— Что это?

— Билет в волшебную страну.

— Залпом!

Анко рефлекторно подчинилась команде и опрокинула в себя миг назад пылавший чёрным жуткий коктейль из огневиски с абсентом. Где-то на границе сознания мелькнула мысль, что после — особенно учитывая, что в Анко уже плещется почти две токкури саке — будет плохо, но она оказалась погребена под лавиной жара, растёкшейся по горлу, венам, всему организму. В ушах нарастал мерный шум.

— Я точно об этом с утра пожалею… — пробормотала Анко скорее себе, но Мадара её услышал и насмешливо прищурился.

— Пожалеешь о том, что составила компанию основателям своей деревни? — он мотнул головой в сторону Второго, вроде бы даже адресовал свой посыл ему. — Молодёжь совсем уважение потеряла.

— Неправда! — возмутилась Анко, но тут же под смеющимся взглядом Учихи подумала, что в отношении него, в официальной хронике страшнейшего врага деревни за всю историю, заявление звучит порядком притянутым за уши. — Я лично уважаю вас, Мадара-сан, — сориентировавшись, заявила она. — У вас охрененный контроль чакры. Вот эту вот смесь, — кивнула в сторону бутылок на низком столе, — так поджечь, чтоб красиво погорела, но не дать выгореть к бидзю драному… Эй, вы чего?! — возмутилась Анко, толкая в плечо расхохотавшегося Учиху. — Я что, не права?!

— Права, — признал Мадара, усмехаясь. — Но никогда прежде мою силу не измеряли способностью удержать красивое пламя на алкоголе.

— Между прочим, верно подмечено, — неожиданно подал голос Второй, оценивающе рассматривавший свой пустой стакан. По затуманившемуся, отрешённому взгляду Анко с удивлением поняла, что он пьян — не так, конечно, как Мадара или она сама, но всё же.

«Действительно гений, — восхищённо подумала Анко. — Так доработать Эдо Тенсей, чтобы заставить реагировать жертвенное тело…»

— С учётом силы Аматерасу, — продолжал тем временем вдумчиво и неспешно рассуждать Второй, — и того, насколько легко смесь абсента и огневиски должна гореть, контроль техники необходимо выверять до мелочей.

— Хм, — неопределённо прокомментировал Мадара, что в целом могло быть истолковано как согласие.

— Тренировались, а? — с ухмылкой поддела его Анко. — Не спали ночами, отрабатывали приём, чтоб потом собутыльников удивлять?

В комнате громче сталкивающихся бокалов зазвенела тишина. Тобирама оторвался от созерцания стакана и поднял взгляд — посмотрел на Анко, как на потенциального пациента психушки. Брови Мадары внушительно медленно поползли вверх.

— Что вы так на меня смотрите? — буркнула Анко, потянувшись к кальмару на тарелке. — Любое дзюцу нужно тренировать, чтобы довести до совра… совер-р-ршенства, тьфу.

— Чтобы быть совращенством, тренироваться нужно действительно много, — протянул Учиха, блестя угольными глазами.

Его взгляд… завораживал. Что-то скручивал в глубине существа.

А ещё выдавал желание. Такие вещи Анко обычно подмечала на раз, а Мадара и не таился. Подавая вновь наполненный стакан с огневиски, он коснулся её руки чуть дольше, чем было бы случайностью. Его взгляд пожирал.

Все трое выпили, опустили стаканы обратно на стол, и Анко расслабленно потянулась. Каков долг хорошего шиноби? Делать всё ради селения, подчиняться приказам его главы. Что ж, в эту концепцию вполне вписывается «отдаться основателю деревни, будь на то его воля». Эта самая воля уже не просто витала в воздухе полунамёком, а была отчётливо заметна под одеждой.

Анко придвинулась ближе и развернулась к Мадаре лицом. Замерла на миг — и коснулась губами обветренных губ Учихи. Тот ответил без сомнения и заминки — без спешки, почти лениво поцеловал в ответ. Восхитительный. С колючей гривой и не менее колючим нравом.

Он надавил, заставляя отклонить голову, и прикоснулся губами к шее. Опустив руку Мадаре на колено, Анко покосилась на Второго — ожидала увидеть, как он встанет и уйдёт. Однако же нет: Тобирама оставался на месте, застывший, следящий… заинтересованный. С незнакомым блеском в алых глазах, в которых почти не осталось привычного льда.

Мысль шальная, но чем ками не шутят? Отстранившись от Мадары, Анко вплотную придвинулась к разделявшему их и Второго невысокому столику с выпивкой и закусками, перегнулась через него, вставая на четвереньки. На голень легла рука Мадары, изучающе двинулась выше. На миг прижмурившись в удовольствии, Анко выдохнула в лицо бывшему Хокаге:

— Тобирама-сама, а какие у воскрешённых Эдо Тенсей возможности по части занятий сексом?

До его лица считанные сантиметры — так и тянет играючи чмокнуть в нос, чтобы понаблюдать за реакцией. Позади Мадара хмыкнул и сжал бедро, но как будто без неодобрения.

— С моими последними модификациями и знанием физиологии процесса они существуют, — бегло взглянув на Учиху, сообщил Второй совершенно серьёзно. — Это тело ограничено в плане чувствительности, однако не лишено её полностью. При правильной подаче чакры, запуске процессов, напряжении мышц…

— Да замолчи ты, Рикудо ради, — прошипел Мадара, оглаживая ягодицы Анко. — Просто делай.

Тобирама посмотрел на него с откровенным удивлением: шире распахнул глаза, взметнул бледные брови. Это выглядело столь очаровательно на всегда каменном лице Второго, что Анко не удержалась и подалась вперёд, поцеловала его в угол рта. Не почувствовав отторжения, осмелела — очертила кончиком языка засечки на его щеках, подбородке, прикусила нижнюю губу. Однако Тобирама продолжал бездействовать, только следил внимательно, анализировал происходящее, и Анко цыкнула — ничто не может приглушить его исследовательское начало, ну надо же…

Мадара дёрнул её обратно, заставил выпрямиться на коленях. Даже не думая сопротивляться, Анко завела назад руку и, нащупав лохматую гриву, потянула Мадару к себе, подставляя губы. Долгий, влажный поцелуй — Учиха не скрывал желания, он вообще не привык скрывать, чего хочет. Тихо обчистить личный тайник Альбуса с алкоголем — без проблем. Напоить старого врага и поговорить с ним, упрямо скрывающимся за кирпич-но-дзюцу, по душам — легко, ещё и Анко подбил поучаствовать. Трахнуть верную собутыльницу — о да-а…

Его руки — на поясе, тянут вверх свободную рубашку. Анко послушно выгнулась, выскальзывая из одежды плавно-грациозным движением истинной змеи; она без белья и ничуть не стесняется, видя, как скользит по её телу взгляд Второго Хокаге — наоборот, улыбается искусительно и пошло. Её хватит на двоих, только бы сумели поделить. Мадара, кажется, делиться готов — сам ставит её так, чтобы Тобираме было лучше видно, скользит рукой по коже. Второй всё ещё просто наблюдает, считывает собственные реакции и ощущения, и его хочется расшевелить, раззадорить, а потому Анко томно стонет на особенно удачное прикосновение и вновь целует Мадару, сплетаясь языками. Он красивый, черноволосый Учиха с литыми мышцами под светлой шкурой и огнём во взгляде, венах. И Тобирама красивый тоже — необычной, захватывающей красотой айсберга, переливающегося в лучах солнца… или снежинки с её сложным узором, таким мелко-заковыристым, что не разобрать, если не приглядеться очень внимательно…

«Накрыло», — отстранённо констатировала Анко. Во время прошлых попоек после огневиски с абсентом её тоже уносило, но не так, как сегодня. Сейчас Анко ощущала себя словно выброшенной из собственного тела Шинтеншином Яманака: никаких мыслей, анализа, да даже осознание происходящего настойчиво ускользает.

«Да, вот так…» — Анко податлива в горячих руках, стягивающих с неё шорты. Можно закрыть глаза и отдаться — выполнить свою работу и, возможно, получить удовольствие в процессе. Собственное «Я» растворено, и «должно» становится «хочу». Ей хочется извиваться и стонать. Хочется целоваться жарко и чувственно. Хочется член Учихи в руку, в рот, в себя… а после и Тобираму, что наблюдает со всё возрастающим вниманием. Те, кто воспитал, могут быть ею довольны.

И она сама насладится этим моментом, как минимум в мыслях. Ведь здесь и сейчас — основатель её деревни, который больше не враг, раз Первый Хокаге пожал ему руку и называет другом. Здесь — Второй Хокаге, который отодвинул в сторону столик и наконец подался вперёд, вкрадчивый, изучающий. Сел на колени перед ней, легко прикоснулся — и замер, проверяя ощущения. От его пальцев веяло льдом, и Анко непроизвольно зашипела. Тобирама поднял взгляд на её лицо, а когда коснулся в следующий раз — уже дольше, уверенней, — его рука была по-живому тепла, как и губы, обхватившие сосок.

