Май в Хогвартсе запомнился тем, что в школе стало безмерно скучно. Приближались годовые экзамены, и детишки в большинстве своём засели за книжки и конспекты, собираясь проявить себя с наилучшей стороны.

Анко это бесконечно бесило. Местные, причём, как ученики, так и составители заданий, ровным счётом ничего не понимают в том, как надо проводить экзамены. Эти их проверки умения зубрить материал — глупая трата времени и ресурсов, недостойная называться испытанием. Как и прочие шиноби, её поколения точно, Анко знала с детства: настоящим испытанием может считаться лишь то, где вокруг кровь и смерть, опасные ловушки и враги на каждом шагу, а прочее — так, баловство, разминка перед настоящим делом, через которое провести тебя могут только смекалка и сила, отчаянное, животное желание выжить и капля удачи, без которой даже нукенин S-класса может загнуться от куная, пущенного напуганным до усрачки генином. Подобное случается редко, но всё же случается — часто общаясь с Ибики, главой отдела допросов Конохи, Анко слышала разные истории, в часть из которых теперешняя молодёжь точно не поверила бы. А Анко верила: во-первых, потому что ей Ибики никогда не врал (это было вовсе не следствием несуществующих отношений, которые им упорно год за годом приписывались, а проявлением уважения как к коллеге, профессионалу); во-вторых, она сама многое, даже слишком многое видела в жизни, чтобы с уверенностью заявлять: ничего невозможного нет. Особенно когда твоя жизнь — минное поле, и в каждой его точке мина новая, уникальная.

Нынешняя молодёжь шиноби этого то ли не знала, то ли сознательно не замечала — Анко так и не поняла точно, хотя уже пятый месяц наблюдала вблизи одних из самых, по словам руководства и Какаши, перспективных юнцов Конохи. Они относились к жизни бездумнее, проще, ступали по полю легко и без явной опаски — словно каждый из них верил в свою счастливую звезду и то, что мир шиноби не так уж жесток, на самом-то деле. Этим особенно грешил Наруто, на которого и прежде Третий, и теперь Пятая, а Какаши почему-то в особенности возлагают большие надежды; соперничать с ним могла разве что Хината, влюблённость которой в нукенина Акацуки — Анко проверила несколько раз и с ужасом убедилась — не была ложью, ловкой попыткой вытянуть из противника информацию, открыть для удара и устранения или даже, чем чёрт не шутит, переманить на свою сторону и использовать на благо Конохе. Сакура была умнее слегка, но тоже открывалась, особенно когда дело касалось Учих; что касается Саске (а его нукенинство явно окончилось — ни товарищи по команде, ни брат не позволят ему не вернуться в ряды шиноби Листа), он больше других знал об истинном облике жизни и жестокости мира. «Он — да, мог бы стать надеждой нового поколения, — думала Анко, следя взглядом из-под полуопущенных ресниц за Саске, что-то обсуждавшим с прочими слизеринцами за их факультетским столом; ужин в Большом зале был в самом разгаре, но большая часть студентов всё равно умудрялась попутно что-то читать или обмениваться конспектами с ребятами с других факультетов. — Даже несмотря на то, что слишком порывист и немного наивен — порывистость не всегда плоха, если выработан навык контроля её, а наивность пара лет в спецотряде непременно бы стёрла… Но нет, кажется, проебали мы и этот самородок — размяк он в блаженстве воссоединения с братом…»

— У тебя странно задумчивый вид сегодня, — негромко заметил Сасори, сидевший рядом. Место по другую сторону от Анко пустовало; порой его занимал Северус, которого сейчас в зале не было, совсем редко Итачи, предпочитавший размещаться ближе к центру стола. Вот и теперь он беседовал с Филиусом и Минервой — не упускал возможность обсудить что-нибудь занимательно-магическое, потенциально полезное или необходимое для фундаментального понимания. Расслабленная спина, спокойно-заинтересованное лицо, вежливые, полные уважения интонации и слова — сложно поверить, что он является нукенином из верхнего списка Книги Бинго. Только по глазам, и то, лишь имея опыт, можно понять, что он порешил немало народу.

Впрочем, сейчас у Анко к нему мало интереса. Учиха Итачи — зверь слишком скучный: могучий, но без нужды не кровавый, не цепляющийся за жизнь, не видящий, хуже, не считающий необходимым искать для себя в ней место и удовольствие, а тут ещё, как выяснилось, — верный и самоотверженно-благородный. С такими, как он, безумно тоскливо, такие — хорошие примеры для подражания, но отвратительные способы поразвлечься. В примере Анко не нуждалась уж точно.

Судя по тому, какой Сасори бросил на неё взгляд, ответа он всё же ждал. Вот с кем неизменно интересно — никогда не угадаешь, что сделает в следующий момент: протянет руку, чтобы погладить, или уколет жалом, с которого капает яд. В плане непредсказуемости и изощрённости фантазии Сасори превосходит любого мужчину, что был у Анко прежде. По правде сказать, и в ряде планов помимо этого тоже.

— Мне скучно, — в конце концов чистосердечно призналась она. Это и правда была основная причина копящейся, старательно подавляемой ярости Анко — негодование из-за бестолковости местной системы образования, накладывающееся и усиливающее осознание планомерной деградации их собственной, было лишь следствием.

— Не поверишь, мне тоже, — кукловод убедился, что из преподавателей никто не обращает на них внимания, и наклонился к Анко. — Можно попробовать…

— …напиться и кататься на фестралах по Хогсмиду.

— …придумать что-нибудь, — Сасори пытливо сузил глаза. — Странная идея. Откуда она?

— Не подумай, я так раньше не делала. Особенно с одним известным шиноби после его особенного коктейля… Кхм, ты говорил, что можем что-то придумать?

Он продолжал смотреть на неё пристально и с тенью недовольства.

— Когда твоя печень откажет от частого употребления огневиски с абсентом, я позабочусь о том, чтобы спасти тебя не успели, и твоё тело стало частью Искусства, — пообещал он.

Несмотря на то, что доля шутки в его словах была минимальна, Анко не удержалась от едкой улыбки.

— И вроде бы я должна сейчас обидеться и устроить скандал, но чертовски приятно знать, что я тебе настолько дорога, — теперь она сама придвинулась. — Конечно, я не уверена, что хочу знать, как именно ты будешь использовать моё тело после трансформации в куклу…

— По прямому назначению, никак не связанному с твоими извращёнными фантазиями, — Сасори пренебрежительно скривил губы и поднялся, но руку ей всё же протянул. Победно улыбнувшись, Анко вцепилась в неё, как называли это Батшеда Бабблинг и Аврора Синистра, «с грацией истинной хищницы». Почтенные коллеги, кстати, как раз впились в уходящих шиноби безмерно заинтересованными взглядами; Батшеда что-то горячо зашептала на ухо Авроре, та закивала, а в следующий момент к обсуждению оживлённо подключилась Септима Вектор. В отличие от трёх преподавательниц студенты не обратили внимания на иностранных зельевара и профессора ухода за магическими существами — те из них, кто ещё не покинул зал, едва справлялись с разделением внимания между ужином и конспектами. Итак, уровень фонового сбора информации: дерьмовый.

— Знаешь, я порой диву даюсь: как это ещё никто из команды не поинтересовался, не трахаемся ли мы под шумок на самом деле, — вполголоса поделилась Анко, когда они шли через холл, по которому слонялись редкие ученики. — Иногда мне кажется, что легенду об отношениях мы отыгрываем слишком уж правдоподобно.

— Волшебникам нужна иллюзия того, что мы обычные люди со своими привязанностями и слабостями, и играть плохо было бы непрофессионально, — парировал Сасори. — Но в то же время именно проявлением этого качества сочла бы команда наши ночные игры, если бы узнала о них, — он помолчал немного и добавил с прохладой: — И выбирай выражения. Не забывай, где мы и в каких ролях.

Вместо содержательного ответа Анко, вспомнив детство, без слов его передразнила. Парочка патрулирующих перед отбоем старост Когтеврана, как раз шедшая им навстречу, вытаращилась на профессоров и сочла за лучшее скоренько ретироваться за ближайший поворот — чтобы почувствовать растущее раздражение Сасори, не нужно быть сенсором. Впрочем, Анко ему только обрадовалась и продолжила подливать масла в огонь:

— Не уподобляйся Итачи, не занудничай. Так, нужно срочно придумать, чем бы занять себя! Как насчёт сыграть в… — она притворно задумалась, потёрла подбородок, а потом улыбнулась лукаво и, обогнав его на шаг, развернулась и впилась в губы кукловода поцелуем. Однако прежде, чем он среагировал, отскочила назад. — Догонялки! Ты водишь, — и, крутанувшись на каблуках, она унеслась прочь по коридору.

Конечно, Сасори и не подумал бежать за ней, но Анко было в целом плевать. Она порой позволяла себе выкидывать всякие фортели, потому что была убеждена: даже если ты шиноби высшего класса — пожалуй, особенно в этом случае, — нельзя терять свой внутренний огонь, задор. Большую часть времени скрывать его, особенно во время миссий — обязанность, но терять ни в коем случае нельзя, иначе жизнь станет совсем унылой и дерьмовой. Тем более, давать время от времени волю внутреннему безумцу так приятно…

— Куда бежим, мм? — полюбопытствовал, пристраиваясь сбоку, Дейдара. Он вывернул из одного из пустых коридоров, мимо которых Анко проносилась, и держал в руке что-то, подозрительно похожее на петарду.

— Навстречу приключениям, — бросила в ответ Анко. — Давай кто быстрее до Тайной комнаты?

— Мне в другую сторону, — проинформировал подрывник, многозначительно потряся петардой. — У меня есть минут семь до того, как Амбридж вернётся в свой кабинет, мм… И кстати, Сасори-но-Данна просил передать, что, когда тебе надоест изображать умалишённого генина, можешь зайти к нему.

— Так прям и сказал? — усомнилась Анко на фоне недавних требований кукловода выбирать выражения.

— Про умалишённого генина добавил я, — сообщил Дейдара и, махнув на прощание, свернул в нужный коридор.

Анко хмыкнула ему вслед; хоть кто-то из их странной, неправильной команды способен разделить её страсть к адреналиновым развлечениям и шуткам на грани жестокости и ребячества. Жаль только, что нукенин.

Некоторое время спустя Анко остановилась и огляделась, прикидывая, куда её занесло. Оказалось, она добралась почти до Северной башни, обиталища странноватой Сивиллы Трелони, преподававшей прорицания до того, как Долорес психанула и уволила её; удивившись тому, как далеко забралась, Анко посомневалась немного и двинулась в обратном направлении к башне Когтеврана.

К её приходу Сасори успел не просто, кажется, забыть о её существовании, но и погрузиться в созерцание склянок с зельями, стоявшими возле небольшого котла на столе у стены. Расположившись за ним, Сасори с отстраненным видом разглядывал флакон, который покручивал, держа за крышку, и не обратил ни малейшего внимания на то, как демонстративно громко Анко захлопнула за собой дверь.

Даже не пошевелился. Удивительно для такого параноика, как он… Неужто доверяет? Нет, такой вариант Анко отмела сразу как исходно глупый. С тех пор, как напарник за его спиной помогал Итачи, Сасори не верит полностью даже ему — стоит ли говорить о самой возможности его доверия к куноичи из Конохи, которая разок даже пыталась его по-тихому прирезать после бурной ночи? Нет, разумеется нет. Значит, Сасори считает, что полностью контролирует ситуацию, что бояться ему нечего; на мгновение Анко захотелось проверить это предположение, она даже аккуратно потянулась к кунаю, спрятанному в рукаве пальто, но затем передумала, расслабила пальцы.

— Встретила Дейдару, — поделилась она, подойдя ближе и нагло усевшись прямо на стол. — Кажись, утром будет сбор учителей и вопли дорогой директрисы на тему «Сволочи-дети опять подсунули петарды в мою кровать»… Хоть что-то там бывает помимо фотки министра, — она издевательски усмехнулась; так и не дождавшись реакции от Сасори, Анко поболтала ногами и спросила: — Чего залип?

Ответа вновь не последовало. Кукловод смотрел на свою склянку взглядом не менее стеклянным, чем её стенки — точно в гендзюцу попал, честное слово! Впрочем, к подобным его выпадениям из реальности (а ещё периодическим отставаниям от времени: когда Сасори за работой, часы для него не существуют) она привыкла, а потому прекрасно знала, что нужно делать.

Взяв со стола понравившийся флакон, Анко занесла его над полом и отпустила.

Не долетев до плит, флакон был подхвачен нитью чакры. Ещё немного рассеянный, как у только что пробудившегося ото сна, но уже холодно предупреждающий взгляд карих глаз впился в её лицо.

— Так что за идею ты столь увлечённо обмозговывал? — буднично уточнила Анко, словно продолжая только что прерванный разговор.

Откинувшись на спинку стула, Сасори провёл рукой по волосам. В другой он всё так же держал ёмкость с перламутрово переливающимся снадобьем.

— Скука порой толкает на странные поступки, — произнёс Сасори, но это было скорее общее замечание, поэтому Анко не стала вклиниваться сразу, ожидая, что он скажет дальше. — В декабре, к примеру, мы с Дейдарой напоили Долорес приворотным зельем, выбрав целью Итачи…

— Серьёзно?! — воскликнула Анко, широко распахнув глаза; потом засмеялась: — А я всё ломала голову, чего это Итачи её по широкой дуге обходит… Долорес он наверняка память подчистил, да? Но как вас-то не отправил в пеший тур по миру Цукиёми?

— А это спроси у Мадары во время следующей вашей попойки, — бросил Сасори; можно было бы подумать, что он ревнует… Но ведь это Сасори — искренний эмоциональный отклик на их, надо признать, крайне бурное физическое взаимодействие с его стороны не стоит ждать. Он не просто талантливый и сильный шиноби — он ещё и крайне умён и хитёр, раз прожил нукенином S-уровня целых двадцать лет; такой понимает, что себе можно позволить, а что нет, где проходит граница разумного и каков предел допустимых нарушений. Получать удовольствие от жаркого секса с врагом, с которым заключено временное перемирие в силу обстоятельств — да. Привязываться к нему, позволять родиться чувствам — нет.

Впрочем, Анко тоже профессионал, пусть и не нукенин, пусть и с меньшим опытом. Она специально обучена играть на струнах души своей цели, вызывая именно те вибрации-отклики, которые ей нужны, при этом верно оценивая, какую реакцию выжать в принципе возможно. Заставить Сасори волноваться и ревновать — нет. Добиться от него проявлений жадного собственничества — да. Поэтому она протянула с томной двусмысленностью, словно и вправду пыталась заставить его ревновать:

— Мм, а ты представляешь, что мне придётся делать ради этой информации?..

Однако Сасори не поддался так просто — посмотрел на неё с феерическим безразличием. На это его выражение Анко картинно раздула ноздри, поджав губы и стиснув края столешницы. Сасори насмешливо улыбнулся, давая понять, что проникаться спектаклем не собирается.

— Сволочь, — припечатала она и как ни в чём не бывало спросила: — Так что ты надумал?

Он продемонстрировал флакон.

— Знаешь, что здесь, Анко?

— Какая-то блестящая байда, — состроив серьёзность, диагностировала джонин.

— Ну, вроде того, — отозвался Сасори. — Это Амортенция.

— Амортенция? — Анко приподняла бровь, прося пояснений.

— Она считается мощнейшим в мире приворотным зельем, — произнёс Сасори, глядя на куноичи пытливо и уже почти весело — словно гадал, на какой стадии рассказа она раскусит его план. — Амортенция создаёт неконтролируемое влечение жертвы к отравителю, вызывает готовность на всё. Не любовь, конечно, но что-то похожее. Как написала мне одна пятикурсница в эссе на тему «Польза и вред приворотных зелий»: «Амортенция способна показать человеку, как ощущается безграничная, беззаветная любовь».

— О, — более веский комментарий Анко пока выдать не могла. На ум ей пришла пара мыслишек, как кукольник мог использовать эту отраву… почему-то в каждом из вариантов событий она по итогу имела очень большие проблемы. Самое противное, что Сасори её смутное беспокойство, порождённое собственными фантазиями, уловил — улыбнулся игриво и хищно и положил ладонь на колено Анко, без спешки провёл вверх по бедру, говоря:

— Ну, моя дорогая, не разочаровывай меня. То, о чём ты думаешь, было бы слишком… — он переместил руку на внутреннюю поверхность её бедра, — слишком… — Анко облизнула пересохшие губы, чувствуя разливающийся по телу жар; в последний момент перед касанием, которого куноичи ждала, Сасори убрал руку, — слишком просто.

Анко подавила шумный разочарованный вздох. Скорпион Красных Песков, большую часть времени безэмоциональный, равнодушный, на удивление умел горячить кровь. Быть может, его воздействие распространяется лишь на неё? Но Анко знала, что нет — видела не раз, какие взгляды на Сасори бросают старшие ученицы Хогвартса и некоторые профессора, слышала от Северуса едкие вопросы в адрес кукловода о любовных посланиях, которые тот получал. Что в нём такого особенного, притягательного, Анко всё никак не могла понять и твердила себе, что помимо самой себе назначенной миссии по наблюдению за последним из нукенинов Акацуки, кто потенциально мог доставить проблемы их команде, по стечению обстоятельств преимущественно состоящей из коноховцев, она остаётся с Сасори в том числе ради решения этой загадки. И ещё из-за его умения разгонять скуку миллионом способов, это точно.

— Значит, задумал сложную игру? — спросила Анко с неподдельным интересом — едва ли не самая её искренняя эмоция за разговор.

— Не самую сложную, какая возможна, — протянул Сасори в ответ, поднимаясь со стула, — но она должна помочь скрасить эти однообразные дни.

— И как в неё играть?

— Всё объясню завтра вечером. Приходи ко мне и прихвати с собой волосы, скажем… трёх людей с пятого курса и старше.

— О-о, кажется, я начинаю понимать, — Анко подалась вперёд, растянув губы в оскале. — Поможем ребятам почувствовать безграничную любовь?

— И опять, не разочаровывай меня, Анко, — произнёс Сасори таким тоном, словно всерьёз начал сомневаться в её умственных способностях. — Подробности узнаешь завтра, если решишь всё-таки поучаствовать в забаве.

— Ну, у меня нет особого выбора, — гротескно развела она руками. — Либо твоя выдумка, либо продолжать умирать со скуки — запасы абсента у нас с Мадарой кончились.

— Мне стоит вам посочувствовать? — флегматично уточнил Сасори.

— Скорее уж порадоваться тому, что на время я полностью в твоём распоряжении, — Анко сделала голос ниже, чувственней и, приложив большой палец к приоткрытым губам, провела по нижней, плотоядно улыбаясь.

Насмешливо хмыкнув, Сасори указал ей на дверь. Анко, не будь дурой, выбрала не ту, что открывалась в коридор, а соединявшую кабинет со спальней. Бесцеремонно скинув пальто прямо на пол, она развернулась и упала спиной вперёд на упоительно мягкую кровать.

Сасори не последовал за ней, но, Анко понимала, не терял её из вида — зеркало в кабинете висело уж очень удобно, ровно напротив двери в спальню и кровати, что вряд ли случайность. Это в определённой мере связывало руки; оглядываться пришлось осторожно, украдкой — и всё равно она заметила на прикроватном столике стопку книг о сигнальных чарах и листок под коротким карандашом, на котором наверняка были (с её ракурса не видно) пометки; на приоткрытой двери шкафа — невыразительный балахон, скорее всего снятый с одной из марионеток (вот интересно, где припрятаны свитки с ними); на подоконнике — небольшую подушку, прислонённую к стене, примятую по форме спины, что говорило о её регулярном использовании… Анко улавливала это всё и впитывала, записывала на подкорке, но анализировать собранную информацию собиралась позже — сейчас её первостепенная цель несколько иная.

