С большим домом Анна подружилась сразу. Едва только муж распахнул широкие двери, а она молодой хозяйкой вошла в просторный холл, как поняла, что им здесь будет уютно. Дом встретил тихим скрипом половиц, подмигнул заглянувшим в окно зимним солнечным зайчиком, приветственно завыл февральским ветром в печной трубе.

Анна не ошиблась. Она любила дом, отказывалась от любой прислуги, не желая, чтобы за ним ухаживал кто-то другой, а дом отвечал ей тем же. Она шила занавески на окна, а он аккуратно прикрывал ставни по утрам, чтобы солнечный свет не разбудил ее слишком рано. Она чистила камин, а он гасил огонь в печи, если она забывала открыть задвижку. Анна не боялась оставаться одна, когда мужу приходилось ночевать в городе. Знала, что дом защитит, не даст в обиду.

На самом деле она была уверена, что приглядывает за ней домовой. Пару раз даже видела его краем глаза, когда проходила ночью из одной комнаты в другую. Сережа смеялся над ее рассказами, говорил, что в нынешнее прогрессивное время уже глупо верить в эти бабкины сказки, но Анна так не считала. Бабушка ее верила, мама, и ее так научили. Тихонько оставляла домовому угощение: блюдце молока да краюху свежего хлеба. Сережа не знал, ложился раньше нее, вставал позже. А ей так было спокойнее. Вот она и говорила «дом» вместо «домовой». К этому Сережа относился с пониманием, думал, что жене просто одиноко в глуши без подруг и родственников, поэтому и нашла для себя такой вариант «дружбы».

Домовой попался спокойный, хоть и, как вся его братия, любил иногда пошалить: то заколку спрячет, то украшения. Правда, когда Анна вежливо просила вернуть, всегда отдавал. А если не отдавал, значит, так было нужно, правильно. Значит, оберегал ее от чего-то. Как-то, собираясь на прием к одному из друзей мужа, Анна хотела надеть колье и сережки, подаренные им, да последние будто сквозь землю провалились. Анна и просила домового отдать, и угощения в угол ставила. Не отдал. Пришлось надеть другие серьги и изменить прическу, чтобы не бросалось в глаза, что украшения из разных комплектов. Муж уж очень хотел видеть это колье на ней. А на приеме пьяный хозяин споткнулся, упал на нее и порвал его. Жемчужинки покатились по полу, и собрать удалось не все. Так Анна поняла, что домовой предупреждал ее. И впредь слушалась.

Сережа часто оставался в городе, поскольку иногда важные встречи заканчивались за полночь, а Анне больше нравилось на природе. Особенно летом, когда так ярко пахнет свежей травой, жужжат пчелы, перелетая с цветка на цветок, солнце ласково гладит по плечам, весело плещется вода в пруду на заднем дворе. В город она приезжала редко, только по нужде. А уж когда забеременела долгожданным ребенком, и вовсе перестала там показываться.

Беременность проходила тяжело. Анну тошнило по утрам, днем хотелось все время лежать, зато по ночам она не могла уснуть. Что-то постоянно давило на грудь, не давало дышать. Доктор приезжал к ней два раза в неделю, Сережа старался как можно чаще бывать дома. Настаивал даже, чтобы она взяла компаньонку на время, но Анна пока не соглашалась. Ей одной нужно не так много, справится сама. А дом всегда поможет, если она что-то забудет. Пока не стало совсем худо, справится. Может быть, потом, когда родится малыш, но не сейчас.

Июнь выдался жарким. Солнце уже не гладило ласковой материнской рукой, а жгло ядом мачехи, на улицу можно было выйти либо рано утром, либо вечером, когда оно большим красным диском закатывалось за лес, разливая по деревне темные краски. Анна почти все время сидела дома, окна при этом оставались распахнутыми настежь даже ночью, иначе она не могла спать, ей не хватало воздуха. Впрочем, засыпала она теперь на рассвете. Анна и раньше любила шить, Сережа привез в подарок швейную машинку из самой Германии, а теперь, когда до появления малыша оставалось всего несколько месяцев, почти не вставала из-за нее. Сережа заказал у лучшего мастера колыбельку, и Анна шила постельное белье, одежду маленькому, готовила детскую. У их долгожданного сына должно быть все самое лучшее.

Эта ночь была особенно душной. Нагретая за день крыша дышала жаром, не спасали даже еловые ветки, которыми мужики из деревни по просьбе Сережи укрыли ее. Анна сидела у распахнутого окна спальни на втором этаже, внимательно глядя на выбегающие из-под рук ленты и кружева, и совсем не замечала время. Только когда внизу хлопнула створка окна, подняла голову, прислушалась. В соседней комнате тихо тикали часы, больше ничего не нарушало тишину спящего дома.

Должно быть, ветер, решила Анна, хотя ветки старой яблони, настырно лезущие в окно, даже не колыхнулись. Она снова принялась за работу, но уйти в нее полностью так и не получилось. Мысли то и дело возвращались к хлопнувшему окну. Это точно не ветер. Дом сам закрыл створки? Но зачем? Дом закрывал окна, если на улице было холодно, заботился, чтобы она не замерзла, не простудилась. Но со двора удушливыми волнами катилось тепло, в такой заботе не было нужды.

Анна отложила в сторону шитье, тяжело поднялась и подошла к двери спальни, прислушалась. По-прежнему ничего не нарушало сонной тишины. Она собиралась вернуться к машинке, как вдруг снова захлопнулось окно, на этот раз другое, на кухне. Захлопнулось с силой и даже на защелку закрылось. Анна решительно вышла в коридор. Ей показалось, что внизу кто-то есть. Спрятаться бы, да что толку? Она одна, Сережа в городе, никто не поможет. Надо быть смелее.

Осторожно прошла в соседнюю комнату, которая была Сережиным кабинетом, сняла со стены ружье. Стрелять она не умела, да и едва ли решится выстрелить в человека, если в дом забрался воришка, а вот припугнуть сможет.

Вдоль лестницы тускло горели лампы, и Анна, сжав ружье обеими руками, медленно спустилась вниз. Замерла на последней ступеньке, прислушалась. Тишина заполняла холл, но она все же вскинула ружье и громко спросила:

– Кто здесь? Немедленно убирайтесь! Я буду стрелять! У меня ружье.

Мир замер в ожидании ответа, но его не последовало.

Анна ступила вниз, также медленно, как и прежде, приблизилась к кухне, заглянула в нее. Узкий серп месяца светил в закрывшееся окно, освещая большое помещение. И там совершенно точно никого не было. Она развернулась, чтобы идти обратно, и в тот момент, когда взгляд ее в последний раз скользнул по окну, ей привиделось движение. Анна снова повернулась, надеясь, что действительно привиделось, но прямо за окном, почти прижавшись лицом к стеклу, стояла женщина. Очень странная, не похожая ни на одну жительницу деревни, Анна всех знала. У нее были длинные черные волосы, немытыми паклями свисающие вдоль землисто-серого лица, черные глаза-бусинки и тонкие губы, приоткрывающие в зверином оскале желтоватые зубы.

Анна от страха отступила назад и направила ружье на окно, но на женщину это не произвело никакого впечатления. Она растянула губы в плотоядной ухмылке еще шире, на мгновение припала к стеклу, а потом резко двинулась в сторону, исчезнув из вида. Анна не сразу сообразила, что она побежала к распахнутым окнам гостиной, а когда поняла, бросилась туда же. Одно из окон, ближайшее на пути следования, было уже закрыто домом, зато второе звало внутрь. Была бы Анна чуть легче, двигалась бы чуть быстрее, точно бы успела, но в ее положении она бежала слишком медленно, незнакомка успела первой. Отодвинула в сторону длинные портьеры, стремительно ворвалась в гостиную и остановилась, хищно скалясь. Анна поняла, что ей не нужны ни деньги, ни драгоценности. Она пришла за ней.

Анна прицелилась в голову незваной гостьи.

– Стой! – крикнула она, но женщина улыбнулась еще шире, будто знала, что Анна не умеет стрелять.

Секунда – и незнакомка бросилась к ней. Анна вскрикнула и побежала, уронив ружье по дороге. Выбежать бы на улицу, позвать на помощь, вдруг кто-то услышит, да дверь заперта на тяжелый засов. Пока его откроешь, догонит и более медленный преследователь, поэтому Анна поспешила к лестнице. Закроется в спальне, придвинет к двери тяжелый шифоньер, только бы сил хватило!

Ах, если бы не ее положение, она бы снова успела! Но уже на пятой ступеньке оступилась, упала на одно колено, потеряла драгоценное время, и женщина догнала ее. Ухватила за лодыжку, дернула вниз. Анна попыталась задержаться за перила, но незнакомка оказалась сильнее. Пальцы лишь скользнули по гладкой поверхности и разжались. Она успела только перевернуться, чтобы съезжать вниз по ступенькам на спине. Незнакомка тянула ее за ногу, продолжая скалиться и плотоядно облизываться. Анна отбивалась, как могла, звала на помощь, но их дом стоял на отшибе, окруженный огромным двором и садом, толстые стены не пропускали звуки, среди ночи никто не мог услышать ее и прийти на помощь.

Женщина стянула ее вниз и встала над ней на четвереньки. Анну обдало могильным холодом и отвратительной вонью из широко раскрытого рта незнакомки. Несколько капель слюны упали на лицо, но она не могла отвернуться. Что-то жуткое, страшное заставляло смотреть в черные, без белков и радужной оболочки глаза. Мертвые глаза. Такие глаза не могут принадлежать живому человеку. Такой запах не может исходить от живого человека. Даже от самого последнего бездомного, который не мылся уже несколько лет.

Глаза словно гипнотизировали, не давали больше отбиваться, кричать, пытаться спастись. Анна смотрела в них, а по телу волной проходила болезненная судорога. Одна, вторая, третья. Каждая сильнее предыдущей. Она наконец не выдержала, закричала. А незнакомке только это и надо было. Она мгновенно припала к раскрытому рту своей жертвы, и Анна задохнулась от резкой боли. Будто внутренности из нее вытягивают. Длилось это не дольше секунды, а дальше наступило блаженное беспамятство.

Два дня до Мертвой недели

Мирра

Одиночество никогда не доставляло Мирре неудобств. Ее не напрягала гробовая тишина в квартире, не пугало отсутствие рядом кого-то близкого, не давили на психику стены. Она не заводила постоянных романов, близких подруг, даже домашних животных. И больше всего любила моменты, когда, набрав достаточное количество материала для статьи, могла запереться дома и не выходить из него, пока текст не будет готов. Даже продукты заказывала на дом, оплачивала онлайн и просила курьера оставить пакет под дверью. В таких случаях статья писалась быстро и получалась на загляденье стройной и красивой. Главред знал эту ее особенность, поэтому единственной разрешал работать дома, хоть она и числилась в штате журнала. Если бы не редкие необходимости бывать на летучках, жизнь вообще казалась бы прекрасной.

Несмотря на молодой возраст, Мирра вела собственную колонку, писала о выставках, концертах, спектаклях, освещала культурную жизнь города. Больше всего она любила живопись и скульптуры: величественные, одинокие, не нуждающиеся в чьем-либо обществе, как и она сама. Концерты посещала с меньшим удовольствием, поскольку там всегда много народа, хотя незнакомые люди на таких мероприятиях напрягали ее не так сильно, как коллеги и соседи. В той толпе легко быть одиноким, ни с кем не заводить разговор, не здороваться и не интересоваться делами. На концерте можно стать невидимым в толпе. Никому нет дела до того, с кем она пришла, что здесь делает и куда пойдет после. Вот бы так можно было жить всегда!

К сожалению, нельзя.

Вот и этим утром она со вздохом упаковала ноутбук, оделась и вышла из дома. Главред ждал от нее большую статью к юбилейному выпуску журнала, а такие статьи он предпочитал читать, когда исполнитель находился за дверью. В другом случае Мирра прислала бы ее по е-мейлу, и так же получила бы рецензию с указаниями ошибок и исправлений. Но нет, пришлось ехать в редакцию.

Машины у Мирры не было, ведь для того, чтобы получить права, пришлось бы откатать большое количество часов наедине с инструктором. Такси она не пользовалась по той же причине: таксисты всегда норовят поговорить, влезть в личную жизнь пассажира или рассказать свою. В тех редких случаях, когда ей надо было непременно попасть туда, куда нельзя дойти пешком, она пользовалась общественным транспортом.

Метро чем-то походило на концерт. Людей много, но никто на тебя не обращает внимания, не пытается познакомиться и что-то спросить. А если еще отгородиться от мира наушниками с громкой музыкой, то не пристают даже те, кому нужно узнать дорогу или время.

Но порой паранойя брала верх над здравым смыслом, и тогда ей казалось, что даже в толпе за ней наблюдают. Она чувствовала чужой взгляд, слышала дыхание у уха, ощущала прикосновение чьей-то руки к одежде. Сегодняшняя поездка была как раз из таких. Мирра несколько раз незаметно выключала в кармане музыку, прислушиваясь к происходящему, мельком оглядывалась, запоминая окружающих, переходила с места на место. Приметила даже высокого седого мужчину, который шел за ней к метро, а потом ехал в одном вагоне. Он был одет не по погоде: на улице стояла редкая для июня жара, а на нем длинный черный плащ и широкополая шляпа – а потому привлекал внимание. Возможно, потому и запомнился ей, а картинку с преследованием нарисовало богатое от природы воображение.

Рабочий день в редакции был в самом разгаре. Коллеги носились по офису с чашками кофе наперевес, рассеянно кивали ей при встрече, некоторые отрывали телефон от уха и даже здоровались вслух. Вовсе не из вежливости, Мирра не обманывалась. Вслух здоровались те, кто ее недолюбливал. Кто знал, что она терпеть не может вербальный контакт, и не упускал возможности побесить ее.

О Мирре в редакции ходили разные слухи. Ее считали «блатной» и искали этот блат в самых невероятных областях, а не найдя, придумывали. Многие думали, что она родственница главреда, родственные связи с которым они тщательно скрывают. Некоторые даже называли ее его внебрачной дочерью. Мирра никогда не выставляла напоказ, но специально и не скрывала, что воспитывалась в приемной семье, а о родных родителях, как и вообще обо всех родственниках, ничего не знает. Завистники, тщательно копавшиеся в ее биографии, не могли этого не знать, но все равно придумывали небылицы. Главред советовал не обращать на сплетни внимания, и Мирра старалась следовать его совету.

Главредом в журнале третий десяток лет служил один и тот же человек. Михаилу Аркадьевичу уже исполнилось шестьдесят, но выглядел он лет на десять старше. Полный с юности, к своему возрасту он стал совсем тучным. Он со смехом винил во всем жену-повара и нервную работу, от которой постоянно хочется есть, но на самом деле любил прихватить на обед блюда из ресторана быстрого питания, находившегося через дорогу от редакции. А еще мало двигался и постоянно что-то жевал: в лучшем случае это были орешки, в худшем – чипсы.

Мирра пришла в журнал всего полтора года назад, и он как-то сразу взял ее под крыло. Ни сама Мирра, ни ее коллеги так и не поняли, чем она заслужила к себе такое отношение. Ей было комфортно на этой работе – вот что главное.

К удивлению, Михаил Аркадьевич читать статью не стал. Будто даже не заметил флешку, которую Мирра положила перед ним вместе с распечаткой статьи. Михаил Аркадьевич всегда просил подчиненных приносить статьи на двух видах носителей. С бумаги ему было проще читать и делать пометки, зато в компьютерном файле он писал подробные комментарии и указывал, что и почему следует исправить.

– Садись, Мирочка, – велел он.

Мирра на несколько секунд удивленно замерла, а затем аккуратно присела на краешек стула. Предложение сесть вместо обычного взмаха рукой, означающего «далеко не уходи, позову, когда закончу», и тон главреда заставили напрячься. Она даже быстро прикинула в уме, не натворила ли чего за последнюю неделю, но в голову ничего не приходило. За неделю она написала три обычные статьи: осветила пару выставок и балет литовской труппы – и одну огромную, посвященную совместной выставке пяти художников, но те, насколько ей было известно, звонили в редакцию и статью хвалили.

– У меня для тебя партийное задание, – начал главред с улыбкой, которая показалась Мирре настолько фальшиво-искусственной, что Михаил Аркадьевич мог бы и не напрягаться, все равно обмануть не получилось. – Поедешь в командировку.

Командировка оказалась в какое-то жуткое захолустье, о котором Мирра никогда не слышала, о чем вслух, конечно, не призналась. Она была самой младшей в редакции, иногда удостаивалась снисходительных взглядов от коллег. Мирра с детства обожала читать, искренне считала себя достаточно образованной и начитанной, но прочти ты хоть всю классическую литературу и изучи ушедшую эпоху, а все равно порой старшие коллеги говорят что-то такое, о чем тебе неизвестно, что можно знать, только если тебе минимум тридцать, а лучше сорок, и ты жил в то время, о котором говорят. Мирре же было всего двадцать четыре. Вот и сейчас она не стала признаваться главреду, что впервые слышит произнесенное им название захолустья. Интересно, туда поезда хоть ездят? На самолеты нечего даже надеяться.

– О чем писать? – деловито осведомилась Мирра.

– Репортаж о свадьбе.

– О свадьбе?

О свадьбах она не писала. Шоу-бизнес и его сплетни – не ее стезя. Для этого в редакции есть Шурочка. Дама с большими связями и еще бо́льшим желанием эти связи постоянно увеличивать. Шурочка, казалось, была вхожа во все столичные тусовки, ее звали на дни рождения звезды, а интервью готовы были дать хоть в шесть утра после массовой попойки.

Да и вряд ли это свадьба кого-то известного. Может, некой губернаторской дочки, но зачем о ней писать в столичном журнале, который не специализируется на подобном? Такие статьи – всего лишь один разворот.

– Сам ничего не понимаю, – развел руками главред. – Но просили, чтобы поехала именно ты, на тебя прислали билеты.

– А чья свадьба?

– Тоже не знаю.

Все это казалось Мирре странным. Зачем просить прислать корреспондента, который не специализируется на данном направлении? Какая статья у него получится? Или же ее выбрали как самую молодую? Возраст после имени автора статьи в журнале, конечно, не прописывается, но узнать не сложно. И почему именно их журнал? Он не такой уж большой, совсем не федерального значения. В общем, вопросов возникало множество, но ни на один из них главред ответов не знал. Мирре оставалось только смириться и ехать домой, собирать вещи.

– Командировочные Галочка переведет на карту к вечеру, – пообещал главред, когда Мирра уже взялась за ручку двери. – И будь осторожна.

Последняя фраза заставила ее отпустить ручку. Она решительно повернулась к Михаилу Аркадьевичу и вернулась к столу.

– Почему? – спросила прямо. – Вам что-то известно?

– Вот именно: мне ничего не известно, – вздохнул главред. – И это заставляет беспокоиться. Ты еще очень молода, Мирочка, но поверь моему опыту: не просто так позвали тебя. Письмо не подписано, про чью свадьбу писать – неизвестно. Но требуют именно тебя. Билеты оплатили, солидную сумму на командировку перевели. Ты меня извини, девочка, ты очень талантливый журналист. У тебя острый язык и, как говорится, бойкое перо. Если продолжишь развиваться, из тебя выйдет толк. Если начнешь писать на более злободневные темы, может, даже станешь известной. Но пока тебе всего двадцать четыре, у тебя почти нет опыта. И если зовут тебя, значит, нужна именно ты. Не как журналист, а как Мирослава Лесникова. И мне это не нравится.

– Тогда почему же вы меня отправляете, если переживаете?

Главред опустил глаза и принялся бестолково перекладывать лежащие на столе бумаги.

– Потому что кроме денег тебе, неизвестный перевел еще и солидную спонсорскую помощь журналу, – признался он. – А ты же знаешь наше положение: в век интернета печатным изданиям все сложнее держаться на плаву. Вопрос закрытия журнала или перехода его в онлайн – что лично для меня одно и то же – почти решенный. А эти деньги позволят нам еще какое-то время продержаться на плаву и что-то придумать.

Мирра кивнула, больше ничего не сказала. Все и так ясно, ничего не меняется. Ее любили и заботились ровно до того момента, пока свои интересы не начинали идти в разрез с ее. Это было знакомо. Так же поступали и ее приемные родители.

Мирру взяли из детского дома, когда ей исполнилось восемь. В приемной семье было двое родных детей, Мирра стала первой чужой. Поначалу она, как и любой детдомовский ребенок, наконец обретший семью, была на седьмом небе от счастья. Наконец-то у нее есть мама и папа, своя комната, игрушки, принадлежащие только ей, одежда, ложка, тарелка. Все это было только ее, не общее. И она ни на что не обращала внимания. Даже когда в семье появились еще трое приемышей, а потом все вместе они хоть и переехали из квартиры в дом, но комнату все равно пришлось делить с приемной сестрой. Комната стала общей, но на двоих и на двадцать – разные вещи. И только в школе Мирре объяснили разницу между ней и родными детьми. Ту самую, которую сейчас объяснил и главред.

Мирру взяли из детдома, но родной не сделали. Опека, а не удочерение, – так это называлось. Потому что в случае удочерения государство не оказывает помощи. За родных детей родители отвечают сами. А опекунским семьям выплачивают пособие, улучшают жилищные условия и дают много других плюшек. И никому не интересно, что ребенок так или иначе осознает себя чужим. Вроде бы и в семье, но при этом ему всячески демонстрируют, что он не родной. Благодаря опеке в восемнадцать лет Мирра получила квартиру, где теперь живет абсолютно одна, ни с кем ее не деля, но когда ей было восемь, она предпочла бы быть родной. Потому что никакая квартира не стоит осознания того, что ты не нужен. Что о тебе заботятся потому, что за это платят. В восемь лет Мирра не могла сформулировать этого, но как любой ребенок, которого дразнят, остро чувствовала.

Она коротко кивнула главреду, ничего не отвечая на его пылкую речь, и вышла за дверь. Какой толк спорить? Нужно ехать домой и собирать вещи. Поезд отправляется уже сегодня, на какой срок затянется командировка – не известно. Нужно как следует подготовиться.

В опенспейсе, как всегда, было шумно, и на нее внимания никто не обратил. Все уже занялись своими повседневными делами, перемежая их бесконечным чаепитием и сплетнями, Мирра была ими забыта. Всеми, кроме Шурочки.

Мирра почти добралась до выхода, когда кто-то схватил ее за локоть, останавливая. С трудом она не вздрогнула, обернулась, увидев перед собой острое лицо коллеги с заговорщицкой ухмылкой.

– Что от тебя хотел главный? – поинтересовалась Шурочка.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Мирра, снова направляясь к лифту, но Шурочка цепкими пальцами держалась за локоть, а потому посеменила следом.

– Точно? А то к нему какой-то мужик с утра приходил, я подумала, что это тебя касается.

– Какой мужик? – спросила Мирра раньше, чем успела себя остановить.

– Да черт его знает. Высокий, седой, лет под шестьдесят.

– В черном плаще и шляпе?

Шурочка даже ростом выше стала, когда поняла, что Мирра догадывается, о ком речь, а значит, и она не ошиблась, решив, что мужик к ней имел какое-то отношение.

– Шляпу не видела, а плащ был. Он, видимо, под дождь попал, тот был короткий, но сильный, минут десять всего лило. С плаща тоже прилично лило, весь пол заляпал, Петровна потом всем мозги прополоскала за это.

На Петровну Мирре было плевать. Петровна всем мозги полощет, кто смеет пройти по чисто вымытому полу не в стерильных носках. А вот мужчина заинтересовал. Но если показать Шурочке свою заинтересованность, та в жизни не отстанет.

– А с чего ты взяла, что речь обо мне шла? – пожала плечами Мирра, наконец высвобождаясь из цепкой хватки.

– Так после того, как мужик ушел, главный и велел Нюрке тебя вызвонить. Не просто так же?

Шурочка пытливо заглядывала ей в лицо, ждала ответа, но распахнувшиеся двери лифта позволили Мирре пробормотать что-то невнятное и скрыться от назойливых вопросов.

Захотелось быстрее уехать. Не из здания редакции, а вообще из города. Даже если главред соврал о том, что не знает, кто заказал статью, и заказчиком на самом деле выступал тот странный мужчина, ей все равно хотелось уехать.

Матвей

Первый раз бабушка позвонила ровно через девять дней после своей смерти. Время уже приближалось к полуночи, когда в большой коммунальной квартире зазвонил старенький телефон. Несмотря на поздний час, первой к аппарату, как всегда, подбежала Марья Ивановна. Однако поговорила она совсем немного, а потом аккуратно положила трубку на столик и засеменила босыми ногами по старому вытертому паркету к двери Матвея.

Он долго не мог понять, что от него хочет старая соседка. Бабушка умерла, другой у него нет, кто может ему звонить? Но сил спорить с Марьей Ивановной не было, поэтому он покорно поплелся к телефону.

Это оказалась она. На самом деле она! Бабушка, с которой он прожил восемнадцать лет с рождения и до того момента, как уехал учиться, да так и остался жить в городе. Он не так уж часто навещал ее, вечно находились какие-то дела. Вот и перед смертью они не виделись больше полугода. Бабушка еще не казалась ему старой, ей было всего шестьдесят шесть, на здоровье никогда не жаловалась, а потому он и подумать не мог, что они больше не увидятся. И за это корил себя.

Корил настолько сильно, что все девять дней после ее смерти ему постоянно чудилось ее присутствие. Он слышал то ее дыхание по ночам, то чуть шаркающие шаги в коридоре, но убеждал себя, что это всего лишь ветер и соседи. А знакомые черты звукам придают воображение и чувство вины. Но звонок Матвей объяснить не мог, ведь это точно не было сном или галлюцинацией, Марья Ивановна тому свидетель.

Он стоял, ошарашенный, словно прибитый пыльным мешком, прижимал трубку к уху и слушал бабушкин голос. Бабушка интересовалась, как у него дела, как поживает Катенька, не забывает ли он шапку, выходя на улицу, ведь сейчас такой мороз. Матвей машинально что-то отвечал, а самому казалось, что вот-вот грохнется в обморок, как девчонка. Ведь так не бывает! Мертвые не звонят живым!

С тех пор звонки случались часто, раз-два в неделю. Пришлось соврать Марье Ивановне, которая, конечно, знала, что бабушка у Матвея всего одна и та умерла, что это соседка бабушки. Дескать, они близко дружили, она тоже участвовала в воспитании Матвея, а потому он привык называть ее бабушкой. Пока его родная бабушка была жива, соседка все новости узнавала через нее, теперь же взяла на себя заботу о неродном внуке. Марью Ивановну такое объяснение удовлетворило, а вот Матвея нет.

Он не понимал, где искать ответы. Читал соответствующую литературу, но чаще всего ему попадался откровенный бред. Он не был медиумом, точно это знал. Да и звонила ему только бабушка, никакие посторонние призраки не тревожили. Попробовал один раз обратиться к якобы настоящему медиуму для консультации, но тот ответственно заявил, что такого быть не может, раз у Матвея нет дара. Предлагал установить контакт под собственным руководством. За деньги, разумеется. Матвей не согласился. Ему не было жалко денег, но медиум не вызывал доверия. Да и зачем связываться с бабушкой через кого-то, если вот же, она сама исправно звонит!

Несколько раз Матвей, проходя мимо церкви, даже останавливался перед входом, но так и не решился зайти. Думал, может быть, бабушкиной душе нужно упокоение, хоть ее и отпевали в церкви. Возможно, батюшка мог бы ответить вопросы и помочь лучше медиума, но он так и не зашел.

Бабушка была верующей. Соблюдала посты, никогда не работала по воскресеньям и праздникам. На старых фотографиях, которые она показывала, в ее доме даже были иконы, но после того, как они уехали из Елового, ничего такого в новый дом она не покупала. В церковь по большим праздникам ходила, но куличи не освящала и никакую обогащенную серебром воду домой тоже не носила. И Матвей был некрещенным.

– Это желание твоей мамы, – объясняла она.

Матвею такое объяснение казалось странным: когда это верующие бабушки, получившие полную власть над некрещенными внуками, слушались желаний их родителей? Но эти вопросы, как и все другие, он тоже не задавал. Бабушка в церковь никогда не звала, а он тоже не стремился. И даже во время отпевания не заходил. Это казалось ему лицемерным: никогда там не бывать, а зайти на отпевание. Так и простоял на улице под ледяным ветром и застилающей глаза метелью.

