— Я так этого не оставлю, — прищурившись, Юрий по-телячьи оттопырил нижнюю губу и, тряхнув длинной засаленной чёлкой, с вызовом посмотрел матери в лицо.

— Юраша, милый, я тебя прошу… — Валентина, на миг прикрыв глаза, сцепила руки в замок, и лицо её сделалось почти серым, — забудь ты обо всём этом, выброси из головы, от греха подальше, иначе не будет мне покоя.

— Какой, к чёртям, покой, мама?! — возмущённо сверкнув глазами, Юрий качнул головой, и крылья его ноздрей мелко задёргались. — Что значит выкинуть из головы? О чём ты говоришь? Эта аферистка наслаждается жизнью, жируя на папашкины денежки, которые этот болван за здорово живёшь отвалил ей с барского плеча. А мы, его законные наследники, словно нищие помойные крысы, считаем гроши и боимся высунуть нос из норы!

— Юра, я могу понять твои чувства, но говорить в таком тоне о своём покойном отце ты не имеешь никакого права…

— Интересно было бы узнать почему! — широкие тёмные брови Юрия, столкнувшись одна с другой, сошлись на переносице. — Только потому, что этот старый маразматик сыграл в ящик?

— Юрочка, сынок, — с трудом сглотнув, Валентина тяжело выдохнула и, проводя пальцами по выступающему узору кримпленового платья, будто ощупывая продолговатые лепестки цветов, медленно опустила руки вдоль тела. — Не нужно рубить с плеча. Послушай меня, ты многого не знаешь. Папа был порядочным и хорошим человеком, просто так сложилась жизнь…

— Мама, бога ради! — с нажимом выдавил Юрий, и его глаза от злости округлились. — Оставь свои слюнявые сантименты при себе и наконец-то посмотри на жизнь без розовых очков! На дворе семьдесят четвёртый год, тебе уже шестьдесят, а ты всё как девочка витаешь в облаках и обманываешь себя романтическими бреднями! Спустись с небес на землю!

— Юра! — в одно мгновение сердце Валентины сжалось в комок и перед глазами замелькали тёмные мушки. Собираясь что-то сказать, она приоткрыла рот, но, бросив взгляд в перекошенное от злобы лицо сына, испуганно осеклась и умолкла.

— Что Юра?! Ну что Юра?! Я уже тридцать один год Юра! — сипло крикнул Берестов. — Твой порядочный и честный муж на седьмом десятке лет бросил семью: жену, сына, внучку — всех, ради этой приблудной кошки с зелёными глазищами, не постеснявшейся наложить свои загребущие лапы на наше добро! — Юрий с силой ударил кулаками по полированной крышке стола, скрипнул зубами, и из его груди донёсся звук, напоминающий рычание. — Попадись мне сейчас эта Шелестова на глаза, я бы удавил её своими собственными руками!

— Да перестань же! — ощущая, как голову заливает горячая волна боли, Валентина сжала пальцами виски. — Какое добро, какое наследство, когда всё, что было у твоего папы, по-настоящему принадлежало государству: и квартира, и машина, и дача…

— И масса счетов с кругленькими суммами! — грубо хохотнул Юрий. — Мам, не надо из меня делать дурака. Любку не волновала ни казённая дача, ни квартира: ей нужны были исключительно сберкнижки, которые твой предусмотрительный муженёк оформлял на предъявителя. Вот ловкая стерва! Воспользоваться тем, что папашке оставалось коптить небо несколько месяцев, и хапнуть всё одним махом — умно, нечего сказать!

— К твоему сведению, Иван любил эту женщину почти десять лет… — горько заметила Валентина, — и, судя по всему, не безответно…

— Почему же тогда он не ушёл к этой стервозине десять лет назад? — оттопыренная нижняя губа сделала скачок вправо, и рот Юрия искривился в недоверчивой усмешке. — Что ж ты замолчала, нечего сказать?

— Юра, жизнь — сложная вещь. Твой отец занимал очень высокий партийный пост, и этим объяснялось многое, — задумчиво ответила она. — У людей, принадлежащих к партийной верхушке, совершенно другая жизнь, оценить которую обычной меркой невозможно.

— Если ты считаешь, что меня могут заинтересовать мотивы поступков этого старого ловеласа, ты глубоко заблуждаешься, меня занимают не мотивы, а последствия того, что произошло. Из-за того, что мы лишились источника доходов, мне пришлось вернуться из Америки в Союз, а это уже равносильно катастрофе.

— Когда ты бежал из СССР в Америку, катастрофа грозила твоему отцу, — напомнила Валентина.

— Ничего страшного с ним не произошло, вывернулся, — махнув рукой, Юрий устало откинулся на спинку стула, — а вот удастся ли вывернуться нам — это ещё вопрос.

— Ничего, как-нибудь проживём, другие же живут, — попыталась подбодрить сына Берестова, но тут же пожалела о своих словах.

— Как-нибудь? С чего ты взяла, что я согласен размениваться на копейки? У меня одна жизнь, и я хочу прожить её по-человечески! — глаза Юрия гневно сверкнули, и, сжавшись в комок, Валентина почувствовала, как взгляд сына полоснул по ней горячей плетью. — Не для того мы столько лет терпели этого старого самодура, чтобы остаться с носом!

— Но, сынок, что же мы можем сделать… — голос Валентины растерянно дрогнул. Виновато улыбнувшись одной стороной рта, будто прося прощения у сына за то, что полгода назад не смогла удержать отца, Валентина втянула голову в плечи и провела рукой по лбу.

Глядя на мать, Юрий почувствовал, как к его горлу подкатывается горячий ком сочувствия и одновременно презрения. Выцветшие глаза; неухоженные, забывшие о маникюре кисти рук с коротко остриженными ногтями, обрамлёнными густой бахромой заусенцев. Невысокая, с годами отяжелевшая, с обесцвеченными перманентом кудряшками и неуверенной полуулыбкой, мать выглядела поистине жалко.

Вспоминая фотографии из семейного альбома, не хотелось верить в то, что красивой, слегка надменной женщины с гордым поворотом головы и очаровательно уверенной улыбкой больше не существует. Конечно, с годами и он потерял свой прежний лоск: к тридцати одному сквозь тёмные пряди волос у Юрия откровенно просвечивала лысина, а над приспущенным ремнём брюк увесистым бурдючком висел живот. Но, во-первых, для мужчин внешность не так важна, как для женщин, а во-вторых, чужие недостатки всегда проступают ярче своих собственных, особенно если не стоять часами у зеркала.

— Я понимаю сынок, всё, что произошло, — страшно неприятно и обидно, но жизнь есть жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Твой папа официально развёлся со мной полгода назад, так что жаловаться и уж тем более предъявлять материальные претензии мы не можем, — негромко проговорила Валентина. — Если он поступил подобным образом, значит, у него были на это важные причины, и не нам его судить…

— А вот это спорный вопрос, — не принял покаянного тона матери Юрий.

— Что было, то прошло, жить прошлым — только даром время терять, — делая вид, что не расслышала последней реплики сына, Валентина ласково посмотрела на Юрия. — Мне уже действительно много лет, и со своей жизнью я как-нибудь справлюсь, а вот у тебя, Юли и у маленькой Надюшки всё ещё впереди, и мне очень хотелось бы, чтобы у вас всё сложилось по-другому.

— Насколько я понял, ты предлагаешь мне быть нищими, но счастливым? — с издёвкой скривился Юрий.

— Поверь мне, это гораздо лучше, чем быть богатым, но несчастным.

— Да что ты говоришь! — голос Юрия перешёл на фальцет. — На этот счёт у меня существует своё мнение, и оно кардинальным образом отличается от твоего! Если ты хочешь заниматься благотворительностью — вперёд, никто не может тебе этого запретить, но и ты не можешь запретить мне делать то, что я считаю нужным!

— Юра, одумайся! Что ты говоришь, остановись, иначе всё это плохо закончится! — Валентина почувствовала, как, ухнув в бездонную яму, её сердце пропустило несколько ударов.

— Я же тебе сказал, что просто так этого не оставлю, — взгляд Берестова снова царапнул мать по лицу, — хочешь ты этого или нет, но так оно и будет.

— А что, Поля, может быть, нам с тобой убрать все дела в дальний ящик и махнуть на экскурсию по Золотому кольцу, а? — оторвав взгляд от блестящих столовых приборов, лежащих рядом с тарелкой на накрахмаленной белоснежной салфетке, Горлов вопросительно посмотрел на дочь. — Говорят, красотища — невообразимая! У меня намечается отпуск, так, может, возьмём путёвки и на целый месяц уедем из Москвы?

— Ты всерьёз или пошутил? — Полина широко раскрыла свои огромные голубые глаза, дрогнув ниточкой выщипанной брови, и тряхнула золотистыми локонами вьющихся волос.

Высокий, подтянутый, с огромной, словно львиной, седой гривой, зачёсанной назад, и серо-болотными проницательными глазами, в свои шестьдесят с хвостиком пожилой генерал выглядел гораздо моложе своих лет, и даже тонкие морщины, веером разбегавшиеся от внешних углов глаз, его не портили.

Властный и жёсткий со всеми, для единственной дочери Горлов делал исключение, позволяя ей всё, ну, или почти всё. Полина умело играла на чувствах отца и без зазрения совести вила верёвки из непреклонного вояки, зная, что после смерти ненаглядной жены Ларочки ближе неё и дороже для Горлова не осталось никого.

— Пап, зачем нам с тобой это Золотое кольцо, когда можно поехать отдохнуть в какое-нибудь человеческое место? — смягчая формулировку отказа, Поля, наивно хлопая длинными ресницами, мягко улыбнулась.

— Что ты называешь человеческим местом? — поинтересовался Горлов и, придвинув к себе порцию фирменных блинчиков с шоколадом, взялся за нож и вилку.

— Да мало ли на свете приятных уголков для отдыха? — вздёрнула носик Полина и, наклонив соусник, стала наблюдать за тем, как, медленно вытекая, горячая шоколадная масса покрывает узкие тугие трубочки блинов.

— Например?

— Да хоть та же Венгрия, Чехословакия, ГДР, Болгария — выбирай, что хочешь, всё лучше, чем твоя Тмутаракань, — капризно надула она губки. — Подумай сам: триста рублей путёвка — и никаких проблем, лежи себе на солнышке на пляже где-нибудь в «Золотых песках» или на «Солнечном береге» и в ус не дуй. Вот где красота: море, чайки, белый песочек…

Отделив ножом небольшой кусочек блина, Артемий Николаевич отправил его в рот и, слегка поморщившись, бросил незаметный взгляд на дочь. Честно сознаться, сладкого он не любил, и если бы не Полина, то вместо «Шоколадницы» он бы сейчас с удовольствием отправился завтракать в любимую им «Прагу», где подавали на редкость хороший свежесваренный кофе, крепкий, ароматный и терпкий, оседающий на языке приятной горчинкой.

— Но отдых — это не только место на лежаке, дымчатые очки и бутылка хорошего вина, — возразил он, — существуют и другие ценности.

— Да брось ты, папа, неужели тряска в пыльном автобусе по колдобинам какого-нибудь убогого городишки можно сравнить с цивилизованным отдыхом за границей?

— Ну почему же сразу убогого? — осторожно поднеся дымящуюся чашку с кофе ко рту, Горлов отхлебнул маленький глоточек и, разочарованно вздохнув, тут же поставил её на блюдце. — А ты знаешь, что в этом году Суздалю исполняется девятьсот пятьдесят лет?

— Я за него рада, — язвительно проговорила Поля. — И по этому поводу ты предлагаешь мне целый месяц трястись в задрипанном автобусе и разглядывать руины через пыльное стекло?

— Неужели тебя нисколько не интересуют памятники древнего зодчества? — промокнув уголки губ, Горлов отложил салфетку в сторону и с удивлением посмотрел на Полину. — Со всех концов света люди едут, чтобы полюбоваться на красоту, которая у тебя буквально под боком.

— Ничего удивительного, я ведь тоже хочу поехать полюбоваться на красоту, находящуюся под боком у них, — Поля взяла соусник, наклонила его и, несколько раз встряхнув над своей тарелкой, с сожалением посмотрела на густые разводы шоколада, оставшегося на стенках и не желавшего вытекать.

— Ну ладно, бог с ним, с Золотым кольцом. Не хочешь — не надо, — стараясь скрыть разочарование, проговорил Горлов. — Если тебе не подходит моя компания, так прямо и скажи, я пойму.

— Пап, ну при чём здесь компания? — Полина поставила соусник и подняла глаза на отца. — Я тебе про Фому, а ты мне про Ерёму. Тратить лето в какой-то забытой богом дыре просто бездарно, понимаешь? На улице уже июль, солнечных деньков осталось всего ничего, а ты предлагаешь мне какую-то нелепицу. Мне всего двадцать два, а ты хочешь, чтобы я повязала на голову чёрный платок и отправилась в паломничество по всем уцелевшим церквям малых городов?

— Ну, знаешь, Суздаль или Владимир можно назвать малыми только с огромной натяжкой, — не согласился Горлов, но, увидев, как, напрягшись, губы Полины начали складываться в упрямую линию, тут же замахал руками. — Ладно, ладно, всё, закрыли эту тему. Я понял, к русским истокам у тебя тяги нет. Тогда скажи, чего бы тебе хотелось, возможно, я смогу выполнить твоё желание.

Бросив взгляд на отца, Полина довольно улыбнулась и, отложив вилку с ножом, на какое-то время задумалась. То, что она не поедет ни на какую дурацкую экскурсию, было понятно с самого начала. Если на старости лет папочке взбрело в голову целый месяц глотать пыль в дребезжащем автобусе, это дело его, пусть катится, если хочет, никто особенно отговаривать не станет, но лично она тратить чудесные летние дни на подобную глупость не намерена.

Конечно, отдых где-нибудь на «Золотых песках» был бы неплохим вариантом. Тем более что для папеньки не составило бы никакого труда провести путёвочку через профсоюз и выкупить её почти за копейки, хотя, признаться честно, стоимость путёвок и курсовок никогда её особенно не интересовала. Но с другой стороны, курица — не птица, Болгария не заграница, в том же «Солнечном береге» она была уже не один раз, так что было бы неплохо съездить куда-нибудь ещё, тем более что раскошеливаться всё равно не ей.

В том, что ей удастся раскрутить отца на модный заграничный курорт, Полечка не сомневалась ни на йоту, но двухнедельной поездки куда-нибудь на Адриатику ей было маловато. Ровно через месяц, двадцатого августа, ей исполнится двадцать три года — это не круглая дата, но все же важное событие.

Каждый год в этот день она привыкла получать от отца дорогой подарок, но не тот, который приглянулся бы лично ему, а тот, который она выбирает непременно сама. Поля выбирала подарок долго и чрезвычайно тщательно, на это уходил порой не один месяц, и уже от одного этого процесса она получала колоссальное, ни с чем не сравнимое удовольствие предвкушения сбывающейся мечты. Прицениваясь и присматриваясь к дорогим вещичкам, Горлова ощущала свою причастность к избалованной элите, и это волшебное чувство причастности к избранной верхушке, к хозяевам жизни делало её счастливой.

Один-единственный раз, в прошлом году, на её двадцатидвухлетие, эта установившаяся традиция, позволяющая щипать дорогому папе пёрышки, дала сбой, который чуть не окончился полной катастрофой. И произошло всё это по вине бывшего мужа, Кирилла, ставшего для папеньки в одночасье святым великомучеником. И как это у него всё так ловко получилось: броситься под пулю, предназначенную отцу, и отделаться царапинкой, которую стыдно продемонстрировать даже докторице из пионерлагеря?

Вот с этого-то всё и началось. Строя из себя тяжелобольного, Кряжин давил на психику Горлова, выдавая за чистую монету всё, что было и чего не было, и, уписывая ложками красную икру в отдельной палате Склифа, настраивал доверчивого папочку против собственной дочери. Да, она никогда не была святой, но вываливать всю подноготную их недолгой совместной жизни на голову тестю было совершенно не обязательно.

В результате папа дорогой малость повредился в уме. Решив наказать собственное чадо, он выкинул такой фортель, которого от него никто не ожидал: вместо дорогого подарка на день рождения за спиной собственной дочери он оформил их развод, оставив за зятем всё, что когда-то ему дарил: и дорогущую машину, и прописочку в Сокольниках, и кучу прочего барахла, между прочим, тоже стоящего денег.

Да, допустим, она никогда не была хорошей женой этому недоноску, и его ветвистые рога давно не пролезали ни в одну дверь, но Кряжин тоже не святой: женитьба на дочери генерала была его единственным шансом вылезти из грязи в князи. Между прочим, она-то крутила на стороне не всерьёз, от её романчиков у него не убыло, а этот гусь лапчатый выжидал удобного момента, чтобы со всем нажитым добром умотать к своей Любке, у которой уже был от него ребёнок. Эх, если бы она только могла до него дотянуться, она бы отомстила за всё…

— Так ты решила, что тебе хочется? — голос генерала вывел Полину из задумчивости.

— Папуль, как ты смотришь на то, чтобы я съездила на пару недель в Югославию? — облизнув свои светло-розовые, как у котёнка, губки, Полина приветливо посмотрела на отца.

— Хорошо, пусть будет Югославия, хотя, поверь моему слову, ты очень много теряешь, отказываясь от моего предложения, — негромко произнёс Горлов.

«Да пошёл ты со своим предложением знаешь куда? — проговорила про себя Полина, и её лицо озарила счастливая улыбка. — А вот выкуси, старая головешка, в мои мысли тебе не пробраться, как бы ты ни старался!»

— Папуля, какой ты у меня добрый и славный, спасибо тебе, — наслаждаясь чувством безнаказанности, Полина почти нежно посмотрела на отца.

— А кстати, Полечка, скоро твой день рождения, — как бы между делом проговорил генерал и, откинувшись на спинку стула, полез в карман форменных брюк за кошельком.

«Вот уж поистине кстати, что ты об этом вспомнил! Наконец-то, а то я думала, что по старости у тебя напрочь отшибло память. Давно пора об этом поговорить».

