой вперед. А где-то позади грохнуло так, словно разорвался артиллерийский снаряд. Испуганно закричало воронье, взвившись к самому небу. От Кещяна остались одни ошметки в покореженном остове загоревшегося авто.

Орбели, лежа в джакузи, смотрел огромную плазму. Просторная ванная была залита светом галогеновых ламп. Он достал правую руку, всю в пене, волосатую, как у орангутанга, и положил ее на холодный мраморный бортик. По телевизору показывали Короткова. Орбели ухмыльнулся и включил звук погромче.

«Прет, как свинья, в свое кресло и еще думает, что ничем мне не обязан, — подумал Орбели, пристально глядя на телеэкран, на котором крупным планом показывали сытое и довольное лицо Короткова. — Отожрался как кабан на убой. И все равно мало. Все ему мало. Особенно денег. Сколько средств я уже в него вложил, а какая отдача? Этот идиот, судя по всему, не понимает, что без моих денег он полный ноль.

— Вся власть в Москве, — вещал с экрана Коротков. — От этого все беды в России. Разворовывают все народное богатство. А мы могли бы жить не хуже, чем в Катаре или Брунее. У нас же богатейшая страна. Где ни копни, золото, нефть, алмазы. А все деньги тянут в столицу.

— Поэтому вы решили стать президентом? — спросила телеведущая.

— Конечно. Хватит терпеть. Русский народ достоин лучшей жизни.

— А вам не страшно проиграть?

— Я выиграю, — самодовольно улыбнулся Коротков. — Это меня должны бояться.

«Урод. Ведет-то себя как! Наверно, забыл, у кого деньги берет, — Орбели чувствовал все большую антипатию к этому типу и мысленно уже избивал Короткова, который ему порядком надоел своими просьбами о финансовой поддержке. — Все равно ему придется делать то, что скажу я».

Артур, болезненно поморщившись, переключил на музыкальный канал, чтобы не слушать больше предвыборные бредни Короткова. Положив пульт на край ванны, он опустил руку в воду и закрыл глаза. Вода была приятно теплой, и Орбели чувствовал расслабленность во всем теле. Впервые за долгое время его потянуло в сладостную дрему. Он уже засыпал, как услышал, что в квартире звонит телефон. Орбели и бровью не повел, зная, что прислуга снимет трубку и заученным голосом ответит, что его нет дома: он уехал в командировку.

Но на этот раз произошло нечто экстраординарное, потому что после некоторого затишья в дверь ванной тихо, но весьма настойчиво постучали.

Орбели вынырнул из мира своих грез и вернулся в реальность. Снова нахлынуло раздражение, которое обыкновенно не оставляло его во время рабочего дня, когда он был вынужден решать массу административных и организаторских вопросов.

— Вам срочный звонок.

— Пускай перезвонят! — раздраженно отозвался Орбели, включая горячую воду. — Я же говорил, чтобы меня сегодня никто не беспокоил.

— Это Забродов. Он говорит, что это очень важно.

— Черт! Сейчас!

Орбели выключил горячую воду, обмотался махровым полотенцем и открыл дверь, ощутив всем телом, как прохладно в квартире по сравнению с ванной.

Молодой человек с боязливым взглядом, в черных брюках и белой рубашке с черной бархатной бабочкой, стараясь не смотреть на хозяина, чувствуя, что именно он был виновен в том, что нарушил покой хозяина, передал Орбели трубку и поспешил уйти, чтобы не попасть под его горячую руку.

— Слушаю, — сухо сказал Орбели.

— Эдисон вешал нам лапшу.

Орбели, откашлявшись, сурово заметил:

— Ты сказал, что архив у армян. У меня нет доказательств. Архив был украден.

— Этого недостаточно. Может, нам стоит расширить зону поиска?

— Я не знаю, что ты собираешься расширять, но архив должен быть у меня! Иначе я расширю твой задний проход! Анзор третий день не снимает трубку!

— Анзор? — вежливо переспросил Забродов. — Я не знаю, кто это.

— Нет, ты знаешь. Можешь, не притворяться. Эти сволочи используют мою информацию и не упустят возможности себя показать.

— Я постараюсь вернуть архив.

— Стараются первоклассники в школе, — ухмыльнулся Орбели. — Или проститутки на трассе. А мне нужен от тебя конкретный результат и в конкретные сроки. Помни об этом, Забродов.

Орбели, не дожидась ответной реплики, просто оборвал вызов. Он был зол и сыт по горло всеми этими загадочными исчезновениями и проблемами, которые брались из ниоткуда. Он готов был утопить Москву в крови, только бы достать этот чертов архив, в котором были все его рычаги влияния на чиновников.

Тяжело вздохнув, он вернулся в ванную, где с сожалением спустил воду и набросил на плечи светло-коричневый махровый халат. Став перед зеркалом, придирчиво осмотрел свое отражение. Под глазами пролегли мешки. Лицо со сна опухло, потому что накануне Орбели принял изрядную долю алкоголя, чтобы успокоиться и нормально заснуть. Правда, алкоголь мало успокаивал, и сегодня после звонка Забродова он снова растревожился.

У Орбели было паршивое чувство, что его втягивают в какую-то чрезвычайно опасную игру, правил которой он не знает и не узнает никогда. И он не сомневался, что Кещян один из участников, точнее сказать, одно из главных действующих лиц в этой игре. Неизвестно, где он сейчас находится. И Орбели это пугало больше всего, потому что Кещян владел информацией, которая заинтересовала бы спецслужбы.

«Если Анзор расколется, то мне будет крышка, — подумал Орбели, стараясь как можно аккуратней водить бритвой по намыленным щекам, чтобы ненароком не порезаться. — Пришьют весь Уголовный кодекс. Торговля людьми. Наркотики. Отмывание доходов, заработанных преступным путем. И прочие прелести, которые, при неудачно сложившейся общественной и политической конъюнктуре способны утянуть на самое дно. Влепят пожизненное, и на этом конец моему бизнесу».

Невеселые размышления сподвигли Орбели совершить еще один звонок. Побрившись, он взял трубку и набрал номер одного человека, который издавна был призван решать все самые серьезные проблемы, с которыми Орбели не мог совладать в одиночку.

— Слушаю, Артур.

— Ашот, — Орбели, запершись в своем кабинете, понизил голос. — Найди Анзора и разберись с ним.

— Понятно.

На этом проблема была решена. Орбели знал, что немногословный Ашот сразу же возьмется за работу, не откладывая дело в долгий ящик. Он уже не единожды выручал Артура, вытаскивая его из разного рода передряг. Одно смущало Орбели, что всякий раз прося о помощи, он, таким образом, показывает свою слабость покровителям. В конце концов, они могут в нем разувериться и взять кого-нибудь другого. Кому нужны люди, постоянно генерирующие проблемы?

Артур открыл дверцы шкафа и достал оттуда коробку с сигарами. В самые паскудные моменты своей жизни он закуривал сигару и, пуская дым кольцами к потолку, мысленно успокаивался. Ему становилось легче, а если он еще добавлял рюмку коньяка, то жизнь не казалась такой сложной и на все проблемы он мог смотреть под другим углом.

Выкурив сигару, Орбели вышел из кабинета и пошел в гардеробную. Он еще вчера предупредил шофера, чтобы тот приехал к полудню. В обед намечалось собрание акционеров, на котором Орбели должен был выступить и подвести промежуточные итоги, отчитавшись за квартал. Естественно, что он не собирался толкать какую-то особенную речь. Все бумаги заранее подготовили помощники. Это было просто формальностью, которую он должен был соблюсти, чтобы потом отчитаться перед прессой, дескать, все в компании находится на высочайшем европейском уровне, мы ведем свой бизнес цивилизованными методами в соответствии со всеми западноевропейскими стандартами.

В гардеробной Орбели выбрал черный костюм и такого же цвета до блеска начищенные туфли. К белой рубашке он подобрал темный галстук. Одевшись, оставил халат на вешалке, посмотрел на себя в зеркало и, причесавшись, вышел из гардеробной.

Прислуга находилась в огромной гостиной, близ входной двери. Два парня и девушка подобострастно смотрели на своего хозяина и, казалось, были готовы исполнить любой его, даже самый глупый приказ. Орбели тошнило от этого подобострастия, и вместе с тем он сам подбирал себе персонал, который был набран исключительно из армян.

Надев пальто, Орбели вышел в небольшой двор, огороженный высоким забором. Там его уже ждал черный «мерседес» с наглухо затонированными стеклами.

Шофер, увидев Орбели, вышел из машины и открыл своему шефу дверцу. Артур воспринял это как должное и уселся на заднее сиденье автомобиля.

— Куда ехать?

— У тебя что, склероз? — окрысился Орбели. — Я тебе вчера говорил! Или ты забыл, что такое быть безработным?

Шофер ничего не ответил и мягко повел машину.

Орбели удивил тот факт, что не приехала охрана.

— Почему мы одни? — спросил он через некоторое время.

— Они нас нагонят. Позвонили вчера и сказали, что должны показаться на шиномонтаж — поменять резину.

— Заранее надо такие дела делать, — проворчал Орбели. — Я им не за это деньги плачу, чтобы они бездельничали и по девкам шастали.

Свернув на Моховую, шофер неожиданно прибавил газу, да так резко, что Орбели откинулся на сиденье.

— Что с тобой? Травы покурил утром? — недовольно спросил Орбели, потирая макушку.

— Хвост, — лаконично ответил шофер. — Он ведет нас от самого дома. Сейчас я попробую его сбросить.

«Еще и хвост, — раздраженно подумал Орбели. — Нет, с этим определенно пора что-то делать. Надо завязывать с этими проблемами. Их с каждым днем все больше и больше. Надеюсь, что слухи об этом не дойдут до Еревана. Мне тогда не жить. А что, если Кещян стал шестеркой и поперся туда, чтобы заложить меня? Нельзя исключать, что он хочет занять мое место и рулить всеми денежными потоками. А кто, как не он, знает, сколько денег проходит через мою компанию».

— Оторвись, — отрывисто сказал Орбели. — Ты должен оторваться.

Шофер старался лавировать в транспортном потоке, чтобы оторваться от преследователя, между тем его возможности были ограничены заторами, которые стали для Москвы стандартным явлением, своеобразной визитной карточкой города.

Водитель резко свернул в какой-то двор, и машина запрыгала на колдобинах.

Орбели неотрывно смотрел назад и увидел, что зеленый внедорожник «ниссан патрол» свернул вслед за ними, стремительно сокращая дистанцию.

Орбели похолодел. На лбу у него выступили мелкие бисеринки пота. Он судорожно набирал номер начальника службы безопасности, но тот не отвечал.

«Заговор! Они организовали под моим носом заговор, а я все прохлопал», — лихорадочно размышлял Орбели, уже увидевший, что в «ниссане» сидит четверо небритых лбов весьма недружелюбной наружности.

В преступных намерениях пассажиров «ниссана» можно было не сомневаться, так как его водитель пошел на таран, задев левую сторону «мерседеса». Машину тряхнуло так, что Орбели растянулся на заднем сиденье. Пистолет больно уперся в бок, словно какой-то ублюдок приставил свой нож.

— Жми! — заорал на шофера Орбели, не помня себя от страха.

Он впал в состояние прострации, когда все мысли исчезли, а в крови пульсировал только животный страх.

Шофер оторопело посмотрел на Орбели и поддал газу. Пространство для маневров ограничивалось узким проездом, и в следующую секунду раздался хруст, что означало: новенький «мерседес» оставил в незнакомом дворике зеркала.

«Мерседес» был сделан под заказ с учетом всех предпочтений Орбели, но несмотря на то, что кузов был бронированным, Артур не делал на него ставки, понимая, что никакое стекло и кузов не спасут от одной-двух хороших очередей из АК-47, сделанных профессиональным киллером, который, вероятно, не раз сталкивался с тем, что его клиенты прячутся в таких вот консервах, наивно надеясь спасти свою жизнь.

Шофер резко крутнул баранку, и машина, вильнув, повернула в арку и влилась в бурлящий поток на проспекте. Преследователи не отрывались. Они выскочили следом с пятисекундным отставанием. Джипу тоже здорово досталось. На боках были оставлены солидные царапины, словно ночью над машиной поработала орда зловредных мальчишек с гвоздями и острыми ножами.

— Замани его в какую-нибудь дыру, чтобы он там завяз! Он не проедет, если по бокам будут машины — заорал Орбели, не контролируя громкость своего голоса.

Его жизнь давно превратилась в непрекращающийся стресс, и он орал по привычке, потому что не верил, что когда-нибудь все это дерьмо исчезнет и он сможет вздохнуть спокойно.

Шофер, однако, не торопился въезжать в какой-нибудь двор, потому что было нереально даже перестроиться. Проспект от начала и до конца был забит машинами.

— Черт! — выругался Орбели, с чувством ударив рукой по подлокотнику. — Я в заднице!

Глядя назад, он убедился, что их преследователи движутся за ними и не собираются исчезать.

«Понятное дело, — подумал Орбели, — они хотят меня пришить».

Эта мысль подкосила и без того пессимистичное настроение, и он нерешительно достал из пальто пистолет.

— Заблокируй все двери! — отрывисто приказал он шоферу.

— Все уже сделано, — испуганно ответил тот.

Поток, между тем, совсем остановился и продвигался со скоростью десять шагов в двадцать минут. Орбели, как и предвидел в своих самых худших ожиданиях, увидел, что из «ниссана» выскочили трое крепких парней и, ловко лавируя между машин, быстро приближались к его «мерседесу».

— Твою мать! — снова выругался Орбели, чьи нервы давно были на пределе.

Только теперь он понял, в какой оказался западне. Мало того, что он не может выйти из машины и вынужден отсиживаться здесь, как крыса в норе, так еще и не может отстреливаться. Здесь найдутся десятки свидетелей, которые охотно запомнят номер его машины, и лучшего компромата, чтобы сесть за решетку, будет не найти. Нет, он должен что-то предпринять, чтобы ускользнуть от преследователей.

После десяти вызовов, на которые не последовало ответа, Орбели понял, что, судя по всему, его охрана во главе с начальником давно отправилась в лучший мир.

«Суки, азеры! — выругался он про себя. — Это месть с их стороны. Что ни поручишь, все испортят. Как можно было упустить Багирова, ума не приложу! Или все стрелять разучились? Здесь как в футболе: не забиваешь ты — забивают тебе. Упустили из-под носа, он оклемался и пошел в оборотку. Ну, держись, Багиров! Выкручусь — сниму скальп!»

Когда казалось уже, что братки вот-вот ударят по стеклам мерседеса монтировками, поток ожил, и шоферу каким-то неимоверным образом удалось перестроиться и уйти на поворот на крайнюю правую полосу.

— Мы сделали их! — в восторге закричал Орбели и умиротворенно вздохнул.

Неимоверное напряжение спало. Шофер быстро ехал и постоянно давил на клаксон, нагло выезжая на встречную полосу и требуя, чтобы его пропустили.

«Надо мигалки поставить, — мечтательно подумал Орбели, развалившись на заднем сиденье. — Очень удобно, между прочим. Поставил на крышу, и полный вперед. Пусть кто-нибудь попробует остановить».

— Куда ехать? — снова спросил шофер.

— Правильная постановка вопроса, — кивнул Орбели. — Ты парень догадливый. Гони в «Ширак»! И быстро!

Шофер кивнул и мельком взглянул на спидометр, стрелка на котором стремительно приближалась к числу сто.

Предвыборная кампания была в самом разгаре, и Коротков сидел в своем офисе днями и ночами, подстегивая избирательный штаб, чтобы шустрили и на одной левой обходили конкурентов.

— Вы везде должны быть первыми, — без устали твердил Коротков. — Везде. И как угодно. Ваши маневры меня не интересуют. Мне нужен результат — моя победа на выборах.

Чтобы сотрудники штаба не теряли мотивацию и действительно «рвали», Коротков, как опытный и хитрый политик, пообещал им всяческие блага, например, каждому по новенькой двухкомнатной квартире в Москве и «тойоту кэмри» впридачу. Он намеренно сделал свои обещания более приземленными, чтобы они выглядели реалистично. Конечно, он прекрасно понимал, что как только предвыборная гонка закончится, он разгонит всю эту шайку.

Кабинет у Короткова был роскошный. Стены обиты красным деревом. Под ногами персидские ковры. Дорогой сервиз в шкафчике с благородными напитками. На стене — большой телевизор, по которому он ежесуточно отслеживал информацию о выборах. Он мог бы свалить сию обязанность на кого-нибудь из его штаба, но он опасался, что что-то упустят, недосмотрят и, как итог, напортачат. Лучше он сам просмотрит все от начала и до конца.

Коротков включил телевизор и сразу напрягся.

— Сегодня утром был убит депутат Госдумы Тищенко Николай Валерьянович, — вещал телекорреспондент канала РТР с места происшествия, оцепленного милицией. — Киллеры расстреляли его машину, когда он выезжал из двора своего дома. Шофер с тяжелыми ранениями доставлен в больницу…

Коротков почувствовал озноб, словно заболел гриппом. На мгновение ему стало так страшно, что он подумал на время исчезнуть из страны. Но потом, собравшись с духом, отогнал панические мысли, в чем ему изрядно помогли пару рюмок хорошего коньяка.

Выпив, Коротков ощутил блаженное опьянение, разлившееся теплом по всему телу.

«Как же они до него добрались? И кто добрался? — размышлял Коротков над убийством давнего приятеля Тищенко, чьи интересы были направлены в область нефтяного бизнеса и девелопмента и через которого Коротков впоследствии намеревался проворачивать свои бизнес-проекты. — Это намек? Или прямая угроза? Самое опасное заключается в том, что я не знаю, кто это сделал. Чего они добиваются? Может быть, я следующий?»

Когда в кабинет к Короткову постучалась секретарша, он предупредил ее, что сегодня никого не принимает, и пусть все назначенные визиты она перенесет на завтра.

«Где этот супермен? — недовольно думал Коротков, копаясь в записной книге мобильного телефона. — То объявится, то пропадет. Если хочет, пусть борется за мировую справедливость, правда, в моих интересах. Я не позволю ему перейти мне дорогу, хотя… кишка у него тонка на такие дела».

Найдя телефон Забродова, Коротков удовлетворенно хмыкнул и нажал кнопку вызова. Прежде всего, он хотел обезопасить себя от инцидентов того рода, который так некстати приключился с Тищенко. Для этого ему нужен был личный гарант безопасности, которым вполне мог быть Забродов. Коротков был не против, чтобы тот разобрался с его главным врагом и главным спонсором в одном лице — Артуром Орбели. В конце концов, когда он получит в руки власть, то не собирается быть чьей-то марионеткой, а наоборот, наведет порядок во всей стране, чтобы все трепетали, только услышав его имя.

— Илларион, нужно срочно увидеться, — сухо сказал Коротков, услышав знакомый заспанный голос.

— По какому поводу?

— Неважно, — отрезал Коротков. — Нужно срочно встретиться. От этого зависит наша жизнь.

— Неважно, но срочно, — проворчал Забродов. — Поди разберись в ваших головоломках.

— Через час на Чистых прудах.

— Дайте хоть одеться.

Коротков завершил вызов с чувством успокоения, так как по голосу Забродова понял, что тот не подведет и приедет…

Он снова снял трубку телефона и вызвал наверх охрану, сделал еще пару звонков, после чего вышел из кабинета, кивком распрощавшись с секретаршей в приемной, которая целыми днями сидела в «одноклассниках».

В коридоре Короткова терпеливо ожидали два рослых амбала с бесстрастными лицами. Увидев своего шефа, оба вытянулись.

— Вперед на амбразуры, Матросовы, — скомандовал Коротков и первым зашел в лифт.

Его настроение значительно улучшилось. Главное, что он дозвонился до Забродова, а тот что-нибудь да решит. Он снова подумал об Орбели. Оказывается, Орбели сунул руки во все органы власти, не побрезговал в том числе и спецслужбами.

«Ишь, какой ловкий, — удивился тогда Коротков, внимательно изучив досье с компроматом. — Загребущие ручки. Теперь понятно, как он дергает за все ниточки, и почему у него все складывается так удачно, что не подкопаешься».

У входа в бизнес-центр, где находился его избирательный штаб, Короткова ждал черный «БМВ» и два «линкольна навигатора» с охраной.

Усевшись в «БМВ», он просто скомандовал:

— Едем.

Пока машина волочилась в пробке, Коротков подремал, возмещая хронический недосып, из-за которого ему часто казалось, что он не живет, а спит наяву.

Во избежание фатальных неприятностей, он не решился идти на встречу с Забродовым один. Вызвано это было тем, что Коротков опасался, вдруг кто-нибудь подстрелит его по дороге. Всякое случается в нашей жизни, поэтому лучше перестраховаться заранее…

Забродов, как сторож, молчаливо расхаживал из стороны в сторону. Коротков уже издалека приметил одинокую фигуру в куртке.

— Постоите рядом. Если увидите кого-то подозрительного, дайте знать. Вам все понятно?

Охранники кивнули.

Коротков, семеня, чтобы не поскользнуться на земле, покрывшейся ледяной коркой, начал с ходу:

— Он был моим другом. Я под этим не подписывался.

— Кто это был вашим другом? Собака что ли?

От взгляда Короткова не укрылось, что Забродов весьма удивился такому интригующему началу беседы в духе телевизионных детективов.

— Тищенко. Вы телевизор смотрите? Его убили сегодня во дворе собственного дома.

— Примите мои соболезнования. Я не знал, что такое может случиться, — кивнул Илларион. — Но не сомневаюсь, что это происки Орбели. И если говорить начистоту, то вы под этим подписались, когда связались с Орбели.

— Плевать! Я хочу, чтобы его немедленно арестовали и посадили. Тищенко не заслуживал смерти.

— Что ж… Смерть сама решает, кто заслуживает ее сейчас, а кто попозже, — философски заметил Илларион. — Тем не менее, теперь у нас есть что-то конкретное.

— Но мы не сможем ничего доказать! Он не оставляет за собой никаких следов, — возразил Коротков.

— Вы противоречите сами себе. То вы хотите его посадить, то говорите о том, что не можете ничего доказать. Определитесь, пожалуйста, товарищ Коротков со своими желаниями и амбициями. Подозреваю, что вами движет сугубо политика.

— Я не хочу рисковать своей головой, — яростно возразил Коротков, побагровев от напряжения. — Я и не предполагал, что Орбели обзавелся такими серьезными связями. Поймите, Забродов, не все так просто. На него работают даже агенты ФСБ.

— В политике все очень даже просто, — ухмыльнулся Забродов. — И не мне вам об этом рассказывать. Жажда личной наживы толкает вас в высшие эшелоны власти.

— Если вы такой умный, — взорвался Коротков, — то объясните, что мне делать вот с этим.

Он подал Иллариону папку с документами.

Забродов начал перелистывать документы. Вскоре его брови поползи вверх.

— Ну? — торжествовал Коротков. — Как видите, Забродов, Борынец у Орбели на цепочке и будет делать все по его приказу. Лучше расскажите, что известно этому вашему Борынцу.

— Достаточно, чтобы убрать нас обоих, — вздохнул Забродов. — Но, с другой стороны, тот факт, что он работает на Орбели, еще не означает, что он передает ему всю информацию. Борынец — хитрая сволочь, и я не сомневаюсь, что кое-что он придержит, чтобы потом подзаработать на информации. Орбели познакомил меня с одним человеком. Известно, что он связан с наркомафией. Если получится это доказать, то Орбели как сообщник получит свой срок, а вы станете президентом.

— Забродов, вы хоть понимаете, что малейший слух может погубить мою политическую карьеру? Вы догадываетесь об этом? — кипятился Коротков, не желая даже представить, как рушатся все его планы. — Попробуйте поговорить с Борынцом. Наставьте его на путь истинный. У вас это хорошо получается.

— Знаете, в чем ваша проблема? — сказал Забродов. — Ваша проблема в том, что одним выстрелом вы хотите убить двух зайцев. Победить на выборах, предав огласке арест Орбели, и в то же время вы не хотите терять его денег. И, между прочим, мы до сих пор не знаем Орбели. Он гадюка. Если его придавить, по всей Москве прокатится волна насилия. Я не удивлюсь, если это назовут международным скандалом. Мол, в России, как обычно, ни за что ни про что судят иностранных инвесторов. А после того, как Орбели вас подставит, времени у вас будет предостаточно, чтобы подумать о своей жизни и неудавшейся политической карьере. Когда я разберусь с Орбели, я смогу спокойно спать по ночам, зная, что такие продажные политики, как вы, не разрушат нашу страну…

Коротков кипел от возмущения. Он хотел возразить этому выскочке, посмевшему обличать его, будущего президента, во всех смертных грехах, но слова комом застряли в горле, и Коротков повернулся и быстро зашагал к машине. «Паскудная сволочь! — негодовал он. — Он смеет мне угрожать! Да я его в порошок сотру! Он не знает, на кого прет, и что со мной такие шутки плохо оканчиваются. В любом случае, он не получит этот архив. Я предприму для этого все возможные меры». На его одутловатом лице застыло хитрое выражение. Уж он-то разберется со всеми. И ждать этого момента осталось недолго.

Борынец допоздна сидел в своем кабинете. В гулком корпусе ФСБ давно стихли шаги. На первом этаже оставались только дежурные…

Борынец издавна страдал неусидчивостью, и поэтому ему приходилось мобилизовать всю свою силу воли, чтобы заставить себя наконец-то работать, а не откладывать паскудные и мелочные дела на неопределенный день в будущем. По собственному опыту он знал, чем это чревато. В самый неподходящий момент откроется дверь его кабинета, и бесцеремонно ввалится как всегда нервный и взвинченный начальник, с ходу бросит Борынцу, чтобы тот подготовил на следующий день пару отчетов о своей деятельности. Борынец не раз попадал в такие авральные ситуации и выкручивался из них обычно со значительными моральными потерями. Буквально за день-два ему приходилось подбивать в стройную систему шпионскую деятельность своих агентов-недоумков. Эти осведомители работали в институтах, школах, судах и прочих государственных учреждениях, и Борынцу по долгу службы регулярно приходилось выслушивать их фантастический бред и выуживать из него золотые крупицы, благодаря которым можно было раскрыть парочку громких преступлений, достойных передовиц самых тиражных газет страны, или просто-напросто хорошенько подзаработать на неразглашении. Борынец частенько не брезговал вторым, понимая, что служба его не вечная, и что не за горами тот день, когда ему предложат выйти на пенсию, попросту говоря, пинком под зад отправят на помойку. Борынцу такой мрачный прогноз своего будущего категорически не нравился, и поэтому он с первых лет службы в ФСБ активно занялся пополнением своего кошелька. Чтобы мотивировать вечно запуганных осведомителей совать свой нос куда нужно и не нужно, Борынец, зная силу денег, подбрасывал им кое-какие остатки с барского стола.

«Дал человеку сто долларов, — рассуждал Борынец, — а он уже от радости обмочился, не соображая, что на такой информации можно заработать сто тысяч гринов. Чем больше таких зашуганных дураков, тем лучше для меня».

Фактически под сенью ФСБ Борынец занимался предпринимательской деятельностью, управляя информационными потоками. Он действовал осторожно и в глубине души понимал, что все равно его действия останутся безнаказанными, потому что, во-первых, осведомители не знают, куда поступает эта информация, во-вторых, они не знают, что с ней делает Борынец, а в-третьих, они боятся дернуться и что-нибудь кому-нибудь сказать. Борынец на всякий случай стращал осведомителей, что, мол, если они проболтаются, то нарушат государственную тайну, а это уже чревато уголовным преследованием, и никто не будет смотреть на их былые заслуги. Посадят наравне со всеми. Сей метод педагогического убеждения действовал эффективно, и Борынец спал спокойно. Длилось это, правда, до той поры, пока в городе не объявился резвый девелопер Орбели. Взявшись непонятно откуда, неизвестно из какой Тьмутаракани, он активно начал отстраивать Москву, каждый раз отхватывая самые жирные куски земли, которые иначе как по блату не получишь.

Начальник, как водится в таких случаях, поручил Борынцу копнуть поглубже под эту строительную организацию и выяснить, что там происходит. Борынец понимал, что его начальником движет не жажда справедливости, а наоборот — жажда снять пару миллионов за навязанную крышу, но он не подал и виду. Едва заступив на службу, Борынец сразу смекнул, что никакой романтики здесь нет и в помине, и в ФСБ каждый трясется за свою шкуру, боясь, что его подставят собственные сослуживцы. Атмосфера, по мнению Борынца, была здесь, как в змеиной норе. Но, с другой стороны, какие здесь открывались возможности. Тактикой шантажа и угроз можно было добиться многого, если не всего. Кому мог пожаловаться коррумпированный чиновник, пойманный с поличным? Идти ему было некуда. Борынец, осознавая это, предлагал уладить вопрос, скажем, за небольшое вознаграждение, процентов за десять от суммы, а так как «распилы» всегда происходили по-крупному, Борынцу меньше ста тысяч за раз не доставалось. Он чувствовал всей кожей, как его ненавидели и боялись эти чинуши, и пользовался этим сполна, запугивая их и делая все таким образом, чтобы те наконец-то с ним рассчитались. Только после этого Борынец исчезал с горизонта, как хищник, урвавший свой кусок. Деньги Борынец предусмотрительно выводил из страны, пользуясь услугами подставных фирм, банкиров или обыкновенных валютчиков, которых также, независимо от положения и статуса, держал под контролем с помощью компромата.

Получив задание собрать информацию об Орбели, Борынец, как водится в таких случаях, сперва взялся за осведомителей, которые шарили по всей Москве в поисках потенциальной жертвы. Через месяц плотной агентурной работы без праздников и выходных Борынец сумел запугать двоих армян-нелегалов, которые вкалывали на стройках своего соотечественника. Борынец взял быка за рога и пояснил, что если они откажутся быть осведомителями, то уже на следующий день их депортируют в Армению, и не исключено, что будут судить.

Армяне-нелегалы поставляли информацию исправно. Борынец не менее рьяно составлял досье. Проанализировав накопившуюся информацию, он понял, что здесь можно срубить неплохой куш. Причем после него впору уйти со службы, потому что денег уйма, да и за знание такой информации чего доброго могут прибить. Не зря ведь в народе говорят: «Меньше знаешь — лучше спишь».

В один прекрасный день, когда он счел, что накопившихся фактов достаточно, чтобы упечь за решетку Орбели на несколько столетий вперед, Борынец прихватил с собой пухлую папку с досье и предупредил секретаршу, что едет по поручению начальника. Он не раз проделывал этот трюк, который всегда срабатывал. Быстро управившись с поручениями шефа, Борынец основательно приступал к своим дела.