— Мм!.. — шумно выдохнула Анко, в тот же миг увлечённая Мадарой в поцелуй. Он не торопился, он забавлялся, и его рука на нижних губах куноичи не двигалась — Анко потёрлась сама, выказывая нетерпение, сорвавшее усмешку Мадары.

Одно лишь портило: не покидающее стойкое ощущение чего-то неуловимо приятного и одновременно бесящего до скрипа зубов. Анко никак не могла ухватиться за чувство, раскрутить клубок — стук в висках дробил мысли, а мир вокруг был разукрашен радугой, складывался из калейдоскопа ярких осколков. Опустив взгляд, Анко едва не вскрикнула — ужаснулась кроваво-огненным волосам у своей груди, однако в следующий миг они вновь утратили цвет, мягкие волосы Тобирамы, щекочущие кожу. И всё же она дёрнулась, видимо, не удержала лицо — незамеченным это не прошло.

— То, о чём я думаю? — шепнул Мадара ей на ухо. — Глючит?

Что спорить, видит же — Шаринган вспыхивает в глазах и затухает, вот тебе и идеальный контроль чакры. «Это было до коктейля», — заметила себе Анко и, извернувшись, в отместку сильно укусила Мадару за шею, собрала языком кровь. Хищно улыбнулась — и склонилась к Тобираме, ловя его губы. Белое, алое… ксо-о, как же ему идёт!..

Жар за спиной пропал, его заменили комфортно-тёплые руки Тобирамы, скользящие по коже. Он всё ещё не отдался моменту без остатка, продолжал анализировать — и это раздражало Анко, вызывало, а потому она потянулась снять с него одежду. Тобирама понял, разделся сам, только прищурился, когда Анко, помогая, как бы невзначай оставила длинные царапины у него на рёбрах. Те, впрочем, мгновенно затянулись — чёртова Эдо Тенсей.

— Скучный Сенджу… — протянул Мадара, однозначно подзуживая — его голос вибрировал от возбуждения и смеха. — Тебя даже такая искусница, как наша Анко-чан, не берёт… Или такое тебе не по нраву?

— Врежу, — клятвенно прошипел Тобирама, и Анко спешно поцеловала его в висок, опустилась к шее, ключицам, покрывая их поцелуями. Она чувствовала, что у него стоит, однако в ответных прикосновениях Второго не было жара — интерес, любопытство, причём скорее к новым возможностям Эдо Тенсей, чем процессу и эмоциям от него. Анко ощущала, что за этим — долгие ночи в лаборатории, холодные, одинокие…

Мадара вновь прижался сзади, теперь уже — кожа к коже. Его желание трахнуть её совершенно очевидно; хотя кто знает, может, у Учихи просто давно никого не было? Его волосы стелятся по коже, колются и щекочут. В самой мысли о том, что у Мадары банальный недотрах, есть что-то неправильное — как можно не хотеть его, огненного кота, не прячущего желаний? Как можно не хотеть Тобираму, белого волка с острым вниманием хищника в алеющих глазах?

— Мадара-са-а-ан… — в нарочно срывающийся, долгий стон Анко вложила просьбу, почти требование. Но с уважением — Мадара же.

— Какая нетерпеливая, — хриплая усмешка, острые зубы цапнули за ухо, и Анко крепче сжала пальцы в волосах Тобирамы. Он не отстранился, скользя мягким, влажным языком по её шее, сжимая полную грудь.

На миг представилось, что сказали бы так любящие её постебать друзья-джонины, узнай, с кем Анко и чем занимается в эту ночь… Но они не узнают. Не узнает вообще никто, от Анко уж точно. Разве что Тобирама и Мадара расскажут о том, как мирились, Первому Хокаге — брату и другу, теплоглазому богу с понимающей улыбкой, который, кажется, способен принять всё…

Учиха уже откровенно издевается, медленно проводя языком у неё за ухом, вжимаясь пахом в ягодицы. В отличие от него, Тобирама не дразнит, исследует с искренним любопытством. И это удивительно — так редко, скорее почти никогда, можно увидеть Второго с ослабленной маской. И за это — за то, какой он очаровательный, редкий, бело-пушистый, хочется сделать приятно.

Вывернуться из рук и скользнуть ниже одним движением — Мадара позволил, кажется, ему интересно, — коснуться члена сперва рукой, а после, облизнувшись, губами. Тобирама вздрогнул, довольно зашипел сквозь стиснутые зубы, однако тут же бросил короткий взгляд на Учиху — сложно расслабиться полностью, когда рядом старый противник, Анко понимает. Поэтому мурчит и берёт так глубоко, как только может, терпя и радуясь, когда алый взгляд возвращается к ней.

Потому что это красиво: белые волосы, кровавые глаза, тень румянца на щеках с росчерками старых шрамов. А ещё это испытание — сделать хорошо настолько, чтобы не думал ни о чём другом. Мадара хмыкает за спиной, когда опускается, чтобы коснуться губами выступающих позвонков. Уверенным движением заставляет раздвинуть шире бёдра и рукой направляет себя в неё, другой скользит по спине, но не выше — растрёпанный хвост Анко стиснул в кулаке Тобирама. Он вошёл во вкус, тихо порыкивает и прижмуривается. В настойчивом давлении ни капли заботы о ней, но пускай — с ней делали вещи похуже, тут Анко скорее даже нравится — из-за людей, что рядом.

Мадара двигается быстро, жёстко, и Тобирама в какой-то мере подхватывает его ритм — Анко стонет, вибрация идёт по горлу, и Тобираму встряхивает, как положено. Даже в этом теле такой неожиданно чувствительный — Анко буквально чует, как зреет у усмехнувшегося Мадары колкость на эту тему, а потому подаётся назад, умело сжимая его внутри. Мадара довольно рычит, наваливается сверху и впивается зубами в загривок — точно кот, зубастый хищник, по бокам скользит его колкая грива. Тобирама тянет Анко на себя, вновь толкается в горло.

Сквозь стоны, общие на троих, и невольные слёзы в уголках глаз Анко улыбается. Она знает, как заставить их кончить, и не раз. Когда отдохнут, даст поменяться местами, а после примет в себя обоих одновременно, если они захотят. Её этому учили, натаскивали… Ками-сама, да ведь она для этого создана! Если не самой природой, то точно — Конохой.

Впереди — целая ночь, а мир перед глазами кружится, вновь расходится вспышками калейдоскопа. Утром ей будет очень плохо, и точно вспомнится издёвка-предостережение кукольника больше не пить абсент, но то — утром. Сейчас же Анко плевать на всё, кроме мужчин, между которыми крепко зажата.

— Скорпион и Змея… А что, почему бы и нет?

Дверь захлопнулась за ними. Щёлкнул замок, и ключ тотчас исчез в ловких руках.

— Душ? — нейтрально предложил Сасори.

— Было бы неплохо, — кивнула Анко, признавая необходимость освежиться после боя с Пожирателями Смерти. И приготовиться к новой схватке.

Она знала, зачем шла сюда, почему предпочла в этот вечер его компанию возможности насладиться чаепитием остального отряда в Тайной комнате. С тем, что задумано и нужно сделать, не сможет справиться никто, кроме неё: оказаться к кукловоду максимально близко, отвлечь его, усыпить бдительность — и ударить. Из всех шиноби, находящихся сейчас в Хогвартсе, Сасори — единственный потенциальный враг, и враг опасный, хитрый, непредсказуемый. От такого лучше избавиться, чем жить в ожидании подлости.

А потому можно и подыграть. Та оплата противоядия поцелуем, сегодняшний флирт в Министерстве и ласки в переулке перед стычкой с Пожирателями Смерти не оставляли сомнений в том, что Сасори заинтересован в её теле. И он получит, что хочет — Анко не жалко и привычно добиваться цели таким образом. На исходе ночи у противника не останется сил, чтобы отвести клинок от своего горла. Уж Анко об этом позаботится.

Попав на его территорию, Анко не могла не осмотреться осторожно, пряча взгляд под ресницами. Рабочий кабинет — просторное помещение, где много воздуха, а напротив входа арочное окно, выходящее на Чёрное озеро, сейчас, в ночной темноте, неразличимое. Мягко пылает камин, кресла перед ним старые, но уютные, глубокие, и Анко мимолётно прикидывает, как можно их использовать. Возле окна — большой письменный стол со стопками книг и пергаментов, а у стены второй, длинный, рабочий, на котором Анко уже раскладывали, когда она в полубеспамятстве вернулась от кентавров и обратилась за помощью к Сасори. По стенам тянутся стеллажи с книгами и флаконами, в которых какой только нет разноцветной дряни; коллекцию зелий (и, конечно же, ядов) Сасори успел наварить будь здоров, а подписи — только для него, Анко ничего не разобрала в изящной вязи символов, не являвшихся ни иероглифами, ни латинскими буквами, ни даже рунами. Боковая дверь, ведущая в спальню, плотно закрыта и наверняка заперта.