— Как ты смотришь на то, чтобы в этот день я подарил тебе украшения из маминой шкатулки? — Артемий Николаевич незаметно взглянул на дочь и увидел, как лицо девушки слегка передёрнулось. — Сколько с нас? — кивнув на счёт, он открыл полукруглое отделение кошелька, отделанное железным кантом.

— Четыре двадцать восемь, — стараясь не показать своего разочарования, проговорила Полина и, закусив губы, опустила голову.

Старый скупердяй! А она-то планировала, надеялась, что всё будет как раньше! Зачем ей этот металлолом двадцатилетней давности, который уже не надеть ни в одном приличном обществе? Неужели он и впрямь думает, что потемневшая нитка жемчуга и узенькое колечко с крохотным александритом могут сделать её счастливой? Какого рожна перекладывать весь этот хлам из маминой шкатулки в её, если он и так принадлежит ей?

— Ты рада? — Артемий Николаевич достал синюю пятирублёвую купюру, положил её на счёт и, прижав обе бумажки салфетницей, поднял глаза на дочь.

— Чертовски, — не в силах скрыть своего разочарования, Полина усмехнулась одной стороной рта.

— Тебе не понравилась моя идея? — Горлов закрыл кошелёк и убрал его в карман, делая вид, что не замечает кислого выражения на лице дочери.

— Нет, отчего же, задумка просто гениальная. Могу я спросить, ты придумал это сам или тебе кто-то подсказал? — не считая нужным ломать комедию, Полина криво усмехнулась, и взгляд её небесно-голубых глаз в одно мгновение стал холодным.

— Сорока на крыльях принесла, — неопределённо ответил Горлов.

— А больше она тебе ничего не принесла? — в тоне Поли послышалась плохо скрываемая злость.

— Принесла, — положив ладони на стол, словно на партийном собрании, Горлов на миг замер, а потом в его глазах появилось что-то такое, отчего по спине Полины, словно в предчувствии неприятности, побежали мурашки. — Скажи мне, девочка, с какой целью ты завтра должна идти в больницу?

— В больницу? — почувствовав слабость, Поля ухватилась рукой за край стола. — Кто тебе сказал?

— Это неважно, — серо-болотные глаза Горлова впились в лицо дочери. — Это правда, что ты собираешься избавиться от ребёнка?

— Это не твоё дело, — чувствуя, как к груди подкатывается волна противного страха, Поля почти перестала дышать. — Это не твоё дело, — снова повторила она и, заёрзав на стуле, со страхом посмотрела в лицо отца.

— Это мой внук, — негромко уронил Горлов, — а значит, меня это касается напрямую.

— А что мне остаётся делать? — пальцы Полины беспокойно забегали по краю стола, накрытому белоснежной скатертью.

— Он отказывается на тебе жениться? — каждое слово давалось Горлову с трудом.

— Да… — опустив голову, Поля всхлипнула, но Артемий Николаевич не мог понять, было ли это искренне.

— Почему? — голос генерала почти перешёл в шёпот, но, несмотря на то что в кафе было достаточно народа, Полина отчётливо слышала каждое его слово.

— Он женат, — так же тихо ответила она.

— Кто он? — над столиком повисла тишина. — Я тебя спрашиваю, кто он? — с нажимом произнёс Горлов. — Только не ври, я всё равно узнаю.

— Он… — внезапно в глазах Полины сверкнул огонёк и тут же погас. — Это… — её губы жалко вздрогнули. — Это теперь уже ничего не изменит.

— Ты должна назвать мне его имя, — упрямо повторил Горлов. — Кто он?

— Какая теперь разница, папа, — по горлу Полины прокатился тугой комок, и она внезапно почувствовала, что страх исчез.

— Ты же знаешь, я всё равно его найду, — от напряжения лицо генерала стало белым.

— Я не сомневаюсь. Только это произойдёт без моей помощи.

— А знаешь, Сём, когда-то давно на Тверском были не липы и клёны, а берёзы, только они почему-то засохли, и на их месте пришлось посадить другие деревья, — шагая в ногу с мужем, Марья держала Семёна под руку и, глядя по сторонам, прислушивалась к звуку собственных шагов.

— И откуда ты у меня всё знаешь? — улыбнулся Семён.

— Я же училка, — смех Марьи разлился звенящими колокольчиками. — Вот здесь, по этим дорожкам раньше прогуливались только богатые аристократы, «голубая кровь», а те, кто не принадлежал к московской знати, стояли во-он на тех боковых дорожках, — махнула рукой она, — и завидовали этим счастливчикам. Представляешь, толстые кошельки обменивались поклонами и с важным видом судачили о всякой чепухе, а простые люди толпились у стен домов и издалека глазели на всё это разодетое общество.

— Ну, после твоих слов я почувствовал себя премьер-министром, — со смехом отозвался Семён. — Только ты не очень-то задирай нос.

— Это с какой стати я его должна задрать? — не сразу поняла Марья.

— Ну, если я — премьер-министр, то ты, соответственно, жена премьера, то есть вторая леди государства.

— Ну, нет, второй я быть не согласна, — надула губы Марья.

— А на первую ты совсем не тянешь, — замотал головой Семён.

— Что?!

— Первая всегда была упитанной, а ты у меня стройная как тростиночка.

— Ну, ладно, на этот раз считай, что ты выкрутился, — смилостивилась Марья, — но в следующий раз…

— В следующий раз мы пойдём с тобой гулять по какому-нибудь другому бульвару, — предусмотрительно сообщил Семён.

Над головой Семёна и Марьи чуть слышно шептались вязы и липы; по тротуарам, весело перемигиваясь между собой, прыгали вихрастые солнечные зайчики, а с неба, пробираясь сквозь просветы между резными подвижными листиками, на город лилась ярко-васильковая глазурь, похожая на сахарную помадку, украшающую пасхальные куличи.

— Сём, а в «России» идет «Высокий блондин в чёрном ботинке». Я так люблю Ришара, давай сходим, тут же совсем недалеко, — неожиданно предложила Марья.

— Вот уж, конечно, мы придём, а для нас как для премьер-министра с женой оставили два билетика на ближайший сеанс, — иронически улыбнулся он. — А может, ну его, этого блондина с его ботинками, а, Маш? Ведь часа два придётся в кассу стоять, да и то неизвестно, достанем ли билеты, — Семён недовольно поморщился.

— А на «блондина» до шестнадцати лет не допускают, — тон Марьи стал интригующим.

— Тогда тем более не пойдём, у тебя же с собой паспорта нет, а так тебе никто больше пятнадцати не даст, — в глазах Ветрова запрыгали маленькие озорные бесенята.

— Ну, Сём, я серьёзно! — повернув своё узкое личико к мужу, Маша умоляюще посмотрела ему в лицо. — Сёмушка, ну пожалуйста, мне так хочется!..

— Желание женщины — закон для мужчины, пойдём, попробуем на твои «ботинки» попасть, — со скрипом согласился Семён, — только сначала давай в какую-нибудь столовку заскочим, а то у меня от голода скоро живот к позвоночнику прилипнет, это ты у меня, барышня, в отпуске, а я — труженик. Кстати, об отпуске. Когда ты надумала к родителям в Озерки ехать?

— А разве мы не вместе едем?

— Нет, Манюнь, в Озерки тебе придётся ехать одной, я же в прошлом году отгулял отпуск весной, а в этом у меня по графику декабрь. Это только училкам везёт, а у простых смертных всё не так легко.

— Тогда, может, поедем вместе в какую-нибудь ближайшую субботу, а в воскресенье ты вернёшься обратно в Москву, а я останусь на недельку погостить у своих.

— Знаешь, Манюнь, у меня две субботы подряд — «чёрные», так что до августа вырваться из Москвы никак не получится.

— Кроме тебя, что, работать больше некому? — в голосе Марьи послышалось разочарование. — Мы же с тобой договаривались.

— Что ты мне предлагаешь, не выйти на смену?

— Да нет, конечно, просто обидно, что так получается, — подцепив мелкий камушек, лежащий на асфальте, Марья ударила по нему рантом туфли, и тот, стукнувшись о бордюр, запрыгал по дорожке.

— Маш, не стоит дуться, ты должна меня понять: существуют определённые обстоятельства, не позволяющие мне поехать с тобой, только и всего, — взглянув в серо-зелёные глаза жены, Семён обаятельно улыбнулся. — Понимаешь, на завод неожиданно свалился большой внеочередной госзаказ, и теперь почти всем приходится работать сверхурочно. Знаешь, мне ещё повезло, у меня суббота, а бедолаге Чернышову мало того, что выпало выходить в воскресенье, так ещё и в ночную смену. Ты же понимаешь, что такое непрерывный цикл испытаний, хочешь — не хочешь, а семьдесят два часа вынь да положь.

— Честно говоря, мне всё равно, когда заступает на смену твой Чернышов, — тон Марьи не сулил ничего хорошего, и, взглянув в её потемневшие от волнения и обиды глаза, Семён невольно перестал улыбаться.

— Маш, ну ты же не маленький ребёнок, ты же должна понять…

— Что я должна понять, что ты полгода меня обманывал? — чтобы скрыть подступавшие к горлу слёзы, Марья отвернулась от Семёна и, вытащив ладонь из-под его локтя, полезла в карман за платком.

— Постой, это в чём же, интересно, я тебя обманывал? — Ветров, пытаясь заглянуть в лицо Маши, сделал шаг в сторону и, качнувшись, перегородил ей дорогу. — А ну-ка, посмотри на меня. В чём дело?

— Да ни в чём, так, мелочи… — отступив на шаг назад, Марья вскинула на мужа полные слёз глаза. — Значит, по графику у тебя отпуск в декабре? И когда же этот самый график был утверждён? Неделю назад? Или ещё позже? — тряхнув пушистой пшеничной чёлкой, Марья прикусила губы.

— Маш, что за концерт? — карие глаза Семёна пробежали по лицу жены и остановились на поджатых губах. — Я догадываюсь, о чём ты мне хочешь сказать. Да, я должен был взять отпуск с конца июля, но у одного нашего сотрудника случилось большое несчастье, и он попросил меня поменяться с ним местами.

— Вот как? Поменяться? Мило, очень мило… — Марья растянула губы в притворной улыбке, но её глаза остались холодными. — И какое же громадное несчастье, позволь поинтересоваться, обрушилось на голову твоему многострадальному сослуживцу? — не давая Семёну раскрыть рта, словно отгораживаясь от мужа, она выставила перед собой руку и, растянув губы ещё шире, быстро зачастила: — Молчишь? Нечего сказать? Тогда тебе придётся послушать меня. Всем твоим Васям, Петям и Сашам очень удобно, что у них такой сострадательный и понимающий начальник цеха, как ты. Они без зазрения совести могут вешать тебе на уши лапшу и устраивать свои дела наилучшим образом, а ты, Ветров… ты то ли святой, то ли дурачок, хотя, в принципе, разница небольшая, — Марья покрутила пальцами в области виска.

— И что же ты пошла за такого дурачка, неужто не смогла отыскать никого умней? — в голосе Семёна появились непривычные колючие нотки, которые в другое время непременно насторожили бы Марью, но в эту минуту она не слышала ничего, кроме своей обиды.

— Не разобралась, вот и пошла! — сгоряча выпалила Марья.

— А теперь, значит, разобралась, — с ехидцей констатировал Семён.

— Да как же ты не можешь понять?! — от волнения на щеках Марьи проступил румянец, яркий, как ожог. — Когда какому-нибудь Петрову, Иванову или Сидорову что-то нужно, им достаточно сказать об этом тебе — и пожалуйста, дело сделано, но когда приходит время решать свои собственные проблемы, у тебя всегда находится какая-то страшно важная причина, которая не позволяет тебе это сделать! Я не могу понять, почему у того же Чернышова каждый год отпуск летом? Он что, особенный? — глаза Марьи сверкнули. — Почему Сильнов каждые полгода пользуется услугами заводской кассы взаимопомощи, Черняев оплачивает через профсоюз всего десять процентов стоимости путёвки, а Дементьев каждые два месяца берёт несколько дней за свой счёт? Почему, ну почему всем сотрудникам полагаются хоть какие-нибудь льготы, и только ты один ни в чём не нуждаешься?!

— Манюня, я не пойму, с чего ты так взбеленилась? У нас что, намечается конец света? — пытаясь замять неприятность, Семён ласково коснулся Машиных пальцев, но она резко отдёрнула руку. — Ну, хорошо, я понимаю, ты слегка расстроена тем, что вышло не так, как ты рассчитывала…

— Ах, слегка расстроена?! — громко возмутилась она, но, заметив, что какой-то пожилой гражданин на соседней лавочке с интересом наблюдает за этой сценой, происходящей среди бела дня прямо посреди Тверского бульвара, пошла вперёд и заговорила почти шёпотом. — Полгода назад у нас с тобой был уговор, что в июле, самое позднее — в августе, ты поедешь вместе со мной в Озерки, чтобы познакомиться с моими родителями, разве не так?

— Да, так, Машунь, но за последние несколько дней много чего произошло, — попытался вклиниться в поток Марьиной речи Семён. — Давай я тебе всё объясню…

— Что ты мне собрался объяснять, что?! — с горечью оборвала его Марья. — То, что мы с тобой расписаны уже почти два года, а мои родители ни разу не видели тебя в лицо?

— Но никто же не виноват, что буквально за день до нашей регистрации твоего отца прижало с сердцем и Анастасия Викторовна приняла решение остаться с ним в Озерках, — попытался оправдаться Семён. — Между прочим, я тебе предлагал перенести церемонию на месяц — другой, но ты сама сказала, что это не выход и нет никакой гарантии, что через месяц с Николаем Фёдоровичем не повторится то же самое, — аккуратно напомнил он.

— Можно подумать, что у моих родителей был один-единственный шанс увидеть зятя — на регистрации, — с горечью усмехнулась Марья. — Семён, мне надоело им каждый раз объяснять, по какой причине мы снова не приедем! Конечно, они искренне рады и за Чернышова, успевшего встретить свою тёщу на вокзале, и за племянницу Сильнова, родившую здоровую девочку весом в три с половиной килограмма, и за всех прочих твоих подчинённых, но общаться с мужем дочери только по телефону — это же ненормально! Ты не догадываешься, что мне надоело демонстрировать родителям твой святой лик на фотографиях?

— Маш, пожалуйста, прекрати истерику, — стараясь сдержаться, Семён откинул голову назад и глубоко вздохнул. — Я ни от кого не прячусь, и, если бы твои родители так уж сильно хотели со мной познакомиться, за эти два года они сами не раз могли бы приехать к нам в гости. Скажи, что страшного, если бы не мы приехали в Озерки, а они — в Москву? Я вообще не понимаю, из-за чего сыр-бор разгорелся.

— Ах, он не понимает! — Марья сочувственно всплеснула руками. — Да что тут понимать-то? В деревне всё иначе, чем в городе. Ты хоть раз подумал о том, каково моим родителям смотреть людям в глаза? Два года дочь замужем ни пойми за кем! Что же это за никудышный зять, если он до сих пор даже не удосужился показаться в доме тестя?!

— Конечно, я — никудышный! А что, предыдущий, этот ваш Кирюша, бросивший тебя ради Любки, твоей закадычной подружки детства, был намного лучше?! — сорвался с катушек Ветров. — Его в твоих обожаемых Озерках знали как облупленного, только что из этого вышло?! Одну он обрюхатил, на другой женился, а потом и вовсе от обеих мотанул на край земли!

— Не смей так говорить о Кирилле! — Марья побледнела. — Ты его не знаешь и не имеешь никакого права осуждать!

— Что, старая любовь взыграла?! — лицо Ветрова перекосились. — А что, может, тебе снова приползти к нему на коленях и просить его бросить твою подружку?

— Семён, ради бога! — от звона в ушах Марья не слышала собственного голоса. Разлетаясь разноцветными брызгами, перед глазами плясали радужные круги, похожие на мыльные пузыри.

— А что, он такой, он сможет! Ему перешагнуть через любую — раз плюнуть. Вот только вернётся ли он к тебе — это ещё вопрос! — в голосе Семёна послышалось неприкрытое злорадство. — Та, твоя подружка, ему хоть пацанёнка родила, а ты так пустышкой на всю жизнь и осталась!

— Не знала, что ты такой… — сжав кулаки и едва удерживаясь от того, чтобы не разрыдаться посреди людной улицы, Марья на несколько шагов отступила назад.

— Вот что я скажу тебе, Маша, — глядя в лицо жене, Ветров слегка прищурился, и его голос зазвучал едва слышно. — Я долго молчал, да, видно, пришло время. У любой реки два берега, но, как ни крути, метаться между ними всю свою жизнь ты всё равно не сможешь. Если ты всё ещё любишь Кирилла и не можешь его забыть, лучше уходи и не ломай жизнь ни себе, ни мне. Я устал чувствовать себя запасным. Если ты так и не сделаешь выбор, я уйду от тебя сам.

— Но… — ноги Марьи стали ватными.

— Ты хотела сказать: но Кирилл женат, — подсказал Семён. От слов мужа ноги Марьи подкосились, и, не в силах что-либо ответить, она только молча облизнула пересохшие губы. — Мне всё равно, как ты нас развяжешь, но терпеть всё это у меня больше нет ни сил, ни желания. Мне надоело, что твой бывший муж тенью стоит между нами. Либо ты вычёркиваешь из своей жизни его, либо я — тебя, больше вариантов не будет.

— Любочка, я бы, вэц-цамое, на твоём месте не стал бы так заноситься. То, что ты была какие-то там три или четыре месяца замужем за Берестовым, сейчас не имеет никакого значения, потому что, вэц-цамое, будь ты хоть Папой Римским, после кончины ты — нуль. Понимаешь, нуль без палочки, и больше ничего. Так что громкое имя твоего покойного покровителя тебе больше не поможет.

