Дорогому Шуре Ширвиндту с непреходящей нежностью и для укрепляющейся дружбы.

(Неразборчиво)

Шура, милый! Какое счастье, что столько лет прошло, а мы еще не «окосорожили», что еще что-то можем чувствовать, во что-то верить и работать во имя нашего проклятого и любимого дела. Дай бог не потерять это и сохранить среди цинизма и общего, и нашего собственного что-то святое.

Это было почти полвека назад. Как видите, мне подарили в один день две одинаковые книги с надписями клинописью, которые я расшифровывал при помощи многих специалистов. Мы ломали голову – до конца не разобрали, но все-таки пробились к смыслу. Почему такая клинопись? Потому что книги Евтушенко мне подарил, естественно, в состоянии крайнего опьянения. Даря вторую, забыл, что дарил первую. А так как я ни первую, ни вторую тогда не читал, в силу такого же состояния, то обнаружил это спустя десятилетия.

Дело в том, что у нас с Женечкой дни рождения с гандикапом в один день. И когда он жил в нашем доме на Котельнической набережной, это был опыт совместного дня рождения. Женькин день рождения начинали отмечать в 11 вечера 18 июля, а уже в первом часу ночи плавно переходили к моему празднику. Собирались у меня на балконе. Женька жил в центральной башне, а я живу чуть в стороне, но с огромным балконом, выходящим на набережную (мы всегда проводили там все застолья). И вот в разгар веселья Женька куда-то пропал, но вдруг появился на балконе этажом выше с мегафоном в руке. И, крича в этот мегафон, стал меня поздравлять. Через несколько минут на набережной, под балконом, собрались прохожие, привлеченные речью Евтушенко с ленинскими жестами в мою честь.

Наши детство и юность проходили совсем рядом. Наши мамы – редакторши филармонии – сидели в одной комнате, стол в стол. Это было до войны. А после войны нас с Женей связала настоящая дружба. Мы, молодые актеры, завидовали ему белой завистью. Когда я работал в Театре имени Ленинского комсомола, мы после спектакля собирали по 5 рублей и бежали в ресторан Дома актера, чтобы успеть до закрытия посидеть по средствам, заказав сто грамм водки и капусту. В это время на пороге появлялся Женька в своем обычном цветастом наряде и с невесть где раздобытым ящиком шампанского. Вокруг него тут же образовывалась стая молодых актрис, а мы, глядя на эту картину, сидели в стороне с капустой во рту. Однако ненависти он не возбуждал. Это была скорее светлая мечта-зависть.

В 1969 году Эльдар Рязанов задумал снимать фильм «Сирано де Бержерак». Построили декорацию, пошили костюмы. Меня без пробы (Элик всегда без проб давал мне эпизодические роли) взяли играть графа де Гиша. И все это только для того, чтобы Женька сыграл Сирано. Я был тогда молодым и красивым опытным фехтовальщиком (и даже вел в театральном училище сцендвижение) и потому в свободное от театра время в огромном кабинете «Мосфильма» репетировал с Евтушенко шпажную сцену «И попаду в конце посылки». Уже была назначена дата съемки и одобрена смета, но, поскольку Женя в 1968 году послал телеграмму Брежневу относительно событий в Чехословакии, Рязанову сказали: «Забудьте о Евтушенко». Разрешали снимать даже Высоцкого, но только не Евтушенко. Рязанов проявил свое обычное мужество и отказался. И «Сирано де Бержерак» накрылся вместе с моим де Гишем, костюмами, фехтованием и прочим.

Женька был оригинален во всем – и в стихах, и в поступках, и, конечно, в одежде. Его яркие наряды – это не пижонство, не фрондерство, а состояние души. Он умудрялся так одеваться еще в ту эпоху, когда не было и в помине Зайцева, Юдашкина, а Пьера Кардена знал лишь Эренбург. Менялся только цвет и орнамент, а раз и навсегда выбранный стиль оставался с ним до конца жизни.

Яркий последователь внешнего евтушенковского дизайна – Ромочка Виктюк. Когда нам вручали Международную премию Станиславского за наш вклад во что-то или в чего-то, то он в гостинице «Балчуг» в начале ноября появился в огромной, наверное, енотовой шубе. А под ней оказался камзол с галунами. Когда Виктюк ставил в Театре сатиры спектакль «Реквием по Радамесу» с Ольгой Аросевой, Еленой Образцовой и Верой Васильевой, он иногда звонил мне перед репетицией, говорил, что ему нужно посоветоваться, и просил, чтобы я ждал его в кабинете и не забыл прилично одеться.

Дорогой Шура!

В день твоего рождения я дарю тебе мою книгу – «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» – безо всякой уверенности, что ты ее когда-нибудь прочтешь. Профессия художественного руководителя вырабатывает глубокую ненависть к печатному слову и процессу чтения как таковому. Может быть, ты полистаешь этот томик и полюбуешься картинками… К счастью, в твоей семье есть подлинно интеллигентный человек – Тата. Она прочтет! Я же желаю тебе всего самого превосходного в этот радостный для нашей Родины день.

Замечательным друзьям Шуре и Тате с глубокой симпатией and любовью.

Любимым и старинным друзьям Таточке и Шурику – с нежностью и непреодолимым влечением.

Обнимаю, целую и т. д.

Дорогому давнему другу Шуре в день его рождения, а вернее – для замечательной его жены Татуси, которая, в отличие от мужа (и от меня), прекрасно знает кириллицу.

Где бы я чего ни вспоминал, печатно-публично или интимно, все чаще приходится употреблять «ныне покойный»: «ныне покойный Рязанов», «ныне покойный Державин». Мой сын Миша мне это инкриминирует и всякий раз, когда слышит или читает исходящее от меня «ныне покойный», тут же звонит своей маме с просьбой меня угомонить. Апофеозом его возмущения был случай, когда он услышал мой рассказ о ремонте, где я произнес сакраментальное «ныне покойный сантехник». Но что делать, если сантехник действительно ныне покойный? Я даже помню, как его звали, – Женя. Он был очень умелым сантехником, но, несмотря на это, он ныне покойный. Мама моего сына, которая при всякой возможности поддерживает здоровую критику в мой адрес, сама некоторое время назад, вспоминая о какой-то нашей соседке, произнесла: «…потом она недавно умерла» – чем компенсировала мое пристрастие к словосочетанию «ныне покойный».

Элик Рязанов при всей титанической трудоспособности всегда ошибался в приоритете своих талантов. Великий режиссер и сценарист, он почему-то считал, что писательство – это все-таки его основное. Накропал массу книг. Еще больше, чем накропал, подарил мне с автографами. Совершенно не стеснялся своей многотомной прозы, но почему-то всегда стеснялся своих прелестных стихов. Приносил он, например, композитору Андрею Петрову стихи для очередного фильма. Андрей, заикаясь, спрашивал: «Чь-чь-чь-и?» Элик называл Ахматову, Ахмадулину, Левитанского или Самойлова. Андрей читал, и, если говорил: «За-за-за-мечательно», Элик смущаясь признавался: «Вообще-то это мои».

В нашей стране были и есть очень немногие фигуры, создававшие оптимизм и дававшие надежду на завтра в самые разные времена: Дунаевский, Гайдай, Рязанов, Горин, Шварц, Жванецкий… Фильм «Ирония судьбы, или С легким паром!» опережает по популярности в новогоднюю ночь салат оливье. И продолжается это десятилетиями. Недавно в телепередаче Андрея Малахова, где я был якобы героем, Филипп Киркоров вынес на руках Барбару Брыльску и сказал: «Мог ли я представить, восьмилетним пацаном смотря премьеру самого любимого фильма времен Советского Союза, что спустя почти 45 лет вынесу любимую актрису на руках как главный подарок в юбилей любимого артиста!» – и положил Брыльску рядом со мной.

От участия в «Иронии судьбы» помимо всенародной славы я еще имею не использованную по глупости привилегию – бесплатную перевозку самого себя.*

* Сертификат

«Почетный пассажир Аэрофлота»

Данный сертификат выдан г-ну Ширвиндту Александру Анатольевичу.

Владелец имеет право на пожизненный бесплатный перелет первым классом на рейс авиакомпании «Аэрофлот – российские международные авиалинии» Москва – Санкт-Петербург – Москва 31 декабря каждого года.

Генеральный директор ОАО «Аэрофлот»

В.М. ОкуловДомашний архив

До сих пор иногда призывают запретить показ «Иронии судьбы» – с таким азартом и ожесточением, как будто фильм был снят вчера. Так, митрополит Рязанский Марк в канун 2019 года набросился на фильм.*

* Каков смысл, какова идея этого фильма? Собрались друзья-приятели, крепко напились, и произошло новогоднее чудо – главный герой нашел свою настоящую любовь. Это обретение новой любви построено на предательстве – на предательстве своей невесты. Но самое главное: христианство, Церковь призывают людей к труду, к постоянной работе над собой… А здесь совсем другая картина: для того, чтобы случилось чудо, не нужен труд, можно просто встретиться, посидеть, напиться – и чудо произойдет само собой. Эта идея, безусловно, является идеей вредной…

Митрополит Рязанский и Михайловский Марк.Видеообращение «Слово архипастыря: новогоднее чудо или ирония судьбы?» // Сайт Рязанской епархии. 31.12.2018.

Несмотря на это справедливое ожесточение, народ каждое 31 декабря с нетерпением ждет, когда герой Андрюши Мягкова снимет штаны на диване героини Барбары Брыльской и тем самым дико зашокирует митрополита Рязанского. Полностью разделяю его негодование. Единственное, чем могу оправдать перед митрополитом Рязанским рязановскую вольность, – это тем, что герой Мягкова снимает все-таки штаны, а не трусы. И в противовес этому стриптизу Ипполит принимает душ в пальто и меховой шапке.

Элик Рязанов, ближайший, любимый друг, все время присутствовал в моей творческой судьбе. И не только в кинематографе. Так, он, к примеру, посоветовал мне сыграть в спектакле по пьесе Жана Ануя «Орнифль, или Сквозной ветерок». Он сказал: «Для тебя это проще простого – не надо перевоплощаться, запудрись и играй». Видимо, я тоже у него ассоциировался со сквозным ветерком, при котором нет ежесекундного погружения в смысл. Я запудрился и играл «Орнифль», не побоюсь этого слова, с успехом 17 лет.

Александру Анатольевичу Ширвиндту и его семейству на память о Дезике.

Всегда очень приятно поврать на тему «Я и великие». Особенно, когда трудно проверить. И особенно, когда великие якобы были близки. Очень хочется иногда не врать, но не получается. Я имею в виду беседы с великими о мироздании, смысле бытия и свершениях в творчестве. Поэтому все-таки честнее брать какой-то эпизод, пусть даже незначительный, который ярче осветит эпоху, личность и взаимоотношения. Великий поэт, сейчас стало уже абсолютно ясно, что это так, Давид Самойлов – с изысканным вкусом, решительный и смелый (это не одно и то же) – сегодня ассоциируется с каким-то воздушно-поэтическим побережным Пярну, шутливо-ироничной стихотворной перепалкой с коллегами и Михаилом Козаковым. А я, в силу низменности своего существования, в эти высоты забираться не могу и просто вспоминаю, как в подмосковной Опалихе на полностью заросшем бурьяном участке, в одной половине покосившейся старой дачи жила семья Гали и Дезика Самойловых – весело, нище, пьяно и дружелюбно. В один из визитов к Дезику во мне возникла корысть. Дело в том, что в конце 1960-х, как, впрочем, и в их начале, попытки приобретения транспортного средства выливались в многолетнюю проблему. Где-то, по-моему, в 1967 году, я был вынужден продать «Победу» по случаю, ибо другого случая продать это отдаленно напоминающее автомобиль приспособление не предвиделось, и остался без колес. Тем самым я лишил всю московскую актерскую богему возможности когда-нибудь до чего-нибудь доехать. И вот в этот безлошадный период я однажды сидел у Дезика в Опалихе, попивая кориандровую настойку. Для сведения нынешних – был такой самый дешевый в мире напиток, стоивший, если мне не изменяет память, 2 рубля 50 копеек пол-литра, в синих бутылках, запечатанных сургучом. Один вид этого продукта уже приводил в дрожь, не говоря уже о результате потребления. Тем не менее это было самое желанное алкогольное приобретение. В перерыве между рюмками мы с Дезиком вышли в сад отдышаться и, прогуливаясь по участку, неожиданно наткнулись на лежавшую в углу у забора голубую «Волгу» без колес, с опущенными стеклами. Машина принадлежала Дезику. Я не помню, хотя, наверное, он рассказал, откуда у совершенно нищего полуопального поэта взялась на участке автомашина и как долго она там прирастала к земле.

Дорогим моим Наташе и Шуре, которых я так нежно и горячо люблю, что описывать это чувство словами – глупо! Чем чаще будем видеться, тем убедительнее это постараюсь доказать!

Дорогим моим Тате и Шуре – создателям самых уютных и теплых домов по всей России – с благодарностью и любовью.

Дорогим моим Таточке и Шуре (и в их лице всему многочисленному семейству) от их верного старого друга, собутыльника, автора-рыболова и пр., пр. – с нежностью и благодарностью за тепло и радость общения.

Мы прячемся за цинизм, скепсис, иронию, а Гриша был совершенно открытым и ранимым. От него исходили большой уют, доброта, некоторая огромность. Это сейчас мы формулируем. Тогда мы не формулировали, мы жили, пили, гудели, гуляли, огорчались и радовались.

Сидим как-то в 70-ти километрах от Костромы в палатке на каком-то болоте. Холодно, у меня сопли, клева практически никакого. Вдруг к болоту прорывается «газик», из него выходит мужик в гэдээровском костюме и галстуке, но в сапогах. Он оказывается вторым секретарем костромского обкома партии и поклонником Горина – дома есть все Гришины книги. Прослышал, что мы здесь, и просит выступить в Костроме. Мы говорим: «Ну что вы, у нас с собой даже приличной одежды нет». Он продолжает уговаривать, мы отказываемся. Потом я говорю: «Мы тут мерзнем, я весь в соплях, если вам удастся что-то достать…» А тогда был сухой закон. Он намек понял, через пару дней приезжает с четырьмя бутылками водки. В то время добыть их было чуть ли не подсудным делом. И мы в благодарность ему, отколупав кое-как чешую от джинсов и вымыв морду, сели в «газик» и поехали. Дом культуры был набит битком. Он вышел уже в другом гэдээровском костюме и другом галстуке, а мы – все в тех же соплях и рыбе. Он волнуется: «Я вас представлю». Когда уже дали на сцену свет, он отводит меня в сторону и говорит: «Александр Анатольевич, ради бога, простите. Я сейчас буду объявлять вас обоих. А это правда, что у Горина отчество Израилевич?» Я подтверждаю. Он спрашивает: «А если я так прямо на публике скажу, он не обидится?»