Все эти наблюдения — миг, и Анко последовала за Сасори, уже снявшим пальто и бросившим в одно из кресел, поманившим её к боковой двери. В спальне кукловода она ещё не была, а потому сосредоточилась, готовясь подмечать все детали — это могло пригодиться позже при анализе.

Ведь оно же будет, «позже»? Провал Анко не предполагала, однако должна была учитывать его возможность.

В спальне ничего примечательного, всё просто и аккуратно разложено, что совершенно не вяжется с творческим хаосом на столах в кабинете. «Неужто предполагал, чем вечер кончится? Заранее припрятал все секреты?..»

— Сюда, — сказал Сасори и открыл перед ней дверь в ванную, пропустил вперёд.

— Ага, — скрывать, что наблюдает, привычно и легко, Анко держалась непринуждённо. — Какое полотенце можно взять?

— Я тебе дам, — Сасори нечитаемо улыбнулся. — После.

— Мм? — Анко шире распахнула глаза, вскинула брови.

— После того, как удостоверюсь, что у тебя на теле не припрятано никакого оружия, — буднично пояснил Сасори, всё так же бездушно улыбаясь.

Ах вот оно что… Прекрасно!

— Взаимно, — оскалившись, Анко встала вплотную к нему, слегка задевая грудью, плотно обтянутой серым атласом платья.

На лице кукловода не дрогнул ни единый мускул.

— Это честно, — сказал он, начиная расстёгивать рубашку.

От этих слов Анко внутренне дёрнулась. Честно? Это он говорит, Скорпион Красных Песков? С чего бы вообще?..

Это игра. Ничего больше.

Анко повела плечами, и бессменное пальто, прошедшее с ней сотни миссий, с шорохом упало на кафельный пол. В нём есть печати, оружие, вшитый в подкладку маленький нож — как раз то, что пригодится Анко для дела. Но сейчас не нужно даже думать о том, чтобы его достать, зато удовлетворить паранойю кукловода стоит.

Как и позволить ему самому убедиться, что все подвохи выисканы и устранены. Поэтому Анко опустила ладони на его руки, отрывая от наполовину расстёгнутой рубашки, и положила себе на талию. Приглашающе улыбнулась.

Сасори воспринял это приглашение буквально: профессионально-скупыми движениями расстегнул платье и снял с Анко вместе с бельём, после чего внимательно изучил тело, все места, где можно спрятать оружие. Анко стояла смирно, по первому прикосновению-требованию показывала себя — это была часть действа, необходимая для перехода к следующему этапу. Когда, запустив руку ей в неаккуратно собранный хвост и окончательно его руша, Сасори извлёк пару маленьких лезвий, Анко лишь скользнула взглядом по ним и вновь выжидающе уставилась перед собой.

Взгляд Сасори сделался ироничным, и кукловод шагнул в сторону от неё, вновь занявшись своей рубашкой. Проверку прошла, значит? Анко повернулась к нему и красноречиво вскинула брови, на что Сасори кивнул. Впрочем, прежде чем провести собственный осмотр, Анко дождалась, когда кукловод разденется — он не стал излишне трогать и перетряхивать её одежу, а пальто, самую подозрительную часть, вовсе проигнорировал, и Анко считала честным… решила, что может себе позволить ответить ему тем же. После внимательно изучила тело Сасори, подивилась хитрой конструкции держателей для сенбонов с заготовленными съёмными ампулами сразу для нескольких ядов, заинтересовалась полным отсутствием шрамов на коже — не может он быть настолько хорош, чтобы вообще не схватывать ран!

А ещё подмечала различия. Он совсем не такой, как Мадара и Тобирама — те мощные, крепкие, а Сасори иной породы: невысокий, поджарый и жилистый, высушенный жарким солнцем своей родины. И вместе с тем — удивительно светлокожий, но без веснушек, которые можно было бы ожидать у рыжего; и волосы гладкие, не солома-колючки, как обычно бывает у пустынных жителей. В нём вообще мало от родной пустыни, и Анко так и тянет сравнить его с Узумаки — лёгкими красноволосыми демонами, которых она видела за жизнь не очень много, но достаточно, чтобы проникнуться уважением. А ведь это интересная мысль, стоит обдумать…

— Удовлетворена?

— Пока ещё нет, — протянула Анко с бесовской улыбкой, отстраняясь. — Но надеюсь, что буду.

Мимолётная усмешка. Сасори взял её за запястье и подвёл к ванне, включил душ. Встав под него, отмечая, что воду кукольник выбрал едва ли не обжигающую, Анко потянула его к себе, приглашая встать рядом. В конце концов, вымыться стоит обоим, а оставлять другого без присмотра не хочет ни один из них.

Горячая кожа, горячий же душ. И Сасори горячий, когда забирается в ванну, прижимает Анко к себе и целует — глубоко и жадно, и вновь это почти насилие, как тогда, неделю назад, после похода джонина к кентаврам. Приятно и бесит — вот оно, то самое чувство, что мелькало в калейдоскопе после абсента, а Анко в тот раз не смогла ухватить, потому что была пьяна и сосредоточена лишь на том, чтобы доставить удовольствие. Ну а сейчас…

Сейчас можно впиться зубами в чужую губу, за что мгновенно получить рефлекторный тычок в болевую. Анко зашипела, но скорее довольно — вспышка боли встряхнула, мобилизировала, и сердце забилось в участившемся ритме. Кровавый оскал, алые капли осели на губах. Хочется больше его крови — брызги на руках, груди, волосах. Рваную рану на всю грудь и пальцы на судорожно бьющемся сердце… или аккуратный разрез на горле, из которого можно пить солоноватый нектар… или вовсе один чёткий удар сенбоном, проблеск удивления в чужом взгляде — и конец, за который её похвалят, отблагодарят.

Горячая вода бьёт по спине, шумит в ушах. Кажется, у неё лицо маньяка, потому что искры иронии в карих глазах Сасори пропадают во всплеске чего-то более тяжёлого, тягучего.

Они почти одного роста, и это чертовски непривычно и странно. Можно — глаза в глаза. Так интимно…

Горло сжимает стальная хватка, резкое движение назад буквально впечатывает в стену, холодную и скользкую от брызг. Стоять неудобно, ступни скользят по ванне, и Анко цепляется за руку Сасори, хрипя и стараясь удержать равновесие. Использовать чакру опасно, может счесть за попытку атаковать. Остро, опасно — офигенно!

Карие глаза совсем рядом, вода скатывается по слипшейся чёлке, ресницам.

— Правда хочешь сыграть в это? — вопрос абсолютно серьёзный. — Рискнёшь?

Анко чуть наклонила голову вбок; пальцы на её горле ослабли, давая ответить.

— Есть мнение, что у меня начисто отсутствует чувство самосохранения, — поговорила она хрипловато, но с улыбкой. Не могла её удержать.

Сасори недоверчиво хмыкнул.

— Тогда ты была бы уже давно мертва. Разведчики без чувства самосохранения долго не живут.

— Да в нашем мире вообще мало кто долго живёт, — Анко облизнулась, пожирая его горящим взглядом. Она хотела играть, да-да, отчаянно хотела попробовать с ним!.. Потому что должна, конечно, не может существовать другой причины. — Поэтому я стараюсь брать от своей недолгой жизни всё.

Её ответ вызвал подобие настоящей улыбки на лице Сасори, обычно ограничивающегося ядовитыми усмешками. Неожиданно. Он разжал пальцы, позволяя Анко встать самой, но не убрал совсем — провёл по её шее вверх, мазнул по мокрой щеке, скользнул по губам. Улыбаясь тоже, Анко приоткрыла рот и мягко прихватила пальцы зубами, дразнящее пощекотала языком.

Теперь и в глазах Сасори искры стали пламенем.

Больше никакой плавной отточенности жестов — движения стали резкими, когда он развернул Анко лицом к стене, почти толкнул даже, обвивая запястья нитями чакры, фиксируя. Опираться на скользкую стену неудобно, но это ничто по сравнению с жарким нетерпением — Сасори и её собственным, слившимся в единый порыв, накрывающий с оглушающим рокотом, с каким цунами обрушивается на берег. Сасори готов и явно не намерен ждать — сразу глубоко, сразу до вскрика. Хмыкает этой лёгкости, кусает за плечо, заставляя сжаться — а Анко только в радость, как и покрутить задницей, и подставить шею для новых укусов.

Толчки, поглаживания почти ласковые — и укус, тычок в болевую, сильные пальцы сжимают бёдра до синяков. Шум воды и стоны, вскрики. Анко не стесняется срывать голос, а вероятность того, что этот параноик не установил в своих апартаментах плотный слой заглушающих чар, ничтожно мала.