— Сасори!.. — выждав полминуты, громко и требовательно простонала Анко.

— Мне нужно проверять работы студентов, — бесстрастно откликнулся он.

— У тебя новый способ самоудовлетворения? — едко полюбопытствовала Анко, но затем мгновенно вернулась в образ, прибавив страсти и пафоса: — О, мой герой, я не могу больше терпеть эту сладкую тяжесть внутри! После стольких лет ожидания я молю небеса лишь об одном: чтобы они подарили нам ночь пылкой любви под сенью сияющих летних звёзд! Сделай же, наконец, меня своей! Сделай со мной всё, что захочешь, ведь ни одно твоё потаённое мечтание не встретит во мне отторжения!..

Из кабинета донёсся настораживающий звук, похожий на хлопок. Анко осеклась — и, резко перекатившись через кровать, встала в боевую стойку позади неё.

— Блять… это ещё зачем?! — громко спросила она, не сводя с марионетки напряжённого взгляда.

Сасори появился на пороге комнаты, прислонился плечом к косяку. В обычной тёмной рубашке, с растрёпанными волосами и мягкой полуулыбкой на губах он вовсе не казался психом. Как же внешность обманчива.

— Ты в самом деле хорошо знаешь «Тактики флирта», — произнёс он, и кукла подлетела ближе, застыла вплотную к кровати. — Однако я предупреждал: тебе стоит лучше следить за словами, Анко.

— Ладно, Сасори, я намёк поняла: про «делай, что захочешь» не подумав ляпнула, — согласилась джонин, в то же время прекрасно осознавая: просто так её отпустить его теперь не заставит ничто.

Впрочем, хотела ли Анко этого? Нет, судя по тому, что руки машинально потянулись к животу, и секунды спустя Анко проворно стащила водолазку вместе с бельём. Впрочем, и этих мгновений Сасори оказалось достаточно, чтобы марионетка бесшумно оказалась рядом с ней.

— Мне кажется, она лишняя, — Анко смерила куклу взглядом и сложила руки под грудью, ненавязчиво её приподнимая. Приятные округлости оттягивают внимание от всего остального.

— Полагаешь? — спокойно уточнил Сасори, скользнув взглядом по её груди; однако то, с какой настороженностью куноичи наблюдала за куклой, возвратило его мысли в прежнее русло. — Ну, а мне кажется, что придётся пойти на особые меры, чтобы урок о вежливости закрепился.

«Что он задумал?!.. Что он задумал?!..» — бьющаяся в мозгу мысль одновременно приносила страх и возбуждение. Анко эта смесь срывала крышу.

— Мне стоит называть и тебя «сенсей»? — прошипела она ядовито, остро. Потому что успела уже выяснить за те недели, что они вместе танцуют на границе разумного, чем именно можно особенно сильно задеть его. — Орочимару так много значил в моей жизни, столько передал знаний, что и не счесть. А сейчас ты делаешь для меня то же самое… Сасори-сенсей… — выдохнула она, не прекращая хищно смотреть на кукловода, всё так же стоявшего на пороге.

Лицо Сасори преобразилось в мёртвую маску, в глазах полыхнула тьма. Вот теперь он стал по-настоящему опасен.

— Смеешь сравнивать меня с ним?

— Смею, — ответила Анко, её бил едва сдерживаемый озноб предвкушения. — Такой же маньяк.

Она успела заметить, как кукла дёрнулась в её сторону, но в тот момент ничего не стала предпринимать. Марионетка зашла сзади и обхватила рукой её шею, твёрдым отполированным предплечьем нажимая на горло. Анко была готова к этому ходу, потому успела набрать много воздуха прежде, чем поток был жестоко оборван; она вскинула руки в попытке дотянуться до механизма, но кукла дополнительными руками, появившимися из-под просторной хламиды, перехватила её запястья и развела в стороны, до боли сжимая, пока лишь слегка выкручивая. Ещё десять деревянных пальцев впились в бока куноичи, а ноги оплели холодные стальные жгуты, чтобы Анко точно не вырвалась.

А ей бороться становилось всё трудней — воздуха в лёгких перестало хватать, перед глазами начало темнеть, онемение разлилось по конечностям. Марионетка ослабила хватку.

— Ты можешь надолго задерживать дыхание, — холодно констатировал Сасори.

Анко невольно поморщилась. Ей вспомнилось, как Орочимару-сенсей на одной из тренировок заключил всех троих своих учеников в водяные тюрьмы и не отпускал, пока они не оказались на грани потери сознания. «Ты можешь дольше всех задерживать дыхание, Анко-чан», — прошипел он, когда Анко и её товарищи немного пришли в себя. Точно так же, как Сасори сейчас, отстранённо отмечал наблюдение.

Судя по мрачному удовлетворению во взгляде, Сасори понял, что попал в цель.

— Как Змей ещё тебя проверял? — он подошёл ближе; с каждым его шагом Анко всё отчётливей ощущала, что на этот раз разозлила кукловода по-настоящему. Блеск. — Про Джуин я знаю, но ведь наверняка было что-то до этого, верно? Так что же, Анко? — Сасори сузил глаза. — Он связывал тебе руки и бросал со скалы? Оставлял в лесу, полном дикого зверья, с подавленной чакрой и одним только кунаем в руках? Использовал на тебе новый яд и приказывал терпеть, наблюдая за его проявлением?

— Хм, я запуталась: ты сейчас об Орочимару говоришь или о себе? — прохрипела Анко и через силу кашлянула, но упрямо продолжила: — Помнишь тот случай, когда меня ранили кентавры, а ты, хотя и сделал противоядие, долго не давал мне его, а в конце ещё насильно поцеловал?..

Она рассчитывала, что Сасори, наконец, не выдержит, перейдёт к каким-нибудь активным действиям — уж очень паскудная была последняя неделя, чертовски хотелось сильных эмоций! Но его лицо неожиданно вновь стало почти спокойным, приняло задумчивое выражение. Затем Сасори негромко спросил:

— Он лишил тебя невинности и в физиологическом смысле?

Анко уставилась на него, старательно изображая возмущение.

— Вообще-то, мне было тринадцать, когда он ушёл из Конохи, так что…

Сасори прикрыл глаза — всё прекрасно понял.

— Что ж, твоя ненормальность вполне объяснима, — наконец произнёс он, и его голос был не совсем таким, как обычно, — с оттенком искренности, человечности. Удивительное преображение; вот только собственная победа над его самоконтролем сейчас вовсе не радовала Анко. Она опустила глаза, постыдно от кукловода их пряча. Грёбаное прошлое; когда же оно перестанет так задевать?..

— Так ты трахнешь меня сегодня или нет? — спросила она резче, чем хотела. — Если нет, то я пойду.

— Куда и как? — Сасори взял себя в руки быстрее и убрал из голоса и взгляда любые оттенки искренности. Да, таким он Анко нравился определённо больше. — Или моя марионетка тебе не мешает?

— Немного спектр возможных действий сокращает, а так ничего, — Анко поёрзала, насколько это было возможно, и демонстративно облокотилась спиной на куклу, положила голову ей на плечо.

С закаменевшим лицом Сасори подошёл ближе и остановился напротив Анко, которую марионетка опустила к самому полу, вровень с кукловодом. Он между тем неуловимым движением извлёк из рукава сенбон и провёл им по незащищённой шее куноичи — у той дыхание перехватило от того, как остро это было, опасно. И точно переходило границу того, что можно счесть разумным.

Если подумать: одно движение. Одно движение — вот и всё, что сейчас отделяет Анко от смерти. Единая блажь, шальная мысль, простое желание увидеть чью-нибудь смерть, возникшее у Сасори, — и жизнь Анко оборвётся.

Они оба понимали это, но относились по-разному.

Анко облизывала губы, ловя кайф от того, как близко к краю стоит сейчас — в такие моменты особенно остро ощущается жизнь! Даже лучше, чем на поле боя, где адреналин подстёгивает к действию, движению, уклонению от атаки — у тренированных мышц на это рефлекс, они не могут иначе. Но сейчас, когда кристально очевидно, что сопротивление бессмысленно, более того, желание оказать его сознательно задавлено, каждый орган чувств, каждая клетка тела цеплялась за то, что может секунду спустя ускользнуть: ощущение жизни. От этого трясло, это заводило. Отчаянно хотелось сделать чувства ещё острее.

Взгляд Сасори был отрешён, словно присыпан пеплом — такой чаще можно увидеть у Итачи, когда тот размышляет о вечном. Впрочем, Анко не сомневалась, что именно на вечности сейчас сосредоточены помыслы кукловода — на его холодной философии, что лишь нерушимая статика истинно прекрасна, что в мире совершенства нет места мирской суете. Размышлял ли он, не сделать ли Анко, так податливо раскинувшуюся перед ним в объятиях им же контролируемой куклы, частью вечной красоты? О да, определённо…

Острие сенбона нажало сильнее, прокололо кожу…

…вот только, кажется, пока что это желание проигрывало потребности видеть Анко частью мирской суеты.

…и, прочертив линию стекающей к ключице дорожкой крови, отстранилось, не причинив фатального вреда.

В тот же миг марионетка поднялась выше, резко сгибая Анко, заводя руки ей за спину и заламывая, перехватывая за локти, сводя лопатки; искусственная рука легла на затылок, не позволяя поднять голову, а деревянные пальцы впились до боли, грозя сломать рёбра. Анко зашипела, взбешённая унизительной позой, но оборвала себя, когда сенбон коснулся ещё довольно свежих шрамов на левой лопатке. Кандзи «Драгоценность».

— Знаешь, чем дольше смотрю, тем больше утверждаюсь в верности выбора клейма, — протянул Сасори задумчивым тоном учёного-наблюдателя, делающего вывод по очередному эксперименту. — Во многих смыслах оно тебе подходит.

Анко промычала что-то невразумительное. Она с трудом сопротивлялась кипящему томлению, разливавшемуся по телу, полностью погребая под собой ощущения на границе дискомфорта и слабой боли, которые давала кукла.

— Да мать твою, ещё не натрынделся за день на уроках? — зло прошипела она в пол. — Возьми меня, а потом говори хоть весь остаток ночи.

— Хорошо, — подозрительно легко согласился Сасори и играючи, одним движением засунул сенбон в резинку на её хвосте; на выходе игла царапнула кожу головы, но прошла по касательной и не причинила боли.

Анко замерла в напряжённом ожидании, облизывая губы, следя за его ногами. Сасори отступил назад для удобства и быстро разделся — одежда шуршала и падала на пол, элемент за элементом. «Будто сбрасывает кожу», — невольно пришла ассоциация, но её Анко поспешила прогнать — перед ней сейчас скорпион, не змей. Хотя ситуация отчасти схожа: она так же не может двинуться, так же напряжена, не зная, чем всё обернётся…

За невольным проведением отвратительной параллели она не сразу заметила, как Сасори вновь приблизился, выдернул из её нехитрой причёски сенбон и опустил его острие на прежнее место, затем, подумав, перенёс на правую сторону. Деревянная рука на затылке настойчиво направила Анко. «Так уверен, что не цапну?!» — удивление на грани восторга — не ситуацией, им. Уверенным, контролирующим, читающим её настолько охуенно точно, что отчаянно хочется то ли смеяться, то ли рыдать. Но Анко, конечно, не сделала ни того, ни другого, а вместо этого без задней мысли прикоснулась губами и тут же разомкнула их, вбирая полунапряжённую плоть, подключая язык.

Сасори — страшный человек, на самом-то деле; он умеет повернуть всё так, что ты готов будешь просить его позволить сделать то, чего хочет он. Что касается ответа…

Когда он проколол кожу, Анко встряхнуло, и она тихо застонала. Острие преодолело слой мышц, упёрлось в кость лопатки. От сенбона расходились острые, жгущие импульсы — чакра.

Да, этот страшный человек умеет быть благодарным. На свой особенный, жестокий манер, но Анко другого не нужно.

— Если пробью кость здесь, задену лёгкое, — его голос сладко вибрирует, но в остальном Сасори держит себя в руках, шиноби с прекрасным контролем.

Это в какой-то мере задевает гордость. Анко умеет довести до блаженного исступления любого: мужчину, женщину, почти потерявшего человеческий облик шиноби с комплектом дополнительных рук или с какой-нибудь синтетической хернёй вместо крови — с пятнадцати лет могла! И рано ей ещё на свалку истории! Доказывая это, Анко приложила всё умение в мстительном желании добиться отклика — и получила удовлетворённый, поощряющий стон. Ободрённая этим, она расслабила горло и придвинулась близко, насколько смогла, чувствуя движение навстречу.

Сенбон наклонился, уменьшая угол до минимума, и вошёл под кожу и мышцы. Анко глухо рыкнула, но не отстранилась — если бы позволила себе остановиться, всё-таки пострадало бы лёгкое. Сасори усмехнулся на это и стал погружать иглу глубже, ведя в сторону дельты плеча, пронзая мышцы так, словно они были шариками данго, которые повар нанизывал на заострённую палочку. Дойдя до точки, по всей видимости, приглянувшейся ему, Сасори свободной рукой натянул кожу на спине Анко, вновь проколол, давая сенбону выйти, но извлекать полностью не стал.

Тут уже Анко не смогла сдержаться — порывисто дёрнула головой в сторону, часто и хрипло задышала, хватая ртом воздух. Суть была не только в боли, не столько в ней; другие инстинкты, древние, могучие, поднимались из тёмных глубин её существа, и Анко едва удавалось глушить порыв, не срываться в просьбы.

— Значит, здесь, — констатировал Сасори. Демонстративно звякнули друг о друга три новых сенбона — мол, ты знай, я могу выбрать ещё не одно место. Анко намёк поняла и вернулась к прерванному занятию, максимально выкладываясь, но вовсе не только из надежды спастись от дополнительных дыр в теле. Сама понимая, как это нездорово и неправильно, она искренне хотела доставить удовольствие.

Новый стон Сасори, более громкий, сопроводили всплеск чакры и собственная пронзающая боль — сенбон, окружённый чакрой, легко пробил лопатку и вышел с другой её стороны, мимо сосудов через грудные мышцы, изнутри упёрся в ключицу. Анко вновь осеклась и уронила голову, вскрикнув-всхлипнув, но больше не издав ни звука — зажмурившись и закусив губу, терпя, замирая, наслаждаясь. Ловя кайф от яркости ощущения жизни, от идеальной точности выверенных движений.

Колебание воздуха, короткий стук, прикосновение к подбородку, заставляющее поднять голову, — и сухие, искусанные, как её собственные, губы Сасори, увлекающие в поцелуй, его сильная рука на затылке, на ощупь тянущая прочь резинку, крепко стискивающая распущенные волосы. Удивительно, но у мастера-создателя боевых кукол и ядов не только руки одуряюще ловкие — так и подмывает спросить с подъёбкой, на ком или чём он научился так целоваться, но каждый раз вопрос ускользал от Анко, а после было как-то не до него. Руки ныли, болела спина в местах, где её пронзали сенбоны, ноги почти не чувствовались — всё это было нездорово-приятным, но лишь дополнительным ощущением, обострявшим чувства, позволявшим реагировать ярче.

Сасори резко дёрнул её голову назад за волосы, отстраняя от себя; его глаза бесовски блестели — ни следа прежнего равнодушия.

— Чувствуешь? — он ухватился пальцами свободной руки за сенбон, торчащий из спины Анко, слегка повёл им из стороны в сторону — Анко шумно задышала, подавляя крик, промокшая от пота чёлка прилипла к вискам и лбу. — Он ощущается лишним, правда? Твоя уродливая манера изъясняться так же чужеродна для образа профессионала, как этот сенбон, пронизывающий тело, чужероден для него. Он причиняет лишь дискомфорт, — кукловод надавил сильнее, и Анко почти услышала, как внутри её тела игла заскрежетала по кости. — Его хочется выдернуть, правда?

— Но ведь… — Анко охнула, когда игла в ней вновь двинулась туда-сюда, однако упрямо продолжила: — без него ощущения… не те… — она сорвалась в хриплый стон, крепко зажмурилась, когда новый сенбон коснулся её затвердевшего соска.

— Ощущения… — голос Сасори стал тише, глубже. — Вот твоя проблема, Анко: ставишь ощущения во главу угла.

— Когда могу себе позволить, — она открыла глаза, посмотрела на него. — Как и ты сам.

— Для меня ощущения не первичны, — возразил Сасори, начиная рисовать иглой спираль-царапину, закручивающуюся от её соска. — Важнее смысл.

— И какой же смысл в этом? — она мотнула головой, обозначая ситуацию. Спина и руки ныли отчаянно, возбуждение томило, но ей правда было интересно, почему кукловод делает это — не могло всё происходить просто так, у Сасори наверняка имеются мотивы.

— В том, что чувства ставят в позу раба, — Сасори отнял сенбон от её зудящей груди, приставил к подбородку под языком. — А разве это достойно шиноби?

— Ты вроде собирался учить меня вежливости, — проговорила Анко, стараясь минимально двигать челюстью — и всё равно кожа была проколота, закапала кровь. — А перешёл на учение жизни?

— Почему бы и нет? — кукла сделала резкое в своей неожиданности движение, первое за долгое время, и заставила Анко опуститься на колени. Смена позы была почти счастьем, не считая того, что от движения рук сенбоны, пронизывающие тело, причинили новую пьянящую боль. — Как шпион ты хороша, но не идеальна. Хочу видеть тебя совершенством.

«И тогда ты станешь достойна войти в мою коллекцию», — говорил его взгляд.

Застыть в неживой бесконечности. Ни-за-что.

— Совершенство нельзя трахнуть, — Анко с трудом, но от всей души оскалилась. — У такого блюстителя искусства рука не поднимется, — она опустила красноречивый взгляд вниз, вновь посмотрела ему в глаза, — а что-то подсказывает, что отказаться от меня так скоро ты не готов.

— Пока мы добропорядочные преподаватели магии — конечно же нет, — ответил Сасори с нечитаемой улыбкой. — Но вот когда мы вернёмся в наш мир, хочу иметь достойного противника в области шпионажа и добычи информации.

— И всё равно иметь?

Сасори хмыкнул игре слов и придвинулся, положил руку куноичи на плечо и, поглаживающе скользнув пальцами за спину, снова коснулся сенбонов. Анко напряглась, выгнулась, по позвоночнику прошёл будто разряд тока.

— Ты очень настойчива в своём нежелании воспринимать урок, верно? — произнёс он, сжав тот сенбон, что глубоко входил в плоть. — Что ж, тогда…

Вспышка режущей чакры, поданной через иглу, — и Анко сорвалась в протяжный, хриплый крик, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Её голова дёрнулась назад и безвольно упала на грудь; перед глазами блеснула сталь, окроплённая кровью, — уйдя под ключицу и влево, сенбон вышел между грудными рёбрами, пропоров насквозь правое лёгкое.

— Иди ко мне, — Сасори откинулся назад и поманил её.