О таких друзьях, как Гриша, хочется все время вспоминать. Для того чтобы вспоминать, надо помнить. Поскольку с этим большие сложности, приходится обращаться к людям, которые помнят все и, самое страшное, ничего не забывают. Поэтому – к Наталии Николаевне. Она хорошо помнит, как на их институт (ЦНИИЭП, Институт имени Мезенцева), где работали, наверное, около тысячи человек, выделили три машины. На них претендовали чуть ли не все сотрудники института, потому что в те времена, купив машину, тут же продать ее можно было в два раза дороже. Так называемый треугольник – директор, парторг и профорг – часами обсуждал, как распределить автомобили, и решил один из них, «Волгу», распределить Наталии Николаевне, поскольку надеялся на то, что она не сразу ее перепродаст. Эта «Волга» при ближайшем рассмотрении оказалась фургоном. Не буду вдаваться в подробности той автомобильной интриги, скажу только, что «Волгу»-фургон я попросил заменить на нормальную – к удивлению сотрудников магазина, для которых фургон, в отличие от нормальной «Волги», был в сто раз дефицитнее, так как предполагал перевозку на нем мандаринов с юга. И мы взяли обычную «Волгу». После этого Гриша Горин написал Наталии Николаевне стих:

«О Таточка, двигатель вечный семьи,Прими в этот день поздравленья мои.Всех в доме накормит, напоит,Собак отведет на балкон,Коня на скаку остановит,Заменит на “Волгу” фургон.Как самый счастливый билет в лотерее,Так русская женщина в доме еврея».

Позже благодаря Грише появилась машина уже у самой Наталии Николаевны. Заняв у него деньги, поскольку его пьесы шли по всей стране и он был состоятельнее нас, мы купили машину. Я сказал Грише: «Не волнуйся, я сейчас продам свою старую машину и верну тебе долг». На что он ответил: «Не надо, не продавай. Для тебя я в состоянии подождать. Вашей семье пора иметь две машины».

Гриша жил на Тверской. В начале 1990-х в его доме чуть ли не впервые в Москве открыли ночной бар. Это был центр бандитизма. В полночь там начинала греметь музыка. Гриша спускался и, стоя у входа с «качками», кричал: «Я вас снесу!» «Качки» в недоумении смотрели на шепелявого крепкого дядьку. А он продолжал орать на эту мафию, которая тогда практически руководила страной. Иногда он брал с собой соседку, первую метрополитеншу страны, которой было лет 120. Она выходила с орденом Ленина и в комсомольской косынке 1920-х годов. Так они стояли вместе, как рабочий и колхозница. И победили!

Гриша был человеком очень стыдливым, ему было стыдно за все. За кого-то, за что-то, за то, что происходит, за то, что друг не туда влез, не туда поперся, не то вякнул. Гриша был младше нас, но постепенно, с годами, стал таким ребе. Сейчас уже понимаешь, что он был человеком, философски мыслящим. Все наши передряги, фонтаны актерско-режиссерско-богемных эмоций он всегда умел приглушать. Говорил: «Тихо, тихо, разберемся…» Он стал мудрецом. Очевидно, он им и был, но мы этого не понимали. А потом поняли. Он оказался мудрее всех нас. Но при этой мудрости в нем был большой детский наив.

Пьесу «Счастливцев – Несчастливцев» Гриша писал к юбилею Миши Державина. Никак не могли найти режиссера. Гриша дожал Петю Фоменко, он начал репетировать. Репетиции проходили в Доме актера, потому что в Театре сатиры не разрешали – пьеса не понравилась Валентину Николаевичу Плучеку. Потом Петя заболел, и Гриша со мной и Державиным два месяца окучивал Сережу Арцибашева. Обычно авторы отдают пьесу – и делайте что хотите. Гриша ездил к нему, переписывал что-то. Это тот случай, уже забытый, когда автор работает с театром.

Салтыков-Щедрин, Гоголь, Булгаков, Зощенко, Володин, Рощин, Горин и еще несколько замечательных сатириков, к несчастью, ушли от нас. Будем ждать свидания.

Дорогому моему Дяде Шуре, Большущему Актеру Ширвиндту – с Неизменной Любовью!

Как-то Аркаша Арканов пришел ко мне и сказал: «Толя Лысенко хочет рискнуть послать нас с тобой в Америку – проехаться по знаменитым эмигрантам». Анатолий Лысенко – создатель очень много разного на очень многих каналах нашего телевидения, да и самих каналов тоже, и вообще он человек мудрый и всегда немножко передовой. Мы поехали. Нашелся эмигрант-продюсер, нам дали оператора и звукооператора. И мы – по тем временам это было совершенно нереально – пообщались с Иосифом Бродским, Михаилом Барышниковым, Эрнстом Неизвестным, Вилли Токаревым, Михаилом Шемякиным… Эти люди реагировали на нас по-разному. Те, с кем мы были знакомы до их отъезда, думали, что либо мы провокаторы, либо сошли с ума. С Бродским мы были знакомы шапочно. Мы долго сидели в ресторане «Самовар». Иосиф пил, внимательно слушал, был настороженно-доброжелателен и за пару часов нашего общения, по-моему, не сказал ни одного слова. В этом походе мы наконец добрались до Шемякина, который потряс меня своей радушной беспринципностью. Он ничего не подозревал и ничего не скрывал. Он просто общался и показывал. Более того, пригласил в свое поместье с огромным парком, где через каждый гектар стояла какая-нибудь его статуя, детально показал свой ангар-мастерскую, необыкновенно трогательно вспоминал о Володе Высоцком. Это вообще редкое свойство самовлюбленных людей, когда дружишь с кем-то выдающимся и не используешь дружбу как элемент биографической рекламы, не тенденциозно, якобы горько, выкраиваешь эпизоды негатива ушедшего друга, а совершенно бескорыстно восхищаешься его мощью и подкрепляешь это огромным количеством вещественных и изобразительных доказательств. Так, Шемякин показал нам все – начиная с совместных альбомов и заканчивая гитарой Высоцкого. Кстати, когда мы с Аркановым вернулись и отдали материал Лысенко, оказалось, что изображение очень хорошее, а звук – абсолютный брак. Эфир это немое кино, конечно, не увидело. А концов мы не нашли.

Шуретате – с неизменной любовью.

Тате с поцелуйчиками.

Всю жизнь я мечтал научиться обращаться со звукотехникой. Когда вокруг меня существовали Аркаша Арканов и Андрюша Миронов, фанаты способов звукопроизведений, вся появляющаяся аппаратура была всегда у них, как бы трудно она ни доставалась, а у меня стоял какой-нибудь «Аккорд». Когда-то мне Миронов, Захаров и Горин подарили первый магнитофон рижского производства – маленькую фигню с двумя колоночками. На магнитофоне было наклеено Sony, на одном динамике – Grundig, на другом Philips. Чтобы я получил фирменную вещь.

При этом у меня до сих пор страшная тяга к старинным пластинкам. Кстати, мода возвращается: винил – последний крик. Потому что звук, исходящий от винила, ни с какими флешками не сравним. Я нашел на даче целую стопку дореволюционных граммофонных пластинок, но их нельзя было крутить ни на каких «грюндиках». Тащить граммофон с блошиного рынка мне в голову не приходило. Тогда, услышав мои стенания, Булат Шалвович с Ольгой привезли мне подарок – огромную радиолу. У этой послевоенной радиолы как раз были нужные иголки для моих пластинок. Чтобы техника не разбилась, они везли ее в стеганом одеяле. Наверное, они полагали, что, получив подарок и растрогавшись, я верну одеяло. Но я взял и радиолу, и одеяло. Они из интеллигентности промолчали. Чем растрогали меня еще больше. А через некоторое время я перестал быть растроганным, потому что случайно выяснил, что, во-первых, эту радиолу они уже собирались выбросить на помойку, поскольку Булат по ней слушал «Голос Америки» и «Радио Свобода», а в период дарения эти радиостанции уже можно было слушать по «Маяку», а во-вторых, в одеяле в сарае на даче окотилась соседская кошка, и оно тоже готовилось к выбросу. Тут-то я его и вернул.

Когда-то было понятие «вдовствующая императрица» – императоры уходили, а вдовы оставались. Сейчас такими «вдовствующими императрицами» являются вдовы великих людей. Они трогательно и темпераментно цепляются за возможность продления значимости и незабвения ушедших гениев. Как билась за сохранение киноклуба «Эльдар» вдова Рязанова Эмма. Как тихо, интеллигентно и необыкновенно мужественно ведет себя Вера Таривердиева. Как занимается фондом Георгия Гараняна Нелли Закирова. Олечка Арцимович-Окуджава недавно в ужасе и панике позвонила мне и сообщила, что очередной вечер памяти Булата в Концертном зале имени Чайковского, вероятно, будет последним. На вопрос «Почему?» – я получил развернутый и исчерпывающий ответ: «Да потому». О Танечке Правдиной-Гердт я вообще не могу говорить походя, но и не упомянуть ее в этом контексте невозможно. Основная задача их деятельности – увековечить память в видимости (памятники и доски), а важнее – в душах и умах следующих поколений. Зачем? А зачем вообще все?

Тата и Шура, дорогие!

Все, здесь изложенное, вам известно, ведь столько лет

мы свои… Я душой от вас завишу.

Радости и покоя вам и всем, кто рядом!

Однажды мы приехали к Гердтам на дачу, и Танечка спросила Наталию Николаевну, почему она такая уставшая. Та ответила, что устала, поскольку после работы еще вешала дома занавески и прибивала на кухне полку. Таня поинтересовалась, почему этого не сделал я. Не успел я оправдаться, как Наталия Николаевна сказала: «Понимаешь, какая история: у меня муж для красоты». Я нашелся и сказал: «А у тебя, Танька, муж для мебели». Это, конечно, хамство, потому что Зяма не только мастерил мебель, начиная с дачной и заканчивая туристической в лесу или на озере, он был еще ярчайший артист, музыкант, поэт и сатирик. А я, помимо того что обладал увядающей красотой, также чистил карбюраторы всех отечественных марок автомобилей, латал текущие радиаторы горчицей и замазывал эпоксидкой с хозяйственным мылом пробитые советским бездорожьем бензобаки.

Уважаемому Александру Ширвиндту в знак признательности за добрый совет сыну при выборе театрального училища.

Эта благодарственная надпись мамы Хазанова – не умозрительная. В начале 1960-х в Театральном училище имени Щукина я прослушивал абитуриентов на консультации. Поступавший Генка метался по аудитории, жонглировал, бросался к инструменту, пел куплеты и читал какой-то монолог, почему-то женский, не помню, то ли Катерины из «Грозы», то ли Марии Стюарт. Когда он успокоился, я подозвал его и сказал: «В советском театре для тебя ролей не предвидится. Я тебя отправлю по назначению». И Геннадий поступил в училище циркового и эстрадного искусства.

Во время Генкиного мини-шоу его мама стояла за дверью аудитории и, как только наступила подозрительная тишина, тут же просунула голову в проем двери и спросила: «Ну как?» О том как, я уже рассказал, а то, что мама буквально за ручку вводила Гену в профессию, – это факт.

А вообще Геннадий Викторович совершил редкий на моей памяти поступок: на гребне своей эстрадной славы он нашел в себе мужество вернуться к тому, от чего я его в 1960-е годы отговорил, и перебраться в драматические артисты. Я помню премьеру его моноспектакля «Масенькие трагедии, или Исповедь у шлагбаума без антракта». Притихшая аудитория сначала с удивлением, а затем в основной массе с открытым возмущением слушала серьезные грустно-философские монологи Городинского, правда, в экстравагантной постановке Романа Виктюка. Потом повсеместно начались крики: «Куда ты полез? Ты что, хочешь себя погубить? Забудь раз и навсегда. Занимайся своим делом». Он не испугался и полез дальше. Сыграл на сцене МХАТа, в «Ленкоме», играет в Театре имени Вахтангова и несколько названий у Леонида Трушкина в Театре Антона Чехова.

Александру Анатольевичу

+ Наташеньке с благодарностью за Илюшку!

Учителю, наставнику, товарищу, пароходу и человеку —

дорогому Саше от постаревшего автора.

Выдающемуся артисту, педагогу и Ширвиндту с низким неуверенно-русским поклоном!

Саше с любовью. Неразделенной.

Илюша пробился из подвала в Кишиневе к вершинам славы, и, если бы не пара случаев, он до этих вершин так и не добрался бы. Помню, как к Театральному училищу имени Щукина подъехал мотоцикл, кажется, «Урал» с коляской. В ней сидела совершенная помесь червя с макарониной – Илюша, а за рулем мотоцикла находился огромный крепкий мужик с оттопыренными ушами – его папа. У него на руках были краги. Таких краг я не видел ни в мультипликации, ни в гонках. Мотоцикл с двумя Кляверами приехал из Кишинева. Представляю, сколько они пробивались к Щукинскому училищу. И этот выползок, сидевший в коляске, мечтал стать артистом. С Илюшкой повторилась почти на 100 процентов моя история с Хазановым. Увидев это испуганное двухметровое чудище, я даже не пустил его на порог родного училища. Я сразу отправил Илюшу в эстрадно-цирковое, узнав, что он не только мечтает говорить, шутить и петь, но и прекрасно играет на аккордеоне. С этого аккордеона и началась его эстрадная судьба. Более того, с этим аккордеоном на животе он выпускался из училища, читая аркановский монолог в моей педагогике и режиссуре.

Генка Хазанов, с которым они учились, все время был на полкорпуса впереди и, с одной стороны, предметом дикой зависти, а с другой – стимулом для творческого роста. Илюшка все время ныл: «Сделайте со мной что-нибудь скорее, потому что Генка уже…»

Илюша мечтал о драматической сцене. Когда в Театре сатиры возникла необходимость найти партнера для Ольги Аросевой в спектакле «Идеальное убийство», я подумал об Илюше. Уговорить на что-нибудь Аросеву мог только Боженька и я. Уговорил я. Тем более что она тоже преподавала в училище циркового и эстрадного искусства и Илюшку знала. Он страшно боялся Аросеву. Она на сцене в основном не играла, а следила за Илюшей, тем не менее получился очень милый и трогательный дуэт.

Илюшка стал прекрасным артистом, пройдя все тернии поисков и мучений. Кроме этого, он стал Олейниковым, взяв псевдонимом фамилию своей верной и вечной жены Ирины.

Национальный парадокс в том, что в дуэте Олейников и Стоянов – один с еврейскими, другой с болгарскими корнями, а русский парубок-певец Денис остался Клявером. В этом мужество, сентиментальность и верность отцовским корням.

Более искренних воспоминаний о партнере, чем в случае с Юрой Стояновым, я, честно говоря, не знаю. Прошло уже много времени со дня ухода Илюши, а Юрка повсеместно и довольно часто с болью вспоминает о своей творческой и человеческой потере. И что примечательно, «Городок» так и не возродился с другим участником, несмотря на многочисленные предложения и просьбы зрителей и телевизионного начальства.

Дорогой Шура!

Дарю тебе эту книгу с пожеланием моего Дон Кихота:

Гена Хазанов устроил в Театре эстрады вечер памяти Гриши Горина. В зале был цвет интеллигенции. Как говорила в таких случаях сидевшая у нас в театре на проходной одна образованная дама: «Александр Анатольевич, сегодня собралась вся аэлита». На сцене пели, вспоминали Гришу. Вышел Владимир Зельдин, который играл во многих спектаклях по пьесам Горина, и спел песенку «Старый клоун». А ему было уже под 100 лет. И вот он поет: «Старый клоун, старый клоун…» И в какой-то момент вскрикивает «А!» – и хватается за сердце. Все в зале вскакивают с мест. И Зельдин, остановившись, сурово кричит в зал: «Что вы вскочили? Это я играю!» И продолжил «погибать» старым клоуном.

