Безумие и величие — две стороны одной монеты. По крайней мере, так всегда говорил отец. Серсея невесело улыбается своим мыслям. Отец много чего говорил. Даже обещал. И вот теперь она сидит здесь, глядя, как лучшая швея с Утёса подшивает её свадебное платье, пьёт горьковатое вино и абсолютно точно знает — ноша короны куда тяжелей, чем ноша золотого венца. Скоро она станет королевой. Отец же обещал.

Свечи, истекая желтоватым воском, освещают своим густым светом комнату, когда швея удаляется, оставляя наряд на кресле, уверенно и довольно кланяется, желая госпоже приятной ночи. Серсея молчит, глядя на резвящиеся блики в кубке с вином. Ещё не хватало делать вид, будто ей есть дело до этой худощавой женщины с тонкими волосами.

Когда шаги портной окончательно растворяются в вековом шёпоте замка, юная девушка тяжело поднимается со своего ложа, оглядывая свадебное платье. Оно было бы даже красивым, не надень она его на свадьбу с грозным и шумным, как дождевая туча, Робертом Баратеоном. Шёлк, самый дорогой во всех Семи Королевствах, расшитый кружевами и бисером, будет облегать её стройную талию, струиться по бёдрам, прятать (до поры до времени) ноги. А потом начнётся провожание. Платье легонько снимут с её белёсых плечей, приведут её в комнату к выпившему и отуплённому желанием мужу и… Тётя Дженна намекнула, что будет дальше. Она-то уверена: Серсея невинна и свята, в ней нет порока и сладкой страсти. Пускай так и думает. Пускай все так думают.

Надо будет показать платье Джейме. В последнее время он только и делает, что томно вздыхает и преисполняется жгучей ненавистью к новоиспечённому королю.

— Не ради него я проткнул Эйриса мечом, — Джейме ходил по комнате, словно загнанный зверь. — Ты должна быть королевой. А королеве нужен достойный король.

Закатные лучи играют в золотых волосах юноши, отсвечивают от его начищенных доспехов, блестят в изумрудных глазах. На расшитых простынях солнце оставляет алые полосы, ласково касается локонов девушки, её изящных рук.

«Как он прекрасен. Как он прекрасен в алом свете», — думает старшая из золотых близнецов. Серсея уже давно поняла, что самый сладкий и самый опасный из грехов — это любовь. Он подобен яду в бокале дорнийского вина.

С её губ срывается томные, хрипловатые слова, а в глазах всё плывёт убаюкивающей гладью, не от алкоголя — от слёз:

— Любовь моя, ты лучше меня знаешь, что наш с тобой союз, самый желанный из всех союзов этого мира, просто невозможен.

Да, невоможен. До боли под рёбрами, до скрежета зубов, до крупных слёз на длинных ресницах, тяжело и горько невозможен. Кажется, ещё чуть-чуть — и истерзанное страстью и чувствам сердце Серсеи не выдержит и разорвётся на тысячи кусочков, когда Джейме клянётся ей в бесконечной любви, зарывается в мягкие волосы и шепчет что-то на ухо. Она не должна любить. Любовь — это яд. Серсея лучше всех во всём мире знает, как глубоко он въедается и как сладок он в моменты первых лучей солнца, суливших разлуку до серебряной ночи.

Девушка поднимается с кровати, пересекая комнату, подходит к брату. Его тёплое дыхание, биение его сердца отдаётся внутри бесконечным отражением. Они — одно целое. Так всегда было.

— Я должен был клясться перед септоном тебе в любви, я должен был накрыть твои плечи своим плащом, делить с тобой главу стола и пить из одного кубка! Я должен заботиться о наших детях, глядеть на их светлые локоны без терзаний и страха. Не этот распутник Роберт. Я! Я должен любить тебя! — с горечью и придыханием шепчет Джейме, чувствуя руки сестры на своих широких плечах.

— Я твоя, Джейме. А ты мой. Мы — одно целое. Важен ли треклятый Роберт и его полоумные братцы? Важен ли хоть кто-нибудь в этом мире, кроме нас?

Юноша ни секунды не колеблется, только ждёт, видимо, когда чувства, захлеснувшие его губительной волной, разливающиеся теплом по телу, немного отступят, дав проход словам, давно известным и давно понятным:

— Нет. Важны только мы.

Серсею выдёргивает из пелены прошедших событий осознание того, что догорела первая свеча, истекая воском. Отец всегда говорил, что как только первый из огоньков догорает — время погрузиться в царство снов. Серсея и не думала сопротивляться, приторная дрёма давно охватила её, а все здравые, расчётливые мысли были утоплены в вине. Платье спадает с её хрупких плечей к ногам; на его месте теперь красуется лёгкая ночная рубашка, совсем не вычурная и даже несколько простоватая для леди королевских кровей. Дурманящий вихрь цветочных араматов, вперемешку с запахом воска заставляет девушку с головокружительной горечью свалиться на бесконечные подушки, забываясь неспокойным сном.