Кровь медленно текла по светлой коже, капала с сенбонов на штаны, пачкая ткань. Приподняв голову, едва сумев разлепить глаза — голодные, нечеловеческие глаза зверя, — Анко шевельнулась, не веря, что сможет подняться. Но всё же смогла; стальные тросы, обвивавшие ноги, дали опору, а сама кукла поддержала её, когда Анко медленно, тяжело выпрямилась во весь рост. Тросы тут же, повинуясь хозяйской воле и чакре, пришли в движение, и, тонкие и юркие, стянули одежду, ещё остававшуюся на Анко, царапая кожу и одновременно испуская чакру, которая разогнала застоявшуюся кровь. После отступили, втянулись обратно в марионетку, которая по-прежнему держала локти Анко сведёнными за спиной. Слабо пошевелив ногами, рассчитывая свои силы, Анко сделала нетвёрдый шаг, затем ещё один, выступая из свалившейся на пол одежды; кукла неспешно скользила следом в такт ей, поддерживая ненавязчиво, почти деликатно — лишь тянущее ощущение в затёкших руках напоминало, для чего она на самом деле здесь.

Сделав ещё пару шагов, уже более уверенных, Анко остановилась над Сасори, откинувшимся на локтях; от его взгляда, резко контрастировавшего с нарочито расслабленной позой, по телу разлилась новая волна оглушительного, дурманящего жара. Сгусток напряжения в низу живота скрутился уже нестерпимо и требовал внимания.

Не дожидаясь стимулирующих подталкиваний марионетки, Анко опустилась, коснувшись коленями пола возле боков Сасори. Приятный контраст: прохладные каменные плиты и его горячая, влажная кожа. Губы Анко искривились в попытке улыбнуться, и она, дразня, повела бёдрами, скользнув взад и вперёд — так же Сасори водил сенбон в её теле недавно. Теперь, однако, движение прошибло его самого — он вздрогнул, криво усмехаясь, понимая, что это месть. Однако Сасори ещё мог сдерживать себя и временно не предпринимал никаких действий, и это будоражило Анко, распаляло ещё даже больше — это зыбкое, на миг уступленное из прихоти верховенство.

Зная, как он переменчив во всём, что не касалось искусства и философии, Анко, не теряя времени, привстала, умелая и гибкая, и единым движением опустилась на него. На миг замерла, крепко стиснув зубы, силясь не упустить границу рассудка, и ловила эмоции Сасори, скупые, скрытые обычной маской, подавляемые, а оттого уходившие в непроизвольные реакции: в напряжение мышц, в мелкое, замеченное и сознательно оборванное движение рук в сторону Анко, в прилившую к лицу кровь, в подрагивание ресниц, затенявших глаза. Затем начала двигаться: вначале неспешно, танцующе, гипнотически, постепенно увеличивая темп, меняя угол, амплитуду. Дыхание Сасори стало шумнее и прерывистей, язык скользнул по искусанным, пересохшим губам, а глаза под ресницами буквально впивались в лицо Анко — жаль, что выражение их толком не разобрать. Но одно в них читалось точно: скоро, совсем скоро он вновь перевернёт игральную доску. И Анко до этого нужно успеть сделать свой ход.

Марионетка держала ей руки, но помимо этого никак не ограничивала в движениях, поэтому когда Анко резко нагнулась, кукла позволила это ей. Анко замерла в считанных сантиметрах от лица Сасори — на расстоянии части сенбона, выглядывавшей из её тела спереди; сейчас окрашенное её кровью острие упиралось в грудь Сасори, роняя на него алые капли. Удержаться не было сил: Анко выгнулась, спустилась и слизнула капли долгим жарким касанием, провела языком по губам, размазывая по ним собственную кровь, а после вернулась к лицу Сасори.

— Попробуешь? — выдохнула она ему в губы, улыбаясь, плавно двигая бёдрами, дразня.

Карие глаза вспыхнули, контроль рухнул — и Сасори обхватил её — одна рука на затылке, вторая на спине, — прижимая к себе сильно, близко настолько, что сенбон, торчавший из Анко, пробил его собственную кожу, вошёл в мышцы. Но Сасори явно было плевать; он впился губами в её, окровавленные, и порывисто повалил Анко на спину, ловя её вскрик — сенбон, ударившись о камень, прошёл через тело, и большая его часть показалась с другой стороны. Вторая игла, пронизывающая кожу на лопатке, отчётливо ощущалась, зажатая между телом и полом.

— Мешает? — спросил Сасори, нависая. Он дышал глубоко, отрывисто, судорожно, облизывался, как кот. Из раны на его груди текла кровь. Почему-то Анко не могла отвести от неё глаз.

— Красная… — прошептала она и, протянув руку, наконец, впервые за вечер, обретшую свободу от захвата куклы, коснулась раны неловкими пальцами. — Горячая… — она поднесла пальцы ко рту и лизнула. — Солёная… — Анко подняла взгляд на Сасори, наблюдавшего за ней с тягучим, давящим вниманием. — Как у обычных людей. Ты — не часть вечного искусства.

Сасори дёрнул бровями.

— Нет, — он двинул бёдрами, и Анко выгнулась, прикусив подушечку пальца.

— И знаешь, это офигенно, — прошептала она, раздвигая ноги шире, охотно подаваясь навстречу. Сенбоны смещались при каждом движении, в голове мутнело, ощущения просто зашкаливали. — Ты слишком горячий, чтобы… — от жара внутри было нечем дышать, язык заплетался, и бормотание выходило сбивчивым, глупо-бессвязным, — чтобы влиться в холодную вечность… Она не для тебя, хотя и делаешь вид, что хочешь в неё…

— Не наговорилась за день на уроках? — вернул Сасори недавнюю шпильку и провёл ладонью по её лбу, убирая мокрые волосы. Он говорил почти тепло, но эта интонация была лишь защитой, не более.

— Так займи мой трепливый рот, — хрипло усмехнулась Анко, не отрывая от него голодного взгляда.

Вот это — жизнь. Бегущая по венам, переплетаясь с наслаждением и болью, обжигающая, яркая и нужная так отчаянно, что того, кто дарит её, хочется расцеловать и никогда не отпускать.

Анко подняла руку, вцепилась в волосы у него на затылке, потянула к себе. Прежде, чем наклониться, Сасори выдернул из её груди сенбон — Анко задохнулась от боли, пронзившей лёгкое, но её тут же взяло под контроль, уничтожило мягкое свечение медицинской техники.

— Второй оставим, — произнёс Сасори, сумев удержать серьёзность. — Будем считать, что ты поняла моё замечание и пообещала в рабочее время держать себя в руках.

— А если скажу, что… — начала она, но сопротивление утонуло в новом толчке и общем стоне. — Ладно, да…

И тогда Сасори её поцеловал.

Спала Анко недолго, но как младенец. Разбудило её шевеление на соседней подушке, движение простыней, тихое, аккуратное касание босыми ногами пола, шаги в сторону, к шкафу. Напряжение пришло моментально; Анко слегка приподняла ресницы — такого взгляда почти не видно, в то время как она имеет возможность осмотреться, продолжая притворяться спящей.

К определённому её удивлению, Сасори не готовил бодрящую утреннюю атаку, не пытался ввести тем или иным способом какой-нибудь яд, даже не смотрел на неё — преспокойно открыл дверцу шкафа и стал одеваться, словно всё так, как надо, словно и не враг с ним сейчас в одной комнате. Впрочем, он здесь на своей территории; если кому и быть настороже, опасаться, так это Анко.

Тем не менее она продолжала лежать, изображая сон, на деле же рассматривая кукловода, в очередной раз отмечая его манеру двигаться: отточенно-плавно, неспешно, едва не лениво — и затем при необходимости резко, отрывисто. Так скорпион выбрасывает для удара жало; так Сасори поймал комара, тонким писком посмевшего нарушить тишину утра. Испачканные внутренностями раздавленного насекомого пальцы Сасори с равнодушным видом вытер о какую-то тряпку, от которой пахло маслом, и, положив её обратно на пол, вернулся к размеренному и методичному облачению. Он проделывал всё предельно тихо, но явно не из заботы о том, чтобы не потревожить сон Анко; некоторые вещи шиноби делают на автомате, не задумываясь, в частности — стараются не издать ни звука, когда в одном помещении с ними есть кто-то ещё. По сути дела, комарика Сасори замочил зря — резкий обрыв его монотонной высокой песни, так и не возобновившейся, как случилось бы, если бы он просто ненадолго приземлился, давал опытному уху сигнал о постороннем вмешательстве. Но, опять-таки, Сасори на своей территории; здесь он может позволить себе определённые хозяйские вольности.

За ним наблюдать одно удовольствие — не только сейчас, вообще. Следить за его жестами, строя догадки, как он станет двигаться в бою; поражаться изобретательности ума; ловить в круговерти масок отголоски истинных эмоций, пробовать выяснить, о чём он думает, на что реагирует. Непростая игра, но интересная до безумия: узнать о Сасори что-то настоящее, не заготовленно-напускное. К примеру, Анко с большой долей уверенности подозревала, что в каком-то колене у него имеются в предках Узумаки. В пользу этого говорили многие факты: превалирование энергии Ян над Инь, освоение сложных фуиндзюцу, которые Сасори умело использовал при конструировании кукол для придания им большей смертоносности, моложавый вид (объективно, кукловод выглядел едва ли не моложе Анко при том, что был старше лет на восемь), да даже красноватый оттенок волос, отличавший общий пласт Узумаки так же, как чёрный разных сортов отличал Учих. Конечно, это предположение менее полезно, чем если бы Анко сумела понять ход мыслей Сасори; однако, как её учили с академской скамьи, мелочей в работе шиноби не бывает.

Закрыв дверцу шкафа, Сасори отошёл к незашторенному окну, за которым стелилась сереющая предрассветная темнота, и сказал, не повернувшись:

— Скоро рассвет, — значит, знает, что она не спит.

— И что? — зевнула Анко, переворачиваясь на спину, даже не думая подтягивать выше простыню, заканчивавшуюся где-то в районе пупка. Она потянулась, выгибая спину, подсознательно радуясь, что до того, как уснуть в блаженной истоме, Сасори нашёл в себе силы убрать с её тела все следы, оставленные ночью. Всё же они были профессионалами и не хотели позорно спалиться.

— Ты обязана уйти к себе. У тебя, кажется, сегодня есть уроки, на которые лучше бы явиться, так что не испытывай моего терпения, — произнёс Сасори, через плечо взглянув на куноичи. Бесовские огни, так заводившие Анко, пропали из его глаз, сменившись обычной пеленой равнодушия.

— Уроки были у меня ночью, — усмехнулась Анко, не намереваясь внимать его пока ещё тихой угрозе.

К шутке Сасори отнёсся безразлично.

— Собирайся, тебе пора. Мы же не хотим, чтобы кто-то знал, что ночевала ты не у себя, верно?

Сев на кровати, Анко вновь потянулась, удерживая себе от того, чтобы заурчать, как довольная кошка; хотелось прогнать чакру по телу, чтобы организм проснулся окончательно, но позволить себе подобное в чужой комнате Анко не могла — мгновенно спалила бы своё местоположение перед сенсорами, которых сейчас слишком много в замке. Поэтому она продолжала тянуться, разрабатывая каждую мышцу тела, — уже откровенно нарывалась на неприятности. Весьма недурное начало дня; осталось только расшевелить Сасори, с пробуждением по традиции замкнувшегося в броне.

— Это третий раз, когда мы ночевали в одной комнате, при этом правда спя, а не только занимаясь сексом, — вспомнив, заметила Анко и стала загибать пальцы. — В первый я попыталась убить тебя, во второй ты вырезал у меня на лопатке кандзи со своего кольца, в этот пробовал меня вначале придушить, а после превратить в ёжика. Скоро мне можно будет перенести к тебе пару вещей?

— Или нам стоит покончить с подобной непредусмотрительностью. Разве что ты хочешь, конечно, покаяться перед прошлыми Хокаге, Мадарой и подрастающими надеждами Конохи, что так непрофессионально открываешься перед нукенином, — не остался в долгу Сасори. — Кстати, ты так быстро уснула вчера, что я успел снять с тебя мерки. Для маленькой и шустрой марионетки у тебя в самом деле идеальные пропорции.

— Всё-таки хочешь меня? — двусмысленно произнесла она.

Ответил он взглядом. Ох как ответил… Анко, не удержавшись, встала на кровати на колени и потянулась за поцелуем. Сасори наклонился, поймал её губы, а после уложил куноичи обратно на простыню, не разрывая поцелуй. Одной рукой обняв его за шею, зарывшись пальцами другой в его волосы, Анко решила уже, что сегодня жёсткости всё-таки не дождётся… когда почувствовала приставленный к рёбрам сенбон.

— Ничему тебя жизнь не учит, да? — иронично уточнил Сасори.

— Да ладно тебе, мы уже раньше выяснили: тебе убивать меня невыгодно, потому что тогда придётся объясняться перед нашей почти целиком коноховской командой, которая может и не понять твой порыв, — проворчала Анко, нетерпеливо прихватила зубами его губу, отпустила. — Ну а я, как мы опять-таки выяснили, — мазохистка, каких поискать.

— Ещё и слишком честная с нукенином, — заметил Сасори, проводя острием иглы по её коже, царапая — не до крови пока, но след на какое-то время останется. На сей раз Анко заурчала; по сравнению с ночными теперешние его прикосновения были лёгкими, очень мягкими.

Впрочем, когда Анко потянула его на себя, Сасори ограничился поцелуем и вывернулся, распрямился, постучал сенбоном по её колену.

— Подъём. Не заставляй тебя выволакивать.

— Выволакивать, да?.. — перед глазами встала картинка: бесконечная сухая равнина с редкой чахлой травой, Анко бежит на пределе сил, слыша за спиной топот копыт, выкрики, острый звон шпор; свист рассекаемого воздуха — и в следующий миг вокруг её горла затягивается лассо… Зря Дин Томас рассказал ей про вестерны и показал иллюстрации из своих магловских книг, однозначно зря.

Наблюдая за ней, Сасори вздохнул.

— Ками-сама, ты и в самом деле ненормальная.

— Сам такой, — беззлобно, но вполне искренне огрызнулась Анко. Она села, спустив на пол ноги, плавно поднялась и улыбнулась, словно бы спрашивая, что дальше.

Короткий поцелуй. Затем — щелчок по коже затылка верёвки, перекинутой через шею.

— Я бы сделал тебе ошейник и поводок, — произнёс Сасори, неспешно пропуская длинные свисающие концы верёвки между пальцами. Кажется, эта идея всерьёз захватила его — кукловод вдумчиво прищурился, чуть сведя брови, в мыслях наверняка уже готовя чертёж. Его поводок не будет простым, о нет — это будет высокофункциональное приспособление с дополнительными креплениями, фуинами и возможностями для приложения чакры таким образом, чтобы спектр даваемых ощущений колебался в максимально широком диапазоне… Мечтательность отступила из его глаз, уступив место прагматизму. — Но они будут заметны и вызовут вопросы.

— А что не вызовет? — спросила Анко, строя наивность, даже ресницами невинно похлопала для полноты картины.

Молчание в ответ. Первый узел.

— Ты никогда не задумывался, кем бы мог стать, если не шиноби?

Ещё одна игра: вопрос — ответ. Можно спросить что угодно, если готов разбираться в сплетениях лжи и истины и в свою очередь отвечать на чужой вопрос.

— Травником, продающим гражданским и шиноби жизнь и смерть, — второй узел ниже, между грудей; взгляд сосредоточенный, следит за работой ловких рук.

— В упор не видишь себя в стороне от нашей профессии?

— Я был рождён для неё, — третий узел ещё ниже, в голосе слышится лёгкая нетерпеливость. — Впрочем, как показывает практика, из меня вышел бы и учитель.

Анко согласно хмыкнула — преподаватель из Сасори действительно получился толковый. Студенты боялись его больше Северуса, но в большинстве своём вовсе не ненавидели, наоборот: тихо восторгались. Он умел заинтересовать, объяснить и заставить работать, при этом маской, которую демонстрировал волшебному миру, располагал к себе.

— А ты сама кем могла бы стать? — он обошёл куноичи, пропустил концы верёвки между её ног, ягодиц, завёл под петлю на шее сзади, вытянул.

— Шлюхой, — ответила Анко, не задумываясь.

— Самокритично, — усмехнулся Сасори за её спиной.

— Реально, — верёвка затянулась туже, тёрла, но Анко демонстративно не замечала её. — В отличие от тебя, везунчик, я родилась и росла в приюте, родителей даже не знала; потом выяснила, что мать была чунином и загнулась при родах, но это всё. А знаешь ли, для тех, у кого ничего и никого нет, дверей открыто немного: если повезёт и проявишь задатки шиноби — возьмут в Академию и на попечение деревни, если нет — дорога в древнейшие сферы деятельности гражданского общества тебе почти гарантирована.

— Но тебе повезло, — по прикосновению Анко поняла, что нужно поднять руки, и Сасори завёл концы верёвки вперёд, почти обнял её, касаясь тканью одежды обнажённой спины, зацепил концы за расходящиеся верёвки между первым и вторым узлом каждый со своей стороны, потянул.

— Повезло, — согласилась Анко. — До тех пор, пока Орочимару меня не кинул.

«Ты — сломанное оружие, — сказала ей тогда старуха. — Мы либо перекуём тебя, либо выбросим».

— Ты осталась шиноби.

— Токубецу джонином, специализирующимся на разведке, — уточнила Анко; усмешка вышла откровенно невесёлая, полная издевательства над собой. Так ли далеко она, в самом деле, ушла от того, чем во время жизни в приюте её пугали девчонки постарше?.. — Скажи, вот чего тебе в Суне не усиделось? Насколько знаю, у тебя там были все условия.

Ответ не последовал сразу — Сасори завёл концы верёвки назад, зафиксировал, вновь повёл вперёд, где переплёл под грудью, после чего вернул за спину, затягивая туже. Дышать стало значительно труднее.

— Может, в условиях и была проблема, — произнёс Сасори задумчиво — казалось, в самом деле размышляет о причинах. Возможно, это даже не притворство. — Мне никогда не ставили жёстких рамок пределов развития — наоборот, стимулировали идти лишь вперёд, — он придвинулся и прошептал Анко на ухо: — Вот только забыли уточнить, что понятие «вперёд» не включает в себя экспериментальное убийство Казекаге.

— Да, что-то реально ваши старейшины не подумали, — негромко засмеялась Анко. — Так-то не понятно, что главу деревни нужно оберегать, а не вытаскивать ему внутренности и превращать в куклу.

— Вот и я так считаю, — откликнулся Сасори. Обойдя её, он соединил концы верёвки и сплёл спереди финальный узел. Сасори отступил назад, осматривая своё творение, а Анко, взглянув вниз и хмыкнув, повела плечами, выгнулась; верёвки тут же дали знать о себе грубым трением о кожу. К вечеру наверняка сдерут.

— Смотрю, тебя в детстве водили на кружок по вязанию узлов? — едко заметила Анко, хотя сама понимала, что попытка задеть такая себе — технику шибари в той или иной мере знал каждый шиноби. Зато теперь хотелось проверить, как далеко простираются познания в ней кукловода.

— А ещё по акупунктуре, и я даже вспомню, как заставить язык онеметь на несколько часов, — совершенно недвусмысленно намекнул Сасори, после чего добавил: — Походи так денёк — тебе будет не лишним выучить, что такое рамки.

Про то, что это скорее нужно ему, Анко говорить не стала — слишком очевидная шпилька. Да и угроза про язык брошена не просто так, а ей и правда ещё вести сегодня занятия, что без возможности поговорить стало бы сложно. Кроме того, какие вообще рамки у нукенинов?