Гена Хазанов вспоминал недавно другую историю.*

* 90-летие со дня рождения Аросевой в Театре сатиры. Она умерла за два года до того. Я зашел в гримерку и увидел Александра Анатольевича с натянутым как струна Владимиром Михайловичем Зельдиным, который отметил за несколько месяцев до этого столетие и, пережив перелом шейки бедра, уже вернулся на сцену. Александр Анатольевич смотрит на него и говорит: «Володя, ты будешь “Старого клоуна” петь?» Он: «Да». Ширвиндт: «Ты там в конце пируэт делаешь». Он: «Да». Ширвиндт: «Ты лучше у нас не падай».

Геннадий Хазанов в программе «Сегодня вечером» // Первый канал. 14.12.2019.

Сколько сменилось начальников армии, а Зельдин как был генералиссимусом, так и оставался. Долгожители всегда связаны с горами, хорошими винами и зурнами. А Владимир Михайлович жил среди московской срани, сто лет дыша бог знает чем и слушая бог знает что. Это подвиг.

Уважаемый Александр Анатольевич!

Примите наше сердечное поздравление с премьерой!

Очевидно, Мария Владимировна и Александр Семенович поздравляли меня с премьерой спектакля «Маленькие комедии большого дома», который мы с Андреем Мироновым поставили в конце 1973 года. Миронова и Менакер – это не только родители Андрея, но и удивительный театр двух актеров.

Огромное количество дуэтов, состоящих из людей, которые вынуждены в силу узаконенности отношений, или привязанности, или влюбленности, или профессии сосуществовать, не стали многолетними. Если говорить о нашем жанре, то состоявшиеся дуэты были редким явлением. Это прежде всего, конечно, Мария Миронова и Александр Менакер. Тут никуда не денешься, это пример, во-первых, мужа и жены, а во-вторых, совершенно уникальной растворимости одного в другом – как человеческой, так и творческой: растворимости Менакера в Мироновой. Это был многолетний театр.

Я вспоминаю конферансные дуэты Льва Мирова и Евсея Дарского, потом Мирова и Марка Новицкого. Конферансье – профессия, которая канула в вечность. Сейчас конферансье заменили ведущими, хотя это неправильно, потому что ведущие были и в наше время, но ведущие – это только объявлялы. А конферансье – комментаторы, юмористы, архитекторы концерта, умеющие разговаривать со зрительным залом. Этого способа пребывания на сцене больше нет. Хотя я, например, по слухам, неплохой конферансье.

Дуэты на моей памяти: Роман Карцев и Виктор Ильченко, Вадим Тонков и Борис Владимиров (Вероника Маврикиевна и Авдотья Никитична), Юрий Тимошенко и Ефим Березин (Тарапунька и Штепсель). Это самобытные мини-театры с яркой индивидуальностью. Популярность этих дуэтных театров была огромна. Популярность и любовь так называемого народа. Популярность и любовь (как и публика и народ) – понятия разные. В первом случае важна узнаваемость. В этом плане самое трагическое положение было у Тонкова и Владимирова, поскольку они использовали маски и в «чистом» виде их никто не узнавал. Поэтому, когда, например, Вадик ехал за рулем и его останавливали, а рядом сидел Боря, то, пока к ним приближался гаишник, они быстро напяливали на себя шляпку и платок и высовывались в окна. Гаишник отдавал честь, и они ехали дальше. На случай, если надеть шляпку и платок времени не было, у каждого в кармане лежали фотографии в образах, которые они и предъявляли гаишнику вместо прав.

Мария Владимировна была не только актрисой, но и радушной хозяйкой. В квартире стоял 25-литровый жбан с черноплодной рябиной и еще какой-то ягодой, залитыми чистейшей водкой. К ней приходили известные артисты эстрады типа Рины Зеленой, Смирнова-Сокольского, Муравского, и она говорила: «Ну а сейчас…» – и в маленькие серебряные рюмочки наливала эту настойку. Когда Мария Владимировна с Александром Семеновичем уезжали на гастроли, мы с Андрюшей большой компанией врывались в их квартиру и выпивали все это под плавленый сырок. Затем доливали в жбан воды. Потом, после гастролей, приходила очередная элита, и Мария Владимировна говорила: «Ну а сейчас…» – и они пили эту воду.

Опыт по варварскому разжижению фирменных напитков у меня уже был. В 1959 году Театр имени Ленинского комсомола поехал на гастроли в Саратов. Первачей – Леонида Маркова, Аркадия Вовси – поселили в гостиницу, а всякую шпану вроде меня расселили по частным квартирам. Заранее в Саратов приехал главный администратор. Он на жаре бегал по городу и расклеивал объявления с просьбой поселить молодые таланты. А гастроли тогда были месячные. И вот он нашел тихого старичка, у которого незадолго до этого умерла жена. Ему было одиноко и тоскливо, и он взял троих из нас к себе. Он жил в маленькой хрущевкообразной квартирке с планировкой «штаны». Мы в ней поселились, и он нас подкармливал. Вся квартира – подоконники, антресоли и даже пол – была заставлена баночками и бутылочками с настойками, сделанными еще его женой. Он угощал нас по чуть-чуть. А ночью мы отпивали из каждой бутылочки и наливали туда воду. Мы проболтались об этих настойках Леониду Маркову, моему другу и великому артисту, – с глазами женонавистника и глубоко пьющему. Денег тогда не было ни у кого, даже у знаменитых артистов. Он сказал: «Сейчас же ведите меня в гости». Хозяин квартиры как имеющий отношение к театру, естественно, весь гастрольный репертуар смотрел. Он расставил на столе перед Марковым все настойки. Леня пригубливал и говорил: «Боже, какая прелесть!» Наконец, пригубив очередную, он удивленно спросил: «А это что?» Хозяин ответил: «Это настойка, приготовленная по любимому рецепту моей ныне покойной жены: пол-литра водки, один лавровый лист, четыре морошки, три горошка перца…» Леня сказал: «Подождите, я запишу». Тот принес ему бумагу и ручку. Леня стал записывать: «…четыре морошки, три горошка перца…» Хозяин продолжает: «И все это на две недели ставится…» «Нереально», – прервал его Леня и отложил бумагу.

Спасибо за то, что вы есть.

Тата + Шура = любовь автора этой книженции.

Кирилл Ласкари – воплощение полусостоявшегося таланта. Во всех проявлениях – творческих и житейских – он всегда был остроумнее, изобретательнее, парадоксальнее всей нашей банды. Острил быстрее. Был обаятельнее, тоньше – в прямом и переносном смысле, так как по основной профессии был балетным. Необыкновенно трогательно, одновременно пиететно и чуть-чуть напускно-снисходительно относился к младшему брату (по отцу) Андрюше Миронову и совершал неслыханные половые набеги на женщин, о которых в те времена и думать было непозволительно, не говоря уже о попытках чего-либо другого. Так, он женился на Нине Ургант.

Нина жила в Ленинграде в квартире, пронизанной ностальгией. Мы втроем – Марк Захаров, Андрюша Миронов и я – пришли как-то в гости к Ниночке очень поздно, в районе трех часов ночи. В подъезде разделись догола и засунули одежду под лестницу. Поднявшись наверх, позвонили. Дверь открыл не Кирилл, а Нина. Мы говорим: «Шли к тебе с цветочками, но в твоей вонючей подворотне цветы отняли, а нас раздели. Дай нам какую-нибудь Киркину одежку, чтобы добраться до гостиницы». С учетом того, что Кирка был в два раза субтильнее каждого из нас, догадываюсь, как мы выглядели бы в его обносках. Нина сказала: «Сейчас что-нибудь подберу, постойте на площадке. – И добавила: – А представляете, если сейчас внизу спиз…или спрятанную вами одежду?» И мы представили себе, что идем по Ленинграду с голыми яйцами, прогнанные Ниночкой. Зачем мы это сделали? Чтобы пугануть. Это было любимым занятием Марка Захарова – кого-нибудь пугануть. В этот раз «пугание» пришлось на Ниночку.

Внук Ниночки Ваня Ургант недавно так описывал тот наш визит: «Поскольку у бабушки очень хорошая зрительная память, а эта история стала легендой в нашей семье, я знал, чем Театр сатиры отличается от Театра имени Ленинского комсомола. Единственное, о чем я жалею, – что моя бабушка актриса, а не фотограф. Такая фотография позволила бы нам жить безбедно всю жизнь».

А теперь попробывай ежа…

С премьерой!

Обнаружил Андрюшину визитку, дико смеялся и ничего ни о премьере, ни о еже не вспомнил. Вспомнил другое. Может быть, об этом непедагогично говорить, учитывая значение Андрея Александровича в истории русского театра, но правда выше моральных барьеров. Короче, Андрей Миронов был гениальный артист, удивительно нежный и верный друг и совершенно безграмотный писатель. К сожалению, я сейчас не смог найти его анкету – из тех, что раньше заполнялись перед выездом за границу. В них была масса вопросов, требующих категорических ответов «нет», «никогда», «ни за что», «ни с кем», «ни в коем случае». Если вопросы касались той или иной белогвардейской деятельности, нужно было писать «не участвовал». Как-то Андрюша после заполнения черновика отдал мне свою анкету на редактуру, и я увидел, что во всех нужных графах было написано: «не учавствовал». Я популярно объяснил ему, что даже при его патологической любвеобильности «чувствовал» и «учавствовал» надо писать по-разному, и во втором случае «в» необязательно. Андрюша смущенно переписал анкету и, очевидно, в отместку прислал мне визитку с надписью «попробывай». Визитка хранится в Музее имени Бахрушина.

Ежа мы не «попробывали», но в других закусках себе не отказывали. Как-то Миронов говорит мне: «Давайте соберемся вместе со Смоктуновским, посидим, как люди, пообщаемся». Он обожал Иннокентия Михайловича. Я звоню Смоктуновскому: «Кеша, нас в гости приглашают. Изысканно накормят, и вообще чудный дом». Он спрашивает: «Да, а кто приглашает?» «Миронов, артист», – говорю. Андрюша в ту пору уже был очень знаменит. «Да, Миронова знаю», – сказал Кеша. И вот квартира на Селезневской улице, горят свечи, играет музыка – из аппаратуры, которую тогда никто, кроме Андрюши, не имел и не видел. Лариса Голубкина мечет что-то на стол. За столом сидит совершенно расслабленный Кеша: «Как прекрасно у вас. А вы помните, как мы снимались с вами в “Берегись автомобиля”?» «Ну, как же, как же. Хорошее было время», – отвечает Андрюша. Смоктуновский продолжает: «Скажите, Андрей, а как в дальнейшем сложилась ваша судьба?» И совершенно непонятно, Иннокентий Михайлович действительно витал в таких высоких облаках или это была завуалированная шутка.

С некоторой гордостью могу сказать (может, это и мое влияние), Андрюша Миронов был говноедом. На праздники, например, употреблял прежде всего колбасный сыр. Из чего он делается, уточнять не буду. Его привозили из Прибалтики. Сейчас их сыр стал дефицитом, потому что с Прибалтикой непросто.

Периодически Андрюша сидел на диете. Меня тоже втягивали в эту авантюру. Как-то после гастролей в Киеве мы двумя семьями поехали отдыхать на Днепр под город Канев. Там был пустынный пляж из дюн, какой-то пансионат и огромный памятник Шевченко. Кроме памятника были наш 12-летний сын Миша и молодая жена Миронова актриса Катя Градова, которая категорически заявила, что мы все садимся на диету, гарантирующую похудание, и будем сидеть на ней до конца отдыха. Диета состояла из постоянного потребления сухого вина с незначительным количеством сыра. Голодные и пьяные мы валялись под Шевченко и с удивлением наблюдали, как наш сын Миша с Катей бодро и весело плещутся в Днепре. Все это продолжалось до тех пор, пока наш сын не проболтался, что каждое утро после заплыва они с Катей короткими перебежками направляются в пансионатскую столовку и жрут по несколько порций макарон с тем же сыром. Скандал был страшный, диета закончилась, но до развода Андрюши с Катей дело тогда не дошло, он случился позже, уже, вероятно, на другой диете.

Андрюша обожал напиток, который я при всем своем уважении к нему и абсолютной всеядности мог только пригуб- ливать. Андрюша пил виски Black Label. У меня в кабинете осталась как мемориал одна недопитая Андрюшина бутылка. Но он пил не просто виски, а виски с молоком! Это был единственный случай такого коктейля в истории алкоголизма. Сначала наливалось молоко, потом виски. Кажется, один к десяти. Один – это молоко, а десять – виски. Напиток на него действовал, и он клялся, что такой коктейль не оставляет запаха. На сцену он никогда не выходил выпивши, но за руль садился – в те времена откупиться было дешевле.

Не так давно приняли новый закон, ужесточающий наказание за пьянство за рулем. Я уже давно не пью за рулем, но когда пил за рулем, то обычно это происходило в ночное время. После актерского застолья нужно было развозить коллег по местам временного или постоянного проживания. В середине 1960-х годов у богемы для этого развоза имелся один аппарат – моя усталая «Победа», как сейчас помню, с номерным знаком ЭВ 44–51. С бензином всегда была напряженка, и кончался он в самых неожиданных местах и ситуациях. Помню, морозной январской ночью мое транспортное средство, полное пьяных коллег, пересекало Арбатскую площадь (тогда она еще была площадью, а не витиеватыми подземными переходами) и из-за отсутствия горючего заглохло прямо около нашего Пентагона. Положение безвыходное. И вдруг мы увидели, что около Генштаба стоит черная «Волга» с военными номерами и за рулем маячит солдатик. Наиболее узнаваемые в народе Козаков и Миронов, выхватив из багажника канистру и обрубок шланга, во главе со мной бросились к этой военной технике. Подбежав, мы с ужасом обнаружили, что рядом с водителем сидит генерал. Сунув генералу лицо Миронова, мы слезно попросили его дать нам возможность отсосать пару литров бензина из его бака, дабы добраться до колонки. Андрюша, чтобы лучше быть понятым, стал во фронт и громко сказал: «Товарищ генерал, разрешите отсосать?» Генерал внимательно посмотрел на знакомое лицо и мрачно ответил: «Отсасывайте. Только осторожно. Бензин – этилированный». Для непосвященных: на таком бензине ходила военная техника, это был чистейший яд. Если при отсасывании он неожиданно попадал в пищевод, то с актерской карьерой можно было завязывать. Грамотно отсосав в свою канистру пару литров и не пригубив ни грамма, мы поблагодарили генерала и умчались в ночь.

Когда мы были молодые, то ездили за рулем даже в состоянии крайнего опьянения. Однажды я на своей «Победе» вернулся поздно вечером из Дома актера домой. Утром следующего дня собрался ехать на репетицию, спустился во двор, вижу: стоит моя «Победа», окна открыты, а на сиденье лежат 5 рублей. Это я накануне приехал, расплатился и пошел спать.

Отношение к автомобилизму у людей – очень трепетное. Например, Марк Бернес был страшно мнительным и жутко чистоплотным. В этом плане Андрюша Миронов походил на него. К ним обоим в машину нельзя было сесть, не вымыв ноги. Когда Бернес приглашал довезти – он ездил на 21-й «Волге», то выкидывал со стороны пассажира тряпку. Надо было взять в руки тряпку и вытереть ботинки. После чего тряпка выбрасывалась. «Марк, – как-то спросил я его, – а когда выходишь из твоей машины, ничего вытирать не надо?» «Обязательно вытри что-нибудь, – ответил он. – Хоть раз придешь домой чистым».