Вот и в тот раз не получилось, не смог пересилить себя. Сам не знал, чем ему так не угодила церковь, но даже в церковный двор не вошел. Возможно, потому что это было желание его мамы. И даже ради бабушки он не смог его нарушить.

Бабушка звонила и звонила, и Матвей привык к ее звонкам. Что-то рассказывал, но о многом умалчивал. Соседи всегда грели уши во время таких звонков, а забрать телефон в комнату не представлялось возможным. И вот вчера он наконец понял, зачем бабушка беспокоила его все это время: боялась, что внук забудет о «своем предназначении», не поедет в родовое гнездо, когда придет время. Бабушка недооценила силу своего влияния: время пришло, и он послушно поехал. Быть может, в другой ситуации и не поехал бы, но…

Матвей ехал не спасать кого-то. Он бежал от собственной жизни. А уж куда бежать в таком случае, не все ли равно?

Девчонкам о проблемах на работе не рассказал. Не пристало мужчине ныть. Тем более совершенно случайным попутчицам. Поэтому сказал, что просто исполняет последнюю волю бабушки да заодно отвлекается от ушедшей девушки. Почему-то про Катю ему сказать было легко, а про работу – нет. Жениться ни на ком, естественно, не собирается, но как минимум разобраться в ситуации следует. Хотя бы для успокоения бабушкиной души. Матвей не знал, поверили ли они в звонки или сочли его сумасшедшим, но другого объяснения дать все равно не мог. Как и умолчал о еще одной, очень важной причине поездки.

– Значит, тебя воспитывала бабушка, а мама умерла при родах? – переспросила Полина, когда он замолчал, как будто из всего рассказала уловила только это. Матвей опасался смотреть на нее. Девушка ему понравилась. Жаль будет, если он так сходу ее разочаровал, и она сочла его психом. Не то чтобы он рассчитывал на какие-то отношения, они были еще слишком мало знакомы, но даже болтать с ней было приятно. А то чем черт не шутит: легкий роман сейчас совсем не повредит. Может быть, увлекшись другой, он однажды сможет отказать Кате при очередном звонке?

– По крайней мере, так бабушка говорила, – подтвердил Матвей.

Он не смотрел на нее, поэтому не видел выражения лица, и не знал, что заставило Мирру поинтересоваться:

– Почему ты спросила?

Только тогда поднял голову, но Полина уже смотрела на Мирру, и он так ничего и не понял. Зато Мирра выглядела напряженной, хотя с самого начала делала вид, что в разговоры вступать не намерена. Забавная девчонка. Если Полина привлекала ангельской внешностью, грудным голосом, милой улыбкой и готовностью отвечать на ухаживания, то Мирра обращала на себя внимание противоположным: она явно была одиночкой, сторонилась людей, они были ей неприятны. Почему? Такой у нее характер или видела много зла? Матвей почти не встречал людей, которые были бы такими с рождения просто так. Всегда есть причина. Наверняка есть она и у Мирры.

И имя. Твердое, резкое. Не мягкая Мирослава, ни спокойная Мира. Мирра. Бьющее наотмашь, жесткое, бескомпромиссное. Словно скорлупа, за которой уютно прятаться.

– Потому что я тоже не знаю своих родителей, – сказала Полина. – Меня воспитывала тетя, мамина сестра. Она всегда была скупа на слова и эмоции, поэтому о родителях я знаю очень мало. Точнее, про отца вовсе ничего. Тетя говорила, что не знает, кем он был. Мама забеременела незамужней. И умерла, когда я была совсем крохой.

– Если ты сейчас скажешь, что тоже родилась в Еловом, я подумаю, что вы надо мной издеваетесь, – заявила Мирра, но по тону Матвей понимал, что ей не смешно. Ему тоже смешно не было.

– Нет, – Полина покачала головой. – Точнее, я не знаю. Мое свидетельство о рождении сгорело при пожаре, а в дубликате значится город, где я жила с тетей и ее семьей. Но я точно знаю, что родилась не там. Мы переехали туда, когда мне было два года.

Все трое замолчали, обдумывая услышанное.

– А ты? – наконец спросил Матвей у Мирры.

По ее лицу пробежала тень, он заметил это.

– Я вообще не знаю, кто мои родители. Я росла сначала в детском доме, а потом в приемной семье, – наконец сказала она.

– Супер! – выдохнула Полина, откидываясь на спинку купейного дивана.

Никто из них не знал, чем это всем угрожает, но понимали: их троих выбрали не просто так. Наверняка и Полина, и Мирра тоже значили что-то важное, но только Матвея готовили с детства. Если, конечно, бабушкины сказки безо всяких объяснений можно назвать подготовкой.

– Очевидно, мы все едем туда не просто так, – высказал общее мнение Матвей. – И я не удивлюсь, если все мы родились там.

– Или же едем туда именно мы, потому что у нас нет родственников, в случае чего никто не станет нас искать или поднимать панику, – мрачно добавила Мирра.

Такой вариант приходил ему в голову, но он не хотел пугать девчонок. Никто не назначал Матвея главным, но он чувствовал ответственность за попутчиц. Как минимум потому, что был мужчиной.

– Если кто-то из вас боится, может не ехать, – неуверенно предложил он. – Клятвы на крови мы не ставили, никому ничего не обещали. Можно выйти на ближайшей станции и вернуться домой.

Девчонки переглянулись.

– Я поеду, – не слишком уверенно сказала Полина. – Мне нельзя возвращаться. А куда ехать – все равно.

Матвей не стал спрашивать, почему ей нельзя возвращаться. Выяснит это как-нибудь потом. Раз Полина едет с ним, то на это еще будет время. Он посмотрел на Мирру, ожидая, что передумает она. Она промолчала, и Матвей понял, что никогда еще девушка не была так близка к тому, чтобы узнать что-то о себе, о своих истоках и, возможно, родителях. Наверное, каждый детдомовский ребенок этого хочет. Она поедет, даже если рано или поздно они выяснят, что это опасно. Впрочем, с чего вдруг он взял, что это опасно? Особенно для них. Журналистка и певица. Это его назначили женихом, даже не сказав, кто невеста, а девчонки просто отработают программу и вернутся домой.

Первая ночь Мертвой недели

Мирра

Снаружи дом выглядел очень маленьким и оказался таким же внутри. В нем были небольшие сени, где стоял только старый холодильник, а к стене были прибиты несколько длинных гвоздей, как оказалось, для верхней одежды. Сразу из сеней дверь вела в единственную комнату, которая выполняла функции и кухни, и гостиной, и спальни. Посередине стояла большая русская печь, на которой, очевидно, предполагалось готовить еду, поскольку плиты Мирра нигде не увидела, слева от печи – грубо сколоченный стол с двумя лавками вместо стульев, справа – большая кровать, тоже наверняка самодельная. Между печью и кроватью примостился узкий высокий шкафчик. Два маленьких окошка по обе стороны от печи выходили на лес, а потому едва ли давали днем достаточно света. Лунный свет заглядывал в них осторожно, расстилая на полу лишь тонкую дорожку, которая не доходила до противоположной стены.

Мирре никогда не приходилось бывать в деревенских домах, но в кино и на фотографиях они выглядели несколько иначе. Правда, этот, похоже, не совсем деревенский дом, скорее, лесной. Возможно, охотничий: на стене у кровати висело ружье. Тогда его размеры соответствуют назначению. Вполне может статься, что дальше в деревне у Степана есть еще один, уже более подходящий для жизни.

– Умывайтесь, – предложил Степан, сбросив с плеча тяжелый рюкзак, который захватил из машины. – Там, за печкой, есть умывальник. А я за дровами схожу. Нужно ужин приготовить.

Он вышел в сени, а секунду спустя хлопнула входная дверь. Путешественники остались одни, растерянно переглядываясь.

– Как-то не похоже это на деревню Еловое, – поежившись, заметила Полина.

Мирра была с ней согласна. Путешествие, начавшееся странно, теперь стало по-настоящему пугающим. Они ничего не знали о Степане, понятия не имели, должен ли он вообще был их встречать, не маньяк ли это, который отвез их в лес и готовится убить. От этих мыслей Мирре стало даже смешно. Не такая уж она важная птица, чтобы с ней обязательно должно было случиться что-то необычное.

– Возможно, до нее мы просто не доехали? – пожал плечами Матвей. – Придет Степан, спросим.

Умывальником оказалась пластиковая пятилитровая бутылка, прибитая к стене и заполненная водой. Под ней стояло старое металлическое ведро, в которую стекала использованная вода. Предполагалось чуть открутить крышку, быстро умыться и закрутить обратно. Горожане с этой задачей справились, хоть прилично облились и забрызгали пол вокруг. Впрочем, он не выглядел чистым, чтобы кого-то мучила совесть.

Более тщательный осмотр крохотного дома подтвердил догадку, что Степан не живет здесь постоянно: не было ни запасов продовольствия, ни лишних полотенец, ни второго комплекта постельного белья. Электричество выдавал генератор, установленный где-то рядом с домом: его мерное тарахтение было хорошо слышно в лесной тишине.

Степан вернулся минут десять спустя с большой охапкой дров, выгрузил их возле печи, потянулся и посмотрел на гостей.

– Переночуем здесь, а завтра дальше пойдем.

– Пойдем? – переспросил Матвей.

– Дальше дороги нет, машине не проехать, – кивнул Степан.

Он принялся забрасывать дрова в печь, чтобы развести огонь, а потому не увидел, как напряженно переглянулись гости.

– А далеко идти? – уточнила Полина.

– Часа четыре. – Степан оторвался от своего дела, посмотрел на девушек, задержал взгляд на обуви Полины. – А обувка другая есть у тебя? А то будем идти не четыре, а двадцать четыре часа, и ты не дойдешь.

Мирра тоже посмотрела на обувь попутчицы. Белокурая фея умудрилась напялить модные босоножки на танкетке. Мирра как-то мерила такие в магазине: и метра не прошла, до того они неудобные. Ходить в таких по лесу чистое самоубийство, никуда не дойдешь, Степан прав.

– Есть кроссовки в чемодане, – покраснев, сказала Полина.

Степан одобрительно кивнул, снова вернувшись к печи.

– Так что же, ты машину тут оставляешь? – снова спросил Матвей. – Не боишься, что угонят?

Степан коротко хохотнул.

– Некому тут. На сто километров одно Еловое, а свои не возьмут. Знают, что со мной лучше не связываться.

Степан наконец закончил с печью и отошел, оставив веселый огонек лизать сухие дрова. И хоть на улице стояло жаркое лето, но с огнем стало уютнее и теплее. Он отбрасывал на стену причудливые тени, и дом уже не казался таким угрюмым и неприветливым. Степан взял рюкзак, который принес из машины, поставил на лавку и принялся вытаскивать продукты: пачку дешевых макарон, банки с консервами, коробку с чаем, сахар, сушки, печенье.

Матвей подошел ближе, глядя на это, а потом заметил:

– Ты же сказал, что уже две недели ждал нас, а на сто километров вокруг никого нет, и в деревню пешком четыре часа идти.

Мирре это показался странным, поэтому она навострила уши, не понимая, что необычного углядел Матвей. А вот Степан, по-видимому, намек понял, потому что глянул на него исподлобья и продолжил доставать продукты.

– Ну да.

– Так почему у тебя рюкзак с едой в машине был, а не здесь?

Степан посмотрел сначала на Мирру, которая подошла ближе, потом на Матвея.

– Нельзя здесь еду оставлять, – наконец буркнул он.

– Почему? – не поняла Мирра.

– Звери могут в дом забраться? – предположила Полина. Как оказалось, она тоже прислушивалась к разговору.

Степан ответил еще более нехотя, чем раньше:

– Звери ладно. Хозяин поселится.

– Хозяин? – переспросил Матвей. – Это не твой дом?

– Мой. Дед его строил, теперь он мой.

Было видно, что Степан не хочет продолжать эту тему, но он и так сегодня слишком часто увиливал, чтобы гости позволили ему продолжать в том же духе. В конце концов, они имеют право получить ответы хоть на какие-то вопросы!

– Тогда что за хозяин? – настойчиво повторила Мирра.

– Хозяином у нас домового называют, – наконец произнес Степан, со звоном поставил на стол последнюю банку и закрыл рюкзак.

Мирра и Матвей переглянулись. Мирра видела, что Матвей удивлен не так сильно, как она. Конечно, если он искренне верит в телефонные звонки с того света, то что ему домовой?

– Домового? – переспросила Полина, и в ее голосе Мирра тоже не услышала настоящего удивления.

Неужели она одна здесь здравомыслящая? Остальные искренне верят в призраков, домовых… может, еще и русалок заодно?

– А почему ты не хочешь, чтобы он здесь поселился? – продолжила спрашивать Полина. – Говорят же, что домовые следят за домом.

– Но при этом они хотят, чтобы за домом следил кто-то еще, – уже с бо́льшим энтузиазмом ответил Степан. Наверное, его ободрило, что не все гости настроены скептически и не подняли его сразу на смех. – То есть за домом надо ухаживать, появляться часто, хозяину еды оставлять. А я здесь бываю редко. Далеко от деревни. Шалить начнет от скуки.

– А если не оставить еду, он не придет? – с нескрываемым скепсисом поинтересовалась Мирра.

– Не, – Степан качнул головой. – Баба Глаша защиту поставила, – он кивнул в сторону двери. – Только оставленной едой ее можно разрушить, вот я и не оставляю.

Больше расспрашивать не стали. Всем хотелось есть и спать, не до разговоров. Пока варилась картошка в старом чугунке в печи, Полина, оказавшаяся не только красавицей, но еще и домовитой хозяйкой, приготовила незамысловатый салат, умудрилась из консервов соорудить произведение искусства. Мирра только с опаской косилась на большие куски тушенки с нерастопленным жиром и мерзкого вида холодцом. Она мясо почти не ела, даже приемной матери не удавалось заставить, но сейчас понимала, что поесть нужно. Завтра предстоит день гораздо более тяжелый, чем сегодня, а потому следует подкопить силы. И никакие овощи их не придадут в нужном количестве.

Все уже сели за стол, когда заметно повеселевший после прекратившихся расспросов о неудобных вещах Степан хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– Я же совсем забыл!

О чем забыл, рассказать гостям не торопился. Вместо этого вышел из дома, закрыв за собой дверь.

– Куда он? – не поняла Полина.

Мирра, сидевшая за столом возле окна, выглянула на улицу. Степан открыл багажник машины и что-то не то искал, не то слишком аккуратно доставал. В тусклом свете фонаря над порогом было плохо видно. Вернулся несколько минут спустя, торжественно неся в руках бутылку с прозрачной жидкостью. Едва ли с водкой, скорее всего, с самогоном.

– Какой ужин без ста граммов, а? – весело подмигнул он.

Со стороны походило, что Степан уже отхлебнул из бутылки, потому и возился с ней так долго, но Мирре его веселье казалось тщательно разыгрываемым, а бутылка выглядела непочатой. Что-то было не так, но она не стала заострять на этом всеобщее внимание.

Степан вытащил из единственного шкафа, стоящего вплотную к печи, четыре рюмки, разлил по ним самогон и подвинул каждому.

– За знакомство! – возвестил он, высоко подняв рюмку.

Ни Матвей, ни Полина не выглядели обрадованными перспективой пить крепкий алкоголь неизвестного происхождения, но тоже подняли рюмки. Мирра последовала их примеру, чокнулась со всеми, но пить не стала. Она сидела очень удобно: с одной стороны ее прикрывала печь, с другой – Полина, наслаждавшаяся вниманием двух мужчин, а потому никто не увидел, как она быстро и ловко вылила содержимое рюмки под стол. Только бы не облить никого, ну а мокрый пол едва ли кто-то заметит. Мирра ничего не имела против алкоголя, дома порой коротала вечера с книжкой и бокалом вина, а иногда, оказавшись по нелепой случайности в компании, могла выпить что-то покрепче. Но сейчас ей очень не нравилось, как долго Степан возился с бутылкой в багажнике.

Самогон развязал языки, и ужин прошел за веселым трепом. Никто не касался деревни или предстоящей свадьбы, обходили стороной и домового, поэтому Степан полностью расслабился, отпускал скабрезные шутки и первым над ними хохотал. Мирра внимательно наблюдала за происходящим и прекрасно видела, что Матвей и Полина уже клюют носом, в то время как Степан опьянение и сонливость только разыгрывает. Мирра выжидала момент, чтобы поделиться наблюдениями с Матвеем и Полиной, но такой момент так и не представился. Степан никуда больше не выходил, а в маленькой комнатушке уединиться было негде.

Наконец засобирались ложиться спать.

– На улицу ночью не выходите, – напутствовал Степан, – я надеялся, что вы приедете раньше, но вы приехали к самому сроку, а потому там теперь опасно.

– Почему опасно? – откровенно зевая, спросила Полина. Было видно, что спросила скорее по инерции и тут же забыла свой вопрос, а потому Степан с чистой совестью не ответил.

– Я в сенях ведро поставил, если кому-то очень уж в туалет захочется. Вы ложитесь на кушетке, места обеим хватит, Матвей на печь заберется, а я на лавке устроюсь. Если что, будите.

По виду Полины и Матвея было понятно, что будить они не станут, поскольку едва ли проснутся раньше утра. Теперь Мирра точно уверилась, что Степан что-то подмешал в самогон. Она здорово устала от дороги и напряжения, а потому разыгрывать сонливость и опьянение, чтобы не вызвать подозрений, почти не пришлось.

– Чур я возле стенки! – хихикнула Полина, забираясь на твердую кушетку.

Спорить Мирра не стала. Ей было абсолютно все равно где спать. Если вообще удастся уснуть. Она никогда ни с кем не спала на одной кровати, а потому сомневалась, что сможет даже задремать.

Полина уснула, как только коснулась головой бугристой подушки. Матвей на печи тоже затих быстро. Мирра подложила ладони под щеку, но сквозь полуопущенные ресницы следила за хозяином дома.

Степан забросил остатки недоеденной еды в печь, сгреб со стола крошки, поднял даже те, что упали на пол, и тоже сжег в печи. Очевидно, он действительно верил в домового. Оставшиеся продукты собрал в рюкзак и отнес в машину. Приподнявшись на локте, Мирра осторожно подглядывала за ним через окно.

Спрятав рюкзак, Степан не сразу вернулся в дом. Какое-то время еще ходил вокруг машины и дома, словно ждал чего-то, курил. Время о времени останавливался, прислушивался, вглядывался в темноту между деревьями, но даже фонариком туда не светил. Мирра тоже вглядывалась, и в какой-то момент ей показалось, что темнота зашевелилась. Должно быть, сыграла злую шутку усталость, но она ясно увидела вспыхнувшие огоньки, будто два глаза. Вспыхнули и тут же погасли. Совпадение или нет, но Степан после этого быстро затушил сигарету о консервную банку и торопливо вошел в дом. Мирра слышала, как тщательно запирает он дверь. Когда Степан вернулся в комнату, она уже лежала на подушке и делала вид, что крепко спит.

Хозяин еще некоторое время ходил до дому, выглядывал в окно. Раза два подходил к ним, словно проверял, все ли спят. Мирра не открывала глаза, но слышала его осторожное дыхание, когда он склонялся над ней. Сама в те минуты дыхание задерживала, а сердце начинало биться гулко-гулко, она всерьез опасалась, что Степан услышит и поймет, что она не спит. И что тогда сделает? Заставит выпить самогон со снотворным залпом? Придушит подушкой? Выведет во двор и расстреляет из ружья, которое висит на стене?

Степан не был похож на маньяка, но мысли в голову лезли именно такие, Мирра ничего не могла с собой поделать. Наконец он лег на лавку, накрылся тяжелой фуфайкой и, похоже, уснул. В доме установилась полная тишина, нарушаемая лишь дыханием четверых людей.

А вот Мирре действительно не спалось. Полина, вопреки ее опасениям, лежала тихо и почти не мешала, но день был таким насыщенным, таким ярким и богатым на новые впечатления, что она не успевала задуматься, осознать, в какую глушь едет. Сейчас же, в ночной тишине и темноте почти физически чувствовала лес, обступающий дом со всех сторон. Вековые деревья подходили все ближе и ближе, сжимали кольцо, трогали дом размашистыми лапами, стучали в окно, и в стуке Мирра ясно слышала свое имя.

Мирра, Мирра.

Деревья звали ее, приглашали выйти, посмотреть на них, почувствовать себя маленькой, крошечной в огромном чужом мире. Испытать растерянность и страх, осознать свою ничтожность. Они отбирали у нее небо, воздух, наклонялись низко-низко, хватали за волосы. Мирра отмахивалась, бежала, падала, поднималась и снова бежала, но деревьев меньше не становилось. Не было просвета, не было подсказки, куда идти дальше. Сколько ни смотри вокруг – все те же деревья. Сколько ни поднимай голову – все то же недосягаемое небо. Сколько ни кричи – все то же невероятное одиночество.

И сердце от этого бьется так быстро, так гулко, отдает в виски, в уши. Хочется зажать их руками, зажмуриться, перестать видеть и слышать, а потом снова открыть и понять, что она не одна…

Мирра резко распахнула глаза и села, едва сдерживая громкие всхлипы. Пришлось зажать рот ладонями, чтобы никого не разбудить. Из глаз крупными каплями катились по щекам соленые слезы, тело сотрясала крупная дрожь.

Она все-таки задремала. Задремала, и деревья снова обступили ее, как тогда, много лет назад. Вот уже длительное время Мирре не снился этот кошмар. Она жила в большом городе, район специально выбрала такой, где стояли только высотные дома с минимумом зелени. Соседи жаловались на отсутствие парков и скверов, а она радовалась. Больше не было приемных родителей, которые считали своим долгом раз в год вывезти детей на дачу. Больше не было дачи. Не было деревьев. Как, черт побери, ее угораздило оказаться в этом лесу?!

Сделав несколько осторожных глубоких вдохов и медленных выдохов, Мирра отняла руки ото рта. Теперь можно не бояться разбудить остальных. Медленно огляделась. Со стороны печи доносилось легкое похрапывание, с лавки – сильнее. Удалое, молодецкое. Степан с самого начала казался ей похожим на богатыря, и храп у него был такой же. Легкое дыхание Полины было едва слышным. Никого из них Мирра не видела, в доме было совершенно темно. Наверное, убывающая луна спряталась за облаками и теперь не освещала даже узкую полоску пола у самого окна.

Не сдержалась, бросила взгляд на окно. Но и за ним было черным-черно, ни ветки, ни дерева, ни кусочка неба не видно. Темнота стерла все краски, погасила огни. Мирра прикрыла глаза, еще раз глубоко вдохнула, открыла и едва не закричала. Не закричала только потому, что голосовые связки парализовало. Из окна на нее смотрели два ярко-зеленых глаза.

Прошло томительно длинное мгновение, пока она поняла, что глаза не за окном, не на улице, а отражаются в стекле, и их обладатель стоит за ее спиной. Теперь кричать было уже опасно, но из груди все равно вырвался не то стон, не то всхлип. Она быстро обернулась.

Зеленые глаза светились в темноте как два маячка. Кто-то стоял у двери и смотрел на нее. Мирра тоже смотрела, отдаленно понимая, что если это животное, то смотреть ему в глаза опасно, но не могла отвести взгляд. Обладатель глаз был небольшого роста, не больше полуметра, а то и меньше. Волк? Но как он оказался в доме? Мирра слышала, как Степан запирал дверь на замок, как закрывал засов. На засов она обратила внимание еще вечером: отодвигать его нужно было аккуратно, двумя руками, иначе он упал бы на пол. И уж это все услышали бы. Окон, через которые можно забраться в дом, в сенях не было. Как он попал сюда?

Пока рука машинально искала под тяжелой подушкой мобильный телефон, Мирра лихорадочно думала, что делать. Не опасно ли светить на зверя? Не спровоцирует ли она его на прыжок? Пока Степан проснется, пока сообразит, что к чему, пока дотянется до ружья, Мирру уже в клочья порвут. А если ружье не заряжено, то и Полину тоже. Может, лучше как-то разбудить Степана? Но как? Любой шорох, звук могут спровоцировать волка не хуже света.

Пальцы сомкнулись вокруг теплого телефона, вытащили из-под подушки. Включать фонарик долго, поэтому Мирра просто зажгла экран и, не позволяя себе передумать, повернула его к двери. Колдовские глаза мгновенно погасли, уже не светились так ярко в темноте, но остались на месте. К облегчению, принадлежали они не волку, а огромному белому котяре. Даже если он дикий, все равно не такой опасный.

Мирра шумно выдохнула, даже плечи опустились. Только сейчас она поняла, как тяжело давил на грудь страх все это время. Если разобраться, то и коту неоткуда взяться в доме посреди ночи, но эти хитрые животные иногда, кажется, могут и сквозь стены просачиваться. Может, есть у него какая-нибудь тайная дыра, через которую он пробирается в дом. Например, печная труба. Или же он уже был здесь, схоронился в незаметном месте, чтобы Степан не выгнал, а как ночь наступила, вышел раздобыть пропитание.

В том, что кот голоден, Мирра не сомневалась. Он показался ей очень худым. Даже в тусклом свете мобильного телефона она видела, как торчат по бокам ребра, как облезла в некоторых местах шерсть.

– Сейчас, котенька, сейчас покормлю тебя, – пробормотала Мирра, слезая с кровати.

Она не питала особой любви к кошкам, но отказать в угощении голодному существу не могла. К сожалению, Степан сжег или вынес всю еду, в доме ни крошки. И тогда вспомнила, что в сумке лежит сэндвич. Уже немного черствый, но наверняка еще съедобный. Мирра купила коробочку с двумя сэндвичами, когда ехала на вокзал, один съела на ходу с чашкой кофе навынос, а второй сунула в сумку и забыла. Очень кстати.

Продолжая подсвечивать дорогу, Мирра встала с кушетки и, ступая осторожно, чтобы никого не разбудить и не напугать ночного гостя, двинулась к столу, где осталась ее сумка. Кот продолжал сидеть на месте. Не мурчал, не выражал нетерпения. Просто ждал и сверлил ее зелеными глазищами. После разговоров о домовых это немного пугало, поэтому Мирра торопилась быстрее найти угощение. Быть может, наевшись, кот уйдет тем же путем, которым пришел.

Она потянулась к сумке и чуть не закричала, когда кто-то резко схватил ее за запястье. Дернулась, пытаясь вырваться, но чужие пальцы держали крепко. Через несколько секунд она поняла, что это Степан. Мирра повернула телефон к нему и с удивлением поняла, что он не выглядит сонным, как если бы она разбудила его каким-то неосторожным движением. Очевидно, не спал уже давно. Лежал на лавке и ждал, пока она подойдет, а потом точным и уверенным движением схватил за руку.

– Стой, – почти не разжимая губ, велел он.

Она и стоит. Разве ж можно пошевелиться, когда тебя так держат? Чуть сильнее дернешься – размозжит кости. Стало неуютно. Команда прозвучала слишком серьезно. Как будто где-то рядом опасность, которую она пропустила.

– Я просто хочу покормить кота, – пояснила она. – Он явно голоден.

Степан продолжал сжимать ее запястье, словно опасался, что она убежит, сел на лавке и посмотрел в сторону двери.

– Это не кот, – все так же коротко и отрывисто заявил он.

Мирра тоже повернулась к двери. Ну как же не кот? Вот же, четыре лапы, усы, уши. Большой очень, конечно, но дикие коты, должно быть, всегда такие?

– В смысле?

– Это хозяин.

– Домовой?

Степан кивнул. А затем все таким же отрывистым кивком головы указал на ее сумку.

– Есть еда?

– Ну да. Сэндвич. Я хотела угостить кота.

– Я же говорил в доме еду не держать!

Говорил, глупо отрицать. Но тогда он не помнила о сэндвиче.

Степан наконец отпустил ее руку, но потянулся к сумке и беззастенчиво расстегнул замок. Вытащил пластиковую упаковку, ловким движением кинул ее в печь и поджег. Огонь сначала неуверенно лизнул прозрачную коробку, заставил сморщиться краешек, а затем вспыхнул весело, осветил ярче комнату и с удовольствием вгрызся в хлеб с ветчиной, предназначавшийся коту.

– Ты же сказал, баба Глаша поставила защиту, – не удержалась от подначки Мирра.

