— Ты помнишь, как читать? — спрашивает Виктор.

Она не отвечает — она не уверена.

Он проводит рукой по лицу, тонкие пальцы скользят по покрасневшей коже вокруг глаз и болезненно-серым щекам.

— Если ты собираешься вращаться в высшем свете, ты обязана уметь читать, — говорит он нетерпеливо. — Мы должны обновить твои знания.

Спустя некоторое время, не отпечатавшееся в мозгу, Виктор возвращается к ней с коробкой, старой деревянной вещицей, пахнущей пылью и табаком. Сухо, и затхло, и сладко. Он открывает коробку — петли скрипят при этом от долгого бездействия, — держа крышкой к ней, так что она не может видеть содержимое. Шуршат бумаги и звенит стекло, а миг спустя Виктор достаёт стопку потрепанных карточек, пожелтевших и мягких от старости. Он извлекает их осторожно, почти с трепетом.

Держа напротив её лица одну карту, на которой багряным выведена буква (она думает, что это совпадение — конечно же должно быть, ведь в мире существует столько других цветов для букв), он встречается с ней взглядом.

— Теперь, — выдыхает он, — ты можешь назвать слово, которое начинается с «Ж»?

Она восторгается хрупкостью других тел. Других тел, не её. Их сломать так легко; её — нет.

Проводя пальцем по груди мужчины, она оставляет дорожку белого на красном. Она думает о реке, несущей воды через лес. Дождь и свет фонарей делают булыжники ночной мостовой скользкими и блестящими. Она отрывает палец, прекращая след, и когда берёт его в рот, чувствует вкус железа, соли, грошовой меди.

— Животное, — бормочет она.

— Не могу представить, чтобы математика была тебе так уж нужна, — говорит ей Виктор без желания задеть, — но, полагаю, ты должна знать основы.

— Если ты так считаешь, — отвечает она; её голос мягок, глаза круглы, уголки губ приподняты в улыбке.

Его улыбка искренней её, более слабая и бледная, чем могла быть. Его улыбка — не улыбка охотника. И всё же он думает, что у него охотничье сердце.

— Мы начнём со сложения и вычитания, — говорит Виктор и из коробки из-под сигар достаёт потёртый кожаный мешочек, из которого высыпает пять стеклянных шариков, потускневших и покрывшихся пылью от времени. Он поднимает их выше, чтобы она видела, — пять маленьких мирков, отданных на милость его нежных рук. — Сколько? — спрашивает он.

— Пять, — прилежно отвечает она.

Виктор кивает.

— Очень хорошо.

Ловкие пальцы сжимаются, и четыре шарика исчезают, с тихим позвякиванием возвращаясь в кожаный мешок. Виктор разжимает кулак, показывая, что осталось.

— А теперь? — спрашивает он.

Господи, они кричали так громко. Их вопли по-прежнему заставляют её уши болеть, отдаваясь в них ещё долгое время после того, как какофония смолкла. Она идёт через дом и успокаивает себя другими, мягкими звуками: шуршанием юбки по деревянному полу, шорохом обоев под пальцами, тихим тиканьем дедушкиных часов, всхлипами ребёнка…

Она останавливается. Звук был таким тихим, что она могла его придумать. Могла. Бог знает, сколь многое она придумывает ночью.

Однако она вспоминает фотокарточку на каминной полке и вдруг осознаёт.

Она замедляет шаги; их заглушает ковёр, дорогой настолько, что прежде она не могла надеяться просто потрогать такой. Она вновь поднимается по лестнице, в свете газовых светильников минует холл и двери из красного дерева, проходит мимо заляпанных кровью картин. Она не останавливается, пока не входит в студию, где валяются два тела на рваных простынях и разбитые винные бокалы, формируя собственную картину. Горничной будет много работы, когда остальная семья вернётся.

Мальчишка плачет над своими кузенами, слишком увлечённый слезами, чтобы заметить её присутствие прежде, чем станет поздно. Она опускается на колени перед ним, за подбородок двумя пальцами поднимает его лицо, чтобы оно оказалось напротив её.

Ужас мелькает в его глазах. Он младше двух других, но уже вполне взрослый. Вполне взрослый, чтобы трудиться в порту, по крайней мере.

— Один, — произносит она.

— Почему ты хочешь знать? — спрашивает Виктор.

Она застенчиво наклоняет голову.

— Я хочу знать о том, что интересует тебя.

Он усмехается.

— Что ж, немного науки не повредит, — заключает он. — Ты не будешь понимать всё, имей в виду, но станешь куда интересней как собеседник.

— Ты не думаешь, что я достаточно хороша для этого, — тихо говорит она.

Он не поднимает голову от книги, так что не видит гневную морщинку, пролёгшую между её бровей.

— Конечно же ты хороша, — возражает он несколько отрешённо. — Ты ведь прекрасна, так?

Она не отвечает — это не имеет смысла. Его разум отравлен морфием и ощущением исключительности собственного ума, и Виктор никак не может заметить происходящее у него под носом. Так уверен в собственной гениальности, что считает, будто почует подвох за милю, при этом не замечая его ни на чердаке, ни на лестничной площадке, ни в собственной кровати; возможно, ему стоит отложить телескоп и заменить его очками?..

— Я исследую магнетизм, — говорит Виктор. — Отношения притяжения и отталкивания между объектами, возникающие в результате перераспределения электрических зарядов. В Древней Индии хирурги использовали магниты в своих практиках; некоторые из их теорий применимы и в наши дни.