Андрюшу Миронова хоронили в смокинге, подаренном ему Иосифом Кобзоном для выступления на эстраде. Явление Кобзона уникально. Если собрать по кускам – фактологически и эмоционально – индивидуальные ощущения от этой личности, возникнет биография страны. Недавно влетает ко мне в кабинет мой любимый ученик, а ныне партнер по спектаклю «Где мы?∞!..» Саша Олешко и взволнованно рассказывает, что семья Иосифа Давыдовича хочет осуществить строчку завещания мэтра и передать ему оркестровые минусовки кобзоновского репертуара – 3000 дисков. Дарить, одаривать – присутствием и вещественно. Не передарить случайно завалявшийся в кладовке предмет, а подарить конкретно-смысловой. Так, в моей огромной коллекции курительных трубок в каждый государственный и семейный праздник появлялась очередная очень дорогая трубка от Иосифа, хотя он к никотину не прикасался с детства.

Осмысление потерь приходит опосля, когда протокольные слезы и ритуалы прошли и возникает физиологическое ощущение утраты.

Ты Шура, я Юра, и я тебя люблю!

Наш театр дружил с софийским Театром сатиры (по-болгарски Сатиричен театър). И у нас с Андрюшей Мироновым был там творческий вечер. Причем вечер был скорее Андрюшин. Я стоял, как всегда, в его пиджаке за пультом и читал реплики его партнеров, в основном женские. Сначала мы играли кусочек из спектакля «Безумный день, или Женитьба Фигаро», чтобы подумали, что я артист. Потом я кончал играть, и Андрюша два часа метался по сцене, а я ему подавал женские реплики. Я сыграл Софью из «Горя от ума», совмещенно дочь городничего Марью Антоновну и его жену Анну Андреевну из «Ревизора», а также Сюзанну из той же «Женитьбы Фигаро». Прошли с триумфом. Дальше нас коллективно, со слезами провожали на отдых на Солнечный Берег. Там, на пляже, мы учили текст для телевизионного отрывка «Летучая мышь», где про собаку Шульца, который потом поставил Александр Белинский, троюродный брат Андрюши по папе.

Дорогому Шурику от дорогого Миши.

Наша российская жизнь насыщена праздниками. Идет круглогодичная перестановка выходных дней… Отнимаем пару дней от двухнедельного новогоднего пьянства и приплюсовываем их к Женскому дню, отбирая в связи с этим один день от Дня Победы и приваривая его ко Дню защитника Отечества. 1 апреля, традиционный день розыгрыша, ныне как-то скукожился. «Первый апрель – никому не верь!» Этот безграмотный лозунг всегда «отоваривался» шутками и безумствами. Сейчас как-то все потускнело. То ли и так смешно и наша жизнь – сплошной розыгрыш, то ли после телевизионного цикла «Розыгрыш», когда, например, Александра Абдулова заманивали в корейский ресторан и предлагали выбрать из бегающих щенков любого для приготовления стейка и он, несчастный, метался по ресторану, умоляя за любые деньги не делать этого (что, очевидно, сократило его и так недолгую жизнь), решили завязать с розыгрышами вообще.

А было время, разыгрывали невинно и остроумно. Например, ас этого «производства», композитор Никита Богословский, копил к 1 апреля разные варианты. Звонил, допустим, рано утром какому-нибудь великому коллеге и говорил: «Дорогой, поздравляю! Сегодня утром про тебя пели в “Интернационале”!» «Что, где, когда?!» – удивлялся спросонья композитор. Богословский цитировал: «“Лишь мы, работники всемирной / Великой армии труда, / Владеть землей имеем право…” А дальше про тебя: “Но паразиты – никогда!”»

Гроссмейстером театральных розыгрышей был Михаил Михайлович Державин. Он постоянно «колол» Андрюшу Миронова. В Театре сатиры был спектакль «У времени в плену». Андрей играл главного героя, а Державин очередного белогвардейца. Небольшой эпизод. Белогвардейцы входили, хотели насиловать какую-то комиссаршу в лице Тани Васильевой, а Андрюша не разрешал. Когда Мишка появлялся на сцене, то каждый раз происходило что-то неожиданное: или у него на носу вдруг возникала бородавка, или он снимал фуражку и оказывался абсолютно лысым, или еще что-то. Андрюшка сразу, говоря нашим театральным языком, терял серьёз и уходил за кулисы. Поэтому в дальнейшем перед этой сценой Андрюша за кулисами хватал Мишку и обсматривал его с ног до головы. И вот в очередной раз выходит Мишка, прошедший «таможенный досмотр». В театре есть понятие «крепе» – это волосы, которые наклеиваются, как усы, бакенбарды и бороды. Играют сцену – все нормально. Мишка снимает фуражку – все нормально. Андрюша спокоен. И вдруг Мишка расстегивает рубаху, а под ней – огромная копна волос, приклеенная к груди.

Вообще розыгрыш – особый жанр. Я лично к этому имею слабое отношение. Но об одном моем розыгрыше, связанном с Анатолием Эфросом, недавно вспомнил его сын Дима Крымов.*

* Когда папу выгоняли из Театра имени Ленинского комсомола и лишали этого счастья, ему разрешили взять с собой десять человек в Театр на Малой Бронной. И у нас в квартире на улице Горького много дней подряд творилось настоящее столпотворение: актеры приходили, составляли списки, просились, умоляли. Ширвиндт тоже приходил. Атмосфера была накаленная, состояние бури, которая разразилась совершенно неожиданно. Помню, как я смотрел из коридора и видел в щелочку огромную гору пальто на кресле. В какой-то вечер, когда все разошлись и дома остались мы одни – мама, папа и я, – вдруг раздался телефонный звонок. Трубку взяла мама и услышала: «Это квартира Эфроса? Мы за вами наблюдаем. Сейчас пятнадцать человек вышли из вашей квартиры». Разговор был такой, будто это звонят из милиции или КГБ. Вдруг мама по голосу узнала звонящего. «Шура», – сказала она и заплакала, потому что нервы были на пределе. А папа выхватил трубку и начал Ширвиндта сильно ругать: «Шура, что же ты делаешь?!» Это мне мама уже потом рассказывала. А у него юмор не отключался даже в такой ситуации.

Дмитрий Крымов // Театрал, июль 2019.

Розыгрыши всегда – на грани фола. Если они злые, несмешные и обидные, это уже не розыгрыши. Вспоминая трагическую историю нашего с Эфросом ухода из Театра имени Ленинского комсомола и эпизод, о котором пишет Дима, я сам постфактум сомневаюсь в целесообразности такой шутки. Более того, это был не единственный звонок в «штаб-квартиру» Эфроса. Как-то мы с Державиным из телефона-автомата позвонили Эфросу, трубку снял Валя Гафт, и я противным секретарским фальцетом спросил, кто у телефона, и сказал, что сейчас с ним будет говорить завотделом пропаганды и агитации ЦК КПСС. «Соединяю», – сказал я этим же фальцетом. Бархатным голосом Державин ласково спросил: «Валентин Иосифович, что у вас происходит?» «Спасибо за звонок, это такая честь! – завопил Гафт. – Мы должны срочно напрямую вам все объяснить». Державин сказал: «Не волнуйтесь, все решаемо. Завтра я жду вас с Дуровым в 10 утра. Запишите адрес». «Дайте карандаш, – крикнул Гафт кому-то, – одну секундочку, я записываю». – «Пишите: Малая Бронная, проходите мимо входа в театр, и там, в подворотне, около мусорных баков…» Гафт завопил: «Мишка, сука, убью!» На следующий день нас чуть не побили. Это был розыгрыш ниже пояса. Но по прошествии многих лет Эфрос признался, что наше безобразие стало некоторой разрядкой напряжения и, вероятно, имело какой-то смысл. А вообще, хочется крикнуть в никуда: «Оставьте гениев в покое!» Хотя если без гонений, то какой ты, в жопу, гений.

С Державиным мы вместе не только играли и разыгрывали, но и рыбачили – во всех уголках родины. Так, в еще относящейся тогда к родине Прибалтике в 1980-х годах мы поймали жереха на восемь с половиной килограммов. Это был один из самых больших уловов в нашей рыбацкой карьере. Второй случился, когда мы отдыхали в Доме творчества композиторов в Сортавале. Композиторы-рыбаки во главе с Книппером, Афанасьевым и Бойко трепетно охраняли свои «рыбацкие угодья» от случайных пришельцев. Мы с Державиным, композиторы даже не второго эшелона, попали туда только из-за державинской славы профессионального рыбака. Меня пустили с ним заодно. Об этом периоде вспоминала вдова дирижера Евгения Светланова Нина.*

* Дружили мы с очень странным в наших широтах человеком, очень удачливым рыбаком – звали его Эрнест… В одно сортавальское лето Эрнестом была поймана редкая рыба «на дорожку». Вес ее около пяти килограммов, красоты немыслимой и явно королевской крови, то есть принадлежала к группе форелевых особей. Весь Дом творчества сбежался посмотреть на неведомый редкий трофей. Каждый считал своим долгом ее потрогать, с ней сфотографироваться, принять участие в обсуждении ее происхождения. В тот год Сортавалу навестили Александр Анатольевич Ширвиндт и Михаил Михайлович Державин. Они тоже пришли на этот всеобщий хурал и сфотографировались с невиданной рыбой. Я потом, уже глубокой осенью, отвезла эти фотографии в Театр сатиры специально для одного и другого на память о сортавальских днях. Каково же было мое удивление, когда много лет спустя в книге Ширвиндта и Поюровского «Былое без дум» я увидела одну из этих фотографий, причем Александр Анатольевич интерпретировал рыбу как свою собственную. Мы с Евгением Федоровичем похихикали по этому поводу, поняли артиста и не осудили. Рыбак есть рыбак – и вариант преувеличения в рассказе всегда будет…

Николаева-Светланова Н. Неожиданный Светланов: непридуманные истории из нашей жизни. М.: Театралис, 2006. С. 87.

Я до сих пор уверен, что эту рыбу поймал я, а не случайный Эрнест. Но главным рыбаком там был Лёнечка Дербенев. Он ни дня не мог без рыбалки. У меня ощущение, что, когда зимними вечерами он был вынужден находиться в московской квартире, поплавок на всякий случай плавал в унитазе. Когда Леня приехал в Сортавалу на полностью экипированной рыболовными принадлежностями 21-й «Волге» с вездеходными колесами, мы не были знакомы. Знаком он был с Державиным. Как с рыбаком и русским парнем. Меня он не считал ни тем ни другим и демонстративно общался только с Мишкой. Это продолжалось довольно долго, пока однажды в страшную грозу мы не поехали рыбачить за пять километров в рекомендованное место. Леня был за рулем, Мишка на переднем сиденье, я, как всегда, сзади. На очередном глиняном склизком подъеме Дербенев, несмотря на вездеходную резину, ни с пятой, ни с шестой попытки не смог подняться. Матерясь, он сползал назад. После шестой попытки я – естественно, через Державина, а не напрямую – попросил Дербенева пустить меня за руль, чтобы я мог въехать на вершину. Он презрительно фыркнул, еще пару раз попытался въехать, вышел из машины, хлопнул дверцей и сказал: «Ну пробуй, б…» А я как старый автомобилист знал один секрет преодоления склизких подъемов заднеприводными автомобилями. Сев за руль, я развернулся и задом тихонечко въехал. С тех пор мы были друзьями.

Державин жил в женской диаспоре: мама Ираида – воплощение женственности, красоты, верности, материнства и растворения в своих мужчинах, сестры Анечка и Таня, потом возникающие жены, потом дочка. Все это было нанизано на Мишку.

Всех своих будущих жен Державин приводил мне, и устраивались смотрины. Для этого случая лучше всего подходил мой знаменитый балкон. Так, в присутствии Гердта, Рязанова, Горина и Миронова впервые на балконе появилась Роксана. После испытательного срока, продолжавшегося весь вечер, я, посовещавшись с друзьями, отозвал Державина в сторону и сказал: «Будем брать».

(Неразборчиво)

Дорогому Александру Анатольевичу от…

с надеждой на… и любовь.

Наталии Николаевне и мужу ее – с любовью от автора.

Дорогие Наташа и Саша!

Автор этой книги любит вас и рад случаю в этом признаться. Книга грустная, но автор повеселее.

Зыбкая мечта любого артиста, чтобы какой-нибудь автор, желательно хороший и желательно из друзей или в крайнем случае знакомых, вдруг сам сказал: «Я хочу для вас написать…» Обычно, наоборот, актеры умоляют авторов: «Напишите для нас». У меня с Михал Михалычем Державиным был такой период, когда Александр Гельман, а в ту пору он был одним из самых раскочегаренных драматургов, вдруг сказал: «Мечтаю написать для вас двоих пьесу. Но так как вы сами про себя все знаете, давайте вместе». Я удивился: «Как вместе?» «Вместе придумаем, что и про что, – сказал он, – а я напишу». И это были не просто слова. Мы работали. Мы работали в ресторане Дома актера, ресторане Дома литераторов, ресторане Дома журналиста, ресторане Дома кино и на различных загородных пикниках в течение шести лет. Было придумано огромное количество сюжетов и, не помню точно, но, кажется, даже написано Гельманом несколько начал первого акта – с последующим обсуждением второй или третьей сцены в очередном ресторане. Пьесу мы не написали, но ощущение творчества, доброжелательности, дружбы и необыкновенной благодарности за внимание большого драматурга к нашим скромным дарованиям сохранилось до сих пор. Когда сейчас – к сожалению, крайне редко – я встречаю Сашу, мы обнимаемся, вздыхаем и расходимся, ничего не сказав друг другу, потому что и так все ясно.

Шура! Со мной вместе!

Счастья нам обоим!

Хотя бы… хотя бы…

В этой стране хотя бы.

Урожайное время на юбилеи и даты. Мощность их неоднозначна. Из великих событий последнего времени – 100-летие Октябрьской революции и 85-летие Михаила Михайловича Жванецкого. Подумать только – мы с Мишей всего на каких-нибудь 17 лет свежее Октября.

Спохватились! Раньше надо было гордиться. Поздравлять человека с 85-летием – симптом психического расстройства. И вообще поздравлять надо нас – случайно оказавшихся его соотечественниками и даже друзьями.

В старой одесской гостинице «Аркадия» мы с Аркановым жили и писали какую-то очередную халтуру. Тогда на каждом этаже сидели коридорные, следили за нравственностью и невыносом пепельницы или полотенца. Как-то пришел к нам Мишка и спросил: «Вы видели, что стоит на столике у коридорной?» Мы сказали, что нет. Оказалось – мраморная табличка, на которой выгравировано: «Койка, не опло`ченная до 12 часов, считается свободной». Это означало: если ты после 12-ти там еще лежал, но не оплатил, тебе могли подложить новенького (а повезет, так новенькую). Я не увидел таблички, Арканов не увидел, а Жванецкий сразу заметил и зафиксировал. Эту табличку мы перед отъездом украли, и она при помощи пальцевой жеребьевки досталась Аркану. Где она сегодня, неизвестно.

Скольких Жванецкий вырвал из нищенства и спас от голодной эстрадной смерти! С монологом Жванецкого «Если бы я бросил пить» я прошел по стадионам, концертным залам, увидел страны и на заработанную валюту вскормил детей, внуков и сослуживцев.

Писать при Жванецком. Это либо быть кем-то идентичным, либо кем-то вроде Джамбула, писавшего свои «оды» и не смущавшегося оттого, что рядом Твардовский. Вот и я пишу книги. Но я хоть этого стесняюсь и склоняюсь перед Михал Михалычем (вялое, но оправдание), а сонмище графоманов не стыдится.