Покоробило такое бесцеремонное обращение с ее собственностью, но открыто возмущаться она опасалась. Степан не совсем здоров психически, это ясно, но весит под центнер, и росту в нем метра два, а она пусть и не маленькая, но рядом с ним просто дюймовочка. С такими не спорят. А ответить очень хотелось.

Интересно еще, кто такая баба Глаша? И какую защиту она поставила?

– Защита и стоит, но ты своей едой приманила его. Он смог войти. Покормила бы – и все, уже не выгонишь. Кыш! – последнюю фразу Степан сказал коту, махнув на него рукой.

И тут произошло то, что заставило Мирру пожалеть о не выпитой за ужином рюмке самогона. Тогда смогла бы пенять на опьянение и галлюцинации. Кот недовольно зашипел, а затем выгнул спину, вспыхнул зеленоватым светом и растворился в воздухе, оставив после себя только легкий струящийся дымок, переливающийся оранжевыми всполохами отражаемого из печи огня. Еще несколько секунд – развеялся и он. Пустое место осталось там, где только что сидел большой белый кот.

– Это… как? – только и смогла выдавить Мирра.

– Ты привыкнешь, – мягко, будто по-отечески сказал Степан.

Мирра не была уверена, что хочет привыкать к таким вещам. Ей было уютно в большом городе, где обыденными вещами считались метро, мобильные телефоны и интернет, а не домовые и коты, растворяющиеся в воздухе. Может быть, это и обыденно для деревни, но она выросла в городе.

– Ты поэтому накачал их чем-то? – Мирра кивнула в ту сторону комнаты, где мирно спали Матвей и Полина.

Она плохо видела лицо Степана, экран мобильного телефона давно погас, освещалось помещение теперь огнем в печи, который, доев сэндвич вместе с упаковкой, стал заметно меньше, но могла поклясться, что Степан смутился. Очевидно, не знал, что она в курсе его уловки.

– А ты наблюдательная, – похвалил он, и в голосе просквозило явное восхищение. – То-то проснулась. Поняла все и пить не стала?

– Зубы не заговаривай, – велела Мирра.

Степан вздохнул.

– Я ведь говорил, что ждал вас здесь две недели. Не знал, когда точно вас позовут, когда вы приедете, но надеялся, что это случится пораньше, и мы успеем добраться до деревни. К этой ночи вы будете все знать, а потому остерегаться. Но вы приехали в последний момент, учить вас чему-то у меня уже не было времени, рассказывать – тоже. Так сходу вы не поверили бы, а доказательств привести я тоже не успел бы. Поэтому пришлось вас усыпить, понимаешь?

– Ни слова, – честно призналась Мирра.

Степан похлопал ладонью по лавке рядом с собой, и Мирра послушно опустилась на нее.

– Сегодня такая ночь, – тихо и как-то торжественно начал Степан, – когда открывается дверь между Явью и Навью. Ты же знаешь, что такое Явь и Навь?

Мирра неуверенно кивнула. Славянскую мифологию она изучала, но не слишком усердно. Однако базовые знания имела.

– Явь – это наш реальный мир, Навь – мир мертвых.

– Если говорить грубо, то да, – подтвердил Степан. – Ходить между ними нельзя, дверь плотно закрыта, и открывается лишь в одну сторону: чтобы пропустить душу человека после смерти из Яви в Навь. Но в некоторых местах ровно на одну неделю в году эта дверь открывается в обратную сторону. И тогда мертвые проникают в мир живых. Первая ночь – самая опасная. Мертвые ждали весь год, они голодны, а потому страшны и опасны. Во все ночи Мертвой недели лучше сидеть дома и не высовываться без лишней необходимости, но в первую ночь делать это категорически запрещено. Попадешься нави на пути – и нет возврата, съест, сам попадешь в Навь.

Мирра отчасти понимала, почему Степан не стал рассказывать это всем. Услышь она подобное днем, когда вокруг светло ярко светит солнце, а тени трусливо прячутся по углам, ни за что бы не поверила. Она и не могла до конца поверить, но волоски на теле вставали дыбом. Ночью в подобные рассказы даже если и не веришь, то на всякий случай остерегаешься.

– А в дом они войти не могут? – поинтересовалась Мирра, придав голосу легкие оттенки насмешливости. Словно и не всерьез спрашивает, словно не верит, а скорее подтрунивает.

– Если дом защищен, то не могут, – подтвердил Степан. – Лучшая защита – еда на пороге и на подоконнике. Навь поест да уйдет дальше. Но в этом доме еду ставить нельзя, хозяин поселится. А потому баба Глаша своими методами его защитила. Навь вреда не причинит, но напугать может. Поэтому ложись лучше спать. Может, и не явится сюда никто, а может и заглянет. Лучше тебе спать в этот момент.

Легко сказать: спать. А как тут теперь уснешь? Мирра чувствовала, что сон сейчас – последнее ее желание. Сердце снова зачастило, в глаза словно вставили спички.

– А у тебя самогон остался? – против воли спросила она.

Степан посмотрел на нее и улыбнулся.

– Того, что со снотворным отваром, нет. А отвар в машине, к ней не пойду. Я, знаешь, медведя не боюсь, однажды со стаей волков встретился – не испугался, а нави до дрожи в руках опасаюсь, хоть и умею с ней сражаться. От нави не сбежать, взрослый ты или ребенок, сильный или ложку с трудом до рта доносишь. Навь нападет – и не отвертишься. Шансы даже у меня мизерные. Но могу тебе просто самогона налить. Если с непривычки – быстро вырубит.

Мирре самогон был с непривычки. Она и водку-то пила раза два в жизни, предпочитала вино. Поэтому согласилась просто на самогон, без снотворного отвара. Степан налил ей стопку.

– Хватит и одной, – авторитетно заключил он. – У меня самогон знатный, градусов шестьдесят, не меньше.

– А закусить есть чем? – с надеждой спросила Мирра, разглядывая мутную жидкость в стакане, на многочисленных гранях которого разбивались на тысячи осколков огненные отблески: огонь нашел еще что-то недогоревшее, а потому снова вспыхнул сильнее.

– Откуда? Я же сжег все.

Мирра еще немного подумала, но выбора не было. Выдохнула весь воздух из легких и, не давая себе передумать, залпом опрокинула стакан, быстро проглотила, чтобы не чувствовать мерзкого вкуса. Горло обожгло расплавленным оловом, желудок сжался, не желая принимать натуральный яд. Чтобы не завизжать и не дать самогону вернуться обратно, Мирра спрятала лицо в локте, вдохнула затхлый аромат, которым уже пропитался свитер. В каком-то фильме она видела, что так делают мужики, когда у них нет закуски. Должно быть, тоже пытаются удержать в себе мерзкое пойло.

Спустя несколько бесконечных секунд пальцы, сжимающие горло, наконец ослабли. Мирра вдохнула уже спокойнее, вытерла градом льющиеся по щекам слезы и увидела, что Степан внимательно смотрит на нее. Увидев, что она справилась с самогоном, он улыбнулся. Снова покровительственно, по-отечески.

– Ложись, – мягко велел он. – Теперь точно до утра не проснешься.

Мирра с трудом помнила, как дошла до кровати, как забралась на нее и уткнулась лицом в белоснежные волосы Полины, разметавшиеся по подушке. Кажется, тяжелым одеялом ее накрывал уже Степан. Она провалилась в тревожный сон, в котором снова бежала по лесу, но больше не была одна. Ее преследовали невидимые навьи, гнались за ней, хватали за руки и ноги, но проснуться, как обычно бывает во время кошмара, она не могла.

Аленка

К свадьбе готовилась вся деревня. Еще бы, замуж выходит не кто-нибудь, а Таня, старшая дочка старосты, да не за деревенского рубаху-парня, а за городского, образованного, красивого и с манерами. На самом деле жениха никто в деревне еще не видел, но говорили о нем исключительно положительно и даже с легким придыханием, будто и не о человеке, а почти небожителе. Впрочем, для населения глухой деревушки все городские казались небожителями.

Городские не вставали с первыми петухами, могли позволить себе спать до шести или даже до семи утра, смотря кому к какому времени на работу. Да и работа эта… Разве ж это работа? Сиди себе в конторе да бумажки перекладывай. А даже если на заводе железяки таскает человек всю смену, так ведь рабочий день все равно закончится. И пойдет этот рабочий домой, будет весь вечер лежать на диване и смотреть телевизор. А вечером в душ, вода-то что? Кран открутил – вода полилась. И холодная, и горячая, на любой вкус. Это не баню топить раз в неделю, а в остальные дни ледяной водой из колодца в лицо плескать.

Завидовали деревенские городским, в то же время презрительно плевали в их сторону, но переезжать в город никто не хотел. Хоть и хорошо там жить, легко, да только все равно страшно. Жилье нужно покупать, а оно не копейки стоит. В деревне-то как? Выписали лес, собрали мужиков, за сезон домишко и возвели. А есть что? Магазинное невкусное и дорогое. А то и вовсе прилавки пустые. В Москве, говорят, все есть, а у них в городке рядом хоть шаром покати. В деревне все-таки в картошка своя, и огурцы, и другие овощи. Молоко, творог, масло – все свое. В деревне с голоду не пропадешь, если руки есть. Вот потому и не переезжали в город.

Те, кто помоложе, в сторону города иногда поглядывали. Все чаще молодежь после школы уезжала туда учиться, но мало кто оставался, потому что на первых порах нужна финансовая поддержка от родителей, а те помогать не хотели. Помоги остаться в городе – потеряешь рабочие руки в деревне. Вот Аленке, например, денег не дали на учебу. Школу она закончила год назад, но даже в училище не пошла, не то что в институт. Хотя учителя считали ее умной, директор лично разговаривал с родителями. Но в их семье заправляла мачеха, она Аленку и не отпустила. Нет, справедливости ради, мачеха Аленку не обижала. Голодом не морила, в обносках ходить не заставляла, черной работой не нагружала. Но учиться не отпустила. Остальные дети еще маленькие, а у нее ноги больные, некому женской работой по дому заниматься, кроме Аленки.

Из девичей компании в город уехала только Таня, будущая невеста, несмотря на то, что обладала не в пример меньшими умственными способностями, перебивалась с тройки на четверку. Но Танины родители прогрессивные и обеспеченные. Отец сразу заявил: нечего дочери в деревне прозябать, пусть учится в городе, да там и остается. Аленка втайне подозревала, что и жениха Тане отец нашел. Чтобы уж наверняка дочь пристроить.

Маринка и Соня школу закончили только в этом году, но обе собирались в город, Вике еще год учиться. Света, как и Аленка, осталась дома, но по собственному желанию. Город нагонял на нее страх, она даже с родителями выезжала туда крайне редко, что уж говорить о том, чтобы уехать и жить самостоятельно. А потому Аленка единственная отчаянно завидовала Тане, хоть никогда и не показывала этого.

Вечером, управившись с делами по дому, искупав малышей и приготовив отцу на завтра обед, она умылась, переоделась и отпросилась у мачехи погулять с девчонками.

– Ты бы не шастала по ночам в такое время, – покачала головой та, но по тону Аленка поняла, что мачеха отпустит.

И непонятно, не то считает, что она уже взрослая и сама может решать, что стоит делать, а что нет, не то просто не переживает за нее. С мачехой постоянно так: вроде и не обижает, но и любви Аленка от нее никогда не чувствовала. Впрочем, в этот раз ей было только на руку. Очень уж хотелось побывать на девичнике Тани.

– Да какое время! – легкомысленно отмахнулась Аленка.

– Сама знаешь какое, – проворчала мачеха. – В Мертвую неделю лучше дома сидеть, целее будешь. Особенно в первую ночь.

– Так ведь до часу ночи можно. К тому же, мы по улице ходить не будем, дома у Тани посидим. Мне только туда и обратно добежать.

Мачеха снова покачала головой, посмотрела на Аленку странно, будто решала что-то, потом велела ждать и скрылась в своей комнате. Аленка слышала, как скрипнула дверца старого шифоньера. Этот шифоньер мачеха привезла с собой, когда вышла замуж за отца, и детям категорически запрещалось открывать его. Что в нем хранится, Аленка не знала, поэтому сейчас терпеливо ждала среди кухни.

Мачеха вернулась несколько минут спустя, неся в руке крохотный холщовый мешочек, накрепко завязанный тесьмой и привязанный к длинной веревочке.

– Надень, – велела мачеха, протягивая мешочек Аленке. – И под одеждой спрячь.

– Что это? – спросила Аленка, с интересом рассматривая замысловатые узоры, вышитые на мешочке блестящими нитками.

– Оберег. Его моя мать покойная сделала. Защищает от любой нечисти. Ты береги его, не показывай никому, ладно?

Аленка кивнула, торопливо пряча под одеждой мешочек и смахивая со щек слезы. Наверное, впервые в жизни она почувствовала, что мачеха ее любит. Мать умерла рано, Аленка ее плохо помнила, отец был скуп на эмоции, и никогда до этого момента Аленка не понимала, как сильно ей не хватает любви.

Слезы спрятала, а вот благодарность не смогла. Порывисто обняла мачеху, пообещав вернуться до часу, и выпорхнула из дома.

Девчонки уже собрались в большом доме Таниных родителей. Этот дом, как и все остальные в деревне, был одноэтажным и деревянным, но, в отличие от других, имел целых три изолированные спальни: родительскую и для каждой из дочерей – большую гостиную и кухню-столовую. Внутри тоже почти ничего не напоминало о деревенском быте. Если бы не печки в каждой комнате, и вовсе можно было бы подумать, что оказался в городе. Но, к сожалению, будь ты хоть трижды старостой, а топить все равно приходилось дровами. Зато на кухне стоял огромный холодильник и даже чудо-чудное – микроволновая печь. Откуда привез ее отец Тани, никто не знал, потому что не то что в деревне, а даже в ближайшем городе таких не было. А дальше никто из соседей никогда не выезжал.

Танины родители накануне уехали в город по делам, поэтому большой дом был в полном девичьем распоряжении. Ярко светились окна, уже во дворе была слышна задорная мелодия, льющаяся наверняка из новенького магнитофона, который Тане подарили на Новый год.

В доме было еще веселее. Огромная гостиная залита светом, музыка грохочет как на фестивале, а на столе возвышаются горы еды и выпивки. Из города Таня привезла не только жениха, но и новомодную привычку, которую называла «шведский стол». Почему именно «шведский», она объяснить не могла, но это было и не важно. Суть состояла в том, чтобы не выставлять на стол миски с салатом, мясом и картошкой, а делать небольшие бутерброды с разными начинками, которые почему-то обязательно прокалывались тонкими палочками, очевидно, чтобы эти крохотные кусочки не сваливались друг с друга. Салаты раскладывались в съедобные корзиночки, которые назывались смешным словом «тарталетка» (деревенские называли их «табуреткой); фрукты и овощи лежали на больших тарелках. И все это следовало есть стоя. Подходишь с тарелкой к общему столу, накладываешь, что хочешь, и ешь, где придется. Аленке вся эта мода казалась странной, да и разве можно наесться этими порциями? Котов обильнее кормят. Но на всех праздниках Таня теперь готовила именно так, и никто ничего не говорил ей, боясь показаться древним и отсталым от жизни. Аленка точно знала, что девчонки, возвращаясь домой с каждой вечеринки, набрасывались на ужин, но они молчали, и она молчала.

– О, Аленка наконец пожаловала! – громко возвестила будущая невеста, увидев вошедшую и тут же сунув ей в руки бокал, пока пустой. – Выпивка там! – Она махнула рукой в сторону большого стола. – Бери, что хочешь, и приходи к нам.

Аленка подошла к столу, растерянно глядя на бутылки, напитки в которых она никогда не пробовала. В деревне все было просто: чаще всего самогон, который гнали практически в каждом доме, изредка – самодельное вино. Но это считалось деликатесом, мужики от него презрительно кривились, а женщины пили маленькими глотками, наслаждаясь вкусом. Здесь же не было ни домашнего вина, ни, тем более, самогона. Аленка налила вина, на бутылке которого было написано «полусладкое», поскольку сухое она терпеть не могла, и присоединилась к девчонкам в гостиной.

Разговоры, конечно же, крутились вокруг будущей свадьбы и Таниного жениха, которого никто пока не видел. О свадьбе Таня рассказывала охотно: и сколько гостей приедет из города (с деревни-то все придут, здесь всегда что на свадьбы, что на похороны никого не звали, все шли сами), и какое у нее будет платье (его дошьют как раз ко дню свадьбы, ведь ткань заказывали из самой Италии, и она пришла с небольшим опозданием), и какие будут угощения. Даже музыку привезут из города, что показалось Аленке совсем уже барством. В деревне многие умели играть на гармони и гитаре, свадьбы всегда были веселыми. А когда молодежь заводила песни, так никакие профессиональные музыканты с ними сравниться не могли.

О чем Таня рассказывала неохотно, так это о женихе. Упомянула только, что он уже не студент, работает, хорошо зарабатывает, даже жилье свое есть, не придется со свекровью кухню делить, дальше мастерски переводила разговор на тему свадьбы. У Аленки сложилось впечатление, что жених Тане не очень-то и по нраву, но либо родителям отказать не смеет, либо тоже сделала ставку на городского ухажера, даже если вдруг он старый и страшный.

Девичник затянулся. Огни в деревне уже погасли, в каждом доме легли спать, и Аленка все чаще поглядывала на часы, вспоминая обещание вернуться до часу. Но уходить первой не хотела. С нее и так всегда смеялись, что не сидит долго, мол, так и ухажера никогда не найдет, парни не ложатся спать в девять вечера. Наконец и остальные девчонки начали откровенно зевать и поглядывать в сторону выхода, одна только Таня оставалась возбужденной предстоящим событием, а потому спать совершенно не хотела.

Расходиться предложила Вика. Девчонки поддержали и, не слушая слабые возражения Тани, собрались и гурьбой высыпали во двор. Хозяйка тоже вышла вместе со всеми, проводить гостей. Ночь была лунная и очень теплая. Со стороны озера дул слабый ветерок, принося с собой едва уловимый запах сырости, а по земле стелился туман, но больше ничего не нарушало спокойствия приятной летней ночи.

– А давайте сходим к озеру! – предложила никак не успокаивающаяся Таня.

– К озеру? В такое время? – удивленно переспросила Света.

– Да какое время? Еще даже полуночи нет! В городе в это время спать не ложатся, а вы тут как древние.

– Я про время не на часах, а на календаре. Мертвая неделя началась, в такое время лучше по ночам дома сидеть, а к озеру ходить тем более опасно.

Остальные девчонки активно закивали, но вошедшую в раж Таню не так-то просто было сбить с толку.

– Так ведь раньше часу ночи навьи не покажутся, мы успеем. Тут идти-то пятнадцать минут.

– Да зачем нам на это озеро? – все еще не понимали подруги.

– Вы что же, легенду не помните? – хитро улыбнулась Таня. – Кто ночью в Мертвую неделю споет вместе с русалками из озера, тому они подарят мужа хорошего и семейное счастье.

– Так ведь ты себе мужа нашла уже, – хихикнула Соня. – Заранее второй вариант ищешь, что ли?

– Никогда нельзя останавливаться на достигнутом! – заявила Таня. – Мужа я нашла, но не откажусь от гарантий, что он окажется хорошим. Ну что, идем?

Аленка видела, что девчонки уже начали сомневаться. Мужа и счастья хотела каждая, а алкоголь притупил страх перед озером, которое и в обычное время года вызывало нервный трепет, поскольку над ним всегда клубился туман, а уж в Мертвую неделю и вовсе казался местом нечистым.

– А давайте сходим, – наконец выдала Марина. – Танька права, навьи только после часу придут. А вдруг реально русалки одарят?

– Или утопят, – сказала Аленка.

Сказала негромко, но все услышали. Таня презрительно посмотрела на нее и бросила:

– А я на твоем месте рискнула бы. Если русалки тебя хорошим мужем не одарят, то сама ты его точно не найдешь. Красотой тебя природа обделила, приданого нет. Мозги есть, но учиться не отпустили, а в нашей глуши твой ум никому не нужен. Да и без нормального образования быстро зачахнет. И выйдешь замуж в лучшем случае за охотника или сына лесника, нарожаешь кучу детей и будешь, как твоя мачеха, всю жизнь в огороде копаться да белье в тазу стирать.

Таня ударила по больному. Сказала правду. Аленке даже возразить было нечего, а от этого еще обидней. Она ведь и сама думала об этом. Не видать ей женского счастья в деревне, а уехать нельзя. Повторит судьбу мачехи и остальных местных женщин. Только время сейчас уже не такое, молодежь знает другую жизнь, стремится к ней, а ее не пустили. Ей двадцать в будущем году исполнится, а с парнем никогда не встречалась, не целовалась даже ни разу. Никто на нее не смотрел, на свидания не звал. Один только сын лесника, но уж больно он был некрасив и неопрятен. Не о таком женихе мечтала Аленка, но такой, видимо, достанется.

– Ну так что, ты идешь? – поинтересовалась Таня, видя, что удар достиг цели.

Аленка кивнула.

– Иду!

К озеру пришлось идти через поле. Дорога заканчивалась сразу за последним домом, дальше тропинки не было. Местные озера побаивались, не отваживались к нему ходить даже смельчаки. Да и нечего было там делать. Вода хоть и казалась прозрачной, а не водилось в ней рыбы. Как-то, рассказывают, Семен Хромой со своим зятем целый день просидели в лодке, но так ничего и не выловили. Было это как раз накануне Мертвой недели, и в первую же ночь Семена навья поймала и съела, а зятя его неизвестная болезнь убила. Был человек – и зачах за несколько дней. После того случая тропинка и заросла. И охотник местный предпочитал охотиться в другой стороне. Купаться желающих тоже не находилось. Вода в озере холодная даже в самую сильную жару из-за многочисленных ключей, бьющих на дне. Аленкин папа утверждал, что ключи и губят отчаянных купальщиков, а вовсе не русалки.

Озеро издалека было заметно по клубившемуся над ним туману. Если в деревне он скромно стелился по дороге, не рискуя заглядывать во дворы, то над озером расплывался на всю гладь, забирался на берег, поднимался высоко, серебрился в лучах луны. Чем ближе они подходили, тем яснее видела Аленка в переливах тумана призрачные фигуры, очертаниями напоминающие людей, и тем сильнее билось ее сердце. Что если навь живет в тумане? В деревню они приходят поздно ночью, но вдруг у озера, как и в лесу, появляются раньше?

Остановить бы девчонок, повернуть назад. Только Таня уже ушла вперед, а остальные, хоть и жмутся друг к другу, тянутся за ней как на привязи. И Аленка тянется, а сердце заходится в дурном предчувствии. И ведь не особо верит, что русалки на самом деле могут подарить хорошего жениха. Аленка и в самих русалок-то не очень… В навь верит, навь все местные каждый год видят. Детям хоть и запрещают подходить к окну по ночам всю Мертвую неделю, но дети на то и дети, чтобы не слушаться. Аленка тоже не слушалась, еще совсем крохой аккуратно подбиралась к окну и, приоткрыв занавеску, с ужасом и благоговением следила за призрачными фигурами, бредущими по дороге в серебристых лучах. А вот русалок никогда не видела.

И вот озеро совсем близко. Туман уже не стелется преданно у ног, а взбирается выше, обнимает за талию, гладит плечи, легонько касается щек. Прикосновения у него прохладные, словно пальцы тех русалок, но разгоряченной коже приятна эта прохлада. Девчонки, перебрасывавшиеся словами в поле, теперь замолчали. Даже Таня, шедшая впереди, сбавила шаг. Если и испугалась, то не скажет, не повернет назад. Никто из девчонок не повернет, и Аленка тоже не станет.

Совсем рядом послышался всплеск, словно крупная рыба ударила хвостом по воде, и девчонки наконец остановились. Впереди сквозь туман уже виднелись серебристые отблески луны на водной глади, колыхались на волнах большие белые кувшинки, доносился их легкий травяной аромат. Дальше идти было страшно. Если до сего момента поход больше напоминал шутку, вызов друг дружке, то сейчас все внезапно поняли, что еще шаг – и шутка превратится в нечто гораздо большее. Назад будет уже не повернуть.

– Да ладно вам, – наконец хихикнула Соня, – неужели вы верите в русалок? Ладно бабки наши, даже родители, тоже недалеко ушли. Но мы-то современная молодежь. Ну какие русалки? Сказки!

– А если нет? Навь же есть.

– Так то навь!

Чем навь отличается от русалок, Соня едва ли смогла бы объяснить, но никто не стал спрашивать.

– Давайте уж хоть к озеру подойдем, раз пришли, – предложила Таня и первая шагнула ближе к воде.

Девчонки переглянулись. Каждая уже жалела, что вообще согласилась идти сюда, но Таня права: раз уж пришли, стоило подойти к воде, полюбоваться на мертвое озеро.

Вблизи вода казалась призрачно-голубой, почти прозрачной. Клубящийся над ней туман только усиливал эту прозрачность, и казалось – наклонись ближе, сможешь рассмотреть дно. Впечатление это было обманчиво, озеро очень глубокое. Таня подошла почти к самому краю, и, если бы водная гладь была не такой спокойной, даже крохотная волна уже намочила бы ей ноги.

– Не подходи близко, – попросила Марина, но Таня лишь отмахнулась.

– Я только сорву пару кувшинок, – заявила она.

Аленке это показалось плохой идеей, но прежде, чем она успела возразить, Таня наклонилась и дернула на себя белый цветок. Тот цеплялся за дно толстым корневищем, а потому, когда девушка оторвала его, потревоженная вода всколыхнулась, серебристое отражение луны на ней затрепетало, исчезло на какое-то мгновение, а затем появилось вновь. И вместе с отражением над озером разлился тоненький перелив колокольчика, а следом потянулась едва слышная песня. Слов различить было нельзя, тонкий женский голос словно бы тянул один только звук «а», но казалось, звучит целая песня. Голос становился то выше, то ниже, то накатывал плавно, как катятся одна за другой волны, то вдруг начинал прыгать, словно мячик. К одному голосу присоединился второй, потом третий, и вот уже целый хор тонких голосов вибрировал, звенел, качался на волнах, завораживая все живое вокруг.

Аленка ощутила почти непреодолимое желание присоединиться, запеть вместе с голосами. Очевидно, ощутила это не только она, потому что рядом затянула мелодию Соня, затем Марина и Света, тонко запела Вика, а потом и Таня. Аленка шагнула ближе к воде и тоже запела.

Странное это было чувство. Никто не знал песню, которую они поют, впервые слышали мелодию, но удивительным образом попадали в такт, словно давно репетировали. Голос, идущий изнутри, от самого сердца, гипнотизировал. Аленка никогда не думала, что может так петь и что может получать такое удовольствие от пения. Она пела на свадьбах и деревенских праздниках вместе с другими девчонками, но то были обычные песни, со словами и смыслом, и не всегда ей нравились. Сейчас же казалось, что все они – и живые, и мертвые – будто часть единого целого, будто не разные существа поют, а кто-то невидимый играет на тонких струнах скрипки или арфы. И смысла в этой переливчатой мелодии было гораздо больше, чем в иных словах.

Песня продолжала разливаться над озером, но вода больше не была спокойной. Колыхнулась посередине, расступилась, выпуская на поверхность три прекрасные женские фигурки. Они поплыли к девчонкам, показываясь из воды все больше и больше, и вышли на берег прекрасными русалками. Точнее, рыбьих хвостов, как в сказках, у них не было, но Аленка не сомневалась, что это русалки. Кто еще может показаться из воды в Мертвую неделю? Они были невысокого роста, тонкие, с прозрачной кожей, через которую просматривалось, как струится по венам озерная вода вместо крови. Подернутые белесоватой пеленой глаза прояснились, стали прозрачно-голубыми, как спокойная гладь озера, коралловые губы приоткрывались, рождая на свет прекрасную песню. Длинные волосы темно-зеленого цвета спадали по обнаженным плечам, прикрывали грудь и опускались ниже пояса.

Никто не видел движения ног, их умело скрывал туман, но русалки приблизились вплотную, обошли по кругу, рассматривая гостий, коснулись их руками, погладили тонкими холодными пальцами лица, а потом подплыли к Тане. Одна забрала у нее сорванную кувшинку, две другие взяли за руки и потянули к воде. Таня шагнула за ними, будто во сне, но никто не окликнул ее, не помешал войти вслед за русалками в воду. Гипнотическая песня погружала в транс, и не было никакой возможности отвлечься на что-то другое. Только когда голубая толща воды сомкнулась над головами, и четыре фигуры стремительно пошли ко дну, исчезли из поля зрения, с девчонок спал морок.