Был солнечный и знойный день. Москва оживленно гудела тысячами автомобилей. Борынец вышел из здания ФСБ на задний двор, где был припаркован его служебный «мерседес». Он мог бы ездить и на «бентли», но раньше времени не хотел светиться деньгами, предпочитая помалкивать во избежание крупных проблем. Это уже в недалеком будущем Борынец собирался купить за бугром шикарную виллу и ездить на дорогом кабриолете.

Машина нагрелась на солнце, и внутри было душно и жарко, как в сауне. Борынец бросил портфель с досье на заднее сиденье и уселся за руль, на ходу закурив «данхилл». Смачно затянувшись, он выпустил дым через ноздри и потянулся так, что хрустнули все кости.

«Лафа, — подумал Борынец. — Сегодня пятница. Закрою все дела и на выходные за город. Прохоренко не отвертится. Раз обещал сауну с бабами, то пускай выполняет. Никто его за язык не тянул».

Дождавшись, пока сигарета дотлеет до фильтра, Борынец выбросил ее в открытое окошко и, пристегнувшись, завел двигатель. По лбу стекали мелкие струйки пота, и рубашка прилипла к спине, словно какой-то шутник расстрелял сзади Борынца из водяного пистолета.

Борынец не был слезливым и сентиментальным юношей, тем не менее, перепады температуры его раздражали. У него начинало стрелять в левом виске, и появлялась головная боль, словно всю неделю подряд он участвовал в спаррингах с боксерами и те хорошенько его отколотили.

Москва и вправду задыхалась от смога. В Московской области которую неделю горели торфяники, и пожарники все не могли с ними справиться. Смог дотянулся и до города. С утра до вечера Москва была в дыму, и многие поскорее убирались из города. Даже мэр смылся, уйдя в отпуск. А Борынец никуда смыться не мог, у него была служба. Поэтому его и раздражало все вокруг, и он отчаянно завидовал счастливчикам, которые вместо того, чтобы дышать удушливым смогом, отдыхали на элитных курортах и примеряли на себя все прелести западного образа жизни.

Выехав на улицу, Борынец выматерился. Видимость на дороге была прескверной. Создавалось впечатление, что он находится в горящем лесу, и поэтому ничего не видно на расстоянии десяти-пятнадцати шагов. Борынец не натягивал на лицо марлевую повязку, чтобы не быть похожим на идиота, но в то же время и не хотел дышать гарью, поэтому выкрутил кондиционер на максимум.

Машин в городе меньше не стало, и движение предельно усложнилось. Борынец был вынужден ехать как добропорядочный гражданин, не нарушая скоростного режима и пропуская зазевавшихся прохожих. В столь мрачной обстановке его радовал один-единственный факт, что он не регулировщик, которого начальство, невзирая на погодные условия, может отправить на любой перекресток. И стой столько, сколько скажут. А приказы, пускай и тупые, не обсуждаются, потому что так сказал начальник. Именно это и не нравилось Борынцу в службе, потому что частенько он должен был исполнять прихоти своего шефа, а если тот был не в настроении, то получал от него нагоняй по какому-нибудь надуманному поводу.

Договориться о встрече с Орбели удалось не сразу. Он, видите ли, оказался очень занятым человеком, и попасть к нему на прием можно было только по записи, и ладно бы сегодня-завтра, нет, только через неделю-две, прямо как к врачу в поликлинике. Дотошная секретарша пыталась выяснить, что нужно Борынцу от ее шефа, но тот, ловко уходя от ее настойчивых и нетактичных вопросов, все-таки сумел добиться своего. Он представился руководителем крупной компании, занимающейся производством стройматериалов, а встреча с Орбели ему понадобилась для того, чтобы обсудить возможное сотрудничество. Для пущего правдоподобия Борынец организовал сайт и телефонные номера, чтобы ни один жук не подкопался. Он и не сомневался, что его будут проверять, чтобы выяснить, что он за тип. Но, к его удивлению, никаких эксцессов не произошло, никто не копал глубоко: то ли поленились, то ли, просто-напросто, ничего не нашли.

«Готовься к худшему, надейся на лучшее», — мрачно процедил Борынец, завязнув в пробке, растянувшейся по Петровке. Ему только оставалось глазеть на пешеходов, которые двигались быстрее, чем лениво ползущие машины, и надеяться, что пробка вскорости рассосется.

Прикрыв глаза, Борынец жал то на педаль газа, то на педаль тормоза, чувствуя себя при этом роботом, который только способен выполнять эти две бесхитростные операции.

«Вот тебе и Москва, — подумал Борынец. — Столица России. Пафос, роскошь, гламур, золотые сортиры, особняки по бешеным ценам. И что? На какой черт это кому надо, если даже дороги не могут нормальные построить? Одни выбоины и сколы. А тут еще эти пробки масла в огонь подливают. В метро, кстати говоря, тоже не пробиться. Там и похуже бывает в часы пик. Хорошо, что мне в метро ездить не приходится. Общественный транспорт толком не функционирует. Этих идиотов, чиновников-транспортников, нужно отправить в Европу, чтобы посмотрели, на каком уровне там все работает. Так разве это поможет? Нет. Будут пропивать командировочные деньги и ходить по магазинам. Это все, на что годятся их протухшие мозги. У американцев мечта как мечта, а у нас что? Разбогатеть и жить в Москве? В этом клоповнике, рассаднике криминалитета? Каждый день находиться в этом масштабном бардаке? Идите вы все! Еще пару лет, поднакоплю деньжат и уеду отсюда в Европу. Буду жить там как человек, а вы ковыряйтесь в своем мусорном баке, только, пардон, без моего участия. С меня хватит. Мне надоело».

Отвлекшись на свои мысли, Борынец зазевался и слегка стукнул ехавшую впереди машину в бампер.

Из старого «опеля» выскочил пенсионер в вельветовой кепке и марлевой повязке. В этом смоге его можно было принять за сумасшедшего маньяка.

— Куда прете? — возмущенно начал пенсионер, не дождавшись даже, когда Борынец выйдет из машины.

— Сотрудник ФСБ, дедуля, — с мрачной веселостью ответил Борынец, показывая удостоверение.

— Хоть папа римский, — парировал старикан. — Мне все равно, откуда вы и куда едете! Полюбуйтесь, что вы сделали с моим бампером!

Борынец, взглянув на бампер «опеля», обнаружил две едва заметные трещины.

— Отец, зачем поднимать шум? Я заплачу.

Борынец был меньше всего расположен к скандалам. Он должен был успеть на встречу с Орбели, поэтому все остальное отошло на задний план. К тому же он не хотел, чтобы случившееся стало известно его шефу. Подумаешь, бампер помял. С кем не бывает?

— Разъездились, понимаешь. Спасения от вас нет, — ворчал старик, миролюбиво поглядывая на пухлый кошелек Борынца.

Борынец отсчитал несколько купюр.

— На дед, купишь себе новый бампер.

На этом инцидент был исчерпан. Взглянув на часы, Борынец выматерился. Он опаздывал, а пробка и не думала рассасываться. Так и простоит здесь до самого вечера, сдвинувшись с места на каких-нибудь десять метров.

Он снова закурил и закашлялся. Дым от горящих торфяников плотно накрыл весь город. И, судя по новостям, передаваемым по радио, ситуация усугублялась. Мировая общественность помогала тушить пожары, но город задыхался в дыму.

«Смертность подскочит в несколько раз, — отметил про себя Борынец. — А власти, как обычно, будут талдычить, что ситуация под контролем. В этом и заключается их функция: твердить, что все хорошо и что с каждым годом жить становится все лучше и лучше».

Когда загорелся зеленый сигнал светофора, Борынец отбросил в сторону мечту о мигалке и нажал на педаль газа. Впереди образовалась свободная прямая, и он с удовольствием протопил, так что «мерседес» рванул вперед, оставив другие машины далеко позади.

— Так вам, гады, — ухмыльнулся Борынец, плотно сжимая руль.

До офиса Орбели осталось всего ничего — каких-нибудь триста метров. Борынец, резво проехав оставшуюся дистанцию, припарковался на свободном месте и вышел из машины, нажав кнопку на брелоке сигнализации. Машина моргнула на прощание фарами и тревожно пискнула.

В фойе Борынца остановил гориллоподобный охранник.

— Вам куда?

— К Артуру Орбели.

Охранник связался с кем-то по рации и, по всей видимости, выслушав чьи-то наставления, кивнул, изменив интонацию голоса до вежливо-угодливой.

— Проходите, пожалуйста. Седьмой этаж. Семьсот пятый кабинет. Как выйдете из лифта, сразу налево.

Борынец и виду не показал, что услышал охранника. Он прошел к лифтам и нажал влажным пальцем на кнопку вызова. Вскоре лифт приветливо дзинькнул, и Борынец зашел внутрь вместе с каким-то толстым бизнесменом, упакованным в дорогой костюм. Он был таким жирным, что казалось, воротник рубашки вместе с галстуком сдавливают ему шею, и что если ослабить этот хват, то рыхлая масса полезет из костюма как тесто. Борынец неприязненно посмотрел на толстяка. Он не любил такую распущенность, считая ее неэстетичной и, что самое главное, очень вредной для здоровья.

Длинный холл седьмого этажа был залит ярким светом энергосберегающих ламп. Плитка под ногами блестела и казалась вычищенной настолько, что можно было увидеть свое отражение. Борынец, гордо чеканя шаг, так, что каблуки туфель отбивали по плитке уверенный ритм успешного бизнесмена, подошел к необходимому кабинету и, взявшись за ручку, потянул дверь на себя.

Он сразу же попал в приемную, где его встретила привлекательная секретарша-блондинка. Борынец посмотрел на нее похотливым взглядом ненасытного самца.

«Неплохо он, наверно, дерет ее на досуге», — подумал Борынец, ощутив прилив зависти и желчи.

Девушка, изобразив деланное смущение, очень внимательно посмотрела на Борынца, должно быть, прикидывая его платежеспособность.

— Здравствуйте!

— Можейко Кирилл Алексеевич, — бодро отрапортовал Борынец, по-свойски подмигнув девушке.

— Проходите, пожалуйста.

Она поднялась из-за стола и открыла перед Борынцом дверь. Он смог воочию рассмотреть ее длинные ноги, а потом посмотрел секретарше в глаза. Она сделала вид, что ничего не заметила.

Навстречу Борынцу вышел смуглый и крепкий южанин, рослый мужчина на вид лет тридцати пяти — сорока. Он энергично пожал Борынцу руку.

Борынца впечатлила роскошная обстановка кабинета, и он подумал, что, наверняка, Орбели очень неплохо живет, раз вся мебель в его кабинете из красного дерева.

— Виски, коньяк? — улыбаясь на все тридцать два зуба, предложил Орбели.

«Металлокерамика и отбеливание», — с ходу определил Борынец, насмотревшийся в своей жизни голливудских улыбок. И как ни парадоксально, но эти прототипы «голливудских звезд» лили потом крокодиловы слезы, когда Борынец прихватывал их за жабры и угрожал тюрьмой. Лучше всего их искреннему раскаянию способствовало одно-единственное слово «конфискация». В тишине оно звучало особенно зловеще, и после его употребления Борынец обычно делал длительную паузу, чтобы жертва могла в полной мере осознать, что произойдет, если она не перестанет упрямиться и не начнет сотрудничать.

— Коньяк, если можно, — небрежно улыбнулся Борынец.

Он подготовился к встрече с Орбели со всей тщательностью и прошел все круги косметического ада. Борынец как никто другой знал, что в работе агента ФСБ мелочей не бывает, и если нужно вжиться в определенный образ, то он должен учесть каждый нюанс, чтобы его игра не развалилась как карточный домик в самый неподходящий момент.

Борынец подстригся, сделал маникюр, ему подровняли брови и повыдергивали из ноздрей торчащие волосы. После этого Борынец поехал в Столешников переулок и принарядился. Учитывая тот факт, что владельцев всех этих бутиков он давно держал на коротком поводке, зная, что таким образом они всего лишь отмывают деньги, дорогие вещи достались ему почти что даром.

Когда с внешним видом было покончено, Борынец перешел к психологии, репетируя дома перед зеркалом. Поза, жесты, мимика, жестикуляция, тембр, темп, интонация — все это имело крайне важное значение.

Он старался не смотреть пристально на Орбели, чтобы тот не уловил в его взгляде чрезмерного любопытства. Но похоже, Орбели ни о чем не догадывался и вел себя естественно. Он плеснул себе и Борынцу коньяка.

— За процветание вашего бизнеса, — сказал Борынец и не мешкая опустошил рюмку, чуть поморщившись. — Отличный коньяк.

— Благодарю, — ответил Орбели. — Пятнадцатилетней выдержки. Из погреба моего деда.

— Настоящий армянский коньяк… Аромат, букет… Вот это, я понимаю, качество, — заметил Борынец, продолжая вертеть в руке бокал. — Не то что здесь продается.

— Спасибо… — Орбели внимательно смотрел на Борынца, взглядом спрашивая: «Зачем пришел».

— Ваша компания очень успешна на рынке, и я подумал, что мое предложение может вас заинтересовать.

— Каким образом?

— Наша компания специализируется на изготовлении керамической плитки по итальянским технологиям. Мы продаем через дилеров физическим лицам и напрямую крупным строительным организациям.

— Я думаю, мне придется вас разочаровать, — вкрадчиво ответил Орбели.

— В каком смысле? — Борынец изобразил непонимание, чувствуя, как внутри его распирает от злорадства.

— Дело в том, что у нас уже есть поставщик, с которым мы давно сотрудничаем, и он полностью устраивает нашу компанию.

— Я вас понимаю. Но наши цены могут быть вам интересны.

— Спасибо, думаю, что не стоит. — Орбели посмотрел на часы. — А теперь, извините, мне надо ехать.

— Стой, сволочь! — тихо и зло приказал Борынец.

— Что-что? — переспросил Орбели, брови которого сложились домиком.

— Что слышал, — отрывисто сказал Борынец и непослушными пальцами раскрыл портфель. — Здесь копии документов, за которые вы заплатите мне пять миллионов долларов наличными.

Все пошло не так, как планировал Борынец. Он хотел сделать длительную прелюдию и, когда напряжение достигнет своего апогея, один за другим выложить все козыри, но Орбели его опередил, вежливо порекомендовав убираться вон. План его действий скомкался, и поэтому Борынец сразу раскрылся. Он небрежно бросил бумаги на длинный и широкий стол Орбели. Тот и не шелохнулся. Орбели придвинулся к столу, открыл нижний ящик и достал оттуда один-единственный лист бумаги и подвинул к Борынцу.

— Ознакомьтесь.

Борынец почувствовал, как его против воли начала сотрясать дрожь. Он не верил написанному, но то, что там было, являлось не выдумкой чьего-то больного воображения, а самой что ни на есть кошмарной правдой. Читая, Борынец чувствовал на себе цепкий и волчий взгляд Орбели.

— Надеюсь, мне не нужно вам объяснять, что может случиться, если я направлю эти документы по нужным каналам, — тихо сказал Орбели.

Борынца пробил пот. Он не мог понять, откуда у Орбели взялась эта информация, когда он так шифровался, так следил за своей безопасностью и, казалось бы, предотвратил все возможные утечки.

— Нет. Все… все…

— Все хорошо, — кивнул Орбели. — Все будет хорошо до того момента, пока ты будешь выполнять мои поручения. Если начнешь заниматься самодеятельностью, то будешь наказан. Я понятно изъясняюсь?

Борынец еле сглотнул. Ему казалось, что в горле у него застрял ком и он сейчас подавится.

— Вот и отлично, — улыбнулся Орбели. — Ты свободен. Когда я тебя вызову, тогда и придешь. Сам здесь не появляйся. Можешь идти.

Борынец машинально поднялся и вышел из кабинета Орбели, находясь под тягостным впечатлением, которое оказал на него единственный лист бумаги. Он прекрасно понимал, что вся его карьера, да жизнь тоже, все теперь находится в распоряжении Орбели. Он может погубить его одним взмахом руки, и все прегрешения Борынца станут достоянием общественности, а он превратится в мерзавца, которого возненавидит вся Россия.

Сам не свой Борынец зашел в лифт и неверной рукой ослабил галстук, стягивавший горло удавкой. Его сотрясала мелкая дрожь. Такого он не мог представить себе даже в самом худшем кошмаре. Неужели все… все станет известным его шефу? В таком случае вместо виллы и «бентли» его ждут вполне тривиальные нары и длительный тюремный срок, если он доживет до его конца и его не замочат в тюрьме…

Встреча с кандидатом в президенты оставила у Иллариона тягостное впечатление. Ему всей душой не нравился этот самовлюбленный напыщенный политикан, который лез из шкуры вон, чтобы только прорваться к власти. Волей судьбы ему, Иллариону, было суждено влезть в это грязное политическое болото и, словно в насмешку, он должен был вершить среди этого дерьма справедливость.

«А что такое справедливость? Трудно выдать ответ с кандачка. Каждый вкладывает в понимание справедливости свой смысл. По мне, — размышлял Илларион, — так упек бы в одну камеру всех этих Коротковых, Орбели и прочий воинствующий сброд. Посредственность посредственностью, а что из себя мнят, сволочи. Всем им дай денег и власти, а простых людей растопчут, как стадо ошалевших слонов. И чувствую я, что если не остановить Орбели, то он натворит еще всяких гадостей, да таких, что на всей России аукнется. Такие дела обстряпываются втихую, чтобы никто ничего не знал, и больше всего такие подонки боятся огласки и «жареных» фактов. А факты — они всегда есть, просто их нужно хорошо поискать и откопать. Копать я умею и уже накопал прилично. Хорошо хоть Кещян не показывается. Залег на дно, наверно, разведчик хренов».

Размышляя о своей нелегкой жизни и грустной судьбе русского народа, Илларион незаметно для себя самого нашарил во внутреннем кармане осенней куртки пачку сигарет. Франтовато зажав сигарету в уголке рта, он поднес к ней трепещущий огонек зажигалки и закурил, выпустив два небольших клуба дыма. На лобовом стекле появились первые капли дождя.

«Сколько можно, — проворчал про себя Забродов, включая стеклоочистители, — все льет и льет, как из ведра прямо. И когда наладится эта погода? Какой-то питерско-лондонский климат. Дождит и дождит».

Через пару секунд капли дождя размеренно забарабанили по крыше автомобиля Забродова, и, чтобы не скучать в одиночестве, он включил радио.

Пробка, к счастью, оказалась небольшой и опровергла мрачные ожидания Забродова, который предполагал, что может заночевать в машине. С ним уже такое раз приключилось, когда после полуночи он вздумал поехать по Дмитровскому шоссе. Простоял в пробке до самого рассвета и только нервно курил. Иногда Забродов расширял свой словарный запас и кругозор, слушая аудиокниги. Но такое бывало редко. Зная, что передняя машина в любой момент может тронуться, Илларион никак не мог сосредоточиться на слушании текста и умудрялся пропускать существенные моменты, соответственно, упуская нити сюжета и не понимая иногда, о чем идет речь.

Как Илларион ни пытался отвлечься, но все его мысли вертелись около разговора с Коротковым. Он боялся, что этот поганый политик может все испортить.

«Он одержим своей будущей властью, — рассуждал Забродов, мысленно взвешивая все за и против. — Одержимых всегда надо опасаться. Своей зависимостью они губят не только себя, но и всех вокруг. Ради того, чтобы занять пост президента, он готов сделать все что угодно. О том, что Коротков ненадежный человек, говорит уже хотя бы то, что он забрал архив себе. Он выкрал его и теперь может меня шантажировать. Единственное, что шантаж этот весьма условный, потому что у Орбели нет на меня компромата. Хуже будет, если выяснится, что Коротков посвистывает в обе стороны. Вдруг, он уже вернул архив Орбели и для проформы включил дурака и столько времени разыгрывает передо мной комедию? Но это маловероятно. Вряд ли Орбели стал бы дурачиться, скорее я уже валялся бы в какой-нибудь канаве с простреленной башкой или меня расстреляли бы в собственном подъезде. Эти армяне, если задеть их за живое, могут быть по-восточному агрессивными и жестокими».

Забродов неторопливо вел свой «бьюик» со всей осторожностью, на какую только был способен, лавируя в транспортном потоке. Пресловутое правило «дай дорогу дураку» он усвоил на собственном горьком опыте, когда не раз и не два попадал в мелкие аварии по вине лихо гонявших водителей. Илларион понимал, что на все сто процентов от придурка не убережется, тем не менее, старался, понимая, что «бьюик» хоть и железный, но когда-нибудь не выдержит и сломается. А машины он менять не любил, душой прикипая к своему «железному коню». У Забродова всегда вызывал недоумение тот факт, что поездив три года на машине, человек уже хочет новую, хотя старая еще на ходу. Он, наоборот, ездил на одной и той же машине долго и не чувствовал себя при этом ущербным. Да, он мог бы рваться, чтобы заработать на новую, открыть какой-нибудь бизнес и много зарабатывать, но Забродову не нравилась такая жизнь. После долгих лет службы больше всего он хотел спокойствия и вдумчивого философского существования. Но и эти цели, увы, на поверку оказались недостижимыми. Вечно кто-то выдергивал его из этого состояния покоя. То генерал Федоров, то полковник Сорокин, то еще черт знает кто. С одной стороны, Забродову это не нравилось, а с другой стороны, он всякий раз брался за помощь, чувствуя, что лучше, чем он, никто с этим делом не справится, а еще, чего доброго, дилетанты наломают много дров.

Вырулив на Нижегородскую улицу, Забродов сбавил ход. Он был в этом районе давно и поэтому толком не помнил расположения улиц, а пользоваться навигатором не хотел, зная, что по навигатору его местоположение легко вычислить. Смекалка разведчика не давала сбоев и в мирное время, любую ситуацию Илларион рассматривал с точки зрения ведения боя с неизвестным соперником, и это давало свой результат. Генерал о такой философии выражался емко и нецензурно, а Сорокин ехидно отмечал, что на этой почве у Забродова может поехать крыша и в один прекрасный день он возьмет автомат и расстреляет всех жителей своего подъезда как потенциальных врагов-информаторов. На что Илларион в шутку отвечал, что при таком жизненном раскладе, безусловно, Сорокин будет первым, хотя бы вследствие того, что владеет интересной и опасной информацией, утечка которой может нанести существенный вред общественным интересам. Подобный юмор уже не вызывал энтузиазма у Сорокина, и он только крутил пальцем у виска, а Забродов, восстановив статус-кво, заливисто хохотал.

Стеклоочистители работали в бешеном ритме вот уже час. Дождь все неистовствовал. Временами Забродову казалось, что его машину целенаправленно поливают из огромного шланга. Желтоватый свет фар тонул в дожде, и видимость была практически никакой.

Забродов, чертыхаясь, заехал в темную арку, по большей части руководствуясь своей интуицией.

Он понимал, что с точки зрения уголовного кодекса он совершает поганое дельце, но в то же время у него не было других вариантов, кроме этого. Кто его знает, завтра может быть уже поздно. На то Коротков и политик, чтобы говорить одно, а делать другое, и если Илларион будет ему доверять, то на этом и погорит. Он должен придерживаться своей стратегии и обезвредить Орбели в кратчайшие сроки, пока тот не убрался из страны и не вывел отсюда все свои капиталы. А в том, что большая часть счетов Орбели в оффшорной зоне, Забродов не сомневался.

Во дворе горели тусклые фонари. Дождь отплясывал замысловатые танцы в выбоинах асфальта. Машины стояли и у подъездов, и на газонах, так что приткнуться было негде.

«А еще жалуются, что плохо живут, — мысленно возмутился Илларион, взглядом выискивая свободное пространство. — У каждой семьи по машине, да и не одна, а несколько, а потом говорят, что нет денег, и не задумываются, что на своей машине ездят в булочную. Машина хороша только для работы, каких-то экстренных дел, а не для того, чтобы бездумно рассекать по городу».

Все-таки изыскав пространство, Забродов приткнулся у самого бордюра, заглушил двигатель и вышел из машины, поглядывая по сторонам. В окнах домов горели многочисленные огни. Не обнаружив поблизости странных или подозрительных личностей, которые могли за ним шпионить или при первом же удобном случае заехать монтировкой по затылку в темном подъезде, Илларион вошел в неприглядный и затхлый подъезд, прикрыв за собой предательски скрипнувшую дверь, обклеенную снаружи разного рода объявлениями из жанра «Молодая семья ищет квартиру. Чистоту и своевременную оплату гарантируем».

Забродов не сразу сориентировался в кромешной темноте. Приткнувшись спиной к почтовым ящикам, он достал из кармана джинсов мобильный телефон и включил дисплей, который в непредвиденных ситуациях отлично заменял фонарик.

Осветив тусклым белым светом ступеньки, Забродов поднялся к лифтам и нажал пальцем оплавленную зажигалкой черную кнопку. Кнопка даже не загорелась.

«Лифт не работает, — автоматически подумал Забродов и почесал макушку. — Как обычно. Чего можно ожидать от подъезда, в котором наплевано и не горит даже свет?»

Тяжело вздохнув, как рабочий, отработавший целую смену на заводе, Илларион начал бодрое восхождение по лестнице. Подниматься предстояло на девятый этаж, и, учитывая высокие ступени, он не единожды споткнулся и помянул недобрым словом криворуких строителей и тупоголовых архитекторов-проектировщиков, благодаря которым можно было расшибиться насмерть в собственном подъезде.

«Этот подъезд можно рекомендовать для съемок низкобюджетных фильмов ужасов. А что? Отличное место. Сваяют что-то наподобие «Ведьмы из Блэр», только назовут по-другому, например «Ужас в российской глубинке», — размышлял Забродов, поднимаясь по лестнице.

На некоторых этажах горели тусклые лампочки. Тошнотворным запахом тянуло из мусоропровода, словно там уже неделю застряли гнилые яблоки. Местами Забродов натыкался на аккуратно скрученные баранкой фекалии и морщился.

На девятом этаже, отдышавшись после стремительного марафона, Забродов прислушался, пытаясь уловить чутким ухом хоть малейший шорох. Но во всем подъезде стояла глубочайшая тишина, словно здесь никто уже давно не проживал.

Выждав для профилактики пару минут, Илларион начал колдовать над входным замком. Нижний кнопочный поддался в течение нескольких секунд. Раздался едва слышный щелчок. А с верхним пришлось повозиться. Действовал Забродов деликатно, опасаясь сломать отмычки и тем самым наследить.

«Кража со взломом, — мелькнуло у него в голове. — Сразу статья. Даже если воровать ничего не собирался, все равно впаяют. Вот уж где бы развернулся Сорокин со своими знаниями уголовного кодекса».

Когда последний замок поддался, Забродов осторожно извлек отмычку, спрятал ее в футляр, похожий на маникюрный набор, и положил его во внутренний карман куртки.

Он заблаговременно, чтобы не оставить отпечатков пальцев, надел черные кожаные перчатки и осторожно взялся за ручку двери, словно она была раскаленной. Опустив ее и слегка прижав, он открыл дверь.

В коридоре, как и во всей квартире, было темно. Забродов, закрыв за собой дверь без малейшего скрипа, скользнул на кухню. После чего проверил гостиную, спальню и санузел. Убедившись, что в квартире кроме него никого нет, он успокоился и мысленно еще раз пробежался по существенным пунктам своего плана.

«Все должно пройти гладко. У меня нет права на ошибку. Она может оказаться для меня фатальной. И тогда случится самое худшее. Орбели, убрав меня с авансцены, надавит на Короткова, и тот вернется под его покровительство, как одумавшийся блудный сын. Страшно представить, что произойдет, если Коротков станет президентом, а Орбели безнаказанно продолжит творить свои кровавые дела. Россия погрязнет в коррупции и убийствах. Армянская мафия, как паук из своей жертвы, высосет из нее все соки», — думал Забродов, все больше проникаясь мыслью, что от него зависит многое, если не все.

Долго ждать не пришлось. Забродов точно рассчитал время и буквально через полчаса услышал звук поворачиваемого ключа. Он напрягся, приготовившись к встрече дорогого гостя. Чтобы обойтись без эксцессов, Илларион спрятался на кухне за стенкой. Он отлично слышал, как хозяин квартиры снял обувь, положил на комод хрустящий пакет и, шаркая тапочками, направился то ли в туалет, то ли в ванную. Медлить больше было нельзя. Каждая секунда заминки могла обернуться поражением.

Забродов, совсем как в молодости, совершил отчаянный тигриный прыжок и повалил своего соперника на пол. Тот не сразу понял, что произошло, и отчаянно сучил ногами, безнадежно пытаясь вырваться из железного хвата Забродова.

— Забродов! Ты в своем уме? — хрипел Борынец, лежа плашмя на ковровом покрытии в новеньком дорогом костюме. — Костюм!

— Новый сошьешь в ателье, — заметил Забродов, чуть ослабив хватку. — Боюсь тебя придушить, Борынец. Шея тощая, как у курицы. Сдавлю посильнее, и, чего доброго, отдашь богу душу. А это событие мне ни к чему, ты мне еще нужен живым.

— Ты хоть соображаешь, что делаешь? — Борынец, оклемавшись от испуга, судорожно закашлялся. — Это две статьи как минимум. Незаконное вторжение… насилие, опасное для жизни…

— Вот что, Борынец, — оптимистично перебил его Илларион. — Ты брось свои чекистские штучки. Меня этим не запугаешь. И ты это прекрасно знаешь. Я у тебя по другому делу. Извини, что без предупреждения, но тут есть свой резон. Ты человек по долгу службы пугливый и занятой, вот я и решил, что лучше всего с тобой встретиться без предупреждения.

— Шутник хренов, — зло сказал Борынец, пытаясь высвободиться из-под прижавшего его к полу Забродова. — Пусти! Больно же, блин!

— Ничего. Узнаешь, как закалялась сталь. Ты мне лучше вот что скажи… Да, кстати, будешь врать, тогда я покажу тебе, где раки зимуют. На такие вещи у меня чуйка отменно работает.

— О чем ты? Я не понимаю! У меня нет времени, чтобы тратить его на всякую ерунду и фантазии, — суетливо заговорил Борынец, перестав дергаться и, по всей видимости, смирившись с тем, что ему придется лежать на ковровом покрытии.

— Со мной твои игрища не пройдут. Может, с твоими информаторами и прокатят, но я не такой дурак, как они. Лучше расскажи мне, как давно ты висишь на крючке у Орбели?