Концерты Жванецкого – это сатирические проповеди, щемящая наблюдательность без назидательности – чем противнее персонаж, тем он обаятельнее.

В предисловии к книге Жванецкого «Год за два» Андрей Битов заметил: «…монолог – это когда остальные вынуждены молчать, когда им некуда вставить словечко…» Мы с Андреем не были закадычными друзьями, встречались нечасто, но очень долго по сроку знакомства. Битов был из тех редких особей, которые инстинктивно брезгливы и осторожны во взаимоотношениях. Не от фанаберии, а от противоположного – от стеснительности. Он не хотел нарываться на глупость и пошлость. Это не одиночество. Это фильтрованное существование в так называемом обществе.

Жванецкий – человек настолько самодостаточный, что ему разбазариваться на дружбу невыгодно: трата времени, сил и таланта. Друзей он терпит и пережидает. По мере необходимости. Поэтому всякое проявление бескорыстного необязательного внимания с его стороны потрясает. Очень много лет назад он позвонил мне и сказал, что есть секретный разговор, не по телефону. Встретившись со мной, он сообщил, что приехал из Находки, где самый главный человек всего побережья – его давний друг, еще по Одессе. Жванецкий только что сыграл для докеров пять концертов, и за это друг-начальник продал ему «ниссан» – из тех автомобилей, которые японцы нам поставляли в награду за успешную разгрузку докерами японских кораблей. Эти машины по тем временам были верхом иностранного автомобильного шика. Михал Михалыч прошептал мне на ухо, что он договорился с другом-начальником: если мы с Державиным захотим, то за несколько шефских концертов сможем приобрести пару «ниссанчиков». При этом Михал Михалыч сказал, что, если о нашем разговоре кто-нибудь узнает, я буду вычеркнут из его биографии. Мы с Державиным собрались и полетели… Здесь я делаю пропуск и сообщаю, что через три месяца на Казанском вокзале мы получали два контейнера с маленькими «ниссанчиками», деньги на которые мы собирали с артистов всей средней полосы России. Вот Жванецкий.

Постскриптум. Когда мы с Державиным на пустынной набережной выбирали себе по машинке, хотя они были совершенно одинаковые, мы обнаружили, что в «ниссанчиках», кроме корпуса и мотора, не было ничего, даже запаски. И только в салоне, в бардачке, лежала бумажка, на которой якобы по-русски было написано: «Позба нишево не улушать». Это была не просто фраза. Опыт взаимоотношения Японии с докерами показывал, что, приобретя «ниссан», они тут же вскрывали движок, клали огромную прокладку – с тем чтобы ездить на 76-м бензине, в рессорные пружины какими-то страшными усилиями закатывали по шесть теннисных мячей для амортизационной жесткости. И так далее. Японцы, видимо, прослышав об этих переделках, умоляли грузчиков не модернизировать прославленную фирму.

Мишу Жванецкого хочется ублажить и, если получится, удивить. Однажды, лет 45 назад, я его удивил, въехав задним ходом в гараж одним махом, без маневрирования. Чего он мне до сих пор не может простить.

Михал Михалыч всегда дарит нам с Наталией Николаевной книжки с надписями, всегда пишет добрые слова и, что примечательно, всегда находит разные. Вот было у нас 40-летие свадьбы, он взял и написал.*

* Ребята, умоляю! 40 лет держались вместе. Продержитесь еще хоть чуть-чуть! В нашей лаборатории вы единственный экземпляр. Вдруг кто-то зайдет.

Целуем, гладим, стираем.

Ваши Жванецкие17.01.1998Домашний архив

Книппер-Чехова в очередном письме спрашивала у Антона Павловича, что такое жизнь. Он ответил: «Ты хочешь спросить, что такое жизнь? Лучше спроси, что такое морковка. Морковка – это морковка, и больше ничего о ней не известно». Что такое Жванецкий? Жванецкий – это Жванецкий. Больше ничего о нем не известно.

Михаил Жванецкий представляется мне Стеной гомерического плача России. Если кто-нибудь из потомков вспомнит наше поколение, что вряд ли, то сразу наткнется на Жванецкого. А остальное – мелко и сугубо по интересам.

Шура! Это моя вторая книга! Больше не буду!

Обнимаю!

Когда я вижу в телевизоре дуэт Карцев – Ильченко, то вспоминаю, как они работали и что это были за артисты. Карцев и Ильченко уникальны тем, что говорили только на одном языке – на языке Жванецкого. Каждая миниатюра, разыгранная Ромой и Витей, – это был законченный спектакль. Когда не стало Вити, Рома остался верен ему и Жванецкому и пытался всю оставшуюся жизнь уже в монологах сохранить наследие их театра.

Шуре Ширвиндту – крайне душевно.

Душевность Саши Иванова была так умело завуалирована, что обнаружить ее – к тому же при его язвительной ироничности – было почти невозможно. А она тем не менее присутствовала в нем глобально. Когда я общался с Сашкой, меня не покидало одно ощущение от него: стыдливая зажатость, которая выражалась в минимальном проявлении эмоций. Он был человеком с врожденной изящностью, обывательски в простонародье принимаемой за худобу, глубоко пьющим, но мелко закусывающим. Не потому, что экономил или сидел на диете, а потому, что считал: закусывать – это гибель жанра и, закусывая, убиваешь смысл того, чем занимался до закусывания.

Однажды на пике популярности 16-й полосы «Литературной газеты», «Клуба 12 стульев», Виктор Веселовский и К° (а К° – это Аркадий Арканов, Владлен Бахнов, Аркадий Хайт и многие другие) решили попробовать вынести газетный юмор на зрителя. Арендовали Театр эстрады. В мизансцене «Тайной вечери» сидели «апостолы» с Веселовским в центре, и, так как сатирики в то время еще не приобрели эстрадных навыков, все были зажаты и испуганы. Предвидя такую ситуацию, хитрый Веселовский для страховки позвал на эту «вечерю» Хазанова и меня, чтобы, если что, то, чтобы мы…

Катастрофа возникла сразу. К микрофону вышла очаровательная Вика Токарева, открыла толстую книжку и задушевным полушепотом стала читать какое-то свое длинное произведение. Минут через пять этого чревовещания по залу пошел шумок, а минут через десять публика уже чуть ли не свистела. Ничего не понимающую Токареву кто-то, не помню кто, вместе с кем-то, не помню с кем, с трудом оторвал от микрофона и отнес на место. Вышел следующий выступающий, опять же не помню кто, и от волнения потерял дар речи. Помолчав минуты две-три, он элегантно поклонился и ушел за кулисы. Веселовский понял, что пахнет жареным, и решил для спасения выпустить профессионала. В данном случае – Геннадия Викторовича Хазанова. Но, так как в то время Хазанов был еще не Геннадием Викторовичем, а просто Геночкой, он, оказывается, убежал ненадолго по нужде и, не будучи тогда еще художественным руководителем Театра эстрады, заблудился. Он долго метался по закулисью театра, не предполагая, какую нужду в нем испытывает Веселовский.

Тогда решили выпустить Александра Иванова, не сообразив, что прошло уже какое-то время с начала концерта и что Александр Александрович случайно оказался сидящим под огромным горячим осветительным прибором, и не подозревая, что он перед этим шоу для храбрости принял на впалую грудь грамм сто пятьдесят коньяку. Веселовский с ужасом обнаружил, что Александр Александрович под софитом дозрел. Иванов со своей несгибаемой статью вышел к микрофону, схватился за стойку и скомандовал: «Стоять!» Не буду вас мучить подробным рассказом о дальнейшем течении этого юмористического вечера, скажу только, что в эстрадной карьере клуба настал большой перерыв.

Чтобы, не дай бог, не возникло впечатления, что Саша был алкоголиком, скажу: он пил действительно профессионально, но редкими наплывами. А в остальное время он занимался ставшей сегодня уже классической передачей «Вокруг смеха» и писал язвительные, но необыкновенно тонкие и меткие пародии. Причем не только поэтические, но и прозаические тоже. А чтобы закончить с алкоголизмом и нашей дружбой, вынужден вспомнить один Сашкин стишок, посвященный его визиту к нам домой.*

* Александр Иванов

(в гостях у Ширвиндта)

Увы, еще я не покойник,Но честь свою не сохранилИ Ширвиндта я рукомойникСмеясь и плача осквернил.15 апреля 1981 года, МоскваДомашний архив

Чтобы не повторяться, напоминаю вам об отношениях Иванова с закуской.

Дорогим Шурику и Наташе Ширвиндтам на добрую память о моем с Мариной отце, проф. Иване

Владимировиче Цветаеве, основателе Музея изящных, ныне изобразительных, искусств на Волхонке.

Дорогим Шурику и Наташе Ширвиндтам – с любовью мои три повести из разных лет моей жизни.

Анастасия была удивительной дамой. Она дружила с моей мамой. Приходила сухонькая, маленькая, в платочке. Снимала его, под ним был второй. Снимала второй, там был третий. Когда все 42 платочка были сняты и она оголялась, то садилась около матери и они ворковали. Она всегда приезжала к нам на трамвае. Жила она около трех вокзалов и какими-то сложными путями добиралась до нас. Так как последний раз на трамвае я ездил 85 лет назад, то точно этого маршрута не знаю. Я встречал ее в дверях. А назад вез ее уже я, но не на трамвае, а на каком-то автомобиле – не помню, какая жуть в тот период была у меня. Когда она выходила из подъезда со мной и подходила к этой жути, будь то «Победа» или «Волга» – грязная, страшная, она прежде всего это транспортное средство крестила. То ли она прощалась с собой, со мной и с транспортным средством, то ли хотела как-то облагородить его. И я вез ее по тем же трамвайным путям обратно к трем вокзалам.

Когда Анастасия долго не видела мать, а мать по-прежнему не видела Анастасию, они переписывались.*

* Почтовая карточка

Ширвиндт Р.С. от Цветаевой А.И.,

Эстония, Кясму

Дорогая моя Раенька!

Сегодня, 22/VI, – самый долгий день в году. Погода чудная. Эстония благоухает массивами сирени, местами высотой в 3 этажа, цветут и осыпаются белым ковром яблони, но в лесах обнаружен энцефалитный клещ – и все в большом огорчении… Я тут 19-й год, еще с 10-летней Олей была, а теперь Олин старший сын идет в школу, но, должно быть, более не придется ездить, заведомо зная про такую напасть… Сердцем с тобой я, моя милая, сижу рядом и держу твою лапочку, и целую ее, долготерпеливую… Храни тебя Бог!

Твоя верная Ася Цветаева

Привет твоим!

1985

Домашний архив

Она была очень благостная. Цельность и благостность вроде бы несовместные вещи. С одной стороны, в ней всегда было непротивленчество, а с другой стороны – необыкновенный внутренний волевой и смысловой штырь. Недаром она так долго прожила и так была непохожа на свою сестру.

Беллочка, кажется, единственная из моих друзей, даря свои произведения – великую поэзию, в отличие от писанины графоманов-режиссеров и артистов, – сопровождала литературу вещественными доказательствами любви. Расшифровываю ее послание: «стеклянный шарик» – это был почти ювелирный кулон в виде земного шара, а халат – настоящий узбекский стеганый кустарный, который я сейчас донашиваю.

Недавно в Тарусе я был потрясен стоящим на высоком берегу Оки изумительным памятником Белле Ахатовне, созданным Борей Мессерером. Борис Асафович сейчас – один из немногих моих ближайших друзей. И тем обиднее, что мы не общаемся. Он рассержен. Чем, я не знаю и гадаю, а спрашивать бессмысленно. Кто-то мне сказал, что Боря, необыкновенно щепетильно относящийся ко всему, касающемуся Беллочки, обиделся на меня, поскольку в одном юбилейном обозрении Театра сатиры Леша Колган пародировал Беллу. Может быть, действительно с некоторым пикантным перебором. Если так, я еще раз прошу меня извинить и надеюсь успеть помириться.

Любимым Ширвиндтам от молодого писателя! Будьте!

Дорогим Ширвиндтам, участникам взрослых игр, с нечеловеческой нежностью и местами любовью!

В поселке НИЛ (Наука. Искусство. Литература) была крокетная площадка. Долго держались, хотя говорили, что такой игры нет, это каменный век. Потом там повесили баскетбольный щит. Я когда-то – сейчас это смешно звучит – играл в баскетбол. И до сих пор его люблю. Для меня сперли из одного зала, не буду его называть, настоящее баскетбольное кольцо. Подарили мне и повесили его, но на 35 сантиметров выше, чем надо. Даже мой друг, баскетболист Лешка Саврасенко, не может до него допрыгнуть.

В начале 1950-х мы с Робертом Рождественским играли в баскетбол в спортивном зале «Спартака» на улице Воровского, ныне Поварской. У меня был 2-й юношеский разряд. Но Робик играл лучше. Позже на стадионе «Метрострой», рядом с нынешним Домом правительства, мы играли в волейбол. В волейбол я играл еще хуже, чем в баскетбол, а Робик отлично. Он был капитаном волейбольной команды Литинститута.

В том дворе, где жила семья Рождественских, размещалась редакция журнала «Юность». Беллочка Ахмадулина, Вася Аксенов, Женя Евтушенко, Роберт, потом и Аркаша Арканов, Гриша Горин, Миша Жванецкий, Витя Славкин – это была потрясающая когорта личностей. Некоторое их сегодняшнее обронзовение законно, но для меня вся эта бригада была любимой шпаной.

Отдыхали в Коктебеле. Мотором компании был Владик Бахнов. Он написал «гимн» Коктебеля. Разослал листочки. И мне тоже прислал. Начинался «гимн» так:

«Ах, что за славная земляВокруг залива Коктебля:Колхозы, б…, совхозы, б…, природа!Но портят эту красотуСюда приехавшие ту-неядцы, б…, моральные уроды!»

Тунеядцы – это Роберт, Вася Аксенов и другие. У многих тунеядцев образовались талантливые дети.

Катечка – темпераментно ищущий призвание человек. За что бы она ни бралась, все талантливо и неожиданно. Но все-таки ее фотосессии с попыткой сделать при помощи гениального гримера Людмилы Раужиной из друзей великих исторических личностей превалируют над всеми ее поисками. Я несколько раз был в разных ролях. Она даже семью мою одела в тоги. Вот что она вспоминает о нашей совместной работе.*

* Когда я пригласила поучаствовать в моем проекте Александра Ширвиндта, то не предполагала, что он сам выберет для работы наистраннейшую картину…

Позвонив до съемки, он сказал, что хорошенько все обдумал и придет не один, а с сыном Мишей, и уж если делать что-то запоминающееся, то пусть это будет картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Вот так он решил. Для этого, собственно, он приведет Мишу, чтобы, так сказать, убить. У меня бы, конечно, никогда язык не повернулся предложить такое! Фотография фотографией, а Мишу жалко. Не послушался Александр Анатольевич, привел сына. Сели они на завалинке, стали входить в образ, разрабатывать план убийства. У нас уже все было приготовлено к кровопролитию: одежды парадные, ковры заморские (из моей спальни), глаза выпученные и кровь донорская искусственная. Разложили мы тела царские на коврах персидских, окропили кровью чело дитяти, но не получилось быстро все порешить: оба величества начали хохотать не по-царски, с воем и причитанием, а с ними и челядь вся низкородная…

Рождественская Е.Р. Взрослые игры Екатерины Рождественской. М.: Этерна, 2016. С. 134, 135.