— А вечером?..

— Сниму, когда принесёшь мне волосы.

— На такое благое дело, я думаю, многие согласятся свою шевелюру пожертвовать, — протянула Анко, аккуратно дёрнув за короткий кончик верёвки, выступающий из-под узла.

Сасори иронично улыбнулся и притянул нитями чакры её одежду.

Так повелось, что они оба нередко пропускали завтраки по той или иной причине, но в этот раз пришли, хотя и почти опоздали. Точнее, почти опоздала Анко, бегавшая в свои комнаты, чтобы принять душ (с верёвкой, крепким корсетом обвившей тело, это было необычно, но по шкале Анко вполне приятно) и переодеться в новое; когда она расслабленной походкой вступила в Большой зал, Сасори уже заканчивал есть, попутно обмениваясь короткими репликами с Северусом. Судя по тому, как скрыто доволен был Сасори и отчётливо раздражён Северус, кукловод одерживал верх в словесной баталии.

— Скорпион победил змея? — приняв весёлый вид, полюбопытствовала Анко, усевшись — верёвки вновь ощутимо напомнили о себе, и куноичи едва удержалась от того, чтобы мурлыкнуть от специфического удовольствия — за преподавательским столом рядом с ними. Ближе к центру стола веселья не было и в помине: в некогда вожделенном директорском кресле Долорес источала ненависть ко всему сущему, злобно рыская глазами по залу, пытаясь понять, кто виноват в приключившихся с ней ночью бедствиях (что бедствия были, можно не сомневаться), Минерва и Помона светились мрачным наслаждением, а Итачи очень внимательно следил за Дейдарой, обсуждавшим что-то с Ли Джорданом за гриффиндорским столом.

Сасори перевёл взгляд на Анко.

— Ты мне скажи.

Весьма многозначно прозвучало. Отвечать на подтекст Анко не собиралась, поэтому удержала беспечный вид и всмотрелась в лицо кисло пившего чай Северуса.

— Ну, похоже на то.

— Вы тоже были бы не в лучшей форме, если бы с раннего утра заработали мигрень из-за необходимости выслушивать лекцию о вреде детей и опасности петард, — понизив голос, процедил Снегг.

— Вот уж нет, Северус, во время такого представления я бы, наоборот, отточил остроты, — протянул Сасори и улыбнулся уголками губ Батшеде, сидевшей по другую руку от Северуса и прислушивавшейся к тихой беседе коллег; та в ответ, не сдержавшись, прыснула в кулак, скрывая это за кашлем. На собраниях учителей Сасори неизменно отыгрывал роль скучающего циника, которого хлебом не корми — дай уронить достоинство Долорес перед аудиторией, и преподавателям Хогвартса это, как поняла Анко, очень нравилось — они-то не могли себе позволить подобного без боязни лишиться работы.

— Как же нам вас не хватало, — съязвил Северус. — Где вы, кстати, были? Когда Амбридж собрала преподавателей, недосчитались только вас двоих, Трелони и Флоренца.

— Я решил употребить последние часы перед завтраком на то, чтобы поспать хоть немного после ночных экспериментов, — отозвался Сасори с лёгкой полуулыбкой. — К тому же, с согласия Альбуса домовикам закрыт доступ в наши с Итачи и Анко комнаты — директор Амбридж, кажется, всё никак не поймёт, отчего её послания систематически не доходят до нас.

Батшеда вновь тихо хихикнула и легко толкнула локтем Аврору, привлекая её внимание к разговору. Анко решила тоже подключиться:

— Ну а мне пришлось прогуляться. Сасори жаловался, что ему не хватает яда…

— О, мне кажется, вы лукавите! — шёпотом возразила Аврора, перегнувшись через подружку. — У профессора Акасуны всегда полно яда в запасе.

— Мы все удивляемся, — согласно покивала Батшеда.

— Акромантульего яда, девочки, — закатила глаза Анко; «девочки» переглянулись и несолидно захихикали. — Вот пришлось идти добывать, — она взглянула на Сасори и подмигнула, чтобы он точно не пропустил подтекст. — Я же специалист по фантастическим тварям!

— А как ты к ним тянешься… — протянул в ответ кукловод ничуть не менее двусмысленно.

— Ах, ну что поделать? — картинно развела она руками, как бы невзначай коснувшись плеча Сасори. — Люблю всё опасное и кусачее.

Батшеда и Аврора, не выдержав, в голос рассмеялись, чем мгновенно привлекли внимание мрачной половины стола. Взгляд, который Долорес, нагнувшись над столешницей, бросила на шиноби, не сулил ничего хорошего.

Вскоре Сасори и Северус ушли, переключившись на обсуждения предстоящих уроков у старших курсов (Сасори не без иронии доказывал, что проводить занятие о ядах нужно так же, как он осенью провёл урок по приворотным зельям: с демонстрацией их эффекта на учениках), прочие профессора тоже стали расходиться по кабинетам, как и студенты. В Большом зале оставалось всё меньше людей, и Анко наслаждалась этим, без спешки поедая омлет и поджаренный бекон, попутно обдумывая задание, которое ей вчера выдал Сасори.

Он сказал, что придумал, во что поиграть. Это должно быть интересно.

«Итак, мне нужны волосы трёх людей в возрасте от пятнадцати лет и старше, — размышляла Анко, неспешно оглядывая пустеющий зал, — явно для того, чтобы добавить в блестящую байду. Значит, потом мы кого-то будем ею поить… Но кого? И в чём состоит игра?» Погадав немного, она бросила попытки — намного приятнее будет узнать это вечером. Осталось только раздобыть волосы.

На скатерти чуть в стороне от себя Анко заметила довольно длинный чёрный волосок; недолго думая, куноичи, когда поднималась из-за стола, подцепила его и завернула в бумажку, которую обнаружила в кармане пальто, сегодня, в отличие от большинства дней, наглухо застёгнутого. После этого Анко как ни в чём не бывало вышла из Большого зала в холл, игнорируя направленный ей в спину взгляд директора Жабы, и стала подниматься по лестнице. Через полтора часа её ожидал урок у пятикурсников, но пока Анко была совершенно свободна. Сходу не придумав, чем бы занять себя, она решила спуститься в Тайную комнату и посмотреть, как поживают Хокаге — давненько она туда не заглядывала.

Однако дойти до Комнаты Анко не было суждено — в одном из потайных тоннелей, пронизывавших замок, дополнительные входы в которые были сделаны шиноби для собственного удобства, её ждали Второй и Мадара — по чакре выследили, не иначе. Видеть их вдвоём, делающими одно дело, было всё ещё немного непривычно, но однозначно приятно, в какой-то мере даже тешило самолюбие — та их пьянка на троих сыграла заметную роль в налаживании отношений между старыми противниками. Всё-таки старики в тот раз хорошо пообщались, даже всего единожды попытались убить друг друга.

— Это выглядит странно, — сразу же сообщила им Анко. — То, как вы караулите меня в тёмном углу.

— У Хаширамы приступ тоски по дому, — без предисловий сообщил Мадара. — Мы считаем, чайная церемония поможет поднять ему настроение. Проведи её.

Анко едва не захохотала в голос от его высокомерного вида и командного тона.

— Лучше попросите Хинату, — сумев выжать из себя серьёзность, посоветовала она. — Я-то в последний раз проводила чайную церемонию года два назад, если не больше, во время миссии по сбору информации в доме одного политика, — ох и стоило же ей труда сдержаться и не придушить старого ублюдка в постели. — А вот у неё в клане наверняка была постоянная практика.

— В этом нет сомнений, — кивнул Тобирама. — Однако Хината — робкое дитя…

— Сенджу говорит, ей не передать всего шарма церемонии, — закончил за него Мадара, прожигая Анко требовательным взглядом. — Всё необходимое мы раздобудем. Просто ставим в известность, чтобы ты была готова.

— А что, сами вы Первого не развеселите? — проворчала она — уступать Учихе не хотелось очень. — У меня есть свои дела, вообще-то…

— Либо добровольно, либо под гендзюцу.

— Мадара, — с лёгким укором проронил Второй и повернулся к Анко. — Мы просим тебя.

И Анко сдалась — отказывать Второму Хокаге было неловко.

— Есть, Хокаге-сама, — протянула она. — Приказ есть приказ, что уж.

Будь на его месте Первый или даже Четвёртый, попробовали бы шутливо (а Первый, вероятно, и искренне) заверить, что это просьба, и Анко вольна отказаться. Тобирама же хладнокровно кивнул.

— Мы сообщим тебе, когда всё будет готово, но скорее всего к завтрашней ночи.

— Дольше терпеть ноющего Хашираму невозможно, — скучающе вставил Мадара.

Анко едко улыбнулась.

— Жаль, что абсент кончился, да?

Мадара смерил её взглядом, каким смотрят на ребёнка, очень настойчиво пакостящего, но которого до последнего не хочется наказывать. Тобирама же сделал вид, что стена тоннеля очень его заинтересовала.

К вечеру у неё всё было готово: три образца волос аккуратно завёрнуты каждый в свою бумажку и теперь ждали в кармане бессменного пальто джонина часа, когда будут переданы Сасори. К нему Анко собиралась идти только после отбоя — раньше сопряжено с риском быть замеченной. К тому же, сразу после ужина директор изъявила желание поговорить.

— Профессор Митараши, — начала она, когда Анко вежливо, но категорично отказалась от чая. Опустившись в кресло с розовой обивкой, стоящее за письменным столом, на который были накинуты весьма странные, по мнению Анко, вязаные салфетки, директор налила чай себе и потянулась к сахарнице. — Как вы, я полагаю, слышали, — раз, — прошлой ночью в моих покоях, — два, — имело место неприятное происшествие, — три. — Вы знаете, о чём идёт речь?

— Итачи мне рассказал, — четыре. — Петарда многое повредила?

— Достаточно, — пять. — Можете ли себе представить, восстанавливающая магия на эти повреждения не подействовала!

Крышка сахарницы вернулась на место. Неужели! Анко начала грешным делом думать, что Долорес собралась наполнить чашку до краёв и пить расплавленный сахар.

— Ничего себе, — присвистнула Анко, что вполне входило в её образ немного простоватой и мало знающей о правилах хорошего тона девушки. — Кто мог так зачаровать фейерверк?

— Вот и мне это очень-очень любопытно, — Долорес улыбнулась так приторно-сладко, что Анко поспешила воскресить в памяти хладнокровное лицо Второго — иначе случился бы передоз милотой. — Может быть, у вас есть догадки?

«Не догадка, а уверенность: Дей».

— Ни единой, — сокрушённо покачала головой Анко, удерживая себя от того, чтобы поморщиться; за день верёвка порядком натёрла, ведь двигалась Анко много, а кое-где, в частности на шее, наверняка и вовсе до крови. О некоторых участках на своём теле Анко вовсе старалась не думать, хотя абстрагироваться довольно непросто. — Были бы в школе близнецы Уизли, я бы подумала на них, но так…

— А что их друг, мистер Джордан? — вкрадчиво уточнила Амбридж, размешивая чай.

— Ну нет, Долорес, — куноичи вновь помотала головой, но уже осторожней. — Ли, конечно, беспокойный парень, но у него нет тех талантов в магии, что у близнецов.

— А мистер Тсукури? — директор сузила глаза и поднесла ко рту кружку. — Вроде бы он спокойный юноша, однако я всё время опасалась, что он попадёт под негативное влияние приятелей…

— За это можете не переживать. Сасори и Итачи за ним присматривают, — с невольной улыбкой заверила её Анко. Верёвки на теле вызывали дискомфорт, причём в первую очередь — моральный: путы означают плен, а плен — проблемы. С другой стороны, они заставляли думать о Сасори: о его стальной воле, об идеально контролируемой, острой, как кристаллы песка, чакре, об умелых руках, способных творить чудеса самого разного толка. Ксо, вот даже теперь: верёвки жгут, и создаётся иллюзия, что это — взгляд Сасори, которым тот впивается, находясь где-то поблизости, готовясь напасть… Какая замечательная форма близости, стоит чаще её практиковать.

— Что ж, тогда я, кажется, могу на его счёт не волноваться, — проговорила Долорес, сделав ещё глоток чая, и слегка улыбнулась. — Я доверяю Итачи.

Захотелось рассмеяться ей в лицо — не позволил здравый смысл и то, что путы крепко сжимали грудную клетку, глубоко дышать было проблематично. Но всё равно… Доверять Итачи — человеку, который лгал едва ли не лучше, чем владел Шаринганом, который весь мир за нос водил и открыл правду о себе только когда его конкретненько так припёрли к стенке!.. Ну и дура же вы, Жаба-сан!

Об этом своём открытии Анко не преминула сообщить Сасори, когда заявилась к нему.

— То есть, ну вот совсем дура! — вдохновенно вещала Анко, вышагивая по кабинету кукловода от рабочего стола, за которым тот сидел, к камину и обратно. — Мозгов — ни на грамм! Доверять Итачи — это же надо додуматься! — она резко сбавила обороты и, облизнув губы, расплылась в хищной улыбке. — А как она улыбалась, вспоминая его…

— Могу себе представить, — отозвался Сасори, её пылкой речью скорее раздражённый, чем впечатлённый. — Мне кажется, произошедшее в результате нашей с Дейдарой шутки всё-таки повредило ей психику.

Анко вновь дошагала до стола и на этот раз остановилась возле него.

— Слушай, ну что вы тогда с ней сделали, а? — спросила она, заискивающе глядя на кукловода. Тот, сосредоточенный на проверке домашних заданий, этого не увидел.

— Если так любопытно, узнай у Мадары, — ответил Сасори своим особенным «отстань-пока-я-не-взял-сенбон» тоном. — По сути, до итоговых масштабов раздул пламя именно он.

— Сасори, ксо! — возмутилась Анко, но сама почувствовала, что бодрость выходит слегка переигранная, а потому решила опять понизить голос и, наклонившись к нему, зашептать: — Ты ведь понимаешь, что мне хватит дурости и правда спросить. Подозреваю, Мадара потребует, чтобы я не совала нос, куда не следует, — но я всё равно же суну, и тогда…

— Я всё-таки получу куклу, которую хочу, — бесстрастно заключил Сасори. — Главное, чтобы Первый не решил на так удачно подвернувшемся трупе учить Сакуру медицине — попортят ведь.

— Какой ты заботливый… — шумно выдохнула Анко, а затем вынула из кармана и положила перед ним поверх чьего-то эссе три самодельных бумажных конвертика.

Несколько секунд Сасори смотрел на них, словно пытался понять, почему вообще Анко пытается привлечь его внимание именно таким способом. Потом, впрочем, взял их и, поднявшись из кресла, отошёл ко второму столу, на котором помещался котёл, инструменты и редкие склянки — большая часть аккуратными рядами выстроена на полках. Там он взял флакон, который показывал Анко накануне — тот, что с Амортенцией, блестящей байдой, — и чёткими, опытными движениями разлил его поровну на шесть склянок.

— Подойди, — позвал он, и Анко, до того внимательно наблюдавшая за его выверенными действиями, приблизилась. В её понимании было в отточенных движениях опытного шиноби что-то почти завораживающее. — Добавь сама, — сказал Сасори, протягивая ей конверты, — а я добавлю свои. Другой не должен видеть.

— О-о… — протянула Анко, начиная понимать.

Повернувшись к нему полубоком, она взяла одну из трёх склянок, которые Сасори пододвинул к ней (теперь она разглядела на боку тонко выведенную цифру «2»), и добавила один из волосков. Удивительно, но тот моментально и полностью растворился в жидкости; Анко быстро закупорила флакон — она мало знала об этом зелье, не удосужилась почитать, и предосторожности ради не вдыхала исходящий от него подозрительный, поднимающийся по слишком уж правильной спиральной траектории пар. Затем она повторила то же самое с остальными флаконами, запомнив, что добавляла куда, и повернулась к Сасори, тоже закончившему и уже наполнявшему другие шесть склянок чем-то, на первый взгляд обычной водой.

— И что теперь?

— Теперь необходимо создать верную концентрацию, — ответил Сасори. — Игра будет длиться двенадцать часов, и зелье должно действовать столько же.

— Так во что мы играем, Сасори? — с некоторым нетерпением спросила Анко.

Занятый разведением Амортенции в новых склянках (эти были пронумерованы, как и прошлые, и он в точности переносил содержимое), Сасори промолчал; сосредоточенный на деле, он слегка хмурился, поджав губы, и эта его черта необъяснимо цепляла Анко. Лишь закончив, кукловод сказал ей:

— Довольно простой по замыслу тест на наблюдательность. Завтра с утра ты возьмёшь свои флаконы, — он вновь подвинул к ней три, на сей раз наполненные по виду водой, склянки; заполнены они были на одну пятую, не больше, — и добавишь их содержимое в питьё троих человек на свой выбор; я со своими поступлю так же. После этого задача каждого из нас — до ночи выяснить, кого другой выбрал в качестве донора материала и реципиента.

Взяв со стола волшебную палочку, он взмахнул ею, уничтожая пронумерованные флаконы с неразведённой Амортенцией. Анко расплылась в улыбке.

— Какая прелесть, — умилённо прокомментировала она. — Завтра Хогвартс захлестнёт волна любви!.. — а сама в это время уже начала думать: «Так, нужно выбирать кого-то, близкого к жертвам, чтобы изменения в поведении не бросались в глаза. Идеальны будут чьи-то пока ещё не разделённые чувства… Ксо, вот и мороки будет кое с кем! С другой стороны, можно ведь попутно и повеселиться, так?..»

— Надеюсь, ты не разочаруешь меня своим выбором, — произнёс Сасори, внимательно глядя на неё.

— Могу ответить тем же, — фыркнула Анко, пряча флаконы в карман. — А теперь сними с меня чёртовы верёвки.

Следующим утром Анко в приподнятом настроении явилась в Большой зал к самому началу завтрака — рассчитывала выиграть время, чтобы сделать свои дела. Как она и предполагала, Сасори в трапезной не наблюдалось; Анко подозревала, на этот раз он мог и в самом деле с головой уйти в ночные эксперименты и забыть поспать, вспомнив об этом лишь когда забрезжил рассвет. Сегодня такое положение вещей её более чем устраивало, и Анко целеустремлённо двинулась к Итачи и устроилась возле него.

— Уже знаешь, с чем ко мне вчера прицепились предки?

— Доброе утро, Анко, — для начала поприветствовал её Учиха; вот уж кто никогда не забывал о правилах хорошего тона. — Да, я знаю. Более того, Мадара-сан просил меня сказать тебе, что для вечера всё готово, и передать это, — он на мгновение опустил руку в карман, а после уронил на подставленную Анко ладонь нечто маленькое и лёгкое. — Тобирама-сама зайдёт за тобой в половине двенадцатого, церемония начнётся в полночь.

Какое-то время поразглядывав в разы уменьшенный чарами запечатывающий свиток («Ками-сама, что за размах у их задумки?» — невольно возникла мысль), Анко вновь посмотрела на Учиху.

— Итачи, скажи, есть хоть одно дело в этом замке, из которого при пристальном рассмотрении не будут торчать твои уши? — шутливо поинтересовалась она.