До «как следует вымыться» доходит лишь много позже, когда на теле брызги не только воды, но и спермы. Сасори тяжело дышит, прижавшись лбом к её затылку, одной рукой опираясь на стену, другой прижимая Анко к себе. Ей самой хорошо до истерики, ноги дрожат и подкашиваются, но это даже почти хорошо — наводит на мысль. Осторожно высвободиться из полуобъятий, развернуться и слегка надавить предплечьями на грудь, прося отстраниться. Опуститься перед ним на колени и тщательно вылизать, не касаясь всё ещё связанными руками, глядя снизу вверх на его лицо.

Ловя чувства. Ками-сама, и правда чувства, а не обычная круговерть масок! Сасори нравится, очень нравится видеть её такой, нравится её язык и то, как она ластится к его ногам, трётся щекой о живот. А Анко нравится кровь на собственном теле, расцветающие синяки и укусы, море раскалённой лавы внутри, которая не только его след — это ещё и нечто другое. Настораживающее, несвойственное, что Анко на миссиях не испытывала, всегда играла.

— Ещё, — мурлыкнула она, жадно облизываясь.

— Сначала вымойся, — парировал Сасори негромко и расслабленно, явно борясь с желанием прикрыть глаза.

Анко на эту команду усмехнулась, прищурилась. Ну что ж, она сумеет вымыться так, чтобы у него сорвало крышу окончательно…

С сорванной крышей Сасори абсолютно шикарен — это Анко выяснила для себя однозначно. Броня на месте, как и жёсткость, вот только привычное безучастное равнодушие исчезло без следа, сметённое штормом желаний — вот это контроль у него, такое прятать ото всех! И его руки — ничего общего с нежностью в прикосновениях, но от этого особенно охуенно. Боль, кровь, нити чакры. Ксо-о!..

Кафельный пол ещё холоднее стены. Анко пришлось приложить усилия и, ловко перевернувшись и поменявшись местами, завалить на него Сасори, чтобы убедить теплолюбивого кукольника перебраться в место поуютней. Заодно удалось прихватить с собой одежду и притащить в его спальню, бросить возле кровати. В подкладке пальто — остро наточенный нож, и она ещё попробует вонзить его в горло Сасори. Потом. Пока же Анко в удовольствие потрахается с ним, будет кричать, наплевав на наставление-привычку быть тихой — с ним сдерживаться совершенно не хочется.

— Как же ты чертовски меня бесишь.

— Ты меня тоже. Знаешь, что это значит?

— Мы сможем прекрасно провести время, если тебе ещё раз вздумается попробовать меня убить.

— Тогда видеться мы будем довольно часто, Сасори.

Скромная квартира на окраинах Конохи, пыль танцует в рассветных лучах. Тихий шорох, поскрипывание старой кровати, учащённое дыхание — но вот его ритм перебился полустоном, и всё стихло.

Судорожно глотнув ртом воздух, Анко облизнула сухие губы и перевернулась на бок, сжала бёдра. Пальцы, влажные и подрагивающие, она вытерла о край простыни и, сцепив руки в замок, уставилась в пространство. Ей было никак. Тело получило свою разрядку и провалилось в расслабленность — но не душа. Эта сука продолжала уныло подвывать.

Сигареты притупляли. После возвращения из мира волшебников Анко вернулась к старой привычке, в своё время брошенной после серии отповедей от Ибики на тему вреда курения для засад. Заботливый такой. Опять, вон, её утянул к себе в допросную и чихвостил, когда на днях заметил с папироской в зубах… На взгляд Анко, лучше курить, чем спиваться. Впрочем, не сказать, чтобы она не пробовала совмещать эти два прекрасных способа скоротать время в перерывах между миссиями.

Заставить себя выбраться из постели, вымыться под горячей водой, закинуть в желудок пару дайфуку, оставшихся после вчерашнего визита Куренай, повадившейся подкармливать подругу, — её материнский инстинкт распространялся не только на новорождённого детёныша, который накануне почти три часа оглашал криками большую часть времени мёртвенно-тихую квартиру Анко. От воспоминаний Анко аж передёрнуло. Вот уж какой звук она точно не хотела бы на постоянной основе в своей жизни, это грёбаный детский ор.

Лето в самом разгаре, на улице жарко, но отказаться от любимого пальто Анко даже не подумала — в нём всё самое необходимое начиная с резинки и заканчивая запечатанным в фуин свитком со списком осведомителей и пометками, который Анко предпочитала держать близко к телу. К тому же, это пальто уютное, и в нём глубокие карманы, как раз для бутылки саке… «Рано, — одёрнула Анко себя. — Бухать с самого утра — это уже перебор».

И шумно вздохнула, прикрыв глаза. Перебором было как ни в чём не бывало ходить по этим улицам с хитаем на лбу, учитывая, что произошло.

Как она облажалась. Как проворонила момент, когда кукольник переметнулся на сторону врага. Как допустила мысль, что может позволить себе расслабиться в объятиях такого шиноби, как Сасори. «Он же сам и смеялся, что наивности во мне куда больше, чем положено иметь токубецу джонину. Скотина». Хотя нет, не скотина, а нормальный такой нукенин. А вот она — дура конченная.

Вокруг кипит жизнь, улица полна людей. Бездумно плывя в их потоке, Анко выудила из пачки сигарету и закурила, по ходу отметив, что имеет смысл пополнить запасы. Ей плевать на мамаш, неодобрительно косящихся и приказывающих детям не дышать «плохим дымом». Ей плевать на вежливое приветствие Хинаты, попавшейся навстречу. Ей плевать на мрачную тень, надвинувшуюся сбоку… А-а нет, блять, плюнуть ей не позволят.

Чтобы пытаться вырваться из захвата Ибики, надо быть мазохистом. Анко и попробовала, но сопротивление её мелкой тушки, из веса которой по меньшей мере пять кило — это пальто со всей его рассованной по карманам начинкой, было решительно пресечено твёрдой рукой и заявлением, что, если не перестанет брыкаться, её попросту вырубят и закинут на плечо. Ещё и такой позор Анко не хотела узнавать, поэтому позволила почти-шефу-в-общем-то-другу утащить себя… неожиданно не в допросную штаба АНБУ. В раменную.

— Я это не ем, — сообщила Анко, наморщив нос.

Ибики пожал плечами и пригрозил, что покормит с ложечки. Пояснение было исчерпывающе:

— Плотно, объёмно, калорийно. Кончай уже саке и печеньем питаться.

Откуда у него эта инфа, Ибики уточнять, разумеется, не стал, но, по счастью, не стал также и пытаться выяснить причины загула. Заботы его хватило ровно на то, чтобы сделать заказ и заплатить, после чего Ибики сослался на неотложные дела и свалил. Скормив подсунутую поваром порцию удачно заглянувшему Наруто, Анко вновь отправилась бродить по деревне.

Ноги сами принесли к сорок четвёртому тренировочному полигону. Анко почесала затылок и, махнув дежурившим на входе чунинам, перепрыгнула через высокие сетчатые ворота. Лес Смерти — такой знакомый, едва не родной полигон, место постоянных тренировок на протяжении стольких лет, что в администрации забили на выдачу единократных разрешений на пользование и просто внесли её в список «Допущены всегда». При этом навевает невольные ассоциации с Запретным лесом возле Хогвартса, на опушке которого проходили занятия по уходу за магическими существами, а в глубине — пикники… «Вот тут бы пледик хорошо смотрелся, — подумала Анко, выйдя на берег ручья. — Немного хавчика с кухни, пара бутылок и Сасо… ксо-о, нет! Нет!»

Ноги попросту подкосились, и она осела на землю. Перед глазами — пелена.

Чёртова слабачка.

Не сразу, но Анко сумела взять себя в руки, ополоснула прохладной водой из ручья пылающее лицо и поднялась. Позже она обязательно напьётся, а пока стоит заняться делом, раз уж пришла на тренировочное поле — настроение у шиноби может быть сколь угодно говёным, но это не является поводом забрасывать работу над своими навыками и телом.

На моменте отработки огненных техник на пробегавших мимо зверюшках вспомнился Мадара. Его пылающий взгляд, сильные руки, колючая грива. То, как с ним во время алкопосиделки можно было с совершенно равной вероятностью заняться сексом или завести вдумчивый разговор о политике и отличиях подходов нынешних шиноби от современников Учихи. Это было хорошо… но недостаточно.

Анко с глухим рыком уничтожила к чертям собачьим несколько ближайших деревьев и, взметнув полами плаща, ушла с пепелища. К Джуби то, что только пару часов за полдень, она идёт бухать!

Одной скучно, непривычно, грустно. Хочется крепкого плеча, к которому можно привалиться, а ещё лучше — в умелых руках сенбон, который разукрасит её спину текстом-лекцией о том, как плохо много пить и чем лучше вместо алкоголя заправлять внутренний двигатель. Остановившись, — ещё не вышла из леса — Анко вынула из держателя кунай и приставила острие к бедру. Чуть подумав, нажала, отрешённо проследила за скатившейся вниз по ноге кровью. Жалкая попытка самоудовлетворения. Не кайфово.