Это все так и не так. Потому что, общаясь со мной, даже близкие друзья не учитывают степень моей гениальной интуиции. Просто я предвидел покушение идиота на картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван» в Третьяковке. И уже тогда мечтал, чтобы на случай этого покушения висел не Иван Грозный с сыном Иваном, а я с Мишкой. Дешевле реставрировать.

Дорогой Шурка!

Помимо актерского дара, ты обладаешь редким талантом неназойливого, легкого, умного и серьезного (извини, конечно) человеческого общения. Все, кто общается с тобой, попадают в твой круг внимания, точно знают, что они не одиноки. Мы все, знакомые и незнакомые, тебя любим. Ну а об выпить и закусить… «Ничего, ничего… молчание», как говорил гоголевский герой. Ты только будь здоров, дорогой, а уж с собой-то мы принесем.

Юра Норштейн – мой ближайший друг. Я был знаком с Вячеславом Котеночкиным, хорошо знал Федора Хитрука. Это все великие художники. Когда они звали что-то делать, все бежали не потому, что надо заработать, а потому, что было предчувствие чего-то очень настоящего. Такую скрупулезность в работе трудно себе представить на сцене, в кино или на телевидении. Я иногда прихожу в студию Норштейна, много лет работающего над «Шинелью». Он открывает свои кованые сундуки, а там лежат четыре тысячи ресничек. Каждая ресничка – для определенной сцены, определенного выражения чувств Акакия Акакиевича. И так все части лица и тела. Вот это работа, это искусство! Надеюсь, что в Юре проснется коммерческая жилка. Остальные жилки у него и так есть, и они гениальны.

Юра восторженно-образованно озабочен живописью и поэзией. Когда есть повод, ему не важен размер аудитории, ему важно качество. Так, в поселке Пионерском, что в общем-то деревня, под Истрой, есть маленькая библиотека, за которой бережно следят несколько милейших дам, получающих вскладчину три рубля в месяц, но при этом собирающих интеллигентные посиделки, будь то вечер памяти актера и чтеца Дмитрия Журавлева или обсуждение какой-то книжной новинки. Мы как соседи всегда там присутствуем. Они пекут огромный пирог с собственным вареньем. Жидкое приходится приносить с собой, хотя они предпочитают чай. В вечер, посвященный Твардовскому, аудитория собралась такая: четыре библиотекарши, две соседские старушки, наша общая подруга Наташа Абрамова, мы с женой и Норштейн, два с половиной часа взахлеб читающий Твардовского. Или: когда обезумевшее московское население почему-то решило, что без Серова оно жить не может, и буквально сносило Новую Третьяковку, Норштейн благодаря своим связям провел нас и Чулпан Хаматову туда в выходной день в 7 утра с черного хода, и мы этой компанией наслаждались трехчасовой экскурсией «Серов – Норштейн».

Шура, дорогой!

Все это было, было, было. То ли еще будет, дорогой Шура. Читай со стр. 310. Ты читаешь медленно. Так что до стр. 317.

Шура! Шура! Чем дольше разлука, тем пьянее встреча! Как я рад тебе!

Дорогому Шуре Ширвиндту на память об эпохе безвременья, которую мы переживали вместе.

В 1990-е наша любимая «пионервожатая», директор Центрального дома актера Маргарита Эскина, решилась на очередную гигантскую авантюру, связанную с ублажением актива актерского дома. На сей раз она задумала коллективный выезд в одну из стран периодически восходящего солнца – Китай. Путь не близкий, актив многочисленный, денег нет. Но Маргошин талант проявился и в этот раз. Дело в том, что тогда же, в 1990-е, в Доме актера состоялся трогательный пикантно-документальный спектакль «Ученики чародея» по пьесе шведского автора Ларса Клеберга. В ее основе были реальные исторические встречи великого китайского артиста Мэй Ланьфана с цветом советской театральной элиты в 1935 году во время его гастролей в СССР: со Станиславским, с Немировичем-Данченко, Эйзенштейном, Мейерхольдом и находившимся в то время в Союзе Брехтом.

Маргоша собрала тогда мощную команду, распределила роли, рассадила участников, и «встреча» с Мэй Ланьфаном была сыграна на сцене Дома актера. Это мероприятие курировалось газетой «Московский комсомолец», и представители редакции выставляли оценки участникам по пятибалльной системе. Так, Олег Ефремов, игравший Станиславского, получил, кажется, тройку; Олег Табаков (Немирович-Данченко) – три с плюсом; Михаил Левитин (Эйзенштейн) – доигрался до четверки. Сережа Арцибашев, отдаленно напоминавший Брехта, но компенсировавший отдаленность бархатностью голоса, остался без оценки. И только Сережа Юрский получил безоговорочную пятерку, блистательно сыграв Мейерхольда и поразив всех идеальным внешним сходством и знанием текста.

Так вот, Маргоша узнала, что в Китае готовятся широко отпраздновать юбилей Мэй Ланьфана, связалась с китайским СТД (или, не знаю, как у них это называется, но все равно связалась), восторженно рассказала, как в нашей стране помнят Мэй Ланьфана, и поведала о том вечере в Доме актера. При этом скромно намекнула, что мы не прочь отметить вместе с китайцами юбилей великого артиста. Китайцы восхитились и пригласили всю братию в Пекин за свой счет на юбилейные дни с последующей поездкой вдоль Великой Китайской стены.

Дом актера в Пекине представлял собой целый парк со всевозможными атрибутами многовекового китайского театра. В данном случае все пространство было увешано Мэй Ланьфаном в ролях и в жизни, а на сцене при помощи переводчиков и устроителей было воспроизведено московское представление. Так как я в этом произведении не участвовал и был взят Маргошей в Китай только из сострадания, то во время репетиций и самого шоу меня постоянно вежливо просили отойти в сторонку и не мешаться под творческими ногами. Я терпел. Но на банкете я, посаженный где-то в районе китайских реквизиторов, после долгих панегириков в адрес приехавших мастеров сцены не выдержал – попросил через переводчика слово. Мне его снисходительно предоставили. Я сказал, что счастлив наблюдать столь высокое собрание театральной элиты, и извинился, что затесался в этот круг, не участвуя в мемориальном спектакле. Но, продолжил я, в свое оправдание хочу скромно сообщить, что из всех присутствующих с обеих государственных сторон я, наверное, единственный лично общался с Мэй Ланьфаном, который играл для меня на эрху и цзинху и показывал мне разработанный им новый напев «дань». Банкет затих, думая, что я от обиды к невниманию поехал умом, и председатель китайского СТД на чистом русском языке спросил: «Как это?» А это так. В 1960 году Мэй Ланьфан последний раз гастролировал в Союзе. Он захотел посетить в Москве Дом актера. Михаил Иванович Царев привел его в кабинет директора Дома актера Александра Моисеевича Эскина и зловеще шепнул ему, чтобы в гостиной срочно собрали кого-нибудь из тогдашнего актива. Так как днем актив занимался другими делами, Дом актера был практически пуст. Не нашлось никого, кроме меня, пришедшего к Эскину договариваться о репетиции очередного капустнического хулиганства. Путей к отступлению не было. В гостиной срочно сервировали незамысловатый мини-банкет, и Михаил Иванович Царев, Александр Моисеевич Эскин и, от безвыходности и безлюдья, я два часа наслаждались общением с Мэй Ланьфаном. Председатель китайского СТД вынул меня с окраины стола, посадил рядом с собой, и всю оставшуюся поездку я был в Китае вторым лицом после Мэй Ланьфана.

Это происходило четверть века назад. Участников того исторического выезда остается все меньше и меньше. Ушел Сергей Юрский. Мало кто видел блистательного Юрского в роли Мейерхольда, сыгранной в этой домактеровской эпопее. Очень жаль. Потому что это был наглядный пример отношения великого актера к любой, пусть самой «домашней» необходимости пребывания на сцене. Максимализм и святое отношение к подмосткам – мощные составляющие профессионализма Юрского. Целеустремленность – во всем. Помню, в семь утра Сергей Юрьевич стучался ко мне в номер и властно тащил меня в бассейн. Я, вяло сопротивляясь, спускался и, сидя на «берегу», наблюдал, как Сережа проплывает свой ежеутренний минимум – двадцать бассейнов. Каждый раз, плывя мимо меня, он призывал одуматься, нырнуть и начать вести правильный образ жизни.

В Китае мы не только плавали в бассейне, но и не избегали суши. Не путайте в данном случае суши с сушей. Сережа запомнил наши похождения лучше.*

* Жена одного из наших дипломатов сказала нам с Шуриком Ш.: «Я свезу вас на Шелковый базар, вам самим не справиться!» Надо сознаться, что мы оба – и я, и Шурик Ш. – такие ленивые и нелюбопытные, что не только не собирались на Шелковый базар в Пекине, но даже не слыхали о таком… Мы тронулись в толпе… Людмила шла зигзагами, ловко ввинчиваясь в горячую гомонящую толпу. Знакомств у нее было великое множество, и она то и дело вступала в бодрые диалоги. А вот китайский язык оказался на удивление простым и однообразным.

– Ху-я? – спрашивала Людмила, выхватывая две рубашки из огромной стопки и обрушивая всю стопку наземь.

– Ниху-я! – уверенно отвечал торговец.

– Пошли дальше! – решительно сказала жена дипломата.

– Ху-я? – сдергивала она вешалку с халатом, на спине которого была нарисована пагода. Но мы уже заранее знали ответ, принцип как-то быстро схватывался. Парень с крутыми скулами улыбался, кланялся, но был непреклонен.

– Ниху-я! – отвечал он.

Так мы прошли первый длинный ряд. Повернули. Во втором ряду, видимо, торговали китайцы из другой провинции, язык у них был немного другой. Но и тут Людмила была на высоте. Торговец выкидывал десяток прозрачных плоских коробок, в которых что-то сверкало и переливалось.

– Е-бай? – кричал он.

– Ние-бай! – нашлась ответить Людмила.

Юрский С.Ю. Содержимое ящика. М.: Вагриус, 1999. С. 311, 313, 314.

Меня повсеместно журят за использование матерного языка. И это правильно: я безобразно им пользуюсь, потому что жлоб. А вот Сергей Юрьевич, интеллигентнейший человек, тонкий мудрец и философ, понял: чтобы быть не матерщинником, но при этом употребить весь известный ему мат, нужно просто перейти на китайский.

Но еще Сергей Юрьевич кроме мата иногда позволял себе неожиданную искренность. Что шокировало, потому что в наших отношениях ирония и подъё…ка всегда преобладали. Так, например, в программе «Приют комедиантов» Сережа искренне говорил обо мне, возможно, потому, что этот приют обычно снимается с 12 часов ночи, когда сознание участников уже спит и они теряют бдительность.*

* Шура для меня – прежде всего артист. Менее всего – собутыльник. Хотя мы сидели за столом не раз. Но по разным причинам либо ему надо было сейчас выйти и что-то делать, либо мне надо было выйти и что-то делать. Чаще всего я видел Шуру на разных юбилеях. Юбилеи отличаются тем, что человека начинают сперва представлять, потом хвалить, потом облизывать и постепенно заходятся в какие-то выси. И потом объявляют: «А сейчас – Ширвиндт». И появляется человек, который этот кипяток превращает вдруг в естественную теплую воду. И говорит вроде бы тоже поздравительно, но как-то с другой стороны. И все время возникает чувство: а ведь правда, мы ведь что-то больно зашлись, мы чего-то слишком. После кипятка преувеличенности возникает чувство естественности. И с этим же я столкнулся в его книжках, где масса документов, которые он предъявляет. И эти документы есть образ времени – целых времен: 60-х, 70-х и так далее. И очень редко появляется сам Шура. И тогда он – поэт.

Сергей Юрский в программе «Приют комедиантов» // ТВ Центр. 2014.

Учти, дорогой Шурик, ты гордость времен и народов, типа генералиссимус сцены и застолий.

Собрание сочинений в 3 томах

(Неразборчиво)

Сов. милейшим Тате и Шурику с самыми… чувствами от беспутного Юза (Алешковского).

1996«Юз! Чтения по случаю 80-летия Юза Алешковского»

Милым душе моей Наташе и Шурику великому – всегда!

Не жалею, не зову, не плачу.Жру шашлык и коньячок ху…чу.Не зову, не плачу, не жалею —К новому готовлюсь юбилею.2011

Я всегда с напряжением жду ежемесячный календарный план мероприятий Дома кино. Там помимо безумия анонсов показа фильмов публикуют в самом начале поздравления или с Новым годом, или с Октябрьской революцией, а потом идет список дней рождения членов Союза кинематографистов в этом месяце. Все очень элегантно и хитро: бабам возраст не пишется, а мужикам пишется. Этот паноптикум прекрасен тем, что подавляющему большинству членов Союза кинематографистов от 80 до 100 лет. Причем я сам в этом же наборе, но три четверти фамилий не знаю. До 80 лет поздравляют с круглыми датами, а после 80-ти – на всякий случай каждый год. Этот календарь – очень радостное чтение. Он стал практически моей настольной книгой. В этой связи не могу не умилиться, вспомнив моего любимого друга, писателя, хулигана и гражданина Юзика Алешковского, которому недавно исполнилось 90, а он полон задора, искренности и свежего мата. Когда все это адресуется мне, я еще раз умиляюсь.

Наташе и Саше – с криминальным приветом.

Наташе и Саше – от очень древнего еврея – дружески – приезжайте!

Дорогой Шура,

ты великий артист. Дай Бог тебе здоровья, все остальное у тебя есть.

Из существующих и, слава богу, живущих гениев многие мне стали понятны, какие-то поднадоели, а какие-то все-таки умерли. Единственный, кто не перестает удивлять, восхищать и жить, – это Губерман. Насыщенная лаконичность его гариков меня всегда потрясала, и перечитывать Губермана я могу бесконечно. Его и Сашу Черного. Не знаю, кому из них я делаю комплимент, но себе в этот момент определенно нравлюсь.

Например:

Здесь и история партии, и посткоммунистическая эпоха, и антисемитизм, и пролетарская целеустремленность. Всё в одном четверостишии. И еще Гарик для меня вечный аргумент для отмазки, если предъявляются претензии мне как матерщиннику. Гарик матерится чаще, талантливее и всегда к месту. В дискуссии относительно правомочности родного русского языка, то есть мата, я привожу в пример классику его использования в гениальных четверостишиях Игоря Губермана.

Вспомнил я Гарика и когда в начале этого произведения сам с собой полемизировал насчет вступления. Дело в том, что обязательной составляющей любого книжного издания кроме вступления и заключения являются восторженные реплики-рецензии на обложке. Гарик, чтобы не мучиться и не клянчить у знаменитостей ласковые слова, придумывает их сам и помещает на свои книги. Например: «Такого еще не было». И подпись: «Поебанка Навзничь, югославская поэтесса».

Дорогой Шура, я тебя люблю, поэтому можешь не читать.

Дорогой Шура, ты единственный, на кого смотрю с завистью, испытывая при этом наслаждение!