Они замолчали, ошарашенно глядя на то место, где только что в последний раз мелькнули рыжие Танины волосы. Каждая понимала, что нужно что-то предпринять, спасать подругу, но стояла на месте, не зная, как это сделать. Идти за ней в воду было опасно, звать на помощь кого-то из деревни – бесполезно. Никто не придет, а если и придут – не успеют.

Так и стояли молчаливыми изваяниями на берегу озера, ожидая чуда. И оно случилось! Луна на миг спряталась за неожиданно набежавшей тучкой, а потому никто не заметил, как показалась из воды Таня. Только когда серебристые лучи вновь скользнули на землю, освещая укутанный туманом берег, все увидели стоящую у кромки воды девушку. С волос и одежды капала на землю вода, а рыжие волосы украшал венок из белых кувшинок. Выражение Таниного лица казалось странным: словно тело уже вернулось, а сознание еще нет. Таня смотрела вокруг бессмысленным взглядом, на губах блуждала удовлетворенная улыбка, но до того пугающая, что хотелось встряхнуть ее, ударить по бледным мокрым щекам, только бы снова увидеть в зеленых глазах озорной огонек.

Первой пришла в себя Соня. Бросилась к Тане и, несмотря на то, что она была мокрая, крепко обняла.

– Таня! Мы уж думали, что ты… все.

Таня бессмысленно посмотрела на подругу, снова улыбнулась.

– Ну что ты, – голос хоть и принадлежал ей, но казался таким же отстраненным, как и взгляд. Словно бы не голос, а его бледная тень. – Как же я могла? Ведь у меня скоро свадьба.

Она мягко отодвинула Соню и, не глядя на застывших подруг, пошла вперед, к деревне. Девчонки переглянулись, ничего не понимая, а затем направились следом. Уже отойдя на приличное расстояние, Аленка, шедшая последней, не выдержала, обернулась. Там, в тумане, в прохладных прозрачных водах она явственно услышала негромкий всплеск, и – ей наверняка показалось, ведь у русалок не было никакого хвоста – увидела, как большая рыба стремительно ушла на дно.

Первый день Мертвой недели

Степан

Вопреки Степиным опасениям, ночь прошла спокойно. Права оказалась баба Глаша, когда настояла на том, чтобы он добавил городским сонного отвара в самогон. Можно было бы и в чай, все равно подействовало бы, но отвар в этом году получился до отвращения горьким, только в самогоне его и удалось скрыть. Степа, хоть и пил наравне со всеми, заранее принял бодрящую настойку, которая нейтрализовала действие снотворного. Он бы с удовольствием уснул, но спать было нельзя. Он не стал пугать Мирру, но голодные мертвяки в первую ночь очень коварны, пробивают любую защиту, если чувствуют близкую добычу, лучше быть начеку. А трое городских людей, ничего не понимающих в местных обычаях, зато обладающие такой силой – добыча, ради которой стоит рискнуть. Вот Степа и лежал всю ночь на лавке, прислушиваясь к шуршанию за окном, к скрежету острых когтей по крыше, к вою и стонам, сжимая в руках мешочек с заговоренной бабой Глашей солью.

Впервые навий Степа увидел, когда ему было семь. Об их существовании знал, как и все в Еловом, конечно, с самого рождения, но видеть не видел. Накануне Мертвой недели бабушка всегда накрепко заколачивала темной тканью окна и запрещала Степе ночью подходить к ним. Степа был послушным мальчиком, напуганным рассказами о навьях, поэтому как бы ни грызло его любопытство, ослушаться не смел. Но в ту ночь все было иначе.

Он проснулся от крика. В первый момент не понял, кто кричит: не то раненый зверь, не то птица, и лишь потом сообразил, что человек. Вопль был страшный, от него шевелились волосы, стыла кровь в жилах, хотелось уткнуться лицом в бабушку и зажать уши руками, только чтобы не слышать. Но бабушки рядом не оказалось. Степа сел на продавленном диване и огляделся. В комнате было темно, заколоченные окна не пропускали лунный свет с улицы, поэтому он не сразу разглядел бабушку с дедушкой, которые стояли у окна. Дедушка с одной стороны отвернул ткань, и оба смотрели на улицу.

Степа слез с дивана и, аккуратно ступая, подошел к ним.

– Деда, что там? – спросил шепотом.

– А ну кыш в постель! – велела бабушка, но дедушка заступился:

– Пусть посмотрит! Большой парень уже. Заодно будет знать, от чего оберегаем. Иди сюда.

Дед поднял Степу на руки и дал заглянуть в окно. На дороге, между их домом и соседским, стоял Никола – одинокий мужик из последнего дома по улице. Жена у Николы давным-давно умерла, детей не было, и он постепенно спился. Возможно, накануне перебрал немного и уснул не дома, потому и оказался ночью на улице. Все в Еловом, от мала до велика, знали, что в первую ночь Мертвой недели на улицу выходить нельзя ни за что. В каком доме застала тебя ночь – там и спи. Николу окружали три или четыре фигуры, то приближаясь к нему вплотную, то отплывая чуть дальше. Никола вопил, когда они приближались, отбивался, пытался бежать, но фигуры кидались на него, как прикормленная рыба на крючок, возвращали обратно, будто играли с ним.

– Деда, что это? – с ужасом в голосе спросил Степа.

– Мертвяки это! – вместо деда недовольным голосом ответила бабушка. – Навьи. Не успел Никола домой дойти, вот и напали на него. Видишь, как жизнь пьют? Повалят сейчас и съедят.

– А почему никто не поможет ему?

Вопрос казался естественным, ведь соседи всегда помогали друг другу, какая бы беда ни случилась. Прошлым летом взбесившаяся корова повалила наземь бабу Настасью, бодала рогами, так все побросали работу, корову оттащили, бабу Настасью отпоили. А сейчас – Степа видел – во многих домах горят свечи, все слышат вопли несчастного, но никто не выходит помочь. Вот и дедушка отвел глаза, а бабушка разозлилась:

– Потому что нельзя помочь тому, на кого напали мертвяки, понимаешь? Никола нежилец уже, а остальным зачем помирать?

Степа кивнул, но все равно не понял, почему от коровы можно отбить человека, а от навий нет. Очевидно, остальные жители деревни понимали, потому что никто не спешил несчастному на помощь. Каждый втайне радовался, что не оказался на его месте.

Навьи уже повалили Николу на землю и больше не отходили, склонились над ним, как хищники над поверженной жертвой. Степе было невыносимо жаль соседа, и он принялся шептать ему слова утешения, будто тот мог их услышать.

Николе, конечно, они не помогли, зато помог кое-кто другой. Первыми это заметили навьи. Они как по команде подняли головы и посмотрели в одну сторону. Степа тоже посмотрел туда, но его обзор был гораздо хуже, поэтому стремительно приближающуюся фигуру он заметил позже. Фигура была не мертвяком, а человеком. Но кто решился выйти из дома в такую ночь? И лишь когда она подошла совсем близко, Степа узнал в ней бабу Глашу.

– Сумасшедшая, – прошептала бабушка, и в ее голосе Степа внезапно услышал затаенное восхищение, хотя бабу Глашу обычно провожали другими словами. В глаза ее звали знахаркой и кланялись при встрече, а между собой называли колдуньей и плевали вслед. Но помощью ее никто не чурался.

Баба Глаша шла уверенно, чуть наклонившись вперед, словно в лицо ей дул сильный ветер, но никакого ветра не было, Степа точно знал. Когда ветер – тогда воет в трубе. Сейчас же вокруг стояла необычная, кладбищенская тишина. Навьи тоже времени не теряли. Оставили в покое Николу, выпрямились, повернулись к бабе Глаше. Наверное, даже улыбались новой жертве, которая сама шла в руки, если только навьи умеют улыбаться.

Баба Глаша остановилась в метре от них. Резко выбросила вперед руку, и навьи, уже было дернувшиеся в ее сторону, внезапно замерли. Послышался жуткий вопль, на этот раз точно не человеческий. Степа понял, что это кричали мертвяки. Что было дальше, он не знал, поскольку бабушка быстро оттащила его от окна и велела идти на диван, и только спустя месяц Степа увидел Николу в магазине. Тот выглядел потрепанным, бледным, но живым, всем рассказывал, что больше в рот ни капли не берет. Отбила, значит, баба Глаша его у навий.

Степа пришел к ней в конце лета. Баба Глаша как раз варила что-то в большой кастрюле, а по летней кухне разливался горький аромат полыни. Глянула на мальчишку искоса, ничего не сказала. Не спросила, зачем пришел, но и не прогнала. Это придало Степе уверенности.

– Я хочу, как вы! – заявил он.

Баба Глаша снова посмотрела на него. Смотрела теперь дольше, и Степе даже показалось, что она поняла, зачем он пришел, но все же спросила:

– Что – как я?

– Хочу с мертвяками уметь сражаться.

Бабка усмехнулась, повернулась к кастрюле.

– Мал ты с мертвяками сражаться, – только и сказала она.

– А вы старая, – не остался в долгу Степа. – Но одна не побоялись выйти. Все по домам сидели, даже Андрюха, хотя хвастается, что медведя может голыми руками завалить, а только вы не побоялись.

Баба Глаша опять улыбнулась, посмотрела на Степу с интересом.

– А все равно ты мал. Иди домой, Степа, а когда время настанет тебя учить, я сама к тебе приду.

Эти слова приободрили его. Пусть не начнет учить прямо сейчас, но, значит, все равно согласна. И он принялся ждать. Первую неделю – с нетерпением. Потом просто ждал, а потом и перестал уже. Подумал, что забыла старуха или передумала. Закончилось лето, Степа пошел в школу, потом наступила зима. Зимой у мальчишек самое интересное время. Работы уже нет, времени хоть отбавляй. И с горки кататься можно, и крепости строить, и карусель на озере сооружать. Озеро зимой замерзало, туман над ним не клубился, а потому было не страшно. Зато карусель выходила знатная: в центре озера взрослые мужики вбивали в лед огромный кол, насаживали на него большое колесо от старого трактора, привязывали длинную толстую палку, а к палке – санки. Один человек садился в санки, а другие раскручивали палку, налегая на нее всем своим весом. Санки летели с бешеной скоростью, приводя в дикий восторг и даря незабываемые эмоции. Навьи остались в прошлом, там, в ушедшем лете, в жарком июне, а карусель была здесь, в настоящем. Поэтому Степа и думать забыл о своем желании учиться.

Вспомнил следующим летом, когда снова наступила Мертвая неделя, но баба Глаша молчала, и он не стал навязываться. Так прошло три года. И только когда Степе исполнилось десять, ранней весной, когда по дороге только-только побежали первые ручьи, обгоняя друг друга, а на деревьях еще не проснулись почки, баба Глаша как-то подстерегла его по пути из школы.

– Что, Степан, не передумал ли ты учиться сражаться с мертвяками? – хитро спросила она.

Степа даже ростом выше стал.

– Не передумал, – по-взрослому ответил он. Ему ведь уже десять, не пацан зеленый. Не в его возрасте бурно выражать радость, хотя на самом деле хотелось высоко-высоко подкинуть портфель и закричать, что не передумал.

– Ну, коль не передумал, приходи ко мне, как уроки сделаешь.

С того вечера баба Глаша всерьез взялась за его обучение. Учила не только как с навью сражаться, но и вообще передавала свой опыт. Как травы собирать, отвары варить, соль заговаривать, защитные рисунки на дверь наносить. Много знала и многое ему рассказывала. Конечно, Степе до нее было далеко. У бабы Глаши природный дар, по женской линии в семье передается, а Степа всего-то учится, хоть и талантом не обделен.

А все же спустя пятнадцать лет уже многое умел. А потому, когда месяц назад баба Глаша позвала его и рассказала о предстоящей свадьбе, он оказался хорошо подготовлен к тому, чтобы встретить городских гостей и проводить их в деревню, даже если путешествие это началось аккурат в первую ночь Мертвой недели.

Едва только взошло солнце и мертвые тени расползлись по углам до следующей ночи, Степа разбудил всех. Нужно было быстро позавтракать и собираться в путь. Деревня близко, но баба Глаша предупреждала, что вместе с городскими дойти до нее будет непросто. А потому лучше оставить несколько часов про запас, чтобы ночь не застала в лесу.

Городские просыпались неохотно, выглядели помятыми и растерянными. Мирра, которой достался только самогон, пришла в себя быстрее, а Матвей и хрупкая Полина долго слонялись из угла в угол, не зная, с чего начать день. Степа быстро приготовил завтрак, заставил всех выпить по стакану крепкого чая, затем, как обычно, уничтожил все съестное в доме. Особенно тщательно запер автомобиль, не зная, когда вернется к нему снова. Баба Глаша сказала, что городские не вернутся, а значит, и ему нужды не будет.

Какое-то время пришлось потратить на то, чтобы переложить вещи из чемоданов в рюкзаки, благо последних Степа взял с запасом. С чемоданами по лесу идти никак не получится. И Матвей, и Степа взяли немного вещей девушек в свои рюкзаки, но тащить на плечах их чемоданы не стали бы ни за какие красивые глазки. Мирра упаковала вещи быстро. Она взяла с собой не так и много, но Степа заметил, что несмотря на жаркое лето, среди ее одежды сплошь джинсы и футболки, ни одного платья. Может, и не обратил бы на это внимания, если бы не видел, что последних в достатке у Полины. И они никак не помещались в рюкзак. Печали добавляло еще и то, что к каждому платью у нее была отдельная обувь, чего Степа никак не мог понять. Ну ладно, платьев у тебя десяток, но зачем столько же босоножек? Почему нельзя надеть вот те беленькие и к голубому платью, и к розовому? Полина только обиженно надула губки, когда он сказал об этом. Мирра хмыкнула, услышав вопрос, Матвей тоже усмехнулся. Очевидно, они оба знали ответ. Однако каким бы он ни был, а пришлось Полине почти всю обувь оставить в машине. Повздыхав над каждой парой, она выбрала две, зато платья запихнула все.

Солнце поднялось уже непростительно высоко, когда они наконец-то выдвинулись в лес. Сначала дорога показалась легкой. Было еще не жарко, хорошо различимая тропинка петляла между деревьев, рюкзаки не казались тяжелыми, а настроение стремилось вверх. И хоть Степа замечал различия между этим лесом и тем, каким он был две недели назад, но пока еще особенно не переживал. Может, баба Глаша просто нагнала страху? Полина без умолку болтала, вовлекая в разговор Матвея и даже нелюдимую Мирру, Степа с удовольствием поддерживал разговор. Ему неважно, о чем разговаривать, только бы дело не коснулось деревни и предстоящей свадьбы, о которой он и сам знал не так много, как хотел бы. Хватит уже и того, что Мирра знает гораздо больше, чем должна. Поглядывает на него с любопытством, словно ждет чего-то. Может, и вправду ждет, а может, ему только так кажется. Нечистая совесть гложет похлеще навьи.

– Ой, смотрите, ягоды!

Внезапный вскрик Полины заставил Степу перестать оглядываться по сторонам и вернуться к новым друзьям. Кустарники вдоль тропинки действительно были усыпаны крупными ягодами. Конец июня – самое время для них, так что ничего удивительного. Для него. Полину этот факт привел в дикий восторг.

– Это черника? – она повернулась к Степе.

– Черника.

– Ой, Степушка, а можно ее есть немытую?

Ее детский восторг заставил улыбнуться. Конечно же, чернику можно есть. И мыть вовсе незачем, с чего ей тут быть грязной? Этой тропинкой никто, кроме него, не ходит. Да и не приходило ему никогда в голову мыть чернику, где бы ее ни собирал. Полина, сбросив с плеч рюкзак, присела на корточки и принялась срывать ягоды, торопливо запихивая их в рот, будто кто-то мог отобрать. Степа в детстве с такой скоростью ел добытое в погребе варенье, зная, что бабушка, если увидит, живо заберет.

– Сто лет не ел чернику с куста, – признался Матвей, присоединяясь к Полине.

Слишком близко к ней сел, плечом плеча касается, хотя ягод вокруг видимо-невидимо. Степа еще вчера приметил, что Матвею нравится Полина, и хоть ему самому она тоже понравилась, а все же лезть не стал. Не друзья они с Матвеем, два дня всего знакомы, а к чужим зазнобам Степа никогда не лез.

Ребята вдвоем ели чернику, а Мирра стояла в сторонке, не подходила близко. Пусть не так хрупка и не так прекрасна, как Полина, но есть в ней что-то притягивающее. Что-то такое скрытно-сильное, к чему невозможно не приглядываться, о чем тайно подозреваешь и так же тайно восхищаешься.

– Ты не любишь чернику? – спросил Степа.

Мирра подняла на него глаза, и только сейчас Степа заметил, что они интересного цвета: светло-зеленые, будто молодые хвоинки у ели. Взгляд не осуждающий, как был все утро, а на удивление виноватый.

– Я никогда не ела чернику с куста, – тихо призналась Мирра.

Степа широко улыбнулся в ответ. Полина, очевидно, тоже не ела, но в этом между ними разница: Полина тут же кинулась есть, а Мирра стоит, смотрит. И вроде бы нет в этом ничего необычного, рви себе да клади в рот, а почему-то боится. Степа наклонился, сорвал пышный куст, густо усыпанный темно-синими крупными ягодами, и протянул Мирре.

– А ты попробуй.

Попробовала. По глазам увидел, что понравилось. А и пусть! Баба Глаша явно перестраховалась, не такая уж и плохая обратная дорога, дойдут они, никуда не денутся. Можно и потратить немного времени на чернику. Степа тоже сбросил рюкзак и присел у кустов, с удовольствием закидывая в рот сладкие ягоды.

Так они ели и ели, никак не могли наесться, постепенно уходя вглубь леса дальше от тропинки. Ягод было много, но росли они будто специально в таком направлении, чтобы увести путников в самую глушь. Городские не замечали, а Степа фиксировал. Эти места он хорошо знал, потому надеялся, что вернуться к рюкзакам будет легко. Наконец, когда губы и пальцы у всех стали почти черными, а желудки были до отвала набиты ягодами, они остановились.

– Мамочки мои, как в лучшем ресторане поела, – выдохнула Полина, выпрямляясь и довольно вытирая губы ладошкой.

– Мне кажется, я даже в ресторанах так не ела, – улыбнулась в ответ Мирра.

– Потому что в ресторанах за сто граммов черники рублей пятьсот просят, – хмыкнул Матвей. – А тут так много – и бесплатно.

– Я уже почти готова здесь жить! – заявила Полина, блаженно улыбаясь.

Мирра первой из городских заметила неладное. Огляделась по сторонам, настороженно посмотрела на Степу.

– Как бы нам всем не пришлось тут жить. Похоже, мы ушли слишком далеко от тропинки? – она вопросительно посмотрела на Степу.

Тот не слишком уверенно пожал плечами.

– Далеко, но я хорошо знаю эти места. Пойдемте.

Он уверенно направился на запад, хотя на самом деле не был так уж уверен. Места знакомые, тут он не соврал, но умолчал, что все равно не понимает, где именно они оставили рюкзаки. Словно бы с каждым их шагом местность вокруг менялась, и через сто метров они оказывались вовсе не там, где должны были. Баба Глаша предупреждала о том, что такое возможно, и даже рассказала о крайних мерах, но Степа пока сомневался, что время для них настало. Солнце еще даже не поднялось в зенит, времени достаточно поискать тропинку самостоятельно.

И хоть бродить пришлось довольно долго, но тропинку нашли. Еще до того, как вышли к ней, Степа понял, что они на верном пути: места стали совсем знакомыми и больше не менялись. Вот и кривая береза, в которую давно-давно, еще в Степином детстве, попала молния. Вот дуб, под которым каждый год можно увидеть диких кабанов, меланхолично жующих желуди. А вот и тропинка впереди…

Степа замер, рассмотрев кое-что необычное. Замерли и его городские товарищи. Едва ли разглядели то же, что и он, скорее, просто среагировали на остановку. Несколько секунд все молчали, а потом Матвей шепотом спросил:

– Что случилось?

– Там кто-то есть, – Степа кивнул вперед.

Все присмотрелись и тоже увидели, что на тропинке, рядом с их рюкзаками, кто-то сидит и, похоже, копается в них. Прежде, чем Степа успел что-то сказать, Полина швырнула на землю букет из кустарников черники, который нарвала по дороге, намереваясь съесть ягоды позже, и рванула к рюкзакам.

– Ах ты дрянь, только порви мои платья! – донеслось до всех.

Степа открыл рот, чтобы позвать ее, остановить, но не успел: за ней поспешила Мирра, пробормотав что-то про ноутбук. Степа и Матвей переглянулись.

– Нам надо их спасать? – неуверенно спросил Матвей, правильно истолковав Степин взгляд.

– Определенно, – кивнул тот.

Матвей рванул вперед, Степа немного замешкался, доставая мешочек из-за пазухи, а потому прилично отстал, и когда выбежал на тропинку, городские уже окружили рюкзаки и фигуру возле них. За спиной Матвея Степа плохо разглядел ее, пришлось подойти совсем близко, чтобы он увидел долговязую девчонку с ярко-рыжими волосами, торчащими в разные стороны, и россыпью веснушек на лице. Одета девчонка была в легкий комбинезон, закрывающий тело, и сапоги с высоким голенищем. Она не походила на мертвячку, но была Степе незнакома, а потому он насторожился. Здесь неоткуда взяться чужим. Ближайшая деревня в этом направлении – Еловое, больше нет ничего. Единственный поезд прошел вчера, на нем приехали только эти городские. Степа специально смотрел. Ко всем предыдущим он тоже подходил, девчонка приехала не на них. А даже если бы и на каком-то из них, то не пережила бы ночь в лесу. Только не первую ночь Мертвой недели. Значит, все же мертвячка.

Степа подошел ближе, на ходу развязывая мешочек. Навьи по ночам сильнее живых, а днем наоборот. Далеко не каждая вообще решится выйти на солнечный свет, только самые сильные или голодные. Но даже днем не причинят вреда человеку, если тот знает, как с ними обращаться. Степа знал.

А тем временем бесстрашная Полина уже налетала на навью как задиристый петух на соседа.

– А ну отвали от моего рюкзака! Сейчас все вещи проверю, пусть только одна пропала!

– Сама отвали! – внезапно огрызнулась мертвячка, чем заставила Степу на секунду остановиться. Навьи, конечно, могут что-то бормотать, порой даже связное, но вот так ясно и четко? – Докажи попробуй, что это твой рюкзак.

– А что тут доказывать? – растерялась Полина. – Там мои вещи!

– Я тоже могу сказать, что там мои вещи. Я первая рюкзак нашла, тебя тут и в помине не было.

– Но это мы рюкзаки оставили, – поддержала подругу Мирра.

– Я тоже так могу сказать, – насмешливо повторила незнакомка, продолжая закрывать спиной добычу.

На помощь девушкам пришел Матвей.

– Послушайте, девушка, я понимаю ваше желание поживиться, но это действительно наши рюкзаки…

Степа не стал разговаривать и убеждать. Зачерпнул пригоршню соли из мешочка и сыпанул прямо в лицо незнакомке. Девица завопила как настоящая навья, затерла глаза кулаками, а Степа уже стаскивал с себя рубашку. Заговоренная соль на несколько секунд остановит ее, а одежда живого человека накрепко свяжет. Долго такие путы ее не удержат, и как только сядет солнце, она разорвет любую одежду, но до ночи время у них есть.

– Ты что наделал, придурок! – вопила необычная мертвячка.

А может, и не мертвячка вовсе, некогда Степе разбираться. Сначала свяжет, а потом допросит. Кивнул Матвею, и тот, не задавая лишних вопросов, скрутил девицу, Степа быстро надел на нее свою рубашку, крест-накрест перекрутил рукава и завязал за спиной. Навья ты или не навья, а из таких пут быстро не выпутаешься.

Девица продолжала дергаться и вопить, а Полина уже вовсю копалась в рюкзаке, проверяя, все ли на месте. Мирра убедилась только в целостности ноутбука и подошла к мужчинам.

– Развяжи меня немедленно, деревенщина тупая! – орала незнакомка. – Глаза жжет! Что ты туда насыпал? Тварь жирная! Развяжи, не то хуже будет!

На жирную тварь Степа обиделся. Он весил около ста килограммов, но так и ростом вышел почти два метра. Всегда был крупным, но никогда – жирным.

– Заткнись, мертвячка, – велел он. – Вот к бабе Глаше тебя отведу, по-другому запоешь.

– Сам ты мертвячка, придурок! – выплюнула рыжая.

– Если не мертвячка, то как ты в лесу ночь продержалась?

– Я дура, по-твоему, ночевать в лесу?

– А если не ночевала, то откуда здесь взялась? – не сдавался Степа. – Поезда сегодня еще не было, он тут один ходит.

Рыжая закатила глаза, которыми уже вовсю зыркала вокруг.

– Я и говорю: деревенщина тупая! По-твоему, кроме поезда, сюда и доехать не на чем? Километрах в пятнадцати отсюда трасса. На попутках доехала.

Девушка и в самом деле не походила на навью, и объяснение казалось логичным. Километрах в пятнадцати отсюда действительно пролегала трасса, и если рыжая жила неподалеку, а не как эти городские, могла добраться и оттуда. Но значит ли это, что она четвертая? Может, тогда и пятый бродит где-то по лесу?

– А ты одна? – уже спокойнее спросил Степа.

– Нет, блин, с компанией, ты что, не видишь? – огрызнулась она. Не девка, а язва.

– А звать тебя как?

Очевидно, рыжая решила, что с ними лучше дружить. Так-то оно и правильно.

– Анжелика. Ты, деревенщина, можешь Ликой звать, – все-таки не удержалась она.

Степа решил не обижаться.

– Ладно, – вздохнул он, развязывая рукава. – Но имей в виду, если ты навья – пикнуть не успеешь, как я тебя убью.

Лика только хмыкнула и оскорбленно дернула плечом.

– Ты в Еловое? – скорее сказал, чем спросил он. По этой дороге все равно больше некуда.

– Угу, – фыркнула Лика. – На свадебку позвали.

– И тебя? – удивилась Мирра. – А ты кто?

– Конь в пальто!

Мирра, на удивление, не разозлилась и не обиделась на такой ответ. Потрясающая у нее все-таки выдержка, Степа не мог не восхититься.

– Я имею в виду, в качестве кого тебя позвали? – спокойно пояснила она. – Я, например, журналист, собираюсь написать статью об этой свадьбе. Полина будет на ней петь. А ты?

– Если она тамада, то я разворачиваюсь домой, – едва слышно сказала Полина, чем заставила всех улыбнуться. Всех, кроме Лики.

– Забудь, – бросила она. – Нашла цирковую лошадь народ развлекать. Я фотограф.

– Живешь где-то неподалеку? – поинтересовался Матвей.

– А тебе какое дело? – уже привычно огрызнулась Лика. – Свататься собрался?

Степе даже показалось, что она в принципе не умеет нормально разговаривать, так и грубит вечно. Странно, девка-то не самая безобразная. Некрасивее Полины, конечно, и даже Мирра получше будет, но видал Степа и более уродливых девушек. Чего ж такая язва-то?

– Просто поддерживаю беседу, – пожал плечами Матвей. – Очевидно же, что идти нам вместе, и какое-то время в Еловом проводить тоже вместе. Мне кажется, нам лучше дружить.

– Крестись, когда кажется, – хмыкнула Лика, но уже не с таким азартом, как раньше. – В райцентре я живу.

– Странно это, – заметила Мирра. – Музыку позвали из Пскова, а фотографа из местечкового городка.

– Может, в вашем Пскове нет нормальных фотографов, откуда мне знать? – пожала плечами Лика.

– Давайте все-таки пойдем, – предложил Степа, – разговоры разговаривать можно и по дороге.

Спорить никто не стал. Все закинули рюкзаки за плечи и двинулись за Степой.

– А кто такие навьи? – спросила Полина.

– О, так ты прям иллюстрация к утверждению «Все блондинки тупые», – первой отозвалась Лика. Как и услышала только? Ведь шла далеко от Полины.

– А ты – иллюстрация к утверждению «Все рыжие стервы»? – не осталась в долгу Полина.