Коноха продолжает жить и шуметь, Анко вновь плывёт в потоке, уже едва сдерживаясь от того, чтобы начать посылать брезгливых мамаш. Она ёбаный токубецу джонин с более чем полутысячью выполненных миссий! Она заработала право курить, если хочется, на улицах родной деревни, для которой столько сделала!..

— Йо.

«На ловца и зверь бежит».

— А, Какаши… Тебе чего?

— Да так просто, поздороваться, — Копия состроил то самое невинно-рассеянное лицо, которое обычно берёг для своей команды, и улыбнулся сквозь маску. — С тех пор, как ты вернулась, мы же виделись только мельком.

— А ты хотел бы не мельком? — в лоб спросила Анко.

Какаши посерьёзнел за мгновение — точнее, перестал притворяться.

— Встретимся сегодня вечером у меня?

— Лучше у меня, а то наутро вся джонинская общага судачить будет, — по-деловому возразила Анко. — А мои соседи гражданские, кроме того опытом научены не совать нос в мои дела.

— Хорошо. Принести, что обычно?

— И побольше.

С пониманием кивнув, Какаши пошёл своей дорогой, а Анко сменила курс и направилась к магазину за алкоголем и сигаретами.

До вечера она кое-как сумела себя занять — взялась перечитывать «Приди, приди, рай!», уже в который, блять, раз. Время тянулось мучительно медленно, саке на столике манило, и, когда в выжидающе распахнутое окно просунулась лохматая голова Какаши, Анко оказалась рядом в ту же секунду.

— Жратьки, — она требовательно вытянула руку, в которую получила увесистый пакет с данго, вагаси, дораяки и Рикудо знает чем ещё. «Подготовился», — хмыкнула Анко и строго добавила: — Маска.

Без возражений стянув с лица маску, Какаши пробрался в комнату. Пока Анко вываливала на столик съестное, Копия растрепал волосы ещё сильней и принялся обводить внимательным взглядом комнату, совмещавшую функции гостиной и спальни. Слишком уж присматривался, по мнению Анко, и она поспешила отвлечь его, сунув рюмку.

— За встречу?

— Ага.

Они выпили, и Анко прежде, чем вновь наполнить отёко, воздала должное сладкому — сам Какаши ел его не очень много, но выбирать умел как мало кто. Пустющий желудок этому обстоятельству обрадовался и стал принимать алкоголь более благосклонно, вторая рюмка уже не казалась глотком жидкого огня. На звон в ушах и то, как слегка повело в сторону, когда потянулась за данго, Анко не обратила внимания, только привычно и уверенно скорректировала движение. Какаши нахмурился.

— Так значит, Ибики прав? Ты опять на глюкозо-спиртовой диете?

— А вам что, девочки, больше заняться нечем, кроме как мой рацион обсуждать? — Анко откусила кусочек от данго и принялась жевать.

— Мы беспокоимся, — мягко сказал Какаши, неотрывно глядя на неё. — На миссии в другом мире с тобой что-то случилось, верно?

— Разумеется случилось. Я там была — этого вполне достаточно.

Она говорила резко, отрывисто, и Какаши понял, что лучше тему не развивать — всё равно Анко не признается, что тревожит. Ни один из них никогда не признавался.

Первую бутылку саке они допили в молчании. Уже взявшись за вторую, Анко решила, что хватит. С коротким вздохом отпустив горлышко, она опустила ладонь на ногу Какаши и повела выше, к паху. Копия быстро перехватил её руку; подняв на уровень лица, застыл — а затем ткнулся носом в ладонь, шумно втягивая в себя запах. Усмехнувшись, Анко с нажимом провела ладонью по его лбу, макушке, запутала пальцы в волосах и притянула Какаши к себе.

Поцелуй — медленный, сладкий, даже нежный. С привкусом карамели и пустотой внутри. Впрочем, это для неё — Какаши он распаляет, и Копия придвигается ближе, обнимает за талию, неспешно оглаживая бока под короткой юкатой. Груди касается, как хрупкого сокровища. Анко тянется перебраться к нему на колени, но Какаши легко подталкивает её, и Анко податливо откидывается на локти, позволяя ему самому развязать пояс и распахнуть её юкату. Пусть играет, целует, раз хочет — один из лучших шиноби страны, Шаринган Какаши, пугало для всех врагов Конохи; с ней — ласковый, как верный пёс, только что хвостом не виляет. Решил развлечь её сперва языком, ах хороший!.. Слишком мягкий.

Эта сладкая нежность почти болезненна, от неё скручивает желудок.

Желая избавиться от этого чувства, Анко требовательно впилась ногтями в его плечо — глубоко, до крови, однако не встретила понимания. Какаши только, на миг оторвавшись, боднул её руку, отодвигая, а после поцеловал пальцы. Прикрыв глаза, Анко упала на спину, приготовившись стонать и выгибаться.

Ей было никак.

— Мадара-сан где спит?

— На верхнем этаже, в комнате брата Сириуса.

— Отлично.

Анко знала расположение комнат в штабе Ордена Феникса — просматривала составленные в прошлом году планы перед возвращением в мир магов — и без труда нашла ту, на которой висела табличка «Регулус Арктурус Блэк». Снять её после того, как занял комнату, Мадара не стал себя утруждать. Ведь и правда, это мелко, не стоит его внимания.

Отперев дверь невербальной Алохоморой, Анко проскользнула в комнату и сгрузила у кресла рюкзак, скинула на него пальто. «Сасори не переметнулся, — стучало в голове, — враг подчинил его ментальными техниками… Он погиб в бою, принял Аваду лично от Лорда…» Анко прикусила губу, впилась ногтями в ладони. Хотелось обхватить себя руками и…

Стук закрывшейся двери вырвал из мыслей.

— Объяснись.

— Вам нужен сосед? — спросила вместо ответа Анко, развернувшись. Она надеялась, что удержать лёгкое, игривое выражение лица удалось. — Я много места не занимаю, а ещё тёплая, совращенная и трахательная.

Мадара приподнял бровь, усмехнулся.

— От такого соседа глупо отказываться, — произнёс он и положил руку на ключ, торчавший в двери.

— А может, сперва смотаться за огневиски? — предложила Анко, глядя на поворачивающийся ключ.

— Зачем? — спокойно уточнил Мадара. — Скорее всего, нам сегодня ещё предстоит работать. Кроме того, мне не нужно быть пьяным, чтобы хотеть тебя.

— А это и не для вас, — пробормотала Анко, чем вызвала вопросительный прищур Учихи, и быстро пояснила: — У меня диета. Глюкозо-спиртовая. Хорошая, между прочим.

— Не сомневаюсь, — у Мадары позабавленный вид, но в глазах мелькает огонёк заинтересованности.

Лучше отвлечь, ведь врать ему — гиблое дело. А потому, растянув губы в оскале, Анко без спешки стала раздеваться.

Это ведь так привычно и легко: потянуться, напоминая о собственной гибкости, повернуться по-разному, демонстрируя ничуть не ставшее хуже за месяцы расставания тело. Отойти к кровати, лечь на спину, с шальной улыбкой облизнуть пальцы, каждый по очереди совершенно блядским движением. Смотреть в глаза, касаясь себя, ведь всё это — для него.

Мадара — скала в море херни, где Анко тонет, и в нём может быть её спасение. Она ведь хочет спастись, так?..

В комнате запахло огнём — Учихе нравится наблюдать, как она ласкает себя для него. Как кусает губы и часто, хрипло дышит, вскидывая бёдра. Выгибается, проникает в себя глубже — и смотрит на него. О, Анко умеет убедить отыметь себя!

И Мадара приближается, на ходу сбрасывая одежду, а Анко тихо поскуливает в нетерпении — своих пальцев так мало, нужен Учиха! Сразу и весь, чтобы заполнил, согрел, прогнал пустоту. Он прижимается, и Анко обхватывает его ногами, притягивая ещё ближе, отводит с его лица лохматую чёлку и удерживает взгляд. В нём нет ханжества и осуждения, которыми её в последнее время так охотно потчуют, и это едва ли не лучше всего остального. Его близость тоже хороша, но…

Чувства, вы, суки, где?! Это же Мадара, ненасытный огненный кот — как может ничто не шевелиться в душе на него?! Тело, вон, реагирует: горит под его руками, захлёбывается волнами удовольствия… Физиология. И осколки-дробь глубже впиваются в сердце.

Эта боль откровенно бесит. Она не подстёгивает, угнетает, и Анко решительно абстрагируется, сосредотачивается на ощущениях тела, на Учихе. С ним можно долго целоваться, гладить, перебирать волосы — он охотно принимает ласку и, кажется, действительно рад снова быть с ней. К нему хочется ластиться, уютно урчать и кусаться исключительно играючи. И принять его в себя со сбившимся дыханием, выгнуться и прижаться, обвивая руками шею. И давить злые слёзы от того, какая тишина притаилась за оглушительным стуком сердца.