— Так ты создал меня? — спрашивает она.

Он вздрагивает, в первый раз поднимая взгляд от своей книги.

— Что?

— Так ты помог мне? — исправляется она.

Это беспокойство мелькнуло в его глазах? Она винит себя в недостатке тонкости. Его пальцы скользят между страницами книги, будто Виктор собирается её закрыть.

— Это просто… всё кажется мне таким странным, — произносит она, хлопая ресницами, как делала прежде, в другой стране, в другой жизни. — Почти как магия.

Виктор хмыкает, напряжение уходит его из его мышц, челюсти и плечи расслабляются.

— Никакой магии, — говорит он. — Просто наука.

Он протягивает подрагивающую руку (всего лишь лёгкий тремор, обычно возникающий через несколько часов после последней дозы) и гладит её плечо; костяшки его пальцев кажутся острыми через тонкий хлопок её блузы. Она едва сдерживается, чтобы не отшатнуться от прикосновения.

— Законы, по которым два тела влечёт друг к другу, тоже являются разновидностью гравитации, — он почти шепчет. — Вот и всё, — он вновь смотрит ей в глаза. — Ты понимаешь?

Она смотрит на них через улицу, наблюдает за тем, как они изучают лоток торговца безделушками. Она почти удивлена, что они её не замечают — скорее даже что он не чует её, — но, опять-таки, предполагает, что смерть сделала многое: излечила чахотку, убрала акцент, изменила её всю на глобальном уровне. Она даже не уверена, сколь много от неё прежней теперь осталось.

Но по крайней мере её малая часть ещё живёт в сердце мужчины по ту сторону улицы.

Итан улыбается женщине, которую держит за руку, женщине, которую они встретили в театре той ночью. Ванесса — так, кажется, её зовут. Сейчас в её взгляде нет жалости, нет покровительственной улыбки на её губах — не в этот раз, когда рядом нет бедной умирающей бродяжки, которую Ванесса могла бы судить, однако то выражение отпечаталось в памяти шрамом.

Непостижимо, чтобы Итана привлекла такая женщина. Непростительно. Она думает, «достаточно хороша» ли Ванесса, если сравнивать то, что у них в головах.

И вместе с тем на Ванессу вовсе не неприятно смотреть. Её красота холодная, но всё равно красота: волосы тёмные, как эбонит, кожа белоснежная, а губы кроваво-алые. Ванесса — словно бы персонаж готической сказки, вызванный к жизни, с мрачными тенями в глазах. Но нет в этой женщине ничего, что могло бы заставить Итана смеяться над её словами, или шептать ей на ухо, или касаться своими пальцами её.

На другой стороне улицы её собственные пальцы сжимаются в кулак; её рука пуста. Она потеряла так много, и вот Итан отдаёт её последние сокровища другой, а ведь часть его по праву принадлежит ей. Неужели ничто её не в безопасности?..

Гнев заставляет сойти с тротуара; ярость толкает пересечь улицу. Сердце стучит в ушах, и шум этот заглушает суматошную лондонскую толпу. Она ещё не знает, что будет делать, но уверена, что будет кровава.

Ничто не может остановить её… кроме звучания единственного слова.

— Брона, — слышит она голос Итана через шум крови в ушах.

Она замедляет шаги, и останавливается, и сердце пропускает удар. Неужели её заметили?

Итан наклоняется к лотку торговца и извлекает что-то золотое — это небольшая фигурка, когда-то ярко расцвеченная, теперь потускневшая от времени и использования. Фигура изображает человека с нимбом над головой и посохом в одной руке.

— Что вы говорите? — переспрашивает Ванесса своим невозможно идеальным голосом.

Итан качает головой и поворачивается к торговцу.

— Кто это? — спрашивает он.

Старик щурится на фигурку через очки в проволочной оправе.

— Это святой Иуда, сэр, — объясняет он. — Верный последователь и друг Иисуса, покровитель безнадёжных и отчаявшихся. Я могу красиво вам его завернуть всего за пенни.

— Будьте любезны, — говорит Итан. Он передаёт продавцу статуэтку и несколько монет — намного больше, чем продавец запросил. Старик благодарно ему усмехается.

— Вы превращаетесь в сороку? — спрашивает Ванесса, отворачиваясь, чтобы рассмотреть что-то более интересное и новое. — Или это приступ до сего дня не проявлявшейся в вас сентиментальности?

Итан улыбается. Почти бездумно, будто делал это столько раз, что уже не нуждается осмыслении, чтобы повторить этот жест, достаёт что-то из-под рубашки. Это старый медальон, ничего особенного, старомодная пластинка с местом для того, чтобы выгравировать лик святого.

Она наблюдает с расстояния, и если бы не знала лучше, то подумала бы, что в углах глаз собираются слёзы.

— Что-то вроде того, — произносит Итан, проводя большим пальцем по медальону.

Их покупка завёрнута, их сделка завершена, и пара отступает от прилавка, вновь переплетает руки и удаляется вниз по улице. Она наблюдает за ними, её глаза прикованы к Итану, улыбающемуся и смеющемуся. Она не может описать точно, почему, но чувствует практически нестерпимое желание последовать за ним, потребовать его внимания, закричать, что она жива и реальна, рассказать, как скучала по нему, обвить руками его шею и поцеловать его, почувствовать пульс жизни в его губах и говорить о…

— Любви, — шепчет она.