— Не понимаю, о чём ты, — совершенно спокойно отозвался Итачи. Его спокойствие ничуть не напоминало ни холодную собранность Тобирамы, ни безучастное равнодушие Сасори; оно было каким-то… непоколебимым, словно врождённым: создавалось ощущение, что Итачи появился на свет с этой идеальной маской непроницаемости на лице. При этом чувствовалось, ему не безразлично происходящее вокруг; даже больше, Итачи каждый миг цепко ловил взглядом, слухом, обонянием каждую деталь окружения, чтобы составить в мозгу максимально полную картину. Однако, что удивительно, осязанием, одним из основных чувств, он пользовался редко, предпочитая стоять в стороне, сторонясь физических контактов. Анко, обожавшую исследовать мир на ощупь, эта скованность забавляла; порой даже возникали нехорошие мыслишки подойти к Итачи близко-близко, вжаться телом в его, стройное, крепкое, благодаря усилиям Первого — здоровое и показать строгому гению, как много он упускает, избегая прикосновений. Это наверняка будет интересно: зажать Учиху в тёмном или даже не очень углу, касаться его откровенно и вызывающе, дать почувствовать собственное тело, все его плавные, самой природой созданные специально для работы Анко изгибы, а после пополнить копилку информации о том, как высокоуровневые нукенины целуются. Он выше Сасори, ростом с Мадару, и Анко придётся подняться на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ — но это ничего, не впервой, она умудрялась даже до израненной щеки Ибики достать при желании досадить ему. А Ибики вообще огромный, выше её на добрую голову — у Итачи ни шанса избежать поцелуя!..

Анко улыбнулась сама себе и тряхнула головой. Конечно, так она не поступит — «нападать» на Итачи нет смысла, ведь он, несмотря ни на что, сердцем всё ещё верен Конохе, не представляет для неё при нынешнем раскладе угрозы. Ну, а если нет практической пользы, рисковать точно не стоит, ведь игра явно не будет стоить свеч — Итачи скорее всего банально вырубит её гендзюцу, а после с бесстрастно-поучительным видом сообщит, насколько поведение Анко неподобающе. После стольких лет нукенином в нём почти не осталось огня, а тот, что ещё теплится, уходит на другие нужды, вовсе не на разжигание интереса к женщинам. Так что лучше его не трогать; да и к чему отвлекаться на нечто столь бесперспективное, когда удовольствия в жизни и так хватает?

Завтракали они в молчании, не считая того, что Итачи ненадолго отвлёкся на короткий разговор с занявшей пустующее место рядом с ним Минервой — что-то там о высшей трансфигурации, скучно. Потерев подбородок, Анко прихватила свою чашку с чаем и, похлопав Итачи по плечу, обозначая прощание, ненадолго подошла к Долорес, дабы сокрушённо поделиться с ней, что так и не смогла выяснить ничего нового о происшествии в её кабинете. После она откочевала к появившемуся за столом Северусу, жевавшему овсянку с видом ещё более мрачным, чем накануне бекон.

— Утречко, — соблюла правила приличия она прежде, чем устроиться на соседнем стуле. — Кто на этот раз испортил вам с самого утра настроение, а?

Снегг посмотрел на неё очень мрачно.

— Каким-то невозможным образом гриффиндорцы успели поцапаться с моими слизеринцами ещё до завтрака, — сквозь зубы сообщил он и бросил уничтожающий взгляд на кого-то за столом — на удивление! — своего факультета. Ещё занятнее, что Саске, почувствовав внимание, на этот взгляд обернулся и ответил своим, не менее испепеляющим.

— Только не говорите, что младшенький Учиха был в центре действа! — в притворном неверии воскликнула Анко. На деле она знала Саске достаточно хорошо для того, чтобы не удивляться, услышав, как юное шаринганистое дарование ввязалось с кем-то в свару — особенности кланового характера, что поделать. Итачи не в счёт.

— Ещё и втянул Малфоя и Нотта, — Северус поморщился. — Исходя из количества инцидентов с его непосредственным, или косвенным, или недоказанным участием, мистер Учиха должен быть на Гриффиндоре.

— Ничего-ничего, по характеру он прекрасно вписывается в ваш серпентарий.

Северус предпочёл сделать вид, что не слышал этого. С ним содержательный обмен более чем четырьмя-пятью фразами за раз почти никогда не удавался Анко, но она не расстраивалась — замечала, как напряжённо, куда больше, чем другие учителя, даже чем Альбус Дамблдор до того, как Жаба выжила его из Хогвартса, смотрит Северус на их «иностранную» компанию. Он являлся членом Ордена Феникса, а потому был в курсе, кем являются «студенты и профессора по обмену» в действительности, однако, в отличие от Минервы, также не обделенной этим знанием, относился к шиноби настороженно, с неусыпным подозрением. «Быть может, дело в том, что ему с самого начала пришлось работать с Сасори? — предположила Анко. — Минерве-то достался Итачи, а он прекрасно играет роль нормального, хотя и замкнутого человека. От Сасори же так и веет опасностью». Впрочем, возможно, это она чувствует? Шиноби до конца не понять, какие ощущения испытывают в их присутствии гражданские.

В подобных размышлениях куноичи закончила завтрак и двинулась к выходу из зала по проходу между столами Когтеврана и Гриффиндора, лишь раз свернув, чтобы стянуть со стола ало-золотых яблоко и посоветовать семикурсникам как следует подготовиться — морально, в первую очередь, — к сегодняшнему уроку. После этого предупреждения Анджелина Джонсон и Алисия Спиннет шумно сглотнули и с повеселившей Анко синхронностью отодвинули от себя тарелки с недоеденной кашей. Дейдара же, закатив глаза, разразился было тирадой, суть которой сводилась к тому, что храбрых львов змее не запугать, но Хината — и Дей должен быть благодарен ей за это — легко сжала под столом его руку и тёплым взглядом попросила замолчать прежде, чем Анко решила, что подрывник таки договорился до неприятностей.

— Так или иначе, поздравляю, Дейдара: ты заработал эксклюзивное право продемонстрировать сегодня товарищам, как обращаться с новой животинкой, — сообщила ему Анко.

— Страшно рад, мм, — отозвался Дейдара с сарказмом. — Умеете же вы покорить сердце студента, Анко-сенсей.

— Да, я такая! — засмеялась Анко и подмигнула Хинате, следившей за их дискуссией с большой напряжённостью. «А когда он узнает, с чем ему предстоит иметь дело, хе-хе…» — Анко просто лучилась недобрым весельем и едва удерживала себя от того, чтобы начать подпрыгивать на ходу — уж очень её радовала перспектива цирка, который ожидается после обеда при участии молодого, но хорошо известного в профессиональных кругах террориста-нукенина.

С его напарником (совершенно неподвижное лицо, рассеянный взгляд, механически-точные движения — ну точно ночью не спал и теперь наверняка высчитывает, может ли себе позволить принять, как нередко делал по утрам, энергетик) она столкнулась в дверях. Широко улыбнувшись ему, Анко подняла руку и растопырила пальцы.

Несколько мгновений Сасори смотрел на неё с откровенным непониманием; затем его бровь насмешливо выгнулась, а во взгляде забрезжила осмысленность пополам с желанием ввернуть едкое замечание касательно доакадемского уровня поведения Анко. Впрочем, пять он ей всё же дал и, не сказав ни единого слова, прошёл в Большой зал. Игра началась.

Судя по взглядам проходивших мимо в обоих направлениях учеников, они были в шоке от подобного поведения учителей. У Пэнси Паркинсон, пятикурсницы со Слизерина, так и вовсе отвисла челюсть, стремясь навстречу полу.

— Мисс Паркинсон, вы в порядке? — заботливо уточнила Анко и, чарами приманив из трапезной стакан воды, протянула ей. — Вот, выпейте, вам станет лучше.

Пэнси на автомате приняла стакан и отпила несколько глотков, продолжая глазеть на Анко со смесью шока и непонимания на лице. Стоявший рядом с ней Блейз Забини, судя по виду, пытался уложить случившееся в рамки привычного видения мира — вот только, кажется, не получалось. Это было так очаровательно, что Анко, чувствуя себя теперь совершенно прекрасно, всё же усилием воли подавила улыбку и строго произнесла:

— И нечего так удивляться тому, что ваши учителя — тоже люди и знают молодёжные штучки, — чтобы закрепить успех, она оглядела холл в поисках жертвы. — Профессор Флитвик! Дайте пять!

Филиус, проходивший мимо, тоненько засмеялся, но сделал, как куноичи просила. Свидетели сцены окончательно выпали в осадок, а Анко, насвистывая бодрый мотив одной из песен «Ведуний», творчеством которых в последнее время прониклась, двинулась к парадным дверям замка — нужно успеть проверить готовность всего к уроку, прежде чем браться за игру с Сасори.

Как и ожидалось, он постарался: выбрал тех, чьи отношения хрен бросятся в глаза. Однако сдаваться Анко не намеревалась и до обеда на каждом перерыве целенаправленно патрулировала коридоры школы, ловя странности.

Вот идут пятикурсники из Когтеврана, Терри Бут восторженно вслушивается в рассказ Сакуры о дополнительном эссе по заклинаниям… Нет, это определённо наблюдалось и раньше, парнишка уже давно по Сакуре сохнет, а та игнорирует сей очевидный факт. Дура дурой; от Саске-то она вряд ли чего дождётся — его куда больше занимают тренировки с предком, перспективы брата после возвращения домой и традиционные стычки с Наруто на ровном месте.

Вот Аврора Синистра что-то обсуждает с как всегда идеально сосредоточенным Итачи, время от времени томно взмахивая ресницами… Нет, и подобное не редкость — Аврора, самая молодая и, что скрывать, красивая преподавательница Хогвартса, часто пыталась привлечь к себе внимание Учихи, совершенно не замечая, что даже разговаривая с ней он параллельно пребывает умом в десятке мест, обдумывает десятки проблем, часть из которых наверняка можно занести в раздел «Что-то весьма далёкое и зависящее от того, как сложатся обстоятельства в будущем». Бедная Аврора, глупый гений.

Вот Чжоу Чанг догоняет в коридоре Гарри Поттера и с надрывом и в слезах просит простить её… Интересно. Впрочем, девочка может чувствовать себя в определённой мере виноватой за то, что подпольный кружок по защите от Тёмных искусств с кичливым и глупым названием «Отряд Дамблдора» (Анко до сих пор диву давалась, как в своё время Альбус допустил существование подобной организации почти под носом у тогда ещё генерального инспектора Жабы — разве что ему хотелось на время покинуть школу) рассекретила её подружка… Ой-ой, а вот лезть с поцелуями к ошарашенному Гарри — это как-то не похоже на попытку добиться прощения! Ну, то есть, Анко бы ещё и не так извинялась, если бы действительно знатно накосячила, но тут же речь о молоденькой и, судя по наблюдениям, сдержанной и в общем-то весьма ранимой девочке. Эта ситуация определённо стоит более пристального внимания.

Пуффендуец Эрни Макмиллан галантно ведёт по коридору свою напарницу-старосту Ханну Аббот; Наруто провожает взглядом Сакуру; слизеринец Грэхем Монтегю подозрительно пристально наблюдает за гриффиндоркой Кэти Белл; Филиус посмеивается над шутками Помоны; Дейдара и Хината о чём-то говорят у окна, сблизив головы; Джинни Уизли смотрит на Чжоу Чанг так, словно хочет выпустить ей кишки — отличная девчонка, боевая!..

«Нужно постараться сузить круг поисков», — решила Анко и направилась в место, где была за месяцы пребывания в замке лишь раз во время первой обзорной экскурсии, устроенной для неё Итачи: в библиотеку. Там она, вполне вежливо отделавшись от выразившей желание помочь библиотекарши, чьё имя Анко если и знала, то успела крепко забыть, пошла шерстить книги, в которых содержались сведения о приворотных зельях. Ей повезло: описание Амортенции попалось уже во второй, и Анко с интересом прильнула к страницам.

…Амортенция же — наиболее сложное и одновременно опасное, в равной мере в случае удачи приготовления и ошибки, снадобье являет собой квинтэссенцию причин, по которым стоит зелья приворота причислять к отравляющим смесям. Создавая неконтролируемое, отчаянное влечение жертвы к отравителю, Амортенция толкает людей на свершение страшных безумств: известны и задокументированы в надёжных источниках прискорбные случаи, когда под влиянием Амортенции несчастные шли на насилие, даже убийство людей — для них не важна жизнь никого, кроме человека, наполнившего их кубки любовным ядом. Ошибки же в соблюдении рецепта фатальны не только для принявшего снадобье внутрь, но порой и для вдохнувшего его аромат.

Но Амортенция при всей её огромной силе не в состоянии сотворить любовь. Она заставляет желать, рождает неподвластное человеку влечение к отравителю, однако же только кончится время, отпущенное снадобью на его разрушающее действие, отравленный вновь вернётся в рассудок и ужаснётся делам, которые совершал…

«Ками-сама, да поняли мы, что Амортенция — это плохо!» — заскрежетала зубами Анко; её присущая каждому разведчику усидчивость не распространялась на нудно-морализаторские талмуды о приворотных зельях. Однако Анко всё равно заставила себя вернуться к чтению и внимательно изучила параграф, перечитала его ещё раз, убеждаясь, что не упустила никакой ценной информации, а после так же внимательно изучила ещё пять книг подобного толка. Оказалось, сведения в них были схожие: везде пространно описывалась вредность Амортенции, присутствовало упоминание основных признаков, по которым это зелье можно было отличить от прочих: перламутровый блеск, пар, поднимающийся по спирали, и особенный запах, для каждого свой; ещё в одной книжке (из Особой секции библиотеки) содержался рецепт приготовления, но Анко он мало что сказал кроме того, что Сасори любит погеморроиться, выбирая столь сложные игрушки.

Проходя мимо, с ней поздоровалась Гермиона Грейнджер — наверное, обеденный перерыв уже начался, и умничка-гриффиндорка воспользовалась им, чтобы прибежать в библиотеку за новыми знаниями. Кивнув в ответ на приветствие, Анко захлопнула последнюю книжку и соскочила с подоконника, где провела последний час, изучая литературу. За окном светило уютное майское солнце, Запретный лес шелестел кронами, в которых весело щебетали птицы, и Анко радовалась, что после обеда её ждёт время на свежем воздухе. А то, что оно будет сопряжено с перспективой лёгких издевательств над членом Акацуки, поднимало настроение ещё больше.

— Профессор Митараши! — Анко обернулась на оклик и обнаружила за своей спиной библиотекаршу («Инга?.. Ирда?.. Имра?..»). — Я бы хотела попросить вас, — вот только её раздувающиеся от с трудом сдерживаемого гнева ноздри свидетельствовали, что никакая это не просьба, — больше не сидеть на подоконнике. Вы подаёте дурной пример студентам!

— Так для этого я и здесь! — невиннейшим тоном заявила Анко. Библиотекарша впала в такой ступор, что куноичи поспешила засмеяться и уточнить: — Шучу! Я шучу, — «Ирма, точно!», — Ирма! Конечно, если вы говорите, что нельзя, больше не буду.

— Благодарю за понимание, — пробормотала Ирма и отошла в сторону, поглядывая на Анко с подозрением и опаской.

В общем, покидала библиотеку Анко более чем довольная. Жизнь показалась ещё лучше, когда удача, большую часть времени демонстрировавшая гордой носительнице титула самой бедовой куноичи Конохи свою филейную часть, наконец-то ей улыбнулась, явив в тот самый момент, когда Анко выходила в коридор, Миссис Норрис, кошку завхоза, которая с важным видом тащила в зубах букетик полевых цветов. Подивившись сему прекрасному явлению (собственно, сразу двум: благосклонности удачи и кошке с цветами), Анко на требовательное «мяу» сквозь стиснутые зубы открыла дверь и пропустила Миссис Норрис внутрь, хотя и не была уверена, что животным в библиотеку можно. С другой стороны, если животинка так целенаправленно чешет — значит, нужно ей, так? «Или кому-то ещё», — отстранённо заметила про себя Анко, наблюдая за тем, как Миссис Норрис запрыгивает на стол библиотекарши и выплёвывает цветы на него.

Как курирование экзамена на чунина доставляло Анко особое извращённое удовольствие (Ибики тоже, хотя он никогда не признавался), так же специальному джонину быстро стали милы вверенные ей занятия по уходу за магическими существами. Причём не то чтобы Анко зверюшек любила, хотя нельзя сказать, что относилась к ним плохо — прежде всего ей нравилось нагонять на детей жуть. Наверное, в обычном понимании это не совсем нормально… но ничего, когда Анко поделилась с Какаши сокровенным, тем, что не выложила бы штатному психологу, ежегодно обследовавшему всех без исключения джонинов (и от которого те с разной степенью успешности скрывали подавляющее большинство своих тараканов, коих у прошедших войну и долбанные сотни миссий шиноби полно), а именно своей любовью к запугиванию детей, Какаши только пожал плечами и заметил, что сам подобным грешит по отношению к собственным ученикам. «Так они быстрее учатся и лучше запоминают, — сказал тогда он. — А ещё если стать для них общим врагом, они сплотятся». Какаши, прошедшему помимо обычных прелестей жизни опытного шиноби ещё и закалку в АНБУ, определённо можно было доверять, поэтому Анко со спокойной после того разговора душой следовала заповеди: чем больше страху ты нагонишь на подрастающее поколение, тем лучше.

Впрочем, в Хогвартсе приходилось делать определённые скидки, к примеру, на то, что местные детишки не нюхали крови, почти никто даже трупов в своей жизни не видел. Поначалу это доставляло определённые неудобства, но со временем Анко втянулась, ведь этих ребят напугать до дрожи в коленках было куда как проще, чем тех же генинов.

— Сегодня, — сообщила она семикурсникам, собравшимся перед ней на опушке Запретного леса в стороне от хижины Хагрида, — я приготовила для вас кое-что особенное.

Ребята тревожно переглянулись. Их было немного, всего восемь: из гриффиндорцев — Дейдара, выбравший именно этот дополнительный предмет чтобы откосить от чего-то более сложного вроде нумерологии, Анджелина и Алисия (эти две вроде как собирались становиться целителями, и знание опасных тварей и последствий встречи с ними могли оказаться полезны в будущем), четверо пуффендуйцев: Энди, Роза, Патрик и Гейл, и серьёзный, вечно поправляющий очки Сэм из Когтеврана, собиравшийся в будущем делать карьеру в министерском Отделе регулирования магических популяций; из всех восьмерых лишь Сэм всё ещё честно пытался вести конспект уроков.

— Ч-что же, профессор? — нервы не выдержали нарочно сделанной Анко паузы, и когда Алисия осмелилась задать вопрос, её голос подрагивал.

— Что-то живущее в воде, мм? — Дейдара смерил оценивающим взглядом искусственный пруд, который в самом деле был создан как раз для существа, которое Анко собиралась натрави… то есть, показать студентам.

— Верно, — кивнула Анко. Тварюшка пока не показывалась, поэтому можно было поиграть в угадайку. — Как думаете, что именно?

Алисия и Анджелина переглянулись, Сэм задумался, а пуффендуйцы тихо зашушукались. Дейдара вновь пристально взглянул на пруд; в отличие от остальных, он ничуть не боялся того, что скрывалось под водой, был собран, готов ко всему. Анко не сомневалась, в его рукаве ждёт своего часа кунай, а в кармане — комок заблаговременно пропитанной чакрой глины.

— Кельпи, профессор? — робко предположила Гейл.

— Для кельпи этот пруд маловат, — тут же возразил Сэм.

— Точно подмечено, Сэм, — похвалила Анко. — Ваша версия?

Когтевранец поправил очки.

— Возможно… крильмары? Они совсем небольшие, всего десять дюймов — таким в этом пруду будет раздолье.

Но Анко покачала головой.