Михаил Анатольевич Мишин – человек повышенной ранимости и стойкой приверженности забытому интеллигентному юмористическому словообразованию. Если говорить о наших отношениях, мы друг другу кормильцы. К несчастью для русской словесности, Мишин в совершенстве знает английский язык и, вместо того чтобы писать на якобы родном русском оригинальные произведения, бросился переводить современную мировую комедийную драматургию. Так как заложенный почти во всех этих первоисточниках юмор подчас значительно ниже юмора самого Мишина, он, помня, что переводимый автор не знает русского языка, адаптирует все переводы в соответствии со своими навыками и чутьем. Отдавая кому-то пьесу, Мишин сурово предупреждает: «Не потерплю ни одной запятой изменений». Так было в Театре сатиры, когда я начал ставить спектакль «Слишком женатый таксист» по пьесе Куни. Миша пришел на генеральную репетицию и услышал со сцены мое изложение версии Куни-Мишина. Он хлопнул дверью и сказал: «Этого не будет». Но это стало. Более того, этот вариант прошел по всем мыслимым и немыслимым подмосткам родины, накормив Куни, Мишина и немножко меня, так как 17 лет идет на аншлагах.

А. Ширвиндту от небольшого, но чистого сердца.

А. Ширвиндту, который пытался вывести меня в люди, но не на того напал!

Саше, с которым ничего в этой жизни вместе не сделали. А жаль!

История моих взаимоотношений с Альтовым длится не первые 50 лет. Столь длинный маршрут оправдывается тем, что он не омрачен совместным творчеством. Попыток было много. Все они кончались объятиями, поползновениями доработок, надеждой на завтра и очередным расставанием. Наглядный рецепт несокрушимой дружбы.

Недавно Альтов прислал имейл.*

* Шура!

Проглотил «В промежутках между»…

Вряд ли еще и лавры писателя нужны человеку, которого лентой перевязал президент, сложив столбиком все «заслуги перед Отечеством»…

Я про книжку.

Огорчу тебя, увы, это не сильнее «Фауста» Гете!

Поэтому читается с удовольствием.

Говорят, у женщин в организме прячется заветная точка «зю», угодив в которую мужчина доставляет даме неземное наслаждение. Так и в мозгу есть аналогичная точка «ю». Когда в нее попадает безупречный юмор, человека скрючивает от удовольствия.

Чувство юмора есть не у всех. Ты не Лепс. Стадионы не собираешь. Чем умней юмор, тем скромнее аудитория.

Сегодня часто шутят текстом, сдобренным матом.

Но твой мат, как приправа, добавлен для того, чтобы подчеркнуть аромат фразы. Остальные предлагают пересыпанный матом гарнир…

Когда читаешь тебя, становится смешно и грустно. А это не удавалось даже автору «Фауста».

Кроме благодарности за прочитанное подкатывает к горлу комок белой зависти. Сколько замечательных людей за долгую жизнь ты приобрел!

Как весело и как небогато вы жили! Олигархам не снилось такое!

Слава богу, за роскошь общения пока не надо платить государству налог.

Твой Семен Альтов

P.S. С годами болеть начинает практически все. И желание только одно. Чтобы так продолжалось как можно дольше!

Домашний архив

Блистательному Саньке Ширвиндту от его фана Эдьки.

Как же ты великолепен! Спасибо от Михалева!

Александру Ширвиндту на память о быстротекущем времени.

Вся моя жизнь соткана из встреч с Радзинским. Первое упоминание о Радзинском в моей повести временных лет встречается в 1955 году, когда я учился на 3 курсе Театрального училища имени Щукина, а Эдвард Станиславович оканчивал среднюю школу. Как раз в то время он, будучи учеником 10 класса, влюбился в студентку нашего училища Аллу Гераскину, сделал ей предложение и, что совершенно немыслимо для того периода, женился на ней. О чем сам вспоминает так: «У меня было одно радостное обстоятельство – я женился в 10 классе. Моя жена готовилась стать актрисой и училась в том же училище, что и Саня. Он, узнав об этом браке, единственный позаботился о подарке. Он подарил мне пионерский галстук».

Следующая судьбоносная встреча с Эдиком произошла в начале 1960-х в Театре имени Ленинского комсомола, когда пожарно-рыже-конопатый бывший студент Московского историко-архивного института принес пьесу «Вам 22, старики!». В спектакле по этой пьесе я блистательно сыграл своими словами роль Милого друга, рефреном произнося фразу, в которой менялись только продукты: «вот такие помидоры», «вот такие баклажаны», «вот такие патиссоны». Так перебирался весь овощной ассортимент отечественных огородов.

Следующая встреча – спектакль «104 страницы про любовь» по пьесе Радзинского в постановке Анатолия Эфроса, где я сыграл – по-прежнему блистательно – роль Феликса, выдержав соревнование с Олегом Басилашвили, который не менее блистательно сыграл эту же роль в БДТ. Но, может быть, все-таки чуть менее блистательно, потому что в кинофильме «Еще раз про любовь» я опять блистательно сыграл ту же роль с Танечкой Дорониной. И, несмотря на это, Эфрос взял меня на главную роль – режиссера Нечаева – в спектакле по пьесе Радзинского «Снимается кино», где я по-прежнему… Ну, хватит.

Следующая встреча с Эдиком была мучительной, потому что в течение трех лет, с 1991-го по 1994-й, я просил его что-нибудь для меня написать. Кончилось тем, что он немножко перелопатил свою пьесу «Спортивные сцены 1981 года» и, назвав ее «Поле битвы после победы принадлежит мародерам», уговорил меня и Люсю Гурченко, что это новая пьеса, спектакль по которой мы и сыграли в 1995 году, где блистательно… нет, не я играл Михалева, а Люся играла Михалеву.

Но это еще не все. Эдвард Станиславович всю жизнь для меня пример спортивного мужества, всепогодной стойкости и красоты надетых на него шляп. Живя со мной в одном писательском поселке Красновидово, он круглый год катается на лыжах, круглый год купается в мелкой и быстрой реке Истре и круглый год бегает вокруг домов. Продолжается это десятилетиями. Дряхлости и одышки мне с балкона не видно и не слышно. Правда, успокаивает, что иногда он пробегает в носках разного цвета. Думаю, что это не маразм, а последняя мода для бегунов постпенсионного возраста.

Майкл, пожалуйста, своди Шуру Ширвиндта в универмаг для нищих и подкорми его. Он хороший! Крепко целую.

Как-то в Канаде встретил я случайно Олега. Взглянув на меня, он дал мне свою визитку, на которой написал эти несколько строчек, обращаясь к своему приятелю. Тот все, о чем просили, сделал.

Когда говорят о Табакове «блестящий администратор, хороший семьянин, прекрасный артист, потрясающий педагог», трудно что-то выделить. Он во всем был талантлив. Что он был потрясающим педагогом – доказано его учениками. Но при этом он и сам был абсолютно штучным артистом. Хорошие артисты случаются, а вот научить быть артистом…

С Табаковым меня связывали самые разные жизненные события. Вспоминаю, как в 1964 году он в 29 лет попал в больницу с инфарктом. Я приехал к нему, и он сказал мне: «Вот, Санёк, не думал, что так быстро все кончится». Но после этого он прожил огромную жизнь.

В наш балабольный век, когда все пыхтят впустую, Олег, если что-то решал или чем-то увлекался, то делал это. Он очень много ставил за рубежом, огромное количество спектаклей выпустил в «Табакерке», но в Художественном театре не поставил ни одного спектакля, поскольку считал, что все-таки актерская режиссура сомнительна. Это урок для нас, самодеятельных режиссеров.

Дорогому Шуре Ширвиндту – от «уходящей натуры»

Худ. театра.

Когда прощались в МХТ с Олегом Павловичем Табаковым, все шло по вечному трагическому сценарию панихиды: выходили друзья, близкие, ученики и вспоминали эпизоды, которые можно обозначить как «я и Табаков». И только специально приехавший из Америки Толя Смелянский вышел и, нарушив привычный регламент, минут за двадцать пять проследил весь творческий путь Олега Павловича. Это было шокирующе непривычно и необыкновенно мудро.

Когда Толя парадоксально обзывает себя уходящей натурой, он помимо своего ухода на другой континент, естественно, намекает на ужасающую тенденцию перехода глубокого театроведения в рекламно-анонсные заметочки. Я-то помню Алексея Дживелегова, Григория Бояджиева, Павла Маркова, Юрия Рыбакова и самого Смелянского. А сегодня театроведение стало приблатненно-местечковым.

Несравненной, обожаемой, прекрасной Наталии Николаевне, Таточке, а заодно уж и Александру Анатольевичу – с попыткой в ряде фрагментов исследовать его роль и значение в жизни общества. С надеждой на лучшее будущее и добрыми пожеланиями громадному семейству со всеми собаками.

Прекрасным, родным и бесценным Таточке (Наталии Николаевне, урожд. Белоусовой) и профессору Ширвиндту А.А. от великого русского писателя.

Кончился Год театра. Грустно. Ушел из жизни Марк Анатольевич Захаров. Невыносимо тяжело. Когда хоронили Сашу Абдулова, Марк Анатольевич шепнул мне: «Тебе не кажется, что Боженька сбился с графика?» Сегодня очевидно, что «апостольская счетная палата» опомнилась и, как показывают последние потери, «порядок на небесах» восстановлен. Инфантильно-страховочная человеческая надежда, что, может быть, обойдется, – эфемерна. А когда уходят такие жизнестойкие титаны, как Кобзон, Говорухин, Табаков, Захаров, становится ясно, что увернуться не удастся.

Принято считать, что наше всё – это Пушкин. Но для меня это – Маркуша. Я его знал лучше, чем Пушкина, и полагаю, что, если сваливать все на классика, – не проживешь. А жить надо все-таки с друзьями.

Биография Марка Анатольевича Захарова зацелована поклонниками и растиражирована критиками. Найти в ней новостную лазейку очень трудно. Приходится рыться в личном архиве, чтобы припомнить, говоря современным птичьим языком, нечто эксклюзивное.

Я познакомился с Марком, когда он работал артистом в Московском новом театре миниатюр (сейчас Московский театр «Эрмитаж») под руководством Владимира Полякова. Я помню, как он играл Остапа Бендера. Из-за этого Остапа он ушел из артистов.

Я до сих пор помню и спектакль «Бидерман и поджигатели» по пьесе Макса Фриша, поставленный Марком Захаровым в Театре сатиры в середине 1960-х. Он прошел раза два-три. Никто ничего не понял. А это был потрясающий спектакль. Марк Анатольевич жил с опережением. Профессионально, не человечески. Это был спектакль, который лет на пятнадцать опередил всю театральную, не побоюсь этого слова, мировую эстетику. Захаров обладал режиссерским и философским провидением. Вообще бывают совпадения, совпадают случайности, случается интуиция, а на гениев опасно обрушивается прозрение.

Еще Марик был спринтер. Много лет назад, когда мы собирались улетать из Ташкента после гастролей, выяснилось, что самолет сломался. На спине лайнера сидели два сварщика и его варили – он немножко раскололся посередине. И весь театр смотрел, как его латают. Делать было нечего, и мы устроили перед аэропортом соревнование по бегу на сто метров. Участвовали рабочие сцены, артисты. Быстрее всех пробежал Марк Анатольевич – где-то в районе 13 секунд. Это тогда, когда еще не было тех, кто пробегает за 9 с чем-то секунд. С допингом.

Настоящий худрук – это отдельная профессия. По моим ощущениям, худруками были Андрей Гончаров, Олег Ефремов, Валентин Плучек, Галина Волчек и Марк Захаров.

Марик как-то вспоминал о своем назначении на эту должность.*

* Когда меня только что назначили в театр, мы сидели в директорской ложе и Александр Анатольевич как старожил говорил мне, кто есть кто. Особенно я запомнил, как он сказал (не буду называть фамилию): «Приготовься, сейчас выйдет самый плохой артист Советского Союза». И он действительно вышел. Добрейший, милейший человек, но как артист он был не очень убедителен. Александр Анатольевич давал мне разного рода советы, связанные с труппой. Я его сразу позвал в театр, когда меня назначили. Он сказал: «Ну зачем, я же всегда рядом. Понадоблюсь – приду».

Марк Захаров в программе «Наблюдатель» // Телеканал «Россия К». 1.11.2012.

Когда я стал худруком Театра сатиры, Марк давал мне разные советы. В частности, рецепт, как безболезненнее оттуда слинять. Как-то, лет семь назад, были вместе с Марком в эфире одной телепередачи. Я говорил о том, что невозможно составить репертуар, артисты отпрашиваются на съемки. Один не может с 1-го по 5-е, второй с 5-го по 20-е. И главное, те, кто не в репертуаре, они не отпрашиваются, а те, кто в репертуаре, отпрашиваются постоянно. На что Марк заметил: «Шурик, я тебе посоветую – всегда отпускай артистов. А не разрешает пусть кто-то другой – дирекция, заведующий режиссерским управлением, завтруппой. Сделай так, чтобы от тебя шло только добро. У меня есть такой человек, который принимает непопулярные решения». Я возразил: «Получится, во-первых, что я хороший, а они бандиты и, во-вторых, что я мягкотелый, а они борются за театр». «А может, ты просто гуманистически настроенный», – сказал Марик. Я попросил: «Запиши для меня».

Перед 85-летием Марка Анатольевича я написал предисловие к альбому, посвященному юбиляру. В альбоме скрупулезно-биографически перечислены все захаровские звания, ордена, статуэтки. Этим «призовым фондом», разделив его по совести, можно отоварить всех членов Союза театральных деятелей России.

Самобытность – непредсказуемость творческих возбуждений. Даниил Хармс умел гениально изображать муху, сидящую на стекле, в момент, когда она размышляет, куда бы ей полететь. Тот же Хармс: «В лесу меж сосен ехал всадник, / Храня улыбку вдоль щеки». Улыбку вдоль щеки Захарова было заслужить непросто. Его классическое лаконичное «не очень» как реакция на наши молодежные безумства – эталон критической мысли.

Захаров был влюблен в свою профессию. И Муза отвечала ему мощной страстью. Лет 50 назад случайно подсмотрел, как Захаров шел по Суворовскому бульвару (ходили же когда-то пешком, прелесть какая) и, беззвучно артикулируя, «репетировал» что-то, направляясь в театр. Александра Марковна в каком-то интервью обмолвилась, что отец погружает актеров в космос. Не знаю, я там не был, ей виднее, но человек, который на утреннем безлюдном бульваре интересен сам себе и занят делом, – счастливец!

Дорогой Шура, Наталия Николаевна – посылаю вам мою новую книгу, буду рад, если она вам понравится.

Толя Приставкин был из тех, кто вне подозрений. Есть люди, прикидывающиеся (иногда очень талантливо) смелыми, цельными, левыми, правыми, добрыми, хлебосольными. И есть очень немногие, таковыми и являющиеся. Это, как ни странно, видно сразу.

Великому Александру Ширвиндту – лицедею, острослову и рыболову, вместо (пока) обещанной пьесы.

Александру Ширвиндту – с монументальной приязнью.

Достопочтенному Александру Ширвиндту – с неуемной надеждой, что какая-то из моих сатир достигнет сцены Театра сатиры и воссияет на ней.

Дорогой Шура, пожалуйста, прочти вдумчиво.

Авторы все-таки очень любят свои произведения. И даже такой ироничный человек, как Володя, в 2008 году подарил мне свое произведение с надписью, а через пять лет подарил его же с другой надписью. Но не спьяну, а с твердой уверенностью, что за пять лет оно стало лучше.

Так мало цельных, мощных людей, которые никогда не колебались вместе с линией партии. Володя был таким. Вся его биография соткана из поступков. Володя ушел, все вспоминатели – в один голос: «Войнович, который написал “На пыльных тропинках / Далеких планет / Останутся наши следы”». И все. Как будто не было ни его личности, ни Чонкина. И ничего другого. Биография Войновича – это пособие. Сейчас говорят, что патриотизм надо где-то выискивать. Его ищут во всех щелях. Просто биография Войновича должна быть в школах, и будет патриотизм.