От взгляда Иллариона не укрылось то немаловажное обстоятельство, что Борынец как-то сразу напрягся и побледнел лицом.

— Если ты потеряешь сознание, я сбрызну тебя водичкой. Не волнуйся и говори все как есть, если не хочешь, чтобы я показал тебе, как освежевывают туши.

— Чертов маньяк, — пробормотал Борынец.

— Я рад, что ты обо мне такого хорошего мнения. Но любезности оставим на потом, а сейчас говори по существу. Как Орбели поймал тебя в свой садок?

— У меня не было выбора. Я хотел спасти своего брата. Он погорел в одном казино. Он профессиональный шулер, и его поймали с поличным. Менты хотели его засадить за решетку, но я им подмазал и замял все дело… Потом все всплыло, и те доказательства, которые я считал уничтоженными, оказались у Орбели. Он до всего докопался. У него есть все материалы на меня и моего брата.

— Значит, под страхом того, что тебя и братца засадят на долгие годы в тюрьму, ты решил работать на Орбели.

— А что я еще мог сделать? Выбрать баланду и тюремные нары?

— Эх, Борынец! — устало вздохнул Забродов. — Тебе бы побольше мозгов и поменьше нездоровых амбиций, и все бы обошлось. Думаешь, я ничего не знаю о твоем бизнесе? Ты занимаешься вымогательством и все дела, которые тебе поручают, ведешь в одну калитку. Служба отечеству, долг перед гражданами — пустой звук для тебя. Доллары и евро — вот твои хозяева.

— Что ты знаешь о жизни, дервиш-философ! — взорвался Борынец, изменившись в лице. — Окопался на своей Грузинской в захламленной конуре с книгами и думаешь, что живешь! Нравоучительствуешь, морализатор хренов!

— Давай не будем переходить на личности. Я хоть человек и отходчивый, но все равно обидчивый. Раз могу перемкнуть по шейным позвонкам, потом никакой остеопат не поможет… Что требовал от тебя Орбели?

— Записи обысков, сбор компромата, финансовая отчетность… Как обычно, полный пакет, — ухмыльнулся Борынец.

— Он хотел, чтобы ты поглубже влип. Тут двойная выгода. Знают, что никуда не рыпнешься, потому что увяз по уши. Это тупиковый путь, Борынец. Так человеком никогда не станешь. Нужно исправляться.

— А у тебя есть какие-то варианты? Или только один-единственный — сгнить в тюрьме?

— Зачем так печально? Все может окончиться не так плохо… Что известно Орбели и его товарищу Ашоту? Я так понимаю, последний отвечает за наркотрафик?

— Я ничего о тебе не рассказывал.

— Это еще почему? — искренне удивился Забродов, не представляя, что такой паскудный человек, как Борынец, может удержаться от подлого удара исподтишка.

— Потому что я в заднице и не знаю, как из этого выпутаться. Мне нужна помощь…

— Что ж… — философски заметил Илларион, — тогда ты нашел правильного человека. Можешь считать, что тебе повезло. Я вытащу тебя из ловушки. Разумеется, за ответную услугу.

— Мне звонил Ашот и предупредил, что на следующей неделе надо будет переправить несколько человек через границу.

— Эти люди как-то связаны с порубленными азерами в машине?

Борынец кивнул.

— Скорее всего. Ашот, вероятно, хочет отправить их отсидеться. Не исключено, что их уберут в Армении как ненужных свидетелей. Там не будет никакого шума.

— Орбели крут на расправу, — сказал Забродов. — Любитель таскать каштаны из огня чужими руками.

Посмотрим, что он скажет, когда я припру его к стенке… Поднимайся, Борынец. Ты вел себя как настоящий мужик. Главное — не дергайся и делай все правильно, так как я скажу…

Впервые за долгое время у Забродова выдалась свободная минутка, когда он мог вздохнуть полной грудью и почувствовать себя обычным гражданином без прошлого разведчика, которое тянулось за ним шлейфом. Сегодня его не должны были беспокоить ни полковник Сорокин, ни генерал Федоров, но на всякий случай, чтобы начитаться вволю, Забродов решительным движением руки отключил все телефоны, в том числе и мобильный.

«Хрен с вами, — подумал он. — Вечно сидишь тут на связи. Все звонят и звонят. Я вам не мама, поэтому, пожалуйста, разбирайтесь со своими проблемами самостоятельно. Перебьетесь как-нибудь и без меня. Между прочим, у меня тоже есть личное время».

Выстроив систему самооправданий, Забродов заварил себе кофе, подготовил целую корзину печенья и, переместившись с подносом в зал, уселся в любимое кресло и вооружился очередной исторической книгой, прочтение которой откладывал вот уже несколько месяцев. Теперь настал заветный час, и от предвкушения у Забродова дрожали руки.

Он успел прочитать всего две страницы, как раздалась трель дверного звонка. От неожиданности он плеснул кофе на страницу.

— Твою мать! Опять кто-то приперся! — зло выругался Илларион, всплеснув руками.

Он поставил поднос на пол рядом с креслом и пошел к двери, прикидывая, кто это мог заявиться к нему без предупреждения.

«Если это Сорокин, то я сделаю ему харакири, — думал Забродов, пока шел к двери. — Такую книжку испортил… Я потратил на нее уйму денег, еще не успел прочитать, а уже пролил кофе».

Но все предположения Иллариона не оправдались, потому что, открыв дверь, он увидел на пороге Короткова.

— Телефон посеяли? — яростно сверкнул глазами Коротков и без приглашения зашел в квартиру Забродова.

Илларион уставился на Короткова, словно у того появился на лбу третий глаз.

— Я связался со своим знакомым из прокуратуры, — бодро отрапортовал Коротков. — Пора вытащить на свет архив с компроматом и разобраться с этой гадюкой раз и навсегда.

— Мне нужен Орбели в тюрьме, а не так, что он отсидит тридцать дней в изоляторе по какому-нибудь дешевому обвинению, а потом выйдет оттуда безнаказанным и в глазах общественности будет выглядеть жертвой репрессий.

— Все, — Коротков взмахнул рукой в перчатке. — Неофициальное расследование окончено. Надо со всем этим завязывать. У меня не так много времени, чтобы я мог посвящать его этому выродку. На носу президентские выборы, и мне придется решать массу других, более важных проблем.

Забродов прищурился.

— А что насчет агента ФСБ Борынца?

Коротков мельком взглянул на поднос с остывающим кофе.

— Он сам виноват. Никто не заставлял его работать на Орбели.

— Вся информация проходила через Ашота. Борынец с Орбели виделся один-единственный раз. У них не было никакого общения.

— Его шантажировали, потому что он нарушил закон. Если придется пожертвовать Борынцом, чтобы арестовать Орбели, пусть будет так.

— Как умно! Вы готовы пожертвовать всеми на свете, только бы выиграть президентские выборы. Вам, наверно, неизвестно, что для всей грязной работы Орбели использовал Ашота. Если я сумею поймать его с поличным, то уговорю Орбели сдаться и дать показания против Ашота, чтобы отмазаться от срока.

— Забродов, со всем разберется ФСБ. Ваша помощь больше не требуется. Показное геройство никому не нужно.

— У меня все козыри на руках! Я единственный человек, который сможет поймать Орбели за руку!

— У вас был шанс, но вы его упустили, — веско сказал Коротков, властным тоном голоса давая понять, что окончательное решение уже принято и обсуждению не подлежит, тем более с таким простым смертным.

— Мне нужен еще один день. Если у меня ничего не получится, мы вместе пойдем в прокуратуру к вашему знакомому. Один день! Понимаете?

Коротков замялся и, помолчав несколько минут, неохотно процедил, словно делал Забродову величайшее одолжение:

— Ладно, у вас есть тридцать шесть часов. После чего я передам архив вне зависимости от того, поймаете вы Ашота или нет.

Коротков, гордо подняв подбородок, словно модель на неделе моды в Милане, вышел из квартиры, оставив Иллариона в тревожных раздумьях.

Забродов ходил по комнате, словно растревоженный лев по клетке в зоопарке, и, забывшись, по чистой случайности опрокинул ногой кружку с кофе. Кофе лужей растекся по паркету.

«Я потеряю средство воздействия на Багирова после того, как он узнает, что архив вне игры. Багиров не дурак и поймет, что его просто водили за нос, а потом кинули, как сопливого пацана. И нетрудно догадаться, что он поймет, кто подстроил ему такую падлу, — думал Илларион, вернувшись в объятия кожаного кресла. — Я должен что-то придумать, чтобы подстраховаться и избавиться от ненужных проблем».

Забродов включил мобильный телефон и, недолго думая, набрал Багирова. Других вариантов, кроме отчаянного блефа, не просматривалось. Перспектива лежать с пробитой башкой в собственной кровати Иллариону не улыбалась.

— Здравствуй, Эдисон. У меня для тебя есть информация. Владелец архива готов скинуть его по хорошей цене.

— Сколько?

— Двести тысяч долларов — и он твой.

— Я хочу, чтобы эти падлы ответили за тот косяк, который случился на стрелке. Меня чуть не отправили на тот свет.

— Забудь об этом, Эдисон. Хватит крови. Если ты начнешь мстить, то спровоцируешь войну и крупные разборки.

— Мне параллельно. Эти скоты должны ответить за свой гнилой базар.

Забродов хотел отговорить Багирова от мести, но тот оборвал вызов.

«Упрямый, как баран, — подумал Илларион. — Правду говорят, что если задел азербайджанца, то на тормозах он это дело не спустит. Для них честь и достоинство не пустой звук. Можешь не уважать, но видимость уважения создавать придется».

Наскоро пообедав наспех сваренным супом из куриного бульона, двух картофелин и лука и закусив это дело бутербродами с вареной колбасой, Забродов побрился, надел свою лучшую рубашку, свежие джинсы и вышел во двор.

На улице было сыро. Зябко поводя плечами, Илларион вставил в рот сигарету и, укрыв огонек зажигалки ладонью, закурил. У него давненько завелась традиция перед каким-либо ответственным мероприятием покурить на дорожку и привести таким образом свои мысли в порядок.

«Бьюик» Забродова припорошило свежим снегом, и он любовно убрал снег щеткой. Со стороны казалось, что автолюбитель обхаживает свою любимую машину, а когда закончит с работой, то уберется в теплую квартиру, где будет пить пиво и смотреть телевизор. По крайней мере, вид у Иллариона был достаточно умиротворенный, чтобы кто-нибудь мог догадаться, какие тревожные размышления оккупировали его сознание. Он уже и сам порядком запутался в той игре, которую вел на несколько фронтов. Он чувствовал себя хуже двурушника, который подмахивает и в ту, и в другую сторону.

«Эх, Забродов, Забродов, — сказал он себе, отряхивая щетку от налипшего снега. — Неужели тебя жить надоело?»

Сев в машину, Илларион прежде всего отряхнул ноги, ссыпав снег на улицу, затем завел двигатель и снова потянулся за сигаретой. Он знал, что нужно обождать пару минут, прежде чем ехать, а то запорет мотор и будет ездить по автосервисам и разбираться, почему барахлит.

Выехав со двора, Илларион увидел, что дорога на редкость пустынная, и с удовлетворением вдавил педаль в пол. Машина, довольно заурчав, прытко понеслась по чавкающему мокрым снегом дорожному полотну.

Во время пути Забродов мысленно прокручивал разговор с Орбели, делая различные отступления и контрвыпады. От былой безмятежности не осталось и следа. Он жутко нервничал, в чем не хотел себе признаваться.

«Кто его знает, этого Орбели, — рассуждал Илларион. — Человек опьянен властью, думает, что ему все позволено и что он всесилен, как Бог. Возможно, к лучшему, что он принимает меня за пешку. Надеюсь, Борынец не испугается и будет придерживаться выбранного курса. А в целом пора с этим завязывать, больно уж происходящее напоминает мне русскую рулетку, причем с каждым туром шансов выжить все меньше и меньше. Там уже и генерал Федоров с Сорокиным не спасут, если против меня сообща выступят Орбели, Коротков, Багиров, Борынец и прочая кодла. Придется делать пластическую операцию и отсиживаться в каком-нибудь лесном шалаше. Спасибо, ребята, но такая жизнь не по мне, я еще хочу почитать свои книги, попить кофейку и обсудить с Пигулевским последние тенденции в современной литературе».

Мягко припарковавшись у офиса Орбели, Илларион вышел из машины и оправил дубленку. На входе его попробовал тормознуть охранник, но Забродов показал ему удостоверение, которое пускай и не было действующим, но всякий раз производило впечатление. Одно только наличие «корочки» уберегало его от множества глупых и ненужных вопросов.

Забродов не предупреждал Орбели о своем визите, желая создать эффект внезапности. Тот мог ведь и подготовиться или, например, нарочно куда-нибудь смыться, чтобы лишний раз показать свою власть.

Секретарша, подняв глаза от клавиатуры, хотела задержать Забродова в приемной, но он зыркнул на нее так, что девушка осеклась и ничего не сказала.

Орбели разговаривал с кем-то по телефону и кивком показал Забродову, что он может сесть.

— Я же предупреждал, чтобы все было сделано вовремя, — распекал, по всей видимости, нерадивого подчиненного Орбели. — Я не собираюсь гасить за вас неустойку. В конце концов, это ваша ответственность и ваши убытки. Разбирайтесь со своей проблемой самостоятельно. У меня посетитель.

— Какие новости? — спросил Орбели, завершив разговор.

— Так. Ничего серьезного.

— А по азерам? — осведомился Орбели, пытливо вглядываясь в лицо Забродова, словно пытался разглядеть признаки лжи. — Выкладывай все, что тебе известно, а я уже сам разберусь, что важно, что нет.

— Кое-что слышал, — ответил Забродов, смиренно держа руки на коленях. — Просто я опасаюсь ваших действий. По городу ходят слухи, что это ваши люди убрали Терещенко.

— Собаки лают, караван идет, — заметил Орбели и серьезно добавил: — Это было необходимо. От него было слишком много вони. Кто-то должен был его остановить.

— Это-то да, но зато ваша настоящая цель ушла в подполье. Теперь не так просто выкурить ее из норы.

— Тебе известно, где прячется этот наглый воришка?

— Мне тут нашептали на ухо, что скоро должен состояться сходняк азеров. Соберутся все до последнего бригадира.

— Где и когда?

— Сегодня ночью. Подробности у меня скоро будут.

— Превосходно, — кивнул Орбели. — Сообщи обо всем Ашоту. Вплоть до мельчайших деталей.

— Если вы собираетесь сделать то, что я думаю, это может аукнуться в будущем. Желательно, чтобы ваши ребята потом исчезли. Скоро вся московская ментовка встанет на уши.

— Я разберусь, — холодно усмехнулся Орбели. — Это мои проблемы. Просто делай свою работу. Кто платит, тот и заказывает музыку.

Орбели протянул Забродову пухлый конверт, набитый долларами.

Илларион, переборов внутреннее отвращение и навязчивое желание сразить Орбели апперкотом, взял конверт.

— Спасибо. Все будет сделано.

— Можешь идти, — милостиво разрешил Орбели и уткнулся носом в какую-то папку с бумагами.

Забродов вышел из кабинета с тягостным ощущением. Как ему быть? Столкнуть лбами Эдисона и Орбели? Илларион предчувствовал, что такая встреча не окончится ничем хорошим. Будут горы трупов и головная боль у Сорокина, который будет ночевать в своем кабинете, ставшим за годы службы его вторым домом.

Любопытства ради Забродов, отъехав от офиса Орбели, припарковался в незнакомом дворике и открыл конверт. Пересчитав деньги, он убедился, что Орбели достаточно щедр и в то же время красноречив. Десять тысяч долларов за красивые глаза не платят, да и он, как бизнесмен, привык вкладывать, следовательно, ждет, что потраченные деньги окупятся сторицей.

«Какова же моя роль в этом спектакле? — ломал голову Забродов. — Неужели я похож на чистильщика, который ради денег будет убирать всех подряд? Орбели заблуждается, но мне это на руку. Пускай как можно дольше верит в то, что я его верная собака».

Забродов пристегнулся и хотел уже выехать со двора, как у него зазвонил мобильный телефон.

— Да?

— Ты говорил, что архив у тебя, — медленно и угрожающе сказал Багиров.

— Нет, его у меня нет, но зато я знаю, у кого он есть. Один человек из армянской группировки решил, что он умнее всех, умыкнул у босса архив с компроматом, а потом подкинул информацию, что это твоих рук дело. Теперь, когда его неслабо прижали, он испугался и решил скинуть архив. Цена вопроса, как я и говорил, двести кусков. Ты сможешь заработать на шантаже в десять раз больше. Или перепродать армянам обратно за двойную цену и закончить войну. Армяне не в курсах и считают, что архив у тебя, так что твоя проблема сама по себе никуда не исчезнет. Этот вопрос нужно решить.

— Я могу увидеть этот архив?

— Вечером в девять. С продавцом будет вся его команда, как гарантия безопасности.

— Значит, и моя команда будет тоже.

— Естественно. Возьми с собой трех человек без оружия, а я присмотрю за армянами, чтобы обошлось без эксцессов.

— Эти шелудивые псы не отвечают за свой базар. Кто гарантирует мне мою безопасность?

— Не беспокойся. Я отвечаю за эту встречу головой.

— Хорошо, — процедил Багиров. — Я услышал все, что хотел. Если что-то пойдет не так, то ты за это ответишь.

Едва Илларион спрятал мобильный телефон в карман, как он снова зазвонил.

— Да что это такое! — раздражился Забродов. — Международный день звонков что ли?.. Алло…

— Забродов, это Борынец. Нужно срочно переговорить. Ты где сейчас?

Илларион, проигнорировав вопрос, предложил:

— Давай через полтора часа прошвырнемся по Патриаршим.

— Идет. Я как раз там недалеко обедаю.

«Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — меланхолично рассуждал Забродов, — народная мудрость никогда не врет. Что есть, то есть. Вечером будет, чувствую, бойня. Сорокина, может, предупредить? Чтобы накрыли одним ударом всю эту кодлу. Хотя нет… не пойдет. На Ашота у меня ничего нет, одни домыслы, а для уголовного дела нужны голые факты. Достаточно нанять хорошего адвоката, и все обвинение развалится, как карточный домик. Ашота отпустят, и я буду крайним. Нет уж, лучше переговорить с генералом Федоровым. Он знает, как лучше действовать в таких случаях».

Илларион набрал служебный номер генерала Федорова.

— Товарищ генерал, здравствуйте!

— Где пропадал? Опять вляпался куда-нибудь? — по-отечески поинтересовался генерал.

— Пока еще нет, но могу, — сдержанно ответил Забродов.

— Занимался бы ты своими книжками, — сердито отозвался генерал, — а то знаю я твои хобби. Людям не даешь спокойно спать.

— Я и сам сплю плохо. Душа болит. Поговорить надо.

— Куда такая срочность? У меня текучки выше крыши. Скоро совсем в канцелярскую крысу превращусь. На стрельбище съездить, что ли…

— Сегодня вечером как раз одно намечается, — осторожно начал Забродов. — Вроде как пригласили поучаствовать. Только я вот думаю. Одному ехать скучно. Знаете ли, всякое бывает. Понапиваются, потом начнут выяснять отношения…

— Забродов, ты можешь говорить по-человечески? Меня достали твои загадки!

— Если по-простому, то вечером намечается стрелка азеров и армян.

— Ну и что из этого? — проворчал генерал Федоров. — С каких это пор ГРУ занимается криминальными разборками? Это не наш уровень и, тем более, не наша компетенция. Пусть МВД отрабатывает бюджетные деньги.

— Я как раз и звонил получить индульгенцию…

— Учти, Илларион, от Уголовного кодекса я тебя отмазывать не буду, — строго предупредил генерал.

— А это и не требуется, — вздохнул Илларион. — Так получилось, что я маленько стравил этих молодчиков…

— Что ты вытворяешь! — взревел генерал. — Ты в своем уме?! Куда ты меня впутываешь?

Илларион предусмотрительно отставил трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Он знал давнюю особенность генерала: сперва вволю покричать так, чтобы его подчиненные затряслись как осиновый лист, а затем, утихомирившись, как бы нехотя согласиться с предложенным вариантом решения проблемы.

«В конце концов, я сделал все что мог, — подумал Забродов. — Я не могу постоянно рисковать своей жизнью. А в моем случае этот риск не оправдан, поэтому нет ничего страшного в том, что бандиты маленько потреплют друг друга. Простые граждане от этого только выиграют».

Забродов покрутился по центру Москвы и, убедившись, что за ним не увязался хвост, оставил машину около Патриарших прудов. Он уже издали заметил сутуловатую фигуру долговязого Борынца, который размеренными шагами мерил пространство, поеживаясь от холода и сунув руки в карманы пальто. Забродов незаметно подкрался сзади и хлопнул Борынца по плечу. Тот вздрогнул, словно проглотил гранату, и обернулся с перекошенным от страха лицом.

— Что? Испугался? — засмеялся Забродов. — Поздно уже бояться, поздно.

— Твою мать! Я богу душу чуть не отдал! Хреновый у тебя юмор, Забродов! Думал, что сейчас воткнут нож…

— Ну, это не мои методы. Я так не работаю. У меня анестезия хорошая. Не успеешь ничего сообразить, как окажешься на том свете.

— Ты выбрал удачное время для шуток, Илларион. Меня тут пристрелить могут в любой момент, а ты шутишь, — Борынец раздраженно посмотрел на Забродова.

— Ладно, ладно, не обижайся, — похлопал его по плечу Илларион. — Просто я оптимист. Трудно мне понять твои пессимистичные воззрения.

— Мне звонил Ашот. Буквально час назад. Он сказал, что ему нужно выбраться из страны еще с двумя парнями ночью. Похоже, намечается что-то крупное…

— Возьму на заметку…

— У тебя есть информация? — пытливо посмотрел на него Борынец.

Илларион и бровью не повел.

— Никакой. Откуда?

Борынец дрожащими руками разгладил помятую сигарету и вставил ее в уголок рта. Он собрался прикурить, но вместо этого достал сигарету изо рта и внимательно посмотрел на Иллариона.

— Я думаю, пришло время разобраться, что делать дальше. Хватит. Я устал заходить в подъезд, думая, что там меня поджидает киллер. Я устал видеть в каждом прохожем убийцу.

— Возможность выбора есть всегда, — после продолжительного молчания отозвался Илларион. — Только никогда не знаешь, сколько придется заплатить за свой выбор. Ты помог Ашоту зарубить тех азеров.

— Нет… Я в этом не участвовал.

— Мне нужно выиграть время и разделить Ашота с Орбели. Поодиночке они менее опасны.

— Зачем? — пожал плечами Борынец, выпустив облачко дыма. — За ними все равно стоит армянская мафия. У нее в Москве большие интересы, которые она будет защищать.

— Пойми одну простую вещь. Если мы поймаем Ашота с поличным, то возьмем и Орбели.

— А если ничего не выйдет? Я хочу жить. Понимаешь? Я не хочу больше крови на своих руках!

— Я не допущу этого. Поверь… Теперь позвони Ашоту и скажи, что сделаешь все что нужно и достанешь необходимые документы, а я тем временем попробую узнать, что заставляет его в спешке покинуть страну.

— Ладно, — вздохнул Борынец. — Только пообещай мне, что скоро все кончится и я смогу почувствовать себя свободным человеком.

— Ты и так свободен, просто наша свобода всегда чем-то ограничена, — философски ответил Забродов. — Я прикрою тебя и не дам в обиду. Ты знаешь мое слово.

После встречи с Борынцом Забродов почувствовал себя паршиво. Он винил себя в том, что закрутил эту кашу. Почему-то сейчас в голове всплывали иные возможности. Ведь можно было обойтись меньшей кровью. Хотя Забродов понимал, что жизнь не черновик и заново ее не перепишешь, поэтому и разбираться нужно с тем, что есть.

Осталось сделать последний штрих перед вечерней стрелкой, и Илларион, сев за руль своего верного «бьюика», поехал на стройку медицинского центра, где он договорился встретиться с Ашотом.

На улице накрапывал мерзкий дождь и было сыро, как в погребе. Иллариона дико раздражала ненастная погода, но он отдавал себе отчет в том, что никак не может на нее повлиять, а следовательно, и раздражаться нет никакого смысла.

До Багратионовского проезда пришлось добираться, увязая в многочисленных пробках, которые регулярно забивали транспортные артерии Москвы. Как коренной москвич Илларион давно привык к подобного рода явлениям и переносил их со стоическим спокойствием. Ничего не поделаешь, за все в жизни приходится платить. И жизнь в Москве в этом смысле не исключение.

Остановившись около пропускного пункта, Илларион скинул Ашоту «глухаря» на мобильный телефон. Тот вышел через пару минут и сел к Забродову в машину.

— Свидетели запомнили двоих твоих ребят, которые грохнули депутата. Они причастны и к другим убийствам. Менты землю роют, чтобы достать их. Постарайся, чтобы менты их никогда не нашли.

— Их не найдут, — блеснув золотой коронкой, самоуверенно заявил Ашот.

— Какой у тебя план отхода? Как твои бойцы покинут город после сегодняшней стрелки?

— Не парься насчет этого. Я уже обо всем договорился. Наши новые документы практически готовы. Ты доволен?

— Мое дело нехитрое, — сказал Илларион. — О своей безопасности лучше тебя самого никто не побеспокоится.

— На стрелке будут все азеры?

— Вся их верхушка, — кивнул Забродов.

Ашот немного помолчал, словно хотел еще что-то сказать, но все же не проронил больше ничего и вышел из машины. Забродов притушил сигарету и взял с сиденья вибрировавший мобильный телефон.

— Будь осторожен, — голос Борынца звучал крайне встревоженно. — Он числится в базе ФСБ. Его разыскивают. Банковские счета, поездки, наблюдение, короче, полный пакет.

— Он висит на прослушке? — уточнил Забродов.

— Не в курсе. За ним следят круглосуточно. Если его возьмут, то он первым сдаст меня. Илларион, я должен выйти из этой чертовой игры. Пока не поздно.

— Это его не остановит. Он исчезнет, если узнает, что ты пропал.

— Я могу организовать встречу для передачи фальшивых документов и там его арестовать.

— Пока у нас еще остаются возможности поймать его с поличным и спасти твою карьеру. Никто ничего не узнает.

— Хотелось бы, — вздохнул Борынец. — Чувствую, что мне никогда от этого не отмыться.

— Не падай духом. Еще рано отчаиваться. У меня есть одна идея. Я попробую кое-что сделать…

Закончив разговаривать, Илларион поехал по Багратионовскому проезду по направлению к центру Москвы. Он подозревал, что не застанет Орбели в офисе, но ему повезло: тот как раз собирался уезжать по своим делам, и Забродов поймал его прямо на выходе из приемной.

— Нужно поговорить, — сказал Илларион.

— Недолго. У тебя есть пять минут, — сказал Орбели, пропустив его перед собой в кабинет.

— ФСБ висит на хвосте у Ашота. Скажите ему, чтобы он не совался на автосвалку.

— Кто тебе сказал? Какое это имеет значение, если его люди могут выполнить работу и без него?

— Вы не понимаете. План отхода засвечен. Нужно найти другой путь вывода их из страны. Если их возьмут, то начнутся большие проблемы. Азеры и ФСБ будут душить нас заодно. А там и менты подключатся.

— Я с этим разберусь… — мрачно процедил Орбели.

Эдисон Багиров, сидя у себя в гостиной, медленно раскуривал ароматную сигару. Помимо него в гостиной сидело еще четверо мужчин с угрюмыми лицами в черных пальто, все на вид лет сорока пяти — пятидесяти.

Багиров задолго до стрелки организовал встречу бригадиров. Он перестраховывался, подозревая, что в его рядах завелся стукач, который докладывает обо всех его решениях, и поэтому он оказался в той заварушке в лесопарке, после которой едва остался в живых. Ему еще повезло, что среди всеобщей суматохи все забыли о его существовании.

Положив золотой портсигар на журнальный столик из прозрачного стекла, Багиров внимательным взглядом обвел притихших присутствующих, которые не смели вздохнуть и сосредоточенно смотрели на своего шефа.

— Вы знаете, какая моя любимая спортивная игра? — неожиданно начал Эдисон и, попыхивая сигарой, поднялся из кресла.

— Баскетбол, — предположил низенький коротышка с вьющейся шевелюрой.

— Нет, мне нравится бейсбол, — осклабился Багиров. — Я каждый день смотрю трансляции.

Эдисон взял в руки бейсбольную биту, которую на первых порах после прибытия в Москву носил с собой на разборки. Эта бита не раз его выручала, и отчасти благодаря ей Багиров находился в полном здравии. Бита покоилась у него в гостиной на специальном креплении. Обычно гости интересовались, откуда она у него взялась, и Багиров, желая выглядеть человеком культурным и образованным, никак не бандитом, рассказывал им басни про свое спортивное прошлое и горячее увлечение настоящим мужским видом спорта — бейсболом.

Бита была увесистой и тяжелой, и в молодые годы Эдисон с первого удара ломал кость или умело ставил блок, защищаясь.

— Это игра командная, хотя со стороны кажется, что бейсболист один. Вы понимаете, о чем я? — он снова посмотрел на собравшихся и весело улыбнулся, словно рассказывал им какой-то анекдот.

— Командная, — подтвердил коротышка с вьющимися волосами.

Бригадиры смотрели на своего шефа с некоторым недоумением и настороженностью, не понимая, для чего он проводит этот экскурс.

— Так и мы. Одна команда. Один ничего не решает… — И Багиров, примерившись, с силой опустил биту на череп коротышки.

Раздался страшный хруст. Эдисон добавил еще несколько сильных ударов, словно забивал огромным молотком длинный гвоздь.

Бригадиры оцепенело смотрели на Багирова. Коротышка кулем свалился на пол. Побагровевший Эдисон остервенело бил его по голове, так что на дубовом паркете разлилась лужа крови. Затем он отбросил биту в сторону и победоносно посмотрел на собравшихся, намекая взглядом, что так будет с каждым, кто осмелится на предательство. Никто не шелохнулся, словно произошедшее было в порядке вещей.

— Вытрите пол и уберите труп, — Багиров, попыхивая сигарой, вышел в прихожую, где его ждали два здоровенных охранника. Один подал ему пальто, второй услужливо открыл дверь.

— Сегодня в девять на автосвалке. Будьте готовы. Армяшки должны ответить за свои прегрешения. С…ные провокаторы.