— Может быть, маленький морской змей? — мечтательно проговорил Энди.

— Ты что, не чувствуешь: вода пресная, — сказал Дейдара с таким видом, словно пытался втолковать простейшую истину умственно отсталому; хотя, для него, в отличие от гражданских, разница была действительно очевидна. Дать нукенину почувствовать себя королём ситуации Анко никак не могла.

— Ну а твой вариант, умник? — насмешливо спросила она, выгнув бровь, как это обычно делал Сасори. Кажется, получилось неплохо — Дейдара усмехнулся и призадумался; через некоторое время он пожал плечами и выдал явно первое, что пришло на ум:

— Каппа.

По поверхности воды прошла рябь, расходясь кругами от места, где возникла вначале поросшая шерстью за исключением углубления в черепе, похожего на блюдце и заполненного водой, макушка создания, а затем большие тёмно-красные глаза и тупой клюв, похожий на черепаший. В то мгновение, когда существо уставилось на класс, ребята превосходно продемонстрировали то, чему Анко сумела отлично их научить: инстинктивно попятились от опасности — и были в общем-то правы. Только Дейдара остался стоять на месте, прищурившись, игнорируя шёпот Алисии, просящей его отойти назад.

— Я даже угадал, мм? — проговорил подрывник уже без особого веселья. Сведя на переносице светлые брови, он активно соображал.

— За что, кстати, десять баллов Гриффиндору, — сказала Анко, наблюдая за реакцией группы, не забывая, впрочем, краем глаза следить за существом, выглядывавшим из воды. — Каппа, если кто не знает, — японский водяной, обитатель рек и прудов. Класс «XXXX» по номенклатуре британского Министерства магии, — стала рассказывать она; наткнувшись на упоминание об этом звере в полюбившейся книге «Фантастические звери: места обитания», Анко вспомнила легенды родных краёв и, хотя это стоило ей усилий, уломала Альбуса санкционировать привоз одного. Несмотря на то, что к моменту доставки каппы Альбуса уже не было в Хогвартсе, всё прошло хорошо, Долорес не возражала (потому что банально не знала). — Сейчас попробуем его приманить, чтобы вы могли как следует рассмотреть.

Она достала из кармана пальто огурец и присела на корточки. Бордовые глаза заинтересованно впились в неё; чуть помедлив, каппа неспешно двинулся к берегу, подгребая воду лапами с перепонками между пальцами, и над поверхностью показалась в дополнение к голове его прикрытая панцирем спина. Когда же водяной вылез на берег и мотнул головой, кто-то из девочек не сдержал испуганный вздох.

— Ну и уродец, — тихо поделился с однокурсниками Патрик.

Анко не оглянулась на студентов, чтобы осадить. Опустившись на колени, она положила огурец на траву и, отодвинув его по возможности далеко от себя в направлении каппы, не поднимаясь отползла назад, после чего выпрямила спину и аккуратно сложила на коленях руки. Водяной следил за её действиями в общем-то даже заинтересованно; подойдя ближе, не доверяя человеку, но и не выказывая страха, он придвинул морду к огурцу, понюхал его — до Анко долетал собственный аромат каппы, больше всего походивший на стойкий запах большого рыбного рынка, — после чего взял в лапу и сунул в рот.

— У-у, — кто-то из девчонок издал странный звук, нечто среднее между восторгом и отвращением.

— Подачкой в виде огурцов можно задобрить каппу, но только если преподнести лакомство с уважением, — сказала Анко, поднимаясь и отряхивая колени от приставшей травы. — Но вообще они питаются кровью, и если каппа учует на вас рану, его уже мало что остановит. Разве что профилактическая Авада в голову, — Анко тоном обозначила, что шутит, но в то же время за этой шуткой скрывалась правда. — Бывали ситуации, когда девушки в не лучшее время месяца залазили в пруд покупаться…

— Господи, я теперь у бабушки в деревне купаться не смогу, — испуганным шёпотом проговорила Роза.

— Твоя бабуля в Японии живёт, мм? — бросил Дейдара, но скорее по привычке на всё отвечать, чем из желания задеть девушку. — Если нет, вряд ли стоит паниковать.

— Тем более что наш отважный герой сейчас продемонстрирует, как поступить в случае потенциального нападения каппы за неимением огурца, — серьёзно сказала Анко и вынула палочку. — Вперёд, Дейдара, я страхую, — «Я же обещала на этом уроке дать тебе соло».

На мгновение Дейдара перевёл на неё взгляд и проворчал что-то себе под нос. Отбросив с лица чёлку и поправив перчатки без пальцев, которые кто-то умный заставил его носить во время пребывания в Хогвартсе, он медленно согнулся, не сводя глаз с каппы, всё ещё без спешки пережёвывавшего огурец, и поднял с земли мелкий камень.

— Дейдара, нет! — попыталась остановить его Анджелина; подрывник проигнорировал её, и девушка повернулась к Анко. — Профессор, остановите его! Это опасно!

— Всё под контролем, — парировала Анко хладнокровно. — А мне любопытно, насколько хорошо Дейдара учил в детстве уроки.

И вновь подрывник бросил на неё быстрый взгляд. Анко не знала наверняка, что преподают студентам Академии шиноби Ивы, но предполагала, что либо тамошние сенсеи, либо личный наставник Дея, старик Цучикаге, должны были уделить хоть минимальное внимание истории и фольклору. Если так, то ответ, что делать, Дейдара должен знать.

Он несколько раз задумчиво подбросил камешек и поймал его, а после сделал решительный шаг вперёд. Каппа, обнюхивавший вмятинку на траве, где прежде лежал огурец, поднял голову; его бордовые глаза наполнились жаждой крови — ни с чем не спутываемое изменение взгляда. Даже студенты уловили его — они замерли, словно изваяния. В тот момент Анко, больше для их успокоения, чем из необходимости, направлявшая на каппу палочку, искренне пожалела, что молодые волшебники не видят лицо стоявшего спиной к ним Дейдары: его собранное, серьёзное выражение, так разнящееся с обычным беспечным. И этот блеск серо-голубых глаз, о да — отблеск холодного света на закалённой стали.

Дейдара сделал ещё шаг вперёд, и Роза, шумно вздохнув, прижалась к груди Энди, вцепившись в его мантию, Алисия и Анджелина взялись за руки; все едва дыша смотрели, как подрывник без тени сомнения подходит всё ближе к водяному, уже подобравшемуся, приготовившемуся для броска.

Прежде, чем это случилось, Дейдара упал на колени и склонился в глубоком, почтительном поклоне — Анко до последнего сомневалась, что он сможет. Но нет, подрывник был на высоте: задавил свою гордость, из-за которой даже перед бывшими Хокаге склонял голову с неохотой, и принял идеально выверенную позу — вот этому его в детстве учили точно. Светлые волосы расстелились по изумрудной траве, и это сочетание почему-то заставило Анко подумать о границе между Странами Реки и Ветра, где леса переходят в бескрайнюю охровую пустыню, выжженную солнцем.

Ребята затаили дыхание — они осознавали, пусть, быть может, лишь интуитивно, в какой опасности находится сейчас их одноклассник, смотрящий в землю, открывший затылок и спину для удара. На деле, конечно, для Дея во всей ситуации не было и тени опасности: он сражался с джонинами и АНБУ родной деревни и других стран, с сильнейшими нукенинами, в схватке один на один победил джинчурики Однохвостого… но волшебники-то этого не знали. Поэтому эффект, произведённый на них, был превосходным.

Секунды висела дрожащая, тревожная тишина. Дейдара всё так же склонялся перед водяным, а тот буравил его пристальным взглядом. А затем каппа подобрал лапы под себя и весьма ловко поклонился в ответ. Вода, собравшаяся в углублении у него на макушке, вылилась на траву.

— Ну всё, теперь он не опасен, мм, — сказал Дейдара, распрямившись. Он старался говорить ровно, но Анко видела, как яростно блестят его минуту назад стальные, столь подходящие шиноби глаза. — Если у профессора где-то завалялись огурцы, думаю, вы можете даже покормить его, ребята.

— И у профессора завалялись, — покивала Анко и приманила от хижины Хагрида заранее заготовленную корзинку с овощами. Ещё раз вкратце проинструктировав студентов относительно того, как именно стоит давать каппе угощение, а также чарами оградив небольшой пруд, чтобы каппа не мог вернуться в него и вновь набраться сил, заполнив «блюдечко» водой, из которой он и черпал энергию, Анко подошла к Дейдаре, всё так же сидевшему на траве с напряжённой спиной и стиснутыми в кулаки руками, и опустилась рядом с ним.

— Если ты ещё раз заставишь меня делать нечто подобное — взорву к чертям, мм, — совершенно серьёзно пообещал он на родном языке.

— Твой напарник очень расстроится этому обстоятельству, — откликнулась Анко, — он ведь так жаждет превратить моё тело в куклу.

Дейдара фыркнул, но слегка расслабился. Анко вновь посмотрела на него, но уже не с весельем — с интересом, вниманием, немножечко — грустью, хотя её причины принять нелегко. Дейдара… он ведь с таким же паскудным характером и поехавшей крышей, как сама Анко, со страстью доводить окружающих и зло над ними подшучивать, побитый жизнью и имевший кучу поводов ожесточиться, озлобиться. И в то же время — не разучившийся открываться и доверять искренне, как доверился Итачи, Хинате. Не ненавидящий себя за то, во что превратился, становясь профессионалом.

— Дей, — позвала она.

— Сколько раз говорить: не сокращай моё имя, мм, — буркнул он, глядя исключительно на одноклассников. Патрик, осмелев, присел на корточки и протянул руку с намерением потрепать каппу по шерсти на голове — ну, хорошо, пускай рискнёт ребёнок. В крайнем случае, где больничное крыло, знает. — Чего?

— Как считаешь, где предел допустимой долбанутости?

Повернувшись к ней, Дейдара слегка склонил набок голову, всерьёз задумавшись. В конце концов, долбанутые они все, кто окунулся в ремесло по полной. Итачи, вон, зациклился на необходимости решать все проблемы в пределах досягаемости — в Хогвартсе этой своей черте он наконец-то дал волю, раз уж всё равно обычная нукенинская маска треснула, а Мадара и Первый из раза в раз генерировали такие идеи, что даже у бывалой Анко нервно бровь дёргалась. Сама Анко подтверждала своё существование болью, упивалась ею и контролем над собой — по градации коноховского штатного психолога сигнальчик из серии особо херовых, говорящих о близости срыва; впрочем, Анко так жила уже пятнадцать лет — и ничего, пока не свихнулась. «Нет же?..»

Усмехнувшись чему-то, Дейдара сказал:

— Там, я считаю, где остаётся хоть один человек, кто может эту долбанутость принять, мм, — он поднял взгляд к небу, к облакам. — Хотя, дело может быть не в тебе, а в окружающих людях — не всем дано понять определённые закидоны. И вот бывает так, что ходишь ты по родной деревне, вслед тебе все крутят пальцем у виска, не решаясь при этом высказаться в лицо… и нет-нет, да закрадываются подлые мыслишки, мм. О том, что, наверное, с тобой что-то и вправду не так. Или о том, что люди вокруг — враги.

— Поэтому из деревни сбежал? — спросила Анко куда осторожней, чем задавала схожий вопрос Сасори. Потому что с Дейдарой есть шанс вести диалог искренне, без оглядки и масок, зная, что он не воспользуется сказанным против тебя. Теперь уже точно будучи в этом уверенной.

— Нет, потому что старик Ооноки не отпустил свою внучку на свидание со мной, — хмыкнул Дейдара и поднялся, отряхиваясь от травы. Шанс был, да, но нынешний случай, похоже, не из тех. — С другой стороны, — протянул он, вскинув подбородок и строя оскорблённую гордость, — Куроцучи никогда меня до конца не понимала и от тараканов моих бесилась. Если бы не свалил из Ивы, вряд ли бы узнал, что кому-то они могут понравиться, мм.

— Стало быть, даже наша пай-девочка Хината — чокнутая, — Анко гротескно вздохнула и тоже встала, хлопнула его по плечу. — Или ты её чем заразил, враг народа?

— Скорее уж она меня, мм, — проворчал Дейдара, но руку её не стряхнул. — Чувством, что мир не так уж плох, например.

По возвращении в школу Анко была поймана под руку взволнованной Помоной.

— Вы ещё не знаете, что приключилось, Анко?

— Что? — она огляделась, убеждаясь, что стукачей поблизости нет, и с надеждой спросила: — Флоренц лягнул директора, и она теперь в коме?

— Ах, если бы, — искренне ответила Помона, нервно хохотнула на коварную улыбку Анко и поделилась: — Мисс Уизли применила к мисс Чанг Летучемышиный сглаз. Филиус и Минерва едва не поссорились между собой, пытаясь выяснить, из-за чего сыр-бор.

— Так из-за чего, в итоге? — уточнила Анко, не скрывая своего интереса.

— Кажись, из-за Гарри, даттебаё, — сообщил стоявший неподалёку Наруто, услышавший разговор.

— Не поделили, — пренебрежительно добавил Саске, и Наруто засмеялся в кулак.

«С двумя парами, кажись, разобрались, — подумала Анко. — Но третья…»

Сасори хорошо её спрятал; до ужина Анко так и не удалось приметить что-нибудь необычное, столько ни всматривалась. Конечно, взгляд привлекал Аргус Филч в явно парадной, но старой одежде, настолько взволнованный, что даже почти не замечал учеников — но эта задачка уже решена и более не способна занять мысли Анко. Дурацкая третья пара всё никак не поддавалась.

Её собственные загадки держались так себе — одну Анко, конечно, нарочно выставила напоказ веселья ради, но вот вторая совершенно неожиданно психанула. Столкнувшись с одной из парочек в коридоре на втором этаже, куноичи с радостью диагностировала, что Итачи, хотя и едва заметно для постороннего, но всё же однозначно досадует на ситуацию, а Долорес меж тем, взяв его под руку, что-то с жаром втолковывает бедному Учихе. На миг у Анко даже возникло желание пожалеть товарища и вытащить из лап Жабы, но оно быстро прошло, и куноичи вместе с Дейдарой посмеялась над вытянувшимся лицом Учихи, пока Хината укоризненно не попросила их перестать.

— Мне кажется, это не смешно, Дейдара, Анко-сан, — произнесла она, качая головой. — Отношение профессора Амбридж к Итачи-сану выглядит каким-то… — всё же не удержавшись, под их взглядами она слегка покраснела, когда договаривала: — нездоровым.

— Уверен, что более чем, мм! — задорно закивал Дейдара и повернулся к Анко. — Послушай, как думаешь, если их напоить и запереть в одной комнате?..

— Фу! — Анко картинно высунула язык и поморщилась.

— Удивительно ёмко отражающий суть комментарий, — иронично заметил подошедший Сасори. Анко оценивающе взглянула на него, пытаясь выяснить, на какой стадии отгадываний кукловод, но по его непроницаемому лицу было не понять.

— Данна, между прочим, я хотел спросить, — Дейдара понизил голос, и остальные шиноби невольно обратились в слух. — Это не вы ли, случаем, балуетесь, что у Жабы опять обострение старой любви, мм? Просто учтите, если это в самом деле вы и при этом меня не позвали развлекаться…

Устало вздохнув, Хината поцеловала его в щёку, привлекая внимание, и, взяв за руку, потянула подрывника в сторону лестницы.

— Ответа я всё равно жду, мм!..

— Даже не знаю, что лучше: сказать ему правду, чтобы позлился, или солгать, чтобы не ревновал, — протянула Анко в притворной задумчивости.

Сасори неопределённо пожал плечами и спросил:

— А ты хочешь что-нибудь сказать мне?

— А разве время уже?..

— Кончается после ужина. Ты готова?

— Почти, — уклончиво ответила Анко. — Денёк был немного суматошный, особенно вторая его половина… Кстати, если будет нечем заняться завтра ночью, можем пойти потыкать палкой настоящего каппу — тут такие водятся, представляешь!

— Идея всё ещё нездорова, но уже адекватнее, чем пьяными летать по Хогсмиду на фестралах, — произнёс Сасори. — Зайдешь вечером ко мне или мне прийти самому?

— Вот кстати об этом, — Анко тихонько поцыкала, но продолжила: — В общем, меня предки припахали проводить для них чайную церемонию в полночь…

— Твои приоритеты ясны, — флегматично кивнул Сасори и, развернувшись, ушёл.

За окном стало едва уловимо темнеть, когда Анко заперла дверь своих покоев и глубоко вздохнула. Её переполняли смешанные чувства: с одной стороны, она испытывала смутное беспокойство по поводу Сасори — не знала наверняка, какие выводы он сделал из ею сказанного и как это повлияет на ситуацию в целом; с другой, всё ещё обдумывала слова Дейдары про собственных тараканов в голове и людей, которые готовы их принять. «И где только понабрался такого понимания, хотелось бы знать? — подумала Анко почти со злостью. — Кажись, с нашим глубокомысленным Учихой переобщался».

И всё же он прав — даже смешно в какой-то мере, но именно так. При их роде деятельности, при том, что регулярно приходится видеть и слышать, испытывать на себе, сложно удержать рассудок. Разве что рядом будет человек, в глазах которого ты — не псих, а странности воспринимаются им чем-то неотъемлемым, частью тебя и принимаются безоговорочно, ласкаются. Когда кто-то готов во время секса держать голову достаточно холодной для того, чтобы точно рассчитывать места и углы, под которыми стоит вонзать в твоё тело сенбоны так, чтобы сладко изранить, но не убить… а после ещё и вылечить, сопровождая распаляющими лишь больше комментариями. «У Какаши, помнится, едва глаза на лоб не вылезли, когда я попыталась всучить ему в постели кунай, — вздохнула Анко, вспоминая лицо друга-под-настроение-любовника в тот момент. — А Сасори словно бы с самого начала знал, что мне нужно…»

Она мотнула головой, отгоняя мысли о Какаши и Сасори, тараканах, удовольствии и кунаях. Вот только те вовсе не хотели уходить.

«Предкам нужно было просить Хинату, не меня, — думала Анко, прижимаясь лбом к двери и зажмуриваясь. — Она умиротворённа, она в гармонии с собой… в отличие от меня».

О том, чтобы вести чайную церемонию в смятённом состоянии души, не могло быть и речи: это будет заметно, это всё испортит.

«Через заваренный чай, как и через чакру, можно узнать о человеке многое, — наставляла её старая Иночи-сама, научившая беспутную Анко, что на самом деле значит быть куноичи. — Каждое твоё движение во время ритуала что-то скажет о тебе. Каждый вздох и взгляд приоткроют перед собравшимися твою душу. Ты должна уметь обнажать лишь то, что хочешь позволить увидеть, и при этом ни единый человек не должен усомниться в твоей искренности. Путь куноичи — быть тенью, даже если находится она на свету».

— Я всегда была дерьмовой ученицей, — невесело произнесла Анко в пространство. — Но всё равно стала хорошим шпионом.

Поэтому нужно успокоиться. Собраться с силами и раствориться, исчезнуть, стать тенью без мотивов и тревог, любых чувств и эмоций.

Анко вновь глубоко вздохнула и отступила на шаг от двери, затем ещё на один и ещё вглубь комнаты, по-прежнему не открывая глаз. Замерев посреди кабинета, она просто дышала: втягивала в себя воздух, задерживала в лёгких, выпускала, не думая ни о чём, а чакру посылая бежать размеренно и плавно, не мобилизируя тело, как обычно бывало, наоборот, расслабляя.