Не удержанное подрагивание плеч её выдало, и Мадара сразу остановился, заглянул в лицо.

— Ты здесь?

— Да. Всё хорошо, — прошептала Анко, целуя его в губы. — Мне вас не хватало.

— Как будто без меня на тебя не стоит очередь, — протянул Мадара, подначивая, вырывая из провала.

— Стоит на меня у половины Конохи, — теперь Анко кусает взаправду, до крови раздирает его губу, на что Учиха только облизывается, этот кот.

— Совращенство, — усмехается он и переворачивается на спину, не отпуская от себя. Такой классный, игривый Учиха, умеющий улыбаться одними глазами с неожиданным теплом.

Упираясь руками ему в грудь, Анко вонзает когти, а после сгибается, длинными, жаркими прикосновениями языка слизывает кровь. На требовательный толчок бёдрами начинает двигаться сама, и думать о чувствах нет времени — телу так хорошо! Как же она благодарна Мадаре за это…

Раствориться, забыться, просто насладиться хорошим сексом. Не думать ни о чём.

На ритмичные движения, руку на волосах Мадара реагирует открыто и честно. Его не надо вскрывать, чтобы понять, как хорошо — сам покажет стоном, подхваченным ритмом, прикосновением к груди. В какой-то момент хочется попросить его выкрутить сосок, сжать запястья до хруста костей, уткнуть лицом в матрас, обездвижив, и выебать, как дешёвую шлюху… Но Анко сдерживает себя: Учихе нравится так, жарко и чувственно, и просить его сделать совсем по-другому — рисковать сломать то, что есть между ними.

Поэтому — вскрикнуть, упасть на него, трясясь, бездумно улыбаясь. Постараться насладиться рукой в волосах, вначале мягко поглаживающей, почёсывающей затылок, затем уверенно направившей вниз. Согласиться на минет и сделать приятно, чтобы Мадара шумно дышал и жмурился, довольно рычал, но не пытался контролировать, направлять, давая Анко показать своё мастерство. Разочарованным этим решением он не остался.

Пока он переводил дыхание, Анко вытерла себя и его попавшимся полотенцем, а после тихо легла рядом. Приоткрыв глаза, Мадара перебрался на кровати повыше, на подушку, и притянул Анко к себе. Устроив голову на плече Учихи, она расслабленно вздохнула, впервые за долгое время ощущая довольство.

— Теперь поговорим?

— О чём? — уточнила Анко, потёрлась носом об его ключицу. — О том, в какую позу вы трахательную меня согнёте в следующий раз?

— Нет, — Мадара пошевелился, поднял её лицо за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — О том, где и обо что ты успела так ебануться, чтобы при своём отряде и союзниках-магах заявлять, что будешь спать со мной.

— Во мне это и раньше было, вы просто не замечали, — проворчала Анко, выворачиваясь. Приятная истома развеивалась, обнажая привычную пустоту.

— Было, но не в таких масштабах, — парировал Мадара, позволяя ей отодвинуться и сесть, прислонившись к изголовью кровати. Сам приподнялся на локте, глядя в лицо. — Что произошло?

Стиснув зубы, Анко тихо зашипела. Чёрные глаза Учихи хуже топей в Стране Дождя; провалиться и увязнуть — раз плюнуть, поэтому она предпочла отвернуться.

— С чего это вы моими чувствами заинтересовались, а? Раньше вас занимало только тело, — она звонко хлопнула себя по бедру.

Мадара опустил горячую ладонь на покрасневшую от удара кожу, ощутимо сжал.

— А если скажу, что забочусь о тебе?

— С хера ли?

— С того, хотя бы, что мы с тобой интересно разговариваем, вместе пьём и трахаемся под настроение. Такая вот оригинальная дружба.

— Дружба? — Анко неподдельно удивилась, но тут же зло фыркнула: — Ага, у клиента с юдзё тоже дружба.

Мадара отстранился, сел. Его Шаринган на мгновение вспыхнул и погас, а Ки придавила.

— Если так себя ставишь, могу заплатить и отослать прочь.

— Платите, — бросила Анко. Встав с кровати, она добралась до своих вещей и выудила пачку сигарет и зажигалку, отошла к окну, прикурила и глубоко затянулась. В горле стоял ком чего-то склизкого, мерзкого, а она не хотела показывать слабость Учихе. Он не терпит слабость и размазывание соплей, ведь сам — стальной, несгибаемый. И те, кто рядом, должны соответствовать, иначе вмиг будут лишены всякой симпатии и выброшены из круга, забыты. Этого Анко не хотела, боялась, потому что Мадара ей искренне нравился — как шиноби, как красивый мужчина… как друг. Человек, с которым можно чуточку больше, чем разумно и адекватно, а после не будет мучительно стыдно смотреть в глаза.

Только бы он не заметил, что она сломалась, только бы не отвернулся!..

Анко вздрогнула, когда Мадара подошёл к ней и развернул к себе.

— Оплачу возможностью спокойно поспать, — в его глазах вновь расцвёл Шаринган, закружили вокруг зрачка томое. — Сегодня кошмары тебя не потревожат.

— Да-а, я уже чувствую, что ты по мне скучал, Сасори…

— Скучал.

Как они вышли из того переулка неподалёку от бара, откуда кукловод её выдернул, Анко почти не помнила — всё её внимание безраздельно принадлежало Сасори, его руке на талии, мягким волосам, зарываться в которые носом и пальцами можно было прямо на ходу. Выдержки хватало лишь на то, чтобы не начать его раздевать прям там, на улице, под искрами гирлянд и мягким снегом британского Рождества.

— Потерпи, — шепнул Сасори, мимолётно целуя её в висок. — Скоро придём.

— Я полгода терпела, — зашипела Анко в ответ и, пока красный сигнал светофора остановил их на перекрёстке улиц, прильнула к кукловоду, потёрлась всем телом. — Ками… ты ведь, нелюдь, заставил меня привыкнуть к такому охеренному крышесносному сексу, а потом свалил в закат…

Сасори крепче сжал пальцы на её рёбрах.

— Не начинай по новой, я с первого раза понял, что ты очень расстроилась новости о моей гибели.

— Не забывай, сначала я ещё расстроилась из-за того, что ты нас предал, — ухмыльнулась Анко, уже нарочно его провоцируя.

— Всё это более неактуально, — возразил Сасори. Машинам загорелся красный, и алый блик как всегда причудливо расцветил карие глаза Сасори. — Конечно, если отряд и руководство согласятся меня принять после инсценирования собственной смерти.

От такой мысли Анко едва не споткнулась на ровном месте. Нет, такой подляны жизнь не может кинуть даже ей!

— Примут, — сказала она, вкладывая в тон максимальную уверенность, убеждая в первую очередь себя. — С их стороны было бы глупо пренебрегать таким шиноби, как ты: знающим мир магов и имеющим здесь солидную агентурную сеть. Даже если она распустилась за время, на которое ты отошёл от дел, собрать её снова ты сможешь быстро в случае надобности. Хотя, я уверена, что ты здесь не сидел сложа руки и как минимум следил за происходящим, был готов вновь начать действовать. Почти не сомневаюсь, ты что-то предпринял, подготовил на случай воссоединения с отрядом — не рассмотреть такой сценарий ты не мог. В общем, ты очень ценный ресурс.

— Ой-ой, где моя сумасшедшая змейка, которая сначала делает что-то и только потом начинает обдумывать и рассуждать?.. — иронично протянул Сасори.

— Я помимо того, что твоя змейка, ещё и токубецу джонин! — огрызнулась Анко — и рассмеялась над собственными словами. Сасори тоже улыбнулся, искренне, как нормальный человек. Никакого притворства и оговорок — простое признание, что ему нравится непосредственность Анко. Как и подтверждённое определение «моя».

Нравится настолько, что Сасори затянул её на крыльцо какого-то дома, прижал к двери, впился в губы — ну надо же! Это ж как ему не терпится, раз забил на самоконтроль, здравый смысл, привычку не привлекать внимание!.. Как не терпится, Анко ощущала отчётливо. Нет, ну ей-то ёбнутости хватит устроить потрахушки прямо на чьём-то пороге, а вот от Сасори такого не ожидала…

Ещё меньше она ожидала, что дверь откроется, и спина лишится приятной опоры. Сасори удержал её за талию, после чего втянул в тёмную прихожую.

— Сасори…

— Это мой дом, — быстро сказал он, захлопывая дверь, не выпуская Анко из объятий. — Надеюсь, ты не думала, как мой напарник, что я жил в палатке в лесу всё то время, что провёл в этом городе?

— Я м-мф!.. — только и сумела прокомментировать Анко в новый поцелуй.