Багиров был невесел. Он не спал две ночи подряд и все думал о своем незавидном положении. Он и представить не мог, что когда-нибудь окажется в такой передряге. По его репутации нанесен серьезный удар, и он должен отомстить во что бы то ни стало, чтобы показать свою власть и доказать, что с ним можно иметь серьезные дела. А сомнений после последних событий у партнеров должно было накопиться порядочно. Он, Багиров, не имеет морального права отсиживаться в норе и воздерживаться от применения силы, когда его ребят безнаказанно убивают, а сам он вынужден прятаться на съемных квартирах, менять автомобили и номера телефонов.

«Предать может любой, — знал Багиров. — Они только и ждут момента, чтобы воткнуть мне нож в спину. Надеются, что я сдохну, и они поделят все, что я нажил непосильным трудом, на что я потратил всю свою жизнь. Нет, не дождетесь, подонки, не на того нарвались. Багиров способен на большее, чем вы можете себе представить».

Внизу, на первом этаже, его ждали еще два охранника в подъезде, и два снаружи. После той злосчастной стрелки, когда его чуть не прибили, Багиров значительно усилил свою охрану и не поскупился купить своим пацанам бронежилеты и оружие, которым пользуются и спецслужбы. Теперь охрана сопровождала его повсюду, и ежедневно офисы и квартиру Багирова проверяли на наличие «жучков». Он отдавал себе отчет в том, что такие меры безопасности немного попахивают паранойей, но им владел страх за свою жизнь. Эдисону казалось, что дни его сочтены, но он отчаянно хотел жить и делал для этого все возможное. В голову закрадывались поганые мысли о давних убийствах криминальных авторитетов, о крахах криминальных империй, казавшихся такими сильными, непобедимыми и процветающими. Все и начиналось с таких покушений и предательств, с утраты веры в своего вожака, с сомнений в том, что он сильный и в состоянии справиться с любыми проблемами. Багиров понимал, что для своего спасения он должен поддерживать в своих парнях такую веру и показать им, что он в доме хозяин и все вопросы решает жестко и справедливо. Багирову было все равно, что на руках у него не было достоверных фактов, свидетельствующих о том, что кучерявый коротышка его предал. Ему было достаточно и сомнений. А сомнения в его положении приравнивались к обвинению. К тому же, как известно, из мира криминала есть только один выход. В мирную жизнь никто никого не отпускает, особенно тех людей, которым многое известно.

На улице подморозило, и плитку покрыло тонкой и скользкой коркой льда.

— Выбрось, — Багиров передал охраннику недокуренную сигару.

Водитель вышел из машины и открыл заднюю дверцу. Багиров, слегка согнувшись, уселся на заднее сиденье.

— Куда едем?

— За город. В аэропорт, — скомандовал Багиров.

Он грамотно перестраховался, сказав всем, что едет на стрелку. Если там опять устроят побоище, то тогда понятна ее цель. В этом случае Багиров тихо отсидится в Греции, залижет все свои раны, а потом перейдет в контратаку. Пока же для его безопасности лучше убраться из Москвы. Как можно дальше и желательно на длительный срок.

В сопровождении двух черных блестящих джипов «мерседес» Багирова повернул на Домодедово.

«К черту Москву», — устало подумал Багиров и закрыл глаза.

Впервые за долгое время он почувствовал себя в безопасности. Мысленно он перенесся в далекое прошлое, в солнечный Баку, когда был еще вихрастым мальчишкой и сидел у матери на коленях. Те времена давно минули, но в груди у Багирова тлело теплое чувство, отголосок тех ушедших лет. Он мечтал, что когда-нибудь потом уедет в старый добрый Баку, разобьет свой сад и заживет спокойной человеческой жизнью, вдали от суеты и тревог враждебной Москвы.

Сторож Владимир Матвеенко вот уже двадцать лет работал на одном и том же рабочем месте. Его работа была непыльной, а житейская философия простой, как палка. В ранг всех добродетелей Матвеенко возвел принцип «лишь бы тихо было», с которым он прошел, как с красным знаменем, через всю жизнь, начиная от отрочества и заканчивая старостью. Пускай он и не добился каких-то высот в жизни, зато не имел никаких судимостей, не мотал сроки в лагерях и никогда не имел проблем с законом. Насмотревшись в детстве ужасов, которые творили в селе немцы, Матвеенко понял, что лучшее место, где он может чувствовать себя в безопасности — это обычная деревенская печь, за которой можно спрятаться в укромном углу.

Военные годы давно отгремели, и наступили новые времена, но Матвеенко сохранял верность своей парадигме и каждое действие оценивал именно с точки зрения, а не привлечет ли он к себе излишнее внимание, не наделает ли шуму.

Навидавшись в жизни всякого и продолжая регулярно смотреть по телевизору криминальную хронику, Матвеенко запивал свой липкий страх ядреной водкой, закусывал ее дедовской закуской: салом с хлебом и чесноком, — от чего его прошибал сильный пот, так что мокрыми становились лысина и лоб. Если и был у Матвеенко какой-то основной страх — так это потерять свою работу. За нее он держался цепко, руками и ногами, несмотря на мизерную зарплату.

Автосвалка давно стала привычным местом обитания для Матвеенко. Он делал регулярный обход на ночь среди металлических остовов и спрессованных кусков железа, глубокомысленно постукивая палкой по машинам. Однажды Матвеенко довелось напороться на чьи-то кости в багажнике старой иномарки. Он жутко перепугался и собрался было вызвать милицию, но мысль о том, что именно его могут обвинить в убийстве и повесить на него «глухаря», заставила действовать Матвеенко совсем по-другому. Дождавшись ночи, он достал эти кости, предварительно надев резиновые перчатки, завернул их в пленку для парников и бросил в мелкую речушку неподалеку от автосвалки. Чтобы кости не всплыли, он упаковал их вместе с кусками ржавой арматуры. Еще в течение целой недели после такого происшествия сторож ходил под впечатлением и шарахался от каждой тени. Ему мерещилось, что его тоже могут убрать бандиты как возможного и никому не нужного свидетеля. Бандиты все не приходили, а Матвеенко, чтобы расслабиться и погрузиться в здоровый крепкий сон, привычно догонялся беленькой, а если отсутствовали необходимые средства, не брезговал и крепленым вином. Только прилично выпив, он мог заснуть младенческим сном и спать всю ночь безмятежно.

Поправив старый ватник, которому было добрых лет двадцать, и напялив на голову шахтерскую каску с фонариком, старик отправился на привычный обход автосвалки. Нужно было проверить, заперты ли все ворота.

Матвеенко не единожды предлагали завести овчарку, которая могла помочь ему в охране, но он всякий раз отказывался, мотивируя это тем, что он слишком старый, чтобы ухаживать за собакой, да и незачем она ему. На самом деле причина была в другом. Насмотревшись телевизора, он боялся собак, потому что любая псина, по его мнению, потенциально может загрызть своего хозяина.

«Кто их знает, этих животных, — размышлял Матвеенко. — Сегодня одно думает, завтра другое. Да и есть ли у них вообще разум? Кость дал, так хороший, а не дал, собака изголодается и вцепится в твое горло. Нет уж, незачем мне такие хлопоты. Пускай собаководы занимаются своим зверьем, а мне это ни к чему».

С каждым разом обходы становились все короче и короче. Во-первых, Матвеенко было страшно шастать одному по ночной автосвалке, а во-вторых, он придумал для себя поощрение за обход — бутылку водки, которую страсть как хотелось поскорее выпить, вот и получалось, что в итоге он обходил свою будку, небольшой пятачок сразу за ней и возвращался в свой «бункер»; закрывал дверь, включал телевизор и наполнял себе стакан. По телевизору вещали новости, и Матвеенко не чувствовал своего одиночества, а от водки по всему телу растекалось приятное тепло, и именно в такие моменты он чувствовал себя счастливым и довольным своей жизнью. На всякий случай он гасил свет, объясняя это тем, что свет привлекает внимание каких-нибудь душегубов или пьяных подростков. Пускай лучше думают, что автосвалка заброшена и здесь никого нет.

«Сейчас такое время, черт-те знает что случается. Беззаконие творит и стар и млад. Еще увидят, что свет палю, подумают покуражиться надо мной. Лучше уж в темени посидеть, зато для жизни надежнее», — Матвеенко остановил на этом свой мыслительный процесс и выпил первый стакан.

Об осторожности он забывал только сильно напившись, и тогда бахвалился перед самим собой своей удалью и предусмотрительностью, вспоминая случаи из жизни, причем исключительно те, когда он удачно отсиживался и таким образом избегал опасности…

Замок на дощатой двери были хлипким, поэтому Матвеенко подпирал дверь изнутри доской. Закрывшись и несколько раз дернув за дверную ручку, он убедился, что все в полнейшем порядке, после чего достал из пакета початую бутылку водки, зашторил окошко, включил РТР и погасил свет.

«Вот это работа, — довольно крякнул старик, налив в стакан водку. — Сидишь себе, смотришь телевидение. Зарплата небольшая, зато обязанности нехитрые. И хорошо, что не прессует начальство. Где все эти начальники? Я сам себе начальник».

Бормоча себе под нос, старик выпил и закусил добрым куском сала вприкуску с ржаным хлебом. Он мог пить сколько угодно. Матвеенко был закоренелым холостяком, и некому было отчитывать его за пьянство. Да и не считал он это пьянством, принимал алкоголь, как любил выразиться, «для бодрости духа и стройности мыслей», поэтому и не видел в этом ничего предосудительного.

Матвеенко выпил уже вторые сто грамм, как услышал снаружи какой-то шум, словно о дощатые стенки скреблись мыши. Он замер и прислушался. Но никаких звуков не повторилось. Матвеенко снова расслабился и поудобнее устроился на раскладушке, так что она жалобно застонала пружинами. И вдруг что-то ударило об окошко, словно кто-то запустил камешком.

Матвеенко вздрогнул и едва не вскочил, но, подумав о том, как громко застонет раскладушка, сдержал свой порыв и замер, словно испуганная мышь в норе. Снаружи послышались голоса.

— Да набухался мудак и заснул!

— Слышишь, телик работает.

Матвеенко похолодел и почувствовал, как сердце понеслось галопом. В последний раз он испытывал такой сильный страх, когда немцы шныряли по деревне и искали партизан. Тогда Матвеенко отсиживался за печкой ни жив, ни мертв.

«Дурья башка! — обругал себя Матвеенко. — Как же я раньше не догадался. Меня выдал телевизор. Не надо было его включать. Выпил и на боковую. Тогда никто бы и не заподозрил, что здесь кто-то есть. Не дай бог, начнут ломиться».

Перепуганный не на шутку Матвеенко не двигался. Он хотел было выключить телевизор, но подумал, что таким образом может себя выдать, и тогда к нему точно вломятся. Нет уж, лучше лежать тихо, пускай думают, что он спит.

Голоса вскоре стихли и Матвеенко, сквозь телевизионный шум, услышал звук удаляющихся шагов.

Он пролежал так неизвестно сколько, весь взмокнув от пота и бормоча под нос неразборчивые молитвы. Всей душой Матвеенко хотел остаться незамеченным.

Он знал, что вряд ли кто-то будет просто так прогуливаться на автосвалке. «Бандиты! — мелькнуло в сознании. — Точно! Место заброшенное, пристрелишь кого, никто и не услышит».

И словно в подтверждение своей догадки, Матвеенко услышал несколько сухих очередей, вспоровших ночную тишь. Неожиданно для себя он почувствовал, как в штанах стало горячо и потекло по ногам. Цепляясь непослушными руками за стакан, он сделал жадный и судорожный глоток. Поперхнувшись, Матвеенко закашлялся в зажатый ладонью рот, будто захлебывался чем-то.

Он лежал тихо-тихо, словно мертвый, отсчитывая время и снова сбиваясь с подсчета, пьяный и до смерти напуганный. Он услышал чьи-то шаги. Мужчины неясно переговаривались. Матвеенко, вслушиваясь, пытался понять, о чем они говорят, но слышал лишь незнакомую речь.

Тут снаружи кто-то стукнул в дверь. Не успел Матвеенко подумать о том, что это по его душу, как кольнуло в левом боку, да так сильно и остро, что, вопреки своей воле и страхам, он захрипел, засучив левой ногой, и упал с раскладушки.

Хлипкая дверь выдержала еще несколько рывков, прежде чем ее высадили снаружи плечом. Но Матвеенко этого уже не слышал. Он был мертв.

— Я же говорил тебе, мудак! Этот старый дед все слышал!

— Сейчас разберемся, — хрипло отозвался второй, невысокого роста, смуглый, в потрепанной кожанке.

Его приятель, сложив руки на груди, стоял в дверном проеме и наблюдал. Коротышка вытянул правую руку, сжимая пистолет с глушителем, и пару раз нажал на курок.

— Вот и все. Одной проблемой меньше, — сказал коротышка, пряча пистолет за пояс.

Коротко переговариваясь, мужчины вышли из помещения и закрыли за собой дверь. По-прежнему активно и весело вещал телевизор. Водка растеклась огромной лужей по грязному полу. Бездыханный Матвеенко, неестественно скрючившись, казалось, смотрел на низко висевшую лампочку. Из дыры в его лбу сочилась густая кровь, заливая лицо и подбородок.

Коротков уже третий день не мог сосредоточиться на работе, зная, что он находится в опасности, и компромат, не пущенный в ход, пускай и лежит в надежном месте, но в любой момент может быть похищен.

А уж если Орбели вернет компромат, то он будет вдвойне опасен и тогда обязательно с Коротковым разберется. Нет, он не может больше ждать и вынужден действовать, тем более время, которое он дал Забродову, уже истекло, и никаких позитивных результатов не имеется.

Подперев рукой массивный, откормленный подбородок вполне зажиточного человека, Коротков какое-то время задумчиво созерцал довольно неприглядные виды, открывавшиеся из окна офиса, прежде чем снял трубку телефона.

— Павел Борисыч, здравия желаю! Вас Коротков Владимир Петрович беспокоит. Вы будете сейчас на месте? Тогда я подъеду к вам. Срочное дело. Не терпит никаких отлагательств.

Договорившись о встрече, Коротков получил значительное облегчение, словно камень с души свалился. Теперь его проблемы разрешатся в кратчайшие сроки, и он вплотную займется своей избирательной кампанией, используя победу над Орбели как свой крупный козырь.

«Этому тупоголовому электорату придется по вкусу моя борьба против коррупции, — удовлетворенно подумал Коротков. — Да и не на словах, в отличие от других кандидатов, а на деле. И не какую-нибудь там мелюзгу судить за пару украденных покрышек, а крупного бизнесмена, можно сказать, олигарха, да еще и не русского. Трудно представить более выигрышный вариант. Благодаря такому кандидату в президенты, как я, страна избавится от ненавистного ярма коррупции, очистится от ее скверны. И вот оно, пожалуйста, все на деле! Даже самые отъявленные скептики не придерутся. Только вот что с Забродовым делать? Он человек опасный, как начнет языком в прессе и на телевидении ляпать, все сразу испортит. Да и денег ему не предложишь за молчание, по нему видно, что не из этого теста он слеплен. Сколько ни предлагай, все равно не согласится. Придется с ним в прокуратуру ехать. Если не приглашу, потом еще обидится и отомстит. Нет, с ним лучше поосторожнее, к тому же он мне еще пригодится. Этого Орбели и его собачью шайку голыми руками не возьмешь. Вон сколько на автосвалке перестреляли. Пятнадцать трупов…»

Коротков, уже сидя в машине, которая мчалась в генеральную прокуратуру, набрал Забродова и предупредил того, чтобы ровно через час он был у генпрокурора.

— Еще позже не могли предупредить? — усмехнулся Илларион.

— Скажите «спасибо», что вообще предупредил. Козел, — добавил Коротков после того, как прекратил разговор…

Забродов приехал вовремя и в деловом костюме, так что его можно было принять за пожилого инвестора. Коротков, ожидавший в коридоре, кивнул ему как старому знакомому.

— Конечно, я бы еще повременил и не торопился, — с ходу начал Забродов.

— Спасибо, но мне не хочется сыграть в ящик. У меня большие планы, и впереди меня ждет блестящая политическая карьера. Я не могу все разрушить. Вам не понять, сколько на это было потрачено сил…

— И инвестиций Орбели, — добавил Илларион.

Коротков посмотрел на него как на сумасшедшего. Он пожалел о том, что в его распоряжении не было никаких рычагов влияния на Забродова, так бы сразу его утихомирил и показал, где раки зимуют.

— Обойдемся без этих подробностей, — процедил сквозь сжатые зубы Коротков.

— Волков бояться — в лес не ходить, — засмеялся Илларион.

Коротков хотел ему возразить, что это не тема для шуток, но тут из приемной вышла секретарша и пригласила их пройти к генпрокурору.

Коротков был с генпрокурором на короткой ноге. Когда-то вместе служили в армии, потом параллельно шли по научной стезе, заказывая у одних и тех же людей научные работы, а впоследствии оба пошли во власть и поддерживали друг друга, если возникала необходимость.

Генпрокурор настороженно посмотрел на Забродова и перевел вопросительный взгляд на Короткова, мол, кого ты ко мне привел.

— Свои люди. Как это я упустил и вас не познакомил, — всплеснул руками Коротков, изображая на своем лице деланное смущение.

— Илларион, — коротко представился Забродов.

— Павел Борисович, — деловито сказал генпрокурор, кивнув: — Присаживайтесь.

Коротков поставил большую коробку из-под принтера прямо на стол к генпрокурору.

— Как только эти документы попали ко мне на стол, я понял, что Орбели использовал их для шантажа чиновников.

Затем Коротков, откашлявшись, добавил:

— Орбели один из крупных спонсоров моей предвыборной кампании. Однако, это не освобождает его от ответственности. Моя задача добиться правосудия.

— Я встречался с Ашотом, правой рукой Орбели. Хотел доказать их связь, — пояснил Илларион, наткнувшись на непонимающий взгляд обескураженного генпрокурора, для которого, судя по всему, эти документы произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— После того, как я обнаружил досье Терещенко, я сразу обратился к Иллариону.

— Вы не обращались в милицию? — спросил генпрокурор.

Коротков помотал головой.

— Вначале мы считали, что это дело местного масштаба, но после внимательного изучения архива и серии убийств в Москве, мы поняли, что это не так. К тому же тут есть досье и на крупных милицейских чинов. Большая вероятность, что могла произойти утечка.

Генпрокурор, рассеянно пробегая взглядом по материалам, заметил:

— Теперь это должно расследовать ФСБ. Пусть эти бумаги останутся у меня. Я передам их по назначению. Если обнаружатся какие-то неясности или вас захотят допросить, я дам знать…

В коридоре Коротков вздохнул.

— Отлично. Теперь архив с компроматом на Орбели в надежных руках.

— Еще бы! Я предполагал, что вы хотели убрать Орбели и заработать себе очки!

— Это дело никуда от меня не убежит. Я подкину его ФСБ, и у меня там появятся друзья.

— Орбели разнесет всю Москву, пока ФСБ начнет действовать. Вас больше волнует, как представить дело в прессе и использовать его в своей предвыборной кампании. И что делать с Борынцом? Его досье в этом архиве.

— Вообще-то я забрал его папку.

— И вы отдали досье Борынцу?

— Нет. Зачем? Но я нашел способ ему помочь.

— Все ясно. К сожалению, у меня нет времени.

«Ну и вали, — подумал Коротков, пожав плечами. — Думаешь, что я буду с тобой возиться? Свое дело ты уже сделал, и больше мне не нужен. А вот Борынец мне еще пригодится. Всегда не помешает иметь своего человека в ФСБ. Знать ситуацию, так сказать, изнутри, а не с фасада».

Коротков, подождав, пока Забродов скроется из виду, неторопливо спустился по лестнице на первый этаж, на ходу поправляя пальто. Он был доволен визитом к генпрокурору и мысленно похвалил себя, что так удачно выкрутился из щекотливого положения. Все-таки его могли обвинить в пособничестве Орбели, а теперь, сдав компромат, он умыл руки и с чистой совестью может вещать по телевидению о борьбе с коррупцией, ведь именно он положил начало этой борьбе.

Его распирало от самодовольства, и хотелось каким-то образом продлить это приятное ощущение, поэтому Коротков, усевшись в машину, скомандовал шоферу везти его в ресторан на обед. Ничего страшного не случится, если его подождут. В конце концов, он будущий президент, так что пускай знают свое место и привыкают к субординации.

Забродов сильно разозлился на Короткова. Из-за своей безудержной тяги к власти он мог провалить всю операцию и подставить Борынца, которому за его прегрешения светил пожизненный срок. Масла в огонь подлил и Сорокин, который, позвонив утром Забродову, чуть ли не впал в истерику, требуя, чтобы тот выдал имена зачинщиков бойни на автосвалке. Видите ли, начальство рвет и мечет, и поэтому Забродов должен подсуетиться, чтобы помочь своему давнему другу. Илларион так и не признался ему в том, что столкнул лбами две бандитские группировки. Вместо этого он посоветовал Сорокину выпить успокоительное и сменить тон, если он не хочет остаться в полном одиночестве.

Теперь еще и Коротков. Неужели он не понимает, что поимка Орбели имеет большое значение в национальном, если не в международном масштабе?

«Кто знает этих прокуроров, — проворчал Илларион. — С тобой он любезничает, документы принял, а на следующий день произошла утечка или доказательства уничтожены все до единого. И кому потом докажешь, что был такой компромат? Нет уж, быть жертвой преследований или трупом я не собираюсь. Буду действовать по старинке: в одиночку. По крайней мере, лучше рассчитывать только на самого себя, чем в самый ответственный момент твой компаньон подставит тебе подножку».

Едва выйдя из здания, Илларион тут же набрал Борынца и назначил ему встречу в метро на Тверской. Прогуляются неподалеку и обсудят дальнейший план действий.

В метро было прохладно, и ноздри резали непривычные запахи. Вдобавок ко всему было много людей, которые больше суетились, чем спешили, и создавали атмосферу, близкую к панике, словно началась война, и они эвакуируются из города.

Илларион занял свое место на эскалаторе и ехал, разглядывая рекламу.

«Столько всякой дряни предлагают, — подумал он. — Вначале вкалываешь, чтобы заработать деньги. Получаешь свои кровные, а потом спускаешь на какую-нибудь ерунду вроде аэрогриля, без которого вполне обходился и раньше. Правду говорят, что мы работаем для того, чтобы покупать вещи, которые нам не нужны. Душит маркетинг, душит реклама. Как во всем этом разобраться? Не каждый справится со своими желаниями, вот и появляется эта зависимость от бесконечных трат и обновлений, а потом люди жалуются, что у них нет денег. А ты остановись и подумай, а еще лучше составь список своих трат, и ты ужаснешься, на что уходят деньги».

Илларион незаметно для самого себя спустился на платформу. Хлынули потоки людей. Раздался грохот прибывающих поездов. Быстро сообразив, Забродов повернул направо и еле протиснулся в вагон. Кто-то сзади больно надавил на ногу, так что Забродов едва не взвыл и еле сдержался, чтобы не отмахнуться локтем.

К счастью, долго ехать не пришлось, иначе Забродов, несмотря на то что обладал отменным здоровьем, почувствовал бы себя дурно. Попробуй проедь в метро, когда тебя стискивают со всех сторон, а воздух наполняется раздражающими запахами: кислого пота, немытого тела, чьих-то вонючих кроссовок, дешевого одеколона или французского парфюма.

«В следующий раз, — подумал Илларион, — если поеду в метро, нос буду зажимать прищепкой, а сам наемся лука и чеснока, чтобы вокруг освободили пространство. Если каждый день так ездить, то можно с ума сойти».

Забродов еле вытиснулся из вагона на Тверской и остановился прямо в центре платформы, где и условился встретиться с Борынцом. Посмотрев на часы, он удивленно заметил, что недооценил свои возможности и добрался до места назначения на десять минут раньше, чем планировал.

Сзади на плечо Забродова легла чья-то рука, и он автоматически провел болевой и достаточно эффективный прием, сжав запястье врага, да так сильно, что Борынец зашипел от боли.

— Извини, не хотел, — виновато сказал Илларион, тут же отпустив руку Борынца.

— Скоро меня покалечишь, — нервно сказал Борынец, дуя на запястье и растирая его.

— К сожалению, все никак не получается избавиться от профессиональных привычек. Борюсь с ними, борюсь, а они все равно меня одолевают.

— Пойдем, поговорим, — сердито сказал Борынец, исподлобья глядя на Забродова.

— Для этого я тебя и вызвал, — усмехнулся Илларион.

Они вышли из метро и зашли в «Макдональдс». Там как раз был свободен в углу столик на двоих.

— Прямо как романтическое свидание, — ухмыльнулся Забродов.

— Мне сейчас не до шуток. Ты меня кинул, — насупился Борынец. — Я знаю, что архив был у тебя.

— Я должен был убедиться, можно ли тебе доверять. В таких делах спешка не нужна, и не мне тебе об этом говорить. Ты профессионал и должен понимать такие вещи.

— У тебя есть знакомый адвокат? — мрачно поинтересовался Борынец.

— Коротков изъял из досье твою папку.

— Замечательно! Ты меня очень обрадовал, Забродов! Теперь у меня появился новый шантажист. Отличная новость. После этого остается только повеситься.

— Повеситься всегда успеешь, Борынец. Помни об этом. Пока ты в безопасности. Орбели предупрежден и будет очень осторожен.

Борынец шмыгнул носом.

— Пойду, кофе возьму. Совсем доконал чертов насморк. Тебе принести чего?

— Еда тут хоть и вредная, но жрать хочется. И вреднее быть голодным. Возьми мне два гамбургера.

Илларион дал Борынцу смятую купюру и задумчиво смотрел в окно, ожидая, пока тот вернется.

Борынец, простояв в очереди добрые пятнадцать минут, вернулся с подносом.

— Быстрое обслуживание называется.

— С пылу с жару, — довольно сказал Илларион, извлекая гамбургер из упаковки и вгрызаясь в него зубами.

— Мы сегодня, кстати, собираемся провести рейд по площадкам Орбели. По данным наружки, — прихлебнул кофе Борынец, — Ашот прибыл на стройку два дня назад и никуда не выезжал. Мы задержим его по обвинению в убийстве.

— Тело вы там все равно не найдете. Они не такие простаки, как считает твое начальство. Вы только добьетесь того, что Орбели притихнет, и все испортите.

— Я могу по-прежнему помогать Орбели и делать вид, что у него есть на меня средство давления.

— У меня есть другая мысль, — сказал Илларион, покончив с первым гамбургером, — как мы оба можем выиграть.

— И что ты предлагаешь? Нанять киллера, который уберет Орбели? — мрачно съязвил Борынец.

— Другое. Я передам Орбели информацию, что вечером на его площадки нагрянет ФСБ.

— И на следующий день он меня пристрелит, заподозрив, что мы оба играем в одну игру. Такая информация просто так не валяется.

— Я же разведчик, — усмехнулся Илларион. — Он мне поверит. Тем самым я лишний раз докажу свою лояльность. И ты тоже ничего не потеряешь. Предупредишь его. Наша задача — набрать побольше вистов, чтобы Орбели нам доверял и думал, что мы его отмазываем от наездов.

— Тебе не кажется, что это слишком большой риск?

— Больший риск ничего не предпринимать, — убедительно сказал Илларион. — И если он перестанет нам доверять, то мы с тобой первые получим пули с доставкой на дом. Орбели будет жить и процветать, а нас упакуют в деревянные ящики в новых костюмах. Ты мне хочешь предложить этот вариант?

— Ну тебя к черту, юморист хренов! Делай, что знаешь.

— Я встречусь с ним прямо сегодня. Вот доем второй гамбургер, вернусь за машиной и поеду к нему в офис.

Прожевав, Илларион вытер руки салфеткой и подмигнул Борынцу.

— Не переживай. Все будет хорошо, вот увидишь. Уничтожишь свое досье и на недельку-другую поедешь на Мальдивы. Отдохнешь, наберешься сил, подождешь, пока все уляжется, и потом вернешься в Москву.

— Если бы я знал, что все так сложится, никогда бы не пошел в ФСБ, — посетовал Борынец.

— Если бы бабушка была дедушкой, — отпарировал Забродов. — Не забивай себе голову мыслями о прошлом. Что есть, с тем и работай. Кроме настоящего у нас ничего нет. Бывай. Мне пора ехать.

За время отсутствия Забродова с «бьюиком» ничего не случилось. На всякий случай он обошел машину кругом, проверил колеса, посмотрел днище — вдруг прицепили взрывное устройство, — после чего, убедившись, что все в полном порядке, уселся за руль и аккуратно выехал со стоянки…

Когда Забродов заглянул в кабинет, Орбели копошился с документацией. Поймав на себе чужой взгляд, он поднял голову и натянуто улыбнулся.

— А… это ты… Заходи. Какие новости?

— Плохие. К концу дня здесь будет ФСБ, — серьезно сказал Илларион, прикрыв за собой дверь.

— Откуда такая информация?

— У меня есть свои источники в ГРУ.

— В последнее время ты меня только огорчаешь. Кстати, ты до сих пор так и не нашел архив.

— Зато я подал вам азеров на блюдечке и предупредил насчет ФСБ.

— Ты сделал немного. Нашему сотрудничеству пришел конец.

— Что ж… — Илларион пожал плечами и смиренно улыбнулся. — Все в этой жизни когда-нибудь заканчивается. Всего доброго.

Он вышел из кабинета Орбели со смешанными чувствами, пытаясь понять, что стоит за его словами о завершении сотрудничества. Неужели он что-то заподозрил и хочет теперь от него избавиться? Впрочем, этот вариант Забродов отмел практически сразу. Если бы Орбели жаждал его крови, то наоборот, он скорее бы усыпил его бдительность и посулил бы золотые горы или пообещал новую работу, только чтобы занять его мысли, и впоследствии спокойно бы его убрал.

Прежде чем вернуться домой, Забродов, для успокоения души и совести и чтобы залечить душевные раны, заехал в букинистический магазин. Среди книг он быстро успокаивался, приходил в себя, и когда сознание прояснялось, тогда-то к нему и приходило наиболее верное решение.

Забродов добрых полтора часа бродил между книжными полками, брал в руки и перелистывал книги, и хотя он не планировал что-нибудь покупать, ну, в крайнем случае, только одну книжечку, в итоге он стоял на кассе с целой кипой философской и исторической литературы.