Когда Анко ощутила, что буря в душе начала опадать, она слегка вскинула голову и позволила себе неспешно, плавно соскользнуть в прошлое — и вновь сделалась ученицей, маленькой непослушной колючкой на попечении строгой Иночи-самы, у которой проводила много времени после того, как Орочимару-сенсей предал Коноху, а саму Анко нашли без сознания и с Джуином на шее на отдалённом острове.

— Кьюби в задницу ваш дурацкий чай! — закричала она в первый раз, ногой отбросив от себя столик, на котором была расставлена утварь. Чашки покатились по полу; ей тогда повезло, что ничего не разбила. — Что Хокаге-сама выдумал?! Пусть мне вернут оружие и позволят уйти на охоту!

Сидевшая напротив Иночи-сама не менялась в лице, глядя на раскрасневшуюся, разгорячившуюся Анко. В следующий миг девочка зашипела — деревянная трость, подхваченная чакрой, ощутимо огрела её по спине.

— Хокаге-сама желает, чтобы ты стала истинной куноичи, способной принести пользу Конохе.

— А кто я сейчас, по-вашему?! — зло прошипела Анко, стискивая кулаки. — Видишь мой хитай, старуха?! Я — чунин Скрытого Листа, и я не!..

Трость вновь обрушилась на неё, но Анко была готова и увернулась. Однако обрадовалась она рано — в следующий миг её прижало к полу словно прессом, вызвавшим такие ассоциации, что Анко выпучила глаза и заметалась, стараясь вырваться.

— Ты — глупая, отчаянная девчонка, — равнодушно сообщила Иночи-сама, опуская руки — для старушенции она на диво быстро складывала печати; как Анко позже узнала, её стихии Футон и Суйтон, и хотя до уровня мастера ей было далеко, пользовалась ими Иночи-сама весьма ловко и изобретательно даже при сравнительно маленьком объёме чакры. — Ты — сломанное оружие, которое мне поручено перековать; если мне не удастся, тебя выбросят.

«В тот раз она хотя бы не стала просвещать меня, где бы я, сирота, оказалась, если бы во мне вовремя не обнаружились задатки шиноби, и я не поступила бы в Академию, — подумала Анко, несмотря на совершенное отсутствие комичности в ситуации легко улыбаясь. — Тогда она просто оставила меня на два часа под воздушным прессом думать о своём поведении… М-да, старуха знала, как остудить мой пыл».

А ещё заставила Анко себя слушаться, даже больше: уважать. И вот тогда, начав в самом деле воспринимать, что ей говорят, Анко открыла до себя новую грань искусства ниндзя, от детей скрываемую надёжнее, чем скрывали от них смерть и трупы родных и друзей. Эта грань требовала умений не только и не столько орудовать кунаем и творить техники, но быть незаметной на виду, сливаться с толпой, не вызывать подозрений даже у законченных параноиков — и наблюдать, следить, слушать. Когда Анко стала немного старше, Иночи-сама обучила её искусству быть привлекательной и желанной, соблазнять; вытягивать улыбкой, прикосновением пальцев и губ информацию из самых мрачных и немногословных политиков, шиноби, шпионов — цель не важна, важно задание. Всё на благо Листа.

Хокаге-сама дал указание перековать то оружие, что делал из своей ученицы, единственной, кто выжил на войне, Орочимару до того, как решил её в шутку сломать. Но на выходе Третий получил дичайший сплав старого и нового, маленькой агрессивной змеи и тихой тени, умеющей быть податливой, когда нужно. На миссии Анко всегда оставалась профессионалом; в перерывах же между заданиями в Конохе шла вразнос, подкидывая пищу внутренним демонам, чтобы в самый ответственный момент те не вырвались и всё не испортили. «Если работаешь без проколов, на твои странности начальство склонно закрывать глаза, — изрекая эту житейскую мудрость, Какаши выглядывал из-за очередной книжки Джирайи-самы, содержание которой большая часть куноичи деревни находила непристойным; а вот Анко, как и другу, нравилось. — Но если они начнут мешать работе — берегись».

«Никаких личных странностей на работе, — сказала себе Анко, открывая глаза. — Хоть сейчас всё так обыденно, почти буднично, не стоит забывать, что происходящее — пусть и не объявленная официально, но всё равно миссия».

Теперь она окончательно успокоилась. Сумерки за окном почти сгустились, часы над камином пробили девять раз. Анко решила, что пора; она приняла ванну, смывая дневные проблемы и пот, тщательно вымыла волосы, а после, высушив их, уложила в идеально простую причёску. Накинув на голое тело халат, Анко вернулась в гостиную, достала из шкафа татами и, положив его перед не горящим сейчас камином, мягко опустилась на колени. Она достала из кармана халата маленький свиток, полученный от Итачи, чарами увеличила его до стандартных размеров и при помощи чакры распечатала. На ковре перед ней оказались несколько предметов, но первым приковал внимание довольно большой деревянный ларь, в котором Анко обнаружила всю необходимую утварь; на внутренней стороне крышки она различила аккуратно вырезанную надпись: «А.Д. на память от Э.Д. 1934 год». «Этот набор довольно старый, — прикинула Анко и почтительно хмыкнула. — Интересно, что это за друг был у Альбуса, который подарил набор посуды из дальних краёв? И сколько раз Альбус заваривал в этой посуде чай, соблюдал ли он при этом правила?..» Она достала из углубления одну из тёмно-коричневых чашек, провела рукой по керамике и принюхалась — слабые отголоски аромата ещё оседали на стенках. «Это хорошо».

Аккуратно вернув чашку на место, Анко закрыла ларь и придвинула к себе шкатулку с чаем, сдвинула крышку, вдохнула. Вновь не удержалась от улыбки — готова была спорить, что этот спокойный, наверняка мягкий на вкус чай выбирал Итачи. Второй раз за день Анко накрыло сочувствие к Учихе. «Ведь наверняка Мадара и Второй после того, как вытрясли из меня согласие на участие в своей задумке, вцепились в Итачи — кто бы ещё помог в кратчайшие сроки всё как подобает устроить?.. Наверное, нужно будет потом поблагодарить его. Или убить Долорес — это должно сойти за „спасибо“». Мысли об убийстве Анко поспешно отмела как совершенно лишние сейчас, дестабилизирующие, и взяла в руки большой свиток, покрутила его, изучая, развернула — тот оказался пуст. «Ну естественно, — вздохнула Анко, смиряясь, — задавать настроение должен хозяин… А вот и набор для каллиграфии, ничего не забыли».

Всё это Анко пока отложила в сторону и потянулась к последней из распечатанных вещей — плоской коробке, о содержимом которой Анко уже догадывалась. И точно: в ней обнаружилось сиреневое кимоно с тёмно-фиолетовым поясом — простое, но из хорошего шёлка. Вот тут, куноичи была уверена, постарался Мадара — он пару раз говорил, что ему нравится цвет её волос. «Не то, что я бы выбрала для себя сама, — она провела пальцами по ткани, едва касаясь её подушечками. — Но заказчик хочет видеть меня такой; его слово — закон».

Вот, теперь всё так, как должно. Она — куноичи на миссии, и пусть хоть луна на землю упадёт — ничто её не потревожит, пока всё не закончится.

После она долго сидела, вновь погрузившись в воспоминания, в мельчайших деталях восстанавливая лучшую церемонию, которую она провела: вечер в поместье дайме Страны Мороза, когда ей пришлось убить запланированную исполнительницу действа, шпионку из Облака, чтобы иметь возможность присутствовать на встрече дайме Страны Мороза с дайме Страны Горячих Источников: вначале на дневном чае, после на вечернем пиру. Проиграв все тогдашние движения в голове, Анко извлекла из ларца необходимую утварь и повторила все действия в реальности, только без жидкости, и сделала это трижды, прежде чем удостоверилась, что мышцы работают в точности так, как надо, что дыхание размеренно и не сбивается.

Убрав посуду обратно, Анко осталась сидеть с закрытыми глазами, не шевелясь, пропитываясь ощущениями. Ей казалось, что она слышит звуки сямисэна, поющего под пальцами искусной исполнительницы — сама она так и не научилась достойно играть на нём. Она ощущала запахи сада, разбитого за стенами чайного домика, икебаны в нише-токонома, тонкий аромат цветов, которые слуги дайме Страны Источников добавляли в воду в тазике, где тот омывал руки едва ли не чаще, чем дышал.

Змея внутри неё полностью растворилась в тени.

Анко развела чернила, придвинула к себе и развернула свиток. Взяв в руку кисть для каллиграфии, она окунула её кончик в чернила и в едином порыве написала, заполняя светлое пространство:

Она совершенно не была сильна в красивых словах, но натренирована и выводила иероглифы с душой, и они получились красивы. Оставив свиток подсыхать, Анко поднялась плавным движением, подхватив на руки коробку с кимоно, и ушла в спальню облачаться.

Ровно в половину двенадцатого раздался стук в дверь. Та больше не была заперта, а потому секунды спустя открылась, и порог переступил Второй Хокаге.

— Тобирама-сама.

— Анко, — Второй обвёл её взглядом быстрым, но наверняка не упустившим ни одной детали. — Ты готова?

— Да, — ответила она и, взяв лежавший перед ней запечатывающий свиток, в котором вновь было скрыто всё необходимое, поднялась с татами. — Благодарю за предусмотрительность: идти по тайным ходам и тем более трубам мне было бы неудобно — я боялась бы испачкать кимоно.

— Его выбирал Мадара, — заметил Тобирама.

Анко легко наклонила голову, не выдавая, что прежде догадалась об этом.

— Тогда я при первой же возможности поблагодарю Мадару-сана за столь щедрый дар.

Не поднимая головы, она чувствовала на себе тяжёлый взгляд Второго Хокаге.

— Я рад, что мы привлекли тебя, а не Хинату, — наконец сказал он.

— Большая честь слышать это от вас, Тобирама-сама, — ответила Анко с неглубоким поклоном.

Второй протянул ей руку, за которую Анко взялась, и миг спустя они оказались в Тайной комнате.

Древнее помещение Слизерина претерпело изменения к церемонии. Если по левой стороне его неподалёку от статуи Салазара уже давно стояла деревянная беседка, созданная Первым Хокаге для комфорта в штабе, то теперь на правой стороне зала напротив неё высился самый настоящий традиционный чайный домик. Место, благо, позволяло; а уж за исполнением Первый не постоял.

— Как видишь, Хаширама очень вдохновился нашей задумкой, — проговорил, присоединяясь к ним, Мадара; выглядел он куда менее надменно, чем обычно, и это хороший знак. — Настолько, что решил проявить все свои таланты. Сказал, что даже приготовил какой-то особенный чайный столик… Исходя из того, что я видел на его одежде пятна краски, Хаширама лично расписывал его. Так что это наверняка феерично.

— Не каждый день доводится узреть роспись, исполненную основателем Конохи, — произнесла Анко с мимолётной улыбкой.

— И это — благо для глаз потомков, — Мадара хмыкнул, а после посмотрел на неё заинтересованно. Полностью развернувшись к нему, Анко поклонилась.

— Благодарю вас за кимоно, Мадара-сан.

— Пустяки, — ответил он, но в глазах мелькнуло выражение удовольствия.

Оставив Мадару и задумавшегося Тобираму, Анко направилась к чайному домику и, оставив сандалии у порога, вошла через маленький вход. Внутри витал отчётливый запах древесины, смешавшийся с ароматом благовоний. Разложив на полу заранее приготовленные и лежавшие в углу татами (всего четыре: один для неё, три для гостей), Анко распечатала свиток, который принесла с собой, и первым делом повесила в токонома свиток со сделанной ею надписью. После она развела огонь в очаге, повесила над ним котелок с водой и принялась расставлять утварь на столе, созданном Первым Хокаге; рассматривать его Анко себе пока не позволила, не было времени, и занялась делами. Когда же время по её внутренним часам приблизилось к полуночи, Анко вышла из домика и замерла возле него, сложив на животе руки.

Основатели Конохи уже ждали; трое легендарных шиноби по очереди подошли к Анко. Первым был Хаширама.

— Спасибо, что делаешь это, Анко, — он тепло, открыто улыбнулся ей. — Надеюсь, эти двое не угрожали тебе?

Анко лишь молча покачала головой и поклонилась, после чего Первый Хокаге забрался внутрь. За ним последовал брат, а после и Мадара, однако Анко не торопилась присоединяться к ним — давала мужчинам время прочесть надпись на свитке, осмотреть весь чайный домик, в котором до этого, Анко уверена, ни Второй, ни Учиха не были.

Выждав определённое время, Анко вошла к ним и, поклонившись каждому из троих, села напротив гостей у очага. Она сняла крышку со шкатулки с чаем и насыпала его в большую чашу, в которую, когда закипела вода, влила немного кипятка. Взяв со столика бамбуковый венчик, куноичи точными, идеальными движениями стала взбивать содержимое чаши, чувствуя на себе взгляды троих шиноби, неотрывно наблюдавших за каждым её движением. Все они молчали, но молчание это вовсе не было гнетущим — оно было наполнено умиротворённым спокойствием, тихим шипением воды в котле и постукиванием венчика по чаше, ароматом благовоний и начавшим уже брать верх над ними запахом чая.

Это сродни медитации: тишина, размеренное движение, дыхание. Анко находилась на грани реальности и терпко-горького мира иллюзий, разливавшегося внутри, вокруг неё. И ей не нужно было смотреть, чтобы знать: гости тоже чувствуют атмосферу, то, как всё каждодневное, обыденное остаётся где-то за гранью, уступая место гармонии с собой, спокойному наблюдению, осязанию, осознанию.

Когда на поверхности массы образовалась матово-зелёная пена, Анко аккуратно положила венчик, добавила в чашу ещё кипятка, после чего, не торопясь, размешала. Опыт сказался и здесь: с первого раза Анко удалось получить верную консистенцию, после чего она окончательно отложила венчик.

Повернувшись к Хашираме, Анко с поклоном подала ему чашу. Первый принял её и сделал несколько глотков, без спешки обтёр края и передал чашу брату, тот после того, как отпил, — Мадаре, а затем чаша вернулась к Анко. Омыв её, куноичи вновь передала чашу гостям, и она прошла по рукам — мужчины рассматривали стенки, гладили их, и Анко читала в их глазах тот же вопрос, который задавала себе самой: кто подарил Альбусу Дамблдору этот набор, который директор Хогвартса долгие годы держал в своём кабинете в замке?

Мадара вновь передал чашу ей, и Анко заварила лёгкий чай для каждого в отдельной чашке. Когда она закончила с этим и с новыми поклонами передала гостям чай, Мадара, сделав глоток, первым нарушил молчание:

— Этот домик кажется мне знакомым.

— Он — копия того, в котором мы пили чай после заключения мира между кланами, — тут же ответил Хаширама, довольно щурясь. — Я рад, что ты вспомнил.

— Я вспомнил лишь то, что прежде видел его, — не упустил шанс обломать его Мадара, но добавил: — Хотя, признаю, ты постарался.

— Не я один, — покачал головой Первый Хокаге. — Спасибо вам, Мадара, Тобирама, Анко; мне в самом деле в последнее время не хватало напоминания о доме. И Итачи, конечно, его тоже стоит поблагодарить… почему вы его не позвали?

— Мал ещё для нашей компании, — чопорно возвестил Мадара, но было ясно, что он шутит.

Хаширама посмеялся над этим, скосил глаза на брата — Тобирама с хладнокровным видом пил чай, думая о своём, — и поднял взгляд на свиток в токонома.

— Неугасимый огонь в сердце — великая ценность, — прочёл он, и в его устах слова ожили, преисполнились смысла. — Верно подмечено, Анко.

— Завещанная вами Воля Огня поколениями поддерживает шиноби Конохи, — ответила Анко, хотя лично для неё эта фраза значила и другое: являясь шиноби, не теряй человека внутри.

Первый Хокаге улыбнулся ей едва ли не с отеческой заботой — она чувствовала, что он понял. Анко улыбнулась в ответ и сменила тему:

— Ваш столик получился очень изящным, Хаширама-сама.

Первый едва ли не раздулся от гордости, и было от чего — форма и фактура стола в самом деле прекрасны. Мадара наклонил голову к плечу, чтобы рассмотреть один из рисунков на поверхности под определённым углом.

— Это что… дерево?

— Это цапля, — поправил Первый.

— А это чьи-то кишки, развешанные на ветвях?

— Это цветы сакуры! — Хаширама насупился, и Анко стоило определённого труда сдержать смех. — Мадара, если ничего не понимаешь в живописи, не берись судить!

— Справедливости ради, брат, я тоже вначале подумал, что это кишки, — подал голос Тобирама.

— Как же я рад, что вы хоть в чём-то солидарны, — пробурчал Хаширама и повернулся к Анко; она ответила:

— Я тоже вижу сакуру, Хаширама-сама.

— Ещё бы, — Мадара пренебрежительно поджал губы, но долго не выдержал под проникновенно-осуждающим взглядом друга и принялся за чай.

После они ещё долго разговаривали вчетвером — конечно, больше разговаривали Хаширама и Мадара, а Тобирама и Анко почти всё время молчали и слушали. Это было так хорошо и приятно: просто молча сидеть в пропахшем деревом и чаем домике, слушать рассуждения о мире легендарных шиноби, ощущать, как спокойно, размеренно разливается их невероятная, в бою убийственная чакра: тёплая и словно напоенная летним солнцем — Хаширамы, холодная и колкая — Тобирамы, рокочущая, как океан, — Мадары. Анко была достаточно хорошим сенсором, чтобы ощущать волшебство момента; она проникалась им и испытывала уверенность, что даже спустя годы и десятилетия не забудет эту ночь, в которую была хозяйкой для великих основателей Конохи.

Поэтому так печально, что всё подходило к концу. Когда в разговоре повисла долгая пауза, Анко извинилась и покинула чайный домик — давала сигнал, что церемония окончена. Некоторое время вновь, как и вначале, она стояла одна, а после, когда шиноби вышли, поклонилась каждому из них.

Теперь всё и правда завершено.

Тобирама, вновь использовав Хирайшин, доставил её в потайной ход, располагавшийся в коридоре, смежном с тем, где находились покои куноичи. Коротко поблагодарив её — его тихое одобрение читалось в слегка смягчившемся взгляде, — Тобирама вернулся в Тайную комнату, а Анко добралась к себе и заперла дверь, прижалась к ней спиной.

— Фу-у-уф… — шумно выдохнула она.

— Устала?

Анко вздрогнула от неожиданно прозвучавшего голоса — то ли она так расслабилась, то ли он старательнее обычного скрыл свою чакру.

— Эта усталость приятная, — ответила Анко и не могла не спросить: — Зачем ты здесь?

— Чтобы закончить нашу игру, — Сасори вышел из тени, начинавшейся за порогом спальни, и приблизился к куноичи, — а также признать, что она получилась не такой весёлой, как я рассчитывал.

— Даже ты можешь порой ошибиться в расчётах, — заметила Анко без желания задеть. Пока ещё пребывающая во власти чая, она не хотела гасить теплящийся в груди огонёк гармонии пикировкой с Сасори.

Странно, но он, кажется, не возражал побыть сегодня не скорпионом, а человеком. Взмахнув палочкой, кукловод развёл в камине огонь — теперь, ночью, в комнате похолодало, — и они с Анко сели в кресла напротив друг друга.

— Начинай ты, — предложила Анко, откидываясь на спинку кресла и с удовольствием располагая руки на подлокотниках.