– Навьи – это мертвые по-нашему, – пояснил Степа. – Не все, конечно, а те, кто после смерти не нашел покоя. Самоубийцы, колдуны, ведьмы, те, кого люди прокляли, некрещеные, непогребенные, неотпетые в церкви.

– А почему ты решил, что Лика – навья? – не поняла Полина.

Степа видел, как Мирра бросила на него заинтересованный взгляд. Наверное, гадает, как он будет выпутываться. А что ему придумывать? Он правду скажет. Даже если не поверят, теперь уже никуда не денутся, в Еловое с ним пойдут. Из леса самостоятельно точно не выйти. Не выпустит.

– Потому что неделя сейчас такая. Этой ночью началась. Мертвая неделя. Между Явью и Навью исчезает граница, мертвые приходят в наш мир. Это очень опасно, поэтому лучше не встречаться с ними, особенно ночью.

Сказал и искоса посмотрел на остальных. Лика, очевидно, и сама знает о Яви и Нави. Верит или нет – другой вопрос, но раз живет неподалеку, точно знает. В этих местах все знают. Мирра поверила еще ночью, он видел это. Матвей, которому звонит мертвая бабушка, наверняка тоже не сомневается. Остается только Полина, но та если и не поверила, то виду не подала. Ну ничего, в деревне и не с таким познакомится.

На этот раз разговаривали меньше. То ли устали, то ли опасались чужака. Сами-то уже сдружились, а Лика оставалась чужой. Более того, своей стать не стремилась. На любой вопрос огрызалась, хамила и плевалась. Постепенно вопросы ей задавать перестали, но и друг с другом не разговаривали. Солнце начало клониться к закату, по Степиным расчетам они давно должны были выйти к деревне. Между деревьев уже залегли длинные, пугающие тени, в которых копошились, стонали голодные навьи, ожидая темноты. Чувствовали живых, облизывались, роняли слюну на мягкий мох, ждали своего часа.

Степа понимал, что надо что-то делать. Не пустит он чужаков, не даст пройти. Ему одному дал бы, его он знает. Наверное, еще одному из городских. Но кому, Степа не знает. Да даже если бы и знал, остальных не бросит. Нельзя. И просто не стал бы. Не в его это правилах. Трусом Степа никогда не был.

Молчал еще какое-то время, но когда красный диск солнца спрятался за верхушками высоких сосен, остановился. Остальные сделали то же самое. Молчаливо посмотрели на него, ожидая каких-то предложений. Устали все, вымотались. Проголодались. Наверное, даже спрашивать лишнего не станут, просто сделают, как скажет.

– Нам нужно поменяться одеждой, – сказал он.

– Зачем?

Все-таки стали спрашивать. Мирра первая.

– Так нужно.

– С тобой, жирдяй, хрен кто поменяется, – фыркнула Лика. – На тебя ничья одежда не налезет. Да и я не собираюсь ни с кем меняться. Не хватало еще чужую грязную одежду на себя напяливать.

Наверное, если бы она промолчала, Мирра продолжила бы выпытывать. Но она не промолчала, и Мирра, забыв о Степе и своем вопросе, шагнула к ней, резко, без стеснения, стянула с себя футболку, оставшись в одном белье, и протянула Лике.

– Надевай! – велела она. – Снимай свою и надевай!

Лика сделала шаг назад.

– Да пошла ты…

Что случилось дальше, Степа даже заметить не успел. Движение – и Лика уже прижата к высокой шершавой сосне, а Миррин локоть под ее подбородком высоко поднимает ей голову, мешает дышать.

– Не снимешь сама, я раздену, – шипит Мирра. Только по этим словам, по тщательно сдерживаемой ярости, которая медленно, как воздух из пробитой покрышки, вырывается наружу с таким же шипением, Степа догадался, что все это время Мирра бесилась внутри себя.

– Я раздену!

Полина подскочила к ним и принялась расстегивать пуговицы на рубашке Лики. Несколько секунд – и Лика, пунцовая от злости, тоже стояла в одном белье, держа в руках футболку Мирры, которую та сунула ей, едва только Полина сняла с нее рубашку.

– И еще раз назови его жирной деревенщиной, – пригрозила напоследок Мирра.

Степе отчего-то стало страшно приятно. Не то чтобы он сам не мог за себя постоять, но осознание, что люди, которых он знает два дня, уже готовы его защищать, было теплым и пушистым, будто платком кто укрыл.

Рубашку Полина надела на себя, Мирре отдала свою блузку. Лике ничего не оставалось, как надеть футболку, хотя Степа не удивился бы, если бы она назло пошла бы дальше полуобнаженной. Матвей и Степа тоже обменялись одеждой. Матвей в Степиной рубашке утонул, а Степа старался шевелиться аккуратнее, чтобы ненароком не порвать его.

– Теперь, думаю, быстро дойдем до деревни, – бодро заявил Степа, поднимая рюкзак. – Теперь он пропустит.

– Кто – он? – снова вернулась к своему вопросу Мирра.

Степа перевел на нее взгляд и с вызовом заявил:

– Леший.

Матвей

Вторая ночь Мертвой недели

Аленка

Второй день Мертвой недели

Полина

Полина проснулась от того, что в лицо ей светило яркое солнце. Светило настырно, пробиваясь сквозь сомкнутые веки, разливалось разноцветными кругами перед глазами и отпечатывалось в голове ярко-ярко, разгоняя сновидения. Полина попробовала закрыться ладонью, перевернуться на другой бок, но яркий свет был везде, словно она уснула в кабинке солярия. Тогда она накрылась подушкой, но стало еще хуже: та была тяжелой, пыль от нее забивалась в нос, мешая дышать.

С тяжелым стоном Полина сбросила подушку на пол и открыла глаза, не сразу понимая, где находится. Она третью ночь подряд ночует то в поезде, то в хижине в лесу, то теперь вот в чужом практически заброшенном доме, шея уже отваливается, плечи ломит, будто она грузчик, а не нежная девушка. Полина села на кровати, сонно озираясь. Ни Мирры, ни Лики в комнате не было. Диван Мирры аккуратно заправлен, постель же на кушетке скомкана, одеяло наполовину свешивается на пол, подушка валяется в ногах. Наглядная разница в темпераментах и характерах.

Полина спустила ноги на пол, нехотя встала, потянулась, взглянула на часы: половина одиннадцатого. Не так уж и мало на самом деле, но для нее, ведущей преимущественно послеполуденный образ жизни, в самый раз. Она редко вставала раньше.

Свадебные торжества, даже если роспись в ЗАГСе назначена на утро, обычно начинаются не раньше обеда. Пока молодые распишутся, пока поездят по никому не нужным памятникам, пофотографируются – вот тебе и обед. Устраивать застолье с раннего утра еще и для кошелька опасно. Чем раньше гости сядут за стол, тем дольше просидят и тем больше съедят. Нынче свадьбы дороги, люди экономят, как могут.

Выйдя на кухню, Полина не обнаружила соседок и там. В доме вообще стояла полная тишина, разливалась по полу, укутывала стены, свисала с потолка, и от этого почему-то было жутко. Полина не привыкла к тишине. Она выросла в довольно большом городе, любила шумные проспекты, большие магазины и громкую музыку, тишина ее пугала. Даже дома она всегда старалась включить музыку или телевизор, но здесь включить оказалось нечего. И эта тишина давила на уши, мерзким холодком пробегала по спине снизу-вверх, путалась в волосах на затылке и противно щекотала шею.

Наспех умывшись студеной водой из умывальника и завязав волосы, не став тратить время даже на легкий макияж, Полина выскочила из дома, надеясь, что шум улицы разгонит страх. Наверняка девчонки у Степы. Куда еще они могли пойти?

Надежда не оправдалась: во дворе было так же тихо, как и в доме. Сейчас, когда светило солнце, а навьи не прятались по темным углам, Полина рассмотрела местность получше. Их домик находился недалеко от окраины, большая часть деревни располагалась дальше по дороге, и там, должно быть, била ключом жизнь, а здесь было тихо как на кладбище. Впрочем, эти мысли оказались недалеки от истины: метрах в ста от дома начинался деревенский погост. Полина разглядела высокие сосны с голыми стволами, подпирающие небо в скорбном молчании, покосившиеся кресты, выкрашенный давно облезшей зеленой краской забор. Она передернула плечами и торопливо направилась к дому Степана.

Голоса услышала еще с дороги, и страх наконец стал отпускать, привычное благодушие возвращалось на его место.

Чай пили на улице. В центре двора, под аркой, оплетенной виноградом с пока еще крохотными зелеными гроздьями, больше похожими на россыпь гороха, стоял большой стол, укрытый скатертью, на котором возвышался самый настоящий самовар, в вазочках лежало домашнее печенье, нарезанный хлеб, солнечно-желтое сливочное масло, варенье и что-то еще, определить назначение чего Полина сходу не смогла. Не верилось, что все это приготовил Степа, наверняка гостинцы от бабы Глаши.

Новые друзья полным составом восседали за столом. Ближе к самовару – Степа, сегодня одетый в просторную рубашку «гавайской» расцветки и модные лет десять назад джинсы. Должно быть, наряд купил в городе, вряд ли в местном сельпо продается такая одежда. Степа добродушно улыбался, и Полина невольно залюбовалась им: могучими развернутыми плечами, широкой белозубой улыбкой, очаровательно длинными ресницами, ярким деревенским загаром. Такие, как Степа, всегда вызывали в ней внутренний трепет, поэтому стоит держаться от него подальше, как и решила вчера.

Рядом со Степой – Мирра. И вроде со всеми, но в то же время одна. Удивительная способность у этой девушки держаться отдельно, будто под стеклянным колпаком. Провела невидимую границу между собой и всем миром и тщательно ее придерживается. И – что самое удивительное – мир по каким-то причинам принял ее правила, и тоже к границе близко не подходит.

А напротив них – Лика с Матвеем. Именно так – с. Так и жмется к нему, рыжая стерва, сидит вполоборота, улыбается, вазочку с печеньем подает, а сама при этом то локтем коснется, то ладонью, то рыжими патлами взмахнет, чтобы непременно по щеке его задеть. Значит, не шутила вчера, когда решила отбить. И хоть Полина не была уверена, что Матвей так уж ей симпатичен, а все равно стало неприятно. Ну мы еще посмотрим, кто кого!

– О, королева песни проснулась, – язвительно заметила Лика, увидев Полину.

Полина почему-то думала, что после вчерашнего разговора в бане Лика будет относиться к ней лучше. Они неплохо пообщались, нашли общий язык, даже посмеялись. В бане Лика была совсем другой, как будто сняв с себя одежду, сняла и образ рыжей язвы, только что поддела насчет Матвея, а сейчас снова его надела. И та, обнаженная Лика, нравилась Полине гораздо больше. Наверное, если бы она не знала, что рыжая может быть другой, обиделась бы окончательно.

Степа тут же подскочил с места, принес из дома еще один стул. Подвинул к столу, помог сесть, как самый галантный кавалер на свете. Еще вчера Полина и внимания бы не обратила на это, но после вопроса, заданного в бане Ликой, и собственных размышлений, она покраснела и подвинула стул так, чтобы сесть ближе к Матвею. По глазам Степы видела, что он заметил это: только что горевшие глаза потухли, даже могучие плечи немного опустились, а улыбка хоть и осталась на губах, из искренней превратилась в отстраненно-вежливую. Степа все понял. Ну и пусть так! Не нужен ей еще один Степа в жизни! Вон, Мирра рядом. Если уж так хочешь за кем-то ухаживать, за ней ухаживай!

– О чем болтаете? – поинтересовалась Полина, наливая из самовара чай. Чай пах чабрецом и еще какими-то незнакомыми травами, был обжигающе-горячим, что довольно теплым утром казалось не совсем уместным, но невероятно вкусным.

– О призраке, которого ночью увидела наша работница пера и бумаги, – все тем же язвительно-насмешливым тоном отозвалась Лика, и было непонятно, что вызывает у нее большее презрение: профессия Мирры или тот факт, что она увидела призрака.

– Не о призраке, а о навье, – поправил ее Степа.

– Ой, да какая разница?

– Очевидно, огромная, – хмыкнул Матвей.

– Призрак – это задержавшаяся в этом мире душа обычного человека, а навья – это душа проклятого, которая в принципе не в состоянии покинуть Явь, – педантично пояснила Мирра, и Полина поняла, что она уже расспрашивала Степу подробнее. – Призраком может стать любой человек, навьей же лишь тот, чья душа была проклята или отравлена каким-то делом, в том числе и самоубийством.

Лика выразительно закатила глаза, давая понять, что думает о подобной разнице, но от комментариев благоразумно удержалась.

– И где ты его видела? – спросила Полина.

– На самом деле, ночью их было много на дороге, – ответила Мирра, и на миг Полине показалось, что она передернула плечами, будто даже вспоминать страшно. – Мне не спалось, и я смотрела в окно. Они шли по дороге, печальные и одинокие, останавливались у домов, где для них было оставлено угощение. А потом один, то есть, одна, потому что это точно была женщина, появилась прямо возле нашего окна. Так близко, что я… упала от неожиданности.

– В штаны не наложила, и то счастье, – хохотнула Лика, наклонившись к Матвею и будто случайно коснувшись его плеча своим.

– А ты бы, очевидно, наложила, – не удержалась Полина.

– А я по ночам предпочитаю спать, а не на призраков пялиться, – парировала та. – И вообще не понимаю, что странного, зачем нам это обсуждать? – Она лениво зевнула. – Других тем нет? Сейчас Мертвая неделя, нечего по окнам пялиться, если не хочешь призраков увидеть.

– Как раз-таки обсудить есть что, – задумчиво ответил Степан, чем заставил всех повернуться к себе. Продолжать он не торопился, Лике пришлось поторопить его. – Навьи обычно не ходят по чужим домам. Они идут лишь туда, где жили. По старой памяти. А в том доме, где вы остановились, никто навьей не становился.

– Тогда почему она пришла к нам? – не поняла Мирра.

На этот вопрос ответа у Степана не было.

– Ну пришла и пришла, – снова махнула рукой рыжая. – Делов-то.

– А вдруг в следующий раз она в дом войдет? – Степа сказал это с некоторым ехидством, наверное, хотел припугнуть, но Лика была не из пугливых.

– Ты же говорил, что бабка твоя защиту поставила!

– Поставила. Только мертвячка эта явно необычная. Обычная по чужим домам не ходит. А раз не обычная, то вдруг и защиту обойти может?

За столом повисла напряженная пауза, будто кисель кто-то разлил, до того она была вязкая, липкая, никак не выпутаться.

– Может, нам стоит попробовать узнать, что это за навья? – первым выбрался из киселя Матвей. – Тогда сможем понять, почему она пришла именно туда. Мирра, можешь ее подробнее описать?

Мирра ровно на одно мгновение прикрыла глаза, должно быть, вспоминая.

– У нее были длинные темные волосы, паклями свисали, словно грязные или мокрые. А вокруг все белое. Я тогда подумала, что она в облаке, но сейчас мне кажется, что это был свадебный наряд. Платье и фата.

– Молодых незамужних девушек принято хоронить в таких нарядах, – подхватил мысль Матвей. – Степа, были у вас такие покойницы?

По лицу Степы пробежала непонятная тень.

– Безусловно, такие покойницы у нас были, – кивнул он. – И у меня даже есть предположение, что именно за навья приходила к Мирре…

Он снова замолчал, и снова за столом разлился вязкий кисель. Все смотрели на Степу и ждали продолжения, а он молчал. Даже рыжая язва его не торопила. Полина спросила бы, но со вчерашнего вечера предпочитала соблюдать дистанцию даже в обычном разговоре, чтобы никто, а Степа в первую очередь, не подумал, что она проявляет к нему интерес.

– Ну? – наконец снова сказала Лика. – Мы каждое слово из тебя будем вытягивать, деревня? Что за тупая привычка?

Полина за Степу обиделась. Разговаривать с ним она, может, и не станет, но вот обижаться за него ей никто не запретит. И почему он только не осадит рыжую, не выгонит, не скажет, что отныне она сама за себя? Ее ведь в гости никто не звал, пусть ищет себе ночлег и пропитание самостоятельно!

– Я еще маленьким был, когда в одном доме молодая девушка утопилась, – продолжил он, ничего Лике не ответив, даже не заметив ее грубости, так что Полина обиделась еще сильнее. – То есть говорили сначала, что она нечаянно утонула, дескать, пошла на озеро кувшинок нарвать, упала в воду и утонула, или же русалки ее заманили. Но слух ходил, что сама она утопилась из-за несчастной любви. Хоронили ее, как Матвей и сказал, в свадебном платье. А как на следующий год в Мертвую неделю она с мертвяками пришла, так все и поняли, что действительно утопилась. Хотя баба Глаша говорит, что даже если не сама, если русалки утащили, все равно навьей стала бы. На окраине деревни мать ее жила, вдова. Вот она туда и ходила. Но мать давно умерла, хата пустая стоит уже много лет.

– Так может, она потому к нам и приперлась? – лениво предположила Лика, всем своим видом давая понять, что тема ей неинтересна, но раз уж все обсуждают, то и она, пожалуй, выдвинет версию. – В родном доме-то ее теперь никто не покормит.

Степа покачал головой, налил новую чашку чая, взялся за булочку. Со стороны выглядело, что он собирается ответить, просто прервался на чай, но Полине казалось, что он снова думает. Не то что сказать, не то что можно сказать.

– А что становится с навьями, когда их больше некому кормить? – аккуратно поинтересовалась Мирра.

– Они еще какое-то время приходят в Мертвую неделю. Шатаются по деревне, воют у дома, где раньше кормились. Иногда пытаются отобрать еду у других, тогда начинается жесткая борьба. Мертвяк может отобрать еду, конечно, но чаще проигрывает. Против него ополчаются свои же, если можно так сказать. Без кормежки он слабеет, и в какой-то год уже не приходит. Голодные мертвяки очень опасны. А еще навью, которую больше некому кормить, можно запереть в доме, чтобы не ходила в Мертвую неделю. Там она точно так же медленно… исчезает, разлагается, не знаю, как сказать. И тоже со временем уходит.

– А почему бы не запереть всех навий так? – не поняла Полина. – И не бояться выходить по ночам на улицу.

– Потому что навью можно запереть только в ее родном доме, и никто не должен в него заходить. А где ж тогда остальным жить?

– И я так понимаю, ту девушку после смерти матери заперли в доме? – уточнил Матвей.

Степа кивнул.

– Значит, ты предполагаешь, что она как-то выбралась? Голодная пошла искать себе пропитание? От других домов ее отогнали, пошла к нашим девушкам?

Степа немного подумал, а затем неуверенно кивнул.

– Это возможно. Запирала ее там баба Глаша, ее замки сильны, но кто-то мог нарушить их. Наши-то все в курсе, но всякое случается.

– Может быть, нам стоит пойти и проверить? – предложил Матвей. – Ты же сможешь это понять?

Степа не выглядел обрадованным этой идеей, но Мирра, Лика и Полина поддержали, и ему ничего не оставалось, кроме как согласиться. Он попросил только отложить визит на послеобеденное время, объяснив тем, что нужно наведаться к бабе Глаше, спросить ее совета да взять обереги. Дескать, соваться к голодной навье с голыми руками, если она действительно может выходить из дома, крайне опасно. Возражений ни у кого не нашлось.

Еще какое-то время пили чай молча, пока Полина не решилась спросить:

– Мирра, а вчера, когда мы были в бане, ты никого не видела?

Мирра, ушедшая в какие-то мысли, непонимающе посмотрела на нее.

– Где?

– Во дворе. Мне показалось, что я что-то слышала. – Полина постеснялась сказать, что на самом деле не слышала, а видела мелькнувшую в окне тень, а до этого явственно чувствовала чужой взгляд. Не поймут они, рыжая еще и смеяться будет.

– Нет, – Мирра покачала головой. – Во дворе была только я, потом Матвей пришел.

– А ты что, думала, мертвяк вокруг бани бродил? – все-таки не удержалась рыжая. Вот ведь! И не даешь ей повод, а все равно найдет.

– Мертвяк не мог, – уверенно заявил Степа. – Мертвяки раньше часу ночи в деревню не приходят.

Не мертвяк, значит. И не Мирра с Матвеем. Тогда кто?

Мирра

Третья ночь Мертвой недели

Мирра

Третий день Мертвой недели

Матвей

Баба Глаша пришла только утром. Постучала тихонько в стекло, едва слышно, будто дождь уронил несколько тяжелых капель, но Степа тут же приподнялся, выглянул в окно, кивнул и осторожно выбрался из-под одеяла. Матвей тоже не спал, сквозь полуопущенные ресницы следил за ним, но никак себя не выдал. Девчонки же, утомленные и перепуганные ночным происшествием, крепко спали на диване, прижавшись друг к другу, как нахохлившиеся воробьи на заиндевевшей ветке.

Матвей думал, что Степа выйдет на улицу, но тот открыл входную дверь и впустил бабку в дом. Они едва слышно переговаривались на кухне, чем-то шуршали как мыши под метлой. Матвей решил, что может встать и выйти.

Старушка выглядела плохо. И без того худое лицо с острыми чертами совсем осунулось, кожа посерела. Седые волосы торчали из-под сбившегося на бок платка, порванного с одной стороны, мешковатая одежда измялась и запылилась. Баба Глаша за одну только ночь постарела на несколько лет, и теперь ей легко можно было дать не меньше сотни. И тем не менее, маленькие черные глаза блестели победно, бегали по сторонам, сканируя обстановку. Увидев Матвея, она тут же замолчала, и ему удалось услышать только, что она всех проверила и всех заперла. Из чего он сделал вывод, что в том доме покоилась не одна навья. Возможно, те, которые наведались к девчонкам ночью, тоже оттуда.

– Ты почему не спишь? – резковато спросила она, когда Матвей аккуратно прикрыл за собой дверь и сонно потянулся, изображая, что только что продрал глаза.

– Так проснулся уже, – улыбнулся он. – В деревне долго не спится.

– Ну, коль не спится, буди девок, завтракать будем, – велела баба Глаша.

Очевидно, Степа уже успел рассказать ей про ночные злоключения, и она знала, что они остались ночевать здесь.

– Может, пусть еще поспят? – робко возразил Степа. – Они устали, недавно легли только.

Матвей в очередной раз удивился метаморфозам, которые происходили с огромным деревенским парнем, стоило только оказаться рядом сухонькой старушке, которую он мог бы переломить одним пальцем. Степа разом превращался в маленького мальчика, не смеющего ни возразить, ни слова поперек сказать. Степа, который на медведя ходил, навий не боялся, преклонялся перед деревенской знахаркой. Лику это откровенно смешило, Полина и Мирра смотрели с недоумением, а Матвей понимал: значит, сила у бабки огромная, возможности неописуемые, потому Степа и не возражает. Степа знает, на что она способна, но не боится, а уважает. Хочет быть таким, как она, перенять ее знания и умения. И это заставляло Матвея не насмехаться над Степой, а уважать его.

Однако девчонок пришлось будить. Баба Глаша заявила, что для каждого найдется дело, а потому нечего валяться.

Просыпались неохотно. Полина долго терла глаза, не понимая, зачем ее разбудили, где она и что от нее хотят. Лика ругалась, на чем свет стоит, накрывала голову подушкой, а когда Матвей отнял ее, швырнула в него тем, что попалось под руку: заколкой для волос. Угодила прямо в висок, надо заметить, больно. Мирра просто сидела на диване, кутаясь в одеяло, и мрачно смотрела на него, пытаясь испепелить взглядом.

К тому времени, как они вышли на кухню, Степа уже успел накрыть стол к завтраку (поразительная хозяйственность у одинокого мужчины!), а баба Глаша огромным глотками сербала чай из большой глиняной чашки, причмокивая и едва ли не постанывая от удовольствия. От чая одуряюще пахло травами, и Матвей догадался, что в чашке не обычная заварка. Зато молодела старушка на глазах: лицо разгладилось, плечи распрямились, глаза стали яснее. Она снова скинула те десять лет, которые прицепились ночью в навьем доме.

– Чего нас подняли-то в такую рань? – недовольно проворчала Лика, плюхнувшись на табуретку. – Еще петухи не встали.

– В деревне долго не спят, – заявила баба Глаша.

– Ну вот и не спите, я здесь при чем?

От Матвея не укрылся взгляд, который бросила на него при этом Мирра. Вчера он рассказал ей все, что знал сам, надеясь на ее благоразумие, и не ошибся. Эта девушка оказалась как раз такой, как он предполагал: здравомыслящей, не склонной к панике и необдуманным действиям. Он пообещал ей, что что-нибудь придумает, и намеревался сдержать слово. Они выберутся отсюда. Даже если для этого им придется поучаствовать в фиктивной свадьбе.

– У меня для вас есть работа, – сказала баба Глаша, расправившись с чаем.

Матвей обратил внимание, что она только пила чай, ничего не ела, хотя стол у Степы ломился от яств: и пряники, и варенье, и масло, и домашний сыр. Девчонки мигом отложили бутерброды, услышав про задание, и переглянулись. Во взглядах мелькало напряжение, ничего хорошего от бабы Глаши они не ждали.

– Матвей со Степой пойдут на станцию, – продолжала та, не обращая внимания на повисшее над столом напряжение. – Надо встретить одного очень важного человека и привести сюда.

Степа лишь молча кивнул, зато спросил Матвей. Он бабу Глашу не то чтобы не боялся совсем, да и уважал старость, как привык, а все-таки такого трепета, как Степа, не испытывал.

– Что это за человек и когда он приедет?

– Когда он приедет, точно неизвестно.

– Я вас вообще две недели ждал, – вставил Степа.

– Но в ближайшие дни. До конца Мертвой недели точно успеет. А что это за человек, вам знать пока не надо.

– А вот лично мне это надоело! – Лика звонко стукнула ложкой по столу, еще и рукой прихлопнула так, что подскочили миски и кружки. – Хватит держать нас за идиотов! Привезли сюда, ничего не говоря, теперь снова какие-то секреты! Чья свадьба – неизвестно, когда – непонятно, что за человека встречать – не скажу. Я так не играю! Или вы сейчас все нам рассказываете…

– Или что? – насмешливо поинтересовалась баба Глаша. – И хочу напомнить, что тебя никто сюда не привозил, ты сама приехала. На деньги позарилась, вот и приехала. Так что будь добра, деньги отрабатывай.

– Мне заплатили за фотосессию!

– Сделай милость: доживи до нее! – внезапно грозно заявила баба Глаша и тоже ударила раскрытой ладонью по столу. Только у нее это получилось весомее, как-то так, что сразу стало понятно: ее слово последнее. И даже рыжая язва это поняла, замолчала, понурила взгляд, но ложку обратно в руки не взяла, выражая протест. Убедившись, что больше никто не станет ее перебивать, баба Глаша продолжила уже обычным голосом: – А девкам тоже задание будет. Анжелика испечет десять пирогов с разными начинками. Да смотри, чтобы не повторялись!

– Я вам кухарка, что ли? – тихо проворчала рыжая.

– Полине нужно собрать десять букетов из разных цветов. Цветы тоже не должны повторяться. А Мирославе – наломать веток с десяти разных деревьев. Да смотрите, чтоб к ночи управились.

С этими словами она поднялась из-за стола, грозно всех осмотрела, вышла в сени, а затем глухо хлопнула входная дверь. Через окно, в которое робко заглядывали первые солнечные лучи, возвещающие начало нового дня Мертвой недели, было видно, как она, сгорбившись, будто тащила на плечах тяжкий груз, шла к калитке. И пока было видно ее фигуру, все за столом молчали. Лишь когда она скрылась из вида, рыжая не выдержала.

– Что за бред! Она что, служанок себе нашла? Я не буду заниматься этой фигней!

Ее никто не поддержал. Мирра понимала, что старушку лучше слушать, если они хотят выбраться отсюда, скромная Полина, похоже, вообще не умела перечить.

– Девчонки, ну вы что? – возмутилась рыжая.

– А какие у нас варианты? – подала голос Полина. – Нужно как-то дотерпеть до этой свадьбы, отработать деньги и уйти.

– В том-то и дело – отработать! Мне заплатили за снимки, а не за пироги! И вообще, я не собираюсь здесь сидеть до этой свадьбы!

– И как мы выйдем? – спросила Мирра. – Никто из нас лес не знает. Реально заблудимся и придем прямо в руки нави.

– А вот он, – рыжая кивнула на Степу, – нас выведет. Все равно туда идет.