«Надо же на что-то деньги тратить, — оправдывался перед собой Илларион, почесывая макушку. — Да и библиотека всегда требует пополнения. Между прочим, я собрал уже приличную коллекцию, раз Пигулевский оценивал ее в полтора миллиона долларов. Я свои книги и за все десять не отдам. Есть вещи, которые невозможно оценить деньгами. Куда я буду тратить эти деньги, когда отдам самое дорогое, что у меня есть?»

Рассчитавшись на кассе, Забродов аккуратно поставил пакеты с литературой на переднее сиденье рядом с собой. Пристегнувшись, он закурил и неожиданно для себя пришел к достаточно банальному, но вместе с тем далеко не примитивному выводу, что свою работу он уже все-таки сделал, и теперь черед за Борынцом с его облавой. Если он сделает все так, как и обещал, то это упростит Иллариону дальнейшие действия.

Вклинившись в нестройный транспортный поток, Илларион, как водится в Москве, попал в длиннейшую пробку.

Илларион достал из пакета книгу Мартина Бубера, положил ее на баранку руля и взялся за чтение, время от времени поднимая глаза и продвигаясь вперед. Он порядком зачитался, так что и не заметил, как стемнело, и что сигарета, докуренная до самого фильтра, едва не обожгла ему губы.

«Вот тебе и чтение, — удивился Забродов. — Давненько со мной такого не было, чтобы несколько часов пролетели как пять минут. Занятная книга оказалась. Нужно будет перечитать ее повторно. Все-таки вера — категория туманная. Сегодня видишь одно, завтра другое».

Когда он въехал в знакомый двор, в кармане джинсов задрожал мобильный телефон.

— Забродов на проводе.

— Ты пропустил классную вечеринку. Нагнали много народа и ничего не нашли.

— Бывает, бывает. Вот что. Организуй мне встречу со своим директором. Завтра все обсудим по существу. Сегодня уже пора отдыхать.

— Как сделаю, я сразу тебе позвоню.

— Заметано, — ответил Илларион.

На радостях он пригубил рюмку коньяка. Пока все складывалось довольно неплохо, и кажется, что ситуация начала выправляться в лучшую сторону.

Забродов читал допоздна при свете настольной лампы, сполна наслаждаясь моментом свободы, когда никто не досаждал звонками, и казалось, что все трудности позади.

«Нелегкая штука жизнь, однако, — подумал Забродов, чувствуя, как его клонит в сон. — Ну да ладно. Завтра меня ждет очередной вираж. Сколько их еще было и будет. Чувствуешь напряжение — значит живешь. Вот она, современная теорема Декарта».

В просторном светлом кабинете с большими окнами на солнечную сторону улицы сидел пожилой мужчина с ежиком седых волос. Он внимательно читал какие-то документы, лежавшие на его столе целыми стопками. Какие-то бумаги, прочитав, он тут же комкал и выбрасывал в пластмассовую урну, стоявшую под столом, а некоторые, наоборот откладывал в сторону. Изредка он смотрел в окно отсутствующим взглядом и зевал, словно пытаясь сбросить с себя навалившийся морок рутинной бюрократической работы. Посидев какое-то время в отрешенном состоянии, он снова брался за документы. Когда звонил телефон, он лихорадочно поднимал трубку и говорил отрывисто, по-военному. На каждый звонок он отвечал одинаково: «Я занят. Звоните позже, в двенадцатом часу».

Когда в дверь кабинета отчетливо и сухо постучали, мужчина среагировал не сразу, словно не слышал никакого стука. Не поднимая головы от бумаг, он сказал:

— Войдите.

— Виктор Сергеевич, к вам посетители.

— Имя, фамилия? — спросил Виктор Сергеевич.

— Это Борынец… — робко сказала секретарша. — И с ним еще два человека.

— Борынец? — переспросил он, словно удивляясь. — Пускай заходит.

Секретарша тут же вышла и закрыла за собой дверь, которая, не прошло и пятнадцати секунд, открылась снова.

Первым в кабинет вошел Борынец и сразу же вытянулся по стойке «смирно», поймав на себе взгляд Виктора Сергеевича. За ним вошли высокий крепкий мужчина в обычных джинсах и пуловере, поверх которого была надета серая куртка, и пухловатый мужчина важного вида, в котором Виктор Сергеевич сразу же узнал кандидата в президенты.

— Виктор Сергеевич, разрешите доложить.

— Вольно, Борынец… Присаживайтесь, — сказал Виктор Сергеевич, обращаясь к присутствующим.

Он отодвинул бумаги в сторону и пытливо посмотрел на Забродова.

— Вы вернулись ни с чем, но у меня есть одна мысль, как превратить локальное поражение в победу во всей войне, — заметил тот.

— Виктор Сергеевич, — поддержал Забродова Борынец. — Орбели сейчас затаился. Его спугнули. Теперь до него будет тяжело добраться.

— Поэтому я должен предложить ему что-то стоящее, например, архив с компроматом. Его это однозначно заинтересует. Этот архив для него как заноза в одном месте.

— Передать архив Орбели — то же самое, что дать ему заряженный пистолет, — возразил Забродову Виктор Сергеевич. — Это ценные сведения, и слишком легкомысленно пускать их в ход при первой же трудности.

— Это вопрос простой математики, — ответил Забродов и, прежде чем продолжить говорить, выдержал небольшую паузу. — Если Орбели лишится возможности влиять на людей, он потеряет доверие мафии.

— Что автоматически усложнит раскрытие всей сети, — осторожно возразил Борынец.

— Надо вернуть Орбели архив, — сказал Илларион. — Сам по себе он для нас бесполезен. Набор человеческих ошибок. Не более. Мы не сможем использовать архив против Орбели. Но для него возвращение архива будет означать сохранение сотрудничества со своими покровителями.

— Дельные рассуждения, Забродов… Логика есть. В крайнем случае мы всегда сможем арестовать Орбели по обвинению в преступном сговоре и вымогательстве. Борынец, передай Забродову архив под свою личную ответственность.

— Так точно, Виктор Сергеевич.

Борынец шустро вышел за дверь, торопливо взявшись за выполнение приказа своего шефа.

Виктор Сергеевич с любопытством посмотрел на Короткова.

— А вы по какому вопросу?

Коротков бросил красноречивый взгляд на Забродова.

— Я выйду, — тот с лету понял красноречивый намек.

— Удачи вам, Забродов, — пожелал напоследок Виктор Сергеевич. — Помните, что вы всегда можете рассчитывать на поддержку моего ведомства, если она, конечно, вам понадобится.

— Спасибо, Виктор Сергеевич, постараюсь вас не напрягать и не отрывать от более важной работы.

— Тут дело деликатное, — начал Коротков, когда остался наедине с ФСБ. — Орбели — один из спонсоров моей предвыборной кампании. И я не хочу, чтобы этот скандал отразился на моих политических перспективах.

— Понимаю, — Виктор Сергеевич стоял к Короткову в профиль, сунув руки в карманы, и задумчиво смотрел в окно. — Что ж, я постараюсь сделать все возможное, чтобы скрыть эти факты от внимания общественности. Естественно, тут еще должны поработать ваши пиарщики и настроить журналистов на нужный лад.

— Разумеется, — обрадовался Коротков. — В настоящий момент мы уже работаем над этим. Моя единственная просьба заключается в том, чтобы вы постарались опустить тот факт, что Орбели спонсировал мою кампанию. Вот и все…

Забродов, держа в руках увесистую коробку с компроматом, был счастлив, словно обнимал своего новорожденного сына. Вместе с Борынцом они вышли из здания ФСБ и направились к автостоянке.

— В твоем плане, Забродов, есть слабое место.

— Кажется, я догадываюсь, о чем ты. Орбели почувствует подвох, не увидев твое досье в архиве.

— Особенно в свете последних действий ФСБ против него. Тогда я не жилец на этом свете.

— Нужно забрать мое досье у Короткова и вернуть его в архив. Правда, я не верю, что все так просто образуется, и Коротков вернет его.

— Дело житейское, — Илларион с прищуром посмотрел на Борынца. — Это зависит от того, как попросить. Сейчас дождемся этого политикана и поговорим с ним в машине. В неформальной обстановке он не отделается от меня политическими лозунгами и обещаниями…

Чтобы Коротков никуда не смылся, Забродов ждал его прямо в вестибюле. Тот вскоре появился довольный как слон.

— Нужно поговорить, — тихо сказал Илларион.

— Что еще не так? — нахмурился Коротков. — Я уже устал от ваших разговоров. Оставьте меня в покое.

— Архив снова в игре, — нарочно повысил голос Забродов и увидел, как встрепенулся Коротков.

— Тише, тише! Заткнись! Только без этого показушного цирка и всенародной борьбы за справедливость!

— Тогда отойдем в сторону.

Короткову пришлось подчиниться, и он прошел вслед за Забродовым к его машине, где их уже поджидал Борынец.

— Допрос с пристрастием? — напрягся Коротков.

— Разговор начистоту, — возразил Забродов. — Если откажетесь с нами разговаривать, мне придется подкинуть журналистам пару сенсаций по поводу финансирования вашей предвыборной кампании. Думаю, вашим избирателям эта информация очень понравится.

— Я не люблю, когда меня шантажируют.

— Мы тоже. Поэтому мне нужно досье Борынца, чтобы передать архив Орбели.

— Не понимаю…

— Пора отвечать за свой базар, господин будущий президент.

Борынец молча курил и слушал разговор, словно происходящее его не касалось и он был обыкновенным зевакой.

— Я уже высказал свою позицию насчет Орбели. Он может мне сильно повредить. А теперь вы хотите его прижать. Борынец на него работает.

— У меня нет выбора, — хриплым голосом, словно из преисподней, отозвался Борынец.

— Мне очень жаль, но твое досье — мой козырь на случай, если ты переметнешься снова.

— Знаете, что случится, если вы не отдадите досье? — спросил Забродов, бросив на Короткова многозначительный взгляд. — Орбели не проглотит наживку, ФСБ возьмется за него основательно, и в конце концов он сдаст Борынца.

— После чего я обвиню вас в шантаже, — сказал Борынец.

— И я подтвержу его историю, — добавил Илларион.

— Хорошо же вы спелись, собаки, — процедил сквозь зубы Коротков. — Я отдам вам досье.

Забродов подмигнул Борынцу, мол, видишь, при нужном воздействии, расколется любой человек независимо от общественного статуса, даже кандидат в президенты.

Орбели в свете последних событий заметно осунулся, хотя бравировал и старался не показывать виду, что серьезно озабочен текущими проблемами. А их у него накопилось немало. Самой серьезной была проблема финансирования. Банкиры, вероятно, пронюхали, что у него неурядицы, и повысили свой процент за отмывку денег. Да и боссы были недовольны тем, что вокруг деятельности Орбели поднялось много шума. Они не раз ему говорили, что заинтересованы в тишине. А еще эти громкие убийства привлекли внимание прессы, и теперь каждый шаг Орбели журналисты рассматривали чуть ли не под лупой и только искали повод, чтобы зацепиться и вытащить какую-нибудь грязную историю на первую полосу газеты. Помощники теперь ежедневно просматривали прессу и докладывали, что о нем пишут. Писали много и преимущественно плохое, вешали на него чуть ли не всех собак. Естественно, доказательств у журналистов никаких не было, тем не менее они создавали ненужный шум и привлекали к Орбели лишнее внимание. Чтобы пресечь подобную «подрывную» деятельность, он нанял адвоката, который без устали подавал иски на газеты, и надо признать, что Орбели удавалось с успехом защищать свою деловую репутацию.

Но больше всего Орбели беспокоило исчезновение архива. Вначале он подозревал, что архив у Анзора, который решил подсидеть его и занять более высокое место, но после того, как его люди убили Кещяна и тщательно все обыскали, так и не найдя архива, Орбели окончательно потерял всякий сон. Этот архив означал для него все. От документов целиком зависело его настоящее и будущее. С помощью накопленных сведений он фактически мог управлять городом вместо мэра. Достаточно было извлечь тот или иной документик на чиновника или какую-нибудь видеозапись, как наболевший вопрос решался за считанные мгновения. Теперь же, если им станет известно, что архива у него больше нет, они не преминут расквитаться с ним и одним разом отомстить за все унижения и страхи, которые им пришлось испытать. А если подобное случится, то его дни сочтены. Кому нужен человек, который не может легко и быстро решать важные вопросы?

«Они избавятся от меня. Выбросят на обочину. Неужели они меня убьют? — лежа ночью без сна, лихорадочно думал Орбели. — Конечно, убьют. Что еще они могут сделать? Я слишком много знаю. Выход из этой игры один. Меня опасно держать живым. Я ведь многое могу рассказать. Где этот хренов архив? Что мутит этот Забродов? Я готов перестрелять хоть пол-Москвы, только бы поскорее достать эти документы. Без них я никто».

Орбели беспокойно ворочался, пытаясь заснуть, но у него ничего не получалось. В конце концов, не выдержав изнуряющей борьбы с бессонницей, он поднялся с кровати, достал из комода в гостиной сигару и, сидя в темноте, закурил. Сидеть тоже было тяжело. Какая-то неудержимая сила влекла его к постоянным беспокойным движениям. Орбели поднялся и стал мерять комнату шагами, зажав во рту сигару: «Чертова ФСБ! Хорошо, что меня вовремя предупредили, и Ашот успел скрыться. Страшно представить, чтобы случилось бы, если бы его взяли. Наверняка раскололся бы и угробил всех. Так пускай лучше отсиживается в Армении и сюда не возвращается. Это вопрос моей безопасности. Или, может, от него лучше избавиться? Найти какой-нибудь предлог, чтобы мне поверили дома, подставить его и отправить на тот свет. Так будет лучше всего. Как можно скорее я должен избавиться от всех, кто может заговорить и знает слишком много. И еще надо подмять этого Короткова, чтобы он знал свое место и не рвался на высоту».

Докурив сигару, Орбели плеснул себе в бокал коньяка и залпом осушил его, шумно выдохнув и закусив долькой лимона…

За окном стремительно светлело. Вместо темной ночи пришел блеклый осенний рассвет. Орбели зевнул и потянулся. Он всю ночь так и просидел в своем кабинете, пытаясь выстроить стройный план действий, но так и не смог упорядочить хаос в своей голове. Порой у него даже возникал соблазн вставить себе в рот дуло пистолета и покончить со всем разом. Под влиянием этой мысли он даже пошел в гардеробную, где, порывшись в коробках с обувью, достал пистолет. Глядя на него со страхом, чувствуя, как его пробирает несносная дрожь, Орбели заставил себя открыть рот и вставил туда холодное металлическое дуло. Его едва не вытошнило от отвращения. Он закашлялся, словно задыхался, и отбросил пистолет в сторону, поняв, что не сможет застрелиться. Значит, этот способ решения всех проблем можно было отбросить.

В итоге Орбели решил действовать поэтапно и переговорить по возможности с каждым, чтобы убедиться в их лояльности. Если у него появятся какие-то подозрения, то он уберет этих пешек и безмозглых марионеток, прежде чем они поймут это.

Позавтракав под аккомпанемент тревожных новостей, Орбели чувствовал себя донельзя уставшим и разбитым, но все же заставил себя принять контрастный душ и поехал в офис. Он понимал, что вынужден держать удар, потому что теперь что-то непонятное в его поведении будет однозначно трактоваться как подозрительное. Он должен, вопреки всему, поддерживать свой имидж успешного бизнесмена. Только таким способом он сможет удержаться на плаву и с меньшими потерями пережить трудные времена.

В приемной он кивнул секретарше.

— Что у нас на сегодня?

— Несколько интервью и два посетителя.

— Разбей их по времени. На каждого по пятнадцать минут. И пусть все придут от трех до пяти, — дал указания Орбели и зашел в свой кабинет.

В кабинете всегда было очень тихо и спокойно благодаря отличной шумоизоляции и двойным стенам, однако эта тишина с недавнего времени сильно раздражала Орбели. У него появилась какая-то сверхчувствительность, и в этой тишине ему казалось, что он сходит с ума.

«Начну с Короткова, — решил Орбели. — А там посмотрим, что делать с остальными. Если придется заниматься мокрухой, то задействую Забродова. Он для этой роли сгодится. А чтобы не рыпался, подготовлю на него компромат…»

Коротков почувствовал, как у него засосало под ложечкой, когда на дисплее мобильного отобразился номер Орбели. Держа сотовый телефон, он размышлял, ответить или не ответить.

«Если не возьму, то это может показаться подозрительным. Все равно придется перезвонить. А если этого не сделаю, он позвонит снова, — напряженно думал Коротков, ощущая, как ладонь стала липкой от пота. — Нет, не отвертеться».

Он тяжело вздохнул и, набравшись мужества, ответил.

— Здравствуй, дорогой друг, — вкрадчиво заговорил Орбели. — Ты куда пропал? Я думал, с тобой что-то случилось.

— Занят был предвыборными делами, — нехотя ответил Коротков, чувствуя, как у него от страха начинает болеть живот.

— Я как раз и звоню по поводу их. Надо кое-что обсудить.

— Хорошо, — устало согласился Коротков. — Обсудим. Это срочно?

— Приезжай сейчас в «Ширак». Заодно пообедаем.

— В «Ширак»? — голос у Короткова помимо его воли предательски дрогнул.

— В «Ширак», — уверенно подтвердил Орбели. — Тебя что-то смущает?

— Да нет, ничего.

Коротков прекрасно знал, что «Ширак» — это ресторан Орбели, и, следовательно, там Коротков будет находиться в его власти, и если он начнет финтить, выделывать какие-то фокусы, то не исключено, что не выйдет из этого ресторана. Коротков представил, как его избивают железной арматурой за городом, а потом его труп оттаскивают за ноги и сбрасывают в заранее приготовленную яму. От этой мысли ему стало тошно и страшно одновременно, но отказаться от предложения Орбели он не мог, потому что такой отказ означал бы разрыв отношений и последующее неизбежное убийство.

— Я приеду.

«Была — не была, — решил Коротков. — Придется ехать. Никуда от этого не денешься. Разве что можно перестраховаться и приехать с охраной…»

Через полтора часа около «Ширака» остановились два черных «мерседеса». Шел мелкий осенний дождь. Узкая улица с обеих сторон была заставлена машинами. На крыльце ресторана несколько крепких людей в кожаных куртках курили сигареты и обменивались короткими репликами.

Коротков, поморщившись, вышел из машины. По дороге его укачало, и все тело ныло так, словно он принял участие в потасовке. Его лихорадило, и он тщетно пытался скрыть свое состояние. Он заметил, что охранники посматривают на него с некоторым удивлением. Они не привыкли видеть, чтобы их шеф чего-то боялся.

Коротков, стараясь выглядеть, как можно более невозмутимым, в сопровождении двух амбалов зашел на крыльцо. Парни в кожанках посмотрели на него с любопытством и даже не разошлись в стороны, чтобы уступить дорогу.

— Дайте пройти, — потребовал Коротков.

Те, усмехнувшись, расступились.

Коротков, не оборачиваясь, прошел вместе с охранниками в ресторан. Внутри пахло табаком. Над некоторыми столиками в полумраке вился дым от сигарет. На сцене, ярко освещенной софитами, выступал какой-то местный самородок.

Коротков сразу же ощутил враждебность здешней атмосферы. Он почувствовал, как в него уперлись настороженные взгляды. Орбели приветственно помахал рукой.

— Останьтесь на входе, — приказал Коротков охранникам. — Если что-то пойдет не так, я дам вам сигнал. Достану платок из кармана и высморкаюсь.

Отдав последние наставления и чувствуя, как дрожат его ноги, Коротков подошел к столику и пожал руку Орбели.

— Я изучил предварительные результаты социологических опросов. Неплохо, неплохо.

— Это только начальная стадия, но результаты действительно обнадеживают, — согласился Коротков.

— Но расслабляться еще рано. Твои конкуренты тоже организовали исследовательские группы и действуют очень агрессивно, — заметил Орбели.

— Артур, может, не будешь ходить вокруг да около?

Коротков сразу решил брать быка за рога, чтобы не тянуть волынку и чего доброго не довести себя до сердечного приступа.

— Ты дальновидный человек, и я верю, что ты станешь президентом.

— Я ценю твое доверие, Артур. И мне важна твоя поддержка.

— Пойми, — Орбели придвинулся ближе к Короткову, чтобы их никто не подслушал, — без влиятельных друзей ты никто. Ты должен окружить себя людьми, которые будут тебе помогать. И я хочу стать одним из таких людей.

— Спасибо за предложение, Артур. Я обдумаю его.

— У меня достаточно силы и влияния, чтобы помочь тебе стать президентом.

— То есть ты гарантируешь мне победу на выборах? — от волнения у Короткова пересохло в горле.

— Безусловно. У меня есть такие связи, что ты даже представить себе не можешь. Но боюсь, у тебя нет времени на размышления.

— Артур, — сглотнул слюну Коротков. — И все-таки дай мне время все хорошенько обдумать. Хотя бы сутки. Я должен все разложить по полкам. Это… это невообразимое предложение, и когда оно сваливается так неожиданно, очень трудно сразу дать трезвое и по-настоящему осмысленное решение. Ты ведь знаешь, что я не хочу тебя подвести.

— Я даю тебе время до вечера. Вечером я жду ответа: «да или нет». Ты понял?

Коротков кивнул. В его душе все перемешалось, и он запутался в своих мыслях. Его голову вскружило заманчивое предложение Орбели. Он ведь действительно может стать президентом! Может, плюнуть на всех и сказать «да»? Но тут же триумфальные мысли уступили место опасениям. Коротков подумал, что ФСБ все-таки имеет слишком много доказательств преступной деятельности Орбели, и осталось совсем немного, чтобы упечь Орбели за решетку. А раз так, то Орбели потянет туда за собой и Короткова. На своем собственном опыте Коротков знал, что такое попасть впросак.

— Все понял. До вечера.

— Пообедаем?

— Опаздываю, Артур. Пора ехать в офис. Скоро приедут телевизионщики.

— Успехов, — и Орбели насквозь прострелил Короткова пристальным взглядом, словно читал все его мысли и знал его самые сокровенные тайны.

— До связи, — ответил Коротков и торопливым шагом покинул негостеприимный «Ширак».

После разговора с Орбели у него проступили на лбу мелкие бисеринки пота. Он ощутил, что промокла даже рубашка, словно он пару часов разгружал вагоны.

— В ФСБ, — отрывисто приказал он шоферу. — И быстрее, быстрее! Одна нога здесь, другая там!

Он судорожно отпил несколько глотков минеральной воды и задумался. Коротков почувствовал, что все движется к своему логическому завершению, с одной стороны, от этой мысли ему стало легче, а с другой, его неотступно мучила тревога. Вдруг, Орбели заложит его с потрохами или директор ФСБ не выполнит свое обещание?

Коротков как взмыленная лошадь ворвался в кабинет директора ФСБ.

— Я…

— Успокойтесь, вы в безопасности, — директор ФСБ увидел, что тот слишком обеспокоен. — Что случилось? Вы встречались с Орбели?

Коротков кивнул.

— Он гарантировал мне победу на выборах. Вы понимаете?

— Орбели не объяснил, почему он начал форсировать действия и вытащил главный козырь — пост президента?

— Я об этом не спрашивал, чтобы не вызывать подозрений. Он превратил свое предложение в ультиматум и потребовал дать ответ к ночи.

— Вам надо принять его предложение и согласиться на поддержку на выборах президента.

— Я дал вам архив. Надеюсь, я никогда больше не увижу Орбели.

Директор ФСБ холодно посмотрел на Короткова, словно собирался отругать его, как родитель своего нерадивого ребенка.

— Орбели нервничает, и мы должны удерживать его в Москве. Выдвижение на пост президента своего человека его успокоит. Он знает о наблюдении и пытается провернуть несколько крупных операций для обеспечения доверия его покровителей. Наше задание — доказать связь Орбели с армянской мафией.

— Что случится, когда все раскроется? Мне нужны гарантии моей безопасности и того, что мое имя не будет связано с Орбели и армянскими бандитами!

— Борынец будет вашим связным. Теперь все контакты через него. Будьте осторожны. Что касается Орбели, из министерства обороны пришел приказ оставить его в игре. Оценщики армянской мафии — скорее всего, армянские военные. Надо найти нового человека и выяснить все его связи. Ваша задача — найти возможность втереться к нему в доверие.

— Обнадежили вы меня, конечно, Виктор Сергеевич, — дрожащим голосом заметил Коротков. — И зачем я во все это ввязался?

— Действуйте и соблюдайте полученные инструкции. Насчет своей безопасности можете не беспокоиться. Я назначил ответственных людей, и если вам будет угрожать опасность, то они ее устранят.

— Хотелось бы в это верить, — уныло заметил Коротков…

Вечером Короткову позвонил сам Орбели и сказал, что подъедет к нему в офис. Этому Коротков очень удивился.

«Орбели — хитрая лиса. Наверняка он что-то замышляет. Иначе чего ему ко мне переться? Назначил бы встречу в «Шираке», как обычно. Нет, это не к добру, — и Коротков проглотил капсулу успокоительного, запив ее минеральной водой. — Как мне все это выдержать? Одна нервотрепка. Не дай бог пронюхают газетчики, и моя карьера псу под хвост».

Ожидая Орбели, Коротков пил кофе, заедая его приторно-сладкими пирожными. Сладкое помогало ему справиться с тревогой. Но чтобы удачно ее заглушать, Короткову приходилось поглощать сладкое в неимоверных количествах. Тогда наступали отупляющая сытость и безразличие, и казалось, что все проблемы отошли на задний план, и ему нет до них никакого дела.

Орбели пришел не один. Когда Коротков услышал его голос у себя в приемной, он вздрогнул и вынырнул из дремотного омута.

— Добрый вечер! — Орбели улыбался во всю ширь своего рта, словно перед встречей выкурил несколько косяков.

За его спиной, как серый кардинал, скромно топтался приземистый мужчина в костюме с аккуратной испанкой и с массивными часами на руке.

Коротков заставил себя улыбнуться в ответ и вышел из-за стола.

— Отличные новости, — торжественно начал Орбели. — Последние социологические исследования подтвердили, что избиратели в основном хотят увидеть в предвыборной кампании популизм с небольшими долями профессионализма и авторитарности. Я думаю, что твоя штаб-квартира должна соответствовать этому образу. Я хочу представить тебе моего хорошего друга Джемала Маратовича.

Приземистый мужчина выступил из-за спины Орбели и вежливо улыбнулся Короткову. Последнего передернуло от этой гадючьей улыбки, и он, преодолев внутреннее отвращение, вяло пожал протянутую руку.

— Очень приятно. Владимир Коротков. Можно просто Владимир.

— Сегодня я встречался с Чубаковым. Он готов присоединиться к нашей кампании как руководитель финансового отдела.

— Я знаю Чубакова, — выдержав паузу, с расстановкой сказал Коротков. — Он замечательный человек, но у меня были немного другие мысли насчет этого поста.

— Чубаков приступит к работе в понедельник, — утвердительно заметил Орбели.

— Артур, эти вопросы решаю я, — со сдержанной яростью ответил Коротков. — Мы должны были обсудить это наедине.

Орбели приблизился к Короткову чуть ли не вплотную.

— Я хочу внести ясность в один вопрос. Это место, политические стратегии, пресса, финансовое влияние, все, что поможет тебе стать президентом России, имеет цену. За все надо платить. Запомни это раз и навсегда.

— Спасибо за поддержку, — сухо сказал Коротков. — Но это моя президентская кампания.

— Решаю я, а не ты. Это понятно?

— Понятно… — вяло протянул Коротков, толком не зная, как ему реагировать.

Коротков интуитивно почувствовал, что Орбели очень разозлился.

— Работай. А мы с Джемалом Маратовичем не будем тебя отвлекать.

Оставшись один в кабинете, Коротков тяжело вздохнул и в бессилии откинулся на спинку кожаного кресла.

«Хорошо этим в ФСБ, — озлобленно подумал он. — Окопались в своем здании, сидят, теоретизируют. Бесплатно раздают советы, делай так или эдак, лучше бы сами попробовали. Глянул бы я на этого Борынца, если бы он увидел перекошенную рожу Орбели! Еще этот Джемал Маратович. Понаехали, мать их!»

Сняв телефонную трубку, толстыми пальцами Коротков набрал номер.

— Это я… Давай съездим в сауну. Я уже освободился. Это фраза была условным знаком.

Уже через два часа Коротков приехал в Столешников переулок. Повертев головой по сторонам, он заметил бордовый весь заляпанный грязью «лексус» с тонированными стеклами.

Борынец задумчиво курил «Мальборо». Увидев Короткова, скупо поинтересовался.

— Как самочувствие?

— Я еле сдержался, чтобы не врезать Орбели по роже. Он пришел ко мне в кабинет и начал качать права. Сказал, что нашел финансиста, и еще привел своего дружка. Как его? А… Джемал Маратович. Вот.

— Вы все сделали правильно. Наша задача заключается в том, чтобы убедить Орбели, что именно он дирижер. Самоуверенность всегда приводит к ошибкам. А он обязательно оступится, уж поверьте моему опыту. Тогда мы его прижмем.

— У меня на носу выборы, и я хочу их выиграть. Ваше предположение об оценщике из мафии верно. Орбели из шкуры вон лез, чтобы произвести на Джемала впечатление…

— Будьте осторожны. Он бывший военный, работал в контрразведке. Его отправили в отставку из-за коррупционного скандала. После чего назначили главой службы безопасности армянской мафии Ферзя. На самом деле его зовут Сержик.

— Кхм… Я, конечно, знал, что у Орбели огромные связи, но чтобы такие… — растерянно проговорил Коротков.

— У него связи по всему миру. Понятно, почему Орбели хотел произвести на него впечатление.

— Армянская мафия хочет получить в свои руки Москву. А у кого в руках Москва, у того — Россия.

— Я хочу, чтобы ваше ведомство с этого момента перестало следить за моей предвыборной кампанией, иначе ФСБ может потерять самого ценного свидетеля в расследовании.

— Мы не следим за вами, — парировал Борынец, затягиваясь сигаретой.

— Не делайте из меня дурачка. Мы оба знаем, что следите. Прекратите это. Сейчас же. Это дело такого масштаба и с таким общественным резонансом, что если я не получу того, что хочу, то вы ничего больше от меня не добьетесь.

— Если вас так беспокоит слежка, то мы примем ваши условия. Учтите только, что с ФСБ нельзя разговаривать с позиции силы. Сегодня вы кандидат в президенты, а завтра — никто. Помните об этом. Удачи.