— Как угодно, — согласился Сасори. — Первым я буду называть донора материала, вторым — реципиента. Итак, твой выбор пал на Итачи и Долорес, Гарри Поттера и Джинни Уизли, Северуса Снегга и Пэнси Паркинсон.

— Да, всё верно, — расслабленно откликнулась Анко. Она была согласна с Сасори, игра вышла не самой весёлой, да и не слишком-то сложной. — Как ты угадал последнюю?

— Мисс Паркинсон отвратительно проявила себя на уроке, однако попросила отработку не у меня, а у профессора Снегга.

— А так можно?

— Нет. Это и навело меня на мысль.

— Логично, — усмехнулась Анко и сама без напоминания возвестила: — Ты выбрал Гарри Поттера и Чжоу Чанг — даже удивительно, как на бедном Гарри наши мысли сошлись, — Ирму Пинс и Аргуса Филча, а что касается третьей пары… — она ненадолго задумалась. — Дей и Хината, да?

— Как? — только и спросил Сасори. Следовательно, в яблочко.

— Хината почти никогда не целует его при всех, уж точно не первая, — поделилась Анко наблюдением, — а сегодня я раза четыре подобное замечала. А ещё взгляд в стиле Второго Хокаге, которым Хината одарила Лаванду Браун, решившую поприжиматься во время разговора на перемене к Дейдаре.

— Что ж, выходит, у нас ничья, — скучающим и полным не оправдавшихся надежд тоном резюмировал Сасори. — Неужели в самом деле придётся идти, как ты выразилась, «тыкать каппу палкой»?

— А может, немного страсти — и спать? — предложила Анко, распуская причёску, и встряхнула головой. — И да, я сегодня добрая, так что обещаю: если останешься ночевать тут, я не буду пытаться прирезать тебя поутру.

— Без этого не так интересно, — возразил Сасори; поднявшись из кресла, он протянул ей руку. — Мы оба знаем, что не убьём друг друга, не здесь, в этом замке, по крайней мере. Но пробовать и пытаться нам ничто не мешает, согласись.

— И меня это крайне радует, — вполне серьёзно ответила Анко, опираясь на его ладонь и поднимаясь. — Без огня и опасности шиноби хиреют.

— Сегодня вечером ты мало походишь на шиноби, по крайней мере в привычном смысле, — произнёс Сасори, без стеснения обводя её взглядом с головы, с разрушенной причёски, до ступней в носочках и сандалиях. — С другой стороны, это многое объясняет, в частности причины твоей успешности как шпиона.

— Ты в самом деле хочешь сейчас говорить об этом? — Анко сделала последний разделявший их шаг и встала вплотную к Сасори. Хотелось его огня — опасного, но в то же время замечательно согревающего. Потому что в душе, из которой ускользало тепло церемонии и неспешной беседы с интересными людьми, вновь разливался обжигающий, мёртвенный холод.

— Лишь отмечаю твои таланты.

Он развернул её одним движением; левой рукой обхватив Анко поперёк талии, прижимая спиной к своей груди, правой Сасори скользнул между её ног, ловко пробираясь меж складок кимоно. Накрыв его руки своими, Анко повернула голову и ощутимо, до крови укусила его за губу, но Сасори только увлёк её в поцелуй, скользя по бедру пальцами. Тихо застонав в поцелуй, Анко завела руку за спину, прошлась ладонью по напряжённым мышцам его живота, чувствующимся под рубашкой, и потянулась ниже.

— Торопишься, — Сасори с силой привлёк Анко к себе, и рука оказалась зажата между их телами. — Мы только начинаем.

— Это ты мне говоришь, господин Не-заставляй-меня-ждать, он же Давай-по-быстрому-и-выметайся? — проворчала Анко, в какой-то мере раздосадованная. Впрочем, в тот же момент другая часть её существа как всегда получала чистое, незамутнённое удовольствие от осознания того, что Сасори контролирует всё, даже мельчайший её порыв; что игра полностью идёт по его правилам.

— Сегодня я иной, — произнёс Сасори, и его голос зазвучал низко, обволакивающе. — Как и ты — иная.

На мгновение опустив взгляд вниз, на свою одежду, Анко тихо усмехнулась, признавая его правоту. В этом шёлковом кимоно, с причёской и умиротворением в душе она была собой не в большей мере, чем нарочно медлящий Сасори.

— И сегодня мы, — прошептал кукловод ей на ухо, — проведём эксперимент.

Он отстранился, но лишь затем, чтобы повернуть Анко к себе лицом; в руке Сасори возник прозрачный фиал, наполненный перламутровой жидкостью.

Анко расширила глаза в непонимании.

— Сасори, что ты задумал?

— Эксперимент, — спокойно повторил он. — Мне стало интересно, как могут чувствовать обычные люди. Тебе разве никогда не бывало?

«Нет», — должна была ответить она. Но голос не подчинился, а из жестов доступен оказался почему-то лишь отрывистый кивок.

Потому что шиноби сложно, практически невозможно понять, как чувствуют, воспринимают друг друга гражданские — как могут они вести разговор без постоянной оглядки, без просчёта, кто перед тобой и что можно ему сказать, насколько открыться, не боясь при этом получить клинок под рёбра или попасть на пыточный стол. Понять, что значит просто довериться, не подозревая другого в подвохе, злом умысле, шпионаже. «А ведь иногда так хочется…»

— Я так и думал, — кивнул Сасори и отошёл к каминной полке, где дожидались своего часа маленькие рюмки-отёко для саке и стаканы с толстыми стенками, которые Мадара использовал, когда делал свой ставший уже знаменитым коктейль из огневиски с абсентом и поджигал эту убийственную смесь. Значит, до её прихода кукловод как минимум обшарил шкафы в кабинете. «Дерьмово», — заключила Анко и про себя ругнулась: вот опять она думает о подвохе. Ксо.

А Сасори тем временем уже вылил понемногу Амортенции в две отёко и наполнил стаканы водой. Затем он обернулся и поманил Анко к себе.

— Всё честно, — произнёс он; отблески пламени камина захватывающе играли в его глазах, на красновато-рыжих волосах. — Мы будем пить зелье из одного флакона, никакого антидота нет.

Анко смотрела на Сасори и вспоминала все те разы, когда он мог, имея контроль, отравить её, свернуть шею, перерезать горло, задушить — и не сделал этого. Вспомнила то, как сама тянулась к кунаю, но в последний момент останавливала руку; то предложение Мадары убить кукловода для неё. Ведь это всё — что-то же значит, так? Хотя бы то, что они могут попытаться, лишь попытаться довериться друг другу только на одну эту ночь.

Как же это сложно — просто довериться, когда всю жизнь тебя учили не доверять. В особенности — одному из тех, за кем охотилась: нукенину, а значит, врагу; тому, в ком нужно видеть цель, объект для шпионажа и, в идеале, устранения… Вот только в последнее время что-то сбилось в идеальной настройке, и цели, прежде безличные, вдруг стали людьми. Со своими привычками и особенностями, привязанностями и переживаниями, которые хотелось изучить без подоплёки, просто потому что интересно.

А ещё интереснее — дать кукловоду в руки новый козырь, вдобавок к телу ещё и то, что осталось от души; посмотреть, как распорядится этим, как использует… против неё?.. для неё?.. как?..

— Я дура, если поверю тебе, — хмыкнула Анко, но взяла одну из отёко. Потому что да: она дура, и дура любопытная. А может, ещё и сошедшая-таки с ума. — Сейчас нужно?..

Коснувшись пальцами её виска, Сасори убрал за ухо пряди, и Анко едва почувствовала, как он вырвал волосок. Какая неожиданная от него деликатность… Эта ночь однозначно странно влияла на них обоих — Анко была не менее осторожна.

— Теперь добавляем, — они одновременно опустили волоски друг друга в свои рюмки, и Сасори взял с полки стакан. — На этот объём — три капли, и тогда, проснувшись, мы снова со спокойной душой сможем строить планы убийств.

— Только эта мысль меня и греет, — пробормотала Анко, глубоко втягивая в себя аромат зелья, не способная им надышаться.

Запах древесины, металла, осенних листьев, сохнущих после дождя. В голове тут же возникает ассоциация: центральный парк Конохи, позапрошлый октябрь, когда без конца лило каждый день. Закупившись онигири и данго, она, только вернувшаяся с миссии и сделавшая доклад Хокаге, промокшая до нитки за время последнего перехода до деревни, но ужасно довольная, сидит на качелях на детской площадке, радуясь тому, что дождь, наконец, перестал, и выглянуло солнце. Кажется, Анко ему тогда, запрокинув голову, улыбалась…

Она позволила трём каплям блестящего снадобья сорваться с края рюмки и слиться с водой в стакане. Сасори поступил так же, после чего без промедления очистил и свою, и её отёко от зелья. Поболтав немного стаканы, размешивая, они пересеклись взглядами и чокнулись прежде, чем выпить.

Они точно чокнулись.

Мгновения шли, складываясь в секунды, минуты. Анко глубоко, тяжело дышала, но пошевелиться не могла: нечто странное происходило с ней, с её телом, мозгом, системой чувств, и травленный за жизнь всем чем угодно организм отчётливо сигнализировал: опасность, яд!

Однако это чувство постепенно рассеивалось, притупляясь и переходя в фон, пока не исчезло совсем. На смену ему пришли другие ощущения, куда менее привычные и нормальные: безоговорочное расположение, готовность полностью отдать себя, всё своё существо в чужие руки, желание добиться внимания… без боязни и единого рефлекса в подкорке. И на душе — легко-легко, нет привычно давящего кома обязательств, предписаний и норм.

«Так вот как… — мысли — обрывками в голове, впервые за годы такой чистой, необременённой. — А он чувствует то же?..»

Сасори медленно поднял руку, приложил ладонь к её щеке, легко поглаживая большим пальцем скулу. Анко улыбнулась и с тихим урчанием потёрлась об его руку, наблюдая, как расслабляются мышцы на его лице, как сползает маска. Помнится, она хотела напоить его, чтобы узнать, каков Сасори без фальши; кто же знал, что поить его нужно Амортенцией?..

Так всё-таки, какой он? Любопытно просто отчаянно. Его рука тёплая, без единой мозоли, но в совсем свежих мелких-мелких шрамах от резца — порой в порыве вдохновения и мастер может порезаться; ничего, если ещё не успел, скоро залечит плоды вечерних трудов. Его взгляд — тягучий, внимательный, изучающий, но не так, как обычно, когда буквально видишь огромную сеть тёмных планов, корректировки в которые вносятся по результатам наблюдений. Сейчас это внимание спокойное, чуточку любопытное и очень живое.

— О чём ты думаешь?

— Странно, но не о том, что ты меня, по сути дела, отравил, — ответила Анко и вновь потёрлась об его руку. — Я сейчас вспоминаю, как пыталась напоить тебя на приёме в Министерстве — помнишь?

— И потом мы ещё целовались в подворотне на глазах у Пожирателей Смерти, — шутливо напомнил Сасори. — И сражались с ними. Ну а после — переспали.

— Да, замечательный выдался вечерок! — засмеялась Анко и прильнула к нему. — А ты о чём?

— О твоей коже, — Сасори вновь провёл пальцами по её щеке, спустился на шею, перебрался на затылок, слегка оттягивая ворот кимоно. — О том, какая она приятная на ощупь, чистая и гладкая, несмотря на то, что можно было бы ожидать у куноичи. Я ведь видел много куноичи, — свободную руку он опустил на пояс её кимоно, — без одежды, даже без внутренних органов — марионеткам они не нужны, сама понимаешь… Но ни одной не было так приятно касаться.

— Так ты — фетишист? — Анко картинно округлила глаза, не скрывая улыбку. — Нет, я что-то подобное подозревала, но кожа…

— А ещё я люблю её портить, — уточнил Сасори многозначительно, при этом начиная неспешно развязывать пояс. — Сама ведь знаешь, верно?

— И потом лечить, — понятливо кивнула Анко. — Так вот чего тебе мои старые шрамы покоя не дают!

— Не приемлю несовершенство, — бросил Сасори едва не ворчливо и позволил поясу мягко соскользнуть на ковёр.

— А в остальном, значит, я совершенна? — поддела Анко, податливо выскальзывая из шелков. Вскоре вся одежда оказалась на полу, и она упёрла руки в бока, открыто демонстрируя своё тело, зная его привлекательность. И сегодня — отчаянно желая, чтобы именно этот, только этот мужчина прикасался к ней, ею обладал.

Скептично хмыкнув, Сасори шагнул к ней и обнял, водя руками по спине, очерчивая пальцами контуры шрамов, старых и тех, что оставил сам на её лопатке и, единственные, не стал залечивать — своё клеймо. Заулыбавшись на это, Анко слегка прикусила мочку его уха, аккуратно расстёгивая рубашку.

— Совершенный раздражитель, — произнёс Сасори. Анко спустилась к его шее и куснула сильней, пока ещё не до крови. — С почти совершенной кожей.

— А ещё?.. — прошептала она ему на ухо, руки опустив на пряжку ремня.

— С забавными эмоциями, — Сасори был слишком занят прикосновениями, её телом и отвечал с задержками, равнодушно. Зато его пальцы дарили непередаваемые ощущения. — И чрезмерным любопытством.

— Мм… да, я такая, — расстёгивая ремень, Анко поцеловала его в угол рта. — А ты стал очень разговорчивым после этой дряни, Сасори.

— Потому что впервые за всю свою жизнь я не ощущаю в голове барьера, — ответил он негромко, глядя из-под ресниц, тёмных, в отличие от волос. — Чувства, обманутые зельем, говорят мне, что опасности нет, можно доверять… Это ужасно, — резюмировал он.

— Это… — Анко запнулась, пытаясь подобрать нужное слово. Сасори ведь прав, по сути: ужасно потерять рамки, в которых прожил всю жизнь. Так страшно, и холодно, и непонятно… — Граница дозволенной долбанутости, а? Знаешь, что Дей мне сегодня сказал, когда я спросила, где эта самая граница проходит? Он ответил, что там, где есть человек, готовый принять твои закидоны, — она чуть отстранилась, поймала его взгляд. — Может, на меня Амортенция так действует, но я готова твои заскоки принять, — доказывая это, она прижалась к нему обнажённой грудью, чувствуя, как чуть крепче сжались пальцы на боках. — Более того, — выдохнула Анко ему в губы, — они мне нравятся, ведь вполне стоят моих собственных.

— Твою страсть к боли мне не переплюнуть, — усмехнулся Сасори, поддаваясь на провокацию, целуя — глубоко и долго, с расстановкой, душа любое сопротивление.

— Удивительно, — выдохнула Анко, когда получила возможность, — как забавно сочетаются старое-родное и эффект зелья.

— В самом деле, интересный опыт, — согласился Сасори, вновь гладя её бока, перекладывая руку на спину, пробегаясь по шрамам. — Что, как ты чувствуешь, изменилось?

— Помимо барьера? Ощущение желания, — Анко обвила его шею, зарылась пальцами в волосы, мягкие и гладкие — редко встретишь такие у выходцев из Суны. — То есть, я хочу тебя так же, как и прежде, чтобы больно и с кровью… но в то же время как-то иначе.

— Как именно? — педантично уточнил Сасори. Разумеется, данные для последующего анализа нужны полные.

— Безоговорочно и безотчётно, — проговорила Анко, не уверенная, что может верно трактовать свои эмоции сейчас. — Без скидки на то, что ты — нукенин, а я — джонин из Конохи. Без подспудного проигрывания в голове сценария с пленом. Чтобы боль была… ну… — она замялась, не в силах подобрать слова.

— Не ради пытки, а ради принесения удовольствия? — вдумчиво подсказал он.

— Ага, — кивнула Анко, игриво целуя его в нос. — И всё-таки гений — ты и есть гений, даже в такой вот херне.

— Это не «херня», а опыт, — возразил Сасори, хмурясь и сжимая её сильнее, демонстрируя недовольство. — Нигде в литературе я не видел описания поведения человека под Амортенцией, когда испытуемый знал бы о том, что отравлен. Поэтому я хочу проанализировать.

— Ну, тогда делись сам, — требовательно заявила Анко. — Как?

— «Как» что?

— Хочешь.

— Ты права в том, что во многом как обычно, — после паузы согласился Сасори. — Удовлетворить собственные потребности притом, чтобы тебе тоже было хорошо…

— Ты правда обычно так и думал? — умилилась Анко.

— Разве по моим действиям в прошлые разы можно в этом усомниться? — неожиданно ощетинился кукловод. — Я считаю, если и ложиться с кем-то в постель, то оба должны остаться максимально довольны.

— Прости, просто странно слышать это от тебя, — быстро извинилась Анко, ловя себя на том, что стало и вправду стыдно: Сасори действительно ни разу не оставлял ей причин после жаловаться. — Ты же типа весь из себя такой правильный нукенин, думающий только о себе.

— Стереотипы, — фыркнул Сасори.

— Опыт прошлых встреч с вашим братом, — едко парировала Анко и, пока он не уколол в ответ, спросила: — А что отличается в чувствах?

Сасори улыбнулся нечитаемой улыбкой и, подняв её на руки, уложил на ковёр. Сбросил одежду, не забыв достать из неё сенбоны — Анко встряхнуло в радостном предвкушении при виде их, — и устроился сверху, касаясь её тела, целуя, раня, кусая, вновь целуя и быстро залечивая — только чтобы вновь вонзить иглу, ловя долгий стон-вскрик. Он точно знал, уже успел изучить все особо чувствительные точки на её теле, и Анко всё-таки, не удержавшись, рассмеялась, восторгаясь тем, как превосходно сочетается тяга Сасори к её коже и его мастерское использование игл для причинения острого, самого сладкого вреда как раз там, где Анко особенно ярко его чувствовала.

Много позже, лишь наигравшись вволю с охотно подставленным телом, Сасори отложил окровавленные иглы и вошёл в неё, и оба сорвались в резкие, торопливые движения, быстро достигнув разрядки.

Уже после, когда разлетевшийся на куски мир собрался в более-менее чёткую картину, Анко не без труда села, опёрлась спиной на кресло, дыша глубоко, пока ещё часто. Сасори наблюдал за ней из-под ресниц, а затем подобрался ближе и устроил голову у куноичи на коленях, расслабленно прикрыл глаза. Улыбнувшись, Анко осторожно, чтобы не потревожить, положила руку ему на голову, стала легко поглаживать, перебирать гладкие пряди.

Умиротворение и чувство безопасности с непривычки оглушали. Анко до сих пор сложно поверить, что так — тоже бывает, более того, можно, и не кому-то абстрактному, а ей самой; ей и вот этому маньяку-нукенину с пунктиками на искусстве, марионетках и коже, который сейчас так спокойно лежит у неё на коленях, то ли думая, то ли дремля. И из этого положения его хочется не отпускать — вот просто вцепиться руками-ногами, зубами, если потребуется, и ни за что больше не расставаться.

— Амортенция порождает желание, готовность на всё, — произнёс Сасори тихо, глубокомысленно. Значит, всё же не спит; но и от ласки не уворачивается — приятно. — Извращённую любовь. При этом мы оба отметили, что наши чувства изменились всего лишь немного…

Анко невольно замерла.

— Намекаешь на то, что мы влюблены друг в друга?

— Это было бы крайне непрофессионально, — заметил Сасори, не отвечая, впрочем, на вопрос.

— И не говори, — проворчала Анко, но руку из его волос не убрала.

Похоже, в конце концов они, играя, что-то сломали друг в друге. Возможно, это была стена.