— Вадим Олегович, до конца рабочего дня остаётся всего двенадцать минут, а здесь перепечатки, как минимум, на час, — взглянув на объёмную папку, положенную боссом на середину её стола, Любаша подняла на Зарайского расстроенный взгляд и, стараясь скрыть неприязнь, заставила себя улыбнуться. — Зачем же мне задерживаться дольше положенного, если всё равно раньше завтрашнего утра эти документы вам не пригодятся? Может быть, будет разумнее сделать это утром?

— Нужно ли задержаться моей секретарше на рабочем месте или нет, я пока ещё в состоянии решить без твоих советов и подсказок, — Зарайский поддёрнул штанину клешёных брюк, аккуратно совместил отутюженную стрелку с узким носком начищенного до блеска ботинка и, слегка откинувшись назад, полюбовался на результат.

— Вадим Олегович, существует КЗоТ, по которому продолжительность рабочего дня секретаря составляет восемь часов, — попыталась перейти в наступление Шелестова.

— Вот именно, милочка, — процедил он сквозь зубы и, неохотно оторвавшись от созерцания блестящего ботинка, перевёл взгляд на секретаршу.

— Но времени без десяти шесть вечера, — сверившись с большими круглыми часами, висящими над входом в приёмную второго секретаря, Любаша нетерпеливо вздохнула.

— А ты, вэц-цамое, вздыхай пореже, пораньше уйдёшь, — Зарайский, вплотную приблизившись к столу, сладко улыбнулся, но его глаза остались безжизненно холодными. — Говоришь, работы на час… — медлительно растягивая каждое слово, он вытянул губы трубочкой и стал похож на хомяка. — А когда ты у меня в прошлую среду с пяти часов отпрашивалась, ты это тоже по КЗоТу делала?

— Я же вам всё объясняла… — глядя в узенькое вредное лицо Зарайского, Любаша с шумом выдохнула. Нет, определённо, Зарайский был просто отвратителен. Аккуратный до мелочности, въедливый и злопамятный, второй секретарь горкома партии ничего не забывал и ничего не прощал. — Понимаете, Вадим Олегович, в прошлую среду мы с мужем…

— Вэц-цамое, уволь меня от своих объяснений, — замотал головой Зарайский. — Меня не интересует, для чего ты отпрашивалась: чтобы посмотреть на Джоконду в Пушкинском музее или сдать чемодан билетов старого госзайма в Сберкассу, мне это абсолютно всё равно.

— Но мы с мужем…

— Дорогуша, в твоих мужьях можно потеряться, — сладко пропел Зарайский, — у тебя что ни сезон, то новый муж. Сейчас ты Кряжина, три месяца назад, если мне не изменяет память, ты была Берестовой, а ещё три назад — Шелестовой.

— Моя личная жизнь не должна вас касаться, — довольно резко выпалила она.

— Она меня и не касается, меняй фамилии, сколько хочешь, у нас в стране это не запрещено, — щедро разрешил Зарайский, — но рабочий график я тебе ломать не позволю. В прошлую среду твой рабочий день был на час короче, следовательно, это время ты должна отработать, и мне удобно, чтобы это было именно сегодня.

— Но сегодня неудобно мне, — напряжённо произнесла она.

— Вэц-цамое, милая, у нас государственное учреждение, орган власти, а не кафе-мороженое, и твоё «хочу» никого не интересует, вот так! — пристукнув каблуками по мягкому ворсу ковровой дорожки, Зарайский снова сладко улыбнулся. — Ну, так что: вот это мне нужно сброшюровать, а вот это я попрошу тебя отпечатать в двух экземплярах.

Люба подогнала чистые листы к зажиму каретки, резко крутанула ручку против часовой стрелки и ощутила, как, обдавая жаром, откуда-то со дна желудка к горлу подкатилась обжигающая волна злости. Под началом у Зарайского она работала уже почти четыре года, и каждый день, незаметно наслаиваясь тонкими пластами, в ней копилось отвращение к этому человеку, слащаво растягивавшему слова и считавшему своё мнение истиной в конечной инстанции.

Зарайского в горкоме недолюбливали, но, зная о том, что каждую круглую дату своей драгоценнейшей жизни Вадим Олегович, как правило, встречает в новой руководящей должности, предпочитали не проявлять своих чувств в открытую, по возможности обходя опасного коллегу стороной. Зарайскому было сорок девять, а значит, у него всё ещё впереди и не исключено, что ровно через год, к пятидесятилетнему юбилею, ему будет предложено кресло первого секретаря горкома партии со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Сухощавый, узкокостный, с большими залысинами около высокого лба, Вадим Олегович отнюдь не был красавцем, но в тот момент, когда он хотел произвести на кого-то приятное впечатление, лицо его необыкновенным образом преображалось. Неприятные, мутно-голубые глаза начинали светиться внутренним светом, опущенные уголки губ поднимались, и на его лице появлялась полуулыбка, делавшая его если не симпатичным, то уж, по крайней мере, обаятельным.

Низенький, щупленький, тщедушный и некрасивый, Зарайский был обделён почти по всем статьям, но, если бы его спросили, сердится ли он на природу-матушку, Вадим Олегович, не сомневаясь и не раздумывая ни секунды, ответил бы отрицательно. Да, природа не наделила его красотой, но все видимые недостатки она компенсировала ясным умом, железной хваткой и собачьим чутьем, с лихвой искупавшими все остальные изъяны. Непьющий, некурящий, педантично ответственный и требовательный, Зарайский никогда не повышал голоса, не выходил из себя и, словно одетый в непробиваемую броню, не знал ни дружбы, ни ненависти.

Отношение к секретарше у Зарайского было неопределённое, двойственно-странное и оттого мучительно-тревожное. Стройная, гибкая, с роскошным бюстом и сногсшибательными жёлто-зелёными кошачьими глазами, она была живым укором его чахлой тщедушности. Иногда Зарайский ловил себя на том, что, забывшись, разглядывает очаровательные ямочки на смуглых щёчках Любаши, и тогда, чтобы как-то оправдаться в собственных глазах, спускал с шикарной красотки двойную стружку.

Внеслужебных отношений Вадим Олегович боялся как огня. Он считал, ничто удачно не препятствует успешной карьере руководителя, как зависимость от подчинённого и служебная сплетня, имеющая под собой основание. Чем больше Зарайский заглядывался на Любу, тем беспощаднее и придирчивее становился. То, что его сердечные метания не приведут ни к чему хорошему, он знал наверняка, потому что, во-первых, буквально на его глазах рухнул всесильный колосс, Берестов, до встречи с этой вертушкой казавшийся несокрушимым, а во-вторых, он прекрасно знал подлую женскую привычку выжимать соки из мужчины, по своей неопытности или неосторожности проглотившего блестящую наживку.

— Любочка, когда закончишь, закрой секретарскую на замок и сдай ключ на вахту, я предупрежу, что у тебя срочная работа и что на час-другой ты задержишься.

— Хорошо, — не поднимая головы, Люба защёлкала по клавишам пишущей машинки.

— Ну, тогда до свидания.

— До свидания.

Сделав несколько шагов по ковровой дорожке к двери, Зарайский неожиданно остановился и, коснувшись дверной ручки, снова посмотрел на Любашу.

— Э-э, Любочка, вэц-цамое, всё забываю тебе сказать, — услышав голос начальника, Любаша перестала стучать по клавишам машинки и, подняв голову, внимательно посмотрела на шефа. — У тебя по графику через две недельки намечается отпуск. Ты, вэц-цамое, не хотела бы взять его деньгами и остаться на рабочем месте? — увидев удивление, проступившее на лице секретарши, Вадим Олегович растянул губы в слащавой улыбке. — Я понимаю: лето, грибы-ягоды и всё такое прочее, но, вэц-цамое, мне было бы удобнее, если бы ты никуда не уходила.

— В августе мы с Кириллом и Мишенькой едем к моим родителям в Озерки, — приготовившись печатать, Любаша занесла руки над клавишами.

— Я понимаю: деревня, свежий воздух, парное молоко, но, вэц-цамое, может, мы с тобой сумеем договориться? Что, если к отпускным за август я выпишу тебе приличную премию? — мягко надавил он.

— Не нужна мне никакая премия, — почувствовав нажим, Любаша мгновенно приготовилась к обороне.

— Впервые слышу, чтобы человеку не нужны были деньги, — натянуто рассмеялся он. — Что ты, вэц-цамое, за принцесса такая? Другие как-то обходятся по десять лет без отпуска, и ничего, а тебе обязательно надо. Я не знаю, как ты там работала у Берестова, может, он тебя и отпускал каждое лето, но я не люблю менять коней на переправе. Что же, вэц-цамое, получается: неделя уйдет на то, чтобы новая секретарша приняла от тебя все дела, сориентировалась, что к чему, а потом ещё неделя, чтобы она тебе эти самые дела передала обратно? Мне это неудобно, — повысил голос он. — Слушай, Любочка, — внезапно на лице Зарайского появилась понимающая улыбка, — а если я договорюсь о дополнительных премиальных, тогда, вэц-цамое, может, ты изменишь своё мнение?

— Вадим Олегович, ещё не напечатали столько денег, чтобы я отказалась провести отпуск с семьёй, — решительно пресекла она поползновения шефа. — В нашем государстве по КЗоТу один раз в год каждому служащему положен отпуск, и лишить меня этого права не может никто, даже вы.

— Зачем же сразу лезть в бутылку? Никто не лишает тебя твоих гражданских прав, — напряжённо произнёс он.

— Вот и прекрасно, — в тоне Любы не было даже намёка на агрессивность, но, услышав её слова, Зарайский передёрнулся.

— Значит, мы не договоримся? — с досадой скривился он.

— Не думаю, — отказ Любаши прозвучал обтекаемо, но всё же это был отказ.

— А если я попрошу тебя лично?

— Боюсь, мой ответ вас огорчит. Через две недели я ухожу в отпуск, так что ищите мне на это время замену, — и руки Любы вновь забегали по клавишам.

— Ну что ж, замену так замену… — пробурчал себе под нос Зарайский, — только как бы эта замена не вышла тебе боком.

— Это ещё хорошо, что районный Дом пионеров на лето не закрыли, а то бы детям совсем некуда было деться. Здрасьте, Роза Руфимовна, — кивнув через стекло дородной вахтёрше, Лидия толкнула дверь подъезда и снова обратилась к Любе. — Если бы не его авиамодельный кружок, хоть пропадай, в Москве ни одной живой души, половина по лагерям разъехалась, половина у бабушек в деревне гостит, один мой Славик как неприкаянный городской пылью дышит.

— А чего ты его не отправила в лагерь, может, ему бы там веселее было, всё-таки с детьми? — Любаша, памятуя о том, что дежурившая на первом этаже суровая вахтёрша не любила порчи вверенного ей государственного имущества, аккуратно придержала массивную входную дверь.

— Да какой ему лагерь, ты же знаешь, какая он тютя-матютя, — махнула рукой Кропоткина. — Вот твой Минька — другое дело, наверняка председатель отряда или член совета дружины лагеря.

— Бери выше, — улыбнулась Любаша, — председатель совета дружины, большой человек!

— Ну вот, председатель! А мой Славик не то что пионерской дружиной управлять, он в своём чемодане запасных трусов не отыщет, если вообще сообразит, что это его чемодан, — грустно протянула Лидия. — Если бы он вместе с твоим Минькой поехал — другое дело.

— Да, было бы здорово, если бы наши мальчики были в одном отряде, но ты же знаешь Зарайского: он как узнал, что я через профсоюз взяла бесплатную путёвку для сына, да ещё на две смены, — чуть меня не удавил. А если бы речь шла не об одной, а о двух, да ещё и для ребёнка со стороны…

— Вот ведь зараза какая, как будто это из его кармана! — светло-голубые глаза Лиды наполнились возмущением, а ресницы, накрашенные толстым слоем французской туши, часто захлопали. — Игорь предлагал услать Славку в лагерь на Чёрное море, куда-то под Анапу, но я отказалась. Успеет, ещё наездится! Хотя Игорь считает, что к коллективу человека нужно приучать с самого детства.

— С каких это пор он решил участвовать в воспитании сына, он что, хочет к тебе вернуться? — заглянув в сумку, Люба убедилась в том, что кошелёк на месте, и, застегнув молнию, с удивлением посмотрела на подругу.

— Нет, возвращаться он не собирается, чего ему метаться, когда у него под боком молодая красотка? — криво усмехнулась Лидия, тряхнув светлой чёлкой.

— А разве ты старая?

— Ну, если учесть, что мне двадцать девять, а ей двадцать один, то, наверное, старая, — скептически усмехнулась она.

— И что, Кропоткин всерьёз озабочен будущим сына? — не поверила Любаша.

— Не знаю, всерьёз или нет, — вряд ли, но мы со Славкой живём на его деньги, так что хочешь не хочешь, а раз в месяц мне приходится давать ему полный отчёт, — созналась Лидия.

— Вот ведь как интересно! — поразилась Любаша. — И как это у вас происходит? Он заставляет тебя подавать ему отчёт в письменном виде или довольствуется устным?

— Ну да, тебе легко говорить, в горкоме хорошо платят, у тебя есть Кирилл, да и потом, Иван Ильич тебя тоже не обидел, без средств не оставил, — невольно нахмурилась Лидия. — А мне что прикажешь делать, если кроме денег Игоря у меня ничего нет? Когда два года назад он уходил к своей Наташке, то предлагал мне восемьсот рублей в месяц, а я, дура, встала в позу и послала его ко всем чертям. А потом горько пожалела, что полезла в бутылку, потому что через месяц мне пришлось согласиться на триста.

— Знаешь, Лидусь, у меня ведь не всегда был Кирилл под боком, да и от Берестова мне перепадало не так уж и много, если честно, я старалась вообще ни у кого не одалживаться, жила, как могла, да ещё и родителям в деревню ухитрялась десятку-другую отправить.

— Ты предлагаешь мне пойти на работу? — представив себя за рабочим столом в маленькой комнатке какого-нибудь захудалого НИИ, Лидия засмеялась. — А кем?

— Слава богу, в нашей стране дело для всех найдётся.

— Ты случайно не про БАМ мне толкуешь? — смех Лиды зазвучал громче. — А что, это идея! Где-нибудь под Усть-Кутом, вместе с забайкальскими зэками — Лидия Петровна Кропоткина закручивает гайки на рельсах огромным разводным ключом. Романтика!

— Зачем такие крайности? — Любаша взяла подругу под руку и пристроилась к её шагам. — В Москве мест достаточно, нужно только определиться, чего тебе хочется.

— Ну уж конечно не сидеть в КБ, — презрительно оттопырив губы, Лидия усмехнулась.

— А чем тебе не подходит работа в КБ?

— Что-то я не припомню, чтобы ты искала подобную работу, пока твой Берестов не пристроил тебя секретаршей в горкоме, — тут же возразила Лидия. — Да и потом, какому КБ нужна такая серость, как я? Я же ничего не умею, я же никогда в жизни ничего не делала собственными руками, да и образование у меня — средняя школа, я даже техникума не окончила.

— Я тоже институтов не кончала, — поддержала подругу Любаша.

— То, что тебя протащили в горком, — большая удача, перебирать бумажки — это тебе не машины на прядильной фабрике керосином протирать, тут ты с маникюром, причесоном, и всё такое. На такую работу и я бы, пожалуй, согласилась, но у меня нет такого доброго дядюшки Берестова, а мыть полы в аптеке не для меня.

— И до каких пор ты собираешься сидеть дома?

— Игорь заявил, что негоже бросать мальчика на перепутье, нужно, чтобы дома была мать, — кисло усмехнулась Лидия. — Ты даже себе не представляешь, каково это, целыми днями сидеть дома: дай-подай и выйди вон, прямо как прислуга какая-то, в четырёх стенах заперта. А выхода нет: или я делаю так, как хочется Игорю, или он перестаёт платить даже эти три сотни.

— А ты не пробовала пригрозить, что подашь на развод? — спросила Люба. — Для твоего партийного деятеля это нож острый.

— Пробовала, только это на него не действует. Он понимает, что я на это не пойду.

— Почему?

— Ну, разведут меня с Кропоткиным, сломаю я ему карьеру, что я с этого буду иметь, кроме морального удовлетворения? Шиш с маслом, больше ничего. У него, куда ни плюнь, везде друзья да товарищи, что ему, трудно будет фиктивно устроить свою трудовую книжку в какую-нибудь контору с официальной зарплатой в сто рублей? Да раз плюнуть. И что? Двадцать пять рублей алиментов в месяц? Живи, Лидочка, как барыня, и ни в чём себе не отказывай, да? Я тогда с ребёнком совсем пропаду.

— А так ты не пропадёшь? — с жаром возразила Любаша.

— Ты когда в магазин приходишь, ты прилавки видишь? — заправив выбившийся от ветра светлый локон в пучок, Лидия посмотрела в лицо подруге. — Мяса нет, масла — тоже, колбаса наполовину из бумаги. А чего стоит маргарин! Ты хоть пробовала намазывать его на хлеб, из него же вода течёт! А молоко? Настоящее молоко осталось разве что только на детской кухне, а на прилавках? Вслушайся: нормализованное белковое! Разве это молоко? Это рыдания, а не молоко! Раньше, чтобы отмыть бутылку из-под молока, нужно было оттирать её ёршиком, а сейчас достаточно ополоснуть под краном — и неси в пункт приёма стеклотары! — в голосе Лидии послышалось негодование. — Гордость — это хорошо, — громко заявила она, — когда есть деньги. А когда их нет? Ты, наверное, для Миньки молоко и масло берёшь не в магазине, а ходишь на рынок, чтобы пожирнее да повкуснее. А у меня Славка крепким здоровьем и так не отличается, и, если я его буду поить той белой баландой, которую наши молокозаводы разливают по бутылкам, понятно, как это на нём скажется.

— Но как-то вылезать тебе из этой ямы надо. Зелёный, пойдём, — махнув рукой в сторону переключившегося на зелёный светофора, Люба первой шагнула на белую полоску дорожной зебры, нарисованной поперек Бережковской набережной.

— Как-то надо, но только я пока не могу сообразить, как, — честно созналась Лидия. — Сейчас этой Игоревой кукле двадцать один, а что, если она надумает завести своего ребёночка? Кропоткин тогда о Славке и думать забудет.