Мирра посмотрела на Степу, и в ее взгляде Матвей ясно увидел сожаление. Будто это она имела возможность их вывести, но не могла ослушаться наставницу.

– Он же сказал, что не выведет.

– Значит, мы сами за ним пойдем!

Степа выглядел таким несчастным, что Матвей понял: нужно что-то делать. Однако и сказать ничего не успел, как рыжая вскочила с места и ткнула Степу в плечо. Такая в ней была сила, что Степа покачнулся, едва не упал.

– Да что ты за тряпка такая! Какую-то старуху не можешь ослушаться!

– Она не какая-то старуха! – Степа вскинул голову и посмотрел на Лику так твердо, будто защищал честь самой королевы. Или любимой девушки.

Рыжая еще несколько секунд сверлила его взглядом, метала молнии, которые, если бы могли, разорвали бы на мелкие кусочки, тяжело дышала, а потом быстро развернулась и выскочила из дома. За ней молча, нехотя потянулись и Мирра с Полиной. Степа остался сидеть, глядя в одну ему видимую точку.

– Не могу я вас вывести, Матвей, – сказал он, хотя Матвей ничего не спрашивал. – Вы уйдете, а мне здесь жить, понимаешь? Останьтесь вы на эту чертову свадьбу, а потом всех выведу!

– И ту, которая станет тебе женой? – уточнил Матвей.

– Насильно держать не стану.

Матвей еще некоторое время разглядывал макушку Степы, поскольку голову он так и не поднял, а затем молча встал и пошел собирать вещи, необходимые в дороге. Едва ли они справятся одним днем, если вспомнить, сколько их ждал Степа. Нужно взять с собой хоть немного вещей первой необходимости. Ему хотелось уйти. Но сдерживали две вещи: во-первых, Степе действительно здесь жить, а он, несмотря ни на что, Матвею нравился, во-вторых, еще так и не нашлась шкатулка, которую открывает его ключик.

Хотя, была еще и третья причина: он не бросит здесь девчонок.

Четвертый и пятый дни Мертвой недели

Полина

С тех пор, как мужчины отбыли на железнодорожную станцию, а от них не пришло ни весточки. Наверное, они все еще ждали этого таинственного гостя, но Полина нет-нет да и думала: что если случилось что-то?

Баба Глаша не сводила с них глаз. Наведывалась по десять раз на дню, вроде с заботой приходила, но они не обманывались: проверяла. Давала нелепые задания, лишь бы не сидели, не придумывали план побега. А даже если и не было ее поблизости, Полина все равно чувствовала острый взгляд, направленный в спину. Будто старуха была везде, смотрела из каждого уголка, невозможно спрятаться от нее. В самое нутро заглядывала, самые потаенные мысли угадывала.

В деревне наконец начались приготовления к свадьбе. Необычным показалось то, что торжество готовили на берегу озера. Со стороны, примыкающей к воде пологим склоном, раскинулась большая лужайка, немного заросшая хилыми кустами. Кусты вырубили, лужайку выровняли. Целыми днями оттуда слышался глухой стук молотков: местные мужики колотили столы, лавки, навесы. Отдельно строили большую беседку, закрытую с трех сторон, а с открытой повернутую к лужайке и озеру – для молодых. Пирогами, что каждый день пекла Лика, кормили рабочих, цветами и ветками деревьев, собранных Миррой и Полиной, украшали берег и беседку.

Мирра еще в тот день, как вернулась с кладбища, рассказала, чья это будет свадьба. Степа поведал Матвею, тот рассказал Мирре, и только Полину с Ликой использовали вслепую. Рыжая язва вопила так громко, что Полина всерьез опасалась: услышит баба Глаша, поймет, что они все знают, и вообще в погребе запрет. Насилу удалось успокоить, но Лика решила объявить Мирре бойкот. И в этом Полина с ней не спорила. Они теперь были вдвоем, а Мирра сама по себе. С ней не разговаривали, не звали на ужин, не шептались и не строили планы. Сначала Полине казалось, что Мирра даже обрадовалась этому, наконец ее оставили в покое, но затем пару раз ловила печальные взгляды в те моменты, когда они с Ликой что-то делали вдвоем, а Мирра была одна. Сердце сжималось от жалости, Полина готова была улыбнуться примирительно и позвать ее, но рыжая как будто чувствовала: оборачивалась и говорила какую-нибудь колкость, Мирра тут же расправляла ответные колючки и уходила.

План побега они с Ликой все-таки строили. Полина подождала бы свадьбы, ушла бы потом, но Лика настаивала. Говорила, что после свадьбы их запросто никто не выведет, по крайней мере, ту, что достанется Степе.

– Ты хочешь остаться здесь навсегда? – спрашивала она, заглядывая Полине в глаза, и Полина отрицательно качала головой. Она еще помнила мечты, в которых все-таки оставалась здесь со Степой, в которых через некоторое время они переезжали в город поблизости, но Лика явно ждала не такого ответа, и Полина говорила то, что она хотела услышать.

Лика по памяти нарисовала карту местности. Карта вышла очень приблизительной, но все-таки давала надежду выйти. Рыжая утверждала, что главное – добраться до охотничьего домика, там провести последнюю ночь Мертвой недели, а потом уже дойти до станции. Во-первых, после окончания Мертвой недели не так страшно заночевать в лесу при необходимости, а во-вторых, Лика была уверена, что Степа от станции к домику нарочно вез их целый день, плутал.

– Нет там такого расстояния, чтобы целый день ехать, – утверждала она. – Следы деревня путал. А даже если и не до станции, то до трассы доберемся. Я ведь дошла от нее до тропинки, где мы с вами встретились, и обратно выйду.

Уходить решили вдвоем после того, как вернутся мужчины. Переночевать в охотничьем домике им в любом случае придется, а потому следует быть уверенными, что он окажется пуст. Иначе побег провалится, их вернут обратно.

Свободное от работы и планов время они старались крутиться рядом с озером, наблюдать за приготовлениями, собирать информацию у местных, слушать, думать. Местные болтали охотно, из чего заговорщицы сделали вывод, что те искренни в своих действиях. Никто раньше о свадьбе и не знал, а теперь думал, что внуки бабы Глаши решили отпраздновать свадьбу на природе. О том, что они и есть те самые «внуки», деревенские не догадывались.

– Теперь, говорят, это модно, – заявила им грузная женщина неопределенного возраста, старой порванной сантиметровой лентой измерявшая столы, чтобы пошить на них скатерти. – А нам что? Деньги платят хорошие, мы все и приготовим. Еще и на свадебке погуляем. Все развлечение.

И только одна древняя старуха, ничем особо не занятая, но постоянно ошивающаяся рядом, мрачно поглядывала на приготовления, и однажды заявила Полине, которая по привычке старалась разговорить любого, предлагая милые беседы:

– Не к добру это!

Полина огляделась испуганно, убеждаясь, что никто не слышит, а в особенности баба Глаша, подошла ближе и тихо спросила:

– Почему?

– Потому что свадьбы в Мертвую неделю никто не делает! – старуха пошамкала немного губами, а потом добавила: – Если только не хотят спрятать.

– Спрятать?

Налетевший холодок в жаркий день заставил поежиться. А колкий взгляд старухи поднял волоски на теле дыбом.

– Что спрятать?

– Саму свадьбу и спрятать. – Старуха тоже огляделась, а потом заговорила торопливо, без остановки, будто поезд понесся с горы: – Мертвая неделя не привязана к обычному календарю, привязана к лунному. Всегда начинается за семь дней до новолуния, а седьмая, последняя ночь, приходится на самую темную. И если хочешь сделать что-то, о чем не узнают навьи, делай это в седьмую ночь. Навьи уже сыты, а потому ленивы, без лунного света ничего не видят. Что угодно можно провернуть под их носом, не узнают. А раз свадьбу запланировали на седьмую ночь, значит, прячут ее от нави.

– Но зачем прятать от нави свадьбу?

– Понятия не имею. А только если Глашка это делает, то, верно, понимает зачем.

– Она ведь необычная женщина, так? – прямо спросила Полина. – И вовсе не знахарка.

Бабка посмотрела на нее искоса, ничего не сказала, тогда Полина продолжила:

– Я видела ее могилу на кладбище. Это ведь ее могила, да? Она сама навья?

– Навья да не навья, – покачала головой старуха. – Навьи сами встают, нету им покоя после смерти, а Глашка упокоилась. Хоть и ведьмой была, а упокоилась. Знала способ. Да только через семь лет после смерти подняли ее.

– Кто? – ахнула Полина.

– Понятия не имею. Зачем – тоже не спрашивай. Не знаю. Может, вот как раз для этой свадьбы и подняли.

Мужики принесли доски для очередного стола, и старуха, воспользовавшись моментом, отошла от Полины. Больше им поговорить не удалось. Зато вечером Полина все рассказала девчонкам. Рассказывала рыжей, но так, чтобы Мирра тоже слышала.

– Странно это все, – потерла подбородок Лика. – Мало того, что бабке зачем-то надо нас всех переженить, так еще и свадьбу необходимо спрятать от навий.

– И именно для этого ее подняли после смерти, – кивнула Полина. – Вопрос: кто?

– Тот самый мужик, которого мы все периодически видим?

– Мы не просто его видим, – поправила ее Мирра. Как Полина и рассчитывала, она действительно слышала разговор, стояла чуть в сторонке, а теперь не выдержала, решила поучаствовать. К чести рыжей, та перед лицом настоящей опасности не стала продолжать бойкот, молча повернулась к Мирре, предлагая продолжить мысль: – Он за нами следит. И что-то мне подсказывает, что за парнями тоже. Как я вижу произошедшее. – Мирра подошла ближе, села за стол, за которым сидели Полина с Ликой. – В этом месте жила-была баба Глаша. Судя по тому, что узнала я, при жизни она была колдуньей, знахаркой, как ее здесь называли. Этот дар передавался по женской линии, но у бабы Глаши не было детей, она его никому не передала. Женщина, которая рассказывала мне это, считает, что потому ей и удалось упокоиться после смерти, не стать навьей. Дескать, забрала с собой свой дар проклятый, искупила вину. Так вот, баба Глаша умерла и осталась лежать спокойно. Проходит семь лет после ее смерти. В этой деревне практически одновременно рождаются дети. Шестеро или больше, не знаю. Их матери вскоре после родов умирают, а детей родственники развозят, кто куда. И тут появляется таинственный незнакомец, которому удается воскресить или призвать, не знаю, как правильно, старую знахарку. Вопрос: зачем? И тут я согласна с женщиной, с которой общалась Полина: ради этой свадьбы. Свадьбу нужно спрятать от навий. Мы что-то значим для этого человека в плаще. У него есть на нас виды.

– То есть мы типа избранные? – нахмурилась Лика.

– Избранные или проклятые – не берусь судить, – криво усмехнулась Мирра. – Но что-то ему от нас нужно. И я больше чем уверена, что Степа и Матвей поехали встречать третьего. Нас должно быть шестеро, три пары. Наверное, третий парень то ли опоздал, то ли Черный плащ его не нашел сразу.

Таким образом, планы немного изменились: собирались ждать парней и вместе с Матвеем что-то решать. Степу решили не посвящать. Степе доверия не было, как бы ни хотелось Полине обратного. Но Лика и Мирра правы: Степа рос под крылом бабы Глаши, кто знает, какие идеи она вложила ему в голову? Показательным был уже тот факт, что он отказался вывести их отсюда.

Тем временем снова наступила ночь. Ночи теперь проходили спокойно, навьи, сытые, уставшие, по дороге ходили медленно и размеренно, не спеша ели то, что оставляли для них, и так же не спеша уходили восвояси. К их дому больше не подходили. Наверное, баба Глаша на самом деле заперла незваных гостий в доме на окраине леса.

Единственное, что не давало Полине спокойно спать, – это озеро. Она не сказала девчонкам, что увидела на его дне. Да и, положа руку на сердце, сама уже не была уверена в увиденном. Она нырнула в озеро, а затем пришла в себя на берегу. Лежала с букетом кувшинок в руках, разморенная жарким полуденным солнцем, и кто знает, не приснилось ли ей все? Ведь как она могла не дышать столько времени? Да мало того, еще и петь под водой! Невозможно это. Даже если поверить в то, что в озере на самом деле живут русалки, то Полина – точно не одна из них, не умеет она так.

Только вот оберег, сделанный Степой, куда-то подевался…

Озеро манило ее, звало, тянуло к себе. Обещало букеты из кувшинок, прохладную воду, хороводы с русалками, песни под угасающей луной. Лежа в душной комнате, под тяжелым одеялом, Полина слышала песню, чувствовала аромат холодной воды, белоснежных кувшинок. Душа ее рвалась на озеро, но она заставляла себя лежать. Там, за безопасными, заговоренными бабой Глашей стенами, бродили по дороге навьи. И пусть уже сытые, но все равно опасные. Во внешнем мире опасно, ей самой не справиться. Ей нужно, чтобы кто-то взял за руку и сказал, как правильно. Иначе она не умеет. Сама натворит дел, насовершает ошибок. Самой ей лучше лежать в постели и смотреть через мутное стекло на тонкий серп почти исчезнувшей луны.

А следующим вечером, в конце пятого дня Мертвой недели, накануне свадьбы, случилось то, что переполошило всех и заставило действовать быстрее, не дожидаясь парней.

Солнце уже скрылось за лесом, бросив на землю последнюю горсть темно-красных красок, возле домов появились глубокие тени, стремительно поползли из-под кустов и деревьев. Следовало как можно скорее закончить дела и разойтись по домам. Со стороны озера перестали доноситься удары молотков и разговоры женщин. Деревня потихоньку замирала, лишь свежий запах кувшинок становился сильнее. В последнее время их аромат расползался по деревенским улицам вместе с туманом, это заметили и Мирра с Ликой. Полина подхватил корзину с очередными букетами, которые каждый день относила бабе Глаше, и поторопилась к ней. Отдаст цветы, и тут же назад. Успеет до того, как окончательно стемнеет.

Калитка бабы Глаши была не просто закрыта, а заперта на маленькую защелку с внутренней стороны. Это показалось странным, баба Глаша никогда не запиралась, даже на ночь. Нави она не боялась, а соседи к ней и сами не сунутся с плохими намерениями. Полина просунула руку между деревяшками, отперла калитку и вошла внутрь. Из маленького кухонного окошка лился тусклый свет, будто внутри горела свеча или же вообще только печь. Но баба Глаша точно была дома: в желтоватом свете мелькали тени, говорившие, что дом обитаем.

Полине стало неуютно. Неприятный холодок пробежал на спине, и она не стала входить в дом, как не стала и стучать. Появилась стойкая уверенность, что свое присутствие нужно сохранить в тайне. Она поставила корзину на скамейку у дома, на цыпочках подкралась к окошку и осторожно заглянула в дом.

Баба Глаша была не одна, принимала гостя. Высокий седой мужчина лет шестидесяти сидел за столом, держал в руках чашку, периодически отхлебывая из нее. Широкополая шляпа лежала здесь же, на столе, а баба Глаша стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. О чем они говорили, Полина не слышала, но ей было достаточно того, что старуха принимает у себя такого гостя. Значит, они не ошиблись: Черный плащ, как обозвала его Мирра, действительно имеет ко всему какое-то отношение. Именно ему нужна эта свадьба, баба Глаша лишь помощник. По крайней мере, едва ли у обычной деревенской знахарки есть деньги и связи найти и собрать здесь всех шестерых. А мужчина выглядит представительным, Полина понимала в таких вещах. У него наверняка хватает и связей, и денег.

Черный плащ в очередной раз отхлебнул из чашки, а потом настороженно замер. Может быть, она смотрела чересчур пристально? Полина тоже застыла, только пальцы, держащиеся за оконную раму, сжались чуть крепче. Через мгновение мужчина быстро повернул голову к окну. Полина присела, чувствуя, как забилось сердце. Заметил или нет?

Звякнула входная дверь: кто-то выходил на улицу. Значит, заметил. Может быть, не ее, но понял, что во дворе кто-то есть. Полина, пригнувшись как под обстрелом, скользнула тенью вдоль стены, спряталась за углом дома, молясь только о том, чтобы неизвестный не решил проверить весь двор. Она ушла в обратную сторону от калитки, поскольку иначе пришлось бы пройти мимо входной двери. С этой стороны двора, быть может, и можно было как-то выбраться, но в сгустившейся темноте она не видела, как это сделать, а заранее осмотреть двор на предмет выходов как-то не догадалась. Рядом росли пышные кусты сирени, но даже если попробовать спрятаться в них, можно привлечь к себе внимание шорохом.

Полина стояла, прижавшись к стене, ни жива ни мертва, даже дышать старалась как можно тише. Она слышала, как мужчина – узнала его по шагам – прошелся по двору, наверное, заметил корзину с цветами на лавке. Подошел к краю дома, остановился. Вот сейчас, сейчас он заглянет за угол и увидит ее! Зачем только она надела светлое платье? Даже в темноте ночи его наверняка хорошо видно.

Однако мужчина за угол заглядывать не стал. Постоял еще немного, а затем до Полины донеслись удаляющиеся шаги, и хлопнула входная дверь. Она еще какое-то время стояла у стены, боясь пошевелиться. Что если он просто обманул ее? Сделал вид, что ушел, а сам стоит рядом, слышит ее дыхание, чувствует страх. И как только она выйдет из укрытия, схватит ее. Дальше фантазия не простиралась, Полина понятия не имела, что произойдет, когда она попадет в лапы мужчины, у которого была сотня шансов похитить ее, но едва ли это будет что-то хорошее.

Все стихло. Не доносились ни чужие шаги, ни чужое дыхание. Уснули птицы на ветках сирени, не было даже тончайшего дуновения ветерка, который принес бы с озера легкий аромат кувшинок. Природа готовилась ко сну, а значит, и к появлению нави. Нужно было срочно бежать домой, пока не столкнулась нос к носу с другой опасностью.

Полина осторожно вышла из укрытия, убедилась, что двор пуст, и только после этого тенью скользнула к калитке, на всякий случай согнувшись в три погибели. Тихонько отодвинула щеколду, приоткрыла калитку лишь чуть-чуть, протиснулась в узкую щель и со всех ног бросилась к дому.

Мирра и Лика были там. Не вели дружеские беседы, но в доме больше не витало напряжение взаимных обид.

– Он там! – выпалила Полина, едва захлопнув за собой дверь. – Черный плащ у бабы Глаши! Он приехал!

Девчонки вскочили, не зная, что делать.

– Но ведь мы давно знаем, что он здесь, – чуть волнуясь, сказала Лика. – Мирра видела его.

– Но он скрывался, – возразила та. – А теперь, очевидно, прибыл официально.

Рыжая кивнула, немного помолчала, а затем заявила:

– Надо сматываться. На рассвете. Вы как хотите, а я сваливаю. Как-нибудь выберусь из этого леса и без Степы. У нас с Полиной был план, вот к нему и вернемся.

– Все пойдем, – решила Мирра. – Втроем у нас больше шансов. Помните же, Степа велел нам поменяться одеждой, чтобы обмануть лешего. В случае чего, так и сделаем.

Полина согласно закивала. Девчонки приняли решение и за нее в том числе, а значит, ее мир снова становился таким, каким и должен был.

Аленка

С подругами творилось что-то неладное. Все, кто был на девичнике у Тани, кто ходил на Мертвое озеро и пел с русалками, постепенно превращались в отрешенных от мира сего, смотрящих куда-то вглубь себя девушек. Аленка заметила закономерность: каждый день Мертвой недели «уходила» одна из них. А накануне шестого, последнего дня, ушла и Светка. О том, что это случилось, Аленка узнала лишь следующим утром.

Со Светкой договорились встретиться на опушке леса в девятом часу. Они теперь часто ходили за черникой на недавно открытую поляну. Там ягоды, казалось, не переведутся никогда. Набирали полные корзины, а на следующий день поляна снова была усыпана синими ягодами. Дядька Светы раз в два дня обещал отвозить чернику в город, сдавать. Платили не так чтобы много, но за несколько недель приличную сумму собрать можно, если не лениться. Аленка не ленилась. На что потратит эти деньги, она пока не решила. Света собиралась откладывать на новый магнитофон. Такой, как у Тани.

А утром Света не пришла. Аленка прождала ее больше получаса, а затем решила пойти к подруге, узнать, не случилось ли чего. Света жила неподалеку от леса, поэтому добралась Аленка быстро. Родителей дома не было, и во дворе стояла тишина, будто Светка тоже куда-то ушла. Аленка успела подумать, что они разминулись, хоть и негде здесь, но Светка нашлась на скамейке за домом. Сидела у кустов шиповника и отрешенно смотрела вдаль.

Едва увидев ее, Аленка сразу поняла, что случилось, но верить не хотелось.

– Света? – Она осторожно подошла ближе, остановилась, не села на скамейку, будто боялась заразиться, хоть и понимала, что это не болезнь.

Подруга повернула к ней голову, скользнула безучастным взглядом, и снова повернулась к шиповнику.

– Почему ты не пришла? Мы ведь договорились идти за черникой.

– Не хочу идти за черникой. Хочу сидеть здесь.

– Света! – Аленка смело шагнула ближе, схватила подругу за плечи и хорошенько встряхнула. – Света! Что случилось?

Света снова посмотрела на нее, на этот раз взгляд не отвела, но улыбалась бестолково, бездумно. От нее не пахло алкоголем, но вела себя она так, будто была пьяна.

– Ничего, – она легонько пожала плечами. – Не кипиши, Алена, все будет так, как и должно быть. Все к лучшему.

Аленка отпустила ее плечи, отступила на шаг назад. Вчера они ходили к бабе Глаше, поскольку по-настоящему испугались. Испугались, что будут следующими. Баба Глаша выслушала внимательно, не ругала, но и дополнительных вопросов не задавала. А в конце сказала:

– Ничего страшного не произошло, не волнуйтесь.

– Да как же не произошло! – вскипела тогда еще нормальная Света. – Четверо наших подруг будто с ума сошли!

– Так уж и сошли, – усмехнулась баба Глаша. – Разве они стали буйными? Разве делают что-то страшное?

– А разве сумасшедшие всегда буйные? – тихо спросила Аленка.

Она тогда еще была мала, но помнила соседского мальчишку Антошку. Он с рождения был умственно отсталым, не осознавал происходящее, жил в своем мире. Антошка не буйствовал, но любил рассказывать небылицы о том, как гулял по ночам в лесу, как встречался с лешим, купался с русалками, водил хороводы с навьями на кладбище. Он никого не обижал, но ведь был сумасшедшим!

– Идите домой, девочки, – сказала им баба Глаша. – Все будет так, как и должно быть. Все к лучшему.

И вот сейчас Светка в точности повторила ее слова. Это напугало Аленку. Что к лучшему? Как все должно быть? Молодые девчонки, у которых вся жизнь впереди, должны превратиться в малахольных дурочек, улыбающихся собственным мыслям? И она должна? А ведь превратится, непременно превратится! Она последняя осталась, и последний день Мертвой недели впереди…

Светка еще какое-то время смотрела на кусты шиповника, а потом подняла взгляд на Аленку, улыбнулась и неожиданно сказала:

– Ребенок у меня будет.

Аленка отшатнулась.

– Что? – севшим голосом произнесла она, но Света уже снова повернулась к кустам, будто и не услышала вопроса. – От кого?

Света не ответила. А у Аленки даже предположений не было, от кого та могла забеременеть. Света была девушкой не то чтобы особо популярной, парня постоянного не имела, но ведь для того, чтобы залететь, и не нужен постоянный. Пообжиматься за сельским клубом охотников много, дай только понять, что согласна. Но как и когда это произошло? И не потому ли Светка такая странная?

Нет, не потому. Ведь она не одна такая, она уже пятая. Не могли же все девчонки разом забеременеть и друг за другом это узнать. Аленка мотнула головой, развернулась и торопливо вышла со двора. Куда идти, она не понимала. К бабе Глаше бесполезно, к мачехе? И что та сделает? Аленка машинально протянула руку к шее, вытащила из-под футболки оберег, который мачеха вручила ей накануне Мертвой недели. Так ведь до сих пор и не отдала, носит. Аленка только сейчас задумалась, что у мачехи такой оберег может быть неспроста. Мачеха может что-то знать или уметь, как баба Глаша. Что Аленка вообще знает о ней? Мачеха была не из их деревни, отец привез ее откуда-то. С соседками дружбы не водила, на вечера не ходила. Держалась обособленно. Да и дома не откровенничала. Порой Аленке казалось, что и отец толком не знает, на ком женился.

Аленка развернулась и решительно направилась домой. Надо было с самого начала рассказать все мачехе. Да только не привыкла она с ней проблемами делиться, вот и не сказала.

Дома никого не было. Отец еще до рассвета уехал в лес, а мачеха с младшими детьми собиралась идти поворачивать сено, чтобы с другой стороны подсохло, видимо, уже ушла. Аленка вздохнула. Идти следом не хотелось, для таких разговоров нужна соответствующая обстановка. Уж точно не на лугу во время работы да в присутствии детей. Поговорит с ней вечером, дома.

Аленка подхватила корзину и направилась в лес. Сидеть сиднем до вечера тоже не станешь, надо хоть черники набрать.

В лесу было тихо и по-особенному спокойно. Хоть и непривычно одной. Одна в лес Аленка ходила редко, а уж этим летом, как завязалась между ней и Светкой близкая дружба, и вовсе не была. Стараясь не думать ни о Свете, ни о других девчонках, Аленка бодро шагала по узкой тропинке к черничной поляне.

Незнакомого парня, который показал им поляну, они больше не встречали. И он, похоже, не приходил на поляну в их отсутствие. По крайней мере, они каждый раз заставали ее ровно такой, какой оставили накануне. Только ягод прибавлялось. Аленке отчаянно захотелось встретить его сегодня! И удача внезапно улыбнулась: не доходя несколько метров до ельника, за которым пряталась поляна, она ясно услышала, что там кто-то есть. Сбавила шаг, непроизвольно задержала дыхание. Он или не он?

Через ельник пробиралась осторожно, стараясь не выдать себя раньше времени. И только когда раздвинула тяжелые еловые лапы, выдохнула с облегчением и не сдержала улыбку: он. Парень то ли услышал что-то, то ли почувствовал, – обернулся. Сначала, нахмурившись, бегал взглядом по ельнику, а потом увидел ее, расплылся в широкой ответной улыбке. Выпрямился, закинул в рот пригоршню ягод, которые как раз набрал.

– Надо же, я уж думал, ты больше не придешь!

Аленка вышла из ельника, зажмурилась от ударившего по глазам яркого солнечного света.

– Я каждый день приходила, но тебя не было.

– Хм, – парень нахмурился. – Я тоже каждый день был здесь. Наверное, мы умудрялись разминуться. Меня, кстати, Алексей зовут.

– Алена.

– Ну что ж, Алена, заходи. Вместе веселее.

К тому времени, как она пришла, он успел насобирать уже почти полную корзину. Наверное, потому они и не встречались в предыдущие дни: Алексей умудрялся уйти раньше, чем приходили они. Где-то в глубине души Аленка подозревала, что он делал это специально, ведь она приходила с подругой, а сегодня была одна, потому он и дождался. Может, и предыдущие дни находился рядом, прятался, ждал ее одну. Подозревала, а до конца не верила. И вроде бы он дал понять, что рад ей, что искал встречи, а все равно не верилось. Разве мог такой видный парень, высокий, красивый, модно одетый, заинтересоваться ею? В ней нет ничего примечательного, она невысока ростом, черты лица слишком мелкие, волосы слишком блеклые.

А все ж пришлось поверить. Алексей не торопился прощаться, расспрашивал о жизни в деревне, о семье, об успехах в учебе. Сокрушался, что не отпустили ее в город учиться. Они говорили о книгах, которые она читала, о тех немногочисленных фильмах, которые смотрела. И ни разу он не дал ей понять, что считает ее дремучей, хотя сам явно видел и знал больше, чем она. Ягоды в его корзине прибавлялись с гораздо меньшей скоростью, чем в ее, но Аленка, как ни смотрела, так и не смогла заметить, как он подкладывает собранное ей. А ведь подкладывал, совершенно точно подкладывал!

Корзины наполнялись, а Аленке хотелось чуть замедлить время, оттянуть момент расставания. Конечно, они договорятся встретиться здесь завтра, но ведь только завтра!