Жёсткий, горячий, и, как обычно, никакой сдержанности. Да и зачем она, откуда ей взяться, когда такой офигительный кукольник рядом, живой, её — ксо-о, никому не отдаст, и сам больше не сбежит! Нагло обнять его ногами и не отпускать кажется светлой идеей, и Анко немедленно претворяет её в жизнь, повиснув на Сасори. Его это совершенно устраивало, судя по тому, как крепко Сасори её схватил и понёс куда-то… вверх по лестнице? Да пофиг; целовать, целовать, целовать! Губы, лоб, скулы, чтобы дотянуться до шеи, пришлось изогнуться, но в его руках она и не на такие чудеса гибкости способна. А ещё обвести языком ухо, прокусить мочку, на что получить чуть сбившийся шёпот:

— Анко, уймись, я несъедобный.

— Съедобный! — заспорила она и сумасшедше оскалилась, глядя на его капающую на плечо кровь. Сожрала бы с потрохами!

— Ядовитый и жёсткий, — самоиронично заметил Сасори, удобнее перехватывая её под ягодицы.

— Вку-у-ус-с-сный… и вообще, мне виднее! — доказывая, Анко попыталась впиться зубами снова, но хитрый кукольник раньше захватил её в поцелуй, от которого губы горят, а кровь буквально кипит. А ещё что-то творится с сердцем, со всеми системами чувств, привычными осями координат. Все рефлексы задушены, кроме одного-единственного: быть с ним. Просто быть, быть собой и знать, что её хотят — и возьмут, причём так, как понравится обоим.

Какая-то комната, видимо, конечная цель пути, намеченная Сасори — за закрывшейся дверью летит на пол верхняя одежда, и до одури сложно определиться с первостепенным желанием: раздеть или раздеться самой. Эта заминка была использована Сасори, чтобы остановить кровь, капающую из уха, и залечить мелкую рану.

— Эй! — от такого Анко аж слезла с него и упёрла руки в бока. — То есть, мне спину снова шрамами разукрашивать нормально, а себя сразу лечишь?!

— Из нас двоих мазохистка ты, — хмыкнул Сасори, на что Анко раздражённо цыкнула. — Мне нравится твой взгляд, — улыбка вышла совершенно пошлой. — Будешь меня о чём-то умолять?

— На коленях — в самый раз? — вспомнила Анко его давнюю подначку. Она определилась с порывом и запустила пальцы под его свитер, касаясь крепких мышц.

Сасори одежда явно, как и ей, казалась лишней. Он скинул свитер, стянул порезанную на спине и напитавшуюся кровью водолазку с Анко — и шумно выдохнул, легко коснувшись её тонкой ключицы. Анко с урчанием выгнулась, продлевая прикосновение.

— Если я найду хоть один новый шрам… — прошептал Сасори, скользя тёмным взглядом по её коже, с настойчивостью маньяка выискивая изъяны.

— Найдёшь, — дыхание сбивалось, и кто бы объяснил конкретно, почему именно от близости Сасори, его прикосновений. Быстро облизнув губы, Анко взяла его руку и положила себе на рёбра со стороны сердца, завела чуть назад. — Лето, миссия А-ранга, — проговорила она, давая ему почувствовать длинный шрам. — Рубанули камой, едва увернулась. А вот это, — переложила руку на бедро, — мой собственный кунай.

— Почему не залечила? — зашипел Сасори, сильно сжимая пальцы.

— Так ведь не для кого стараться было, — невинно пожала плечами Анко. — Ты у меня единственный из знакомых повёрнут на коже.

— Шрамы на таком теле — неэстетично.

— Кроме того, который твоя отметка, да, Сасори?

— Да, — он резко развернул её к себе спиной, согнул и прижался губами к корочке запёкшейся крови на повторённом поверх старых шрамов кандзи «Драгоценность». Напоминании, вконец ёбнутом и отчасти поэтому романтичном.

— Я бы избавилась от всего остального, вот честно, — пробормотала Анко, расстёгивая джинсы. — Но я люблю свои шрамы, говорила же, они напоминание… — стянув всю оставшуюся одежду, она вновь прижалась к Сасори, выпавшему в то своё странное состояние прострации, когда и взрыв бомбы хвостатого поблизости его не привлечёт. — О том, через что я прошла, — и пока он залип, можно нести херню. — Какие сложные миссии выполнила, — и лихорадочно прикусить пересохшие губы. — С какими противниками справилась, — и касаться себя, потому что терпеть уже невозможно. — Сасори!.. — восторженно выдохнула Анко, когда поверх её руки легла его.

— Что ты пытаешься и кому доказать? — жаркое дыхание опалило ухо. Оно и прикосновения убивали всё желание говорить о серьёзном, но Анко всё же ответила:

— Что «чокнутая змеиная шлюха» может на самом деле быть профессиональной куноичи.

Словно саму себя окатила ледяной водой. Возбуждение спало, и Анко напряжённо повела плечами, уже почти даже желая, чтобы Сасори отпустил её, чтобы можно было отползти в тихий угол и вволю повыть. Озвучивать настолько личное — чертовски сложно.

На слабую попытку вывернуться Сасори отреагировал тем, что мягко обнял её. И это было охренеть неожиданно — почти до испуга.

— Ты с самого начала заинтересовала меня именно как профессионал, — негромко произнёс Сасори. — Когда собирал информацию для Акацуки и расширял агентурную сеть, то и дело наталкивался на хвосты чей-то тонкой работы — это разожгло мой интерес, я стал пытаться выяснить, кто за этим стоит. Ещё любопытнее стало, когда выяснил, что напал на дело рук ученицы своего бывшего напарника, за которым охочусь, — он прижался щекой к её волосам. — Выбравшаяся из ямы, из которой почти невозможно вернуться — я хорошо знаю Орочимару и его приёмы. По слухам безбашенная, но действующая так изящно, что отслеживать, распутывать и угадывать цели — сплошное удовольствие.

— Так вот кто то и дело подрезал крылья моим осведомителям… — проговорила Анко, сражённая осознанием: а ведь они играют друг с другом так давно. — Ксо, и ведь так и не смогла отследить, как ни старалась…

— У меня больше знаний и опыта, — заметил Сасори. — Кроме того, я объективно хитрее и куда в меньшей степени стеснён рамками, являясь нукенином.

— Успокоил, — буркнула Анко. — Хотя, — добавила она осторожно, — как бы это убого ни звучало, проиграть тебе мне ничуть не зазорно. А может, просто рефлекс не замечать именно эти проигрыши, — она невесело усмехнулась, обхватив себя поверх его рук. — Когда в первую нашу ночь пришла, чтобы убить тебя, а в итоге подсела на близость с тобой. Когда позволила вырезать на себе твоё клеймо — уже дважды. Когда с готовностью приняла из твоих рук Амортенцию. Когда опять после десяти лет завязки закурила и сходила с ума последние полгода… Да вот даже сейчас стою тут и ною о какой-то херне, будто нежная химе…

— Это не херня, — Сасори коротко поцеловал её плечо, сжал крепче руки. — Это чувства, Анко, и они есть у каждого. Правильно говорить о них с тем, кому веришь.

— Ага, — слабо откликнулась Анко, мелко подрагивая, вновь на краю падения в пропасть. Она действительно сломана, искажён верный шаблон мировосприятия, если сама признаёт незазорность проигрыша нукенину, если дрожит в его руках и соглашается, что верит. Что за польза теперь от неё Конохе?..

Она не дёрнулась, когда Сасори поднял её на руки и перенёс на кровать, аккуратно уложил на слабо пахнущее чем-то пряным одеяло и лёг рядом, вновь обнял, устроив её голову у себя на плече. Они долго молчали, и Анко никак не могла взять в толк, почему. Как и то, зачем Сасори делает это — обнимает её, легко поглаживая плечо, вместо того, чтобы трахнуть или выставить за дверь.

Молчание тянулось. И вдруг он тихо заговорил:

— Когда я был ребёнком, мои родители погибли на миссии. Бабушка долгое время не говорила мне этого, но в конце концов я догадался, узнал. Мне сложно сейчас описать эмоции, которые испытывал тогда, потому что годами пытался вымарать их из сердца. Я научился у бабушки создавать марионетки и нашёл в этом забвение — творчество успокаивает меня, расслабляет тугую пружину внутри.

Молча слушая его, Анко медленно расслаблялась под уютными прикосновениями. Пришло воспоминание, каким умиротворённым было лицо Сасори в моменты творческого процесса.