— А он со Славой часто видится?

— Он вообще с ним не видится, только деньги привозит, да и то старается подобрать такое время, когда сын в школе.

— А почему так странно? — вспоминая, как настойчиво Кирилл требовал встречи с Минькой и, вопреки её запрету, всё-таки нашёл способ увидеться с сыном у школы, Любаша удивлённо вскинула брови.

— Да чёрт его знает, — с досадой ответила Лидия. — Иногда мне кажется, что у него в голове огромная помойка. Если ему не всё равно, каким вырастет Славка, почему он так упорно избегает с ним встреч? А если ему на нас ровным счётом наплевать, зачем он постоянно требует рассказывать ему о ребёнке?

— А сам-то он что об этом говорит?

— Ничего не говорит. Сунет в руки конверт с деньгами и за своё: ну, что у нас нового с Вячеславом?

— Чудной он какой-то, — пожала плечами Любаша.

— Не то слово, какой чудной, — согласилась Лидия. — Да бог с ним, как-нибудь утрясётся, ты-то как?

— У меня через неделю отпуск, хотим с Кирюшей и Минькой махнуть в Озерки. Если честно, я мечтала о море, но мои мужички упёрлись — и ни в какую: только к бабке с дедкой, и точка, — лицо Любаши просияло.

— Подождёт твоё море, никуда оно не денется, может, на следующий год твои мужички сменят гнев на милость, тогда и съездишь.

— Сомневаюсь, — с улыбкой протянула Любаша, — уж если им на пару что-то втемяшилось в голову, свернуть их практически невозможно.

— Люб, я всё хочу спросить тебя об одной вещи, только ты на меня не обижайся, ладно? — просительно произнесла Лидия.

— Ты о чём? — шаги Любаши замедлились.

— Да ни о чём таком, ты не думай, — прижав руку Любы локтем, Лидия потянула её дальше. — Я вот всё думаю, когда Игорь ушёл к этой своей Наташе, он что, действительно смог меня разлюбить, или в глубине души у него всё же что-то осталось, как ты думаешь?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — Люба невольно внутренне напряглась.

— Ну… — неловко улыбнувшись, Лидия пожала плечами. — Когда твой Кирилл бросил ту женщину, Марью, он действительно вычеркнул её из своей жизни навсегда?

— Я в этом даже не сомневаюсь, — уверенно ответила Любаша.

— А она?.. — голос Лидии дрогнул. — Она тоже смогла о нём забыть?

— Марья? — Люба на секунду задумалась. — Не знаю, честно говоря, это всё уже в далёком прошлом, столько воды утекло… Подожди-ка, Лид, ты что, собралась… — внезапно Любашу озарила догадка. — Лидусь, неужели ты собралась воевать за своего Игоря? Он же подлец из подлецов! Он же бросил тебя с ребёнком на руках!

— Твой Кирилл тоже женился на Марье, когда ты ждала Минечку.

— Да Кирюшка ничего об этом не знал!

— Любаш, мне всё равно, какой он. Я люблю его.

— Лида, если Игорь вернётся, ты будешь кусать локти.

— Это будет когда-нибудь потом, — сморщив нос, Лидия счастливо улыбнулась, и Люба поняла, что все её слова пропадут напрасно, потому что сильнее любви может быть только сама любовь.

Огромное июльское небо было растянуто над Москвой упругим тентом из васильковой материи. Разбрызгивая горячие лучи, беззаботное солнышко танцевало на хромированных бамперах автомобилей, неспешно двигавшихся по широкой улице ровными рядами. Серая пемза асфальта расползалась на жаре, превращаясь в тягучую массу, на которой оставались чёткие следы острых женских шпилек.

Нервно поглядывая на часы, Полина то и дело бросала по сторонам беспокойные взгляды, но среди редких прохожих, видимо, по каким-то особым обстоятельствам оказавшихся в разгар рабочего дня на Тверской, не было того, кого она ждала. По шее за воротник сползали крупные капли разъедающего пота. Поля щёлкнула замком дамской сумочки и, покопавшись, достала сложенный вчетверо тонкий батистовый платочек. Прикладывая нежную ткань ко лбу, она ощутила острое желание провести платком по шее, под распущенными локонами волос, лежащими на спине жарким пуховым покрывалом, но, посмотрев по сторонам и заметив неподалёку нескольких прохожих, сочла это не совсем приличным. Досадуя на условности, она стёрла пот с висков и неохотно убрала платок обратно в сумку.

Время близилось к двум. В раскалённом воздухе чувствовался запах оплавившейся резины, слегка приправленный гарью выхлопных труб автомашин и жаром нагревшегося за день камня. От нечего делать Полина снова бросила взгляд на часы и, раздражённо вздохнув, подошла поближе к памятнику Долгорукому.

На верхней ступеньке, ведущей к подножию монумента, лежали какие-то тёмно-красные цветы, отдалённо напоминавшие гвоздики. Они совсем высохли на солнце, и определить, что это за цветы, было практически невозможно. Скукожившись, их обмякшие лепестки распластались по гранитной плите жалкими тряпочками.

Приглядевшись к суровому выражению лица великого князя, Полина сочувственно покачала головой. Вот ведь досталось дядьке, стоять в такую жарищу под палящим солнцем в самом центре города, да ещё и в полной амуниции. Нет, правда, он в своём колпаке, должно быть, уже сварился. Если бы ей сейчас пришлось напялить на себя шапку, жилетку и плащ до самых пяток, её бы точно хватил кондратий.

— Изучаешь? — голос Юрия прозвучал за спиной Полины настолько неожиданно, что она вздрогнула.

— Фу ты, напугал-то как, — громко проговорила она и услышала, как часто и мелко заколотилось её сердце. — Ты почему так опоздал? Я думала, ещё немного, и превращусь в плавленый сырок. Тебе не пришло в голову, что я могу уйти, не дождавшись?

— Вряд ли ты назначила встречу для того, чтобы уйти, не дождавшись. Это нелогично, тем более для такой рациональной барышни, как ты, — широко усмехнулся он. — Ну, давай, рассказывай, что за пожар.

— Разве для того, чтобы встретиться, нам необходимо какое-то стихийное бедствие? — не зная, как приступить к делу, Полина неестественно улыбнулась и бросила через плечо недовольный взгляд на памятник. — Давай уйдём отсюда.

— Чем тебе не угодил мой тёзка Юрик? — хмыкнул Берестов, перехватив взгляд Полины.

— Не люблю, когда у меня за спиной кто-то стоит, — буркнула она и, не дожидаясь согласия Юрия, двинулась вверх по Тверской.

— Поль, тебе мороженое купить? — Юрий решил, что в такую погоду можно потратиться на мороженое, и нащупал завалявшуюся в кармане брюк мелочь. — Пломбир или эскимо?

— Твоя щедрость не знает границ, — отозвалась она, — ты бы мне ещё газировку за копейку предложил.

— А что, пузырики… — не считая нужным отвечать на саркастический выпад, Юрий едва заметно пожал плечами. — Ну, не хочешь — как хочешь, было бы предложено, — он расслабился и прекратил рыться в карманах. — Так что у нас произошло?

— По сравнению с мировой революцией — сущая малость: я беременна, — намеренно сухо произнесла Поля.

— Только-то и всего?.. — губы Юрика неуверенно дрогнули.

— А что, мало? — вглядываясь в лицо Берестова, Полина увидела, как под правым веком Юрия запрыгала синяя тоненькая жилка. — Ты не рад, папочка?

— Хм, так уж сразу и папочка? — Юрик, стараясь совладать со своей мимикой, растянул губы в натужной улыбке, но синяя жилка продолжала часто дёргаться, делая и улыбку и всё его лицо каким-то жалким и неуверенным. — Полин, а может, всё ещё обойдётся? Ну, я имею в виду… ты понимаешь…

— Не обойдётся, — коротко бросила она.

— Может, это ошибка? — найдя объяснение, Юрий облегчённо вздохнул. — Может, ты немного ошиблась и рано запаниковала?

— Ребёнку уже десять недель, на таком сроке не ошибаются, — перекрыв ему путь к отступлению, Полина остановилась и повернулась к Юрию лицом. — Юрик, наши дела обстоят даже хуже, чем ты думаешь.

— В смысле? — Берестов забыл об улыбке и беспокойно забегал глазами.

— Отец в курсе, и он категорически против того, чтобы я избавилась от ребёнка.

— Ты что, рассказала ему о наших отношениях? — ахнул он.

— Я что, похожа на ненормальную?

— Тогда откуда же он узнал? — глаза Юрия подозрительно сощурились. Проведя ладонью по лбу, он вытер выступивший пот и недоверчиво взглянул на Полину. — Так не бывает. Или ты держишь меня за дурачка?

— Юрий, ты говоришь о какой-то ерунде. У меня будет от тебя ребёнок, и сейчас это главное, — настойчиво произнесла Поля.

— Ну, знаешь, для тебя, может, и ерунда, а я женат, и для меня это крайне важно. Что он знает обо мне? — Юрий, затаив дыхание, уставился в лицо Полине, готовый поймать малейшее движение её губ.

— Пока ничего, — уронила она, и Берестов, откинувшись назад, облегчённо выдохнул.

— Вот и не нужно, чтобы моё имя всплывало наружу, — убедительно кивнув, Юрий легко похлопал Полину по руке. — Огласка не нужна ни мне, ни тебе. Ты не думай, что я хочу устраниться от этой проблемы, вовсе нет, — доверительно сообщил он, — просто это нам ни к чему. Ты же умничка, ты должна понять, — он хотел вытереть крупные капли пота, проступившие над верхней губой, и вытащил из кармана платок, но потом отчего-то передумал и скомкал его в кулаке. — Полечка, девочка моя, послушай меня и не истолкуй мои слова превратно. Жизнь так устроена, что многие женщины проходят через то, что произошло с тобой, и в этом нет ничего страшного…

— Ты меня не понял, — вглядываясь в возбуждённое лицо Юрия, Полина накрыла его ладонь своей рукой. — Отец не позволит мне вырезать этого ребёнка.

— Что значит, не позволит? — глаза Берестова широко раскрылись. — Он что, станет ходить с тобой повсюду за руку? Что за бред!

— Ты не знаешь моего отца. Мой ребёнок, от кого бы он ни был, — его родной внук, и, если будет нужно, он пристегнёт меня к себе наручниками, но не позволит поступить подобным образом.

— Он что, готов к тому, чтобы ты рожала ребёнка без отца? — изумление Берестова достигло апогея.

— А вот в этом я очень сомневаюсь, — тихо проговорила Полина.

— Я не понимаю, — оторвав взгляд от лица Поли, Юрий посмотрел на серые зёрнышки асфальта под ногами. — Что ты мне предлагаешь, развестись с Юлькой и жениться на тебе?

— Если честно, это был бы наилучший для нас обоих вариант, — задумчиво протянула Полина.

— Ты что, пришла меня шантажировать? — лицо Берестова передёрнулось и на какой-то момент стало асимметричным. — Когда мы начинали встречаться, ты прекрасно знала, что я женат, разве не так?

— Так.

— Тогда какие могут быть претензии? — жёстко спросил он. — Я тебе никогда не врал и никогда ничего не обещал. Да и потом, зачем я тебе нужен? Подумай сама, девочка, какой из меня получится муж? Я же еврей, бывший эмигрант, без денег, а сейчас даже без работы! Да в любое время меня могут взять под белы ручки и посадить за тунеядство, эту статью ещё никто не отменял…

— Юр, ты меня любишь? — прервала его самобичевание Поля.

— Конечно! — убедительно произнёс он. — Котёнок, мне очень жаль, что всё сложилось именно так, и поверь, я переживаю не меньше, чем ты.

— Если это правда, то всё остальное не так важно, — голубые глаза Полечки засветились. — Юрашка, сильно не переживай, я как-нибудь постараюсь всё утрясти.

— Какая ты у меня храбрая девочка! — искренне восхитился Берестов. — Значит, ты не собираешься открывать отцу… — слова «моего имени» застыли у него на губах, — ты не откроешь ему всей правды?

— Ни за что, — Полина решительно качнула головой. — Я не хочу портить тебе жизнь. Я справлюсь со всем этим сама.

— Боже мой, Полечка! — обняв девушку за талию, Берестов приподнял её над землёй. — Как же мне с тобой повезло, ты просто чудо! Я тебя обожаю!

Прижав Полину к себе, Юрий кружил её и был несказанно рад, что она не может видеть его глаз, в которых плескался безудержный страх загнанного в угол зверя. В том, что старый генерал не отступит от своего и непременно вычислит отца Полиного ребёнка, он не сомневался, это был вопрос нескольких дней, максимум — недель. Из-за того, что проклятая девчонка элементарно просчиталась днями, теперь могла выйти целая история.

После смерти отца неприятностей, доставшихся на его долю, было и так больше чем достаточно. Интрижка, необдуманно заведённая с этой маленькой дурочкой, Горловой, казалась неплохим развлечением, хотя бы частично покрывающим то, что ему пришлось перенести за последние месяцы, но расплачиваться за это удовольствие потерей семьи Юрий готов не был.

Всё, что было ему дорого, всё, что ещё не успела отнять у него судьба, могло лопнуть в один короткий миг, как мыльный пузырь, и виной этому была хрупкая девочка с ясными, как небо, голубыми глазами ангела. Крепко прижимая к себе Полину, Берестов кружил её над землёй и, вслушиваясь в болезненные тупые удары своего обезумевшего от страха сердца, ненавидел её так, как только способно ненавидеть человеческое существо.

— Верунь, я тебя не пойму, ты же сама недавно говорила, что хочешь уволиться из своей богадельни и найти себе что-нибудь более приличное, — дождавшись, пока официантка снимет с подноса вазочки с мороженым и стаканы с соком, Юрий подвинул к Вере её порцию и, вложив в улыбку все обаяние, на которое только был способен, посмотрел Калашниковой в глаза. — Подумай сама, где твоя убогая регистратура и где горком партии?

— Юрк, может мой КВД и полная гадость, но зато он в соседнем доме, можно сказать, прямо под окнами, что, согласись, большой плюс.

— И что, только из-за того, что служебный вход в твой заразный диспансер виден из окон твоей кухни, ты собираешься тухнуть в нём вечно? А если бы на его месте стоял общественный туалет?

— А чего не патологоанатомический корпус больницы? — Вера отделила ложкой кусочек шоколадного шарика и поднесла его ко рту, но вдруг застыла. — Слушай, Берестов, а чего это вдруг ты так трогательно обо мне заботишься? Не иначе как опять разинул рот на чужой кусок и теперь ищешь, чьими бы руками его посподручнее умыкнуть.

— Да нет, Вер, просто обидно. Мы с тобой дружим уже не один десяток лет, и мне жалко смотреть, во что превратилась твоя жизнь, — осторожно миновал острый угол Юрий. — Что ты видела в жизни, кроме стеклянного окошечка тридцать на тридцать, бланков с фиолетовыми штампами и зачуханных посетителей?

— Почему сразу «зачуханных»? Ты, Берестов, не прав, в большинстве случаев в КВД приходят вполне приличные люди: кому справку в бассейн, кому печать в медицинскую книжку, кто просто за советом. Почему как КВД, так сразу на уме только одни гадости? Ты-то сам никогда в КВД не обращался?

— Ну ты и сравнила, я — другое дело, — обиженно вскинул брови Берестов.

— Да? И чем же ты другой? — облизнув ложечку, Вера ехидно хмыкнула. — Если память мне не изменяет, то даже при более детальном осмотре ты точно такой же, как все остальные мужики, — сморщив кожу на переносице, Веруня поиграла оправой очков и привычным жестом провела рукой от пушистой светлой чёлки к стриженому, словно у новобранца, затылку.

— Верка, перестань говорить глупости! Я тебе о высоких материях, а ты снова со своей физиологией! Неужели ты для того в школе выцарапывала золотую медаль, чтобы всю свою жизнь подклеивать листочки в карточки больных? У тебя же за плечами высшее гуманитарное, аспирантура, курсы по стенографии, спецкурсы по языку! Неужели тебе не жалко, что всё эти знания в конечном итоге пойдут коту под хвост?! — Берестов, в очередной раз зацепив ложечкой стенку вазочки, с раздражением отодвинул от себя неудобную посуду.

Нет, что ни говори, в «Космосе» подавали одно из лучших мороженых во всей Москве, но длинные стеклянные вазочки, сделанные в форме цветка, были просто отвратительны. Узкие, вытянутые, похожие на полураспустившиеся цветы ириса, они имели кривые волнистые стенки с полукруглыми выступами, отогнутыми наружу и изображающими лепестки. А мороженое, уложенное слоями и украшенное взбитыми сливками, было мягким, и если в первые пять минут его ещё можно было хоть как-то подцепить ложкой, то чуть позже, подтаяв, оно сползало по кривым стеклянным стенкам вниз, и его просто невозможно было доесть.

— Слушай, Берестов, мы с тобой так давно знаем друг друга, что подкатываться уже как-то неприлично, — коснувшись губами узкой трубочки, Вера с силой потянула сок, и густая оранжевая мякоть стала неторопливо подниматься вверх. — Скажи мне честно, для чего тебе нужно, чтобы я бросила свою накатанную колею и устремилась навстречу весьма сомнительной авантюре? Мы же с тобой не малые дети, и оба прекрасно понимаем, что просто так меня в горком никто не возьмёт, пусть у меня хоть на лбу написано гарвардское образование.

— Да что ты, Верочка, ты не знаешь себе цены. Такую, как ты, возьмут везде.

— Ну а если по существу?

— Если по существу, то мне нужна твоя помощь, — поискав глазами пепельницу и не увидев её ни на одном столике, Берестов досадливо сморщился. — Может, ещё мороженого? Или кофе?

— От кофе я бы не отказалась, но с одним условием: счёт пополам, — согласилась Вера, и её рука привычным жестом прошлась от макушки к затылку.

— Будьте добры, можно вас на минуточку? — щёлкнув пальцами, Юрий подозвал официантку. — Принесите нам ещё два кофе. Мне — глясе, а девушке… — он вопросительно посмотрел на Веру.