– А знаешь, если честно, я даже рад, что ты не уехала в город, – признался Алексей, когда Аленка поведала ему, как хотела учиться. – Ведь тогда у нас не было бы возможности встречаться.

– Почему это? – удивилась она, стараясь не выдать затаенной радости. Встречаться! Он хочет с ней встречаться! – Летом ведь каникулы.

– Летом! А в другое время года?

Сердце радостно замерло, а затем подпрыгнуло, ударилось о ребра и застучало сильно-сильно.

– В другое время года? – осторожно спросила она. – Так ведь что делать в другое время года в лесу?

– Осенью грибы собирать. Весной – подснежники. Зимой тоже можно что-то придумать, – он пожал плечами и посмотрел на нее странно, не улыбаясь больше. Аленка не могла найти определения его взгляду, но глаза вдруг стали темными, бездонными, как заброшенный колодец на опушке леса, и плескалось в них что-то необычное, что-то, чего она никогда раньше не видела в обращенных на нее взглядах. – И потом, – Алексей отставил в сторону корзину и медленно подошел, остановился так близко, что Аленка смогла рассмотреть в глубине его глаз, на дне старого колодца, печаль и одиночество, – мы ведь могли бы встречаться не только в лесу.

Дыхание перехватило. Если бы ей и было что ответить, она не смогла бы. Во рту мгновенно пересохло, она облизнула губы, тяжело сглотнула, и, наверное, это дало какой-то неверный знак Алексею: он наклонился к ней и коснулся сухих губ. Его губы, напротив, были мягкие, теплые, влажные. Аленка никогда раньше ни с кем не целовалась, поэтому растерялась в первое мгновение. И не ответила, но и не оттолкнула. Это придало ему уверенности и смелости, если только он страдал от их нехватки. Сильная ладонь легла ей на затылок, вторая – на спину, прижала ее к могучей груди, Аленка ощутила стук его сердца, и свое вдруг забилось в унисон.

Аленка и хотела бы отключиться, отдаться во власть первого в жизни поцелуя, но так боялась сделать что-то не так, опозориться! Алексей, наверное, понял это. Оторвался на мгновение, прижался лбом к ее лбу, прошептал еле слышно:

– Не бойся, верь мне.

И она перестала бояться, доверилась. Его ладони переместились на лицо, повернули голову так, как нужно, властный напор заставил ее раскрыть губы, дать ему возможность углубить поцелуй. Язык скользнул в ее рот, и в первое мгновение Аленка снова хотела оттолкнуть его, но он держал крепко, и она подчинилась. Оказалось, это приятно. Приятно до дрожи в коленках, до головокружения, но странного сладкого клубка внизу живота. Мысли наконец покинули ее, Аленка воспарила над собственной неуверенностью, над страхами показаться смешной, даже над благоразумием и осторожностью.

Алексей не собирался ограничиваться поцелуем, ему нужно было больше, и Аленка не сопротивлялась, готова была дать ему все, что он захочет. Она никогда раньше так не поступала, но что-то такое было в его напористости, что не давало возможности остановиться. Быть может, если бы она была чуть более искушенной, если бы имела опыт хоть каких-то отношений, смогла бы устоять. Но опыта у нее не было, а потому лавина необычных ощущений накрыла с головой, утопила здравый смысл, подчинила себе.

Рука Алексея скользнула с затылка на шею, ниже, очертила тонкую линию ключицы, вызвав толпу мурашек, пробежавших по спине, вытащила из-под футболки мешочек на длинном шнурке.

– Что это? – спросил он хрипло.

Аленка опустила голову, не сразу понимая.

– Оберег. Мачеха дала.

Не спрашивая разрешения, Алексей дернул его вниз, тонкий шнурок ужалил шею сзади и порвался. Алексей отбросил его в сторону, но Аленке было все равно. Мягкий мох оказался сухим и теплым, принял ее ласковой периной, когда Алексей уложил ее на него. Пахло свежей черникой, еще чем-то терпким и сладким. Поцелуи становились все более настойчивыми, долгими, Алексей уже не ограничивался ее губами, целовал щеки, подбородок, шею, спускался ниже, гладил грудь, живот, очерчивал пальцами каждый изгиб ее тела.

Где-то на краю сознания билась мысль, что это неправильно, недопустимо, и, возможно, ей удалось бы достучаться до Аленки, если бы только Алексей сделал хоть крохотную паузу, дал ей возможность подумать, понять, что происходит. Но он словно чувствовал это, знал, что останавливаться нельзя. И даже когда Аленка дернулась, попыталась оттолкнуть его, не дал ей возможности остановить себя. Поцелуи стали еще глубже, ласки – еще активнее. Он сделал все, чтобы отвлечь ее, стереть из памяти неприятные ощущения, и она снова поддалась, согласилась.

А когда все закончилось, когда они лежали вдвоем на мягком мху, щурились от яркого солнца, пробившегося через густую крону, слушали переливчатую трель невидимой птички на одном из деревьев, Аленке и вовсе стало все равно. Все равно, что скажет мачеха, что подумают люди в деревне. Все равно, что будет с ней самой. Ей казалось, что она наконец обрела себя, стала настоящей. Будто всю жизнь спала, как царевна в хрустальном гробу, но нашелся тот, кто разбудил поцелуем, как настоящую принцессу. И теперь у нее есть главное. Точнее, будет. Аленка не была дремучей деревенской девкой, откуда появляются дети, знала. И знала, что теперь у нее будет ребенок. Если девочка, назовет ее Мирославой. Она всегда хотела так назвать дочку.

– Ты как вернешься, к бабе Глаше зайди сразу, – буднично сказал Алексей, словно не он только что шептал ласковые слова на ухо.

Аленка рассеянно кивнула, почти ничего не расслышав, и уж тем более не обратив внимания на тон.

Шестой день Мертвой недели

Матвей

То, что они застряли в охотничьем домике, бросив девчонок одних, на целых три дня, Матвея очень беспокоило. Не то чтобы он думал, что в деревне им что-то угрожает. От нави поможет баба Глаша, а от самой бабы Глаши неприятностей ждать не приходится. По крайней мере, Степа уверял, что баба Глаша зла им не желает и все сделает для их безопасности. А все равно что-то грызло его. И больше всего он волновался за Мирру.

Каждый день они ездили на станцию, ждали поезд. Оказалось, что от домика до станции вовсе не день пути, а всего два часа. Степа признался, что в прошлый раз нарочно ехал длинной дорогой, петлял, кружил, чтобы никто из городских ничего не понял и не запомнил. Матвей кивал понимающе, но доверия к Степе оставалось все меньше. Все время приходилось быть настороже.

Они вставали рано, иногда еще до рассвета, чтобы быть на станции за час до того, как приедет поезд. Надеялись, что вот уж сегодня он точно остановится, спустится на перрон единственный пассажир. Тот, кого они ждут. Кто это будет, ни Степа, ни Матвей наверняка не знали, но предполагали, что им будет мужчина, третий жених. Матвей заставил Степу вспомнить все, что тот когда-либо слышал о смертях рожениц, но знаний у него оказалось немного. Он слышал о том, что двадцать пять лет назад приключилась эпидемия, унесшая жизни нескольких человек, в том числе и его матери, но раньше даже не предполагал, что умирали только молодые девушки. Его бабушка и дедушка, потерявшие дорогую дочь, вспоминать об этом не любили. А уж если не говорили они, то спрашивать у чужих и вовсе не приходило в голову. Степу называли сиротинушкой и жалели, но это было естественно, ведь родителей у него не было. Матвей же теперь окончательно уверился, что они все в ту эпидемию остались сиротами: матери умерли, что стало с отцами – неизвестно. И съезжаются в родовое гнездо сейчас. Знать бы еще, что за эпидемия тогда приключилась.

А еще найти бы шкатулку, ключик от которой так и висит у него на шее, давит бесполезной тяжестью, холодит кожу, постоянно напоминая о себе. Только шкатулку теперь и вовсе без шансов найти, пока он здесь. Шкатулка осталась в деревне.

На третий день Степа поехал на станцию один. Матвей накануне неудачно оступился и вывихнул лодыжку. Еще в детстве, играя с мальчишками в футбол, он упал и порвал связки и, как любой одиннадцатилетний пацан, не смог высидеть положенное время в гипсе, начал ходить раньше. Связки нормально не зажили, и с тех пор правая лодыжка была слабым местом: стоило неудачно ступить и растяжение или вывих гарантированы. Несколько дней покоя решали эту проблему, поэтому он остался дома. Как будет идти в деревню, Матвей пока не представлял.

Степа поднялся рано, едва только первые солнечные лучи несмело скользнули по давно не крашенному полу. Выпил наспех чаю, принес из машины и сделал себе в дорогу бутербродов. Наготовил еды и Матвею, чтобы тому не пришлось лишний раз вставать, а затем, наказав убрать из дома все продукты, вышел. Как только мерный стук двигателя стих, Матвей снова провалился в сон.

Проснулся через несколько часов. Желудок сводило от голода, зато нога, когда он ступил на нее, почти не болела. Матвей не то позавтракал, не то пообедал, и осторожно вышел во двор. Здесь, среди дремучего леса, жара не казалась такой одуряющей, как в деревне. Солнечные лучи путались в ветках деревьев и почти не доходили до земли, а если и доходили, то всего лишь осушали капли росы на траве, не нагревая ее сильно. Дышалось легко и свежо, и Матвей решил немного пройтись, осмотреться.

Оказалось, что дом вовсе не одинок. Чуть дальше, за высокими соснами, пряталась небольшая постройка. Крохотная баня. Рядом возвышалась поленница дров. Нашелся и старый колодец. Уже заросший, пахнущий тиной и чем-то гнилым. Очевидно, им Степа не пользовался, привозил воду с собой из деревни, а вот баня была готова к использованию. В печи даже лежали угли. Наверное, Степа топил ее, когда ждал их. Впрочем, за две недели ожидания это и не мудрено. Главное, чтобы на этот раз им не пришлось ждать так долго.

Матвей еще немного побродил по окрестностям, но больше ничего интересного не нашел. Домой возвращался, надеясь увидеть у дома Степину машину, но парковочное место пустовало. В доме Матвей разжег печь, вскипятил чайник, бросил в чашку заварку, залил кипятком. Есть не хотелось, но он достал оставшиеся бутерброды. Если их не съесть, придется выбрасывать, а выбрасывать еду он не любил.

То, что прогулка пошла во вред, Матвей понял, неловко перенеся вес на больную ногу. Лодыжку прошило острой болью, он зашипел и выронил коробку с сахаром. Та упала на пол, белоснежные кусочки разлетелись в стороны, некоторые раскололись, усыпав пол сладкими крупинками. Чертыхнувшись, Матвей еле-еле присел на корточки, собрал все кусочки обратно в коробку. Крошки тоже надо бы собрать, кто знает, считается ли это едой, нарушающей защитные печати бабы Глаши?

Матвей огляделся в поисках веника, но ни в одном углу того не было. Наверное, стоит посмотреть в сенях, но взгляд наткнулся на старую, опаленную в нескольких местах занавеску под печкой. Матвей и раньше видел ее, но не знал, что она скрывает за собой какое-то отверстие. Тогда ему это было без надобности, а сейчас подумал, что там вполне может храниться веник. Отодвинул занавеску. За ней действительно оказалась ниша. Небольшая по периметру, но очень глубокая. По крайней мере, заглянув внутрь, Матвей не увидел заднюю стенку. Очевидно, что веника там нет, но ему стало любопытно, что же хранится в таком укромном уголке. Вытащил из кармана смартфон, включил фонарик. Сеть хоть и не тянула, а заряжал его Матвей в деревне стабильно. Вот и сейчас заряда еще хватало. Посветил в нишу, и брови сами собой взлетели вверх: примерно в полуметре от него, вся в пыли и паутине, стояла небольшая шкатулка. Обычная деревянная шкатулка, но искусно расписанная: были на ней и цветы, и птицы, и просто узоры.

Подпечье – не место для подобной вещи. Если только не хочешь ее спрятать.

Матвей просунул руку и вытащил ее. Шкатулка была тяжелой, но при тряске в ней ничего не звенело. Значит, разжиться сокровищами не удастся, мысленно усмехнулся он. Если это шкатулка, которую он ищет, то драгоценностей ему бабушка не оставила. Проверить, действительно ли это та шкатулка, Матвей не успел: на улице послышался звук мотора, зашуршали по сухим листьям шины. Матвей быстро поднялся, огляделся в поисках рюкзака. Шкатулку он решил спрятать. Если вернуть обратно, кто знает, представится ли случай еще раз добраться до нее. К тому моменту, как открылась входная дверь, Матвей уже как ни в чем не бывало сидел за столом и пил чай с бутербродами.

Степа вернулся не один: с ним прибыл гость, которого они ждали. Им оказался долговязый молодой человек в очках с толстыми стеклами, взъерошенный, будто разбуженный воробей, но при этом настолько мертвенно-бледный, что было непонятно, в чем держится душа. Казалось, секунда отделяет его от того, чтобы хлопнуться в обморок. А хлопнувшись – уже никогда не подняться. Рядом с мощным, дышащим жизнью и силой Степаном, новенький смотрелся и вовсе как оживший труп.

– Приехал наконец! – объявил с порога Степа. – Знакомься, это Андрей. А это Матвей.

Матвей поднялся, протянул руку новоприбывшему. Рукопожатие у того оказалось слабое, а ладонь – влажная и холодная. Матвею подумалось, что он только недавно отошел от тяжелой болезни, потому и не приехал вместе с остальными. Или, быть может, еще не отошел до конца, уж очень мертвенный у него был вид.

Степа принес из машины продукты, быстро накрыл на стол, налил Андрею большую чашку чая, поставил перед ним домашний сыр и хлеб, а сам махнул Матвею, давая знак, что хочет поговорить на улице.

– Странный он какой-то, – признался Степа, когда Матвей следом за ним вышел на крыльцо. – Бледный, будто помрет вот-вот, и молчаливый. За всю дорогу еле-еле я из него два слова вытянул.

– Ну, то, что молчаливый, не так и странно, люди разные. А вот про болезненный вид я с тобой соглашусь, – кивнул Матвей. – Он, я так понимаю, третий жених?

– Пусть уж тогда Лике достается! – буркнул Степа, и Матвей понял, что все уколы рыжей бестии цели все-таки достигали. – А ты тут как один? Справился?

– Справился. Прогулялся немного, видел, баня у тебя тут есть. Может, его туда отправить?

Степа согласился. Немного времени у них еще было. Матвей остался бы на ночь, но Степа утверждал, что вернуться в деревню необходимо сегодня. Однако даже горячая вода и обжигающий пар не сделали Андрея здоровее, не добавили красок его синюшному лицу.

Вещей с собой у новенького практически не было, один лишь маленький рюкзак. Матвею же жгла спину шкатулка, похороненная под ворохом одежды на тот случай, если придется открывать рюкзак при посторонних. Ему не терпелось заглянуть внутрь, посмотреть, что там, почему бабушка столько лет хранила от нее ключик, да и от нее ли, но возможности так и не представилось. Поэтому он взял ее с собой, надеясь, что сможет открыть в деревне.

Дорога выдалась трудной. Андрей шел, едва переставляя ноги, путаясь в зарослях мха и мелких кустарников, несколько раз даже падал, а упав, не мог сам подняться. Степе и Матвею приходилось поднимать его, отряхивать. Был лишь один плюс: на его фоне Матвей чувствовал себя таким крепким, что даже вывихнутая лодыжка перестала болеть.

– Слушай, ты здоров вообще? – не выдержал один раз Матвей. – Выглядишь так, что краше в гроб кладут.

Андрей отрицательно качнул головой.

– Я всегда таким был, – слабо произнес он. – А последние несколько лет и вовсе сил нет ни на что. Меня братья даже работой сильно не нагружают, в огороде в основном копаюсь, и все равно по утрам не могу подняться.

– Братья? – удивленно переспросил Матвей. Ему показалось, что речь идет не о родственниках.

Андрей кивнул.

– Я при монастыре живу. С одиннадцати лет.

– Этого еще не хватало, – проворчал Степа, но продолжать мысль не стал.

Он нашел толстую, почти ровную палку, и вручил ее Андрею в качестве трости. Опираясь на нее, тот действительно пошел чуть увереннее. Не быстрее, конечно, но, по крайней мере, уже не падал.

Останавливаться поесть черники в этот раз не стали, хотя она так и манила темной синевой среди мелких листиков. Но без девчонок трем взрослым мужчинам есть чернику в лесу казалось странным, будто взрослые дядьки в кафе-мороженое заглянули. Сильно не блуждали, но и ровной дорога не казалась. Степа шел уверенно, редко останавливался и менял направление.

– Путать он меня вздумал! – бормотал он в такие моменты. – Да я тут вырос, каждое дерево знаю не хуже тебя!

Солнце поднялось высоко, жаркие лучи пробивались даже сквозь густую крону, слепили глаза и вызывали сонливость. Лечь бы сейчас на мягкий мох, вздремнуть полчаса. Вот хотя бы под тем молодым деревцем, в тени…

Матвей замер, разглядев впереди, за густыми кустами, большую фигуру. Шикнул Степану, указал кивком в нужном направлении. Тот тоже разглядел ее, придержал за рукав Андрея. Что-то большое, черное шевелилось в кустах, и никто из них не знал, что им сулит такая встреча. Неужели кто-то из мертвяков рискнул выйти днем? Или нечто, похуже нави?

Мирра

– Я женился поздно, но по большой любви, что в то время было редкостью. Невеста моя была не богата, но к тому времени я смог не только сберечь состояние отца, но и приумножить его, а потому ее приданое мне было без надобности. Зато она была умна, красива, любила шить и заботилась обо мне лучше, чем заботятся матери о детях. Я привез ее в большой дом в деревне, который купил специально к свадьбе, закидал подарками, давал деньги на все ее желания. А желала она не драгоценностей, а тканей, из которых шила занавески, покрывала и прочее, чем украшала наш дом. Ей не нужны были балы и приемы, ей нравилось сидеть дома, ждать меня с работы. Она не хотела переезжать в город, ей нравилось в глуши. У нас не было прислуги, потому что ей в удовольствие было со всем справляться самой. Она не ложилась спать без меня, даже если я приезжал под утро. А те дни, когда мне приходилось ночевать в городе, были наполнены для нее тоской. И в ответ я готов был достать ей звезду с неба. Все это я рассказываю вам, чтобы вы понимали, сколь сильна и безгранична была наша любовь. Когда она забеременела, счастью нашему не было конца. Она стала еще меньше спать, готовила детскую, шила маленькому одежду. В тот день я в очередной раз задержался на работе. Времена наступили неспокойные, потерять все заработанные деньги было слишком легко, а я не хотел, чтобы моя жена в чем-то себе отказывала, чтобы переживала. Ведь у нее теперь были другие заботы. Сначала я и вовсе собирался не ехать в деревню, остаться в городе, но что-то не давало покоя, будто шептало: «Езжай, езжай скорее». Я думал, что это просто тоска по любимой жене, мы не виделись несколько дней, а оказалось… Стоял июнь, жаркий, сухой. Почти как сейчас. В доме мы держали окна открытыми. Я не знаю, что произошло наверняка, могу лишь догадываться по тому, что увидел. Наверное, где-то рядом бродила голодная навья, почуяла запах еды: моя жена пекла вечером пирог. Забралась в дом. Жена услышала шум, спустилась вниз. Возможно, приняла мертвяка за воришку, может быть, так до конца и не поняла, что не живой человек это. Сняла со стены в моем кабинете ружье, но стрелять не умела. Думаю, хотела только напугать. В общем, – голос Сергея Николаевича сорвался. Он откашлялся, и лишь тогда продолжил: – Навья убила ее. И, соответственно, умер наш нерожденный сын. Отгоревав свое, я решил мстить. Хотел найти того мертвяка, что убил мою жену и сына. Собирал информацию, думал, анализировал. Выяснил, что таких мест, как эта деревня, много.

– Каких именно мест? – прервал его Матвей. – Мы ведь почти ничего не знаем.

Вшестером они сидели в доме у Степы, за большим, но абсолютно пустым столом. На этот раз хозяин не предложил никому даже чаю, не говоря уже об ужине. Да и не полезла бы никому еда. Баба Глаша осталась у себя, колдовала над Андреем. Мирра не знала, чем он болен, но что болен, сомнений не вызывало. А он, очевидно, был нужен им этой ночью.

– Мест, где истончается граница между Явью и Навью, и мертвяки одну неделю в году могут приходить в Явь, – ответил Черный плащ. Это они и так знали, но вот дальнейший рассказ здорово всех напугал: – Такие места ведь образуются не только в глухих деревнях, откуда до цивилизации не добраться. Бывают даже на окраинах городов. Навьи могут проходить небольшие расстояния в поисках еды. Как та, что убила мою жену. Они разбредаются по миру, целую неделю угрожают людям, которые в большинстве своем ничего не подозревают. А некоторые, набравшись силы, умудряются и по окончании Мертвой недели остаться в нашем мире. Выяснив это, я понял, что месть одной навье ничего не значит. Я должен не отомстить, а закрыть дверь. В каждом таком месте запереть эту потайную дверь, чтобы мертвое оставалось мертвым, не являлось в мир живых. Пусть я не смогу закрыть их все, но закрою, сколько могу. Я посвятил жизнь тому, чтобы находить такие места и закрывать двери.

Черный плащ замолчал, глядя на них торжественно, явно гордясь нелегкой миссией. Наверное, ждал аплодисментов или восхищений. Но ни Мирра, ни Матвей, ни Лика с Полиной не собирались им восхищаться. Каждый чувствовал угрозу. Пока еще неясную, неосязаемую, но совершенно точно существующую. Степа сидел вместе со всеми, но в то же время отдельно. Мирра умела виртуозно проводить такие границы, а потому хорошо чувствовала их. Черный плащ молчал, теперь уже ожидая если не аплодисментов, то хотя бы уточняющих вопросов.

– А при чем тут мы? – не стала разочаровывать его Мирра.

– С помощью таких детей, как вы, я и запираю двери.

– Таких детей?..

– Детей от обычной женщины и… скажем так, существа, живущего между мирами. Того, для кого Явь и Навь – все равно что комнаты одного дома.

– И что это за существа? – Лика явно старалась, что голос звучал привычно насмешливо, но получилось настороженно, почти испуганно.

– Те, для кого границы – всего лишь условность. Кто выбирает место обитания не между мирами, а между одиночеством и компанией, жизнерадостностью и угрюмостью, добротой и злом, светом и тьмой.

– А можно как-то конкретнее? – не выдержала Мирра. Игра в угадайку начала надоедать.

– Чтобы вам было понятнее: те, кого в народном фольклоре называют лешими, домовыми, водяными, – заявил Черный плащ.

– Чего-о?! – вытаращила глаза Лика.

– Эти существа обладают сверхъестественной для нас силой, их породила сама природа, но принять человеческий облик они могут лишь на короткое время. Детям, рожденным от них обычной женщиной, достается часть силы, которая позволяет находить и закрывать проходы между мирами.

Понятнее не стало.

– Так, – Мирра потерла пальцами виски. – Давайте по порядку. Как именно вы пользуетесь силой таких… детей? Какое отношение вы вообще к ним имеете?

Черный плащ больше не смотрел на них с превосходством, не ждал похвалы и восхищения. Теперь он выглядел и говорил как настоящий фанатик, как человек, уверенный в правоте и не то что не приемлющий, а вообще не подозревающий, что у кого-то может быть иное, отличное от него мировоззрение.

– Я нахожу места, где стерта граница между мирами, нахожу шестерых девушек, живущих поблизости, которые смогут родить детей. С помощью особого ритуала призываю существ, которые оплодотворяют девушек. Все происходит по взаимному согласию, поверьте. Никто никого не насилует. Через девять месяцев девушки рожают детей: трех девочек и трех мальчиков. К сожалению, такие роды смертельны для матери. Через двадцать пять лет повзрослевшие дети женятся друг на друге, и в таких союзах раскрываются их силы. Они становятся теми, кому под силу охранять дверь, не давать ей открыться.

Черный плащ произнес речь просто, будто пересказал посредственную книгу. Будто речь шла о выдуманных персонажах, а не о пятерых людях, сидящих с ним за одним столом. Не о жизнях, которые с момента даже не рождения, а зачатия были запланированы, запрограммированы. От этих слов кровь стыла в жилах, страх сковывал сердце и мысли, сбивал дыхание, холодил руки.

Мирра переплела под столом пальцы, впилась ногтями в ладони. Ногти были короткими, длинные она не носила. Длинными было неудобно стучать по клавишам ноутбука, но короткие не причиняли боли, а боль ей сейчас была необходима. Воздух может не поступать в легкие, без воздуха она обойдется какое-то время, а боль нужна, нужна больше воздуха. Потому что без нее не отвлечься от страшной правды, которая кажется бредом, но в которую нельзя не верить после всего, что они видели в этой странной деревне.

Она хотела знать, кто она? Кто ее родители, почему ее бросили? Так получите, Мирослава Лесникова, и распишитесь. Живите теперь с этой правдой. Вы не журналистка больше, даже не человек. Вы – непонятное существо, пришедшее в этот мир по воле сумасшедшего фанатика. За ваше появление какая-то женщина, которую вы ни разу не назвали мамой, заплатила своей жизнью. Впрочем, нуждается ли она в сочувствии, если пошла на это добровольно? Если сделала выбор не только за себя, но и за своего ребенка? А теперь этот ребенок своей жизнью будет платить за то, чего не просил, чего вовсе не хотел.

– Если все так, как вы говорите, почему же нас развезли по разным уголкам страны? – первой задалась вопросом Лика. И этот вопрос стал заменой боли. Выдернул Мирру из пучин мыслей, вернул в Степин дом в отдаленной деревне, заставил разжать кулаки. Еще ничего не ясно до конца. Еще есть шанс. – Разве не логичнее было бы растить всех здесь, готовить с детства?

– Сначала я так и делал, – кивнул Черный плащ. – Но в этом есть существенный минус. Если дети вступят в союз до положенного срока, их сила раскроется раньше, когда они еще не готовы. Тела и помыслы не выдерживают такой силы. Они сходят с ума, уничтожают себя. Поэтому я принял решение развозить детей по разным местам, чтобы они не могли встретиться раньше времени. Остается только кто-то один, в данном случае, Степан, кого с детства обучают нужным вещам, кто затем сможет помочь всем остальным.

– «Я принял решение», – передразнила его Лика. – А ничего, что это наша жизнь?

– В данному случае это ваше предназначение, – торжественно произнес Черный плащ. – Вы пришли в этот мир, чтобы спасать других людей.

– Знаете, я на это не подписывалась! – рявкнула Лика.

– И я! – поддакнула Полина.

– Никто из нас, – ответил за себя и за Мирру Матвей.

– Вас на это подписали ваши матери, – непреклонно заявил Черный плащ.

– Ну, я с сией почтенной дамой не знакома, а потому ничего ей не должна, – Лика поднялась из-за стола.

– И куда же вы пойдете? – насмешливо поинтересовался Черный плащ. – Ваше место здесь.

– Вы ошибаетесь.

– Это вы ошибаетесь. Ничем другим вы не сможете заниматься, ни за кого другого не сможете выйти замуж, никогда не будете счастливы. Вот, допустим, она, – Черный плащ кивнул на Полину, – вышла замуж за другого. Принесло ей это счастье?

Не принесло. И никому не принесет. Потому что они не люди. И счастливы могут быть лишь с такими же, как сами. Их соединили еще до рождения, и никуда теперь не деться от этого предназначения.

Бред. Какой же бред!

– В таком случае откройте секрет, кто же наши отцы? – спросила Мирра. – Каждого из нас.

– Ваш, Мирослава, существо, обитающее в лесу. Леший. Вас увезти из деревни оказалось некому, у вашей матери были только отец и мачеха, поэтому вы вместе со Степой остались здесь. До тех пор, пока ваша неродная бабушка, мачеха вашей матери, не вывела вас в лес и не оставила там. Вашему отцу, как сказала она. Только вот то существо вам не отец. И никому из вас они не отцы в человеческом понимании этого слова. Они просто выполнили мою волю, знать вас не знают. Не заложено этого в них природой. И я прошу у вас прощения за то, что с вами случилось. Я отвлекся на другое место, там дети как раз созрели, нужно было организовать их свадьбу. Отвлекся, упустил вас из виду. Не думал, что с вами так поступят. Мачеха вашей матери так и не смирилась с вашим появлением, потому и поспешила избавиться при первой возможности. Некоторым людям тяжело принять таких, как вы.