Борынец разблокировал двери машины. Коротков, бросив на него угрюмый взгляд, ничего не ответил и вышел из машины. В последнее время его сильно задевал тот факт, что с ним обращаются как с последним ничтожеством.

«Ну, подождите, — кипятился Коротков. — Вот стану я президентом, тогда всех вас построю. Будете ходить по стойке смирно и выполнять мои приказания. А если что не понравится, тогда выметайтесь».

И он, рассерженный донельзя, зашагал скорым шагом по Столешникову переулку.

Илларион, прежде чем вернуться домой, зашел в продуктовый магазин. Он не покупал продукты уже больше недели, довольствуясь старыми запасами. Не то чтобы он был ленивым или бедным человеком, просто руки как-то не доходили. Последний месяц он жил в режиме нон-стоп, просыпаясь ночью от телефонных звонков. Обязательно кому-то надо было взбаламутить его обывательский покой. Забродов не привык участвовать в такой длительной травле зверя, поэтому его порядком утомила возня с Орбели. На месте всех этих чиновников и теоретиков, которые не имеют ни малейшего представления, что такое боевая практика. Забродов нутром чуял, что этот Орбели замешан во всей резне, которая разыгралась в Москве в течение каких-то двух-трех недель. Да и судя по архиву с компроматом, Орбели обеспечил себе надежные тылы. Шутка ли, когда у тебя в кармане судьбы больших государственных чиновников. Илларион представлял, какой зубовный скрежет и ненависть возбуждал в их сердцах армянский выскочка, который вел успешный бизнес и обладал, пускай теневой, но реальной властью и легко мог поставить в Москве на колени кого угодно. Да и убрать его не представлялось никакой возможности, хотя бы потому, что у Орбели были могущественные покровители, с которыми никто не хотел связываться, боясь за свою судьбу и карьеру.

«Да уж, — усмехнулся Забродов, пополняя свою корзинку продуктами, — такому хребет законными способами просто так не переломишь».

Илларион методично наполнил корзинку до самого верха и пошел рассчитываться на кассу. Очередь тянулась медленно, поэтому Забродов с любопытством шнырял взглядом по сторонам, словно только вчера прибыл на гражданку из мест боевых действий, и все нынче было для него в диковинку. Когда подошла его очередь, он увидел безразличное лицо кассирши и услышал механический голос:

— Карточка есть?

— Наличными, — ответил Забродов и полез в карман за кошельком, попутно ощутив, что вибрирует мобильный телефон.

«Опять, — с тоской подумал Илларион. — Началось. Снова звонки, снова задания, снова бессонная ночь. Такое ощущение, что я все еще на службе и несколько лет подряд работаю без отпуска. Не очень, знаете ли, приятные ощущение в голове, когда вторую неделю подряд все никак не можешь выспаться».

— Слушаю, — Илларион одной рукой держал мобильный телефон, а второй виртуозно сортировал копейки, упорно не замечая раздраженных взглядов стоявших позади него покупателей.

— Коротков единственный, кто может привести к Герояну.

— Короткову нельзя доверять, — ответил Илларион, наконец-таки отсчитав необходимую сумму.

— Пакет нужен? — вклинилась в разговор кассирша.

— Благодарю. Обойдемся.

— Это ты где? — поинтересовался Борынец.

— В месте, куда ходят все нормальные люди. Я даже в продуктовый магазин по-человечески сходить не могу. Скоро дойдет до того, что будете выдергивать меня из сортира.

— Наша служба и опасна, и трудна, — осклабился Борынец. — Коротков согласился информировать нас о всех действиях Герояна.

— Я попробую узнать, где окопался этот Героян. Я так понимаю, эта птица — наша настоящая цель. Надо пойти на все, чтобы взять его. И вряд ли мы будем обеспечены должной защитой. Орбели все о нас знает.

— И что ты предлагаешь, Забродов? — осторожно поинтересовался Борынец, не понаслышке знакомый с крутым нравом Иллариона. — Ударить первыми?

— Сыграть на опережение. Я хочу увидеть этого Герояна воочию и посмотреть, действительно ли он такой крутой мужик, какие о нем ходят слухи.

— Н-да, — скептически пробормотал Борынец. — Предупреждаю сразу: гвоздики на твою могилу я носить не буду.

— Эх, Борынец, — с досадой произнес Илларион. — Служишь в ФСБ, а трусливый, как баба.

Не имея ни малейшего желания продолжать разговор с Борынцом, Илларион завершил вызов.

Выйдя из универсама, он, зорко посмотрев по сторонам, мигом определил хвост. Двое молодчиков кавказской наружности цепко стерегли его взглядом. Илларион подумал, что в этом нет ничего удивительного. При его-то положении его легко могли расстрелять в «бьюике» в собственном дворе или на подходе к подъезду.

«Как обычно, — устало подумал Забродов. — Приходится иметь дело с непрофессионалами. Послали бы кого-нибудь посильнее, что ли. Сразу видно, что нет никакого разведывательного опыта и, тем более, мозгов. Это ж кто так следит? При нынешнем развитии технологий человека легко можно вести и самому при этом оставаться незамеченным. Они бы еще повесили себе табличку на грудь, что следят за мной».

Илларион на ходу достал из пачки сигарету и закурил. Он нарочно пошел темным и безлюдным двором. Если состоится нападение, то, безусловно, лучше, чтобы было меньше свидетелей. А то, как водится в таких случаях, сами хулиганы потом напишут заявление в милицию, что, дескать, Забродов напал на них первым и жестоко избил.

Он не оборачивался, чтобы не спугнуть «хвост», но в то же время затылком чувствовал, что за ним идут.

«Интересно, кто? Неужели Орбели? Хотя это на него не похоже. Все-таки его молодчики действуют более профессионально, не то что эти любители. Можно их, конечно, попугать. Немного побаловаться. Между прочим, имею полное право. Меня уже порядком все достали. Незваные гости хуже татарина. Все кому не лень вторгаются в мою личную жизнь и забирают мое время, как будто я какой-то проходной двор или общественный сортир», — подумал Забродов, внезапно остановившись как вкопанный.

Шаги позади тоже стихли. Илларион поставил пакет с продуктами на землю и присел на корточки, делая вид, что завязывает шнурки. Боковым зрением он держал двоих молодчиков, которые, неуверенно переглядываясь, топтались на месте. Было видно, что они не знают, как вести себя в подобных ситуациях, и растерялись, опасаясь сделать неосторожный шаг.

«Вороны, блин, — усмехнулся про себя Илларион. — Я уже давно вас засек, а вы делаете вид, что ничего не знаете и за мной не следите. Прямо как проститутки в ночном клубе, которые делают вид приличных девушек. Ну, сейчас я вам преподам мастер-класс. До конца жизни запомните, что такое разведка».

Неторопливо выпрямившись, Забродов взял в руку пакет и, оглянувшись, рассеянно посмотрел на своих преследователей, словно задумался о чем-то. Он развернулся и решительным шагом направился к парням в кожанках. Те оторопело смотрели на Иллариона, как мыши в норе на приближающуюся змею.

— Ребята, я тут заплутал немного. Не подскажете, как мне пройти на Малую Грузинскую?

Забродов сократил дистанцию для удара.

— Не знаю, мужик, — с акцентом ответил горбоносый, глядя куда-то в сторону.

Второй стоял чуть поодаль, машинально отойдя на несколько шагов от Иллариона. Должно быть, ему рассказали, что Забродов вытворяет со своими врагами.

— Понятно, мужики. На нет и суда нет, — улыбнулся Илларион и провел молниеносный удар, точнехонько попав горбоносому в переносицу. Тот рухнул как подкошенный.

Его приятель отскочил в сторону. В темноте в его руке блеснуло лезвие выкидного ножа.

— Ну же… Давай, — поманил его Илларион, заняв боевую стойку.

Ножей, топоров и прочего холодного оружия Забродов не боялся, зная, что первыми, в основном, его вытаскивают трусы, которые толком не умеют с ним обращаться, да и к тому же он в свое время в совершенстве отработал навыки противодействия вооруженным соперникам.

Взгляд оппонента воровато бегал по сторонам. Невооруженным взглядом было заметно, что он до смерти напуган. Горбоносый распластался на асфальте. Из его разбитого носа текла темная кровь.

— Не бойся, твоего приятеля починят. Легкое сотрясение мозга и перелом носа. Вам никто не рассказывал, что нехорошо шпионить? Или мне провести с вами обучающий тренинг?

С гортанным криком, который вместо страха вызвал у Забродова лишь ироничную улыбку, соперник кинулся на него с ножом, пытаясь ударить в область печени.

— Смотри, не пукни, — вежливо сказал Илларион, выкрутив нападавшему правую руку с ножом, так что тот взвыл как собака, которой дверью прищемили хвост.

Нож брякнулся об асфальт и отскочил в сторону.

— Надеюсь, ты не собираешься за ним ползти как в кино? Иначе мне придется оглушить тебя ударом в голову. Или сломать руку. Можно обе. Выбирай, что тебе больше по душе. В голову лучше. Недельку походишь как контуженный, а потом отойдет.

Горбоносый, очнувшись, застонал и закрыл руками лицо, залитое кровью.

— Жить будешь. Просто нос сломан.

Он цепко держал кисть второго бандита, а тот с перекошенным лицом только устало сопел.

— Скажите мне, кто вас послал? У меня нет никакого интереса отправлять вас на тот свет. Но если вы будете сопротивляться, мне придется вас покалечить… Так кто вас послал? Я не слышу…

И Илларион посильнее сдавил запястье, так что во дворе раздался сдавленный крик.

— Пусти! Пусти! Больно!

— Я спрашиваю, кто вас послал, — строго сказал Забродов. — Не заставляйте меня применять силу.

— Багиров… — прохрипел горбоносый.

Он полез в карман, намереваясь что-то оттуда выхватить, но Забродов среагировал мгновенно, усыпив его ударом ладони по кадыку.

— Полчаса поваляется, потом очнется, — пояснил Илларион до смерти перепуганному преследователю. — А Багирову передавай привет. Скажи, что если он повторит такие фокусы, то я займусь им вплотную, как тогда в гостинице «Украина». Он помнит.

Забродов подхватил пакет с продуктами и, бодро посвистывая, зашагал по двору. У него даже появился молодецкий задор. Он почувствовал себя помолодевшим лет эдак на двадцать.

«Значит, есть еще порох в пороховницах. Для военного пенсионера похвальный результат. За каких-то пять минут упаковать по полной программе двоих здоровых лбов. Ничего, им такая наука пойдет на пользу. Хотя вряд ли они завяжут с бандитизмом. Если работают на Эдисона, то уже точно пошли по кривой дорожке. А там и до могилы недалеко, потому что Багиров такой человек, что свернуть им никуда не позволит. А если что-то не нравится, то отправляйтесь прямиком сразу в гроб», — Илларион, ощущая, как по всему телу разливается усталость, подошел к подъезду и порылся в кармане, доставая ключи. Он уже предвкушал вкусный ужин и последующее чтение интересной книги. Наконец-то проведет вечер как обычный гражданский человек. В последнее время он чувствовал себя как на фронте и, естественно, хотел расслабиться, сбросить накопившееся напряжение и просто-напросто отдохнуть.

Забродов не сразу сообразил, что в подъезде кто-то есть, но инстинктивно поднял руку с пакетом продуктов, заслоняясь от какой-то неясной, но весьма ощутимой угрозы, и в следующую секунду его ударило по руке что-то тяжелое. Он вскрикнул от боли и выронил пакет.

Нападавший нанес второй удар, на этот раз прямой, но Илларион увернулся и в узком пространстве ударил его ботинком по голени. Тут же, не мешкая, Забродов ударил соперника по коленной чашечке, так что раздался хруст, и отскочил на два шага назад. Нападавший кинул в Забродова обрезком железной трубы, но Илларион резко согнулся, и обрезок, описав незамысловатую траекторию, полетел в подъездную дверь и, отскочив, упал на пол. Забродов, не желая больше испытывать фортуну, швырнул первым попавшимся предметом в соперника и прыгнул на него, словно тигр. Он повалил того на ступеньки, и чувствуя, как от боли отнимается правая рука, левой что есть мочи начал бить по лицу.

— Получай, сволочь! — раздраженно кричал Илларион, которого порядком достали эти фокусы. — Вначале научись драться, а потом лезь, дилетант херов! Кто? Говори!

Соперник вскрикивал от боли и становился все податливее, но все равно упрямо хранил молчание.

Илларион посветил в темноте дисплеем мобильного телефона и разглядел залитое кровью лицо очередного азербайджанца.

— Эх ты, боевик! Тебе в палатке на рынке фруктами и овощами надо торговать, а ты лезешь не в свои дела! — сплюнул Илларион. — Знаешь, как у меня рука болит, сволочь?

«Что делать? Позвонить Сорокину, чтобы приехал? — раздумывал Забродов, оттащив нападавшего к почтовым ящикам и прислонив спиной к стене, а чтобы не возмущался, вместо кляпа заткнул ему рот куском вареной колбасы. — Только не хочется мне это дело предавать огласке. Слухи дойдут до Орбели, он может догадаться, что я работаю на три стороны, и тогда все закончится гораздо печальнее, чем сейчас. Если врукопашную я еще что-то смогу сделать, то от опытного киллера не спасет и бронежилет. Потом столичная пресса будет смаковать, что, мол, бывший ГРУшник работал с преступными авторитетами и получил свое. Нет, я должен поступить проще. Вырублю этого идиота и оставлю его спать в подъезде. Сам поеду куда-нибудь. После такого променада у меня отпало желание возвращаться домой. Неизвестно, кто ждет меня в квартире. Может, и киллер. Тогда можно вызвать милицию на мой адрес из телефона-автомата, а самому переночевать в какой-нибудь замшелой гостинице. Пускай думают, что у меня все отлично. Только испоганили весь вечер, сволочи».

Правая рука налилась свинцовой тяжестью. Забродов осторожно дотронулся до нее и зашипел от боли. Он подумал, что наверняка будет гематома или сильнейший ушиб. Единственное, что радовало в этой ситуации, свою руку он чувствовал и она не висела как плеть, а сгибалась и разгибалась в локтевом суставе, следовательно, самое худшее не произошло.

— Ну что, Зорро? — обратился Забродов к нападавшему, который сидел на полу, шмыгая разбитым носом. — Спокойной ночи!

И Забродов, резко выхватив у него изо рта кусок колбасы, ребром ладони тут же стукнул по кадыку. Тот отключился. Илларион положил его на пол, словно пьяного, и вышел из подъезда, забрав с собой пакет с продуктами, слегка забрызганный кровью.

«Что ж, ко всему в жизни нужно относиться философски, — рассудил Забродов. — Случаются разные вещи, и чаще всего неприятные. Если к ним относиться серьезно, пожалуй, скоро умом тронешься. Лучше всего оставить все как есть. Если генерал Федоров узнает о моих злоключениях, то потом не оберешься хлопот. Придется все рассказывать, и самое паршивое, что я не люблю объяснять свой каждый шаг».

В свете событий уходящего дня Забродову снова пришлось проверить свою машину. Сперва он заглянул под днище, но ничего там не обнаружил. Затем Забродов поднял капот и осмотрел двигатель, после чего постучал по колесам и даже заглянул в выхлопную трубу. По своему боевому опыту, он знал, что небрежность и лень — два главных врага любой операции. Сколько было таких случаев, когда элементарно ленились проверить свое транспортное средство на предмет наличия взрывчатки, а потом взлетали на воздух?..

Забродов закурил сигарету и, влившись в транспортный поток, впервые за день почувствовал себя в безопасности. Он ощущал безмерную усталость и неистребимое желание отдохнуть.

Героян был могущественным человеком еще со времен развала Советского Союза. Никого не боясь, он проживал в особняке бывшего министра обороны Армении. Раньше Ферзь неоднократно попадался на различных финансовых преступлениях, но к уголовной ответственности не привлекался ни разу. Еще он оказывал значительную экономическую поддержку некоторым регионам Армении. Герояна неоднократно пытались сбросить с криминального трона, но у спецслужб ничего не получалось. Каждый раз его отпускали в связи с отсутствием доказательств его причастности к преступлениям.

Героян заправлял всей армянской мафией и в Москве бывал наездами, чтобы решать наиболее важные вопросы со своими подчиненными. Обыкновенно, он собирал совещание, там ругал за промашки и каждому персонально поручал новые задания.

На этот раз его приезд в Москву был вынужденным. Из России бежал Ашот, и он вызвал того к себе, чтобы узнать, что там происходит. Ашот и доложил, что у Орбели серьезные проблемы.

— Что за проблемы? Говори конкретно. Ты знаешь, что я не люблю, когда мне вешают лапшу на уши.

— У него проблемы с азерами. Они стали нас поджимать после того убийства на стройке. Еще он похерил архив… Анзор погиб.

— Как погиб? — нахмурился Героян.

Он давно знал Анзора и лично вербовал его в свою группировку. Анзор всегда импонировал ему тем, что безукоризненно и, можно даже сказать, филигранно выполнял сложнейшие поручения. У Герояна просто в голове не укладывалось, как мог погибнуть такой опытный человек, как Кещян.

— Его убили, когда он ехал в машине.

— Вы узнали, кто это сделал? — спросил Героян, задумчиво поглаживая золотой набалдашник трости.

— В процессе, — соврал Ашот. — Скорее всего, это азеры. Они мстят нам за стрелку. Багирова достать не получилось. Он, гад, смылся. Мы пасем его хаты круглые сутки, но он нигде не появляется.

— Смылся, скотина, — Героян сильно сжал набалдашник трости. — Но с ним мы еще разберемся. Он ответит за убийство Анзора… Так что происходит в Москве?

— ФСБ активизировала свою деятельность. Они землю носом роют. У нас есть осведомитель, и он заранее предупредил нас об обысках. Я вынужден был уехать. Мы забили стрелку азерам, чтобы забрать у них архив. Но они нас кинули. Никакого архива они не принесли. Мы их постреляли и уехали.

— Ясно, — мрачно сказал Ашот. — У вас проблемы. А что я всегда говорю? Предупреждать надо заранее, когда проблем еще нет. Ладно, Ашот, можешь считать, что ты пока в отпуске. Иди, отдыхай.

Ашот исполнительно кивнул и вышел из кабинета Герояна.

В Ереване Героян находился на особом счету. Во всей Армении не было человека влиятельнее, чем он. С давних времен Героян завел множество полезных знакомств, которые не раз его выручали. Он хорошо окопался в политических и экономических кругах, поэтому мог без затруднений выйти из тех ситуаций, в которых другие люди давно бы числились в международном розыске.

Появление Ашота вызвало у Герояна множество подозрений. Он прекрасно знал, что нельзя никому доверять, потому что они ждут не дождутся, когда он потеряет свою силу. Уже тот факт, что Ашот, правая рука Орбели, вернулся в Ереван, говорил о том, что Орбели наделал множество ошибок.

«Кто такой этот Орбели? — презрительно подумал Героян. — Без меня он никто. Я отправил его в Москву, чтобы он занимался бизнесом и делал мне деньги. Вместо прибыли теперь он создает мне проблемы. Вечно так устроено: только что-то упустишь из поля зрения, как обязательно дадут маху, а ты потом разбирайся».

Героян снял телефонную трубку.

— Георгия ко мне.

Через две минуты на пороге показался кучерявый юноша с жидкими усиками в сопровождении двух охранников.

— Георгий, мы летим сегодня в Москву. Подготовь все к вылету.

Героян еще в детстве мечтал, что когда вырастет, то купит себе самолет. Тогда он и предположить не мог, что его мечта сбудется.

— Будет сделано, Сержик Сорекович, — вежливо ответил юноша и собрался уходить, но Героян остановил его небрежным взмахом руки.

— Не торопись. Ты меня не дослушал. В Москве мы должны быть до полуночи. Еще забронируй номер в «Метрополе». И в аэропорт закажи транспорт с охраной. Никто не должен знать, что я еду в Москву. Если информация просочится, ты за это ответишь.

— Да, Сержик Сорекович. Все будет сделано в лучшем виде.

— Молодец. Иди…

Георгия он нашел в армянской деревушке. Вначале взял к себе как мальчика на побегушках, потом присмотрелся и подметил, что Георгий очень ответственный, исполнительный и трудолюбивый парень, поэтому постепенно Героян приблизил его к себе. Но, несмотря на это, когда Георгий заказывал обед, Героян заставлял его пробовать свое блюдо и вино, опасаясь возможного отравления.

Уже вечером Героян ехал по трассе в Москву. Серебристый «роллс-ройс» сноровисто мчался по запруженной машинами трассе. Героян давно не был в Москве и поэтому с любопытством смотрел в окошко.

Шел мокрый снег, и погода была просто омерзительной. Под ногами чавкали лужи, от машин во все стороны летела грязь, и целый день мог быть пасмурным и блеклым.

Прежде чем решать деловые вопросы, Героян плотно поужинал и посмотрел свой номер в «Метрополе». Он планировал управиться с делами за несколько дней, а потом улететь обратно в Ереван. Возможно, он найдет другого человека, более покладистого и менее проблемного, чем Орбели.

«Зачем держать проблемных людей? В таких делах не должно быть никакой дружбы и жалости, — думал Героян, принимая контрастный душ. — От Орбели в последнее время одни проблемы. ФСБ, азеры… Да и какой из него бизнесмен? Я его финансирую, выписал ему из Европы самый лучший менеджмент. Так и любой дурак справится…»

Приезд Герояна вызвал у Орбели чуть ли не панику. Он страшно боялся, что в приватной беседе Героян пояснит ему, что больше не нуждается в его услугах, и он может идти, куда хочет. Орбели тщетно пытался успокоиться, но наоборот: с каждым днем пребывания Герояна в Москве он нервничал все больше и больше, особенно после той стычки с Коротковым в предвыборном штабе.

«Решил выделиться, подонок, — думал Орбели, поднося ко рту фарфоровую чашку с кофе. — Думал меня опустить. Хрен тебе, урод! Не согласишься — найду другого на пост президента. Никто меня не подсидит. Не дождетесь. Я не какой-то там тебе слабак, которым можно манипулировать».

Сделав пару глотков горького кофе, Орбели поставил чашку обратно на поднос и крепко задумался, подперев подбородок ладонью…

Как и полагается, он встретил Герояна в аэропорту со всеми почестями и подхалимством. Субординация была соблюдена. Орбели отслеживал каждый жест Герояна и запоминал каждое его слово, пытаясь из всего этого сделать для себя определенные выводы. И, честно говоря, однозначных выводов не было, что и беспокоило Орбели. Героян хладнокровно расспрашивал его о делах, внимательно выслушивал ответы и не давал знать даже полунамеком, какова его оценка той или иной новости.

Желая умаслить Герояна, Орбели в день приезда пригласил его в баню, для чего заблаговременно отсортировал лучших московских девочек. Он хотел как-то задобрить важного гостя и своего непосредственного начальника, но тот отказался от бани и прямиком поехал в «Метрополь», что в очередной раз озадачило Орбели и только усилило его тревогу. В мозгу роились самые фантастические предположения. Орбели даже организовал за Герояном слежку. Он понимал, что если это вскроется, то его участь предрешена, но с другой стороны, он не мог справиться со страхом и готов был на все что угодно, только бы прийти в состояние внутреннего равновесия.

Судя по полученной информации, Героян ни с кем не встречался и безвылазно сидел в номере. Эта информация придала Орбели немного оптимизма, и в какой-то момент он подумал, что, возможно, все слишком преувеличивает, и на его умственных способностях просто сказывается напряжение последних месяцев. Орбели решил, что как только все наладится, он поедет куда-нибудь отдохнуть и обязательно отключит все телефоны. Ему нужно восстановиться во всех смыслах, иначе он скоро взорвется от напряжения. Он настолько крепко задумался, что даже не услышал, как вошла секретарша.

— К вам Сержик Сорекович, — голос секретарши прозвучал неожиданно, и Орбели вздрогнул.

— Почему ты сразу его не пропустила? — раздраженно сказал Орбели. — Я же сказал, что его пропускать в кабинет сразу же.

— Извините, пожалуйста, — тихо пробормотала секретарша.

— Принесешь нам армянский коньяк. Два бокала и две кубинские сигары.

Орбели приосанился, поправил галстук и пиджак и выпрямился в офисном кресле, словно проглотил кол.

Героян вальяжно зашел в кабинет, небрежно притворив за собой дверь. По запястью скользнули золотые часы, которые стоили целое состояние.

— Приветствую, Артур.

— Как Москва? — любезно улыбнулся Орбели. — Не слишком шумно?

— Нормально. Я здесь по делам, — равнодушно отозвался Героян. — Давай обсудим наши дела. У тебя серьезные проблемы, Артур. Если я ошибаюсь, поправь меня.

Орбели едва не поперхнулся. Откуда он все пронюхал? Может, у Герояна есть свои информаторы, которые контролируют каждый его шаг?

— Проблемы есть, — сдержанно ответил Орбели, тщетно подавляя страх. — Но не такие большие, как пытаются представить мои враги.

— Великие дела делаются в тишине, — холодно улыбнулся Героян, поглядывая на циферблат своих часов. — Ты понимаешь, о чем идет речь?

— Естественно. В последнее время поднялось слишком много шума. По большей части его создает пресса, и я пытаюсь на нее воздействовать…

Тут скрипнула дверь, и на пороге показался Забродов со своей извечно безмятежной улыбкой.

«Опять этот юродивый приперся, — раздражился Орбели. — Когда он уже оставит меня в покое?»

Героян инстинктивно обернулся, потом посмотрел на Орбели, недовольным взглядом спрашивая, что это за вторжение.

— Разве мы договаривались о встрече? — сухо спросил Орбели.

— Срочное дело.

— Если ты мне понадобишься, я позову, — раздраженно отозвался Орбели, который боялся, что такое поведение Забродова еще больше уронит его авторитет в глазах Герояна.

— Я специалист по сложным заказам, — упорствовал Илларион, делая вид, что не замечает красноречивых взглядов Орбели. — Полагаю, такое знакомство может вам пригодится, — и Забродов посмотрел на Герояна.

— Забродов… — начал Орбели, как снова открылась дверь кабинета, и он увидел испуганное лицо секретарши.

— Я говорила им, что вы заняты…

В кабинет, подвинув секретаршу, в пальто нараспашку, бесцеремонно ввалился Коротков и покосился на Забродова.

— Что ты тут делаешь? — рявкнул Орбели, вконец потерявший самообладание.

— Надо поговорить, — выдохнул Коротков. — Наедине.

— Зайди потом.

Орбели чувствовал себя так плохо, как никогда в жизни, словно он сидел на электрическом стуле. Ему казалось, что взгляд Герояна буравит его насквозь и прожигает все нутро. Нет, он должен доказать Герояну, что он сильный, властный и надежный человек, на которого можно положиться во всех вопросах. Если он сейчас этого не сделает, то его нынешней жизни придет неминуемый конец.

— Думаю, стоит снова обговорить все условия, — пояснил Коротков.

— Какие условия? — болезненно поморщился Орбели. — Условия не нужны. Ты станешь президентом и точка.

— Я знаю. Только это произойдет с тобой или без тебя. Я еще не решил.

— Тогда просвети меня насчет твоих условий, — злорадно ухмыльнулся Орбели. — Может, я соглашусь поучаствовать.

Орбели невероятно взбесила такая бесцеремонность Короткова, который без приглашения ввалился в его кабинет и начал качать свои права, да еще при Герояне и Забродове.

— С этого момента, — отчеканил Коротков, словно давал присягу в торжественной обстановке, — ты не принимаешь никаких решений в моей кампании. Ты больше не решаешь, с кем мне работать и как. Это понятно? И мне все равно, сколько ты сделаешь пожертвований!

Орбели поднялся из-за стола и, опершись руками о его крышку, сверху донизу смерил Короткова тяжелым взглядом.

— Ты мой мальчик на побегушках и будешь делать только то, что я тебе скажу.

— Ты фуфло, — грубо оборвал его Коротков. — Просто банкомат и ничего больше. И то, что ты водишься с опасными людьми, не делает тебя значимее.

— Ах ты, скотина! — лицо Орбели перекосило от ярости, и он, позабыв обо всем, бросился на Короткова, с лету нанося удар с левой.

Коротков поставил блок и ударил Орбели по печени.

Героян, молча сидя в кресле, наблюдал за спектаклем. Илларион кинулся на Короткова, стараясь его оттянуть от скорчившегося от боли Орбели. Коротков, войдя в раж, ударил того несколько раз ногой, так что Орбели упал на ковер.

— Ты делаешь большую ошибку, скотина! — прерывисто сказал Орбели.

— Моя единственная ошибка в том, что я позволил тебе считать меня мальчиком на побегушках. Пора исправить это недоразумение. Ты кусок дерьма!

— Спокойно, мужики, спокойно! — Илларион обхватил сзади Короткова и рывком оттянул его от Орбели.

Орбели, к своему стыду, не мог подняться. Саднила печень, и во рту было солоно от крови. Коротков, не постеснявшись, зарядил ему ботинком прямо по лицу.

Орбели сплюнул кровью и по-звериному посмотрел на Короткова.

— Ты труп, сучий потрох! Ты больше не президент! Даю тебе пять секунд, чтобы ты убрал свой жирный зад из моего кабинета! Толстая свинья!

Орбели судорожно открыл ящик стола и достал оттуда пистолет.

— Эй, спокойнее, спокойнее, — аккуратно осадил его Забродов. — Обойдемся без трупов.

Коротков, побледнев, попятился к двери.

— Вон! Всем вон отсюда! Убирайтесь, чертовы идиоты! Не мешайте мне говорить!

Когда Орбели остался наедине с Герояном, он устало опустился в свое кресло.

— Артур, что за базар? — непонимающе и жестко спросил Героян. — Ты говоришь, у тебя нет серьезных проблем, а тебя только что опустили как последнего человека. Ты понимаешь, что твои косяки я разгребать не буду? У тебя все выходит из-под контроля. До тебя доходит, чем все это может закончиться?

— Это… это… — Орбели тщетно пытался подыскать подходящие слова. Как назло, речевой аппарат отказался его слушаться. Во рту пересохло так, что казалось, язык вот-вот прилипнет к небу. — Это не относится…

— Ты предлагаешь мне поучаствовать в этом шапито? Вначале Ашот прилетает в Ереван, ФСБ, теперь Коротков! Что следующее на повестке дня? Ты думаешь, что я даю шансы дважды? Отвечай за свои поступки!

Орбели хотел остановить Герояна, упасть на колени и ползти за ним, как подыхающая собака за своим хозяином, но он словно врос в свое кресло и не мог пошевелить даже рукой, настолько его сковал сильнейший страх.