— Девушке двойной, и полкусочка сахара, пожалуйста.

— Всё? — шариковая ручка официантки застыла над блокнотом.

— Пока всё, — вальяжно кивнул Юрий. — А пепельницу попросить можно?

— Извините, у нас не курят, — опустив ручку с блокнотом в кармашек белоснежного передничка, официантка отправилась выполнять заказ, а Юрий, улыбнувшись, смущённо развёл руками: — Сто лет тут не был и уже позабыл, что дымить не положено. А знаешь, пожалуй, в «Космосе» я последний раз был с тобой. Помнишь, у Борьки был день рождения и он пригласил всю нашу честную компанию в кафе?

— Так это было года три или четыре назад.

— Ну да, наверное. Полгода я уже в Москве, два года перед этим был в Америке, выходит, это было в семьдесят первом или даже в семидесятом. Точно. В семидесятом. Тогда ещё у Витьки с Аськой дочка родилась, и он всё обещал, что следующим будет сын.

— У тебя тогда Надюшка в первый класс пошла, значит, точно, в семидесятом. Помнится, мы тогда с Иркой Катышкиной припёрлись на полчаса раньше назначенного времени и, чтобы не мотаться без дела, зашли во-он в то магазинчик, — указав через стекло на противоположную сторону улицы, Вера невольно улыбнулась. — Магазинчик как магазинчик, там всяким женским барахлом торгуют: плащами, юбками, кофточками, чулками. Решив, что времени ещё вагон, мы с Иркой от нечего делать стали всё это примерять и до того допримерялись, что опоздали на встречу.

— Да, наша старая, добрая Пешкофф-стрит… здорово было, — неизвестно почему, Юрий грустно вздохнул. — Сейчас у всех уже своя жизнь. Ты про наших что-нибудь знаешь?

— Да особенно ничего. Вот знаю, что у Витьки с Аськой скоро должен второй ребёнок родиться, только врачи говорят, что, наверное, опять будет девочка. Витька грозится пойти на третий круг, но Аська сказала, что третьего рожать не будет, так что Витёк весь в ожидании чуда.

— А Клим?

— Климка всегда был головастым. Ты же помнишь, как только он окончил свой институт иностранных языков, хорошие знакомые его родителей пристроили его на работу в МИД? Потом он женился, она тоже переводчица, и тоже с японского, теперь они вместе работают в Токио.

— А Димка?

— Димка теперь большой человек, — неодобрительно протянула Вера. — Он работает в ЦУМе, в электротоварах. Ты же знаешь, там продают всякую дрянь, а хорошие товары расходятся исключительно по своим, так что наш Димка не бедствует, он свою денежку мимо рук не пропустит. А в этом году все квартиры переводят со ста двадцати семи на двести двадцать вольт, так что за стиралками, холодильниками и телевизорами народ теперь валом повалит, и уж будь уверен, Димон своего не упустит.

— Ваш кофе, — разговорившись, Вера и Юрий не заметили, как около их столика появилась официантка.

— Спасибо, — Юрий, отодвинув вазочку, освободил место для чашки. — Если можно, сразу принесите счёт, чтобы мы могли уйти в любой момент, — попросил он.

— Вы больше ничего заказывать не будете? — собирая на поднос пустую посуду, уточнила официантка.

— Нет, — Юрий пододвинул к себе чашку, взял с блюдца чайную ложечку с фигурной ручкой и, подцепив высокую пенку с поверхности кофе, с удовольствием отправил её в рот.

— И как ты можешь пить это безобразие? — удивилась Вера. — Кофе должен быть свежесваренным, горячим и горьким, — тогда это кофе, а у тебя — так, кофейный напиток.

— У каждого свой вкус, — довольно промурлыкал Юрий. — И вообще, то, что у тебя чашке, очень вредно для сердца.

— Ты так и будешь читать мне нотации и ходить вокруг да около или всё-таки скажешь, зачем мы сюда пришли? — неожиданно оборвала его Вера. — Насколько я поняла, ты вляпался в какую-то неприятную историю и теперь ищешь того, кто бы тебя из этой истории вытащил за шиворот.

— Ну, не совсем так, — положив ложку на блюдце, Берестов посмотрел в окно, туда, где на пересечении Горького и Огарёва стоял Центральный телеграф. — Вер, это очень длинная история, я даже не знаю, как рассказать об этом покороче…

— А что, мы куда-то спешим? — отхлебнув маленький глоток, Вера провела языком по губам.

— Да в общем, нет.

— Тогда приступай, — категорично проговорила она, — нечего зря время терять.

— Если честно, я не собирался на тебя это наваливать, поэтому даже не знаю, с чего начать, но раз уж… — Юрий задумался, глядя за стекло, туда, где по шумной улице Горького торопливо двигались разноцветные коробочки автомобилей, и, прижав пальцами вытянутые трубочкой губы, рассеянно замолчал. — Лет десять тому назад, а может, чуть больше мой отец встретил одну женщину, которая работала горкомовской секретаршей под началом некоего Крамского, папиного заместителя. Что уж у них там произошло, я точно сказать не могу, но только отец без памяти влюбился в эту Шелестову и после смерти Крамского, не задумываясь, взял её к себе.

— А от чего этот Крамской умер? — полюбопытствовала Вера.

— Спешу тебя разочаровать, отравительницей Любка не была, дядя Миша умер от сердечного приступа, как раз в тот день, когда объявили о снятии Хрущёва.

— А эта Люба, она была замужем?

— Нет, мать говорила, что тогда Любка замужем ещё не была, — Юрий замолчал, глядя на приближающуюся со счётом официантку. Взяв протянутый листочек, он посмотрел на проставленную внизу сумму и открыл кошелёк. — Получите, пожалуйста. Сдачи не надо.

— Спасибо, — бросив взгляд на их полные чашки, девушка понятливо кивнула и растворилась в глубине полутёмного зала.

— Давай я заплачу половину, сколько там? — Вера протянула руку за счётом, но Юрий опередил её и, свернув листочек, молча сунул его в карман.

— Когда умер дядя Миша, Любка находилась в декрете, — тут же забыв о счёте, задумчиво продолжил он. — В шестьдесят третьем у неё родился мальчик, тоже Михаил, но тут — тайна, покрытая мраком. Чтобы выхлопотать для Любки квартиру на Бережковской, дяде Мише пришлось представить всё так, что вроде этот ребёнок — сын погибшего военного, ну, это не суть важно, — перебил он сам себя, — просто по-другому тогда было нельзя. В общем, когда Любка вышла из декрета, она попала секретаршей к моему отцу, с этого-то и началась вся свистопляска. Мальчик, которого она родила, оказался вовсе не сыном Крамского, его отцом был парень, живший с Любкой в одной деревне, в Озерках, какой-то Кирилл.

— А почему она не вышла за этого Кирилла замуж? — наморщила лоб Вера. От наплыва новых имён и фамилий в её голове образовалась каша, разобраться в которой было крайне сложно. — Он что, её не любил?

— Да нет, в том-то и дело, что любил, — чувствуя, что не может толково изложить эту историю, Юрий с досадой прищёлкнул языком.

— Я не понимаю, если он её любил и у них был общий ребёнок, что им мешало пожениться? Он что, не захотел переезжать в Москву?

— Нет, он переехал в Москву, но не к Любке, а к другой женщине, Марье, родной племяннице дяди Миши Крамского. Понимаешь, отец этого Кирилла решил, что для сына будет лучше, если он женится на племяннице партийной шишки из Москвы. Как уж он заставил сына жениться на другой, мне неведомо, но о том, что Любка ждёт ребёнка, этот Кирилл не знал, а она от обиды на то, что ей предпочли другую, не захотела ему об этом говорить.

— Но позже он ведь узнал правду? — боясь пропустить что-то важное, Вера начисто забыла о своём кофе.

— Что там между ними было, мне неизвестно, — честно сознался Юрий, — только слышал, что эта троица бегала друг от друга почти десять лет. Я уж не знаю, что собой представлял этот Кирилл Кряжин, я его никогда не видел, но они обе, и Любка, и Марья, любили его до умопомрачения.

— А каким боком в эту историю замешан твой отец?

— Отец любил эту женщину десять лет, а когда его перевели вторым секретарём в Узбекистан, даже предлагал ей выйти за него замуж и уехать с ним, но она отказывалась, наверное, ждала своего Кирилла, — предположил он. — Когда отец узнал, что неизлечимо болен раком, он вышел на пенсию, перебрался из Самарканда обратно в Москву и развёлся с мамой, — от неприятных воспоминаний лицо Берестова стало тёмным. — К тому времени Шелестова уже собиралась замуж за своего Кирилла, но, как только поняла, что моему отцу осталось каких-нибудь несколько месяцев, быстро переиграла всю ситуацию.

— Она стала твоей мачехой? — догадалась Вера.

— Мачехой?.. — Берестов удивлённо оттопырил нижнюю губу. — Это немного смешно звучит… но, наверное… да… Знаешь, Вер, мне всё равно, как ты её назовёшь, мачехой или просто второй женой моего отца. Эта стерва сняла все сливки, полагавшиеся нам с матерью по закону. Конечно, квартира, машина, дача — это всё отошло государству, но отцовские сберкнижки на предъявителя осели у неё.

— Отец ничего не захотел вам оставить? — не замечая, что кофе совсем остыл, Вера механически отхлебнула из чашки.

— Ладно бы только нам с матерью, но даже внучке — и то ни копейки, — подтвердил Юрий.

— Ну она даёт! — восхищённо протянула Вера. — Вот это голова! И что же ты теперь намерен делать, ведь по закону отнять у неё эти деньги ты не сможешь, даже если она будет получать их при тебе в сберкассе?

— Я сильно сомневаюсь, чтобы Любка осмелилась получать отцовские деньги в моём присутствии, — холодно заметил Юрий, — но в одном ты права: назад мне их не выцарапать ни при каком условии.

— Тогда что же ты хочешь? — чувствуя, что подошёл момент, ради которого Берестов рассказывал всю историю, Вера напряглась.

— Я считаю, что должна быть справедливость, — уверенно заявил Берестов. — Конечно, до отцовских денег я уже не дотянусь, но подпортить ей жизнь могу капитально. Через отца эта потаскушка устроилась на шикарную работу и уже десять лет катается как сыр в масле. Я хочу устроить так, чтобы она вылетела с этой работы. Специального образования у неё нет, только десять классов деревенской школы, так что, потеряв тёпленькое местечко горкомовской секретарши, она останется ни с чем! — мстительно сощурился он.

— И что конкретно ты хочешь от меня? — глаза Веры встретились с глазами Юрия.

— Существует такой закон: если на предприятие или в любую другую организацию приходит специалист с институтским дипломом и подаёт заявление о приёме на работу, то эта самая организация обязана освободить для него место в том случае, если его занимает человек, квалификация которого не соответствует требуемой, — витиевато завернул Юрий.

— А если попроще? — усмехнулась Вера.

— А если попроще, то, как только ты, золотая медалистка, комсомолка и дипломированный гуманитарий с навыками секретаря-машинистки и стенографистки подашь заявление с просьбой о приёме на работу, теперешний начальник этой стервы вынужден будет дать ей под зад коленкой. Не знаю, возьмут ли тебя на работу, это, конечно, вряд ли, — тут же оговорился он, — может, задним числом оформят на место Любки кого-то ещё, а тебе откажут, но эту гадину им, как ни крути, всё равно придётся выгнать.

— Так. Что будешь с этого иметь ты, я поняла, — Вера поднесла чашку с кофе ко рту, отхлебнула глоток и тут же поставила её обратно. — Фу, совсем холодный. А что от этого будет хорошего мне?

— Тебе? — поняв, что Вера дала своё согласие, Юрий широко улыбнулся и, подняв руку, призывно помахал официантке. — Девушка, мы передумали уходить. Пожалуйста, ещё два десерта и двойной кофе, только очень горький и очень горячий.

— Петрович, закрывай переднюю дверь и трогай, кажись, все, — поправив на плече ремень потёртой кожаной сумки, кондукторша деловито оглядела салон старенького ЛИАЗика, до отказа наполненного пассажирами, и проговорила нараспев: — Эх, жизнь моя жестянка, люд крестьянский спит, только в крайней хате огонёк горит… И откуда же вас столько сюда понатолкалось-то?

Автобус, тяжко выдохнув, со скрипом захлопнул двери и отправился в путь, поднимая клубы чёрного дыма и пыли.

— Граждане, обилечиваемся! Готовим без сдачи! — привычно выкрикнула Кузьминична и повернулась к водителю. — Петрович, ты больше заднюю не открывай, пусть кому надо выходют через переднюю.

— Как скажешь, Серафима, — шофёр посмотрел в переднее стекло и с силой дёрнул на себя ручку переключения передач. Механизм, пронзительно скрипнув, издал громкий треск. — Твою мать-то! — громыхнул басами Петрович. — Каждый раз одно и то же! И когда только эту развалюху спишут! — Подёргав заклинившую ручку из стороны в сторону, Петрович с беспокойством посмотрел на проезжую часть и, вовремя сумев справиться с закозлившим агрегатом, переключился на вторую скорость.

— Граждане, готовим деньги! — Серафима щёлкнула перекрещенными полосками массивного никелированного замка сумки и, крутанув колёсико билетов, висевших на шее на толстой суровой нити, решительно двинулась к первому сиденью. — Граждане, уберите с прохода сумки! Не протиснуться! Готовим деньги, готовим, не спи-им! — громко объявила она.

Продвигаясь к середине автобуса, Серафима без устали крутила катушку с билетами и, перекидываясь с каждым хотя бы парой фраз, с удовольствием собирала свежие новости и сплетни.

— Антонина, а чего у тебя такие сумки? Не продала, что ли? — не глядя на цвет разматывающихся билетных лент, Серафима привычно оторвала два синих и один красный билетик.

— Куда ж там продать, когда на улице плюс тридцать! — пожилая женщина в ярком платке, повязанном под подбородок, огорчённо махнула рукой. — Все мимо идут, думают, кислым торгую, а какое же оно кислое, если я его с утра надоила?

— Аким, а ты никак ещё цыплят прикупил? — Серафима, вытянув шею, посмотрела на коробку, стоящую на коленях у небритого мужчины. — На кой ляд тебе такая прорва?

— Дык детки в городе живут, им надоть, мы с женой, опять же, — поди, всю зиму на одной свёкле да моркве не протянешь, да и на продажу тоже, а то как же? — обстоятельно принялся объяснять он, но Серафима, протиснувшись плечом через толпу, уже выдавала следующий билет.

— Мне один до Липок.

— Как один, а малец? — оценивающе взглянув на мальчика, буквально вжавшегося в сиденье, Кузьминична воинственно прокашлялась.

— Это ж Петя, мой внучок, Викин сынок, — доходчиво пояснила женщина в хлопчатом костюме в горошек. — Ему на этот год только в первый класс поступать.

— Ну и что с того, что он твой внучок? Что ж, мне теперь катать его бесплатно? — искренне возмутилась Серафима. — Будто я не знаю, сколько ему лет! Да все знают, что твоя Вика поведёт его в школу с восьми! А ну, давай плати, а то я вас с внучком мигом высажу. Ишь, чего удумали, на один билет вдвоём кататься! — возмущаясь, она кипятилась так, будто бы это не многострадальный, перегруженный людьми автобус, а она сама, на собственных закорках, тащила худенького белобрысого мальчика в гору.

— Кто ещё не взял билеты? Готовьте мелочь! Сейчас будет Гаврилино, кто есть на выход, нет?

Глядя с высоты своего двухметрового роста на маленькую, приземистую, похожую на русскую печку Серафиму Кузьминичну, Кирилл невольно улыбнулся. Голикова лет тридцать, если не больше, работала кондуктором на этом маршруте и знала всё и обо всех лучше, чем любое справочное бюро. Катаясь туда-сюда, она, действительно, была в курсе всех событий, и, если вам нужно было узнать, кто у кого родился, умер или ещё только собирается это сделать, то более верного источника, чем Серафима, найти было просто невозможно.

— Сим, а Сим, а верно, что у Макаровых мальчишка на БАМ подался?

— Ну да, ещё в апреле, как только БАМ объявили всесоюзной стройкой, так он туда и двинулся, — на миг остановившись, Фима кивнула головой. — Вот те шестьсот комсомольцев, про которых по телевизору объявляли, ну, что они туда первой очередью отправились, к ним Макаровский сынок и был приписанный.

— Да неужто? Там же зимой погибель, холод-то какой…

— А что, летом лучше? — со знанием дела перебила Серафима. — Там же комаров — тьма-тьмущая, сожрут и не охнут! Говорят, вытяни руку, она в момент как в пуховой перчатке становится.

— А Андрюшка, сынок Мельниковых, он тоже чевой-то пропал, уж не с Макаровым ли в Сибирь надумал?

— Мельникова в Сибирь кочергой не загонишь, он же себя любит! Как же, станет он на холоде железяки приворачивать! С вас двенадцать копеечек, — смяв билеты, Фима протянула их пожилому дядечке в поношенной льняной кепке и обернулась к женщине с корзиной в руках. — А Мельников подался на заработки к тётке в Москву.

— И кем он там устроился?

— Андрюшка-то? Стыдно сказать, кем его родная тётка по блату определила — он теперь на Новодевичьем кладбище могильщиком работает, говорят, хорошо получает. Только меня хоть застрели, я в такое место не пойду, а он, гляди-ка, — ничего. Намедни к родителям в гости заезжал, рассказывал, в запрошлом месяце своими глазами видал, как на могилу Хрущёву каменное надгробие ставили. О как! А ты говоришь, БАМ… — автобус сильно подбросило на кочке, и Серафима, чтобы не упасть, ухватилась за руку высокого молодого человека. — Ой, простите, качнуло. А вы билет ещё не брали?

— Нет, тёть Фим, пока не брал, — развернувшись к говорливой кондукторше лицом, Кирилл широко улыбнулся.