Шуре Ш. от Марка Р.

с пожеланием хотя бы одной улыбки при чтении этой книжечки.

Дорогой Наташе, жене гения, с огромной любовью и благодарностью за поддержку, за дружбу, за понимание! Желаю долго, долго жить, быть в здравии и любви!

Нас с Леной Чайковской объединяет лед. Ведь лед можно употреблять не только, как она его триумфально употребляет всю свою жизнь, но и с виски, и с водкой. Это разнообразное увлечение льдом нас и сблизило.

Леночка немножко медиум. Например, она может читать любой текст наоборот, справа налево. Она помнит наизусть все телефоны, которые когда-либо случались в ее жизни. Она чует то, что должно произойти, и поэтому… Не буду продолжать – с ней страшновато. Она, конечно, тоже гений, так как то, что она делает, немыслимо. Она красавица, и это бесит окружение. Она патологически хлебосольна. Ее девиз: «Накормить все, что голодно вокруг». Она опять стала начальницей – возглавила тренерский совет Федерации фигурного катания на коньках России. Было бы только, кого тренировать, и пустили бы тех, кого она тренирует и кормит, на Олимпийские игры. Я когда-то придумал название для ее школы фигурного катания – «Конек Чайковской». А она недавно за это подарила мне подушечку с нашими лицами. В эту подушечку удобно плакать, на ней не стыдно спать, мечтать, любить, читать и умереть. В крайнем случае, к ней очень красиво приколоть ордена.

Шура, это, конечно, не для того, чтобы читать тебе, а для того, чтобы порадовать мою единственную читательницу Тату.

В нашем доме много книг Аркадия, и во всех надписях – ссылка на то, что читать это будет лишь моя супруга. Аркашины книги моя супруга действительно читает и иногда пересказывает мне своими словами места, которые хоть как-то касаются меня.

Дорогой Шурик!

Твой талант и твоя доброта сделали тебя личностью.

Шура! Это не конец света. Это такой свет!

«Групповой портрет на фоне века»

Моему любимому читателю Тате (лично) с нежностью и благодарностью за добрый взгляд! (Ну, и Шуре.)

2017«Сахаров. “Кефир надо греть”. История любви, рассказанная Еленой Боннэр Юрию Росту»

Тате – моему любимому читателю – в надежде, что книга тебя не разочарует. Целуй Шуру, который тащил эту тяжесть!

Твой Юрий Рост2018

В основном все автографы друзей посвящены моей супруге. Во-первых, это беспомощная попытка юмора. Во-вторых, действительно в семье читает все – от сканвордов до Роста – только Наталия Николаевна. И в-третьих, это надежда на ее ответный звонок и восторженную благодарность за надпись, которых дождаться от меня они, естественно, не рассчитывают.

Что касается Роста, то он очень скуп на комплименты и сдержан во взаимоотношениях. Поэтому с гордостью сообщаю, что у меня есть несколько его замечательных фотографий, несколько не менее замечательных трубок и несколько искренних, теплых слов. Более того, на обложку моей предыдущей книжки – «В промежутках между» – помещен бескорыстно отданный им мой портрет. С этого портрета срисован метр на полтора опять же мой портрет с красивой подписью: «Дорогому Александру Анатольевичу. Ваш Никас Сафронов». Что говорит об уникальности фотографии и о смелости Сафронова.

Если человек талантлив и друзья его такие же и боятся быть ординарными, то их поиск «неслыханного» приводит порой к катастрофе. Так, Юрочка Рост отмечал свое 80-летие в фойе театра «Мастерская Петра Фоменко». Все было шикарно по людям и совершенно неслышно по акустике. Пиком вечера стал запуск огромного воздушного шара с именем Роста с другого берега Москвы-реки. Шар был великолепный, запустили его точно по задуманному сценарию. Всю гостевую элиту тревожными сигналами предупредили о начале аттракциона. Не учли одной мелочи: в этом фойе не было окон. Элита толпилась у стен, шар грустно улетал, как олимпийский Мишка, но слезы были не умиления, а разочарования.

Любимому собеседнику. Читай и собеседуй.

Уникальность бывает различная, иногда придуманная самим уникумом, иногда нафантазированная поклонниками или родными, а иногда на самом деле уникальная. Если говорить о Вадике, то это значит – тиражировать ощущение от его начитанности, остроты социального неприятия действительности (какой бы эта действительность в данную минуту ни была), изящества и доброты. Но этими качествами отличаются все-таки многие. Если не суммарно, то хотя бы частично. Уникальность Вадима – в его худобе. Сейчас он растолстел и его вес, наверное, – я не взвешивал – перевалил килограммов за 50. Но по молодости он был неправдоподобно строен. Никогда не забуду, как в Доме творчества «Актер» в Ялте, где мы тогда отдыхали, я зашел утром за ним, чтобы вместе пойти на пляж. Не помню, с кем он жил в номере, по-моему, с кем-то из артистов БДТ. Увидев накрытую простыней Вадикину кровать, я спросил: «А где хозяин?» Его «сожитель», указывая на застеленную койку, сказал: «Спит». Я приподнял простынку, под ней лежал Вадик, тело которого не прочитывалось под простыней. Как ему десятилетиями удается сохранить такую стать, неизвестно. Правда, я никогда не видел, чтобы Вадик что-нибудь ел. Я только видел, как он пьет и курит. Я тоже пью и курю, но под простыней читаюсь.

Дорогим Наташе и Шуре – на добрую память о нашей большой семье. Сердечное спасибо за ваше душевное тепло, внимание, поддержку и за то, что каждая встреча с вами – праздник!

Из всех цариц, которых я знаю понаслышке или с которыми встречался, Наина – самая естественная и обаятельная. Для меня во всяком случае. Она, например, надежно занимает первое место по производству клюковки. Хреновуху, клюковку, калгановку, а также крыжовниковую, брусничную и так далее настойки делают все кому не лень, потом хвалятся первенством своего продукта, в основном, настоянного на ворованном спирте или на самогоне. Наина Иосифовна такой пошлятины себе не позволяет. Она создает клюковку исключительно на высоких сортах водки и угощает ею друзей, а наиболее приближенным типа меня и попутно наиболее пьющим она дарит ее бутылками. Однажды на каком-то торжественном юбилее я распоясался и, лаская со сцены сидящих в зале друзей, нахально произнес, что здесь находится моя любимая самогонщица. И долго рассказывал о Наининой клюковке. Наина встала из середины четвертого ряда, сказала, что она не самогонщица, а хранительница великих русских народных алкогольных рецептов и что Шурино хамство она запомнит и сократит поставку своих фирменных напитков. Я упал на колени, прослезился и крикнул: «Наина, пощади!» – поскольку представил себе, что, так провинившись, вынужден буду окончательно перейти на жуткую сивуху, которую мне поставляют сын и любимые артисты театра. Так как клюковка у меня до сих пор, Наина, очевидно, меня простила.

Ну а если серьезно, кроме клюковки она еще делает творожное печенье, тоже очень самобытное. К несчастью, эти два продукта несовместимы, так как закусывать клюковку творожником – это извращение. Приходится закусывать тем, чем закусываю то дерьмо, которое приносят сын и артисты, а творожники есть утром, делая вид, что завтракаешь, а не опохмеляешься.

Александру Анатоличу Ш. с неизменным п. и всегдашней л.

Александру и Наталье —

С любовью, дружбой и так далье.

Александр Анатольевич!

Наверное, надо придумать что-то ироничное и смешное? Но что поделать, если я уважаю Вас совершенно искренно и серьезно? С этим и дарю книжку. А еще – с надеждой.

Прошло 20 лет. За эти 20 лет Андрей много чего написал, много чего поставил, много чего проинтервьюировал, в том числе и меня, и все эти годы мы не устаем друг другу нравиться. Чтобы не быть голословным, вот свежий имейл.*

* Уважаемый

Александр Анатольевич!

Поскольку шутить с Вами, это все равно, что читать свои стихи Пушкину или пьесы Шекспиру, я буду серьезным. Я Вас очень люблю, уважаю и боюсь. И когда у меня только возникает мысль показать Вам свою пьесу, страх побеждает. А тут на премьере «Мольера» подскочил Нифонтов и попросил: мол, дай что-нибудь для нашего театра. Ну, я и дал, конечно, с удовольствием. Я буду счастлив поставить эту пьесу сам. Я буду еще более счастлив, если найдется желающий ее поставить. И я абсолютно спокойно пойму, если пьеса не понравится. Моя любовь к Вам насчитывает такое количество столетий, что никакая мелочь ее не разрушит.

С почтением, Андрей Максимов

Домашний архив

Он прислал мне пьесу под названием «Синяя Борода». Я не стал ждать следующих 20 лет и сразу Андрюше ответил.*

* Дорогой Андрей Маркович!

Очень тронут сообщением о твоих ко мне любви и уважении и просто возликовал, узнав, что все-таки есть в постсоветской культуре один человек, который меня боится. Для меня это приятная премьера на закате дней. Мое к тебе отношение – идентичное. И это не слова, ибо ты сам видел, как я на закате тех же дней, о которых упоминал выше, рискнул, превозмогая титаническую лень и слабость в коленках, выползти на сцену в спектакле «Где мы?∞!..», ностальгически воплотив ретроинтеллигента в законе. Ничья внешность, кроме твоей, для этого воплощения в воображении не возникла, и я, превозмогая то, о чем писал тебе выше, долго и старомодно гримируюсь, несмотря на то, о чем писал выше.

Насчет пьесы. В атмосфере театральных поносов и режиссерских новаций я смутно помню, что «Синяя Борода» – это сказка Шарля Перро, а также помню несколько опер и комедий про ту же Бороду с кровавым паркетом в тайной комнате и каким-то синюшным монстром. Все это помнят в нашей стране два человека – ты и я. А без такого фундамента знаний первоисточника сама затея и так далее…

Временно перестань меня бояться, звони, приходи, пиши, умело маневрируя, чтобы миновать подскакивающего к тебе Нифонтова.

Твой поклонник

Домашний архив

Александру Ширвиндту по старой дружбе.

Пути Господни неисповедимы. Иногда натыкаешься на людей, которых не видишь десятилетиями, и происходит это в самых неожиданных местах. То, что милейший, обаятельнейший и эрудированнейший нежный еврей Миша Ардов стал православным священником, я знал. Но на службах у него я не был, а он со светской жизнью давно завязал. И тут вдруг на Головинском кладбище в маленьком уютном храме, провожая артиста нашего театра Толю Гузенко, очень лаконично и искренне совершал отпевание священник. Его почти не было видно за спинами прощающихся. Но что-то в его голосе и интонации мне послышалось знакомое. И только когда выносили Толю из храма, я столкнулся со священником, который обиженно шепнул мне: «Что ты не здороваешься?» Я узнал Мишку и поздоровался. В следующий раз, когда отпевали Ольгу Аросеву, я уже знал, что в этом храме надо не забыть поздороваться с Михаилом Викторовичем.

Саша! Этот альбом дарю на память о замечательных днях в стране Финляндии, где мы и познакомились.

Желаю наилучшего всего в наступившем 2000 году!

От автора и фотографа.

В Доме актера по всем коридорам, а их там километры, развешаны фотографии – как изобразительная летопись нашего многострадального дома. В основном это работы Плотникова. Он как всякий большой художник страшно дорожит своими негативами и никогда ничего не дарит. Как-то в Петербурге, в Выборгском дворце культуры, когда я готовился выйти на сцену в спектакле «Орнифль», в гримерную вошел Валера и торжественно поставил на столик мою фотографию в изящной рамочке размером 30х40 сантиметров (для несведущих на правах рекламы сообщаю, что в фойе Выборгского дворца перед каждым крупным гастрольным мероприятием Плотников демонстрирует и продает свои работы). Валера сказал: «Это тебе. Я расписался, распишись и ты». От неожиданности я его поцеловал и в слезах ушел играть спектакль. Когда вернулся в гримерную, портрета не было. Оказывается, он удачно его продал, потому что совпали три обстоятельства: автограф автора, автограф портрета и сам герой, которого можно было увидеть на сцене.

Кстати, я у Валеры на фотографиях всегда с рюмкой и закуской. Это хамство, потому что у меня кроме рюмки есть еще другая профессия. Он это всегда игнорировал. Но я не обижаюсь. В его альбомах идут подряд портреты гениальных писателей, художников и актеров, и для вздоха и оттяжки они периодически чередуются со мной при пол-литре. В этом – элемент моей надежды на бессмертие.

Когда думаешь о Валере, возникает ощущение фундаментальности и стойкости характера. Я знаком с ним много лет и не помню, чтобы он хоть раз изменил себе.

Шуре Ширвиндту – с любовью без коварства.

Очень хочется пополнить произведение людьми, которые интеллигентностью, умом и образованностью выгодно отличаются от автора. К таким относится Аркаша Ваксберг и еще, пожалуй, пара человек, которые, к сожалению, в этой книге не присутствуют.

Глубокоуважаемому Александру Анатольевичу Ширвиндту – от поклонницы Вашего таланта и Вашего взгляда на вещи.

Я поймал себя на мысли… Прекрасное, кстати, выражение. Как это понять? То ли употребляющий его первый раз в жизни мыслит, то ли у него такой склероз, что нужно ловить себя в момент, когда случайно влетела мысль. А выражение очень ходкое. В общем, я поймал себя на мысли, что, перелистывая страницы подаренных книг (сейчас написал глупость: ничего я не перелистывал, а просто читал автографы), натыкаюсь на послания людей, с которыми либо вообще не был знаком, либо был знаком шапочно. И я подумал: чего о них писать, если я их лично не знаю (хотя сейчас очень модно рассуждать о том, в чем ничего не соображаешь). А потом решил, что это нерентабельно, так как вся жизнь строится на рекламе и саморекламе, и что же я буду упускать возможность прорекламировать неожиданно хорошее отношение к себе замечательных людей, с которыми почему-то незнаком или знаком шапочно.

У каждого поэта, художника, артиста были разные периоды: синий, голубой, зеленый, красный, желтый, черный. Если биография длинная, то и спектр цветов широкий. А еще если в спектре каждый раз – новое мировоззрение, то это, возможно, говорит не о беспринципности, а о широте восприятия.

Здесь явно период туристической ностальгии. Юнна, мало меня зная, уловила суть моих желаний. Я на самом деле хотел бы жить в шатре типа палатки, жечь там костер, потому что лучше огня и воды ничего на свете нет. А топить собой во время чумы – это тоже вполне разумная мысль, потому что во время чумы до крематория добираться опасно.

Александру Анатольевичу, остроумием которого я восхищаюсь!

Я не знаю, каким моим остроумием восхищается Любаров, потому что я лично ему, к сожалению, никогда не острил. Тут два варианта: либо он меня где-то застал шутящим, так как в театр он не ходит и поздно ему привыкать, либо ему пересказывает шутки моя коллега актриса Оля Кузнецова, его подруга, приносящая мне его альбомы и календари, которыми моя супруга завесила всю дачу и часть участка, потому что, в отличие от него в отношении меня, с полным основанием является его ярой поклонницей.

Таточка и Шурёна! Обожаемые мои!

Так много мы помним, что аж страшно!

Люблю вас обоих!

Здоровья!