— Сержик… — пробормотал Орбели под нос, наблюдая, словно в замедленной съемке, как Героян поднимается из кресла и неторопливо выходит из кабинета.

Нет, он должен его остановить! Он может это сделать, пока не поздно. Упадет перед ним на колени и вымолит у него прощение, попросит дать ему еще один шанс. Героян не сможет отказать ему, ведь Орбели столько для него сделал! На подгибающихся ногах, как сомнамбула, Орбели вышел в приемную и пустым взглядом посмотрел на закрытую дверь.

— Вам плохо? — всполошилась секретарша, отметив про себя землистый цвет лица Орбели. — Я вызову врача! Подождите.

— Не надо врача, курва, — резко ответил Орбели. — Заткнись и сиди тихо.

Орбели торопливо вышел в коридор и прошел до самых лифтов, но Герояна уже там не было, и он с досадой выругался, обхватив голову руками и сжав ее так, словно она должна была разорваться от нахлынувших мыслей.

Лифты были заняты, и Орбели, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице. Ему было на все плевать, в том числе на то, что подумают о нем его сотрудники. Толкая плечом поднимавшихся навстречу людей, он несся вниз по лестнице, едва не подвернув ногу в самом конце. Так и выбежал на улицу в одном костюме и увидел только отъезжающий «мерседес» с кортежем охраны.

— Стой! Стой! — заорал Орбели.

Он замахал руками, словно был на необитаемом острове и увидел пролетавший над ним вертолет, и побежал за машиной, но вместо того, чтобы замедлиться, кортеж стремительно набрал скорость и исчез в конце улицы.

Орбели сел на бордюр тротуара и некоторое время сидел не шелохнувшись, словно превратился в бездушную статую без чувств и эмоций.

«Ну, я и влип. По самое не хочу… Черт, все кончено. Герояну надоело со мной возиться. Он скоро от меня избавится, и я даже не узнаю, когда это произойдет. Я в полной заднице. Как мне вернуть доверие с его стороны? Что я могу сделать? — Орбели задавал себе бесчисленные вопросы и ни на один из них не находил вменяемого и полностью устраивающего его ответа. Наоборот, ответы получались какими-то мутными и смахивали на бред сумасшедшего. Орбели прямо-таки чуть ли не на физическом уровне ощущал, как нити управления выскальзывают из его рук. — Пока еще не поздно, я должен изменить ситуацию. Поставить этого жирного ублюдка Короткова на место. Убрать Забродова и Борынца. Подкупить прессу. Но кто сделает всю работу, если Ашот убрался в Ереван и отсиживается там, как последняя крыса? Он предал меня и настучал обо всем Герояну, наверняка сгустив краски».

Шатаясь, как пьяный, Орбели побрел обратно в свой офис. Он не замечал удивленных взглядов своих сотрудников и рассеянно смотрел куда-то вдаль. Возможно, он предчувствовал свою скорую смерть.

Коротков был вполне доволен собой. Безусловно, он сделал ход конем и поднялся не только в своих глазах, но и заслужил уважение как Забродова, так и еще того влиятельного мужика, который приехал к Орбели. Он поставил этого выскочку на место и показал, что он, Коротков, потомственный аристократ, не позволит обращаться с собой как с последним холопом. Единственное, впечатление от выигранного противостояния смазал тот факт, что Орбели достал пистолет и Короткову пришлось выйти из кабинета. Но все равно это мелочи по сравнению с тем, как он унизил Орбели.

— Что это было? — раздраженно спросил Илларион, спускаясь вместе с Коротковым по лестнице.

— Я отстоял свою точку зрения, — пафосно сказал Коротков. — Этого зарвавшегося выскочку давно пора поставить на место.

— Вы хоть понимаете, что натворили? Вы уничтожили все расследование! Я хотел передать ему архив, но тут влетели вы и устроили скандал. Зачем это надо было делать?

Короткову жутко не понравился тон Забродова. Что он о себе думает?

— Вы любите, чтобы весь мир вертелся вокруг вас, — парировал Коротков.

— Перебежав дорогу армянам, вы приобретаете очень много перспектив. И все из них отстойные. Вы только что подписали себе смертный приговор.

— Героян видел то же самое, что и вы. С этого момента все дела я веду с ним. Теперь вы мне не нужны. Усвойте это и больше не путайтесь у меня под ногами, а то заимеете массу проблем.

— Смотрите, чтобы потом, — насмешливо заметил Забродов, — когда вам вставят пушку в рот и отвезут в какой-нибудь лесопарк, вы не прибежали плакаться. Там с вас быстро собьют всю спесь.

Коротков, не слушая, что там говорит Забродов, надел перчатки и, бодро спустившись по ступенькам, с видом человека, сделавшего в своей жизни самое важное дело, махнул рукой шоферу. Тот тут же услужливо открыл дверцу.

После последнего разговора с Коротковым Илларион окончательно понял, что на этого политикана полагаться нечего. Раньше он хоть надеялся, что Коротков не совсем прогнил и в нем еще осталось человеческое начало, но теперь Забродов убедился, что тот готов уничтожить все на свете ради своей власти.

«К сожалению, такие люди до сих пор живут и здравствуют на белом свете. И самое печальное то, что их достаточно много, и именно такие подонки наживаются на простых гражданах и отравляют им жизнь. Не хочется даже представлять, что будет с Россией, когда такой человек, как Коротков, станет президентом. Пускай мы и устраним армянскую мафию, но что делать с остальными? Не сомневаюсь, что Коротков найдет себе новых союзничков среди крупных криминальных авторитетов или олигархов и совместно с ними в течение срока своих полномочий разворует всю страну и даже не поморщится. После него хоть потоп».

Забродов решил не откладывать дело в долгий ящик и выследить Герояна. Он видел, как выскочил из здания Орбели и замахал руками, словно умалишенный. Неужели Орбели таким поведением надеется вернуть благосклонность такого матерого волка в криминальном мире, как Героян? Этим он наоборот еще больше его оттолкнет.

Забродов завел двигатель и тронулся вслед за Герояном, держась на приличной дистанции, чтобы тот ничего не заподозрил. План Иллариона заключался в том, чтобы переговорить с Герояном и предложить ему свои услуги. Не исключено, что тот поручит Забродову убрать Орбели, и тогда он сможет выцедить из Орбели много ценных сведений и признательных показаний, вполне достаточных для того, чтобы выкурить преступную армянскую диаспору из Москвы. Взамен на ценную информацию Забродов попросит у генерала Федорова освобождение от уголовной ответственности для Орбели. Все равно последний уже не жилец на белом свете.

Илларион следовал за Герояном и терпеливо повторял все его маневры. Наблюдая за тем, как тот кружил по всей Москве, Забродов понял, что Героян перестраховывается, поэтому в некоторых случаях он нарочно отставал или ехал параллельной дорогой, точно зная, что цель никуда от него не денется.

Наконец кортеж Герояна затормозил около какого-то бара. Илларион припарковался в конце улице и подождал, пока из машины выйдет Героян. Убедившись, что он идет в бар без охраны, Забродов заглушил двигатель, вышел из машины и двинулся по улице прогулочным шагом, рассматривая рекламные щиты и витрины рассеянным взглядом, будто он турист.

Поравнявшись со входом в бар, Илларион почесал затылок, словно размышлял, заходить внутрь или нет, и после нескольких секунд раздумий потянул на себя дверь.

В баре было темно и накурено. Забродов не сразу заметил Герояна. Тот приткнулся за барной стойкой, курил сигарету и неспешно пил текилу, как уставший деловой человек после окончания тяжелой рабочей недели. Забродов подсел рядом и заказал стопку финской водки. Услышав его голос, Героян вперился в Иллариона недружелюбным взглядом.

— Ты что следил за мной?

— Нет.

— Тогда как ты узнал, что я здесь?

— Секрет.

— Кто сказал, что я буду с тобой разговаривать? — ухмыльнулся Героян.

— Я подождал у офиса Орбели, увидел, в какую машину вы сели, пробил номера и попросил внести вас в список под наблюдение. Через полчаса я знал, что ваш мерс на стоянке около бара. Вот и все.

— И много у тебя таких друзей?

— Достаточно. Служба в ГРУ не прошла даром. Судя по тому, какие понты бросал перед вами Орбели, он вас очень боится. Я в курсе, что Орбели облажался с азерами. Он больше занимается своими стройками. Сегодня ему неплохо и, по-моему, заслуженно надрали задницу. После всех этих событий о каком доверии может идти речь?

— Мы не работаем с чужаками, — высокомерно посмотрел на Забродова Героян.

— Это понятно, — усмехнулся Забродов. — Но кто, по-вашему, подчищал все за Орбели?

— Ты хочешь доказать мне, что чего-то стоишь? — и Героян, слизнув с руки соль, опрокинул стопку текилы и слегка поморщившись, закусил лимоном.

— Испытайте меня и убедитесь.

— Я не хочу больше видеть его, — жестко сказал Героян и пристально посмотрел на Забродова.

— Орбели?

Героян кивнул и снова выпил.

— Все будет сделано до завтрашнего вечера. Я докажу вам, что со мной можно работать.

Илларион вышел из бара довольный. Он мастерски выиграл эту партию. Получив задание от Герояна, он с легкостью вызовет Орбели на откровенный разговор. Для этого нужно позвонить и всего-навсего сообщить, что у него имеется в наличии архив. Главное, чтобы в дело не ввязались настырные азеры…

Забродов переночевал в гостинице и следующую ночь собирался провести там же, чтобы зря не рисковать. Утром уже звонил обеспокоенный генерал Федоров и спрашивал, почему Илларион не ночевал дома. Шутками-прибаутками Забродов сперва ненарочно довел генерала до белого каления, а потом честно признался, что за ним следили, и на него было совершено покушение, поэтому он должен какое-то время отсидеться на конспиративных квартирах. Такое объяснение устроило генерала, но он, в свою очередь, потребовал, чтобы Забродов был крайне осторожным и постарался обойтись без стрельбы и трупов.

— Это уж как получится, — ответил Илларион. — Если в меня будут стрелять, мне придется отстреливаться. У некоторых руки прямо чешутся, чтобы отправить меня на тот свет. А я еще многого не сделал и не хочу умирать.

— Но ты опытный разведчик, — проворчал генерал. — Я знаю, что ты можешь справиться практически с любым человеком голыми руками.

— Разумеется, но когда в тебя швыряют в темноте обломком железной трубы или хотят пырнуть ножом, приходится действовать оперативно и жестко.

— Ладно, — вздохнул генерал. — Делай все на свое усмотрение, главное, чтобы добился нужного результата.

Получив такой карт-бланш, Забродов почувствовал себя более уверенным. Значит, генерал Федоров, пускай и не вслух, но одобрил его действия…

Забродов, как в старые добрые времена, отвлек охранника на посту взрывом петарды и проник на территорию жилого комплекса. Консьержу он предъявил удостоверение сотрудника ФСБ.

— Будет производиться задержание опасного преступника, — пояснил Илларион. — Не дергайтесь и спокойно исполняйте свои профессиональные обязанности. Тогда все обойдется.

Перепуганный консьерж кивнул. Как и любой нормальный человек, он хотел, чтобы это задержание побыстрее закончилось и действительно все обошлось.

Вначале Забродов отключил сигнализацию, после чего поработал отмычками и взломал входную дверь квартиры Орбели.

«Ну и хоромы, — поразился Илларион, войдя внутрь. Как истинный коллекционер, он сразу же обратил внимание на картины и статуэтки, стоящие на комодах и полках. — Ого, небось, покупал на лондонских аукционах и явно не за десять тысяч долларов. Тут счет идет на миллионы».

Забродов притаился в ванной. Время тянулось очень медленно, и, чтобы хоть как-то скрасить томительное ожидание, Илларион думал о том, что сделает после того, как закончится вся эта заварушка.

«Вначале я встречусь с Пигулевским. Не сомневаюсь, что он припас для меня пару интересных книг. Ну и созвонюсь с Сорокиным. Узнаю, чем он там занимается, хотя у него сейчас работы будет выше горла. Ему еще, наверно, целый год, если не больше придется разбирать то, что в Москве натворил Орбели. А если еще поручат распутывать клубок преступлений международного масштаба, связанный с армянской мафией, то он точно поселится в своем кабинете и будет с утра до ночи строчить бумаги и допрашивать обвиняемых. Пусть я рискую большим, но мое дело нехитрое, я выполнил всю работу, а дальше сами занимайтесь бюрократией и оформляйте все в соответствии с законодательством», — размышлял Илларион, чувствуя, как паршиво ноет рука.

Хорошо, что в свое время он не поленился разработать левую руку, так бы сейчас ничего не мог делать. Как прикажете стрелять из пистолета, если от боли темнеет в глазах даже при малейшем напряжении?

Услышав звук поворачиваемого ключа, Илларион напрягся и машинально сжал покрепче пистолет. Миндальничать он не будет и хорошенько припугнет Орбели, тогда пойдет совершенно другой разговор. Он перестанет дерзить и сопротивляться.

Стоя в кромешной тьме, Забродов слышал, как Орбели снял обувь, кашлянул пару разу и выматерился. Когда в ванную неуверенно скользнула полоска света, Забродов резко ударил по двери ногой и выскочил с пистолетом. Ошарашенный Орбели сидел на полу. Видно, его здорово задело дверью, и он тупо смотрел на Забродова, то и дело переводя непонимающий взгляд на пистолетное дуло.

— Лежать! Руки в стороны! Лицом в пол! — заорал Забродов, словно за одно мгновение он перенесся лет на пятнадцать назад, когда задерживали крупную криминальную группировку.

Орбели послушно распластался на дубовом паркете.

— Героян дал мне сегодня первое задание, — сказал Забродов, приставив пистолет к затылку Орбели. — Похоже, он тобой сильно недоволен. Он послал меня убить тебя. К счастью для тебя, мы играем за разные команды. Я работаю с Борынцом. У него есть к тебе пара вопросов.

— Я все отдал! У меня нет того гребаного досье!

— Не вешай мне лапшу. Борынец сможет сдать тебя азерам. Багиров будет рад такому ценному экземплярчику. На самом деле тебе очень повезло, просто ты этого еще не понимаешь. У тебя есть второй шанс. Ты готов с нами сотрудничать?

— Если Героян заказал меня, то я не жилец. Когда я заговорю, это станет лишним стимулом меня найти. Кто меня защитит? Ты что ли, иуда?

— Давай без оскорблений, а то я могу случайно нажать на курок и вышибу тебе все мозги.

— Убери свою пушку. Мне это действует на нервы.

— Где гарантия, что ты не выкинешь какой-нибудь фокус? Вдруг ты захочешь выброситься из окна или съешь какую-нибудь таблетку, когда я буду смотреть в другую сторону?

— Я не могу разговаривать в таком состоянии, — поморщился Орбели. — Мне неудобно, и у меня раскалывается башка. На кой хрен было выносить дверь?

— Ну, уж извини, такой я неделикатный. Можешь встать, только лицом ко мне, и не делай резких движений. Убивать я тебя не буду, но руку прострелить могу, чтобы ты не суетился. Ты все понял?

Орбели кивнул и неуверенно поднялся, враждебно глядя на Иллариона.

— Главное, веди себя хорошо.

Забродов, не сводя глаз с Орбели, позвонил Борынцу.

Тот не сразу ответил на вызов, а когда все-таки соизволил заговорить, то голос у него был такой сонный, словно он спал несколько суток подряд.

— Борынец, срочно приезжай в гости к Орбели.

— То есть? — не врубился тот. — Какие гости в час ночи, ты в своем уме, Забродов?

— В своем. Приезжай к Орбели домой и все увидишь. И не забудь показать свою ксиву консьержу. Он там, наверно, уже пару штанов сменил.

— Черт с тобой, Илларион, — пробормотал Борынец, — я приеду, но если это анекдот, то мы с тобой еще поговорим.

— Вот видишь, — подмигнул Забродов. — Оказывается, ты всем нужен. Не только Герояну. Следовательно, смысл жизни не потерян. Хуже, когда человек никому не нужен, тогда у него начинаются проблемы в личной жизни.

— Заткнись! — осклабился Орбели. — Мне твоя философия не нужна!

— А это ты зря, — вздохнул Илларион, усевшись на комоде. — Она тебе скоро пригодится. Откровенно говоря, ты сделал много плохих дел в этом городе и, наверно, никогда не думал, что настанет тот час, когда тебе придется за все ответить.

— Ты не Бог, чтобы читать мне нравоучения и учить меня жизни.

— Я не претендую на роль гуру, — ответил Забродов. — Я просто делаю свою работу и делаю ее профессионально.

— Работник! — фыркнул Орбели. — Да ты выглядишь старше меня лет на двадцать. Посмотри на себя в зеркало, во что ты одет! И это все, что ты заработал за свою карьеру? Смешно!

— Для тебя единственное значение имеют деньги. Меня они не особенно интересуют. И как бы это патетически ни звучало, для меня куда важнее долг перед собой и перед обществом. Я всегда отвечаю за свои слова и поступки. А ты, судя по всему, хочешь избежать этой ответственности, но у тебя ничего не выйдет. Там, — Илларион поднял вверх указательный палец, — все видят. Небесная канцелярия не дремлет. И в конечном счете за все, что ты сделал, ты будешь отвечать перед Богом.

— Тебе бы священником работать в церкви. Хочешь вышибить из меня слезу? Не получится. Лучше поговорим о земном. Скажи, сколько тебе надо денег, чтобы прекратился весь этот цирк и ты навсегда исчез с моего горизонта, забыв обо всем?

— Я же сказал тебе, дело не в деньгах.

— Естественно, — кивнул Орбели, — в их количестве. Для начала я предлагаю тебе миллион долларов наличными. Это хорошие деньги. Сразу заживешь как белый человек. А?

— Дешево же ты себя ценишь. Всего миллион долларов. Неужели твоя жизнь и свобода стоят так мало? Или все дело в том, что ты патологически жаден?

— Не ерничай. Я повышаю ставку. Три миллиона долларов — и расходимся. Забудем обо всем, что здесь происходило. Если мало, скажи сразу.

— Ты, я смотрю, все не допрешь, что не нужны мне твои деньги. Не нужны, и точка.

— Я все жду, когда ты перестанешь выделываться. Ты же играешь. Подумай своей башкой, в чем твоя выгода. Задержать меня и упрятать в тюрьму? Тебе станет от этого легче?

— Ты опасный тип, Орбели, — тихо сказал Илларион. — Преступник-рецидивист. Человеческая жизнь для тебя ничего не стоит. И мне это известно. Для тебя Бог — это деньги. И ты готов потратить всю жизнь, чтобы зарабатывать все больше и больше. Это личное дело каждого. Другой вопрос в том, какие при этом ты выбираешь методы. Ты сделал свой выбор. И он неправильный. Жизнь самого пропащего человека при любых обстоятельствах и вопреки всему, все равно стоит дороже денег. Даже такая никчемная, как твоя. Давай закончим этот бесплодный разговор и посидим молча, а то у меня может начаться нервный тик, и я случайно прострелю тебе голову.

Орбели замолчал и угрюмо посмотрел на Забродова. Илларион поежился от этого взгляда, он говорил ему больше, чем многие слова. Такой же взгляд однажды он видел в далеком Афганистане. Напротив него стоял бородатый душман с кривым кинжалом, который был готов за милую душу прирезать Иллариона.

«И где только шляется этот Борынец, — раздраженно подумал Забродов, посмотрев на часы, которые уже показывали полвторого ночи. — Совсем разленился и как пить дать забыл, что такое боевая тревога. В свое время я собирался за пять минут и выскакивал из дома как ошпаренный. Да и какие ночью пробки? Может, с бабой в кровати кувыркался?»

Борынец, к счастью, опроверг опасения Забродова и позвонил в дверь ровно в два часа ночи.

— А вот и гости. Явился, не запылился, как говорится, — сказал Илларион и скомандовал Орбели: — А теперь как хозяин посмотри в глазок и открой дверь. Не мне учить тебя восточному гостеприимству. Давай, давай, не рассиживайся! Действуй!

Орбели нехотя поднялся и пошел к двери. Забродов переменил позицию и теперь держал на мушке затылок Орбели.

— Ну, кто там? — требовательно спросил Илларион, видя, что Орбели смотрит в дверной глазок.

— Борынец, — безнадежно ответил Орбели.

— Тогда открывай. Или, может, ты предпочитаешь, чтобы деловой разговор состоялся в лесу? И как откроешь, сразу на два шага назад. Без фокусов. Мне как-то не хочется, чтобы твои мозги разлетелись по всему коридору. Да, кстати, справочная информация, которая пускай и утратила для тебя свою актуальность, но все равно заинтересует тебя постфактум. Архив находится у меня. Я забрал его у Кещяна, потом он хранился у Короткова. Я собирался тебе его отдать, но Коротков все испортил. Он вел себя как бешеный, правда?

В коридор шумно ввалился Борынец, шмыгая носом.

— На улице холодно, небось? Не шмыгай носом, это некультурно. Я дам тебе носовой платок.

— Спасибо, не надо, — отозвался Борынец. — Я уже прочистил нос на улице.

— Извини, Артур, что наследили, — развел руками Забродов, — но по-другому не получится.

Борынец нервно хихикнул и растерянно уставился на Иллариона.

— Что смотришь? — мягко пожурил его Илларион. — Расклад простой. Объясни Орбели, что он должен делать, чтобы остаться в живых.

— Артур Орбели, — патетически начал Борынец, мигом войдя в роль, — тебя приговорили. Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что тебя поручили убить Забродову? Мы дадим тебе новую жизнь.

— И что это? Домик в деревне? — мрачно ухмыльнулся Орбели. — Нет, спасибо.

— Если ты будешь молчать, я притащу Герояна в ФСБ, как собака — дичь. Выйдешь из игры живее живых.

— Вы дураки! — взорвался Орбели. — Героян никогда не перестанет меня искать! Он весь земной шар перевернет и достанет меня хоть из-под земли! Вы что, не догоняете, что у него везде связи?

— Орбели… — прервал его Борынец. — Мы…

— Подожди, — остановил его Илларион и посмотрел на Орбели. — А зачем Герояну искать мертвеца?

Орбели побледнел.

— Вы не выцедите из меня ни слова.

— Илларион, это слишком, — нервно зашептал Борынец. — Это криминал.

— Борынец, ты уже, наверно, все мозги пропил. Я не собираюсь связываться с мокрухой. Достаточно инсценировать убийство. Я покажу фотографии Герояну. Он поймет, что мне можно доверять, и я не сомневаюсь, что поручит мне какое-нибудь другое задание, а если он этого не сделает, то я проявлю инициативу и спровоцирую его на какой-нибудь ответный ход. Рано или поздно он проколется, но для этого мы должны спрятать Орбели. К тому же он понадобится нам, чтобы дать показания против Герояна. Он заговорит, чтобы отмазаться от пожизненного. Уж поверь моему опыту. Он рискнет своей жизнью, чтобы не сгнить заживо на зоне. Героян наладил схему по отмывке денег невероятного масштаба. Все подробности ты можешь узнать у Короткова.

— Что делать сейчас? — спросил Борынец, мельком посмотрев на Орбели.

— Надо взять Орбели и перевезти его в безопасное место.

— Незаконное удержание… Сколько там светит по кодексу?

— Он не вякнет. У него такой послужной список, что он будет молчать как рыба, — пообещал Забродов и, отвлекшись, сказал Орбели: — Ты поедешь с Борынцом. Он отвезет тебя в нужное место.

Коротков как следует попарился в сауне с березовыми вениками. Он любил это удовольствие и каждые выходные себя этим баловал. Разве что, он несколько выбился из привычного ритма жизни, когда проблемы наросли как снежный ком. Следуя выработанным издавна привычкам, Коротков парился не один, а с девочками. Его не останавливал даже увиденный компромат, потому что он уничтожил ту видеозапись и чувствовал себя на коне после стычки с Орбели. Он верил, что дни его главного спонсора и по совместительству врага уже сочтены, и, следовательно, он более-менее может расслабиться. Распаренный, в свежей выглаженной рубашке и новом костюме, он возвращался обратно в избирательный штаб. На вечер у него намечалась парочка интервью.

«Хорошо, что все изменилось, — довольно подумал Коротков. — Теперь Орбели не игрок, и я лишился главного конкурента. Он давно хотел мною помыкать и наверняка рассчитывал использовать меня как грязную шлюху. Он жестоко обломался и понял, кто из нас есть кто. Я на коне, а он — на параше. Осталось затушевать все, что связано с его спонсорской помощью. В прессе не должна подняться шумиха. А потом я разоблачу Орбели как главного коррупционера и расскажу, что он планировал заговор и хотел сделать меня своей марионеткой, предлагая огромные взятки, но у него ничего не получилось. Народ схавает такую байку за милую душу и даже не подавится. У моих конкурентов нет такого козыря. Это я, и только я, изобличил опасного преступника…»

Коротков, распаленный мыслью о своем всевластии, тешил себя приятными иллюзиями и равнодушно смотрел на ночную Москву, горевшую разноцветными огнями. Он уже представлял, как приносит присягу, и размышлял, что, как только заступит в должность, окончательно разберется с армянской мафией, чтобы духу ее здесь не было, а те объекты, которые возводил Орбели, заберет в городскую собственность. Пускай официально эти объекты будут собственностью города, но зарабатывать с них будет он.

Мерс резко притормозил около избирательного штаба Короткова.

— У тебя что, не все дома? — грубо заорал он на шофера. — Какой идиот так ездит? Я чуть не облевался, мудачье!

— Из… изви… — шофер даже начал заикаться от страха.

— Ну тебя к черту, — отозвался Коротков и вышел из машины, хлопнув дверцей.

Он неторопливо поднялся по ступенькам, в холле едва заметно кивнул охраннику и поднялся на лифте на седьмой этаж, где и располагался его избирательный штаб. Уже в коридоре к нему подлетела девушка-секретарь.

— Владимир…

— Позже, позже, — прикрикнул Коротков. — Не видишь что ли, я только что приехал и даже не успел зайти к себе в кабинет. Что за манеры?

Секретарша сконфуженно замолчала, боясь сказать что лишнее, чтобы не разгневать Короткова. Последний достаточно умело загонял своих подопечных в страх и обращался с ними, как помещик с крепостными в своей вотчине, разве что исключая телесные наказания. Эта секретарша прежде, чем устроиться к нему на службу, прошла тест на профпригодность. Но предпочтения у Короткова, как и у любого политика, очень быстро менялись, поэтому она ему уже надоела и была не в фаворе. Вместо нее он в последнее время предпочитал услуги элитных проституток, которых менял с завидной регулярностью. Коротков пускал спонсорские деньги Орбели и на эти дела.

Зайдя в кабинет, Коротков закрыл жалюзи и расположился в кожаном кресле, чувствуя, что лень на чем-то сосредотачиваться и что ему очень хочется спать. Подперев пухлую щеку рукой, он уже едва не заснул, как его встревожил стук в дверь.

— Кто это там еще приперся? — грозно рявкнул Коротков, чувствуя, что его нервы уже не выдержат.

Больше всего он не любил наглых посетителей, которые ломились прямо в двери, минуя секретаршу.

— К вам Сержик Сорекович Героян, — боязливо сказала секретарша.

Тут уже Коротков занервничал вовсю.

— Пускай проходит! Чего ты его держишь? — прикрикнул Коротков на нее.

Она юркнула за дверь, и на пороге появился Героян, как всегда в итальянском деловом костюме и с дорогими часами на запястье.

Коротков выскочил из-за стола и с улыбкой во весь рот услужливо и энергично потряс руку посетителя.

— Прошу вас, садитесь, Сержик Сорекович. Извините, что заставил вас ждать, — любезно улыбался Коротков.

«Что ему нужно? — тревожно думал он. — Неужели он хочет меня шантажировать вместо Орбели? Что это за жизнь такая собачья? Только от старой проблемы избавился, как сразу же появляется новая. Так и скончаться недолго. До выборов осталось каких-то два месяца, а у меня сплошные проблемы».

— Орбели покончил с собой, — глухо сказал Героян.

— Как? — тупо уставясь на Герояна, растерянно переспросил Коротков, словно не верил, что такое могло случиться.

— Застрелился. Не выдержал напряжения. Пусть земля ему будет пухом.

— Верные слова говорите, — Коротков машинально опустился в кресло. — А мы с ним так конфликтовали…

— Не переживайте, — криво улыбнулся Героян. — Теперь это не имеет никакого значения. В загробном мире свои ценности…

— Может, вы хотите чего-нибудь выпить? — очнулся Коротков. — Такой дорогой гость…

— Давайте обойдемся без церемоний. Я человек деловой и люблю конструктивные разговоры. Пускай весь этот церемониал останется журналистам, а мы серьезно поговорим.

— Что верно, то верно, — согласился Коротков.

— Я давно слежу за вашей карьерой, — сказал Героян. Коротков почувствовал себя неуютно. У Герояна взгляд — как у бывшего снайпера, который по привычке смотрит на лоб, а не в глаза. — Я не собираюсь контролировать каждый ваш шаг. У меня есть более глобальные вопросы. Будете сами решать, как вести свою предвыборную кампанию. Кого привлекать, куда тратить деньги. Главное, не проиграйте. Вот и все мои требования.

— Будьте уверены, я не проиграю.

— Отлично. Союз овощеводов и фермеров официально объявит о поддержке вашей кандидатуры. Им нужно место, где хранятся деньги. Мы не особенно доверяем банкам. У меня есть одно предложение, одинаково полезное для обоих. Но об этом мы поговорим позже, чтобы обсудить все конкретно.

— Я постараюсь оправдать все ваши надежды. Вы останетесь довольны нашим сотрудничеством, господин Героян.

— К сожалению, мне пора. — Героян, поправив лацканы пиджака, поднялся и встал из-за стола.

Коротков услужливо открыл дверь перед гостем и крепко пожал ему руку. После того, как Героян ушел, он судорожно метнулся к шкафу, достал оттуда бутылку «боржоми» и сделал пару-тройку жадных глотков. Его всего трясло.

«Никакое это не самоубийство! Убийство Орбели заказал Героян! — И тут Короткова осенило. — Черт! Меня видели поссорившимся с Орбели. Я на крючке у Забродова. Стоит ему только захотеть, и он раздует из мухи слона. Это может стоить мне президентского поста. Или Героян блефует? Он мог сговориться с Орбели, отправить того куда-нибудь подальше и прийти ко мне, чтобы запугать и сделать меня своей марионеткой».