— Никак Кирилл? Кряжин, сынок покойного Савелия? — Серафима откинулась назад, насколько это было возможно, картинно демонстрируя удивление, но не забывая при этом прижимать к себе сумку с деньгами. — Батюшки-светы! Да сколько ж лет ты в наших краях не показывался?! И ведь не признала тебя совсем! Надолго ты к нам? — на время забыв об обилечивании пассажиров, Серафима повисла на руке Кирилла, будто боясь, что он может исчезнуть.

— Надолго, на целый месяц, снова улыбнулся Кряжин, глядя в подвижное, беспокойное лицо Серафимы Кузьминичны, которую отчего-то все называли просто Фимой.

— А ты по делам ли так просто? — обязанности кондуктора гнали Серафиму вперёд, к задним дверям автобуса, где сидели и стояли плечом к плечу безбилетные пассажиры, только и мечтающие совершить поездку за государственный счёт, но любопытство было сильнее долга. — Говорят, ты скоро будешь отцовский дом продавать, правда аль нет?

— И кто же такое говорит? — вместо ответа поинтересовался Кирилл, но провести Серафиму было не так просто.

— Значит, продавать решил. А почём будешь просить? Дорого? — забыв о несознательных гражданах, Голикова наклонила голову к плечу и по-сорочьи посмотрела на Кирилла снизу вверх. — Дорого не дадут, — ту же уверила она, — ты сколько в Озерках-то не был, уж, почитай, лет десять?

— Ну как же десять, когда я на похороны мамы приезжал? — возразил Кирилл.

— Погоди, Анны в каком не стало, — компьютер Голиковой дал сбой, — в семьдесят первом? Или в семидесятом?

— Она умерла в сентябре семидесятого, через месяц четыре года будет, — негромко проговорил Кирилл.

— Да, хорошей была Аннушка женщиной, она у меня до сих пор перед глазами как живая стоит, — выдохнула Фима. — Уж скоро четыре года… Время-то как летит… — нарвав целую кучу билетиков, Серафима отсчитала Кириллу сдачу с рубля.

— Тёть Фим, мне не один билет, мне три, — Кирилл высыпал мелочь обратно в руку Голиковой.

— А разве ты не один? — подхватилась она. — Или что, уже покупателей везёшь?

— Нет, какие там покупатели, — Кирилл усмехнулся обходному маневру вездесущей кондукторши. — На заднем сиденье жена и сын, так что мне, пожалуйста, три билета.

— Вона оно что… — чёрные брови Голиковой взметнулись к рыжим колечкам волос надо лбом. — А ты, значит, женатый? Надо же, а говорили, ты, наоборот, развёлся.

— Я уже два раза развестись успел и три — жениться, — негромко, словно по большому секрету, сообщил он.

— Дурное дело нехитрое, — поджала губы Серафима и, встав на цыпочки и изо всех сил вытянув шею, бросила взгляд на заднее сиденье автобуса.

Трясясь в такт выбоинам дороги, стоящие вплотную друг к другу пассажиры почти целиком загораживали обзор, несомненно, из вредности мешая низенькой тётке Фиме получше разглядеть лицо третьей по счёту избранницы Кирилла.

— Постой-ка, а это часом не Шелестовых дочка будет? — Серафима, изогнувшись, встала на носки.

— Точно, тёть Фим, она, — подтвердил Кирилл. — Да вы же её, вроде, знаете.

— Знаю… знаю… я много кого знаю… — неопределённо сказала Серафима. — Граждане, готовим мелочь, не задерживаем!.. А ты… — Голикова помедлила. — А ты с первой-то своей, Голубикиной Машкой, совсем порвал али как?

— А к чему вы это спросили? — Кирилл ощутил, как, помимо желания, внутри него поднимается волна острой неприязни к этой громогласной женщине с бегающим взглядом.

— А к тому, что зря ты их обеих в Озерки приволок, — неожиданно выдала та. — Люди-то, поди, не слепые, они ведь всё видят.

— Что значит обеих? — растерялся Кирилл.

— Так на утреннем твоя бывшая приехала, тоже, говорит, в отпуск, — в голосе Голиковой слышалась откровенная ирония.

— Почему Вы решили, что приезд Марьи непременно связан со мной? — Кирилл еле сдерживался, чтобы не наговорить лишнего, неприязненно глядя на местную сплетницу. — Мы с Марьей давно посторонние люди, и нечего распускать слухи.

— А ты на меня глазами-то не строкай, — обиделась Серафима. — Может, она тебе и посторонняя, а вот ты ей — нет.

— Да с чего вы это взяли?! — прислушиваясь к себе, Кирилл с удивлением обнаружил, что его сердце бьётся чаще, чем обычно.

— А ты у ней самой спроси, — неожиданно обрубила Серафима. — Граждане, кто взошёл в Еловках, оплачивайте проезд, пожалуйста!

— Да что спросить-то? — вконец растерялся Кирилл.

— Ты проезд оплатил? — Серафима сурово сдвинула брови.

— Оплатил.

— Я тебе сдачу дала?

— Дали.

— Тогда не задерживай. Граждане, кто взошёл в Еловках, оплачивайте проезд! — повернувшись к Кириллу спиной, будто начисто позабыв о его существовании, Серафима Кузьминична двинулась вдоль прохода дальше, а он смотрел ей вслед и никак не мог понять, отчего его глупое сердце застучало быстрее.

— Уезжала бы ты, Марья, от греха подальше, — пыхнув вонючей папиросой, Николай Фёдорович прищурился, обождал, пока струя едкого дыма рассеется, и потёр глаза ладонями.

— Что ж ты так с родной дочерью? — Марья отошла от окна, выдвинула из-под кухонного стола тяжёлый трёхногий табурет и, опустившись на него, посмотрела на отца в упор. — Звал, звал, а теперь — на тебе, уезжай.

— А чего ждать-то? — Николай бросил на дочь вопросительный взгляд, подёргивая усы за самые кончики. — О тебе и так половина деревни лясы точит, хочешь, чтобы в каждом доме говорить начали?

— На чужой роток не набросишь платок, мало ли кто чего скажет, что ж мне, из-за досужих сплетен из родного дома бежать прикажешь? — серозелёные, в точности как у отца, глаза Марьи посмотрели на Голубикина с вызовом.

— Дыма без огня не бывает, — поморщившись, Николай запустил руку под рубашку и потер ладонью грудь. — Ты, Марьяшка, на меня обиды не держи, но нечего тебе здесь одной делать.

— Это почему же? — улыбка на лице Марьи покривилась и мелко запрыгала.

— Неужто сама не знаешь? — Голубикин на мгновение замер, затянувшись сизым дымом, а потом неторопливо выпустил его через ноздри.

— О чём я должна знать? — стараясь сохранить на лице невозмутимость, она снова заставила себя улыбнуться, но её тонкие, как у ребёнка, пальчики, беспрерывно скользя по клеёнке, выдавали её с головой.

— Знаешь что, это ты перед матерью ломай комедию, а со мной говори по-человечески, хватит из себя корёжить Бог не весть что, — под нажимом заскорузлых пальцев Голубикина окурок папиросы рассыпался по дну простенького белого блюдечка, заменявшего хозяину пепельницу, крохотными ломкими пластинками. — Ты, Машка, не крутись, ты знаешь, о чём я говорю, так что прекращай эти свои ужимки и давай поговорим как взрослые люди, пока мать на дворе, при ней всё равно никакого разговора не выйдет.

— И о чём же мы с тобой будем говорить? — ощущая облегчение от того, что ей больше не нужно притворяться, Марья скинула с лица показную улыбку.

— Я не знаю, как там у вас принято в Москве, но у нас в Озерках от людей секретов нет, у нас на одном конце деревни чихнул, а на другом тебе уже «будь здоров» говорят, — Голубикин пристукнул пальцами по столу. — Ты здесь всего неделю, а ткнуть пальцем в спину мне только ленивый не удосужился, соседские собаки и те облаяли. Что ж ты меня выставляешь на позорище?

— По-моему, я ничем тебя не опозорила, — разливаясь по груди холодком, обида тихонько царапнула душу Марьи.

— И что вы с Любкой нашли в этом молокососе? — Голубикин, сдвинув брови, поднял на дочь тяжёлый взгляд. — Я бы ещё понял, цепляться за такого, как Савелий, тот хоть мужиком был, а этот не в их породу — студень, одна только фамилия от отца осталась.

— Почему ты решил, что меня по-прежнему интересует Кирилл?

— Я что, похож на слепого? — спокойно произнёс Голубикин. — Почему ты приехала одна?

— Понимаешь, у Семёна вышла накладка с отпуском… — принялась объяснять Марья.

— Ты эту сказку про белого бычка рассказывай кому-нибудь ещё. Вон, матери пойди расскажи, — Николай мотнул головой в сторону окна, — может, она поверит. А мне мозги не пудри.

На какое-то время в просторной светлой горнице повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем старинных часов на стене да густым гудением запутавшегося в занавесках шмеля.

— Что ты от меня хочешь услышать? — Марья поймала себя на том, что она смотрит на пыльную улицу, будто ожидая, что, вопреки здравому смыслу, на ней покажется знакомая до боли, высокая фигура Кирилла.

— Скажи мне, Марьяшка, то, о чём болтают у тебя за спиной, правда? Ты действительно всё ещё сохнешь по Кряжину? Тогда зачем ты выходила за этого… твоего, нового?

— Пап, всё так перепуталось… — она прижала к лицу ладони и провела ими ото лба к подбородку, будто отгоняя от себя призраки прошлого. — Я не знаю, нужен ли мне Кирилл, или уже всё поросло быльём, но то, что с Семёном у меня ничего не сложится, я поняла окончательно.

— Как же ты могла выйти замуж без любви?

— По любви я уже выходила, — горько усмехнулась она.

— И за что тебе такой крест? — думая о чём-то своём, Николай Фёдорович снова механически потянулся за пачкой с папиросами, но его рука застыла на полдороге. — Это что там такое?

Услышав в сенях непонятный стук, Голубикин отложил пачку в сторону и приподнялся над табуретом, но выйти из-за стола так и не успел. В ту же секунду, распахнув дверь настежь, в проёме появилась белая, как полотно, Анастасия.

— Коленька! Господи ты боже мой! Беда-то какая! — прижимая руки к щекам, она беспокойно переводила взгляд с мужа на дочь и, пытаясь что-то сказать, мучительно поводила головой из стороны в сторону.

— Да не мычи ты, мать, говори толком, что стряслось! — Николай подскочил к жене и схватил её за плечи. — Ну? Что?!

— Там… — махнув куда-то в сторону сеней, Анастасия прижала руку ко лбу и, закрыв глаза, надрывно заскулила.

— Да что там-то, ты можешь сказать русским языком или нет?! — не выдержав, повысил голос Николай.

— Мама, что с тобой? — сердце Марьи прыгнуло к самому горлу.

— Там… в старом доме Савелия и Анны…

— Кирилл? — губы Марьи, дрогнув, стали бесцветными. Мир сдвинулся со своей оси, покачнулся и, застыв, на несколько мгновений, потерял всё: цвета, запахи, звуки. — Мама?.. — собственный голос показался Марье незнакомым.

— Дочка, Кирилл… разбился, — выговорив самое главное, Анастасия длинно всхлипнула и прикрыла рот кончиком платка.

— Как… разбился? — смысл сказанных матерью слов не сразу дошёл до сознания Марьи. Дёрнувшись всем телом, она хотела бежать к дверям, но внезапно почувствовала, что ноги её стали неподъёмно тяжёлыми, как свинцом налились.

— Там, в старом доме, давно никто не жил… — хрипло проговорила Анастасия, — уже много лет не жил… а дом не любит стоять пустым… это нехорошо, если пустой…

— Да чёрт с ним, с домом! — прервала мать Марья.

— Ах, да… Кирилл… он полез наверх, он же собрался его продать… туда, на крышу, — путано сообщила Анастасия, — ну, и не удержался… Марья! — Анастасия протянула руку вперёд, пытаясь задержать дочь в дверях, но Маша уже выбежала в сени. — Марья! Постой! Послушай меня, не ходи туда! — бросившись вслед за дочерью, Анастасия Викторовна сбежала по ступеням крыльца, но та была уже у калитки. Не обернувшись, она крутанула деревянный овал щеколды и не разбирая дороги бросилась прочь.

— Ну, как там у нас дела с Вячеславом? — длинные музыкальные пальцы Кропоткина пробежались по полированной деревянной ручке кресла и зависли на самом краю.

— Что тебя интересует конкретно? — встряхнув пузырёк матового стекла, Лидия смочила пальцы, потом коснулась ими висков, провела по ложбинке груди и бросила на бывшего мужа короткий взгляд в зеркальную дверку трельяжа.

— Лидия, ты не могла бы заняться собой потом? Ты же знаешь, я терпеть не могу разговаривать с твоей спиной! — не подозревая, что жена наблюдает за ним в зеркало, Игорь манерно закатил глаза под потолок и прикусил щёки изнутри. — Сколько раз я тебя просил не занимать ничем те десять минут, которые я провожу в твоей квартире, разве это так сложно?

— Нет, ничего сложного в этом нет, — закрутив крышку пузырька, Лидия вернула духи на прежнее место и взяла в руки помаду, игнорируя просьбу мужа.

— Тогда зачем ты каждый раз мотаешь мне нервы? — с нажимом проговорил Кропоткин. — Ты это делаешь нарочно?

— Сложно сказать… наверное — да, — неторопливо протянула Лидия и, мельком взглянув на отражение мужа в зеркале, увидела, как мгновенно покраснело его лицо. — А что ты, собственно говоря, имеешь против?

— Я захожу к тебе на десять минут раз в месяц, и именно в эти десять минут ты каждый раз занимаешься всякой ерундой! — с раздражением буркнул он. — Это что, защитная реакция или один из многочисленных способов привлечь к себе внимание мужчины?

— Ты деньги принёс? — никак не реагируя на его гневную речь, Лида взяла в руки расчёску.

— Да, между прочим, я принёс деньги! — вскипел Кропоткин. — Деньги, на которые ты будешь жить! А ты даже не соизволишь повернуться ко мне лицом! Интересно, на какой помойке тебя нашли, если ты не знаешь азов приличного поведения?

— Послушай, Игорь, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? — безразличным тоном поинтересовалась она. — Я нахожусь у себя дома и могу заниматься тем, чем считаю нужным. По какому праву ты мне указываешь, что мне делать и как жить? Если тебя не устраивает, что я сижу к тебе в пол-оборота, у тебя есть, как минимум, два варианта: оторваться от кресла и пересесть или положить конверт с деньгами на стол и выйти вон. Признаться честно, я не совсем понимаю, зачем ты пришел, — пожала плечами она и снова незаметно скользнула глазами по зеркалу.

— Чего-чего? — не подозревая, что коварная женщина пристально наблюдает за выражением его лица в зеркальную створку, Кропоткин дал полную волю своему удивлению. Его брови, взметнувшись, потянули за собой верхние веки, и глаза сделались неправдоподобно большими и круглыми.

— Насколько я поняла, как женщина и вообще как личность я перестала тебя интересовать уже достаточно давно, — мягко пропела Лидия, — поэтому трудно предположить, что ты приклеился к креслу, единственно чтобы созерцать мою великолепную спину. Если принять во внимание, что Славки дома нет, он во Дворце пионеров, а кроме нас с сыном в квартире никого быть не может, возникает вполне закономерный вопрос: что ты тут делаешь? — положив расчёску на столик, Лидия неожиданно повернулась на стуле и оказалась лицом к лицу с Кропоткиным.

— Это что ещё за номер? Что за дурацкая манера — из всего устраивать фарс? — недовольный странным поведением бывшей жены, Кропоткин нахмурился, и его длинные пальцы принялись выбивать на ручке кресла какую-то незамысловатую мелодию. — Что за комедию ты передо мной ломаешь? Я принёс деньги, только и всего, и мой тебе хороший совет: не стоит выискивать тайные мотивы там, где их нет. Я понятно говорю?

— Вполне, — Лидия встала и подошла к трёхстворчатому полированному шкафу. — Если ничто тебя больше в этом доме не удерживает, будь так добр, положи деньги на стол и уходи. У меня через час важная встреча, мне нужно переодеться, а по вполне понятным причинам при тебе я сделать этого не могу, — голос Лидии зазвучал приглушённо, видимо, погрузившись в необъятные недра платяного шкафа, она приступила к ревизии его содержимого.

— Что значит уходи?! — возмущенный Кропоткин встал с кресла и решительно двинулся к распахнутой дверке гардероба, за которой слышалось приглушённое постукивание деревянных плечиков. — Что ты себе позволяешь!

— А что уж такого особенного я себе позволяю? — голос Лидии зазвучал совсем глухо. — Ты принёс деньги на сына, я их взяла. Что ещё? Или ты хочешь, чтобы я расписалась на конверте в их получении?

— Лид, в чём дело? — взявшись рукой за дверцу, Кропоткин тут же невольно отшатнулся, потому что, перелетев через край створки, на него упала сверху ажурная кофточка бывшей жены.

— Игорь, сюда нельзя, я переодеваюсь.

— Ах, ты переодеваешься?!

Уловив в голосе бывшей едва сдерживаемый смех, Кропоткин почувствовал, как в нём закипает бешенство. Представив, как тонкие розовые губы Лидии расплываются в довольной ухмылке, он ощутил, что в затылке плеснула волна горячей крови, окатив голову кипятком. Не осознавая, зачем он это делает, Игорь со злостью рванул тонкую кружевную блузку вниз и опомнился только тогда, когда, зацепившись за неровный верх дверки из ДСП, дорогое кружево разорвалось. Характерный треск лопнувших нитей мгновенно привёл его в себя, и, опомнившись, он отдёрнул руки и убрал их за спину, будто это могло что-то исправить.

— Лид, прости, я случайно, — чувствуя неловкость, Кропоткин с досадой выдохнул.

— Случайно что? — Кропоткин мог бы поклясться, что в голосе Лидии не ощущалось даже намёка на великую вселенскую скорбь по поводу этой страшной утраты.

— Случайно порвал твою блузку, — через силу выдавил из себя Кропоткин.