Мирра сжала зубы. Не нужны ей его извинения. Что они теперь изменят?

– Почему же тогда здесь никто не знает о моем исчезновении? – сквозь зубы процедила она. – Я спрашивала.

– Всем сказали, что вы умерли. Вы были слабой, как тонкое деревце, болели. Поэтому в вашу смерть поверили легко. Насилу мне удалось узнать, где вы, вас я искал дольше всех. Безумная женщина надеялась меня обмануть! Но не волнуйтесь, она расплатилась за ложь сполна.

Мирра хмыкнула. Она так жаждала узнать, за что ее оставили в лесу, а узнав, ничего не почувствовала. Думала, что будет ненавидеть того, кто это сделал, если только он сделал специально, будет желать ему такой же участи, на которую отправили ее, но ничего этого не было. Ей все равно, что случилось с той женщиной. Ей все равно, почему она так поступила. В глубине души она ее понимала. Если даже ей трудно принять правду о себе, то что уж говорить о постороннем человеке?

– Вы, – Черный плащ тем временем повернулся к Полине, – родились от духа воды, водяного. Отсюда у вас такой прекрасный голос, как у ваших сестер-русалок. Мужчины не могут вам противостоять, жаждут вас как самую большую награду. Вы завораживаете их уже одним только голосом. Но и вы, в свою очередь, жаждете мужского внимания, не можете без него. Степа родился от банника, Матвей – от домового. Потому и любит человеческое общество, живет в мире с соседями. А вы, – он насмешливо посмотрел на рыжую, – от лиха. Отсюда и характер у вас такой противный. Кстати, знаете ли вы легенду о том, как избавиться от лиха с его проделками?

Лика угрюмо смотрела на него, ничего не говоря, но Сергею Николаевичу и не требовались ее комментарии. Он говорил не ради них.

– Нужно сжечь кулон или подвеску, в котором заключена его сила. Так что попробуйте избавиться от своего, глядишь, и характер у вас улучшится.

Рыжая машинально потянулась к шее, но тут же вернула руку на место и вздернула подбородок. Мирра была уверена, что от кулона она избавится позже.

– Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы? – закончил Черный плащ. – Теперь идите, собирайтесь, готовьтесь. В десять вечера, как стемнеет, пойдем к озеру, там и пройдет церемония.

– А что после нее? – мрачно спросила Лика. – Нам всем выдадут по дому, и мы будем здесь жить?

– Жить вы здесь будете только пять лет, пока не закончите обучение. Затем Степан с женой останутся, коль уж он здесь вырос, а вас ждут другие похожие места.

– Баба Глаша – кто она? – поинтересовалась Мирра. Не то чтобы это теперь имело какое-то значение, времени найти выход все равно не осталось, но было любопытно понять все до конца.

– В каждом из таких мест, где подрастают дети, мне необходим наставник для них, – охотно пояснил Черный плащ. – Обычно я выбираю из тех, кто обладает некими сверхъестественными способностями: знахарки, колдуны, ведьмы. Заставить их перейти на мою сторону не так и сложно, если найти нужные аргументы. Но баба Глаша не дожила до вашего рождения, а потомства после себя не оставила. Пришлось поднять ее. К сожалению, другой подходящей по силе колдуньи в этих краях не нашлось.

– Значит, вы умеете поднимать мертвых?

Черный плащ усмехнулся зловеще.

– Я и сам своего рода мертвый. История, произошедшая с моей женой, случилась почти сто лет назад. Мне пришлось продать душу, чтобы выполнить свое предназначение. А сейчас ваша очередь сделать то же самое.

Домой шли молча. Разговаривать никому не хотелось. Они не успели сбежать, а теперь уже поздно. Теперь пусть один: вперед, под венец. Мирра, в отличие от большинства девушек, никогда не хотела замуж, не представляла себе идеальную свадьбу, не завязывала на голове тюль, изображая невесту. И уж точно не думала, что ее женихом окажется малознакомый человек, а сам обряд пройдет в глухой деревне в окружении чужих людей.

Она не жалела о том, что подбила девчонок выйти из укрытия в лесу, чтобы предупредить Матвея. Что толку теперь жалеть об этом? И даже втихаря строить планы, как Черный плащ уедет, а они все-таки сбегут, теперь тоже не получалось. Он сказал, что их сила проснется после свадьбы. Какая это будет сила? И когда именно после свадьбы? Может быть, после пробуждения этой неведомой силы они уже и вовсе не смогут уйти?

Мирру почти не интересовало, что происходило в голове у девушки, подписавшей ее на это. В голове шестерых девушек, добровольно отдавших свои жизни и положивших на алтарь жизни своих детей. Неужели навьи – это так страшно? Здесь, в деревне, Мирра видела практически мирное сосуществование живых и мертвых, а потому ей было сложно представить, что мертвые так уж опасны. Хотя опасны, конечно, опасны. Голодную навь, выбравшуюся из заточения, едва ли сможет остановить ничего не подозревающий, не обученный человек.

Дом встретил неприветливо. Будто раньше играл роль, изображал, что рад им, а теперь, когда правда открылась, ему незачем было это делать. Никуда они не денутся, можно стать самим собой. Или же он обиделся на них за побег? Скрипнул несмазанными петлями дверей, застонал старыми половицами, дохнул могильным холодом, хотя на улице стояла жара.

Зато в комнате уже ждали платья. Длинные, белые, с атласным поясом под грудью, они тем не менее совсем не походили на свадебные. Скорее, на ритуальные. В таких только на плаху вести. Впрочем, куда-то так их и вели. Рядом с каждым платьем лежал венок из кувшинок.

С Ликой приключилась настоящая истерика, когда она увидела наряды.

– Я на это не подписывалась! – тяжело дыша, говорила она, прижавшись спиной к двери. – Маменька моя так решила, вот пусть бы сама и делала. Я не собираюсь здесь жить! Я не хочу здесь жить, понимаете? Вам хорошо, – продолжала вопить она, когда Полина попыталась что-то сказать. – Ты за деревню замуж выйдешь, а писака наша за Матвея. Думаете, я слепая, не вижу расклад? А мне кто достается? Сдохлик этот? Так он помрет не сегодня – завтра!

– Станешь счастливой вдовой, – не сдержавшись, рявкнула Мирра. Можно подумать, это Лика жила в столице. Наверняка город, в который ее увезли, не так уж сильно отличался от деревни, был таким же глухим и мрачным. Можно подумать, ее одну выдают замуж против воли, а остальные мечтают об этой свадьбе. – Мы все здесь в одной лодке, не нужно думать, что ты одна страдаешь.

Лика замотала рыжей головой.

– Нет, ребята, мы как договаривались? Играем в свадебку, а потом сваливаем отсюда. Жить здесь еще пять лет, а потом переезжать в похожее место я не намерена.

– Это наш предназначение, – торжественно сказала Полина.

Мирра удивленно повернулась к ней. Неужели прониклась речами бабы Глаши? Прониклась. Вон как глаза светятся. И замуж за Степу пойдет с удовольствием. И жить здесь останется.

– Сами подумайте, разве нам было хорошо в том мире? – продолжала белокурая предательница. – Мирра не могла там ужиться, ее шрамы красноречиво об этом говорят. Чтобы как-то мириться с реальностью, она калечила себя, это отвлекало от того, что она не вписывается в существующий мир с его порядками. Мне не нужны все эти науки, мне нужно петь. Когда я окунулась в озеро, когда пела со своими сестрами, я была счастлива. Там я вышла замуж, потому что мне нужно мужское внимание, почитание, но даже в этом не преуспела, Сергей Николаевич прав. А здесь Степа даст мне то, что я хочу. Ты, Лика, наверняка тоже несчастлива во внешнем мире, иначе не была бы такой язвой. Никто из нас там не прижился, потому что нам нет места в мире людей. Наше место здесь. Такова наша природа, и что бы мы ни думали сейчас, что бы ни хотели, это правда. И я уверена, что очень скоро вы это поймете.

Мирра не стала спрашивать, когда это Полина пела с русалками. Вспомнилось, как прибежала с новостями о бабе Глаше, а Полина встретила ее с влажными волосами. Наверное, тогда и пела. Неважно это сейчас.

Чем больше она говорила, тем сложнее Мирре было злиться. Полина была права, как ни крути. Нет им места в том мире. Они пытались в него влиться, но он всегда казался чужим, неприветливым. Он не хотел их, и ничего они с этим сделать не смогут. Они нужны здесь, здесь их ждут, здесь им рады. И даже если они уйдут, их всегда будет тянуть сюда.

Мирра

Страха не было. По крайней мере, сначала. Прощание прошло быстро. Под зорким оком Черного плаща мусолить страдания было некогда. Полина, конечно, расплакалась, но она быстро забудет. Едва только подойдет к озеру, едва скажет «да» Степе, забудет. У Полины впереди новая жизнь, наполненная смыслом и любовью; случайная знакомая, с которой они и прожили-то всего неделю, сотрется из памяти, подернется молочно-белым туманом с озера.

Рыжая кивнула молча, не сказала «спасибо», но Мирра и не ждала. Понимала, что той неловко, борются в ней противоречивые чувства, угрюмость – защитная реакция. Она тоже считает, что такой расклад справедлив, ведь это Мирра уговорила всех выйти. Мирре уже все равно, а ей с этим жить. Жить, не виня себя, легче. Мирра это понимала, а потому не обижалась. Да и глупо тратить последние часы жизни на обиды.

Степа обнял крепко.

– Прости, – сказал глухо. – Прости, что так получилось. Я не хотел. Не знал, что так выйдет.

Мирра не ответила. Не было смысла обижаться и на него. Как вышло, так вышло, все равно ничего не изменить уже. Дольше всех задержал ее в объятиях Матвей. Обнимал крепко, спрятав лицо в волосах, никак не мог с ней расстаться. По крайней мере, так все выглядело со стороны. На самом же деле Матвей шептал ей на ухо ориентиры, которые запоминал сам и на которые ненароком указывал Степа, когда они шли к охотничьему домику. Мирра понимала, что нет у нее нескольких часов на дорогу, навьи, должно быть, уже вышли на охоту в лесу, но все равно слушала внимательно. Слушала скорее его голос, чем слова. Слова ей не помогут, а вот голос она будет вспоминать, когда станет совсем страшно.

– Я бы хотел, чтобы мы встретились в другое время, – уже громче сказал Матвей, чуть отстранившись.

– Я тоже, – призналась Мирра. Да, в этот момент она вдруг поняла, что тоже хотела бы встретиться с ним там, в чужеродном для обоих мире. И если бы это произошло, наверное, все сложилось бы по-другому. Ведь они одной крови, а значит, могли бы быть счастливы друг с другом.

Рыжая смотрела на обоих исподлобья. Она теперь будет с ним вместо нее, и Мирре некого винить в этом, даже саму себя. У нее не было шансов поступить по-другому. Не приехала бы сюда, все равно не встретила бы его. Не вышла бы из укрытия, расстались бы навсегда. Единственное, где она могла свернуть на другую дорогу – не предлагать себя вместо Лики, но это было почти так же невозможно, как не выйти к Матвею в лесу. А потому нет смысла сожалеть.

На лес уже спустилась темнота. И если бы не мощный фонарь, она заблудилась бы прямо на опушке. Фонарь ей дали. Не для того, чтобы она могла найти дорогу, Мирра не обманывалась, а для того, чтобы успела уйти подальше. Если навьи сожрут ее на выходе из деревни, это может испортить свадебное настроение, а Черный плащ и бабка этого не хотели.

С фонарем Мирра действительно ушла далеко. Целый час брела по тропинке, которая в темноте вновь казалась чужой и незнакомой, оставив позади огни деревни и музыку у озера. Там остались друзья, осталась жизнь, теперь она была одна, в окружении только молчаливых деревьев. Узнав правду о себе, ей, наверное, должно было стать уже не так страшно, ведь лес – ее стихия, она наполовину лесной дух, она должна чувствовать себя здесь как рыба в воде, но страшно все равно было.

В темном небе блестели лишь далекие звезды, луны не было, а они не давали достаточно света. Мирра видела только небольшое пятно впереди, куда светила фонарем, по бокам же, а главное – сзади, мир, казалось, заканчивался. Но это было обманчивое ощущение. В непроглядной темноте уже шевелились мертвые тени, чувствовали легкую добычу. Не нападали лишь потому, что сами ничего не видели. В последнюю ночь Мертвой недели навь уже сыта, а потому не торопилась, раздумывала, стоит ли напрягаться ради добычи. Будь это первая ночь, они нашли бы Мирру по запаху, по звуку, а сейчас у нее был шанс. По крайней мере, эта призрачная надежда позволяла ей упрямо идти вперед, не слушая бьющееся в панике сердце, не давая волю глухому ужасу внутри.

Она прошла уже второй ориентир, названный Матвеем – большой дуб, под которым росла маленькая кривая березка, а значит, она на правильном пути, до охотничьего дома оставалось не больше трех километров, когда позади послышался треск. Звуки сопровождали все время пути: шелестели листьями деревья, где-то далеко иногда ухала сова, перелетали с ветки на ветку сонные птицы. Эти звуки хоть и пугали, но не угрожали. Треск же позади ясно давал понять, что там кто-то есть.

Мирра замерла, на одну только долю секунды подарив себе надежду, что это Матвей, что он не захотел жениться на рыжей, а смог сбежать следом за ней. Но, конечно же, это был не он. Мирра обернулась – и фонарь выхватил позади нее на тропинке белую фигуру, замотанную в простыню. Мирра метнула фонарем вправо, влево, и обнаружила такие же фигуры между деревьев. Сердце заколотилось так быстро, что стало больно в груди. Дыхание перехватило, а все звуки исчезли, словно кто-то надел ей на голову колпак. И через эту глухоту не мог пробиться даже инстинкт самосохранения, который заставил бы ее бежать. Она так и стояла на тропинке, молча глядя на то, как навьи приближаются к ней. Да и что толку бежать? Не убежит она от них, не спрячется.

Навьи медленно подходили ближе, а Мирра смотрела на них и слышала только бешеный стук собственного сердца. И через этот грохот, больше похожий на лавину падающих камней, как последнее утешение к ней пробился голос Матвея:

– Я бы хотел, чтобы мы встретились в другое время…

Лика

Воровато оглянувшись, Лика приподняла длинную юбку и вытащила привязанный бинтом к ноге тюбик крема для рук, быстро выдавила белую субстанцию на тыльную сторону ладони, тщательно растерла, уделяя особое внимание самым страдающим местам – между пальцев, а потом спрятала тюбик обратно. Матушка Фотиния (вот имечко-то выбрала себе!) не одобряла использование никаких косметических средств, даже если ты целый день мыла посуду или того хуже – стирала белье. Каждая должна нести послушание кротко, не роптать, не жаловаться. А если пользуешься кремом, значит, ропщешь. Лика придерживалась другого мнения, но спорить с игуменьей уже давно перестала. Без толку это все. Проще втихаря делать так, как считаешь нужным.

Ужин давно закончился, Лика убрала трапезную, вымыла посуду, расставила сушиться и только после этого покинула кухню. Личного времени оставалось немного, но сегодня она не собиралась тратить его на книги или интернет. Сегодня ее ждали в монастырском саду посетители, и она торопилась к ним. Она и посуду позже помыла бы, как делала частенько, когда несла послушание на кухне, но матушка Фотиния уже успела наорать на нее два раза за день, третий определенно будет лишним.

Матвей и Мирра сидели на скамейке в тени сильно разросшегося куста сирени. Весна в этом году выдалась поздней, а потому многочисленные гроздья уже налились, но еще не распустились. В воздухе пахло свежей травой и молодыми листьями, но божественного аромата сирени пока не ощущалось. Лику посетители еще не увидели, и она шла незамеченная, а потому позволила себе на мгновение позавидовать им, подумать о том, что вместо Мирры должна сидеть она, но быстро справилась с эмоциями. На месте Мирры она сейчас сидела бы в глухой деревне. Не то чтобы крохотный монастырь был намного лучше, а матушка Фотиния в гневе даст фору двум бабам Глашам, а все-таки Лика была уверена, что там ей нравилось бы меньше. Особенно теперь, когда даже в монастыре она смогла вернуться к любимому делу.

Первый год в монастыре Лика выла волком, постоянно конфликтовала с монахинями и другими послушницами, доводила до слез трудниц и до истерических припадков игуменью. Если бы могла – сбежала бы. Но сбежать Лика не могла. Как и матушка Фотиния не могла ее выгнать. И стала бы жизнь Лики при монастыре каторгой для всех, если бы не помог случай.

Она несла послушание в саду, расчищала от снега дорожки, а потому стала невольной свидетельницей разговора сестры Марии с родным братом. Последний жаловался на то, что заказанный на венчание фотограф в последний момент взял другой заказ, искать нового уже нет времени. Сестра Мария сочувствовала, но помочь могла только бесполезной молитвой. И тогда Лика решилась. Подошла и предложила свои услуги. Выбора у молодых все равно не было, лучше уж какой-нибудь фотограф, чем никакой. Невеста не переживет, если с таинства венчания у нее останутся только снимки на мобильные телефоны гостей.

Фотоаппарат взяли монастырский. Такой же древний, как и стены богоугодного заведения, но Лика выжала из него невозможное. Мощный компьютер, подаренный монастырю спонсорами, был у игуменьи, и Лика совершила страшный грех: поставила на него взломанный Фотошоп. Зато фотографии получились такие, что едва ли другой фотограф сделал бы лучше.

Через несколько недель ее вызвала к себе матушка Фотиния на важный разговор. Спросила, не хочет ли Лика вернуться к свадебной фотосъемке. Конечно же, она хотела! И даже условия работы ее не оттолкнули. А схема была простая: матушка Фотиния вступила в преступный сговор со священниками ближайших церквей, с которыми водила тесную дружбу, и те запретили фотографировать венчания фотографам со стороны. Снимать теперь мог только церковный фотограф. Коим и предлагали стать Лике. Ясно дело, она согласилась! И в общем-то даже на исповеди не признавала сие грехом. Монастырь у них маленький, паломников немного, спонсоров – и того меньше. А зарабатывать как-то надо.

В монастырь потекли первые деньги. И если сначала молодожены возмущались такими правилами, некоторые даже искали другие церкви для венчания, то вскоре талант Лики сделал свое дело: слава о ней начала передаваться от невест к подружкам, от гостей к родственникам. Лику хотели видеть уже не только на венчании, но и на всей остальной церемонии. И прижимистая скряга матушка Фотиния вытащила из кубышки приличную сумму на хороший дорогой фотоаппарат и несколько объективов. Лика лично ездила с ней выбирать и покупать их и чувствовала себя при этом ребенком, которому подарили на Новый год самую долгожданную игрушку. Даже руки потели и мысли путались в голове. Первую ночь она вообще не могла уснуть, то и дело поднималась с кровати, вытаскивала тушку из сумки, гладила и мечтала, какие будет делать фотографии.

Матвей и Мирра приезжали нечасто: раза два-три в год. В основном когда бывали в этих краях по делу. А дело у них теперь было только одно, точнее, два: они искали не только места наподобие той деревни, где провели незабываемую Мертвую неделю, закрывали границу между Явью и Навью, но и людей, таких, как они сами. Тех, кто уже образовал пару, перетягивали на свою сторону, тем, кто еще жил в неведении, рассказывали правду.

Оказалось, что церемония, которую проводил Черный плащ – Лика его теперь называла так же – не создавала неразрушимую пару между детьми, родившимися в одном месте. Она лишь обвязывала их невидимыми нитями, тянула друг к другу. Настоящую же пару способна создать только одна вещь в мире – любовь. И пусть невидимые нити тянули Матвея к Лике, заставляли его навещать ее, любил он Мирру.

Силу же открывал вовсе не свадебный обряд, а обыкновенная близость, соединяющая людей крепче, чем любые прутья и штампы. По крайней мере, так называла это Мирра в своей книге. Лика читала черновик рукописи. Сама же Лика не понимала таких завуалированный сравнений. Секс он и в Африке секс. Полную силу можно получить, если заняться им в первый раз в последнюю ночь Мертвой недели, в первую брачную ночь, а Матвей с Миррой сделали это позже – Лика не спрашивала, когда именно – но даже того, что получили они, им хватало. Матвей научился находить места со стертой границей, а Мирра теперь знала, как ее закрыть. Лика не вникала, как это все происходит. Интуиция и ритуалы – вот и все, что она знала. Они колесили по свету в поисках таких мест. Выполняли свое предназначение, но жили при этом обычной жизнью.

Парочка заметила ее, только когда Лика подошла совсем близко. Поднялись ей навстречу, улыбнулись.

– Хорошо выглядишь, – соврал Матвей.

Лика поморщилась.

– Черный цвет мне к лицу, – фыркнула она.

Они обменялись привычными объятиями, Лика первой плюхнулась на скамейку, подтянула длинную юбку, подставляя обнаженные коленки теплому солнцу. Матушка, если увидит, побордовеет от воплей.

– Я вижу, ты прям счастлива жить в монастыре по их правилам, – поддела Мирра, глядя на это.

– Пищу от восторга, – с непередаваемо серьезным лицом кивнула Лика. – Спасибо нашему Андрюшеньке, котелка ему горячего в аду.

Мирра улыбнулась, понимая, что она просто привычно ворчит. И это на самом деле было так.

Между ними шестерыми существовала еще одна, особая связь. Они должны были составить три пары, и если один из них не мог этого сделать, автоматически выпадал еще кто-то. Поэтому баба Глаша и Черный плащ отправили Мирру в лес. Андрей не дожил до свадьбы, она оказалась лишней, ее присутствие могло все испортить. А когда Матвей и Мирра сошлись, лишней оказалась она, Лика. И эта дурацкая связь уничтожала ее в буквальном смысле слова, тянула вслед за Андреем. Наверное, если бы не брачные узы с Матвеем, она бы умерла, а так цеплялась за него когтями и зубами, выгрызая себе еще немного времени. Но всем было очевидно, что долго она так не протянет. Физические силы стремительно покидали ее. Тогда-то Мирре и пришла в голову мысль, что Лика может попробовать пойти за Андреем не в могилу, а в монастырь. Отмолить себе прощение, как это сделал он. И как ни странно, это действительно помогло.

Лику страшно бесили правила монастыря, раздражала матушка Фотиния, но по прошествии нескольких месяцев она начала выздоравливать. Матушка Фотиния когда-то сама была знахаркой, и хоть ушла в монастырь, чтобы спасти бессмертную душу, способности не растеряла. Свое дело знала, поставила Лику на ноги. И хоть женщиной она оказалась сварливой, Лика ее по-своему уважала и любила. А уж теперь, когда вернулась в ее жизнь фотография, монастырь показался по-настоящему правильным решением. Все равно в миру счастлива она не будет. В этом проклятущий Черный плащ был прав. А уж лучше в монастырь, чем в могилу.

– Ну, какие у вас новости? – поинтересовалась она, поглядывая на парочку.

Те переглянулись, и Лика сразу поняла, что новости у них есть.

– Начну с главной, – улыбнулась Мирра. Она вообще стала часто улыбаться. От той диковатой неразговорчивой журналистки, которая когда-то отказывалась идти с ними в баню, почти ничего не осталось. Лика не спрашивала, но догадывалась, что калечить себя она тоже перестала. Теперь в ее жизни были Матвей и дело. Теперь она знала, кто она и для чего живет. – Полина ждет ребенка.

Лика, расслабленно откинувшаяся на спинку скамейки, выпрямилась и округлила глаза.

– Иди ты! Третьего за два года?

– Третьего и четвертого, – рассмеялся Матвей. – У них со Степой опять двойня.

– Вот ведь дура-девка, – покачала головой Лика. – Я же ее предупреждала когда-то, что выйдет замуж за Степку и будет детей каждый год рожать. Но что пачками – даже мне в голову не могло прийти.

Лика хоть и ворчала, а все равно была за них рада. И с удовольствием слушала каждый раз новости, мечтала однажды навестить. После того, как Степа отрастил яйца и пригрозил Черному плащу, тот в деревне больше не появлялся. Да и нечего ему там было делать, свою миссию он выполнил. Баба Глаша тоже наконец упокоилась. Мирра и Матвей ездили к ним в гости, даже предлагали присоединиться к кочевой жизни, но те отказались. Закрыть дверь между мирами насовсем оказалось невозможно, за ней все равно необходимо было присматривать, но они запросто могли бы ездить и по другим местам, иногда возвращаясь в деревню, если бы не дети. Запереть границу можно только парой, один Степа бесполезен.

Мирра и Матвей искали другие пары, ведь Черный плащ успел создать их достаточно много. Кто-то, как и Полина со Степой, уже успел обзавестись детьми и хозяйством, а потому предпочел сидеть на месте, а кто-то принимал приглашение и тоже становился кочевником. Никто из них раньше и не подозревал, что возможен другой вариант жизни, не такой, как обрисовал им накануне свадьбы Сергей Николаевич. И никто подумать не мог, как много в мире брешей. Настолько, что в пору было бы отчаяться, но на отчаяние у них не было времени, ведь Мертвая неделя случалась каждый год, и к ней следовало быть готовыми, успевать латать дыры по максимуму, не выпускать навий.

– Есть и еще одна новость, – уже серьезнее сказал Матвей, и Лика поняла, что новость действительно важная.

– Убей меня, скажи, что вы тоже ждете двойню, – картинно закатила глаза она.

Мирра фыркнула.

– Ты же знаешь мое отношение к детям.

Лика знала. Мирра считала, что никогда не станет хорошей матерью, а потому детей не хотела. Привозила подарки детям Полины и Степы и этого ей хватало. Матвей не настаивал. Правда, Лика была уверена, что однажды все-таки заведет подобный разговор.

– Ну, знаешь ли, певичка наша мне тоже когда-то пела, что замуж за Степу не пойдет, и что в итоге? – усмехнулась она. – Скоро многодетными станут, льготы требовать начнут. «Приезжайте к нам на этой Мертвой неделе, сторожите границу, у нас дети, мы не можем».

Лика сказала это с таким выражением, что все трое снова рассмеялись, привлекая к себе внимание проходивших мимо паломников. Пришлось Лике все-таки натянуть юбку на колени.

Выйдя из деревни, она, как и говорил Черный плащ, сняла кулон, который носила так давно, что уже и не помнила, откуда он взялся. А теперь его и вовсе заменил христианский крестик. Все вокруг уже не раздражало так сильно, как раньше, но язвительность и желание поддеть другого никуда не делись. Такой уж был у нее характер. Однако теперь она не стремилась обидеть людей, и те это понимали, не обижались даже на самые резкие выражения.

– Так что у вас за новость? – поторопила Лика Матвея, когда паломники прошли мимо и уже не могли их слышать.

– Кажется, мы напали на след Черного плаща.

– Иди ты! – повторила Лика, но теперь уже совсем с другим выражением. Теперь она была серьезна, как никогда.

Эту сволочь они искали почти три года, но его и след простыл. Им даже удавалось найти тех, кого он еще не успел переженить, надеясь, что он попробует организовать новую свадьбу, но он бросил всех своих подопечных. Лика втайне мечтала, что он и вовсе упокоился, как и полагается столетнему мертвецу, но все чувствовали, что это не так. И вот наконец первый след!

– Есть надежда, что до начала этой Мертвой недели мы его найдем, – продолжил Матвей. – У нас все готово для того, чтобы избавиться от него. Есть место, где в этом году откроется дверь в Навь, его сторожат. И уж тогда мы отправим его туда, где он давно должен быть.

Лика кивнула, а затем не удержалась:

– Мирра, ты должна мне кое-что обещать.

Та удивленно приподняла брови, молча спрашивая, что именно.

– Перед тем, как вы отправите его в Навь, плюнь ему в рожу за меня и скажи, что я буду молиться не только о спасении своей души, но и о том, чтобы ему в аду подобрали самую подходящую компанию. И пусть не сомневается: те молитвы будут гораздо искреннее.

– Обещаю, – очень серьезно заверила та.

Лика знала, что она так и сделает. Оставалось надеяться, что в этом году они его на самом деле поймают, и больше никому не доведется пережить того, что пережили они в деревне Еловое, где по ночам вставали из могил мертвые, брели по дорогам, выискивая оставленное им угощение.