— Я сделал себе марионетки, копирующие родителей, — продолжил Сасори, неспешно, почти механически водя подушечками пальцев по её плечу. — Хотел вновь почувствовать их тепло — потерпел провал, конечно же, ведь это были всего лишь куски дерева, начинённые железом, с пустыми стеклянными глазами. Тогда я принял решение, что раз родителей не вернуть, лучше самому стать таким, как те куклы — смертоносным оружием, внешне напоминающим человека. Я долго просчитывал, как лучше сделать это, тренировался, оттачивал мастерство — готовился. Нападая на Третьего, я держал в голове единственную мысль: если готов — получится, если после стольких лет всё ещё нет — не имеет смысла продолжать пытаться и жить. Но я победил и ушёл из деревни, прихватив с собой некоторые её секреты и достоинство. Это обеспечило мне место в Акацуки, и я ничуть не жалею, что принял приглашение. В организации я встретил действительно интересных людей, открыл для себя новые грани жизни и многому научился. Именно Акацуки сделала меня шпионом, — он замолчал ненадолго. — Она же убедила меня остаться человеком. Если точнее, одна куноичи с такой же раной на сердце, как у меня.

— Конан? — тихо уточнила Анко, не поднимая глаз.

— Конан, — подтвердил Сасори. — Она пришла ко мне по поручению Лидера, чтобы пригласить в организацию. Не могу сказать, что она понравилась мне с первого взгляда, но… заинтриговала. По пути на базу мы разговорились, тогда такие подростки, смешно сейчас вспоминать. В нас было что-то общее, оба это чувствовали. Друг с другом было интересно — просто поговорить, посидеть над свитками с донесениями, обдумать и принести Лидеру выкладку, какие заказы более выгодны в данный момент. Кроме того, у нас с Конан схожие механизмы самоконтроля: чувства реализуются в творчестве. Мои марионетки, её оригами — и искусство, и оружие… Много точек соприкосновения, и в итоге — взаимопонимание. Приятное чувство — иметь друга, который всегда поддержит, не осудит.

— Действительно, — согласилась Анко, почему-то подумав о Мадаре. Теснее прижалась к Сасори, замерла — его откровенность была ничуть не менее крышесносной, чем секс. А ещё, кажется, таила в себе нечто важное.

— В Конан я увидел олицетворение мысли, высказанной когда-то Третьим, которую я долгие годы не мог понять: полностью отказаться от чувств — вот истинное проявления слабости, трусости. Потому что действительно большие силы нужны, чтобы разбираться в своих эмоциях, уметь сдерживать их, чтобы не мешали делу, и позволять себе проявлять в особенных ситуациях, с особенными людьми, — он вздохнул, и Анко, не видя, буквально почувствовала, как он устало прикрыл глаза. — Мне потребовались годы, чтобы это понять. Одно из сложнейших проявлений внутренних сил для истинного шиноби — довериться. Не бездумно и легкомысленно открываться каждому встречному, но чётко выверить свои ощущения от человека, эмоциональные возможности, просчитать вероятные последствия — и позволить себе отбросить маску, показать себя настоящего. Через усилие, через сознательно задавленные рефлексы, которые вбиваются с детства: не доверяй, не открывайся, везде опасность, враги. Кажется, для нынешнего поколения это менее актуально, но тех, кто застал мировые войны, воспитывали именно так. К тому же, многие отучались доверяться и другими, весьма травматичными способами, — он легко сжал плечо Анко.

— Ты прав, — откликнулась она — осторожно, пробуя, сможет ли сама говорить так, как он. Впервые. И правда хочется попытаться. — Из меня доверие выжигали змеиным ядом и калёным железом. Вначале постарался сенсей, растоптав моё детство, которое я худо-бедно, осколками смогла-таки пронести через войну. Ну а всё то, что не уничтожил он, выжгла деревня, которой я была нужна не осколком, а остро наточенным кунаем. И ведь я была им, и хорошим, пока не дала слабину…

— Ты не перестала им быть, — перебил Сасори, сильнее сомкнув пальцы на её руке. — Не спорь. Посмотри вокруг. Первый Хокаге и Мадара доверяют друг другу, несмотря на все размолвки, что между ними были — скажешь, они плохие клинки? Или Дейдара; ты работаешь с ним несколько месяцев — разве можешь назвать его сломанным из-за того, что он доверяет Хинате, Итачи, кажется, всё ещё мне… — тихий смешок, вновь прикосновение. — В доверии рождаются чувства — я не говорю сейчас о ежедневных реакциях, я о важном, глубоком. К примеру, я сейчас испытываю желание помочь тебе в том, где разбираюсь лучше. Но для этого мне нужен честный ответ: что чувствуешь ты?

— Ничего, — резко ответила Анко, ощетиниваясь, сжимаясь в комок. — Ничего существенного там, где нет долга. И ничего не должно там быть, потому что так правильно! — она вздрогнула всем телом, сглотнула. — Так было всегда, и мне было спокойно. А потом ты, и эта твоя Амортенция, чёртов блок всего жизненно важного!..

— Обнажение того, что есть в тебе своего. И нет, Анко, это не пустота — я помню тебя в ту ночь, когда мы приняли зелье, — он повернул её голову к себе, поймал взгляд. — В тебе намного больше, чем ты сама сейчас видишь.

— Ты видишь? — огрызнулась она.

— Я вижу, — произнёс Сасори. — Я не люблю вещи без наполнения, мне на них плевать. Будь ты такой, я никогда бы не обратил на тебя внимания больше, чем на пешку на игровом поле. Не будь ты особенной, не взял тебя в свою постель и не снял перед тобой маску.

— Я не знаю, что ты увидел во мне такого особенного, — вздохнула Анко, прикусила губу. — Ксо, Сасори, да я же ебанутая на всю голову!..

— Истинное дитя взрастившего тебя мира, — он положил тёплую ладонь ей на грудь напротив сердца. — Легко демонстрируешь бытовые эмоции, но большие, действительно важные чувства проявляешь только на изломе, на срыве, остальное время глушишь всеми доступными способами, в первую очередь попросту не признавая их существование.

— Потому что чувствовать больно, — очень тихо сказала Анко. — Я на миг попыталась — с тобой в ту ночь, и вот, во что это вылилось. Ещё одного такого срыва я попросту не переживу.

— А с чего ты взяла, что я дам тебе повод сорваться? — серьёзно спросил Сасори. — Я несу ответственность перед тобой за произошедшее. Невероятно, но меня гложет изнутри тот рудимент, что остался от совести. Ведь, называя тебя «особенной», я имел в виду «особенной для меня». Мне никогда за всю жизнь ни с кем не хотелось быть настолько открытым, как с тобой.

— Серьёзно? — Анко приподнялась на локте, заглянула ему в лицо.

— Совершенно. Ты вызываешь спектр чувств от «связать и выебать» до «укутать в одеяло и оберегать всю ночь». Мне хочется узнать тебя ближе, но вовсе не для того, чтобы использовать знание во вред. Это было почти с самого начала. Это беспокоило меня, настораживало… Ками, да оно меня попросту пугало. Как ты выразилась?.. Сломалось оружие. Мне потребовалось время, чтобы разобраться в себе.

— Время, в которое я деградировала, — зло фыркнула Анко, которой стало чертовски стыдно за себя.

— Я всё-таки тебя сегодня свяжу и выебу, — сообщил Сасори, — но сперва попытаюсь поселить в твоей голове одну важную мысль: ничего фатального не произошло, хотя срыв из-за ошибок в контроле над чувствами мог привести к подобному. Так как вина частично на мне, я помогу вернуть равновесие, покажу, как справляюсь с контролем сам.

— Но Сасори… — Анко запнулась, — что могу я тебе дать? Нет, ну серьёзно, я самая обычная куноичи помимо того, что имею в голове выводок тараканов и обучена добывать информацию и ублажить любого.

Сасори вздохнул с нотками раздражения.

— Мне не нужно от тебя что-то конкретное, Анко, постарайся это понять. Поэтому, — он слегка улыбнулся, — просто будь. Такая, какая есть, потому что именно этот сплав мне нравится.

Чувствуя, как предательски заалели щёки, Анко поспешно уткнулась лицом в его грудь.

— Это взаимно, — пробормотала она. — Нравишься. Хочу, причём не только в себе, но и просто рядом. И говорить вот так вот долго и обстоятельно почаще, потому что хочу знать о тебе больше.

— Ну, я превысил собственный годовой лимит на откровенность, — усмехнулся Сасори, за волосы оттягивая её от себя. — В следующий раз твоя очередь.

— Я расскажу, — пообещала Анко. — Ведь это, кажется, залог доверия — признаваться и открыто говорить?

— Хм, а ты не так уж и безнадёжна, — Сасори вернулся к своим обычным насмешливым интонациям, но взгляд оставался всё таким же тёплым. — В первую очередь признайся: ты будешь кусаться, и мне придумать какой-нибудь кляп, или сдержишь порывы?

— Ни за что! — улыбнулась Анко, проворно усаживаясь на него, взявшись за пряжку ремня. — Сказала же: съедобный, вкусный…

Сасори резко выпрямился, сжал её горло, запястья.

— Значит, всё-таки кляп, — со спокойной улыбкой заключил он.

Сейчас Анко действительно была жива — и абсолютно счастлива.

Счастлива с таким же конченным сумасшедшим, как и она сама.