— До сегодняшнего дня я была уверена, что порвать женскую кофточку мужчина способен только в состоянии глубокого чувственного аффекта, — неожиданно поверх зацепившейся за дверь блузки лёг изящный кружевной бюстгальтер на косточках, и Игорь уловил знакомый запах духов Лидии. — Если тебе не трудно, постарайся случайно не порвать моё бельё, — бросив взгляд в боковое зеркало трельяжа, Лидия увидела, как перекосилось лицо её бывшего мужа, и испытала истинное удовольствие, получив компенсацию, превосходящую ущерб от первоначальной потери.

— Слушай, Лид, мне чертовски неудобно, что так получилось…

С великим трудом заставив себя отвернуться от привлекательной композиции на дверке гардероба, Игорь оглядел рассеянным взглядом своё бывшее гнёздышко, и внезапно его дыхание сбилось: в боковой створке зеркала он увидел нечто такое, мимо чего не смог бы пройти ни один нормальный мужчина.

Лидия стояла лицом к зеркалу, вмонтированному в дверку шкафа, и оправляла на себе полупрозрачную диковинную вещь, сверху напоминающую обтягивающую водолазку, а снизу закрытый купальник. Кропоткин мог бы поклясться в том, что под этой сногсшибательной обновкой не было никакого белья, как, впрочем, и в том, что бывшая жена совершенно не догадывалась, что он нашел в стане врага такой чудесный наблюдательный пункт. Ощущая сладкое чувство полнейшей безнаказанности, Кропоткин растянул красивые вишнёвые губы в довольной улыбке и начал неторопливо рассматривать эту чертовски привлекательную картинку.

— Это называется комбидресс, — Лидия бросила взгляд в зеркало и встретилась глазами с бывшим мужем. Он чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— И куда в нём ходят, во Дворец пионеров? — досадуя, что все его чувства написаны у него на лбу, Кропоткин демонстративно отвернулся от зеркала, давая понять, что соблазнительный образ в облегающем кружеве не произвёл на него ни малейшего впечатления.

— Нет, на экскурсию в Кремль, в Ленинский кабинет с зелёной лампой, — съязвила Лидия.

— Но-но, ты не очень-то! — нахмурился Кропоткин, машинально приложив руку к тому месту, где в нагрудном кармане пиджака лежал его партбилет. — Соображай хоть немножко! Голова-то у тебя есть на плечах или как, кочан капусты?

— Боже мой, Кропоткин, вот только твоих нравоучений мне не хватало! — подойдя к зеркалу, Лидия открыла шкатулку и стала подбирать украшение к необычному костюму.

— Знаешь что, никуда ты в таком виде не пойдёшь! — при мысли о том, что кто-то другой будет прикасаться к её тёплой коже под эластичным кружевом, Кропоткина замутило.

— Да что ты говоришь! — нараспев произнесла Лидия. Достав нитку гранатовых бус, она приложила их к экстравагантному наряду, но, взглянув в зеркало, поняла, что к тёмным тонам костюма следует подобрать что-нибудь посветлее.

— Лидия, не дури! — подойдя к бывшей жене совсем близко, Кропоткин почувствовал знакомый запах «Шанели». — Если я сказал, что ты никуда не пойдёшь, значит, не пойдёшь — и точка.

— А если я не послушаюсь? — неожиданно повернувшись, Лидия сделала полшага вперёд, и лацканы её пиджака коснулись одежды Игоря. — Тогда что?

— Тогда?.. — Кропоткин взглянул в глаза бывшей жены и почувствовал, как по его телу побежали восхитительные мурашки необоримого желания. — Чёрт бы тебя побрал!

Забыв о твердых моральных принципах и кодексе верного семьянина, он отодвинул в сторону полу ее пиджака и провёл тыльной стороной руки по чёрному эластичному гипюру. Ощущая, как сильными, упругими толчками по его жилам побежала быстрая горячая кровь, он наклонился над лицом Лидии.

— Что же ты делаешь, безобразница ты этакая! — прошептал он и, не в силах дольше сопротивляться, коснулся губ Лидии.

— Нет, Игоряша, так дело не пойдёт, — упершись обеими ладонями ему в грудь, Лидия неожиданно отступила назад.

— Что всё это значит, чёрт возьми?! — Кропоткин почувствовал, как к горлу толчками поднимается горький ком обиды и злости, и почти с ненавистью посмотрел на Лидию. — К чему эти игры? Мне не пятнадцать, чтобы со мной можно было вытворять подобные штучки!

— Игорь, тебе пора идти, — сделав небольшой полукруг, Лидия осторожно обогнула стоящего посреди комнаты Игоря и, пройдя в прихожую, как ни в чём не бывало, щёлкнула дверным замком.

— Как, и это всё? — Кропоткин разочарованно скривился.

— Извини, Игорь, но встречаться с женатыми мужчинами не в моих правилах.

— Но это… это не лезет ни в какие рамки! — задохнулся он. Внезапно его глаза превратились в узкие щели. — Святоша! Неужели ты и вправду могла подумать, что у меня было к тебе что-то серьёзное?! Ты что же, хотела удивить меня своей дырявой тряпкой? Лучше снеси её в комиссионку, а ещё лучше — в утиль! — с ненавистью выкрикнул он, скрипнув зубами.

— До свидания, Игорь, — дослушав гневную тираду до конца, Лидия распахнула дверь настежь.

— Да я в этот дом… — глядя в спокойное лицо бывшей жены, Кропоткин сжал кулаки. — Да чтобы я… Ноги моей здесь больше не будет! Ты меня поняла?!

— Поняла, — тихо отозвалась Лидия.

Ни слова больше не говоря, Кропоткин развернулся и почти бегом вылетел на лестничную площадку. Видя, что Лидия так и осталась стоять у открытой двери, он, не дожидаясь лифта, опрометью бросился вниз, стуча каблуками. Он злился и на бывшую жену, и на самого себя, что оказался в таком позорном положении, его глаза метали молнии. А Лидия, прислушиваясь к его громкому топоту, довольно улыбалась, потому что точно знала — от ненависти совсем близко до любви.

— И врагу ни за что не доби-и-ться, чтоб поникла моя голова-а-а, дорогая моя-a столи-ица… — обмотав указательный палец влажной тряпкой, Анфиса подцепила немного соды, пересыпанной из картонной упаковки в железную коробочку из-под монпансье. — Это плохо, что у нас в доме всё время ложки темнеют. Уж я их и содой и уксусом, а они знай себе каждую неделю мутным налётом покрываются.

— Опять ты со своими суевериями! Что на этот раз выдумаешь? — зажав покрепче кусачками обломанную спицу, Григорий установил её над пляшущим огоньком конфорки и стал следить за тем, как, нагреваясь, металлический стержень постепенно меняет цвет.

— Можешь мне не верить, но, когда в доме темнеет серебро, это плохо, это к болезни, — вздохнула Анфиса.

— По-твоему, если б ты каждую неделю не возилась с этим добром, мы бы все здесь давно перемерли? — кивнул на разложенные на полотенце ложки Шелестов.

— Смейся, сколько хочешь, но народные приметы не с пустого места взяты, что-то во всём этом есть, — возразила она. — Помнишь, я тебе говорила, Архиповой Вере сырое мясо снилось?

— Ну? — скептически хмыкнул Григорий.

— Вот тебе и «ну», уже к следующему вечеру Архипов с температурищей лежал, а ты говоришь…

— А при чём тут Веркино мясо?

— А при том, что видеть во сне сырое мясо — к болезни, — Анфиса взяла чайные ложки с полотенца и опустила их в небольшую миску с тёплой водой.

— Скажешь тоже! — поворачивая кусачки из стороны в сторону, Григорий накалил спицу почти докрасна. — Архипов тогда в кабине трактора от жары спарился, хватанул в обеденный перерыв ледяного кваса, ну и, понятное дело, охрип малость, с кем не бывает! Так что Веркино мясо тут совсем ни при чём, — подытожил он. — И потом, если уж на то пошло, по твоей глупой примете, темнеть должно серебро, а где ты у нас в доме серебро нашла, а?

— Какая разница, серебро, не серебро — я одно знаю: это плохо, когда ложки в доме становятся чёрными, — упёрлась Анфиса.

— Ну, пусть будет по-твоему, — не стал вступать в полемику Григорий, — только скажи мне на милость, почему у тебя что ни примета, так непременно к какой-нибудь неприятности?

— Почему ты так решил? — немедленно встрепенулась Анфиса. — С месяц назад жена Ваньки Смердина во сне навоз на ферме лопатой сгребала, а это к деньгам.

— И что? — фыркнул Григорий. — Она его лет тридцать каждый божий день сгребает, и что-то я не заметил, чтобы Смердинам хоть один раз деньги с неба свалились.

— А облигации госзайма, что, забыл? Они же с Иваном в июле ездили в город и обменяли этих бумажек, чтоб не соврать, то ли на сто двадцать рублей, то ли на сто тридцать. Это что, по-твоему, не деньги? — довольная столь веским аргументом, подтверждающим её правоту, Анфиса победно вскинула брови. — Вот и не верь после этого в приметы.

— Ну ты и сказала! — Григорий снял с огня раскалённую докрасна спицу, приставил её к отметке на внутренней стороне толстого кожаного ремня, и в кухне сразу запахло палёным.

— А что я сказала?

— Да ничего, — внимательно следя за тем, как горячий металл прожигает толстую свиную кожу, Шелестов усмехнулся, вдыхая вонючий дым. — Подумай сама, какая же это прибыль, когда одни слёзы. Сначала людей силой заставляли эти облигации покупать, потом тридцать лет ждали, авось кому надоест и он выбросит этот бесполезный хлам, и только после этого, срезав с каждой бумажки два нуля, решили отдать людям их кровные гроши. Вот я тебя и спрашиваю, кто от всего этого выиграл?

— А что, было бы лучше, если бы не отдали совсем? — не пожелала вдаваться в политику Анфиса. — Иван эти деньги очень даже хорошо пристроил: на эту зиму они в сарай дров вдвое против прежнего убрали, да и забор кое-где поправили, поди плохо?

— Да разве о заборе речь? — глянув в прожжённую дырку на свет, Шелестов отложил ремень в сторону и, намереваясь прокрутить ещё одну, снова поднёс спицу к конфорке.

— Долго ты будешь тут дымить? — не выдержав отвратительного запаха, Анфиса распахнула окно настежь. — Ужас, какая вонища идёт! И чего ты затеял? Был ремень как ремень — нет, надо было дырок навертеть, — она потрогала землю в ближайшем горшке с цветущей геранью и зачерпнула из ведра ковш воды. — Совсем земля посохла. Это ты для Миньки стараешься?

— А для кого же ещё? Мальчишки сегодня вечером договорились в войну играть, и Минька будет красным командиром — сама понимаешь, какой же командир без ремня? Вот только амуниция малость великовата оказалась, — на лице Григория появилась добрая улыбка, — ну да ничего, до вечернего автобуса времени ещё много, пока это они ещё с матерью из города вернутся…

— Зря его Любка потащила на карусели, что он, в Москве не накатался? И чего мальчишку по пылище таскать, не пойму. Лучше бы в лес сходили за грибами или на рыбалку, — убрав ложки в ящик стола, Анфиса расправила влажное полотенце.

— Пустила бы она его лучше с отцом в Савельев дом, он ведь просился, — проговорил Григорий, — Кирилл бы крышу чинил, а Минька на него смотрел и, глядишь, тоже к делу приучился бы.

— Какое там для него дело, в старом доме, того и гляди что-нибудь на голову свалится, — махнула рукой Анфиса. — Как Савелия не стало, с тех пор там никто даже гвоздя не забил, а уж с того времени, слава богу, больше десяти лет прошло.

— На другой конец деревни не ходи, молоток в руки не бери, того не делай, этого не трожь… Ты что же хочешь, чтобы из парня кисейная барышня выросла? — прокрутив в ремне последнюю дырку, Григорий отложил его в сторону и погасил конфорку. — Миньке этой зимой двенадцать стукнет, а ты с ним всё как с грудным, ещё соску купи, совсем хорошо будет.

— Когда чего-нибудь случится, поздно будет локти кусать, — длинные дуги бровей Анфисы воинственно сдвинулись.

— Что-то ты у меня сегодня развоевалась, — опущенная в холодную воду спица громко зашипела. — Ты чего как на иголках, случилось что?

— Да нет, вроде б, ничего, так, жмёт что-то, — Анфиса прижала руку к груди.

— Это всё твои ложки, — не преминул уколоть Григорий.

— Будет тебе, — совсем как в молодости, она коротко улыбнулась, и в её глазах запрыгали тёплые огоньки.

Анфисе Егоровне Шелестовой исполнилось уже пятьдесят восемь, но на вид никто не дал бы ей и пятидесяти. Складная, смуглая, с густыми блестящими волосами, убранными в пучок, она была по-девичьи фигуриста и красива. Особенно хороши были её глаза: тёмно-янтарные, почти карие, лишённые Любкиной дикарской прозелени, они смотрели на мир мягко и тепло, и от этой всепонимающей теплоты, льющейся из самой глубины её доброй души, всем, кто находился рядом с ней, было уютно и спокойно.

В июле Григорий Андреевич разменял седьмой десяток, но рядом с женой он чувствовал себя молодым и сильным. Он был по-прежнему интересным мужчиной, высоким, широкоплечим, с редкими прядями седины, будто наложенными широкими мазками поверх густых, тёмно-каштановых волос. Не заметить его было попросту невозможно. Взрывной и непредсказуемый, с пронзительно яркими, зелёными, как у кота, глазами, он боготворил своего Минечку до последней крайности, но, боясь испортить его своими нежностями, старался сдерживаться и не разводить антимоний.

— Что ты растишь из мальчика принцессу на горошине? — на лице Григория появилось строгое выражение. — Ты же ему шагу не даёшь ступить без догляда. Минечка, ты курточку застегнул? Минечка, у тебя ботиночки не промокли? А носовой платочек у тебя в кармашке есть? — передразнивая жену, пропищал Шелестов. — Тьфу! Злость берёт! Тебя послушать, так парень должен ходить исключительно по дорожкам и через каждые пять минут, как больной, высмаркивать нос!

— А по-твоему, он должен лететь, не разбирая пути, и вместо носового платка использовать свои пальцы! Хорош дед, нечего сказать! — выплеснув лишнюю воду обратно в ведро, Анфиса повесила ковш на гвоздь.

— Всегда вы, женщины, так, сначала сюси-пуси, а потом начинаете причитать: ох, и в кого же ты вырос такой несамостоятельный, ох, и зачем же ты…

— Ну-ка, погоди секундочку, — неожиданно прервала нравоучения мужа Анфиса. — Это не Володька Разгуляев там бежит?

— Володька, а чего он тебе? — недовольный тем, что его столь бесцеремонно оборвали, Григорий подошёл к окну и встал за спиной у жены.

Глядя на бегущего через улицу соседского мальчишку, Анфиса ощутила непонятное беспокойство.

— Гриш, по-моему, он бежит к нам, только я никак не разберу, чего он кричит.

— Тётя Анфис!.. Дядя Гриш!.. сорвал… зовёт… — размахивая во все стороны руками и подпрыгивая, через улицу и впрямь со всех ног нёсся вихрастый белобрысый мальчишка лет двенадцати.

— Ну, чего орать, как полоротому, уж подбежал бы поближе, тогда бы всё сразу и сказал, — Григорий и сам занервничал, ощущая, как напряглись плечи жены.

— Вниз… просил позвать…

— Да что он, в самом-то деле! — убедившись, что Володька бежит к их воротам, Шелестов беспокойно посмотрел на жену. — Уж не с Кириллом ли чего?

— Не дай бог… — лицо Анфисы побледнело.

— Тёть Анфис, дядь Гриш, там ваш Кирюха разбился! — мальчик, тяжело дыша, подбежал к забору и толкнул калитку.

— Володя, что?! — не замечая, что она ломает хрупкие листья герани, Анфиса перегнулась через подоконник.

— Тёть Анфис, ваш Кирюха чинил крышу в старом доме, а я рядом стоял, — чего подать или, наоборот, взять, а он взял да и свалился! — глаза Володьки округлились. — Я сначала ничего не понял, потом слышу «Уходи!», я и отпрыгнул, а потом что-то загрохотало, и он скатился вниз. На землю шмякнулся, прямо как мешок, — образно уточнил он.

— Да что ж мы стоим-то! — потрясённо прохрипел Григорий и повернул к жене бледное, без единой кровинки, лицо. — Бежать же надо!

— Точно, дядя Гриш, надо, чтобы вам побыстрее туда идти. Кирюха так и сказал: срочно позови дядю Гришу. Только он не говорил бежать, — дыхание Володьки почти выровнялось.

— Так он живой?! — ахнула Анфиса. — Что ж ты, стервец окаянный, городишь, что он разбился?! — по всей видимости, от хорошего подзатыльника Володьку спасло только то, что Анфисе из окна до него было не дотянуться. — Вот я тебя поймаю, уши-то надеру! Постой, я вот сейчас выйду!

— Как же, буду я дожидаться! — округлил глаза Володька и, поднимая пыль босыми пятками, опрометью бросился к калитке.

— Юлёк, приветик! Что ты мне приготовила вкусненького? Я голодный, как сто волков! — наступив на задник ботинка, Юрий потерял равновесие и запрыгал на одной ноге, но, вовремя уцепившись за выступ стены прихожей, удержался. — У нас сегодня было совещание, и меня, между прочим, очень хвалили.

— Вот как? — за шипением масла на сковороде Юлин голос был едва слышен.

— Именно так, — смакуя каждое слово, громко подтвердил Юрий.

— И что, тебе вынесли благодарность в присутствии начальства?