Желая проверить свои предположения, трясущимися как в лихорадке руками Коротков включил ноутбук. Он ввел в поисковой строке всего два слова «убийство Орбели», щелкнул кнопкой, и браузер тут же запестрел кричащими ссылками, вдобавок ко всему показал две фотографии, где Орбели, весь залитый кровью, уткнулся лицом в стол».

Коротков стиснул зубы, выключил ноутбук и бессильно откинулся на спинку кресла. В голове было до ужаса пусто. В сознании застряла всего лишь одна мысль: «Это кранты». Теперь Коротков действительно не знал, что ему делать, и его прекрасное настроение незаметно улетучилось. Он неподвижно сидел за столом, обхватив голову руками, и тупо смотрел в окно. Больше всего он боялся, что из-за Забродова его политической карьере может прийти конец. А этот больной на голову борец за мировую справедливость готов пойти на все что угодно. И кто знает, как далеко он способен зайти. Еще хуже звучал безответный вопрос: «Кто остановит Забродова?»

Илларион сидел в том же баре, где он в прошлый раз встретился с Герояном. Тот должен был появиться с минуты на минуту, и Забродов, как ни старался себя успокоить, все-таки нервничал. За свою службу в ГРУ он, конечно, навидался всякого и попадал в переделки и похлеще. Тем не менее, происходившее сейчас напоминало ему психологический триллер, в котором главные герои запутались, кто они такие и зачем что-то делают.

Забродова успокаивал только тот факт, что Борынец ночью благополучно вывез Орбели из Москвы на спецобъект ФСБ. Там при помощи доморощенных специалистов организовали самоубийство Орбели, не пожалев кетчупа и грима. Все было сделано по высшему разряду, так что и комар носа не подточит. Уже утром Илларион получил фотографии по электронной почте. Хорошо, что у него имелся фотопринтер. Все-таки такие фотографии как-то не хочется распечатывать в фотоателье.

Забродов медленно пил свежевыжатый сок. Все-таки за рулем, иначе он бы с радостью выпил сто грамм чего-нибудь покрепче, чтобы ощутить долгожданное расслабление.

Героян появился словно призрак, незаметно подсев рядом. Илларион перевел на него взгляд.

— Плохие новости. Ваш коллега Орбели раскинул мозгами. Похоже, суицид. Сейчас об этом трещат все газеты. Его тело нашли в машине.

— Почему ты так уверен, что это суицид? Могла быть инсценировка.

— Потому что пуля, найденная в голове, была выпущена из пистолета, который он держал в руке. Наличие алкоголя в крови подтвердило догадку. Никакого расследования не будет. Я раздобыл фотографии. Можете полюбоваться.

Забродов сунул Герояну конверт. Тот неохотно открыл его, достал снимки и мельком их изучил. Отложив фотографии в сторону, он поинтересовался:

— И какое отношение это имеет к нашей встрече? Ты ведь не выполнил свою работу.

— В вашей организации сейчас большая брешь. Может, и я теперь где-нибудь пригожусь… По большому счету, вам повезло, что Орбели отправился на тот свет.

— И в чем же? — иронично полюбопытствовал Героян.

— Он не смог подружиться с азерами. Я их тоже недолюбливаю, но им принадлежит сорок процентов рынка наркотиков.

— Наша работа с ними не дала никаких результатов, — возразил Героян. — Они не хотят сотрудничать. Два раза убивали наших людей и забирали товар.

— Орбели совершенно не разбирался в специфике наркобизнеса. Я могу организовать встречу с азерами и сделать им предложение, от которого они не смогут отказаться.

— Какой мой интерес?

— Станете эксклюзивным поставщиком. Предложите товар по цене ниже оптовой. Год или два — и у тебя монополия.

— Я не буду встречаться с этой мразью, — поморщившись, ответил Героян.

— Это понятно. Но ничего личного, это бизнес, как говорится. Я могу представлять ваши интересы на встрече.

Героян хлебнул виски. На его лбу пролегла глубокая складка. Судя по всему, он крепко задумался.

— Мне нужен крупный гарантийный депозит в знак доброй воли.

— Это не вопрос.

— Миллион долларов. Если азеры не найдут этих денег, никакого товара не будет.

— Я понял.

— Для начала твоя такса — две штуки с килограмма. Хорошо себя зарекомендуешь — получишь все пять.

Забродов кивнул.

— Больше мне не звони. Как договоришься о стрелке, подъедешь к гостинице «Националь». Там будет припаркован серый «БМВ» с небольшой царапиной на правом крыле. Сядешь в машину, и мой человек отвезет тебя куда надо.

— Все ясно…

Илларион вышел из бара первым. Он не хотел там засиживаться. Идя по улице к припаркованной машине, Забродов вспомнил разговор с Борынцом, который состоялся еще до встречи с Герояном…

— Героян меня проверяет.

— Тебе нужно втереться к нему в доверие, — заметил Борынец, — чтобы получить доступ к внутренним операциям мафии. Они отмывают деньги, делают «зеркальные» векселя, торгуют наркотиками и оружием в международном масштабе. Мы должны их взять!

— Я смотрю, ты уже вошел во вкус, — усмехнулся Забродов. — Хочешь, чтобы тебя представили к званию «Герой России» посмертно?

— Типун тебе на язык! — сердито воскликнул Борынец. — Я просто хочу покончить с этим, и все.

— Не волнуйся, пока Орбели под охраной, он не сможет воспользоваться твоим досье…

Сев за руль, Забродов позвонил Багирову. Тот не отвечал на звонки.

«Ладно, — подумал Илларион. — Поедем прямо к ним в осиное гнездо. Вряд ли они обрадуются моему появлению, но мне ничего не остается, как спровоцировать их на сделку. Одним выстрелом я сразу убью двух зайцев. Азеры — торговцы в крови, наверняка соблазнятся дармовыми бабками, не исключено, что захотят отомстить армянам и приедут целой бригадой, чтобы отобрать товар».

Забродов выехал на перекресток и повернул по направлению к ресторану «Агдам», где обычно тусовался Эдисон Багиров со своими ближайшими сподвижниками. Илларион знал, что если Багирова нет, но сделка выгодная, то с ним свяжутся и передадут его волю заочно. Заодно Забродов обеспечит себе отличное алиби и докажет, что ему конфликтовать с ними нет никакого резона…

Он зашел в «Агдам» с бьющимся сердцем. Все-таки риск слишком высок, и Забродов отлично понимал, что играет в русскую рулетку. Если он ошибается и азерам придется не по душе его наглость, то вряд ли он выйдет из ресторана живым. Там его пристрелят или зарежут ножами, потом порубят на куски, разложат по черным пластиковым пакетам и вывезут в багажнике в лес. От такой картины Забродову стало не по себе, захотелось повернуться и уйти, но он переборол паническое настроение и зашел в ресторан. Ноздри защекотал аппетитный запах бараньего шашлыка. В ресторане стоял едва слышный гул. Илларион чувствовал себя здесь чужаком, тем не менее, он подошел к официанту.

— Мне нужно поговорить с Эдисоном.

— Я таких не знаю, — ответил официант и отошел от Забродова, словно от прокаженного.

— Мужик, постой. Кого ищешь? — из-за стола поднялся тот самый горбоносый, только теперь нос у него был заклеен пластырем.

— Ничего личного. Мне нужен Багиров. Деловой базар.

— Его здесь нет.

— Где он? Мне срочно.

— В отъезде.

— Черт! — выругался Забродов. — Кто у вас старший? С кем я могу поговорить?

— Пойдем в подсобку.

Иллариону не нравилось такое гостеприимство, особенно со стороны горбоносого, который наверняка хотел свести с ним счеты.

— Пусть выйдет старший. Не хотите, не надо. Загоню товар кому-нибудь другому. Цена все равно бросовая.

— Стой, — нехотя сказал горбоносый. — Сейчас…

Через пять минут вышел небритый азербайджанец в черных джинсах и дорогой дубленке с пушистым воротником. Забродов сразу узнал Казбека.

«Если Казбек в Москве, значит, Багиров точно куда-то смылся», — подумал Илларион.

Казбек среди азербайджанских авторитетов занимал второе место после Эдисона Багирова, обладал серьезными связями в Баку, но выхода на московские группировки не имел, фактически заменял Багирова, когда того не было в Москве, и решал все текущие вопросы.

— У меня есть две минуты, — высокомерно заявил он, чувствуя себя хозяином положения.

— Есть белый порошок отличного качества. Предлагают по цене ниже оптовой.

— Кто продавец?

— Героян.

— Чертовы армяне! — выругался Казбек. — Они всюду вставят свой член. Багиров сказал, что никакой торговли с ними не будет.

— Бизнес и вражда — это разные вещи, — хладнокровно заметил Забродов. — Глупо отказываться срубить пять лимонов баксов. Там крупная партия.

— Я должен обсудить это с Эдисоном, — наконец выдавил из себя Казбек.

Илларион заметил, как у него загорелись глаза.

— Передай ему, что я на него не в обиде. Пусть то, что случилось, останется в прошлом.

Вернувшись, Казбек, кивнул.

— Идет. Какие условия?

— Нужен гарантийный депозит. Лимон баксов.

Казбек хрипло расхохотался.

— У них очко не лопнет от таких денег?

— Без депозита сделка не состоится, — спокойно ответил Илларион. — Если такие условия вам не подходят, мы найдем других партнеров, для которых деньги имеют значение. Со стороны армян приезжают все главные. Такое же требование к вашим.

— Я буду вместо Эдисона. Это идет?

— Нормально…

Напоследок Забродова угостили бараньим шашлыком и, показав на шампур, намекнули, что если он начнет вилять задом, то из него приготовят точно такой же шашлык. Иллариону было не привыкать к таким угрозам, и поэтому он ничуть не испугался. Он знал, что опасаться следует тех людей, которые не угрожают, а просто приводят свои угрозы в исполнение без каких-либо предупреждений.

Насвистывая, он подъехал к «Националю» и пересел в серый «лэндровер», как и договаривались. Водитель не задавал никаких вопросов. Забродов, сидя на заднем сиденье, курил сигарету и держался по-боевому. Он внимательно смотрел, куда его везут.

Шофер долго петлял по улицам, наверняка, намереваясь запутать Забродова, после чего выехал на кольцевую и через каких-то двадцать минут остановился перед воротами с постовым.

Тот подошел к машине, и водитель показал ему пропуск. Тогда ворота открыли, и машина въехала во двор, окруженный высокой, в два человеческих роста, оградой. На этой территории размещался огромный ангар.

Во дворе штабелями лежали какие-то доски, валялась ржавая арматура, бетонные плиты, кое-где поросшие травой, и все выглядело так, словно в этом заброшенном хозяйстве давненько не наводили порядок.

Илларион вышел из машины и, зажав в углу рта сигарету, подошел к двери ангара, где его обыскали охранники с автоматами и забрали пистолет.

— Под вашу ответственность, — усмехнулся Забродов, сделал еще пару затяжек, после чего притоптал окурок ботинком.

В ангаре было сыро. Героян сидел вдали за столом в окружении контейнеров. Обстановка была крайне простой, словно стол сюда привезли только вчера и организовали здесь временный офис.

— Я договорился о стрелке. Будут все азерские авторитеты.

— Это хорошая возможность, чтобы устранить всех конкурентов, — сказал Героян.

— Думаю, что поглощение произойдет спокойнее. Прибыль будет большой. Орбели просто дурак. Он мог бы легко решить этот вопрос, если бы меньше думал о своей выгоде.

— Он был обычный коммерсант.

— У вас будет несколько человек для прикрытия?

— Вся моя команда — бывшие профессиональные военные, — ухмыльнулся Героян. — Такие как они не ошибаются.

Забродов, обсудив с Герояном все детали сделки, намеревался уехать, чтобы встретиться в городе с генералом Федоровым или на худой конец с Сорокиным, чтобы в назначенное время в этот ангар прибыла группа зачистки. Он прекрасно осознавал, что Героян опасный противник, и легкомысленное отношение к нему может обернуться провалом всей операции.

— Останешься здесь, — приказал Героян, увидев, что Илларион собрался уходить.

— Мне нужно в город…

— Что ты там забыл? Откуда я знаю, может, ты сдашь меня ментам? Проведем сделку, тогда тебя отвезут в город.

В подтверждение серьезности намерений Герояна, в ангаре показалось двое угрюмых охранников.

— Возьмите у него мобильный телефон и следите за каждым его движением. Вы отвечаете за него башкой… Извини за неудобства, Забродов, но такие у нас порядки.

Иллариону не оставалось ничего иного, как подчиниться. Он понимал, что выигрывает та собака, которая не сверху, а снизу, и что в таких ситуациях лучший способ борьбы — это смирение. Конечно, ему было несколько неуютно. Все-таки сидеть безоружным и под охраной, да и неизвестно что с ним случится, если сделка сорвется. Он понимал, что сейчас его жизнью и судьбой распоряжается Героян. Но такова была цена за возможность выиграть, и поэтому Забродов добровольно выложил из кармана мобильный телефон.

— После того, как получишь депозит за товар, привезешь мне деньги.

И Героян оставил Забродова в обществе двух охранников. Илларион коротал время, сидя за столом. Охранники контролировали его на безопасной дистанции.

— У вас есть что-нибудь почитать? — спросил Забродов. — Так же свихнуться можно. Стрелка в девять часов, а мне тут сидеть и сидеть.

— Не нервничай, сиди и жди.

В девять азербайджанцы привезли гарантийный депозит. Как и свойственно им, они попытались повыпендриваться. Казбек заявил:

— Сделки не будет. Я хочу встретиться с Герояном.

— Выгляните в окно — и вы увидите свое будущее, — просто сказал Илларион.

По темному двору скользил свет прожекторов, и двор был оцеплен армянами, вооруженными «АК-47», а по углам двора были сделаны пулеметные гнезда.

— Как только они услышат выстрелы, — пояснил Забродов, — из вас сделают фарш. Живыми отсюда вы точно не выйдете. Так что выбирай, Казбек, свою судьбу…

— Вот деньги, — Забродов приехал к Герояну прямо в «Метрополь» и поставил на журнальный столик в гостиничном люксе спортивную сумку невзрачного вида.

Героян в халате, с сигарой во рту открыл сумку. Убедившись, что там деньги, он поднял взгляд на Забродова.

— Ты много достиг в сжатые сроки. Можешь считать, что ты принят.

— Орбели не понимал, что я не очередной тупоголовый боец, поэтому он проиграл.

Героян плеснул Забродову в бокал коньяка, и они вдвоем выпили. Иллариона уже тошнило от этой бандитской атмосферы. Больше всего он мечтал вернуться домой и зажить спокойной жизнью, не вспоминая события последних недель.

— В ногах правды нет. Присаживайся, — улыбнулся Героян.

Забродов едва не утонул на мягких подушках дивана.

«Бандитская роскошь, — раздраженно подумал он. — Почему я все не могу избавиться от чувства, что я соучастник всего этого и тоже виноват? Хотя от вины никуда не уйдешь. Ничего не попишешь, вне зависимости от того, виноват я или нет, чувство вины есть всегда. Экзистенциальная данность… Я должен успеть предупредить генерала Федорова, чтобы накрыть этого гада с его наркотой».

— Сроки поставки нужно изменить. О прибытии груза через осведомителей узнали менты. Завтра через город проследует президентский кортеж, можно как раз в это время перевезти груз, на два дня раньше, чем думают менты.

— Груз уже в Москве, — ответил Героян, снова наливая Забродову коньяк. — Он на таможенном складе под видом консервов с тунцом… Я только не врубаюсь, зачем им мое присутствие?

— Азерам? Они хотят встречи лицом к лицу. На кону много денег. Это вопрос уважения.

— Ты отвечаешь за свой базар?

— Всегда. Иначе бы я здесь не сидел. Когда забивать стрелку?

— Завтра в обед. В том ангаре за городом, где ты сегодня был…

Когда Илларион вышел из «Метрополя», он почувствовал себя так, словно освободился из тюрьмы. Ничего, кроме неприязни, Героян у него не вызывал. Да и Коротков с Орбели тоже.

«Правильно говорят, что подонки всегда найдут между собой общий язык, — подумал Илларион, нырнув в метро. — Когда все закончится, поеду к приятелю на дачу в Подмосковье».

Заходя в свой подъезд, Илларион услышал, как его кто-то окликнул. Голос показался уставшему Забродову чужим, и поэтому он быстро прыгнул за машину, выхватив пистолет. Он знал, что таким методом пользуются киллеры, окликая свою жертву, чтобы та обернулась.

— Не будь идиотом! — раздраженно воскликнул Коротков.

Только тогда Забродов вышел из-за машины и спрятал пистолет.

— Чего тебе надо? — сухо спросил Илларион.

Коротков был крайне возбужденным, словно только что употребил наркотики. Он приблизился к Иллариону в пальто нараспашку. Во дворе тихо работал двигатель «лексуса», около которого стояли невозмутимые охранники.

— Я начал интересоваться обстоятельствами самоубийства Орбели… И знаешь, что я выяснил? Он жив и околачивается сейчас в Подмосковье.

«Борынец! — мелькнула догадка у Забродова. — Разве в его интересах было меня кинуть? Коротков не мог его шантажировать, потому что досье Борынца у меня… Или тот решил с ним объединиться в обмен на обещания светлого будущего?»

— Откуда я знаю? В этом мире все возможно.

— Что он тебе говорил? — властно сказал Коротков, дыша на Иллариона запахом перегара. Он был сильно пьян.

— Иди и проспись, — посоветовал Илларион. — С утра выпей огуречного рассола или прими на грудь сто грамм. Гарантированно полегчает.

— Нет! Я пойду к Герояну и скажу, что Орбели жив и дает показания! Я уничтожу это дело, пока ты не выбросил меня за борт!

— Коротков, кажется, у тебя уже развилась паранойя. Ты боишься сесть в тюрьму. Боишься, что общественность узнает, что твоя предвыборная кампания финансировалась на грязные деньги. Ты боишься всего. Даже себя. В таком состоянии ты потопишь себя сам.

— Забродов, ты чудовище! — заорал Коротков. — Все это дерьмо из-за тебя! И ты мне ответишь!

Он неуклюже замахнулся на Иллариона, тот увернулся, и Коротков, не удержав равновесия, повалился на землю.

— Запомни: если будешь вставлять мне палки в колеса, я найду на тебя управу, — резюмировал Забродов.

И он, не оборачиваясь, зашел в свой подъезд. Внимательно осмотрев дверные замки, Илларион убедился, что следов взлома нет, следовательно, за время его отсутствия в квартире никто не хозяйничал. Перестраховавшись, он осмотрел комнаты с пистолетом, но там никого не было. Илларион умиротворенно вздохнул, снял куртку и первым же делом открыл холодильник.

«Надо что-то перекусить. Поесть как нормальный человек», — подумал Илларион, достав из холодильника два куриных яйца и увесистый кусок сала. — А то все перебиваюсь какими-то бутербродами».

Он налил подсолнечного масла в сковородку, разбил туда два яйца и собрался нарезать сало тонкими ломтиками, как трижды раздался короткий звонок в дверь.

— Кого опять нелегкая принесла! — проворчал Забродов и, не сдержавшись, выругался: — Никакой личной жизни! Прямо как телезвезда.

Прежде чем открыть дверь, он взял в руки пистолет и грозно рявкнул:

— Кто?

— Борынец.

Илларион посмотрел в глазок и, убедившись, что Борынец один, открыл дверь.

— Нельзя было позвонить заранее? У меня сейчас из-за тебя яичница сгорит. Заваливай давай, не топчись на пороге!

Илларион, быстро метнувшись на кухню, убавил огонь и позвал Борынца.

— Жрать будешь?

— Не откажусь, — шмыгнул носом Борынец. — Я только приехал на электричке в Москву. У машины, зараза, сел аккумулятор. Я ее там и оставил.

— Понятно, — ответил Забродов, ловко нарезая сало, при одном виде которого у него уже текли слюнки. — Я как раз хотел с тобой поговорить. Буквально полчаса назад я разговаривал во дворе с Коротковым. Я не знаю, откуда, но он узнал, что Орбели жив и здоров. Что ты на это скажешь? Откуда утечка?

— Я… не знаю… — взгляд Борынца заметался по кухне.

— Ты успокойся и подумай. Мне уже надоели эти шпионские игры.

— Ты меня подозреваешь? — вскочил Борынец, чуть не опрокинув табуретку.

— Да сядь ты, — устало сказал Забродов. — На гвоздь что ли сел? Короткову могли и свои настучать. Хорошо подумай, кто мог знать, куда и зачем ты везешь Орбели?

Борынец напряженно замолчал.

— Постой… постой… Со мной было еще три человека.

— Значит, кто-то из них человек Короткова. Будь осторожен и свои планы держи при себе. Завтра в обед за городом намечается крупная стрелка. Будет наркота. Как ты понимаешь, я хочу взять Герояна с поличным.

— Их интересы — инфраструктура, транспорт и безопасность. Так они смогут отмывать половину ВВП России. Это я про армян.

— Да, кстати, давно хотел кое-что тебе отдать, — Илларион вышел из кухни и вернулся обратно с тонкой папкой, которую бросил на стол перед Борынцом.

— Что это?

— Твои страхи и прошлое, — спокойно сказал Забродов.

— Значит, все это время мое досье лежало у тебя?

— Естественно. Я должен был убедиться, что тебе можно доверять.

Забродов придвинул табурет к столу и сел, с любопытством разглядывая одухотворенное лицо Борынца. Было заметно, что у последнего свалился камень с души.

— Радоваться будешь потом, а пока надо додушить эту гидру. Переговори с шефом. Чтобы взять Герояна, нужна группа захвата. Думаю, даже две, потому что там будет весь цвет азербайджанской мафии. Эти ребята могут посопротивляться.

— Я все сделаю, — пообещал Борынец. — Организую еще и наружку. Слушай, Илларион, у меня к тебе единственная просьба.

— Ах да! — очнулся Забродов. — Совсем заболтался, а обещал тебя накормить.

— Да нет! — засмеялся Борынец. — Другое. Я хочу спалить у тебя документы. Мало ли, может, меня кто-нибудь ждет у подъезда.

— Ах, это! Всегда, пожалуйста!

И Забродов весело рассмеялся, словно услышал от Борынца интересный анекдот. Такой ход событий Иллариону определенно нравился.

Забродов подготовился основательно. Стрелка с азерами должна была завершить его работу, и он хотел все сделать на мажорной ноте. Операция предстояла крайне рискованная. Забродов надел под рубашку бронежилет и взял с собой пистолет. Перед тем как выходить из квартиры, перекрестился несколько раз и посидел на дорожку.

«Пора с этим кончать, — решительно подумал Илларион. — Или все, или ничего».

К ангару он добирался своим ходом, зная, что за ним ведется наблюдение ФСБ. Это его успокаивало. Все-таки какая-то защита гарантирована…

У въезда на охраняемую территорию, где располагался ангар, Забродов махнул рукой охраннику:

— Свои! Пропускай!

Ворота, местами изъеденные ржавчиной, открылись. Илларион заехал на «бьюике» во двор. Обстановка ничуть не изменилась вопреки опасениям Забродова, что армяне за ночь превратят двор в дзоты и окопы.

Азербайджанцы во главе с Казбеком уже ждали в ангаре.

— У армян свое расписание? — поинтересовался Казбек, заметив Забродова.

Тот, мельком скользнув взглядом, определил, что азербайджанцев человек тридцать, и все вооружены до зубов.

— Где лаве? — спросил Забродов.

— Может, тебе не надо совать нос не в свои дела? — насмешливо парировал Казбек.

— Сколько бойцов… Армяне подумают, что вы им не доверяете.

— Они поймут нашу меру предосторожности.

Вскоре показались и армяне. В ангар разом зашли пятнадцать человек, небрежно забросив автоматы на плечи. Глядя на них, Забродов мысленно выругался. Герояна не было. Подойдя к азербайджанцам и Забродову, армяне бросили на стол чемодан.

— Товар, — коротко пояснил низенький армянин в дубленке.

— Сейчас посмотрим, — сказал Казбек, смерив его презрительным взглядом.

Едва он открыл чемодан с кокаином, как тут же в ангар влетели люди в камуфляже.

— Всем на пол! Лежать! Лежать, суки!

Илларион послушно лег на землю, зная, что эти ребята долго разбираться не будут и поколотят как следует, если откажешься подчиниться.

— Что за подстава? — заорал Казбек. — Ментовская крыса! Урою, мразь!

Ангар мигом наполнился людьми в масках. На запястьях азербайджанцев и армян защелкнулись наручники.

Илларион, слыша возмущенные голоса и громкую ругань, лежал, не поднимая головы.

— Забродов, подъем, — скомандовал голос Борынца.

Илларион инстинктивно подчинился и поднялся. На него по-звериному смотрели проходившие мимо бандиты. Их, грубо подталкивая в спины, выводили во двор и сажали в бронированные машины.

Борынец и сам был в камуфляже и снял маску только после того, как из ангара вывели последнего бандита.

— Неплохие результаты! — сказал он, показывая на чемоданы с деньгами и кокаином и на разбросанное на полу оружие. — Но главная цель не достигнута.

— Он подставил меня! Какой смысл ловить пескарей, если щука уже ушла?

— Не все потеряно. По данным наружки Героян находится в другом месте, и оно мне известно. Так что поехали, поучаствуешь в задержании…

— Как будем брать? Я предлагаю на живца, — лихорадочно сказал Забродов.

— В смысле? — не понял Борынец.

— Ну, то есть на меня! Я покажу ему чемодан с деньгами, мы начнем разговаривать, и в этот момент вы влетите в помещение!

— Идея! — заключил Борынец.

Свою машину, чтобы не светиться, Илларион поручил отогнать к своему дому. Сам же он сидел на заднем сиденье джипа «шевроле». Две машины заехали на территорию какой-то промышленной зоны и остановились.

— Дальше пешком.

Два человека остались в машинах. Остальные агенты ФСБ короткими перебежками, прячась за сваленными грудой деревянными подгнившими ящиками, постепенно окружили помещение старого склада с облупившейся краской.

Забродов уверенно открыл дверь и зашел в полутемное помещение, освещаемое слабым желтым светом. Лампочки болтались на длинных проводах.

— Кто? — рыкнул на него армянин, появившийся из мрака, и наставил на Иллариона автомат.

— К Герояну.

— Его здесь нет…

— Не свисти, я знаю, что есть. Я привез деньги.

Бандит, посмотрев на чемодан, нехотя согласился.

— Ладно, пойдем.

Он вел Забродова перед собой, как на расстрел между каких-то ящиков с консервированными маслинами, помидорами и огурцами.

Героян сидел за столом. Метким взглядом Илларион приметил охранников по периметру помещения. Двое расхаживали по балкону. Один стоял у черного входа. И двое рядом со столом.

— Отстойные новости, — сказал Забродов. — Азеры постреляли ребят, но я успел забрать деньги.

Илларион подошел к столу и открыл чемодан, полный банкнот.

— Как тебе удалось скрыться? — недоверчиво уставился на него Героян.

— Очень просто, — ответил Забродов и, не доведя фразу до конца, бросился как коршун на Герояна, мгновенно выхватив у того пистолет. Одной рукой он схватил Герояна за горло, а второй придавил дуло к его виску.

— Стойте где стоите, падлы, иначе я прострелю ему голову!

Илларион кожей чувствовал, что со всех сторон на него ощерились стволы.

— Парень, ты играешь с огнем. Отпусти меня…

— Закрой пасть! — рявкнул Илларион.

В помещение хлынул свет. Дощатая дверь резко отлетела в сторону, и затрещали автоматные очереди. Кто-то кинул ослепляющую гранату.

Забродов рухнул вместе с Герояном на пол, прижимая того к земле.

— Лежи, сука!

Он даже не почувствовал, что его ранили, только с удивлением обнаружил, что его правая ладонь залита кровью.

Через две минуты все было кончено. Армяне сложили оружие, а Забродов, находясь в полушоковом состоянии, цепко держал Герояна.

— Мы не можем арестовать этого говнюка без наркотиков. Где они? — спросил Борынец.

Забродов и не заметил, откуда тот появился.

— Наркота в консервах.

Кто-то тут же кинул Борынцу консерву. Он, поймав ее, вспорол крышку ножом.

— А ведь точно, — ухмыльнулся Борынец, подсунув банку с белым рассыпчатым порошком прямо под нос Герояну. — До конца жизни хватит… Отпусти его, Илларион, а то задушишь. Ты ранен.

— Пустяки, — сказал Забродов, чувствуя, как него нахлынула непреодолимая слабость.

Дальше все было как во сне. Герояна куда-то увели, а его к машине под руку вел Борынец и все что-то рассказывал и рассказывал, но Илларион его не слышал и смотрел на небо, где из-за туч, наконец-то, выползло по-весеннему яркое солнце…

— Вот и закончились твои приключения, Забродов, — тепло сказал генерал Федоров, под мерным шагом которого поскрипывали половицы паркета.

— Товарищ генерал… — сказал Илларион, пытаясь приподняться с кровати.

Он лежал у себя в комнате. Окно было задернуто шторами.

— Лежи, лежи, — остановил его генерал. — Я знаю, что ты можешь, но не надо. Врачи говорят, что тебе нужен полный покой. У тебя нервное переутомление. Мавр сделал свое дело, мавр может уходит.

— Какой дали ход делу? — слабым голосом спросил Илларион.

— Международный скандал, — иронично усмехнулся генерал, глядя куда-то вдаль. — Борынца повысили. Он теперь подполковник. А Короткову не стать теперь президентом. Героян, чтобы скостить срок, дал против него показания и представил все документы, по которым финансировали Короткова. Целая сеть… Ой, что это я, — обескураженно остановил себя генерал Федоров. — Потом обсудим. Лучше давай поговорим о другом.

— О чем же говорить, как не об этом?

Забродов ощущал слабость во всем теле, и у него было такое чувство, что жизнь высосала из него все силы.

— Ничего, Илларион, ты сделал большое дело. Сейчас оклемаешься, потом отправим тебя на отдых. Исчезнешь из Москвы на полгода, пока тут вся пена уляжется. Ты, Забродов, одним махом уничтожил две группировки… Да… и вот что еще, совсем забыл! Тебе Пигулевский кое-что передал.

Генерал Федоров ушел, закрыв за собой дверь. Илларион, скользнув взглядом по стулу, увидел пластиковый пакет, в котором лежало что-то увесистое. Он запустил туда руку и нащупал твердую обложку книги. И на душе сразу стало светло и празднично. Забродов задумчиво закурил и взялся за чтение…