«Надо открыть окно. К чёрту, Майра откроет, когда придёт. Надо… Надо… Надо подкинуть монету.»

Серсея резко распахивает изумрудные глаза, не совсем осознавая смысл вихря сознания. О чём это она? Какая такая монета? Зачем?..

«Интересно, какой стороной она упадёт?»

Серсея поворачивается набок, вороша руками простыни. Это всё вино. Да, всё это треклятое вино…

— Что привело тебя сюда, дитя моё? — руки Тайвина по локоть в крови убитого кабана. Отцу нравилось выпускать стремительные стрелы в дикую бестию, слышать её хриплые стоны, видеть сырую землю на острых клыках, мысленно ликовать под глухие звуки рога. Песнь рога — самая воинственная из всех мелодий, которую довелось слушать человеку. Она играет в лесных чащах, в вековых камнях, на поле боя…

— Ты охотился с Робертом сегодня, — Серсея кивает на тушу, а следом наклоняет голову вправо. Что ей скажет отец? Как он приподнесёт ей новость о грозном короле, чьё хмурное чело скоро отяжелит рогатая корона (девушка зло отметила, рассказывая эту историю брату, что это не просто метафора)?

— Роберт — хорошая партия для тебя. Ты сама это знаешь.

Холод в охотничей палатке заставляет юную львицу передернуть точёными плечами, укрытыми накидкой. Она сама не знала, чего ожидала. Слухи о её помолвке с наследником-Баратеоном ходили по всем Семи Королевствам, тем более после смерти Лианны Старк, но… Но что-то теплилось в её душе, что-то горело необъяснимой надеждой на то, что отец сбережёт её для кого-то достойней.

— Он никогда меня не полюбит. Он любил эту дикую волчицу из Винтерфелла, а я буду ему лошадью, которую можно оседлать. И ты это знаешь.

Говорят, когда Таргариены ссорятся, небо сотрясают острые молнии. Когда ссорятся Ланнистеры, небо светло и спокойно, в деревьях играет лёгкий ветер, а Семь Королевств лежат в руинах.

— Ты боишься. Королевы не боятся.

— Если ты любишь меня, по-настоящему любишь, ты не позволишь этому ублюдку трахать меня, наравне с тысячью других шлюх! Ты знаешь это! Знаешь! — голос Серсеи срывается на истошный крик, она хватается за стол, нависая над тушей кабана. В глазах юной девушки сверкают огонь и ярость, кипящая злость. В палатке повисает гулкий рёв львицы, а следом, беспрестрастная тишина.

— Следи за языком, дочь моя, — как всегда спокойно отвечает лорд Утёса Кастерли, выждав немного. — Ты не ненавидишь Лианну. Тебе её жаль.

— Какая разница? — фыркает девушка, уязвлённая в своих гуманных чувствах.

Говорили, Лианна была прекрасней самой зимы, белее самого Севера, невинней самой Луны и печальней ночных звёзд. От бойкой, диковатой девчонки не осталось и следа, она часами сидела у озера, напевая старинные песни, заплетала себе косы, водила тонкими ручками по глади воды. Серсея по сравнению с ней была ярким солнцем, с рвением к жизни, жадной до знаний и веселья. Ей хотелось бы возненавидеть покойную Старк, но это не удавалось ей, даже чуть-чуть. «Несчастная», — думала Ланнистер, разглядывая старый гобелен с драконами. — «В детстве мне казалось, что Рейгар прекрасен в своей меланхолии, но что с ним сталось? Украсть чужую невесту, изнасиловать… Пошёл ли он на это, будь я его женой? Нет. Он не взглянул бы в сторону ни разу, а Элия Мартелл сплоховала». Да, вот Элию юная львица недолюбливала. Она так и не смогла стать королевой, бесконечно страдая по жаркому, пышащему цветами Дорну. Королевы не сдаются. Элия сдалась. Не смогла защитить своих детей.

(Или Джейме не смог?)

Гобелен, подаренный много лет тому назад Эйерисом был снят и выкинут. Отец говорил, он всё равно уже весь выцвел.

— Тебе претит быть женой Роберта, то есть короля, но ты жарко мечтаешь быть королевой. Что тебе нужно, Серсея? Кто должен быть твоим королём?

Имя почти слетает с губ девушки, но она вовремя останавливается. Кто должен быть её королём? Не тот ли юноша, что сидел у её койки, когда она свалилась с кашлем? Не тот ли юноша, что нёс её на руках до замка, когда она поранила ногу? Не тот ли юноша, что вступил в Белые Плащи ради неё? Разгневал отца, отказался от Утёса Кастерли? Серсея сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Она хочет закричать. Рассказать отцу всё: про их поцелуи в солнечной роще, про бессоные ночи, про обещания и про клятву, принесённую под покровом ночи. Но вместо этого в воздухе повисает глухой, сдавленый хрип.