— А как же?! — в голосе Берестова появились обиженно-патетические нотки, однозначно дававшие понять, что он не только удивлён, но, пожалуй, даже слегка оскорблён нелепым предположением жены, что такой ценный работник, как он, не заслужил публичного поощрения в присутствии всего вышестоящего руководства. — О! Если бы ты только видела глаза моих, с позволения сказать, коллег! Это же не коллектив, а свора завистников! Хотя, конечно, поводов для зависти у них достаточно… — по звуку льющейся воды Юля определила, что Юра отправился мыть руки в ванную. — Ещё бы, я на новом месте всего ничего, чуть больше трёх недель, а уже какие успехи! — самодовольно проговорил он. — Посуди сама…

Шипение масла заглушило самовосхваление новоиспеченного сотрудника. Перевернув котлеты на другую сторону, Юлия прикрыла сковороду крышкой и, убавив огонь до минимума, подошла к открытой двери в ванную.

— Ну, и как тебе такой поворот событий? — абсолютно уверенный в том, что жена слышала его рассказ от слова до слова, Берестов отнял полотенце от лица и вопросительно посмотрел на Юлию.

— Прости, Юрик, на кухне было очень шумно, я не слышала, о чём ты говорил.

— То есть как это не расслышала? — Берестов, оскорблённый проявленным к нему невниманием, бросил на жену осуждающий взгляд. — Я что, распинался перед пустым местом? Ну ты даёшь! Тебе что, безразлично, как у меня идут дела? Если так, я могу вообще ничего тебе не рассказывать!

Повесив полотенце на крючок за тонкую петельку, он закрыл кран и, демонстрируя своё недовольство, стараясь не коснуться стоявшей в двери Юлии, боком вышел из ванной.

— Юр, ну что ты как ребёнок? — щёлкнув выключателем, Юлия прикрыла дверь ванной и прошла за мужем в комнату. — Я же не хотела тебя обидеть, просто на кухне было очень шумно, вот я и не расслышала. Если тебе не сложно, повтори ещё раз.

— А если сложно? — Берестов открыл дверь платяного шкафа, спрятался за ней, как за щитом, и, пытаясь ослабить узел галстука, сделал несколько резких движений. — Я ничего не хочу сказать, но иногда мне кажется, Юль, что тебе глубоко наплевать на всё, что не касается лично тебя. Муж приходит с работы голодный, уставший, можно сказать, еле на ногах держится, а ты… Могла бы хоть сделать вид, что тебе интересно то, что я рассказываю! — сняв наконец ненавистный галстук, Берестов гневно дёрнул ноздрями и с радостью почувствовал, как, поднимаясь горячей волной от груди к голове, в нём начинает закипать спасительная волна раздражения. — У других жёны как жёны: к приходу мужа всё приготовят, на стол накроют, а ты даже не в состоянии запомнить, в котором часу я прихожу с работы! То у тебя курица не успела вовремя разморозиться, то картошка никак не закипает, то забудешь, что в доме ни куска хлеба! Да что же это за наказание такое, хоть самому к плите вставай! — войдя в раж, Берестов со злостью рванул манжету рубашки, и по полу запрыгала белая пуговица.

— Может, хватит? — проследив взглядом за траекторией движения оторвавшейся пуговицы, Юлия дождалась, пока она остановится, и подняла глаза на мужа.

— Что значит хватит? — Берестов, сделав шаг в сторону, вышел из своего укрытия и смерил жену взглядом с головы до ног. — Юля! Я говорю об очевидных вещах, и не пытайся заткнуть мне рот! Мы живём с тобой вместе двенадцать лет, но я никак не могу до тебя достучаться! Существуют какие-то элементарные вещи, без которых просто не может быть брака, но ты никак не хочешь этого понять! Муж только что пришёл с работы…

— Послушай, Берестов, может, хватит компостировать мне мозги?! — неожиданно голос Юлии стал резким, колючим, будто металлическая стружка. — Мне не хуже тебя известно, что ни на какой работе ты сегодня не был, как, впрочем, и вчера, и позавчера, и три недели назад тоже!

— Что-о-о?! — Юрий как раз собирался снять с себя рубашку, но застыл, поражённый словами жены.

— Ничего! Только то, что слышал! — огрызнулась она.

— Что за блажь пришла тебе в голову?! — не находя слов для того, чтобы выразить свои чувства, Берестов резко выдохнул, и из его груди донёсся звук, отдалённо напоминающий пыхтение паровоза.

— Ты думаешь, я не знаю, что вся эта эпопея с твоим мнимым устройством на новую работу — бред сивой кобылы?! — Юлия сделала шаг вперёд и, приблизив своё лицо к лицу мужа, больно резанула его глазами.

— Что за дурь ты тут порешь?! — вращая глазами, Берестов задохнулся от возмущения. — Ты что, совсем спятила? Куда же я, по-твоему, хожу все эти три недели?

— Мне сказать куда или лучше промолчать? — неожиданно голос Юлии снова стал тихим.

— Ну, скажи, если тебе есть чего сказать, а я послушаю, — улыбка Берестова соскользнула на одну сторону, а зрачки глаз, воровато сузившись, превратились в две крохотные чёрные точки, похожие на булавочные головки.

— Я молчала, думая, что у тебя пробудится совесть и ты сам прекратишь эти идиотские игры, но, видимо, такое понятие, как совесть, для тебя, Берестов, — пустой звук! — переведя взгляд на пальцы мужа, напряжённо вцепившиеся в тонкий материал рубашки, Юлия ощутила омерзение.

— Вся твоя пустая болтовня не стоит и ломаного гроша! — Берестов криво усмехнулся, думая, что кроме подозрений у Юли нет никаких доказательств. — Если это всё, что ты хотела мне сказать, то я тебя поздравляю, — очень содержательная речь! — вздохнув свободнее, он снял рубашку и небрежно бросил её на ручку кресла. Следом за рубашкой туда же последовали и брюки. — С твоего позволения, пока котлеты ещё не превратились в угли, я пойду ужинать.

Набросив на плечи халат, Берестов запахнул его на груди и, подпоясавшись, неспешно двинулся по направлению к кухне.

— Конечно, за твои фокусы тебя бы стоило лишить ужина, но я добрый, — он приподнял со сковороды крышку и, дождавшись, пока с неё стечёт накопившаяся влага, отложил в сторону. — Тебе одну или две?

Открыв дверку кухонного шкафа, Юрий достал тонкую фарфоровую тарелку и уже приготовился положить в неё котлеты, как неожиданно для него Юля сорвалась с места, выхватила из его рук тарелку и со всего размаха швырнула её об пол. Ребристый фарфоровый круг брызнул мелкими осколками, и, невольно испугавшись, Юрий отскочил в сторону.

— Ты что, и вправду сдурела?! — частые короткие удары сердца Берестова эхом отдавались у него в висках. — У тебя что, не всё в порядке с головой?! — неожиданно страх исчез, и, приливая алой краской к лицу, ему на смену пришла настоящая злость. — Давай, бей, круши весь дом! Может, тебе одной мало? Дать ещё?! Да что на тебя сегодня наехало?!

— Ты проходимец, каких мало! — отбросив крупный осколок ногой, Юлия с вызовом посмотрела на мужа. — Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук?! Ошибаешься! Три недели ты ежедневно катаешься к этой дряни, каждый раз нагло заявляя мне, что не покладая рук трудишься на благо семьи! Ты что, и впрямь принимаешь меня за непроходимую дуру?!

— Да о чём ты говоришь?! — Юра схватился руками за голову и вытаращил глаза, изобразив крайнюю степень удивления. — Какой негодяй наговорил тебе обо мне столько гадостей, Юлька? Да кроме тебя у меня в жизни никогда никого не было!

— Значит, Горлова ждёт прибавления не от тебя, а от Святого духа? — сжав губы, Юлия дёрнула ноздрями.

— Горлова? — судорожно сглотнув, Юрий испуганно посмотрел на жену. — Кто такая эта Горлова? — он снова притворно распахнул глаза, но пауза между двумя вопросами явно затянулась. — Слушай, давай ненадолго отложим выяснение отношений. Ты говоришь какие-то странные вещи, называешь абсолютно незнакомые мне имена и требуешь сознаться в том, чего не было. Тебе не приходит в голову, что ты ошибаешься?

— Ты так думаешь? — лицо Юлии передёрнулось.

— Да, я так думаю, — стараясь оттянуть время, Берестов обаятельно улыбнулся. — Юлька, мы с тобой оба очень устали, поэтому наломать дров сейчас проще простого. Давай уберём с пола эти осколки, сядем и спокойно поужинаем, а потом, если ты не передумаешь, мы поговорим, только я уверяю тебя, что ты глубоко заблуждаешься, записывая меня чуть ли не в преступники, — не слыша возражений, Берестов осмелел. — Если честно, хотел бы я знать, какой сукин сын настроил тебя подобным образом против собственного мужа…

— А ты не догадываешься? — выражение лица Юлии было спокойным, но отчего-то Юрию казалось, что это показное спокойствие не сулит ему ничего хорошего.

— Нет… откуда же я могу знать… — Юрий недоумённо пожал плечами, но неожиданно в его глазах промелькнул страх: перед его мысленным взором ясно и отчётливо, словно наяву, предстало лицо сурового седого старика в генеральской форме из семейного фотоальбома Полины.

— Я вижу, ты кое-что начинаешь вспоминать, — жёстко произнесла Юлия.

Кинув на жену пристальный взгляд, Юрий чётко осознал, что ей известно всё. Затрепыхавшись где-то у самого горла, сердце Берестова болезненно сжалось и, застыв на пару секунд в томительном ожидании, с силой ухнуло вниз. Он почувствовал, как внутри него что-то рвётся по-живому, а снизу, от самых подошв, неудержимо поднимается кверху ледяная волна животного страха. Стараясь избавиться от него, он набрал в грудь побольше воздуха, но страх уже заполнял всё его тело противной безудержной дрожью. Он колотился в груди, и, цепенея, Юрий чувствовал, как острые когти отчаянной безысходности разрывают его внутренности.

— Так ты вспомнил? — глаза черноволосой худенькой женщины, внешне напоминавшей скорее ребёнка, доводили Юрия до исступления.

— Мне не о чем вспоминать, — его губы едва шевельнулись. Понимая, что всё потеряно, он по инерции продолжал изворачиваться.

— Ну что ж, тогда мне придётся тебе кое о чём напомнить, — в голосе Юлии послышался металл.

Подойдя к кухонному шкафу, она наклонилась, открыла дверку, за которой хранились запасы всяких круп и пряностей, и, протянув руку к задней стенке ящика, извлекла оттуда какой-то небольшой листок.

— Что это? — Берестов с удивлением прислушался к своему голосу, звучавшему глухо, будто из-под толстого стеклянного колпака.

— Это твой гарнир к котлетам, — взяв в руки вилку, Юлия размахнулась и, бросив лист поверх подостывших котлет, воткнула её до упора. — Приятного аппетита, милый!

Юрий опустил глаза и оцепенел, а из его рта вырвался слабый хрип: на листке, оказавшемся чёрно-белой фотографией отличного качества, были изображены они с Полиной. Не подозревая, что за ними пристально наблюдают из укрытия, счастливые и довольные, они целовались под тугими струями проливного дождя, не замечая вокруг себя никого и ничего.

— Что мне сделать, чтобы ты меня смогла простить? — поняв, что отпираться бесполезно, Берестов жалко всхлипнул.

— Ты мне противен, — при виде трясущихся губ мужа Юля ощутила, как к горлу подступила волна тошнотворного отвращения.

— Мне собрать вещи? — голос Берестова упал почти до шёпота.

— Не трудись, я уже сделала это за тебя, чемодан стоит в твоей комнате.

— И всё же я постараюсь добиться твоего прощения, — Юрий поднял на Юлю по-собачьи тоскливые глаза.

— На развод я подам сама, — в голосе Юли не было ничего живого. — А теперь будь так добр, верни ключи от квартиры и уходи на все четыре стороны, пока я не вызвала наряд милиции и они не забрали тебя, тунеядца, под белы ручки, благо они уже знают сюда дорогу!

— Юлька, я без тебя не смогу, — голос полностью изменил Юрию.

— А я без тебя справлюсь отлично, — глядя на то, что осталось от холёного самоуверенного мужчины, Юлия брезгливо поморщилась и, повернувшись к нему спиной, медленно вышла из кухни.

— Хе-хе, ишь, как летит-то, ног под собой не чует! — провожая Марью колючим, зацепистым взглядом, Смердин поднёс к самым губам загрубевшую ладонь, сложенную коробочкой, и затянулся крепким домашним самосадом. — И чего Машка к нему прикипела? Носится как с писаной торбой который год, света белого не видит, ни ему жизни не даёт, ни себе.

— А что ты будешь делать, коли душа болит? — Архипов тяжело вздохнул и, сплюнув себе под ноги, с сочувствием посмотрел вслед ее худенькой фигурке.

— Что жа эта за любовя такая, когда об тебя сапоги трут, а она и рада пластаться? — подал хрипатый голос Филька.

— Ишь ты, теоретик выискался, как ты можешь о любви судить, когда сам ни разу женатым не был? — зацепил его Архипов и незаметно подмигнул Ивану.

— Поди ж ты! Да пошто мне такой хомут на шею? — немедленно возмутился Филька. — Меня хоть озолоти, я под бабьей пятой жить не сжелаю! И-и, не стыдно, зубы-то скалить? Уж не сомневайся, никто лучше, чем я, в ентом самом женильном деле кумекать не могёт!

Переглянувшись, Смердин с Архиповым громко рассмеялись, а Филька, обиженно дёрнув широкими, будто растянутыми в разные стороны ноздрями, досадливо махнул рукой.

Низенький, кривоногий, с широким расплющенным носом и красным мясистым лицом, за всю свою жизнь Филька так ни разу и не женился. Лет шесть или семь назад он, правда, всё-таки надумал приобрести страховку на старость и даже занялся поисками достойной претендентки на свою руку и сердце, но то ли во всех окрестных деревнях никого подходящего не сыскалось, то ли пьяница Филипп был недостаточно настойчив, но только ни одна из незамужних деревенских женщин от восемнадцати до восьмидесяти его дивным предложением отчего-то не прельстилась.

Разобиженный до глубины души, Филька тогда основательно запил и чуть было не отдал богу душу. А когда пришёл в себя, страшно удивился тому, что с ним произошло, и, окончательно протрезвев, отправился к озерковскому попу Валерию ставить свечку за то, что Господь по милости своей упас его от такой глупости, как женитьба.

Два года назад Филипп продал свой добротный дом в Вёшках, когда-то по молодости выстроенный им самим до последнего гвоздя, и за один день переселился в Озерки, благо тащить с собой много не пришлось. И вот теперь, шабаша на участке Архипова, решившего построить себе на другом конце огорода крохотную баньку, Филька с удовольствием курил страшно вонючий самосад и, перемывая косточки всем, проходящим мимо архиповского подворья, отводил душу.

— От ить, что ни говори, а по характеру бабы, оне тоже разные бывают, — пояснил Филька и, вытаращив глаза, для важности ткнул коротким пальцем в небо. — Одна, как кошка, любому глазищи повыцарапает, а другая всю жисть будет по-собачьи на брюхе возля ног ползать и в рот заглядывать. А ить как ни проверни, и та и другая — дуры, — совершенно неожиданно подытожил он.

— Это чего ж так-то? — хмыкнул Смердин. — Вон, к примеру, взять мою, — у ней мозгов на цельный сельсовет хватит, ещё и останется. Это смотря какая баба.

— Не-ет, — с чувством протянул Филька, — все оне одним миром мазанные, одно гадское семя, недаром, что бабье. Дык хоть какую возьми, к примеру, ту же Голубикиных Машку, и что? — протянув руку ладонью вверх в сторону удаляющейся Марьи, Филька опустил уголки губ подковой. — В енституте выучилась, по-иностранному разумеет, говорят, в городе большим человеком стала, в первых помощницах у директора ходит, ума палата. Да только ключик гдей-то затерялся: четвёртый десяток разменяла, а всё чужой жистью живёт.

— Нет, Фильк, ты не прав, Марьяшка — девка дюже умная, только не повезло ей в жизни, вот она и мается, не знает, к какому берегу пристать, — Смердин, в последний раз выпустив дым, бросил самокрутку на траву и, наступив на окурок носком кирзового сапога, со значением цокнул языком. — А сердце у неё доброе: услыхала, что Кирюхе плохо, враз всё бросила и помчалась как на пожар.

— Вот я про то и говорю, что шибко дурная, — от напряжения нос Фильки стал похож на мясистый оладышек, — сама-то скумекала бы: Володька Разгуляев, он же не смотри что малой, — спокон веку трепло-треплом, завсегда тень на плетень наведёт, а она, как блаженная, всё за чистую воду принимает! Ежели бы Кирюха убился, на Савельевом дворе уже народу бы было — не протолкнися, а тама никого нет, — сощурившись, Филька встал на цыпочки и, вытянув шею, присмотрелся к воротам кряжинского дома. — Точно, нет, значица, живой, ничего ему тамочки не поделалося. И ить летит, курица, к чужому мужу во весь опор! А вы говорите! Да Бог с бабой хуже, чем с черепахой, обошелся: навовсе мозгов не дал! — при мысли о том, что лично он никаким боком не относится к бестолковому бабьему племени, Филька просветлел лицом.

— А почём ты знаешь, что у черепахи нет мозгов? — Архипов тоже затоптал папиросу и вопросительно взглянул на ораторствующего Фильку.

— А иде им там быть-то, ты у ней голову видал? Вот такусенькая! — надавив ногтем большого пальца на центр верхней фаланги указательного, Филька презрительно сморщился. — У етих самых черепах вся мысль в панцирь ушла, а у баб — в хитрость, потому оне и кажутся умными, а на самом деле все до единой как есть — дуры.

— Это кого ж ты тут так чихвостишь? — голос жены Ивана прозвучал над самым ухом незадачливого философа, и от неожиданности Филька вздрогнул и присел.

— А мы… ето… Вера Санна… про животных говорили, — чтобы исключить всякие сомнения относительно своей правдивости, Филька часто закивал. — Ну, так что, хозяин, пойдём к баньке, что ли, или как, ещё покурим? — не дожидаясь ответа Архипова, Филька подхватил в одну руку топор, в другую — ножовку и, с опаской поглядывая на архиповскую жену, на всякий пожарный случай бочком скользнул за дом.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.