— Ты боишься Роберта, поэтому не хочешь за него замуж. Ты кричишь, потому что ты знаешь, что нужно делать выбор.

— Я не боюсь, — тихо говорит Серсея, заглушая в себе огоньки вспыхнувшего безумия.

— Так докажи.

— Лев не добыча для оленя, — девушка чувствует как разум вновь берёт верх над чувствами. Так-то лучше.

— Да. Всё наоборот. И придёт день, ты выйдешь на охоту, дочь моя.

Лицо Тайвина ничего не выражает, только тонкие губы складываются в полуулыбку. Серсея глядит на красные ручейки крови, полосящие стол для добычи. Кап-кап-кап. Пару капелек упало наземь, забрызгав накидку из лисьего меха.

Серсея усмехается непрошенным мыслям: рогатая корона спадает с чёрных кудрей её мужа прямо под ноги. Ах, как было бы прекрасно!

— За процветание нашего рода я готова идти хоть в огонь, — улыбается Ланнистер, хитро склоняя голову. Не зря говорили, что дочь Тайвина — точная его копия.

Был ли кто-то величественней Серсеи в тот миг? В серых, невзрачных мехах, с расстрёпанными ветром волосами, стояла она в беседке, полной кабаньей крови и запаха мокрой шерсти, но не было царственней существа, чем юная Ланнистер с высоко поднятой головой.

Монета подкинута. Монета упала стороной величия.

Уж слишком много было в их жизни золота.

Горячий воздух трепещет под сладким натиском шумных вдохов и хриплых стонов. Свадьба начнётся только через пять часов, а невеста уже успела изменить жениху. Да как нагло! Как нагло она закусывает нижнюю губу, смеётся, надменно шепчет: «Плевать на Роберта. Плевать на мою свадьбу. Никогда меня не отпускай».

— Ты можешь мне кое-что пообещать? — спрашивает Серсея, на секунду прерывая нежный поцелуй. Кажется, её милый любовник, истерзанный невозможной любовью и страстью, не может вымолвить и слова, поэтому он лишь кивает светлой головой.

— Пообещай мне, что ты никогда меня не предашь. Прошу, о, Джейме, пообещай мне! Я стольким рискую, я могу… Мы можем… О нас могут узнать! О, Джейме, пообещай, — нетерпеливо просит сестра. От её игривого настроя не остаётся ничего.

— Обещаю, любовь моя. Клянусь тебе.

Много ли значат клятвы Человека Без Чести? Для неё — чуть ли не всё.

Серсея замечает, как много в их жизни золота, когда сжимает хрупкими пальцами простыни, расшитые золотыми нитями. Когда она запускает руки в золотые локоны брата. Когда первые лучи солнца неуверенно светят сквозь золотые гардины, оставляя на кровати временные полосы. Золото, золото, золото… Ей это не то чтобы претит, нет. Даже наоборот. Они же золотые близнецы, гордость лорда Тайвина как никак. Гордость! Какое высокопарное слово для изменницы-жены и белого плаща. Да ещё и этот уродливый карлик впридачу. Серсее не хочется думать об этом сейчас. Ей хочется в последний раз любить свободной, полной грудью.

Последнее, что думает Серсея, перед тем как окончательно отдаться страсти и роковому влечению было: «Это безумие». Безумие, оно страшное только когда смотришь со стороны, но стоит погрузиться с головой, очертя голову, кинуться в омут, то оказывается, что оно ещё приятно.

Ах да, ещё в её мутных, далёких мыслях пронеслось: «Надо подкинуть монету!».

Монета подкинута. Монета легла стороной безумия.

Серсея опирается на руку отца и ловит на себе восторженные взгляды гостей. Она видит, как в толпе мелькают рыжеватые локоны тёти Дженны, дядя Киван с испуганным Ланселем, смущающимся перед красотой кузины, Джейме, влюблённо провожающий глазами сестру к алтарю, грозный Нед Старк со своей рыжеволосой жёнушкой. Даже они, эти суровые северяне, вызывают у невесты больше тёплых чувств, чем широкоплечий король. Роберт заслоняет собой молоденького веснушчатого септона, смотрит холодно, свирепо, почти жестоко из-под своих широких бровей. Разве так будущий муж смотрит на жену? Разве так смотрят на ту, что будет хранить под сердцем детей? Нет. Серсея не сгибается под этим взглядом, но и вольностей себе не позволяет. Слова отца звучат в её голове громче всякого девичьего лепета.

«Когда-нибудь ты выйдешь на охоту, дочь моя».

Серсея поднимается по ступенькам, начиная внимать словам септона, берёт своего благоверного за крупные кисти и слабо улыбается ему. Руки немного болят, после утреннего… разговора с Джейме, но она держится хорошо, как должна держаться невеста. Нет. Как должна держаться королева.

«Я — королева», — думает львица Ланнистер, сливаясь с Баратеоном в страстном поцелуе.

Монета подброшена. Монета встала ребром.